/ / Language: Русский / Genre:love_contemporary

Седьмое небо

Элис Хоффман

Маленький городок неподалеку от Нью-Йорка. Дома как две капли воды похожи один на другой, а люди подчиняются раз и навсегда заведенным правилам. И вдруг все резко меняется. В городе появляется Нора Силк, разведенная мать двоих детей. Нора плохая хозяйка, она вызывающе одевается, слушает необычную музыку, а ее методы воспитания повергают всех окрестных матерей в ужас. Но при этом странное дело: как ни пытаются старожилы отгородиться от новой соседки стеной отчуждения, прежний миропорядок почему-то теряет в их глазах всю свою прелесть, да и сама действительность, казавшаяся до этого идиллической, на поверку оказывается далеко не такой безоблачной…

Элис Хоффман

Седьмое небо

Джейку и Захарии, Россу и Джо-Энн, Кэрол Денайт, Шерри Хоффман, а также моему деду, Майклу Хоффману, с любовью.

1 В ТИХОМ ОМУТЕ

На излете августа в дымоходе дома на углу Кедровой улицы поселились три ворона. По утрам они поднимали такой гвалт, что пробудился бы даже мертвый. Они набирали в клювы камней и швыряли их в венецианские окна, выдирали друг у друга перья, которые потом обнаруживались в самых неожиданных местах: в тарелках с кукурузными хлопьями, в карманах одежды, вывешенной сушиться на улицу, в стеклянных бутылках с молоком, которое молочник развозил на рассвете.

С тех пор как шесть лет тому назад от картофельного поля отрезали участок под строительство, этот дом на углу первый остался пустым. До появления здесь строителей весь городок состоял из здания почты возле шоссе и ферм вокруг него. Всю ту первую весну жители Кедровой улицы, разбивая перед своими домами лужайки и высаживая мимозы и тополя, находили в земле упорно не желавшие сдаваться картофелины; в дни вывоза мусора у бачков вырастали настоящие картофельные горы. Все в округе было новенькое, только что отстроенное: начальная и средняя школа, супермаркет, полицейский участок у трассы. Даже сам воздух здесь казался новым, с непривычки от него даже могла закружиться голова, и обитателям Бруклина или Квинса, приезжавшим в гости к родным, приходилось отлеживаться с мокрой тряпкой на лбу. Кора деревьев оставляла зеленые пятна на ладонях смельчаков, отваживавшихся взобраться на их тонкие зыбкие сучья. Все дома здесь были на одно лицо, и долго еще мужчины, возвращаясь с работы, сворачивали к чужому участку, ребятишки забегали за молоком и печеньем не в свой дом, а молодые мамаши, выходя на прогулку с младенцами в новеньких колясочках, дотемна блуждали по неотличимым друг от друг а улочкам мимо неотличимых друг от друга зданий, пока не появлялся спасительный фургон мороженщика, звук колокольчика которого приводил их к родному крыльцу.

Стороннему взгляду эти дома, наверное, и теперь, шесть лет спустя, казались близнецами, но те, кто здесь жил, без труда различали их по цвету известки на кирпичной кладке фасада, по ящикам для растений, по украшавшим газоны глиняным фигуркам или живой изгороди, обрамлявшей подъездную дорожку. Теперь, гоняя мяч летними вечерами, ребятишки безошибочно знали, какую дверь открыть, и в какое окно зашвырнуть влажную пропотевшую одежду. Матери больше не привязывали к запястьям малышей бумажки с адресом, отправляя их погулять на задний двор. Даже собаки, которые весь первый год в растерянности сбивались в стаи на перекрестках и выли посреди бела дня, теперь точно знали, под каким кустом зарыта их косточка и где они устроятся на ночлег.

Чтобы ладить с соседями, достаточно было соблюдать два неписаных правила: не совать нос в чужие дела и вовремя подстригать лужайку перед домом. А поскольку все жители происходили из одной среды, и для каждого из них это был первый собственный дом (а в большинстве случаев и вообще первый дом в семье), молчаливое соглашение неукоснительно соблюдалось — пока смерть мистера Оливейры не нарушила этот пакт. В один ноябрьский день, когда в половине пятого небо вдруг почернело и ребятишки с санками потянулись на ту сторону шоссе к Покойничьей горе в надежде дождаться снега, мистер Оливейра забрался в постель, под два шерстяных одеяла. Он улегся на бок, сделал три глубоких вдоха, подумал, что надо бы залить в радиатор «крайслера» антифриз, после чего уснул и больше не проснулся.

Вдова Оливейры, обладательница старомодных взглядов и мастерица варить варенье из винограда, который ее муж посадил у дома, немедленно уехала к замужней дочери в Виргинию. Пока миссис Оливейра решала, остаться ли ей у дочери или вернуться домой, где она была единственной женщиной старше шестидесяти, дом вдруг ни с того ни с сего начал разрушаться. Под Рождество рассохлись и слетели с петель ставни. К февралю пошел трещинами асфальт у крыльца. К исходу весны на лужайке перед домом так буйно разросся бурьян, что она прослыла на всю округу рассадником москитов и люди стали переходить на другую сторону улицы, лишь бы не идти мимо. Джо Хеннесси, который уже шестой год состоял в полиции округа Нассау, отрядили на разведку, и он, вооружившись собственной новенькой газонокосилкой, наконец отправился на злополучный участок. Рост Хеннесси достигал шесть футов и два дюйма, и силы полицейскому было не занимать, но, выкосив половину двора, он так утомился, что ему пришлось присесть на крыльцо и перевести дух. К июлю, когда миссис Оливейра все-таки решила продать участок, оказалось слишком поздно. От дома исходил странный запах, несмотря на то что все окна и двери были плотно закрыты и заперты на замок, и этот приторный дух, наводивший на мысль о переваренном варенье, забытом на дальней конфорке плиты, отпугивал потенциальных покупателей.

Запах держался все лето, с каждым днем становясь все приторней и слаще. Хозяйки из соседских домов запаслись освежителями воздуха и драили полы с лизолом, но запах все равно просачивался сквозь сетки на окнах и бил в нос. Семнадцатилетний Эйс Маккарти, которому сам черт был не брат, жил по соседству с участком Оливейры и мог бы поклясться, что по временам, поздно ночью, когда он выключал свой транзистор, из дома доносились чьи-то стоны. Какой-то шутник из другого квартала, не то с Тополиной, не то с Сосновой улицы, пустил слушок, что там-де живут привидения, и вечером по субботам к дому стали съезжаться подростки на машинах. Парни сигналили и подбивали друг друга переночевать в доме Оливейры, презрительно цедили: «Что, дрейфишь?» — и целовали чужих подружек и разъезжались лишь после того, как во двор выходил Джо Хеннесси и, открыв дверцу патрульной машины, на полную громкость включал сирену.

Никто не знал, почему это случилось не где-нибудь, а именно в их квартале. Разве они не сгребали всю палую листву в кучи, которые каждый год в октябре жгли на обочинах дорог? Разве они не пекли лимонные пироги и ореховое печенье для школьных ярмарок? Их сыновья хулиганили, но не по злобе, а скорее из озорства; самое ужасное, на что были способны их дочери-школьницы, это тайком стянуть из магазина тюбик помады или, присматривая за соседскими ребятишками, съесть пакет хозяйских чипсов. В поисках объяснения жители квартала принялись приглядываться друг к другу. Их явно поразила какая-то кара, но на кого именно она была направлена? Точно не на Джона Маккарти, который владел заправкой «Тексако» на Харвейском шоссе, хотя его кандидатура и напрашивалась сама собой как ближайшего соседа Оливейры. Впрочем, не исключено, что причиной этой напасти были два его шалопая-сыночка, Джеки с Эйсом, которые за глаза называли родного отца Святым. Вот семья Шапиро, жившая с другой стороны от Маккарти, определенно заслуживала чего-нибудь такого, что немного сбило бы с нее спесь. Шапиро подозрительно повезло с детьми: Дэнни уродился слишком уж умный, а Рикки обожала демонстративно расчесывать на людях свои роскошные рыжие волосы. Дерджины вряд ли могли навлечь на себя гнев небес — в доме Донны Дерджин царила такая чистота и порядок, что любой почувствовал бы себя неряхой, и не Вайнманы, в саду у которых каждую весну вскипали розовой пеной цветов дикие яблони, и уж как пить дать — не Джо Хеннесси. На него достаточно было только поглядеть, чтобы понять, какой он примерный муж и отец; иметь такого соседа счел бы за счастье каждый.

И тем не менее кара постигла их квартал, и никто не удивился, когда с юга прилетели вороны. Люди оторвались от телевизоров и радиоприемников и вышли во дворы, чтобы посмотреть. Большущие, с глазами-рубинами, птицы не боялись ни спаниелей, ни ирландских сеттеров. Когда сынишка Хеннесси, Стиви, пальнул в одного из них из пневматического пистолета, самый крупный из трех ухватил пистолет клювом, потом погнался за Стиви по улице и, прежде чем тот с воплем «Мама!» скрылся за дверью собственного дома, успел выдрать у него из джинсов клок ткани. Подоспевшая на крик Эллен Хеннесси схватила сына в охапку, удостоверилась, что он не пострадал, и выскочила на улицу, размахивая фартуком, но птица просто проигнорировала ее и преспокойно устроилась на трубе на крыше дома Оливейры.

Дальше так продолжаться не могло. В пятницу вечером Фил Шапиро и Джон Маккарти после ужина собрались в игровой у Хеннесси. Хозяйка высыпала в миску чипсы, приготовила соус из сметаны с луком и выставила все это на облицованную пластиком барную стойку. Фил Шапиро и Джон Маккарти ерзали, пытаясь поудобней устроиться на черной дерматиновой банкетке. Хеннесси убрал с низенького кофейного столика настольный хоккей и уселся напротив них. За шесть лет соседи бывали друг у друга считанные разы, да и то по праздникам или для того, чтобы одолжить на время сифон или отвертку. Очутившись за одним столом и получив от Хеннесси по бутылке пива, гости не стали чувствовать себя более непринужденно. Игровая располагалась в отделанной части подвала, и за стеной, обшитой сосновыми досками, мерно гудела стиральная машина. Собраться предложил Фил Шапиро; это он выяснил, что агент больше не утруждает себя показом дома Оливейры покупателям. Фил приехал прямо с работы (он занимал должность главного бухгалтера в универсальном магазине «Абрахам и Страус») и даже ужинать не стал, хотя и пожалел, что не заглянул домой и не сменил свой костюм на что-нибудь попроще: Джон Маккарти был в спецовке с эмблемой «Тексако», а Хеннесси — в потертых парусиновых брюках и футболке с короткими рукавами.

— Ну и жарища — Фил снял галстук и, сунув его в карман, из вежливости сделал глоток «Будвайзера».

— Да, жара, — согласился Джон Маккарти.

Все трое надолго задумались, прихлебывая пиво. Даже отсюда, с другой стороны улицы, они чувствовали приторный запах, идущий от дома Оливейры.

— Я так думаю, — нарушил молчание Фил Шапиро, — если мы что-нибудь не предпримем, наши дома упадут в цене.

— Вот и я тоже так думаю, — подтвердил Хеннесси.

— А я как взгляну на этот дом, так и представляю, что кто-нибудь из ребятишек завалится в окно или застрянет в гараже, — сказал Джон Маккарти.

Хеннесси и Шапиро промолчали, устыдившись собственной жадности. Хеннесси слышал, как сыновья Маккарти насмехались над отцом, между собой дразнили его Святым, и впрямь, под его взглядом чувство вины начинал испытывать любой, даже самый безупречный человек.

— Ну да, — проговорил наконец Фил Шапиро. — Верно. Кто-нибудь может пострадать. А вдруг эти вороны стянут спички, чиркнут ими как-нибудь не так, и готово дело — пожар.

— Такая мысль мне в голову не приходила, — встревожился Джон Маккарти, — И не забывайте, кто-нибудь может пойти через их лужайку, запутаться в траве, упасть и сломать ногу.

— Угу, — кивнул Фил Шапиро, — Нужно что-то делать с этим домом.

Эллен Хеннесси крикнула сверху:

— Мальчики, вам принести еще что-нибудь?

— Не нужно, Эллен, у нас все есть, — отозвался Хеннесси. — Или, может, вы чего-нибудь хотите? — обратился он к соседям. — Крекеров с сыром? Кекс?

Гости вежливо покачали головами; оба предпочитали есть дома.

— Ничего не нужно, — крикнул Хеннесси жене, — Так что делать будем? — обернулся он к соседям.

— Дадим объявление в газету, — предложил Фил Шапиро. — А потом свяжем покупателя с миссис Оливейрой в Виргинии.

— Да кто на эту развалюху позарится? — хмыкнул Хеннесси, — Из тех, с кем хотелось бы жить на одной улице?

— Человек с руками, — ответил Джон Маккарти, — Который сможет привести все это в порядок.

Хеннесси поднялся и переставил на столик миску с чипсами, взяв себе горсточку. Совать нос в чужие дела казалось неправильным, но все же не прошло и часа, как решение было принято. Договорились, что Фил Шапиро свяжется со старой миссис Оливейрой и заручится ее согласием, Хеннесси подаст объявления в разделы купли-продажи недвижимости трех газет, а Джон Маккарти по вечерам будет показывать дом покупателям.

Подвальные окошки в доме Хеннесси светились желтым, и Дэнни Шапиро с Эйсом Маккарти, сидевшие на бампере голубой «шеви» Джеки Маккарти на другой стороне улицы, успели изрядно поломать головы. О чем таком могли их отцы битый час толковать с Хеннесси? Со своими отпрысками эти двое, если не случалось ничего экстраординарного, обменивались хорошо если десятком фраз в день, однако же здесь троица засиделась. Лишь в половине девятого желтый свет наконец погас. Мужчины поднялись по лестнице, ведущей из подвала наверх, и неуклюже пробрались мимо Эллен Хеннесси, в их домах кухоньки были столь же тесными, так что они привычно протиснулись мимо обеденного стола.

— Надеюсь, вы придумали что-нибудь дельное, — сказала Эллен мужу, когда тот вернулся на кухню, проводив соседей до двери, как будто они не жили точно в таких же домах и могли заблудиться.

Она протирала пластиковые столешницы розовой губкой. На ней были клетчатые шорты-бермуды и белая блузка с круглым отложным воротничком, коротко стриженные волосы оставляли открытой шею.

— Придумали, придумали, — отозвался Хеннесси.

Миску с чипсами он захватил с собой и время от времени отправлял горсточку в рот.

За окном каркали, устраиваясь на ночь, вороны. Джон Маккарти сказал, что спит в наушниках, чтобы не слышать птичьего гомона.

— Мы решили взорвать этот дом, да и дело с концом.

— Ого! — отозвалась Эллен. — Хорошая мысль.

Ей вороны не действовали на нервы так, как мужу. На ночь она накручивала волосы на бигуди, а прежде чем упрятать их под специальную сетку, закладывала в каждое ухо по клочку ваты.

— Мне больше нравится, когда ты не завиваешь волосы, — сказал Хеннесси жене, — С прямыми тебе лучше.

— Я тебя умоляю, — отозвалась Эллен, — Ты что, смеешься?

Хеннесси подошел к ней и обнял за талию. Домик у них был маленький, но в такие мгновения он забывал о детях, которые уже были уложены, но вряд ли заснули.

— Давай сегодня ляжем пораньше, — предложил он.

— Угу, — буркнула Эллен, продолжая размеренно протирать конфорки электрической плиты.

Джо убрал руку. Он ждал, что она обернется, но так и не дождался; она продолжала заниматься уборкой, и он прошел из кухни в гараж. Там, за подъемной дверью, было не так жарко, вокруг свисавшей с потолка тусклой лампочки вилась стайка мотыльков. Хеннесси уже даже не злился, когда жена отказывала ему. Он присел на корточки за верстаком, отыскивая канистру с бензином, поэтому Эллен, появившаяся на пороге, не заметила его и позвала:

— Джо?

Хеннесси подхватил канистру и взял из угла косилку.

— Пойду закончу у Оливейры.

Он выкатил газонокосилку мимо машины на дорожку и принялся толкать ее перед собой через улицу. Эйс Маккарти и Дэнни Шапиро наблюдали за ним; его сын Стиви как-то поведал им, что Хеннесси нередко носит при себе пистолет, даже когда не на дежурстве.

— Что, ребята, скучаете? — спросил он, проходя мимо.

— Нет, сэр, — немедленно отозвался Дэнни Шапиро.

— А то я знаю неподалеку одну лужайку, которую не мешало бы подстричь, — продолжал Хеннесси.

— Ну уж нет, — сказал Эйс и добавил «сэр», так непринужденно, что никто бы не догадался, с каким трудом далось ему это слово. — Мы уж как-нибудь найдем, чем занять вечер пятницы.

— Еще бы, — хмыкнул Хеннесси. Он очень подозревал, что Эйс пошел по стопам своего старшего братца, который разгуливал в остроносых черных ботинках и с полными карманами фальшивых документов. У него, небось, сейчас охлаждалось в ручье за зданием несколько бутылок пива. — Не сомневаюсь.

Половина лужайки, которую Хеннесси подстриг, уже успела зарасти, как будто ее и не трогали. Остановившись на подъездной дорожке, он запрокинул голову, глядя на трубу. Вороны принялись перекликаться, потом подобрались к краю гнезда и уставились на него. Хеннесси пришлось трижды нажимать на стартер, прежде чем газонокосилка завелась, но в конце концов мотор взревел, и перепуганные вороны с криком взвились в небо. На стрижку лужайки перед домом у Хеннесси ушел почти час. Поначалу птицы забрасывали его камнями, но потом сдались и вернулись обратно в гнездо; пока он трудился, они не сводили с него настороженных глаз.

Нельзя сказать, чтобы работа была сделана на совесть, впрочем, лужайка приобрела вполне приличный вид, хотя местами остались неровности. Маккарти собирался показывать дом по вечерам, а сумерки скрадывают многие недостатки. Хеннесси весь взмок, он стащил с себя рубаху и утерся ею, потом открыл сетчатые ворота и вкатил косилку на задний двор. Задержался он лишь на миг — взглянуть на виноград. В августе виноградные гроздья всегда наливались сизым соком, только в этом году некому было их собирать, и они осыпались на землю переспелыми кучками. Начинало смеркаться, и Хеннесси приходилось напрягать зрение; следовало поторопиться, если он хотел закончить с лужайкой сегодня. Он работал без передыху: ребятишки с Кедровой улицы уснули под рев его газонокосилки, зато соседи наконец смогли распахнуть окна в своих домах, радуясь, что удушливый запах, исходивший от дома Оливейры, сменился, пусть даже и на время, терпким ароматом свежескошенной травы, от которого перехватывало горло и сразу становилось понятно, до чего же здорово здесь жить.

В такие вечера, когда дети были уложены в постели, городок, точно сетью, накрывало ощущение безопасности. Здесь не запирали ни окна, ни двери. Мерно гудели холодильники, с небес мерцали звезды. С утра шум Южного шоссе мог поднять с постели кого угодно, но по ночам он превращался в едва слышный шорох шин, под который так сладко засыпали ребятишки, укрытые одеялами в белоснежных пододеяльниках. Летние ночи здесь были длиннее, чем в прочих местах. И цикады стрекотали протяжнее, а малыши, свалившись во сне с постели, не просыпались, а аккуратно закатывались под кровать, не выпуская из рук плюшевых медведей.

В лунном свете даже сейчас, шесть лет спустя, все вокруг казалось новеньким: коробки для ланча и велосипеды, кресла и спальные гарнитуры, машины перед домами и качели во дворах, даже в асфальте нигде не было ни трещинки. Когда картофельные поля нарезали на участки и строители утюжили бульдозерами песчаную землю, светлячки были так озадачены, что однажды ночью снялись и улетели прочь сияющим облаком. Однако в этом году они появились вновь и задержались на необычайно долгое время, порхая в розовых кустах и ветвях диких яблонь. Никто из ребятишек, выросших здесь и даже переехавших сюда из квартир в Бруклине или Квинсе, никогда прежде не видал живого светлячка, однако же все они мгновенно сообразили, что делать, как будто появились на свет с этим знанием. Они бросились по домам за пустыми банками и посадили туда пойманных светлячков. Под кроватью у каждого был припрятан мерцающий шар из зеленого стекла, не угасавший до самого утра. «Спокойной ночи», — желали этим детям родители по вечерам, и все ночи проходили спокойно. Приятных сновидений, говорили им, и сновидения неизменно были таковыми. Если у кого-нибудь в шкафу или под ветвями катальпы появлялись чудовища, малыши помалкивали о них, ничего не рассказывали ни родителям, ни друзьям. Иногда чудовища обретали второе рождение в школе, нарисованные мелками или цветными карандашами на бумаге, у них были фиолетовые волосы и большущие желтые глаза, и они определенно слыхом не слыхивали ни о спокойных ночах, ни о приятных сновидениях.

В некоторых домах на Кедровой улице пай-девочки спали, сложив пальцы крестиком. Они были убеждены, что мальчики не должны испытывать желания потрогать их за грудь, и, к счастью для них самих, никогда не видели снов. Они не задумывались о том, откуда берутся дети, а если и задумывались, то ни в коем случае не рассказывали об этом своим лучшим подругам. Но летними вечерами их охватывало какое-то непонятное томление. Они сидели на трибунах стадиона и смотрели, как их одноклассники играют в бейсбол, они жевали апельсиновую жвачку и причесывались, и вдруг на них накатывало ощущение, будто они сделаны из стекла и готовы вот-вот совершить нечто такое, что в глубине души считали дурным.

А когда небо начинало темнеть и на округу опускались синие летние сумерки, шестнадцати- и семнадцатилетние мальчики принимались бродить по бейсбольному полю. Мальчики, которые никогда ни о чем не задумывались, вдруг ловили себя на том, что душу заполняет чувство обреченности. Им вспоминались собственные отцы, которые выставляли мусорные бачки на тротуар перед домом и каждый субботний вечер неизменно усаживались за кухонный стол с чековой книжкой и стопкой счетов. Вода, электричество, плата по закладной. Они и сами не могли бы ответить, почему при мысли об отцах у них заплетаются ноги, почему их вдруг начинал неотступно преследовать вопрос, каковы на вкус девичьи губы, что чувствуешь, когда их пальцы прикасаются к твоей коже, и какими бледными кажутся их веки, когда они закрывают глаза.

Отцы тоже когда-то задавались теми же самыми вопросами, их головы тоже кружил хмельной восторг летней ночи. Но потом им начинали доставлять удовольствие странные вещи: они ухмылялись, оплачивая счета, радовались, ощущая себя владельцами всего этого, и субботними вечерами их никуда не тянуло. Мысли мужчин были заняты покером, карьерой и новенькими блестящими машинами перед домом. Так откуда же бралось то волнение, которое охватывало их, когда они видели, как их старшие сыновья застегивают на все пуговицы свои белоснежные сорочки и зачесывают назад предварительно намоченные водой волосы? Почему, когда их младшие отпрыски бесстрашно карабкаются на самые высокие лесенки на детских площадках или просят позволить им подольше не ложиться спать, в груди у них что-то ностальгически сжималось?

Августовскими вечерами жены этих мужчин больше не смотрелись в зеркала, стирая с лиц кольдкрем. Многие до сих пор не могли поверить, что у них у самих уже есть дети; будто проснувшись, они вдруг обнаруживали, что стали гораздо старше, чем это когда-то представлялось им возможным в самом далеком будущем, а на руках у них непонятно откуда взявшийся младенец. Каждый год в начале зимы они вытаскивали с антресолей красные сапоги, а перед наступлением весны приносили из подвала легкие куртки и летние пальто, отряхивали их от нафталина и развешивали проветриваться на заднем дворе. Они пекли кокосовые торты и готовили куриный бульон с рисом, когда их младшие дети оставались дома с больным горлом; они заказывали для своих столовых обеденные гарнитуры с полированными столешницами, которые выглядели как натуральное дерево, но не требовали сложного ухода.

Однако в этом году женщины заметили, что светлячки вернулись. Уже собираясь ложиться, они увидели за окнами крошечные светящиеся точки: внутри изгородей висели целые облака зеленоватых крошечных звездочек, похожие на сетчатую туманность. Отправившись в ванные, женщины слышали доносившееся из-за оштукатуренных стен равномерное дыхание спящих детей. Присев на краешек надраенных ванн, они тайком покурили, потом вытащили из причесок шпильки и расчесали успевшие завиться волосы, но к тому времени, когда они вернулись в спальни, мужья уже успели уснуть, а светлячки скрылись в траве на лужайках.

Было так жарко, что по всей длине Южного шоссе асфальт вспучился и пошел трещинами, из-за чего приходилось следить за дорогой в оба. В последнее время к жаре прибавился еще и западный ветер, который трепал остатки бурой запыленной травы по обочинам. Нора Силк пыталась не отставать от фургона, который наняла для перевозки вещей, но каждый раз, когда она прибавляла газу и стрелка спидометра переваливала за отметку семьдесят пять миль в час, ее «фольксваген» почему-то начинало вести. Нора в очередной раз вцепилась в руль, чтобы не очутиться в левой полосе, устремила взгляд поверх зыбкого марева над асфальтом и сосредоточилась на дороге, но ее отвлек щелчок зажигалки.

— А ну-ка положи сейчас же! — велела она Билли.

Эта зажигалка притягивала ее восьмилетнего сына как магнит. В конце концов он доиграется и уронит ее на коврик, тот загорится, и они вынуждены будут съехать на обочину. Тогда малыш свалится с заднего сиденья и проснется, и Норе придется вылезать из-за руля, успокаивать его, а потом искать ему чистый подгузник и любимого плюшевого мишку.

— Сию же секунду, — повторила она. — И дай мне сигарету.

Билли вытащил из бардачка нераспечатанную пачку «Салема» и содрал с нее целлофановую обертку.

— Пожалуйста, можно я ее зажгу? — попросил он.

— Еще чего.

— Ну пожалуйста, всего один разок, — взмолился Билли.

В некоторых вопросах он проявлял поистине бульдожью цепкость. Приходилось либо стряхивать его, либо, когда не было сил сопротивляться, когда улица превращалась в раскаленное пекло, с ресниц оплывала тушь и на дороге трескался асфальт, уступать.

— Только на этот раз, — буркнула Нора.

Билли поспешно схватил зажигалку и зажал губами сигарету. Нора взглянула в зеркало заднего вида, проверяя, не скатился ли малыш Джеймс с заднего сиденья, но тот, укутанный в байковое одеяльце, мирно спал. Нора принялась поправлять челку, как вдруг заметила, что Билли затягивается, и потребовала:

— А ну дай сюда сигарету!

Но Билли демонстративно поднял руку с сигаретой высоко над головой. Он был худеньким мальчиком, светловолосым и белокожим, но когда он напускал на себя такой отвратительно нахальный вид, даже посторонние люди с трудом удерживались от желания его отшлепать.

— Живо, — прикрикнула Нора.

Она отобрала у ребенка сигарету и затянулась. Когда она кричала на него, у нее всегда тряслись руки, так что крохотные амулетики на золотом браслете начинали приплясывать.

— И закрой окно, — добавила она. — Хочешь, чтобы Мистер Поппер выскочил на дорогу и угодил кому-нибудь под колеса?

Их черный кот, такой ленивый, что редко утруждал себя даже морганием, клубочком свернулся на полу, положив голову на кроссовки Билли. Он и не помышлял о побеге, но от одной мысли об этом мальчика замутило, и он беспрекословно исполнил все, что ему было велено. Сообразив, что сын ее послушался, Нора исподтишка покосилась на него, потом вновь устремила взгляд на дорогу, затянулась и выпустила струйку дыма. Билли явно подмывало заплакать; пожалуй, она разделяла это желание. У нее на руках были мальчишка, обожающий играть с огнем, младенец, не имеющий ни малейшего понятия о том, что такое отец и с чем его едят, и кот, приобретший привычку впиваться когтями ей в ногу, едва она наденет новую пару капроновых чулок.

— И прекрати крутить волосы, — сказала она. Ей не нужно было смотреть на Билли, чтобы знать, чем ой занят.

После того как Роджер ушел от них, мальчик завел обыкновение накручивать волосы на палец с такой силой, что выдирал целыми клочьями, и на правом виске местами просвечивала кожа.

— Тебе понравится дом, — добавила Нора, — У тебя будет своя комната.

— Ничего мне не понравится, — буркнул Билли, и Норе немедленно захотелось его придушить.

Она нажала на газ; машина задергалась, а мотор пронзительно взревел. Что с этой квартиры нужно съезжать, Нора поняла, когда застала малыша у окна — он без зазрения совести объедал с подоконника хлопья облупившейся краски. Дом она начала подыскивать сразу же после ухода Роджера, когда отключили отопление, и ей пришлось брать Билли с малышом к себе в постель, чтобы не мерзли. Всю ночь их холодные, точно ледышки, пятки упирались в ее спину, а если ей все же удавалось заснуть, Нору преследовали сны о домах. Каждое воскресенье они выезжали на просмотры на Лонг-Айленд, и каждое воскресенье Билли приклеивал комочки жвачки к днищам шкафчиков в кухнях и мочился в ванны в чистеньких, только что облицованных кафелем ванных комнатах, отлично понимая, что Нора не станет шлепать его на глазах у агента. Ей оставалось лишь скрипеть зубами и поудобнее устраивать на плече малыша, пока их водили по кабинетам, обитым сосновыми панелями, и гостиным с натертыми дубовыми полами. Когда показ завершался, Нора долго стояла на лужайке перед очередным домом, который ей был не по карману, и уходила, лишь когда малыш принимался чихать от запаха свежескошенной травы.

Она уже почти отчаялась, когда на глаза ей попалось объявление о продаже дома на Кедровой улице. Хотя на часах было уже четверть десятого, она немедленно набрала указанный в объявлении номер. Убедившись, что в цену не закралась опечатка, она отнесла уснувших детей в соседнюю квартиру, к миссис Шнек, которая готовила отменную лапшу и за пятьдесят центов в час присматривала за чужими чадами, а сама поехала на Лонг-Айленд. Съезд с Южного шоссе она нашла без особого труда, но заплуталась в городке и почти час кружила по улицам, пытаясь найти Кедровую. Все дома казались на одно лицо, а бензин кончался. В отчаянии она свернула направо и совершенно неожиданно очутилась на нужной улице, прямо напротив искомого участка. Сосед из ближайшего дома, с которым она разговаривала по телефону, ждал ее на дорожке. Он уже решил, что она попала в аварию, и собирался подождать еще пять минут, а потом вызвать дорожный патруль. Перед тем как провести ее внутрь через боковую дверь, он извинился за состояние дома. Наверное, это было очень глупо, — несмотря на то что электричество отключили и Нора, передвигаясь на ощупь, почти ничего не могла разглядеть, она мгновенно влюбилась в этот дом. За такую-то цену она могла себе это позволить.

На следующий день она позвонила Роджеру. Он гастролировал в Лас-Вегасе и всю душу из нее вытряс, требуя развода, и Нора наконец могла сказать, что согласна, но при одном условии: если он вместе с ней подпишет договор займа, чтобы в банке думали, будто она замужем. Разумеется, Роджер согласился. На нем уже висело столько невыплаченных займов — включая кредит на покупку «фольксвагена», который, по мнению Норы, не взял бы ни один нормальный человек, ни в рассрочку, ни как- то иначе, — что еще один погоды не делал.

Когда они подъехали к дому, Билли как раз пытался представить отцовское лицо, но у него ничего не выходило. Фургон с вещами перегородил подъездную дорожку, так что Нора вынуждена была парковаться на улице. Когда она вынула из сумочки серебристый ключ, присланный Джоном Маккарти по почте, он оказался горячим на ощупь, Норе пришлось даже дуть на него. Она вылезла из «фольксвагена» и сложила переднее сиденье, чтобы вытащить малыша Джеймса.

— Мы приехали, — проворковала она.

Неподвижно сидя на месте пассажира, Билли смотрел прямо перед собой. Его медового цвета волосы сбились колтунами.

— Давай, страдалец, — сказала ему Нора, — Вылезай.

Мальчик нехотя выбрался из машины и поплелся за матерью. Он был тощий и узкоплечий, копия Роджера — а тот обладал идеальным телосложением для человека, которому по роду деятельности приходится прятаться в коробках и ящиках. Нора взяла младенца под мышку. Лужайка перед домом была подстрижена кое-как, вдоль дорожки белели пушистые шары одуванчиков.

— Подумаешь, сорняки, — хмыкнула Нора.

Они подошли к входной двери. Билли плелся позади так близко, что в буквальном смысле наступал ей на пятки. Ключ не подошел, пришлось обходить дом сзади и идти к черному ходу. Нора сделала знак грузчикам, которые столпились вокруг трухлявого деревянного стола для пикников и пили кофе из своих термосов.

— Ну вот мы и дома, — объявила Нора детям, когда рабочие отправились выгружать пожитки из фургона.

Шум машин, доносившийся с Южного шоссе, был таким громким, что с непривычки подступала головная боль, а в небе ревел снижающийся самолет. В темноте дом производил несравнимо лучшее впечатление.

— Не смотрите, как он выглядит сейчас, — произнесла Нора, — Думайте о том, каким он станет.

Джеймс захлопал в ладошки и ткнул пальчиком в направлении сетчатой двери, которая раскачивалась туда-сюда. Билли молча смотрел на мать; поймав пристальный взгляд старшего сына, Нора поудобнее примостила на плече Джеймса и похлопала его по спине. Заметив, что с наличников отслаивается краска, она закусила губу, и вид у нее стал такой расстроенный, что Билли с трудом сдержал желание сказать ей что-нибудь хорошее, но вместо этого сморщил нос и заявил:

— Тут воняет какой-то дрянью.

— Спасибо тебе огромное, — отозвалась Нора, хотя это была чистая правда, — Я знала, что ты найдешь чем меня ободрить.

Нора открыла замок и вошла в дом. Как только грузчики внесли манеж Джеймса, она установила его в кухне и посадила туда малыша. Отперев изнутри входную дверь, она вышла во двор и, протиснувшись мимо стоящих посреди дорожки дивана и каркаса кровати, вытащила из машины пакет с продуктами. Не обращая внимания на убийственный запах в кухне, она ножом вскрыла большую коричневую коробку и не ошиблась: противни оказались именно там. Духовка, едва ее включили, немедленно начала чадить, а на дальней конфорке обнаружилась позабытая кастрюля с густой бурой массой, однако Нора вытащила большую миску и надорвала упаковки с содой и ванилью.

— Ням-ням, — сказала она малышу, который пытался встать, держась за прутья манежа.

Прежде чем заняться тестом, она расстегнула браслет и положила его на стол. Браслет был подарком бывшего мужа. Наверное, стоило избавиться от него, но на цепочке собрались памятные вехи всей ее жизни: сердечко, которое когда-то подарил ей Роджер, молочный зуб Билли, крохотный позолоченный медвежонок, которого муж принес ей в больницу, когда родился Джеймс, миниатюрная гитара, которую Нора купила в тот день, когда Элвиса призвали в армию.

Нора все и всегда делала на глазок; готовила она не слишком хорошо, если не сказать ужасно, но если что-то ей и удавалось, то это выпечка. Роджер, тщеславная скотина, всегда слишком пекся о своей внешности, чтобы есть торты и печенье. Ему льстило внимание восхищенных женщин, он каждый раз поправлял волосы и делал вид, будто ничего не замечает, но Нора не сомневалась, что в ее отсутствие он все прекрасно замечал.

— Это кто тщеславная скотина? — заинтересовался Билли.

Войдя в дом, он так и не сдвинулся с места — стоял, прислонившись к сетчатой двери, и накручивал на палец волосы.

— Никто, — отрезала Нора, — И не смей говорить «скотина», — добавила она, обернувшись к нему и потрясая в его сторону противнем.

У Билли была одна особенность: он видел людей насквозь, словно стеклянных. К счастью, он никогда не улавливал мысли целиком, лишь бессвязные обрывки, и все же Нора никогда не знала наверняка: произнесла она что-то вслух или Билли своими антеннами уловил то, о чем она только подумала.

— Пойди займись чем-нибудь, — велела Нора.

Зажав нос, она сняла с плиты кастрюлю с бурой дрянью и вывалила ее в раковину.

— Тут нечем заняться, — сказал Билли.

Нора видела, что он положил глаз на забытый миссис Оливейрой коробок спичек.

— Даже не думай об этом, — предупредила она и предложила: — Пойди приберись у себя в комнате.

Билли застонал, но отправился в столовую. До него донесся голос матери: она спрашивала одного из грузчиков, выгрузили ли уже ее посвященную Элвису коллекцию, которая, если не считать видавшего виды плюшевого дивана, была, пожалуй, самой большой их ценностью. Гостиная и столовая представляли собой единое Г-образное помещение. С потолка свисала паутина, а подоконники и корпус вентилятора, вставленного в одно из окон, покрывал тонкий слой белой пыли.

Дальше по коридору располагались ванная и три небольшие спальни. На полу самой маленькой из них были свалены рейки от колыбельки Джеймса, а в самой большой громоздились горой чемоданы Норы. В третьей комнате, окна которой выходили на улицу, Билли обнаружил свои ковбойские сапоги и глобус; он светился в темноте, если подключить его к розетке. Из окна виднелись совершенно одинаковые дома на другой стороне, их «фольксваген», кое-как припаркованный у обочины одним колесом на газоне, и азалии, посаженные миссис Оливейрой. Билли уселся на пол у стены. Он думал, что не устал, но стоило ему склонить голову, как он мгновенно уснул. Пока мальчик спал, паучок на потолке выпустил тончайшую шелковистую нить и, спустившись по ней со своей паутины, в два счета оказался у Билли в кармане рубахи.

В отличие от большинства мам, мать Билли верила, что пауки приносят удачу. Она всегда закрывала глаза, собираясь с духом, прежде чем заставить себя вооружиться шваброй, обмотанной полотенцем, и отправиться снимать паутину. Ей самой удача улыбалась нечасто, зато она знала про нее почти все. Она знала, что, если замотать паутиной порезанный палец, кровь перестанет течь. Чтобы изгнать призраков, нужно поставить в доме блюдечко с солью. Три дождливых дня кряду — к чьему-то приезду. А если — эту примету Нора проверила на себе — муж разговаривает во сне, это к измене.

Не обращая внимания на царивший вокруг разгром, Нора продолжала возиться с тестом и перерыв сделала лишь для того, чтобы приоткрыть окна и проветрить дом, а также выписать чек грузчикам. Набившись в кухню, они, онемевшие от аромата ванили, во все глаза следили за кончиком Нориного языка, который она высунула, расписываясь на чеке. Когда рабочие удалились и первая порция печенья была вынута из духовки, Нора стряхнула с рук остатки муки и вытащила Джеймса из манежа.

— Па-па, — произнес Джеймс.

— Пожалуйста, — попросила Нора, — не произноси вслух этого слова.

Беда в том, что Нора продолжала бы и дальше терпеть Роджера, если бы он сам не ушел от нее. Роджер мог починить протекающую крышу и знал, с какой стороны подойти к отопительному котлу. И разумеется, если бы Нора до сих пор была замужем, она могла бы сказать себе, что не одинока.

Малыш потянулся к ее груди, и Нора присела, чтобы покормить его. Пора уже переводить ребенка на смесь, подумала она. Он требовал грудь в самых неподходящих местах: то в продовольственном магазине, то на почте, да и вообще всякий раз, когда бывал чем-то огорчен. Нора прислонилась к краю старого кухонного стола и сбросила туфли на высоких каблуках. Малыш причмокивал, насыщаясь; он был теплый, разомлевший и сонный. Когда младенец спокойно засыпает в новом доме, это добрый знак — никто не поспорит.

Нора осторожно стянула с пухлых младенческих ножек желтые пинетки, и малыш, зачмокав еще усердней, поджал пальчики на ногах. Ему исполнилось уже десять месяцев, и всякий раз, когда у него резался очередной зуб, Нора мазала ему десны виски и плакала, думая о том, что скоро он перестанет быть малышом. Когда Джеймс уснул, раскинув ручки и приоткрыв рот, Нора переложила его в манеж и прикрыла махровым кухонным полотенцем, потом отправила в духовку вторую порцию печенья и плотно закрыла дверцу.

Где-то мяукал Мистер Поппер. Нора обнаружила его в гостиной: он сидел на кондиционере. Кот запрыгнул ей на плечо и оставался там, пока Нора обходила дом, переступая через коробки с кастрюлями и сковородками, зимними сапогами, коллекцией в честь Элвиса и проигрывателем, в котором не мешало бы сменить иглу. Детская требовала покраски, унитаз тек, а кровать Норы, похоже, грузчики повредили. Нора протянула руку и погладила Мистера Поппера. На пороге третьей спальни она остановилась и увидела спящего Билли: он уткнулся лицом в сложенные руки, и волосы у него на голове стояли дыбом, наэлектризовавшись от пыли, которая успела скопиться в доме. За окном неумолчно шумело Южное шоссе, точно сверчок где-то за плинтусом.

Поездка так утомила детей, что Нора не стала их будить. Она вымыла пол в ванной и развесила в шкафу свои платья и шерстяное полупальто. Время шло к ужину. Выйдя на задний дворик, Нора собиралась выкурить сигарету, когда вернулись вороны и немедленно подняли адский шум. Они каркали, роняли перья, а потом принялись собирать камни и швырять их вниз, один за другим, так что они застучали по доскам садового стола, точно град. Нора прикрыла глаза и докурила свою сигарету. С птицами следовало держать ухо востро: они могли приносить как удачу, так и неудачу. Поэтому она некоторое время выжидала, а потом, поняв, что ей нужно, направилась к тому месту, где рос виноград. Пурпурные гроздья усеивали весь двор, и Нора внимательно смотрела под ноги, чтобы не наступить на них, пока устанавливала ржавую приставную лестницу, которую не успел убрать мистер Оливейра. Затем она вернулась в дом; малыш заворочался во сне и принялся сосать большой палец. Нора взяла жестянку с солью и бесшумно выскользнула обратно во двор.

Поток машин на Южном шоссе напоминал реку. Нора принялась карабкаться по лестнице и, когда ее макушка сровнялась с крышей, увидела, что водосточный желоб забит сосновой хвоей и палой листвой. Нужно что-то делать с этим, пока не наступила зима, пока небо не пожелтело и крышу не засыпало новыми листьями. Одной рукой Нора ухватилась за желоб, чтобы не упасть, а другой начала бросать соль вверх, на крышу. Вороны сбились в кучку на трубе и принялись кричать, точно безумные.

— Давайте кричите громче, — сказала им Нора, ведь ей нужно было, чтобы никто не мешал ее детям спать.

Вороны скорбно закаркали, глядя на нее, потом снялись с крыши и полетели к югу, в сторону шоссе. Хвосты у них были припорошены белым, и они носились туда-сюда, пока соль с их хвостов не осыпалась на асфальт, точно снег.

Убедившись, что избавилась от птиц, Нора спустилась и попробовала виноград. Он оказался на удивление сладким, таким сладким, что у нее молоко прилило к груди. Она ощущала зов новой луны, которая должна была взойти над ее крышей всего через несколько часов. Нора облизала пальцы и порадовалась, что вороны не успели отложить яйца, иначе она ни за что не прогнала бы их.

Пока Билли снилось, как он играет в мяч на дорожке, ведущей к дому, а малыш ворочался под кухонным полотенцем, постепенно просыпаясь, Нора вернулась в кухню, начисто вытерла стол и приготовила Джеймсу растворимую рисовую кашу. При первой же возможности она намеревалась обзавестись поваренной книгой и узнать у соседок их любимые рецепты, но сегодня просто вытащила две глубокие зеленые тарелки, насыпала в них глазированные кукурузные хлопья и залила молоком. Потом, после того как дети поели, попробовали печенье, которое она испекла, а она вымыла ванну и выкупала обоих, Нора застелила свой матрас чистым бельем, прямо на полу, где его оставили грузчики. Детей она взяла к себе в постель — сама не зная толком, ради чьего спокойствия, а поскольку занавески повесить она пока не успела, из окна спальни были видны звезды. Скоро Нора будет готовить детям на обед запеканку из макарон с сыром, а во дворе у них будут расти хризантемы и подсолнухи. Она найдет няню для Джеймса и бейсбольную секцию для Билли и постарается не забывать каждый день в три часа поить детей какао с молоком. И если понадобится, она будет повторять рецепт рисового пудинга, пока не заучит его наизусть.

2 СЛАДКИЕ СНЫ

Эйс Маккарти проснулся с ощущением, что у него горит все тело, а грудь готова разорваться. Он спустил ноги на пол и уселся, обхватив голову руками, когда это не помогло, он подошел к шкафу, вытащил из припрятанной на полке пачки сигарету и закурил ее, хотя руки у него тряслись, будто под порывом ветра.

Из соседней комнаты доносился храп Святого. За окном шумело шоссе и шелестел листьями клен. Эйс выпустил в окно струйку дыма и прищурился, глядя, как она тает в воздухе. Все лето он работал вместе с отцом и братом на бензоколонке, и теперь под ногтями у него было черным-черно от намертво въевшегося масла. Его темные волосы были длиннее, чем того хотелось бы его отцу, а глаза казались озерцами непрозрачной зеленой воды. Он мог заполучить любую девчонку, какая только приглянется, и они позволяли ему куда больше, чем он рассказывал Дэнни Шапиро. Несмотря на свою страсть к скоростным автомобилям и черным кожанкам, Эйс не был склонен к бахвальству. Святой привил ему благопристойную сдержанность — качество, которого его братец Джеки, способный сообщить первому встречному о том, что к своему совершеннолетию твердо намерен стать миллионером, был начисто лишен.

Без ложной скромности, в этом году Эйс рассчитывал получить все, к чему стремился. Он почти накопил денег на машину своей мечты — карамельно-красный «шевроле бель-эйр», который собрался продавать один из друзей Джеки. А когда он в этом году переступит порог школы, в ней больше не будет парней постарше, способных затмить его. Едва он появится в коридоре, все девчонки чуть шеи себе не вывихнут, глядя ему вслед. Учителя, которые спят и видят, как бы избавиться от него, перестанут придираться и сами сделают все, чтобы он наконец окончил школу.

Сегодня днем, думая о своем последнем школьном годе, Эйс чувствовал себя королем. Они с Дэнни автостопом добрались до Лонг-Бич и сидели под дощатой эстакадой, потягивая пиво и слушая транзисторный приемник, а потом отправились купаться и плавали, пока волнами из них не вымыло весь хмель. Они были закадычными друзьями с того самого дня, как Дэнни появился в поселке и они подрались на лужайке перед домом Шапиро. Дэнни казался ему ближе родного брата, Джеки. И все же сейчас, стоя один в своей комнате, Эйс не чувствовал ничего, кроме обиды. Через год Дэнни будет учиться в колледже, даже если у него вдруг не хватит мозгов самостоятельно поступить куда хочется, его возьмут по квоте для спортсменов. А для Эйса это будет последний хороший год — он понимал это. Ничего больше ему в жизни не светит. В следующем году, когда тогдашние выпускники начнут приезжать на заправку, на Эйса и его «бель-эйр» они станут смотреть как на недоумка, потому что он будет по-прежнему жить вместе с родителями. А девчонки, которые сейчас без ума от него, захотят чего-то большего, нежели французские поцелуи и обещания, которые он все равно не сможет сдержать. Он уже начинал читать в глазах некоторых из этих девушек планы на будущее: дом, семья, солидный банковский счет.

Эйс вытряхнул из пачки еще одну сигарету; выкурив ее, он отправился на кухню и выпил три стакана воды, но это не помогло унять жжение, поселившееся внутри. Теперь, когда вороны улетели, его сон должен был наладиться, но почему-то стало еще хуже. Из окна кухни виднелся дом Шапиро — прямо напротив находилось окно комнаты Рикки, а у Дэнни занавеси были задернуты. Небось у него там уже лежали кипы рекламных проспектов из колледжей. Эйс присел за кухонный стол и принялся жечь спички. Каждую он тщательно задувал, все гасли с одного раза.

Хлопнула входная дверь, кто-то стащил сапоги и бросил их на пол. В кухню вошел Джеки, он открыл холодильник и потянулся за апельсиновым соком. От него пахло спиртным.

— Здорово, брателло, — сказал Джеки. — Что, не спится?

— He-а, — ответил Эйс, — Совсем в сову превратился.

Джеки вытащил сигареты и серебристую зажигалку. Он до сих пор водился с той же компанией, которую сколотил еще в школе, иногда они заваливались в тренажерный зал и разглядывали девчонок, которые были на пять лет моложе и ничего не соображали. Джеки уселся напротив Эйса и улыбнулся. Потом сунул руку в карман кожаной куртки и вытащил оттуда бумажник.

— Шел бы ты отсюда, — посоветовал Эйс, такая уйма денег не укладывалась у него в голове. Он знал, чем Джеки промышляет на отцовской заправке, — Они не твои, — сказал он, продолжая поедать деньги глазами.

— «Корвет», — протянул Джеки.

Эйс вскинул на брата глаза.

— Ну, тот, что сдали в ремонт, — пояснил тот, — Пит его угнал.

— Черт побери, — выругался Эйс. — Не надо мне этого рассказывать.

— Мне только-то и понадобилось, что позабыть запереть гараж. Все равно что конфетку у малыша отобрать.

Скрипнула пружина в матрасе, и братья, как по команде, повернулись к двери. Святой ворочался во сне.

— Ты спятил, — прошептал Эйс.

— Я не собираюсь всю жизнь вкалывать на бензоколонке, — прошептал брат в ответ, — У того чувака была страховка.

— А батя?

— А что батя, — пожал плечами Джеки, — Он ни о чем не узнает.

Вытащив две двадцатидолларовые купюры, старший протянул их младшему, но тот поспешно сказал:

— Не надо.

— Давай бери, — поторопил Джеки и, стиснув его плечо, сунул купюры в руку. Эйса бросило в жар, его пальцы против воли сжали банкноты, — Сходи куда-нибудь развлечься.

— Угу, — буркнул Эйс.

Когда Джеки ушел спать, Эйс вынес пепельницу и вернулся к себе. Деньги он сунул в комод, на дно ящика с чистыми носками. Потом прислушался к ровному дыханию Святого за стеной. И как он только мог подумать, что Дэнни ему ближе Джеки? Дэнни всего-навсего парень, который по чистой случайности поселился в соседнем доме. Эйса вдруг охватило какое-то новое ощущение собственной испорченности, такое острое, что оно прямо-таки рвалось наружу из груди. Дурная кровь струилась у него в жилах. Это было начало какого-то конца, и Эйс не собирался дожидаться своей судьбы. Он улегся в постель, натянул одеяло до подбородка и приказал себе перестать думать. Ему хотелось уснуть, и поскорее. Без пяти двенадцать он провалился в сон.

И это было очень хорошо, потому что лето на Кедровой улице всегда заканчивалось с наступлением первого понедельника сентября, ровно в полночь. То был час, когда небо омывало белое сияние, а налетавшие порывы холодного ветра срывали с ветвей яблоки-дички и заставляли собак, спящих на улицах, жаться к домам в поисках тепла. Когда поднимался ветер, с труб на крыше школы осыпалась тонкие дорожки меловой пыли. Присмотревшись внимательно, можно было заметить, что листва ив и тополей подернута слоем мельчайшей белесой пыльцы, и, перед тем как развеяться, она образовывала на поверхности листа какую-нибудь букву алфавита. Каждый раз в сентябре происходило одно и то же. Ребятишки переходили из класса в класс, вырастали из одежды, начинали выдувать пузыри из жевательной резинки и бурчать под нос, когда их отправляли наводить порядок у себя в шкафах. И однажды на перекрестке Кедровой и Дубовой улиц они впервые сворачивали не налево, как прежде, а направо, где находилась старшая школа. Но в этом году меловая пыль едва припорошила листья клена, росшего на границе между лужайками Маккарти и Шапиро, так что на них лишь обозначились прожилки, придавая им вид слабо светящихся в темноте скелетиков.

На другой стороне улицы, на дорожке перед своим домом стоял Джо Хеннесси. Он не раз уже оказывался во дворе в столь неурочный час, вот уже две недели от него бежал сон, с тех самых пор, как Джо произвели из патрульных в детективы. Пистолет привычно холодил ему бок. Он всегда ощущал этот холодок, даже когда оружие оставалось в ящике прикроватной тумбочки; говорят, так человек чувствует ампутированную руку или ногу.

Возможно, он заболевал: едва он касался головой подушки, как в ушах у него начинало грохотать. С тех самых пор как его повысили, стоило кому-то в здании полицейского участка звякнуть завалявшейся в кармане мелочью, как Хеннесси хватался за пистолет. Он два года пытался выбиться в детективы, но как только его перевели в сыскной отдел, все пошло наперекосяк. За последние несколько дней у него начисто отшибло вкус; он мог выхлебать полбанки рассола от оливок, приняв его за виноградный сок, и прозревал только тогда, когда ему попадалась оливка. Сегодня за ужином он обнаружил, что может горстями поедать молотый перец и даже не морщиться. И со слухом у него тоже творилось что-то неладное. У слышав телефонный звонок, он шел открывать входную дверь. Когда дочка просила покатать ее на закорках, ему приходилось несколько раз переспрашивать, как будто она говорила на другом языке.

Сегодня вечером, когда ребятишки смотрели телевизор, а жена на кухне варила кофе, Хеннесси каким-то образом очутился на пороге собственного дома — весь в испарине и с напряженными до предела нервами. Он знал, что люди то и дело сходят с ума без особых причин: субботними вечерами его не раз вызывали в бары, где ему приходилось усмирять таких вот красавцев, и все они потом изумленно хлопали глазами, сообразив, что натворили. Им хватало одного взгляда на собственные окровавленные руки, чтобы хлопнуться в обморок. Но с ним, Хеннесси, дело обстояло совершенно иначе. Он с самого детства мечтал стать полицейским, не столько из благоговения перед законом, сколько из любви к порядку. Ему нравилось знать, что его рубашки висят в шкафу слева, а каждую пятницу на ужин у них запеканка из тунца с рисом, пусть даже сам он предпочитал бифштекс. У него был уравновешенный характер, держался он с уверенностью человека, наделенного богатырской статью и располагающей внешностью, и редко принимал что-либо на свой счет. Это его обычно отряжали в начальную школу, когда нужно было рассказать малышам о правилах безопасности, потому что он выглядел как образцовый полицейский. Ему достаточно было только войти в класс, как ребятишки немедля умолкали.

В каком-то смысле все это осложняло Хеннесси жизнь — горячие головы легче выбивались в детективы. Они выделялись в толпе и сами искали неприятностей. Зато на Джо можно было положиться. У него хватало мудрости не спешить на вызов, когда в полицию поступала жалоба на собравшихся за школой подростков, и дать им последний шанс выбросить бутылки с недопитым пивом при виде его красной мигалки. У него хватало рассудительности действовать очень осторожно, когда он извлекал из подвала очередную пожилую даму, свалившуюся с лестницы. Потерявшиеся собаки подбегали на его свист, ребятишки без опаски давали ему руку, когда он переводил их через Харвейское шоссе на зеленый свет. Он внушал доверие и был доволен всем, чего достиг в жизни: собственным домом, двумя детьми, которые никогда не дерзили старшим, женой, которая в его глазах до сих пор оставалась красавицей.

Но все это время, еще даже до повышения, что- то было не так. Иногда он заранее знал, что вскоре случится некое происшествие: сидя в патрульной машине, он вдруг ощущал, как по загривку разбегаются мурашки, словно он только что прошел сквозь паутину, и Джо понимал — что-то будет. И не обычное сообщение по рации о том, что в его сторону направляются нарушители правил дорожного движения или где-то сработала пожарная сигнализация. Нет, все начиналось без предупреждения, когда воздух был вязким и неподвижным, когда он ехал по тенистой стороне улицы или пил кофе прямо за рулем, и ему, не имея времени даже подумать, приходилось выбрасывать стаканчик в окно, чтобы не облиться, срываясь с места. Такой случай произошел за несколько дней до того, как его повысили: какая-то женщина оставила коляску с ребенком у супермаркета, а коляска съехала с тротуара и покатилась по парковке, и если бы Хеннесси, выскочивший из патрульного автомобиля, не успел схватить ее, в нее непременно врезалась бы выруливавшая со стоянки машина. Джо бросило в пот, а мирно спавший младенец открыл глаза и с полным доверием воззрился на него. То же ощущение охватило его на следующий день в участке: обернувшись, Хеннесси увидел двоих полицейских, готовых наброситься друг на друга из-за пустяковой накладки в графике.

Это ощущение, это предчувствие или предвестие, или чем там оно было, всегда застигало Хеннесси врасплох и время от времени давало осечку. Он потирал загривок, ожидая, что вот-вот случится какая-нибудь неприятность: взорвется лампочка или завяжется драка — но ничего не происходило. Ребятишки лежали в своих постелях, Эллен слушала радио, а на него вдруг накатывало это покалывание, заставляя леденеть от ужаса в своем собственном доме, на своей собственной улице.

Сегодня это началось после полуночи. Они с Эллен спали на двух сдвинутых вместе кроватях, и у Хеннесси, который был слишком длинным для своего ложа, ноги всегда свисали. И все же проснулся он с ощущением, что совершенно затерялся в собственной постели. Он ведь так хотел повышения, он рвался к нему. Так почему же теперь чувствует себя таким опустошенным? Что гонит его во двор в этот час, когда фургон молочника выезжает на Кедровую улицу? Став детективом, он приобщился к вещам, о которых прежде и не подозревал. Нет, не к государственным тайнам — их он вполне мог бы узнать и в бытность патрульным, для этого достаточно было не пропускать мимо ушей слухи и читать сводки, но он понял, что не желает ничего знать про определенного рода преступления. Теперь он не занимался больше десятидолларовыми штрафами за превышение скорости или подростковыми сборищами, теперь в его ведении находились куда более грязные дела. И именно это выгнало его из дома, когда соседи мирно посапывали в своих постелях: ему необходимо было верить, что люди все равно могут спать спокойно, не запирая ни окон, ни дверей.

На неделе Джо вызывали на бытовую ссору — это было его боевое крещение. Патрульные офицеры дожидались на крыльце дома, которого он никогда прежде не замечал, на самом краю квартала. Сразу после ужина в полицию поступили два анонимных звонка от соседей, но когда патрульные подъехали, на крыльцо никто не вышел. Хеннесси постоял у дома вместе патрульными, Соренсоном и Бруэром, и все трое выкурили по сигарете, чтобы дать парочке в доме шанс образумиться. Потом Соренсон с Бруэром, довольные, уехали; когда Хеннесси был на их месте, он всегда чувствовал то же самое, однако теперь он стал детективом и отступать не имел права. Пришлось постучать в дверь.

Субъект, который в конце концов открыл, когда Хеннесси сквозь щелку в двери показал ему свой жетон, вид имел самый что ни на есть бандитский. Джо перевидал таких десятки, но никогда прежде ему не приходилось требовать, чтобы его впустили к ним в гостиную. Снаружи дом выглядел вполне прилично: ставни висели ровно, трава на газоне была подстрижена. Зато внутри творилось черт знает что. Избалованный образцовой хозяйкой Эллен, Хеннесси никогда не задумывался о существовании ныли или грязного белья. Здесь же все было запущено дальше некуда. Гостиная казалась неестественно темной, как будто ее ни разу не перекрашивали. Из прорех на обивке диванных подушек торчал желтый поролон, на полу громоздились какие-то замасленные детали. В доме стоял резкий запах мочи, но его перекрывал запах дешевого виски.

— У вас нет никакого права врываться ко мне в дом, — заявил субъект Хеннесси и выпятил грудь с таким видом, словно гордился окружавшим его вонючим бедламом.

Джо успокоил его и сообщил, что в полицию поступили два звонка с жалобами на драку. Один из звонивших утверждал, будто шум был такой, что в доме тряслись стены.

— Ну конечно, — сказал субъект с удовлетворением в голосе, — Отличные у меня соседи. Голову даю на отсечение, ни у одного из них не хватило пороху назваться.

Он попал в точку, но жалоба есть жалоба, так что Хеннесси пришлось просить разрешения осмотреть дом. Он был предельно вежлив, но, господи, как же у него колотилось сердце. В этом доме он чувствовал себя как в ловушке; убожество обстановки вызывало у него физическое отвращение.

Хозяйка дома оказалась на кухне; она собиралась жарить котлеты, хотя время ужина давным-давно прошло. Хеннесси заново изложил ей цель своего визита, разговаривая с ее спиной, поскольку поворачиваться к нему лицом женщина упорно не желала. Спина ее выглядела лет на двадцать пять, а также его взору были доступны светлые волосы и платье с пуговицами сзади. Хеннесси сообщил, что от соседей поступили жалобы на шум; хозяин подошел и остановился в дверях позади него. Джо предпочел бы, чтобы тот стоял чуть подальше. Когда он закончил, женщина произнесла: «Мне нечего сказать» — таким решительным тоном, что он почти ей поверил. Его так и подмывало поскорее убраться из этого дома, в горле у него пересохло, и он сейчас что угодно отдал бы за глоток пива. И тут накатило знакомое покалывание в загривке. Он опустил глаза и увидел, что ноги у женщины все в синяках.

Дело дрянь, подумал он. Черт, черт, черт.

Хозяйка плюхнула на сковородку еще одну котлету, мясо заскворчало, и по кухне распространился неприятный кисловатый запах.

— С вашего позволения, я предпочел бы, чтобы вы повернулись ко мне лицом, раз уж мы разговариваем, — произнес Хеннесси.

Он не ошибся, ей действительно было примерно двадцать пять или чуть меньше. Губа у нее оказалась разбита, под глазом наливался синевой полновесный фингал. Но что особенно поразило Хеннесси и заставило отступить на шаг — ее взгляд источал такую ненависть, как будто это он избил ее.

— Кто вас так? — спросил Джо, всей кожей ощущая, как близко стоит за спиной тот парень. Он почти ожидал, что женщина рассмеется ему в лицо.

— Никто, — отрезала она.

— Хотел бы я знать, — процедил ему в спину хозяин, — что дает вам право вламываться в чужой дом, когда заблагорассудится?

Хеннесси обернулся к нему и чуть приоткрыл полы черной спортивной куртки, чтобы стала видна кобура.

— А вот что, — сказал он.

Парень поспешно отступил. Джо не ошибся, на такого человека пистолет должен был произвести впечатление. Ему повезло, что Бог не обделил его ростом, потому что в этом доме явно уважали только силу.

— Так что с вами случилось? — снова спросил Хеннесси женщину.

— Я ударилась. О плиту.

— Угу, — кивнул Джо. — Плита как раз у вас на уровне глаз.

Женщина упорно смотрела мимо него.

— Я должен осмотреть весь дом, — заявил Хеннесси мужчине.

— Ни хрена себе! — возмутился тот, — Это мой дом!

Джо вернулся в столовую и через гостиную прошел в коридор. Расположение комнат он знал наизусть, поскольку дом был точной копией его собственного, так что спрашивать, где комнаты детей, ему не пришлось. Он приоткрыл дверь в первую из них и посветил в щель фонариком. В кроватке с мягкой игрушкой в обнимку спал малыш. На полу валялись игрушки вперемешку с мусором, в углу были свалены грязные подгузники. Хеннесси поспешно закрыл дверь. Он терпеть не мог встревать в семейные ссоры, это было дело глубоко личное, касающееся только мужа с женой.

В гостиной парень включил телевизор. Был вечер субботы, и родной сын Хеннесси, Стиви, сейчас, наверное, дома смотрел тот же самый канал. Показывали вестерн, «Золотое дно». Джо застыл на пороге ванной. На полотенце, брошенном на край ванны, темнели пятна крови. Наверное, когда Соренсон с Бруэром приехали, жена приводила в порядок лицо и промокала разбитую губу. Хеннесси сказал себе, что должен обращать внимание только на пятна крови, а грязная ванна и унитаз его не касаются, и глупо недоумевать, какой никудышной хозяйкой надо быть, чтобы запустить собственный дом до такой степени. Однако он обязан был осмотреть спальню, так что волей-неволей увидел и неопрятную мятую постель, и кучу грязного белья на полу, в том самом углу, где у них с Эллен стоял сосновый комод. Хеннесси прошел в самую дальнюю комнату, дома у них там спала его трехлетняя дочь Сюзанна. Он даже не сразу осознал, что так разительно отличало эту комнату от остального дома. В ней был порядок. Игрушки оказались разложены по коробкам, а стены украшали аккуратно вырезанные из журналов и приколотые кнопками фотографии диких животных, лошадей и собак. Посветив фонариком по углам комнаты, Джо увидел маленькую девочку лет семи-восьми, лежавшую под ветхим одеялом.

— Черт побери, — донеслись до него из гостиной слова хозяина, — Этот придурок что, всю ночь здесь торчать собирается?

У малышки, которая поддерживала в своей комнате такой порядок, отлично получалось притворяться спящей, во всяком случае, куда лучше, чем у детей самого Хеннесси, когда он вечером заглядывал к ним в комнаты. Но в тот самый миг, когда он уже вполне мог бы решить, что она спит, до него донеслось ее учащенное дыхание. Не будь у него своих детей, возможно, ей удалось бы его провести, но дети у него были. Он подошел к кроватке и присел на корточки.

— Ты видела, что случилось? — шепотом спросил он.

— Ничего, — прошептала малышка в ответ, и Хеннесси понял, что она все видела.

— Кто-то плохо поступил? — предположил он.

Девочка помотала головой и поглубже спряталась в одеяло.

— У тебя очень красивая комната, — заметил Хеннесси, — Мне понравились картинки на стенах. Моя дочка тоже обожает лошадей.

Он почувствовал, что ему удалось завоевать ее доверие, это оказалось так просто, что у него защипало в носу. Малышка приподнялась на локте, чтобы лучше видеть его.

— Моя дочка любит таких желтых лошадей, с белыми гривами, — продолжал Хеннесси.

— Они называются пегие, — уточнила девочка.

— Он обижает тебя?

— Только ее.

Хеннесси поймал себя на том, что держит руку за пазухой, поближе к пистолету.

— А у вашей дочки есть лошадь? — спросила девочка.

— У нас точно такой же двор, как у вас. Лошадь там не поместится.

— A-а, — разочарованно протянула девочка, — Знаете что? Тогда можете отвезти ее куда-нибудь покататься. Ей понравится.

Дверь неожиданно распахнулась, но девочка оказалась проворней. Она плюхнулась на подушку, закрыла глаза, и дыхание ее стало ровным, как у спящей. На пороге стояла ее мать, сейчас, когда свет в коридоре бил ей в спину, синяки на ногах были не видны. Хозяйка выглядела как самая обычная женщина, молодая и красивая, которая просто не успела причесаться.

— Не вздумайте разбудить мою дочку, — со злобой бросила она.

Хеннесси поднялся, в коленках у него что-то хрустнуло. Он подошел к женщине и, стараясь говорить деловитым тоном, как будто каждый день вот так врывался в чужую жизнь, произнес:

— Можете прямо сейчас выдвинуть против него обвинения.

— Не дождетесь, — фыркнула женщина.

— Я могу выдворить его из дома.

— Да неужели? — прошептала женщина, — А потом будете всю оставшуюся жизнь сидеть у меня на крыльце, чтобы он не вернулся? Так и будете дальше нас пасти?

Хеннесси чувствовал себя дураком. Он знал, что девочка сейчас внимательно его слушает. Что он предлагал этим людям?

— Вы можете получить предписание суда.

— Послушайте, — сказала женщина, — Я не понимаю, о чем вы.

— Ладно, — ответил Хеннесси. Бог ты мой, как быстро он согласился. Он вытащил визитку, такую новенькую, что от нее до сих пор пахло типографской краской, и протянул женщине — Если передумаете, можете звонить в любое время.

Женщина снова фыркнула, как будто он был сумасшедшим, и отмахнулась от визитки. Хеннесси вышел из комнаты следом за ней, но перед этим украдкой сунул картонный прямоугольник девочке под матрас. Папаша сидел в гостиной, делая вид, будто смотрит «Золотое дно» и ему вообще решительно на все наплевать, но Хеннесси видел, что тот ждет. Увидев, что полицейский ничего не нашел, он неторопливо поднялся с дивана и ухмыльнулся:

— Передай моим соседям, пусть катятся к чертовой матери.

Больше всего Хеннесси сейчас хотелось оказаться за порогом.

— Это мой дом, понял? — не унимался парень.

— Понял, — ответил Хеннесси, — Но если ты не угомонишься, я вернусь. Заруби себе на носу.

Джо завел двигатель и уехал не оглядываясь. Он направился прямиком к закусочной на Харвейском шоссе, но еда не шла в горло, он даже кофе не мог проглотить. Из головы у него не выходил тот дом, внешне ничем не отличавшийся от прочих. Даже с закрытыми глазами он вполне мог бы найти топливный котел в подвале. По внешнему виду никто ничего бы даже не заподозрил, и Хеннесси задался вопросом, что на самом деле скрывается за стенами соседских домов, которые он видел каждый день на протяжении этих шести лет. Его замутило. У него было такое ощущение, как будто он сам избил ту несчастную женщину: он знал, что ее избили, но без заявления ему оставалось только уехать несолоно хлебавши. А самое поганое было то, что он уехал с облегчением. И именно поэтому теперь, неделю спустя, Джо стоял на дорожке перед домом на рассвете, дожидаясь молочника.

Он попытался думать о собственных детях, которые мирно спали в своих кроватках. Потом о деньгах на хозяйство, которые его жена хранила на полке над плитой в сливочнике, и о свежем влажном запахе рубашек, которые она гладила ему каждое утро. Он давным-давно должен был забыть картинки, приколотые к стенам комнаты маленькой девочки, и не вспоминать, какой формы и цвета был синяк, наливающийся под глазом у ее матери.

До него донеслось тарахтение: приближался фургон молочника. На другой стороне улицы, у бывшего дома Оливейры, трава, которую подстригал Хеннесси, успела вымахать заново и уже была высотой до середины бедра. Фургон затормозил у обочины, и до Хеннесси донеслось позвякивание бутылок: молочник принялся выгружать свой товар. Хотелось одного: чтобы все было как раньше. Он ни о чем больше не просил.

Подошедший молочник напугал его.

— Как поживаете? — спросил он, будто Хеннесси каждый день выходил из дома ни свет ни заря, чтобы встретить его фургон.

— Холодно что-то, — ответил Джо и вдруг понял, что закоченел. Погода переменилась, а он был в рубахе с короткими рукавами и брюках.

— Две кварты молока и творог? — уточнил молочник.

Хеннесси кивнул, хотя представления не имел, что заказывала Эллен. Молочник передал ему бутылки и коробку с творогом.

— Всего доброго, — попрощался он и, захватив металлическую корзину, уселся в кабину и медленно тронулся с места, поскольку ехать ему предстояло совсем недалеко, до участка Шапиро.

Если не будет никакого знака, загадал Хеннесси, стало быть, все останется как прежде. Я уберу молоко в холодильник, вернусь в постель и буду жить с уверенностью, что моим ребятишкам ничего не грозит, когда они играют на улице. Я буду каждое утро есть на завтрак яичницу и никогда больше ни о чем не попрошу. Только пусть все будет как раньше, взмолился он про себя, но было уже слишком поздно. Он хотел стать детективом, и он им стал — и теперь никак не мог отделаться от мыслей о работе и обо всем, что вынужденно узнал на ней.

И тут он сделал огромную ошибку. Надо было развернуться и уйти в дом, а он вместо этого взглянул на небо, где догорали последние звезды, и они поманили его к себе, как других манят бриллианты. Он покосился на восток, чтобы посмотреть, встает ли уже солнце, и увидел на крыше дома Оливейры женщину. Она чистила водосточный желоб, не замечая ничего вокруг, и Хеннесси понял, что опоздал с зароками. Он уже о чем-то попросил, и случилось то, что происходит всегда, когда получаешь желаемое. Ему захотелось большего.

К половине восьмого в воздухе пахло кофе и тостами, гремели крышки железных ящиков, где молочник оставлял свой товар, ревели, прогреваясь, двигатели машин: отцы семейств во всем квартале собирались ехать на работу. Очень скоро дома пустели: оставались лишь матери с малышами, которые только-только начинали учиться ходить, и грудными младенцами. Стайки ребят постарше к восьми пятнадцати начинали стекаться к школе: впереди мальчишки в новеньких брюках из твила и клетчатых рубашках, время от времени обмениваясь тумаками и устраивая потасовки на газонах, следом девочки с аккуратно заплетенными косичками и в гольфах, натянутых на коленки.

Билли Силк провожал их взглядом с крыльца своего дома. Он до сих пор был в пижаме и босиком. Мама спала, но малыш Джеймс проснулся в шесть, Билли сунул ему бутылочку с соком, и тот сонно зачмокал в своей кроватке. Мистер Поппер увязался за Билли на улицу и теперь сидел рядышком, вылизывая лапу и не обращая на мальчика ни малейшего внимания. Билли потрепал кота по шерсти, тот выгнул спину дугой, но своего занятия не прекратил и даже не покосился в сторону хозяина. Билли поймал себя на том, что скучает по Везунчику. По утрам, когда все остальные еще спали, Билли прокрадывался к холодильнику, доставал оттуда морковку и просовывал ее сквозь прутья кроличьей клетки. Везунчик неизменно отвечал мальчику благодарным взглядом и позволял погладить себя через решетку, а сам довольно барабанил лапами по полу клетки.

Утро выдалось прохладное, и Билли Силк пожалел, что не надел тапки. Он грыз черствое печенье, а до этого выпил бутылочку шоколадного молока, стоя перед открытым холодильником. Если он не насытится печеньем, можно будет съесть один из зеленых помидоров, которые мама положила дозревать на подоконник. Билли обнаружил, что в последнее время поглощает еду в чудовищных количествах. Мама притворялась, будто сидит на диете, хотя все видели, что никакая диета ей не нужна, и он сделал вывод, что у них кончаются деньги. Каждый день Билли давал себе слово не есть так много, но ни разу не сдержал его, в то время как мама питалась исключительно черным кофе, подслащенными половинками грейпфрута и снятым молоком.

Нора ни за что не призналась бы в этом, но Билли знал, что с каждым днем она обнаруживает в доме все новые и новые недостатки. Гараж оккупировало семейство белок, холодильник барахлил, так что иной раз молоко скисало, а иной раз яйца замерзали прямо в скорлупках. В дождь раковина в ванной заполнялась водой, а как-то раз они обнаружили в подвале ужа. Нора упрямо твердила, что все у них в полном порядке, а если и не совсем в порядке, то скоро будет. Она принялась распространять по телефону подписку на журналы и устроилась маникюршей в «Арманд», салон красоты при супермаркете. Последние несколько дней Нора тренировалась на себе, так что весь дом пропах ацетоном, а Билли находил пилки для ногтей то на кухонном столе, то между диванными подушками. Но если у них все так прекрасно, то почему она питается кофе с грейпфрутами и почему никто из соседей до сих пор не сказал им ни единого слова?

Ссутулившись, Билли проводил взглядом последних школьников. У каждого из них была с собой специальная сумка для завтрака. Билли знал, что Нора собрала ему завтрак еще с вечера, на случай, если проспит, и сложила сэндвич и апельсин в небольшой пакет из коричневой бумаги. Ему вспомнился отцовский фокус с исчезновением, когда от него оставалась только одежда: интересно, передаются ли такие способности по наследству? Он почти верил, что превращается в невидимку, ощущал какое-то шевеление внутри.

Пока Билли дожевывал последнее печенье, из соседского дома показался Эйс Маккарти. На нем была белая рубашка, которую его мать отгладила, пока он завтракал, и черные брюки, которые он клятвенно пообещал Святому выбросить, потому что они были в обтяжку. Остановившись на дорожке, он вытащил из пачки сигарету.

— Здорово, — кивнул он Билли Силку с другой стороны газона.

Билли уставился на Эйса и продолжил грызть печенье. Эйс собирался зайти за Дэнни Шапиро, чтобы вдвоем идти в школу, но вместо этого двинулся через лужайку. За ночь на траве выпала роса, и его черные сапоги покрылись крохотными капельками.

— Вот черт, — выругался Эйс, заметив, что вымочил сапоги. Он остановился перед Билли и закурил, одним глазом посматривая в сторону дома, чтобы мать, если ей вздумается выглянуть из окна, не застукала его за курением, — Ты здесь живешь? — спросил он.

Билли кивнул и поджал пальцы на ногах.

Эйс ткнул дымящейся сигаретой в сторону Билли и задумчиво прищурился.

— Второй класс, — предположил он.

— Третий, — поправил Билли Силк.

— Бедолага, — сказал Эйс и, заметив, что Билли до сих пор в пижаме, добавил: — Твой отец тебе всыплет.

— He-а. — Билли перекатил языком изюмину, — У меня нет отца.

— Нет? — изумился Эйс, — Ты что, сирота?

— He-а, — повторил Билли, — Он в Лас-Вегасе.

— Не слабо, — уважительно протянул Эйс.

Входная дверь распахнулась, и на пороге появилась Нора в ночной рубахе, держа на бедре Джеймса.

— Почему ты до сих пор не одет? — напустилась она на Билли, — Ноги небось уже ледяные. Ты опоздаешь. Давай, приятель, пошевеливайся.

Эйс Маккарти уставился на захлопнувшуюся дверь.

— Это твоя мать? — поинтересовался он и, когда Билли кивнул, покачал головой, — Ничего себе!

— Что значит «ничего себе»? — почему-то обиделся Билли.

— Ничего, — Эйс затушил окурок о каблук, — Просто она не похожа ни на чью мать.

— Угу, — буркнул Билли Силк.

Отчасти он даже понимал, что имел в виду Эйс.

— Ладно, бывай, — сказал тот и неторопливо зашагал по дорожке, как будто ему и не нужно было спешить в школу.

Билли сидел на крыльце, пока не вышел Дэнни Шапиро. Он проводил этих двоих взглядом и почему-то почувствовал себя дураком в своей пижаме, поэтому вернулся в дом и оделся, пока Нора кормила малыша завтраком.

— Давай, давай, — подгоняла она его, хотя сама была еще не готова.

Билли рассматривал свой новый голубой блокнот, когда она появилась на пороге его комнаты. На ней было черное платье и черные туфли на высоком каблуке, талию перетягивал черно-золотой ремень с массивной золотой пряжкой.

— Тебе не о чем волноваться, — заверила она сына.

Лицо у нее раскраснелось, ногти были накрашены ярко-розовым лаком.

— А я и не волнуюсь, — заявил Билли, хотя на самом деле готов был упасть в обморок.

Начальная школа находилась всего в трех кварталах, но, поскольку они опаздывали, Нора решила ехать. Греть машину времени не было; двигатель чихал и фыркал, угрожая заглохнуть совсем. Нора затормозила напротив изогнутого проезда, где стояли автобусы. Последние опоздавшие скрылись за дверями школы, но в воздухе до сих пор стоял запах арахисового масла, мыла «Айвори» и бензина. Нора вытащила ключ из зажигания, взглянула в зеркало заднего вида, поправила золотистый ободок на голове и взбила челку.

— Ну? — обернулась она к Билли.

— Ну и никуда я не пойду, — ответил тот.

— Еще как пойдешь.

— Ты даже не похожа ни на чью мать, — буркнул Билли.

— Будем считать, что это комплимент, — заявила Нора. — Так что большое тебе спасибо, приятель.

Она вышла из автомобиля, обошла его, распахнула заднюю дверь, вытащила малыша и встала на тротуаре, дожидаясь Билли. Деваться было некуда, придется выходить. Из школы показалась еще чья-то мама; она была в шортах-бермудах и косынке. Нора поправила свой ремень. У нее где-то валялись бермуды, она натягивала их, когда затевала в старой квартире мытье полов. Изогнувшись, она оглядела себя в боковом зеркале: наверное, не надо было красить глаза и душиться. Она постучала в окошко, и Билли вскинул на нее глаза.

— Вылезай, — произнесла она через стекло.

Билли отпер дверцу и выбрался из машины. Следом за матерью он поплелся через улицу и вошел в школу. Высокие каблуки Норы гулко цокали. Джеймса она примостила на плече, и малыш немедленно потянулся к Билли и закричал «Ба-ба-ба», так что его звонкий голосок эхом заметался по школьному коридору. Билли отстал, чтобы никто не подумал, что он с ними, в руках он крепко сжимал пакет с завтраком.

— Что ты там плетешься, копуша? — бросила через плечо Нора.

Надо было сделать Билли яичницу с ветчиной на завтрак. Она всегда готовила Роджеру яичницу, когда он уходил на представление, пока не обнаружила, что он куда чаще демонстрирует свои таланты какой-нибудь очередной девице в постели, чем перед публикой на сцене. В то утро, когда он сказал ей, что уходит, Нора накормила его смесью хны, лука и яиц, чем испортила ему всю малину. Когда Роджер наконец позвонил ей из Лас-Вегаса, то признался, что две с лишним тысячи миль страдал от поноса. Можно подумать, ей было до этого какое-то дело! Можно подумать, она обязана дать ему бесплатную врачебную консультацию!

— Поделом тебе, — сказала ему тогда Нора, — Зато теперь всем ясно, что в тебе одно дерьмо.

Когда они добрались до кабинета директора, оказалось, что куда-то запропали медицинская карточка Билли и табель. Норе пришлось перерыть свою сумку и вывалить содержимое прямо на стол перед директором, тюбики губной помады и сигареты с ментолом раскатились в разные стороны.

— Я точно помню, что клала их, — весело произнесла Нора.

Она спустила малыша на пол, и из карманов его вельветовых штанишек посыпались кукурузные колечки. Билли Силк сидел в мягком кресле и разглядывал звукоизолирующие панели на потолке. Джеймс вцепился в штанину брата и, подтянувшись, поднялся во весь рост, и Билли принялся небрежно покачивать ногой, пока малыш не шлепнулся на пол.

— Он отлично успевал, — сообщила Нора директору, передавая наконец найденные бумаги.

— Сегодня отправим его в третий класс, — сказал директор, — но потом все равно придется устроить ему проверку, посмотреть, готов ли он.

— Давайте устраивайте вашу проверку. Только должна вас предупредить: он умеет читать мысли еще до того, как они до конца оформились в голове.

— Прививки от полиомиелита все сделаны? — спросил директор.

— Да, конечно, — ответила Нора и, не поворачиваясь к Билли, прошипела: — Оставь в покое голову.

Билли прекратил теребить волосы. Нора наклонилась и подобрала с пола рассыпавшиеся кукурузные колечки.

— Мне очень нравится ваша школа, — сообщила она, когда директор вел их по коридору. — Здесь такая жизнеутверждающая атмосфера!

Билли оглядел светло-серые стены; он был уверен, что именно в этот оттенок красят тюремные камеры.

— Третий класс через две двери после спортивного зала. Ну что, Билли, не заблудишься?

Билли впервые за все время поднял глаза на директора и произнес:

— Он в Лас-Вегасе.

— Ты о ком? — смутился директор.

— О моем отце.

Директор обернулся к Норе:

— В документах Билли нет ни слова о вашем муже.

— Он в Лас-Вегасе, — повторила Нора, — В Неваде, — уточнила она зачем-то и, подтолкнув Билли перед собой, повела его к спортивному залу. — Прекрати подслушивать чужие мысли!

— Я сам найду класс, — уперся Билли.

— Я серьезно, — настаивала Нора. — Люди не любят, когда их подслушивают.

Они остановились перед дверью третьего класса. За окнами на деревянном флагштоке развевался американский флаг.

— Ладно, — пообещал Билли, хотя и не был уверен, что сдержать обещание в его власти. Он ведь не смог не есть, хотя и давал себе слово, — Не буду.

— Вот и славно, — заключила Нора, — Все взял? Блокнот? Пенал?

Билли кивнул.

— Господи, — вздохнула Нора, — До чего же ты бледный.

Она пощупала лоб сына, опасаясь, нет ли у него температуры. Из-за двери донесся голос учительницы; она просила кого-то раздать учебники.

— Не бойся, никто тебя не съест, — сказала Нора, — Просто расслабься, и все.

— Угу, — буркнул Билли.

— Скажи себе, что ты им понравишься, тогда так оно и будет.

— Покуришь, пока будешь идти до машины, — отозвался сын.

Нора поджала губы и легонько подтолкнула его. Она дождалась, когда Билли войдет в класс, закрыла за ним дверь, потом поспешила к машине и первым же делом после того, как устроила Джеймса на заднем сиденье, вытащила пачку сигарет и немедленно закурила.

Ну ошиблась Нора, она и раньше ошибалась, она ведь тоже не совершенство. Будь она совершенством, разве пришлось бы ей по субботам делать маникюр чужим женщинам, в то время как ее собственные дети оставались на попечении едва знакомой шестнадцатилетней соседской девчонки? Будь она совершенством, разве прочищала бы засорившиеся трубы в ванной, в то время как ее бывший муж позировал фотографу на фоне отеля «Сэндз», где по вечерам пел Фрэнк Синатра? Ну не сходятся на ней больше ее обтягивающие красные брючки, ну продала она за две недели всего четырнадцать подписок на «Лайф» и «Домашний очаг», ну ненавидят Билли все в классе — что с того? Все ведь меняется. Она намеревалась напечь кексов, украсить их розовой глазурью и жевательным мармеладом и в конце недели отнести Билли в класс. Она раздобудет список учеников и пригласит их в гости, всех до единого, и приготовит свежий попкорн, и позволит им беситься сколько угодно, и попытается подкупить их при помощи лимонада и игрушечных пистолетов. Она начнет продавать пластиковые судки «Таппервер»; малыша Джеймса можно брать с собой на показы или устраивать их прямо у нее на кухне. А если она будет продолжать сидеть на грейпфрутовой диете, то очень скоро снова сможет влезть в свои обтягивающие красные брючки.

В конце концов, здесь такие яркие звезды, каких в городе отродясь никто не видел. И вечера благоухают вишнями, а не копотью. Порой поздно ночью, когда дети крепко спали, Нора выходила из дома и босиком бродила по газону. Здесь уже чувствовалось дыхание надвигающейся осени: стала холоднее трава, по утрам светало позднее. Нора не мечтала о поцелуях, о танцах всю ночь напролет, об отпуске на взморье вдвоем с каким-нибудь мужчиной. Она ставила на своем стареньком проигрывателе пластинку Элвиса и училась оснащать окна зимними рамами. Она распевала «Don’t Be Cruel» и выстилала фольгой противень для жарки цыплят. Она стала собирать волосы в хвост и носить старые рубашки Роджера. Соседки нередко видели ее на приставной лестнице с тряпкой в руке. Рядом с лестницей возился в песке малыш, и она, казалось, не замечала, что носки у него чернее черного, а руки перемазаны в грязи. Ребенок беспрепятственно тянул в рот прутики и опавшие листья и был одет в легкий шерстяной свитерок поверх тоненькой пижамки. Соседки могли бы поклясться, что слышали, как она за мытьем окон распевает «А Fool Such As I». От их зорких глаз не укрылось, что на руке, в которой она держала бутылку «Виндекса», нет обручального кольца.

— Может, у нее отекли пальцы и она убрала кольцо в буфет? — предположила Линн Вайнман.

— Думаешь? — усомнилась Эллен Хеннесси, — Где тогда ее муж?

Дамы тщательно обдумали такую возможность. Они сидели у окна в гостиной Эллен Хеннесси, откуда их новая соседка была видна как на ладони.

— Может, он коммивояжер? — высказалась Донна Дерджин, но все знали, что Донна до крайности наивна, и не обращали внимания на ее простодушие, равно как и на ее лишние килограммы.

— Ты думаешь то же, что и я? — спросила Линн Вайнман у Эллен Хеннесси.

Сын Эллен, Стиви, был в школе, а дочь, Сюзанна, поила чаем кукол у себя в детской в компании двух девочек Линн Вайнман. Полуторагодовалая дочка Донны, Мелани, крепко спала на одеяльце под кофейным столиком.

— Еще бы, — отозвалась Эллен Хеннесси, — Это единственное объяснение.

— Что?! — захлопала глазами Донна Дерджин. — Какое объяснение?

Но они не могли ответить ей, не могли заставить себя произнести вслух слово «разведенка», однако не привиделась же им держащая бутылку «Виндекса» рука без обручального кольца! Сами они были давно и прочно замужем, все три. Эллен Хеннесси, Донна Дерджин и Линн Вайнман виделись едва ли не каждый день. Летом они по очереди устраивали у себя во дворе детские пикники с гавайским пуншем и сэндвичами с болонскими копчеными колбасками, они обменивались детскими одежками, из которых вырастали их собственные отпрыски, они вместе ходили за покупками и играли в канасту, пока их чада строили дома из деревянных кубиков и усеивали дом крошками от печенья.

Женщины решили позвонить Мэри Маккарти и, когда она появилась, расселись возле нее полукругом. Им не терпелось услышать ее мнение о новой соседке. Дети у Мэри уже выросли, и она виделась с другими матерями не так часто, но любая из них знала, что если у младшенького будет жар, в любую минуту можно позвонить Мэри, хоть посреди ночи, и та всегда посоветует, что делать. Когда у малышей резались зубки и никакие рекомендации докторов не помогали унять плач, она советовала втирать в десны немного рома; никто не умел лучше ее готовить лазанью и мясной рулет с зеленым луком и томатным соусом. Она всегда готова была посидеть с детьми, когда кому-то из соседок нужно было к дантисту или срочно требовалось купить новое платье, а тащить детей в «К. Кляйн» или, если платье предполагалось на выход, в «Абрахам и Страус» не хотелось. Если у какой-нибудь из женщин случалась размолвка с мужем, она всегда могла отсидеться у Мэри на кухне, и та никогда не докучала вопросами, а лишь подливала чай и подкладывала печенье до тех пор, пока обиженная жена не находила в себе достаточно душевных сил, чтобы вернуться домой.

Она прошла через это все, и это вселяло надежду, но мысль о том, что на их улице появилась одинокая разведенная женщина, пугала даже Мэри. Она должна была давным-давно пригласить новенькую на чашку кофе и предложить ей при необходимости присмотреть за детьми. Однако, едва увидев побитый жизнью «фольксваген», из которого вышла эта женщина с двумя своими чадами, Мэри почуяла неладное. Где ее муж? Вот о чем она спросила соседок.

— Думаю, вы правильно догадались, — прошептала она таким тоном, что даже Донна Дерджин, никогда в жизни не видевшая своими глазами разведенную женщину, уяснила положение Норы.

Слово «разведенка» не было произнесено вслух, однако же вошло в их словарь и повисло в воздухе, точно облако над кофейными чашками. Все умолкли, и Мэри принялась угощать леденцами, которые принесла для ребятишек, их матерей, хотя даже конфеты не могли перебить кислый вкус, надолго поселившийся во рту у каждой из них.

Мужчины, как обычно, ничего не заметили. О, они видели «фольксваген» и сошлись во мнениях, что ему не помешало бы отцентровать колеса. Они видели, что никто до сих пор так и не отремонтировал сломанные ставни, и сами первым делом после переезда раздобыли бы ведро цемента и укрепили ступеньки крыльца. Джо Хеннесси, недавно возведенный в ранг детектива, гордился способностью подмечать мелочи, на которые никто другой просто не обратил бы внимания, но когда он в тот день пришел домой с работы и положил пистолет в тумбочку у кровати, то не заметил, что его жена до мяса обгрызла ногти. Сняв спортивный костюм и переодевшись в домашнее, он наполнил пластмассовое ведро мыльной водой и отправился мыть машину: света по вечерам еще хватало, чтобы можно было заняться какими-нибудь делами по хозяйству. Пока он нес ведро к дороге, вода расплескалась и остался мокрый след. Он поставил ношу на землю и потянулся за губкой, и тут у него знакомо закололо в затылке. В памяти воскресли лунная ночь и соседка на темной крыше, и его охватило желание бежать сломя голову куда глаза глядят. Белый «фольксваген», стоящий перед домом Оливейры, поблескивал в последних лучах заходящего солнца.

Хеннесси заслонил глаза ладонью и стал смотреть на дом. Во дворе в манеже сидел малыш, и Джо показалось, что мальчик машет ему ручкой. Или он просто пытался ухватить срезанную травинку? Травинки эти стояли в воздухе столбом, потому что из- за угла дома вышла Нора Силк, толкая перед собой допотопную газонокосилку Оливейры. Она всем телом налегала на агрегат, который пыхтел, как паровоз, и выплевывал клубы черного дыма. По пятам за ней с граблями шел мальчик постарше.

Джо задался вопросом, что же это за мужик, который позволяет своей жене работать во дворе. Одно дело — цветник, женщины вроде как сами любят возиться с цветами, а вот содержать в порядке газон перед домом — это уже совсем другой коленкор. И тем не менее эта женщина вкалывала, как вол, надев кожаные перчатки, чтобы не стереть руки, и ковыляя по заросшей лужайке в своих босоножках на высоких каблуках. Хеннесси смотрел, как Нора сражается с косилкой, безуспешно пытаясь развернуть ее. Косилка запуталась в бурьяне и не двигалась ни туда ни сюда, а мотор хотя и заводился, но каждый раз тут же глох. Джо прожил по соседству с Оливейрой пять лет, но в доме был всего однажды, почти в самом конце, когда у старика разыгрался артрит и Хеннесси заглянул к нему продуть батареи и проверить отопительный котел в подвале. Хотя, как оказалось потом, этого можно было и не делать, поскольку старик умер сразу же после Дня благодарения.

Хеннесси бросил губку в ведро с водой и двинулся через улицу.

— Черт бы тебя побрал, — выругалась женщина прямо при мальчике.

Во всяком случае, так Джо показалось, хотя рев косилки заглушал все прочие звуки. Повсюду вокруг была трава: в складках ее хлопчатобумажной рубахи, в волосах малыша. От терпкого запаха у него запершило в горле и захотелось пить; покалывание в загривке стало почти невыносимым.

— Она засорилась, — сказал, точнее, прокричал Хеннесси, и Нора обернулась к нему, вздрогнув от неожиданности. Она оказалась совсем не так молода, как он думал, зато глазищи у нее были такие черные, что выглядели ненастоящими.

Джо наклонился и выключил косилку.

— Трава забилась внутрь, — пояснил он, почему- то чувствуя себя глупо.

Присев перед косилкой, он вытащил травинки, застрявшие между лезвиями. Мальчик наблюдал за ним, опершись на грабли; его младший брат уцепился за бортик манежа и встал на ножки.

— Ну вот, — сказал Джо. Поднявшись, он отряхнул руки одна о другую, но трава не желала отлипать от влажных ладоней, — Теперь должно заработать.

— Ух ты, — сказала Нора. Сердце у нее колотилось как ненормальное. Она поправила челку и пожалела, что стянула волосы в хвост. При всем желании ей не удавалось отвести глаза от незнакомца: точно все рухнет, если она перестанет на него смотреть, — Спасибо вам огромное, — произнесла она наконец.

— Убедите мужа раскошелиться на новую косилку, — посоветовал Хеннесси.

— На новую косилку, — задумчиво повторила Нора.

— Кто бездельник? — заинтересовался мальчик.

— Что? — переспросил Джо.

— Правда, очень вам благодарна, — повторила Нора, — Здорово, когда есть соседи.

— Угу, — кивнул Хеннесси.

Малыш тянул к матери ручки из манежа и что-то громко лопотал. Норе наконец удалось отвести взгляд от соседа; она взяла Джеймса на руки и посадила к себе на бедро. На другой стороне улицы Стиви вышел из дома и закричал, что, если его отец сейчас же не придет домой ужинать, они опоздают на бейсбол.

— На этой неделе заканчиваются соревнования детской лиги, — пояснил Джо. — Это мой сын. Он играет на первой базе.

— Славный мальчик, — сказала Нора. Она подошла к Билли и положила руку ему на плечо, — Думаю, вы с ним отлично поладите, — с надеждой сказала она.

Билли вскинул на нее глаза с таким видом, как будто она спятила. Стиви уже начал третировать его в школе: дважды он отбирал у новенького завтрак и выбрасывал его в мусорное ведро, никогда не упускал случая обозвать придурком и каждый раз показывал на него пальцем и покатывался со смеху, когда тот не мог взобраться по канату на уроке физкультуры.

— С этим парнем? — переспросил Билли, не веря своим ушам, — Ты шутишь?

— Ох уж эти дети, — с извиняющимся видом сказала Нора соседу и легонько подтолкнула сына носком туфли.

Она сама не понимала, почему этот мужчина произвел на нее такое впечатление: да, он был высокого роста, но отнюдь не красавец, и у него не было ни колдовских глаз, как у Элвиса, ни чарующей улыбки, как у Роджера. Своей улыбкой Роджер мог вскружить голову кому угодно, казалось, он точно знает, что у вас в душе. Быть может, это ладони Хеннесси произвели на нее такое впечатление: они были широкие и сильные. Она взглянула на его пальцы и попыталась представить, как они прикасаются к ее плечам, к ее бедрам.

— Детская лига, — протянула Нора задумчиво.

Малыш захныкал и потянулся к груди матери, уткнулся носом ей в рубашку.

Боже правый, подумал Хеннесси.

Нора поспешно отстранила ребенка, но Джо успел заметить промелькнувшую полоску кожи.

— Билли всегда мечтал играть в детской лиге.

— Я?! — возмутился тот.

«Пора уходить отсюда», — сказал себе Хеннесси.

— Запись в мае, — сообщил он и попятился в сторону дорожки.

— Спасибо, что предупредили, — крикнула Нора ему вслед, — Я была бы рада как-нибудь пообщаться с вашей женой.

— Угу, — согласился Джо.

— Нет, правда, — заверила Нора Билли, увидев выражение его лица.

Джо помахал им рукой и двинулся через улицу. Нора проводила его взглядом и закусила губу. Она просто не желала думать о мужчинах.

— Я же говорила тебе, тут живут очень милые люди, — сказала она сыну, потом взяла Джеймса под мышку и свободной рукой покатила косилку обратно в гараж, — Все будет замечательно, — пообещала она старшему.

Нора ушла в дом готовить макаронно-сырную запеканку, хотя запеканки у нее никогда не удавались. Они то выходили слишком водянистыми, и макароны приходилось есть ложкой, а иной раз все блюдо и вовсе отправлялось целиком в помойное ведро и Нора кормила детей кукурузными хлопьями с молоком или бутербродами с вяленым мясом.

А Билли взял грабли и пошел сгребать скошенную траву. Слишком длинные для его роста грабли натирали плечо, но Билли было все равно. Время от времени мимо проезжали машины, но мальчик на них не смотрел. Он оттачивал фокус с исчезновением и уже достиг немалого успеха, если не присматриваться, создавалось полное впечатление, будто траву сгребают джинсы с голубой фуфайкой. Если он будет хорошо работать и соберет всю траву в аккуратные кучки, а потом перетаскает в серебристый бачок для мусора, их дом будет выглядеть в точности так же, как все остальные дома в округе. Поэтому он не уходил в дом дотемна, и когда все прочие дети в округе уже доедали свой ужин, играли в футбол и готовились укладываться спать, Билли Силк все сгребал и сгребал траву, не замечая боли в натруженных плечах.

3 ВСЕ ДУШИ

Когда Джеймсу исполнился годик, Нора с удовлетворением отметила, что он до сих пор ни на кого не похож. Глядя на его лицо, невозможно было отыскать какие-либо фамильные черты; казалось, будто в один октябрьский день он взял и явился на свет сам собой, не отягощенный ни семейным наследием, ни памятью о прошлом, в результате одних только родовых схваток, а не работы генов. Как и все рожденные в октябре дети, он отличался крепким сном и любил прохладу. Укутанный на ночь, он стягивал с себя шерстяные носочки и сбрасывал одеяльце. Он показывал пальчиком на окно и хныкал, пока Нора не разрешала ему спать с открытым окном, после чего немедленно успокаивался и принимался разглядывать звезды, дугой раскинувшиеся в небе над их домом. Он до сих пор улыбался всем подряд и занимал сам себя, и хотя мог сделать уже несколько шажков без поддержки, ходить самостоятельно не спешил. Всякий раз, когда он обхватывал шею Норы своими ручонками, она думала, что не может любить его еще больше, и все же с каждым днем любила все сильнее и сильнее. Она любила его так сильно, что любовь не помещалась внутри и распирала тело, так что ей даже пришлось покупать новые сапоги и перчатки, а туфли на высоком каблуке отдать сапожнику на растяжку.

Нора любила отмечать дни рождения, но в этом году день рождения Джеймса пришелся на субботу, поэтому у нее не было времени печь торт. Даже задействовать готовую смесь она не успевала: в салоне выдался такой наплыв клиентов, что ей пришлось задержаться до четырех часов, хотя она рассчитывала вернуться домой к половине третьего. Единственным плюсом в сверхурочной работе, из-за которой ей пришлось заплатить девчонке-няне лишних полтора доллара, была уйма новых клиенток, которым она смогла раздать приглашения на свои посудные вечеринки.

— Не уверен, что мне это нравится, — сказал Арманд, получив приглашение. Он оторвался от одной из своих лучших клиенток, оставив ее сидеть с недоделанным начесом на голове, чтобы с глазу на глаз переговорить с Норой у раковин.

— Вообще-то это сейчас очень модно, — ответила Нора, радуясь, что Арманд не подозревает о ее попытках вдобавок еще и продать своим клиенткам подписку на журналы, — На Манхэттене салоны красоты проводят у себя модные показы. Устраивают презентации косметики. Я буду приносить посуду прямо сюда. Можно со следующей недели и начать.

Арманд задумался и в конце концов согласился на десять процентов от прибыли. Поскольку узнать, какова ее настоящая прибыль, он все равно никак не мог, Нора решила, что будет отдавать пять процентов, и хватит с него. А даже если он и узнает, что она его надувает, он все равно ее не уволит. С появлением в салоне Норы дела у него пошли в гору. Она убирала волосы в «ракушку», отрастила неимоверно длинные ногти и отыскала новый оттенок лака, который невероятно ей шел, — малиновый, — и женщины, которые никогда в жизни не делали маникюра, просили накрасить им ногти точно таким же. Клиентки были от нее без ума, они отменяли все свои дела, чтобы в субботу попасть в салон. Одна клиентка ездила к ней на автобусе аж из самого Ист-Медоу.

— Руки, — всегда говорила Нора клиенткам, — это зеркало души.

Она знала, что вообще-то там было про глаза, но какое это имело значение? Она брала руку очередной посетительницы и между делом высказывалась о ее кутикулах и тоне кожи. Заметив, что каждый раз, когда она дает клиенткам совет по сочетанию цветов, ей достаются куда более щедрые чаевые, Нора положила конец разговорам о кутикулах. Она обладала даром подсказать, какой цвет женщине к лицу, какие оттенки оранжевого или алого наиболее подойдут, а нередко предлагала изменить гардероб в целом.

— Никакого серого! Носите лиловый, — внушала она бесцветного вида домохозяйке, впервые с незапамятных времен решившей разориться на маникюр.

В день рождения Джеймса она вышла из салона с чаевыми в конверте, засунутом в карман черного полупальто. К рукавам и подошвам прилипли срезанные волосы. Едва очутившись на достаточном расстоянии от салона, она вытащила из «ракушки» шпильки и затрясла головой, потом погрузила пальцы в распущенные волосы, растрепала их и бросилась в супермаркет. Там она быстро отыскала все, что ей было нужно для домашнего праздника и, минуя очередь, подошла к кассе.

— Вы не обслужите меня поскорее? — спросила она кассиршу, смазливую блондинку по имени Кэти Корриган, которая так удивилась просьбе Норы, что начала пробивать ее покупки, несмотря на возмущенную очередь, растянувшуюся до корзин с фруктами.

— У моего малыша сегодня день рождения, — объявила Нора во всеуслышание и продемонстрировала пакет полосатых бело-синих свечей. — Вы сделали доброе дело, — сказала она кассирше, складывая в пакет четыре упаковки печенья.

Выйдя из супермаркета, Нора прыгнула в «фольксваген» и помчалась домой. Она любила возвращаться сюда, ей нравилось увязать каблуками в траве, пересекая лужайку, нравилось слушать, как шуршит под ногами палая листва на крыльце, и сразу распахивать незапертую дверь. Рикки Шапиро слушала Элвиса, и хотя пластинка была заезженная и скрипела, Нора прибавила громкость, проходя мимо. Она повесила пальто в шкаф и в очередной раз восхитилась им. Джеймс в кухне на полу играл в кубики. Рикки за столом красила ногти розовым лаком и вслух подпевала Элвису.

— А вот и новорожденный! — воскликнула Нора. Она подхватила Джеймса и крепко его поцеловала. — Как они себя вели? — спросила она у Рикки.

— Хорошо, — ответила та, — Если не считать того, что Билли так и не показался из своей комнаты.

В этом не было ничего нового, так что Нора спустила Джеймса на пол и, пока малыш цеплялся за ее ногу, распаковала печенье и разложила на блюде.

— Не тот цвет, — бросила она через плечо Рикки.

— Розовый — мой цвет, — снисходительно ответила девчонка.

— Ладно, — пожала плечами Нора, — Пожалуйста. Можешь и дальше так думать, если хочешь.

— Розовый обалденно мне идет. — Рикки принялась дуть на ногти, чтобы скорее сохли.

Нора тем временем вытащила кошелек и отсчитала шесть долларов.

— Красный, — Она подошла к двери кухни. — Билли! Мы празднуем день рождения Джеймса!

— Вы смеетесь, — сказала девушка, — Мама никогда в жизни не позволит мне носить красное. С моими-то волосами!

— Твой цвет — красный, — пожала плечами Нора. — Хочешь верь, хочешь нет. Кстати, зря ты так укладываешь волосы. Лучше вымой их и пусть высохнут сами.

— Чтобы они завились мелким бесом?! — язвительно осведомилась Рикки, — Ну уж нет.

— Ладно, — пожала плечами Нора. Она втыкала свечи в печенье. — Как знаешь. Если хочешь выглядеть как все, вместо того чтобы подчеркнуть свою индивидуальность, дело твое. Джеймс ел?

— Угу, — отозвалась девушка.

Ногти у нее уже достаточно подсохли, чтобы можно было надевать пальто. Она бросила флакончик с розовым лаком в сумочку, но на ногтях лак почему-то смотрелся бледнее, чем она ожидала. Вот из-за этого Рикки терпеть не могла сидеть с детьми Норы Силк: вечно она уходила, чувствуя себя дура дурой. Она и сама не знала, почему каждый раз возвращалась: не так уж ей были нужны эти деньги. Малыш — просто лапочка, зато Билли мог свести с ума кого угодно. То он желал играть в «Монополию» по три часа кряду, то отказывался даже говорить с ней — сидел у себя в комнате, завернувшись в затрапезное старое одеяло, жевал соленые крендельки с чипсами, и вид у него при этом был настолько безумный, что Рикки не осмеливалась заговорить с ним первой. Иногда ей казалось, что она слышит через дверь, как он скрипит зубами.

Все это было нужно ей как собаке пятая нога. У нее всегда было все, чего она хотела, и, откровенно говоря, временами из-за этого она чувствовала себя ужасно. У нее даже появилась привычка раздавать свои вещи, и особенно часто она отдавала их своей лучшей подруге, Джоан Кампо, которая по субботам и воскресеньям подрабатывала в закусочной у своего отца. Сейчас она подумала, что отдаст Джоан свой новый свитер из нежно-розовой ангорской шерсти; возможно, Нора права и ей больше подходит алая или малиновая гамма.

Если жизнь Рикки что-то и омрачало, это было то обстоятельство, что ее отец зарабатывал больше, чем отцы ее подруг. Он заказал себе новенький «кадиллак эльдорадо» и всегда приносил домой вещи из «Абрахама и Страуса», он даже подумывал пристроить Рикки на следующее лето на работу в отдел одежды для девушек, тогда она сможет покупать себе шмотки с десятипроцентной скидкой. Иногда, в особенности в обществе Джоан, Рикки начинало казаться несправедливым, что с ее семьей случаются всякие хорошие вещи. Она уже четыре раза успела побывать во Флориде. Она знала, как заказать в номер еду и напитки и как приподнять край юбки, чтобы из-под него показался кринолин, по ее опыту, мальчишки были от этого без ума. Все сходились во мнении, что ее брат — самая светлая голова в школе и лучший бейсболист в недолгой истории их городка. А ведь соседи еще не знали, что их мать, Глория, говорит по-французски настолько хорошо, что в состоянии заказать обед в любом приличном ресторане, и всегда носит нейлоновые чулки, даже когда пылесосит.

И все же Рикки продолжала сидеть с детьми Норы Силк, хотя у Норы не было ничего такого, что Рикки считала подобающим иметь женщине в ее возрасте — то есть мужа и приличного дома. Ни один из домиков округи по меркам Рикки на приличные не тянул, в ее понимании таковым являлся двухэтажный дом с камином и бассейном. Сама она намеревалась к возрасту Норы обзавестись не только мужем и домом в Сидерхерсте или Грейт-Неке, но и двумя маленькими дочками, которых она в своих мечтах видела одетыми в одинаковые розовые платьица, хотя красные шляпки с сапожками тоже с ходу отметать не стоило.

— Чуть не забыла. Вам звонили из бюро подписки, — спохватилась Рикки, застегивая пальто.

— Черт! Они меня увольняют?

— За две недели вы не оформили ни одной подписки, так что они просто проверяли. И еще вы должны им четырнадцать девяносто пять за предыдущих подписчиков.

— Придется им подождать, ничего не поделаешь. — Нора облизала пальцы и поставила блюдо с сооружением из печенья на стол. — С днем рождения, малыш! — проворковала она, наклонившись, чтобы снова взять Джеймса на руки, — Выходи! — крикнула она Билли, — Свечи сейчас догорят, — Она убедилась, что не забыла спрятать спички в карман, чтобы у Билли не возникло искушения поджечь что-нибудь, и чмокнула Джеймса в щеку, — Ах ты, мой котенок, — засюсюкала она, — Мой маленький цыпленочек.

Рикки не любила печенье и вообще была на диете, но почему-то не могла оторвать глаз от Норы с ребенком. Он действительно был очень хорошенький. Просто лапочка. А Нора, с распущенными волосами, прямыми, как у маленькой девочки, в свете праздничных свечей имела вид загадочный и мечтательный. Сегодня на восемь вечера у Рикки и Джоан Кампо было назначено парное свидание. Они собирались встретиться с двумя старшеклассниками из математического кружка и пойти в кино на «Дневник Анны Франк». Рикки уже дважды видела этот фильм, поэтому позаботилась захватить коробку с носовыми платками. Каждый раз, когда Рикки плакала, лицо у нее заливалось розовой краской. Или это была бледно-алая?

— В следующую субботу приходить? — спросила она от двери.

— Ну да, — Нора кивнула, — Пока я не раскрутилась с посудой, от Арманда мне никуда не деться. Может, твою маму что-нибудь заинтересует? Я могла бы на неделе пригласить ее с подругами. Или прийти к вам.

— Вряд ли, — ответила Рикки, — Мама считает, что пластик — это дешевка.

— Что ж, ее ждет потрясение. В будущем никто не станет пользоваться ни хрусталем, ни фарфором. Разве что бедные и невежественные люди, которые ничего не понимают. Передай ей это, может, она передумает.

— Угу, — буркнула Рикки, — Боюсь, будущее мало ее интересует.

Как только девушка ушла, Нора подхватила Джеймса и отправилась за Билли, который забаррикадировался у себя в комнате.

— Я начинаю сердиться, — предупредила Нора, налегая на дверь.

Билли в это время сидел на кровати, завернувшись в шерстяное одеяло, и ел чипсы. Привязанность к старому одеялу в таком возрасте не вызывала у Норы понимания. По ночам она прокрадывалась к сыну в комнату и отрезала от одеяла куски, пока он спал, так что теперь от него осталось меньше половины и оно походило скорее на пелерину.

— Я начинаю очень сильно сердиться, — сказала Нора и забарабанила в дверь кулаком.

Будь его воля, Билли не расстался бы с одеялом даже в школе, но миссис Эллери, учительница третьего класса, каждый раз настаивала, чтобы он убрал его на верхнюю полку в шкаф для одежды. Однако запретить ему брать одеяло с собой на площадку она не могла, и все перемены он просиживал на асфальте, съежившись под одеялом, и пытался добиться невидимости. С каждым разом это удавалось ему все лучше. Теперь, вместо того чтобы третировать, одноклассники его не замечали, а Билли Силку только того и надо было. Его мать отказывалась в это верить. Она уже и так унизила его дальше некуда, пригласив в гости троих одноклассников, которых он ненавидел, — по одному в неделю. Каждый раз Нора пекла печенье и играла с гостями в войну, а Билли сидел на стуле в кухне и смотрел на них, но говорить отказывался. Билли никак не мог донести до Норы, что даже если бы эти мальчики и хотели с ним дружить (а они определенно этого не хотели), их матери ни за что не позволили бы им прийти в гости к Силкам еще раз. Как будто она сама не видела, какое лицо было у мамаши Марка Лесковски, когда та обнаружила, что Марк уплетает пончики с кока-колой под пение Элвиса, а рядом с ним в своем высоком стульчике сидит Джеймс, до ушей перемазанный шоколадным пудингом, и размахивает ложкой. Всякий раз, когда ей казалось, что она дружески болтает с мамами других мальчиков, они на самом деле неприкрыто допрашивали ее. От обрывков их мыслей, которые Билли улавливал, его бросало в краску: «Если у нее не хватает мозгов умыть ребенка, ей не следовало этого ребенка заводить. Если она не в состоянии приготовить своим детям человеческую еду, какая из нее мать?»

К исходу октября матери каждого ребенка в их классе было известно, что Нора разведена. Благодарить за это стоило длинный язык Стиви Хеннесси, который тем самым лишил Билли последнего шанса завязать отношения хоть с кем-нибудь. Так почему же она не понимала, почему не задумывалась, отчего Билли никогда не приглашают ни к кому в гости, отчего ее саму не предупреждают ни о ежемесячных родительских собраниях, ни о ярмарке выпечки, приуроченной ко Дню Колумба? Нора узнала о ярмарке в самую последнюю минуту и полночи простояла у плиты, сооружая ватрушки с кусочками пастилы и засахаренными вишнями, которые так никто и не купил. На следующий день все в третьем классе узнали, что уборщик выкинул Норины пироги в помойку, потому что никто не хотел брать их даже задаром.

И, несмотря на все это, у нее хватало совести приставать к Билли с разговорами о Стиви Хеннесси, утверждая, что они должны стать лучшими друзьями, раз уж живут через дорогу друг от друга!

— Надо бы позвонить миссис Хеннесси, — чуть ли не каждый день говорила Нора, и это ее намерение висело над Билли, точно туча.

Хотя слово «туча» было не совсем верным, Стиви напоминал скорее огромное бесформенное торнадо. Как ни старался Билли превратиться в невидимку, Стиви все равно находил его — например, в уборной для мальчиков — и закидывал его мокрой туалетной бумагой и жеваными бумажными катышками. Он заверял, что его отец каждый день убивает по человеку, а то и больше, и что очень скоро дойдет черед и до Билли. Каким-то образом он ухитрялся сделать из новичка чудовище даже в его собственных глазах. После того как Стиви разболтал Марси Ритмен, что Нора в разводе, Марси подошла к Билли высказать свое сочувствие по поводу разыгравшейся в его семье трагедии, и мальчик, который до этого ни разу в жизни никого даже не толкнул, с размаху ударил ее в живот. Это было ужасно. Марси была меньше его ростом и к тому же девчонкой, и когда он двинул ей, рот у нее странно округлился.

Каждый день казался Билли пыткой, потому что он никогда не знал, будет Стиви сегодня поджидать его в кафетерии или нет. «Эй ты, сопляк!» — окликал тот свою жертву. «Безотцовщина!» — кричал мучитель, так что слышала вся очередь за молоком. «Дерьмоглот», — шептал он, когда они всем классом выбегали в коридор и прижимались к стене, отрабатывая правила поведения во время воздушной тревоги.

— Не надо звонить миссис Хеннесси, — говорил Билли матери всякий раз, когда та вспоминала об этом, и, поплотнее завернувшись в свое шерстяное одеяльце, принимался накручивать на палец прядь волос.

Вернувшись из школы, он прилипал к окну и смотрел, как Стиви с остальными ребятами с улицы гоняют мяч, а девчонки крутят хулахуп. И что он мог ответить, когда мать принималась твердить ему о пользе свежего воздуха? Что он боится в одиночку ходить по улице? Он накручивал волосы на палец и не отвечал ничего, а вместо этого с головой погружался в биографию Гарри Гудини, которую выбрал себе для внеклассного чтения. Гудини был всем, чем мечтал стать Билли, и всем, чем Роджер так и не стал. Фокусы Билли не интересовали, ясновидение казалось тяжким бременем. А вот талант Гудини был честным и настоящим, он решился бросить вызов ограниченным человеческим возможностям, мог преодолеть физически сковывавшие его веревки и цепи и бежать. Ему подчинялись вода, огонь и воздух. Он умел светиться, точно зажженная лампочка, и просачиваться сквозь пеньку, сквозь металл, сквозь волны.

Однажды утром Билли отыскал старую веревку, забытую мистером Оливейрой в гараже, и стал учиться завязывать скользящие узлы. Он связывал себе ноги и силой мысли пытался заставить свои лодыжки сжаться, чтобы можно было выпутаться из петли. Он забирался под одеяло, связывал себе руки в запястьях и высвобождался из своих собственных пут. А потом, обессиленный, откидывался на спину, чувствуя, как внутри растет и ширится что-то чистое, разгоряченный, словно только что из боя, в глазах у него щипало, во рту было сухо, однако же он связывал себя снова и снова.

Иногда Джеймс открывал дверь в комнату Билли и заползал внутрь. Он подбирался к кровати, влезал под одеяло и смотрел, как брат отрабатывает свои трюки с веревками. Билли всегда закрывал глаза, чтобы сосредоточиться, и на лице и на шее у него выступала испарина. Пока Нора готовила обед и слушала пластинки, Билли с Джеймсом лежали под одеялом и смотрели сквозь переплетение шерстяных нитей. Мысли Джеймса он улавливал по-иному, чем у других людей. От него долетали обрывки ощущений, не слов. Запах теплого молока, гладкие коричневые перышки совы из любимой книжки Джеймса, стук резинового мячика о деревянный пол, мягкое прикосновение фланелевой пижамы к коже, курчавый мех игрушечного мишки. Нет, он никогда не выставил бы малыша из своей комнаты, потому что Джеймс был благодарным зрителем. Каждый раз, когда Билли удавалось выскользнуть из узла, Джеймс важно хлопал в ладошки и кивал.

— Ты портишь брату день рождения, — упрекнула его Нора из-за двери.

Она рассчитывала, что Билли станет стыдно, и ее расчет оправдался. Даже до того, как Роджер ушел от них, Билли чувствовал ответственность за маленького, тот повсюду следовал за ним на четвереньках, изо всех сил пытаясь поспеть за старшим братом.

— Ну наконец-то, — сказала Нора, когда упрямец все же сдался и вышел из комнаты. Пока они направлялись на кухню, она с трудом сдерживалась, чтобы ничего не сказать про одеяло.

— А где торт? — спросил Билли при виде тарелки с печеньем.

— Вот он, — ответила Нора, — И не дай бог я услышу от тебя про него хоть одно худое слово!

Она поднесла Джеймса к тарелке. Он надул щеки, и мать с братом помогли ему задуть свечки.

— Пепенье, — сказал Джеймс, пока Нора вытаскивала свечи, и до них с Билли не сразу дошло, что малыш произнес свое первое настоящее слово.

Накануне Хеллоуина Стиви Хеннесси распустил слух, что Нора ведьма, — после того как она появилась у школы вся в черном с корзиной яблок в руке. Яблоки были зеленые, с лоснящейся кожицей — остатки урожая со старой кривой яблони, что росла неподалеку от Покойничьей горы. В октябрьском номере журнала «Домашний очаг» Нора наткнулась на рецепт песочного яблочного пирога, в котором настойчиво рекомендовалось использовать свежесобранные яблоки. По пути в школу они с Джеймсом остановились у холма и набрали яблок, хотя на вид плоды были кривобокие и ни в какое сравнение не шли с теми, что продавались в супермаркете.

Билли плелся по коридору к выходу, когда до него донесся вопль Стиви Хеннесси:

— Атас! Ведьма!

Остальные ребята с криками бросились врассыпную, и когда Билли вскинул глаза, то увидел собственную мать — она стояла на дорожке перед школой и держала за руку Джеймса.

Выйдя из школы, он сердито сверкнул на нее глазами:

— Что ты здесь делаешь?

— Ну, спасибо, — отозвалась она, — Спасибо тебе большое. Я просто решила за тобой заехать. С матерями такое случается. На то они и матери.

Билли закатил глаза и двинулся через улицу к «фольксвагену».

— Знаешь что, приятель, — заметила Нора, — тебе не помешало бы изменить свое отношение к жизни.

«Приятель» прижался виском к стеклу и принялся накручивать волосы на палец.

— Ты меня слушаешь? Или я разговариваю сама с собой?

В это время прямо с неба свалился здоровый камень и с грохотом приземлился на крышу «фольксвагена».

— Это еще что такое? — встрепенулась Нора.

— Поехали домой, — буркнул Билли.

Второй камень угодил в радиаторную решетку.

— Боже правый, — ахнула Нора.

На другой стороне улицы столпились мальчишки с камнями в руках.

— Черт! — выругалась Нора и распахнула дверцу.

Билли поспешно схватил мать за рукав:

— Не надо!

Нора вырвалась и выскочила из машины.

— Мама! — закричал Билли, но Нора даже не оглянулась.

— Вы что творите?! — рявкнула она, стоя посреди улицы.

Мальчишки, ухмыляясь, сбились поближе друг к другу.

— Она ведьма! — завопил один из тех, кто стоял позади.

Это был Стиви Хеннесси, но Нора не узнала его, просто не успела, потому что в лицо ей полетел еще один булыжник, пущенный пятиклассником по имени Уоррен Кук. К счастью, в нее камень не попал, а приземлился под ногами и разлетелся на куски. Нора бросилась на ту сторону улицы с такой скоростью, с какой ни одна мать бегать просто не могла, и ухватила Уоррена Кука за шиворот. Его дружки немедленно с воплями бросились врассыпную. Мальчишка побледнел, точно привидение.

— Если ты когда-нибудь еще так сделаешь, — процедила Нора, — я наведу на тебя порчу. Сделаю так, что ты никогда больше не сможешь пописать. Знаешь, что тогда будет?

Уоррен открыл рот, но не смог выдавить ни звука.

— Правильно, — кивнула Нора, — В твоем теле скопится столько мочи, что каждый раз, когда ты будешь открывать рот, сам знаешь, что оттуда польется. Мы ведь этого не хотим?

Хулиган закрыл рот и опасливо помотал головой.

— Вот и славно, — заключила Нора. — Я рада, что мы с тобой друг друга поняли.

Как только она отпустила Уоррена, тот бросился бежать. Нора вернулась в машину, завела двигатель и рванула с места. Билли съежился на пассажирском сиденье, согнувшись и обхватив голову руками.

— Сядь нормально, — велела Нора. — О господи!

Билли судорожно икал, плечи у него дрожали, и он внезапно издал странный тонкий звук, как будто его сейчас вырвет.

— Будет тошнить — открывай дверь, — предупредила Нора. — Я остановлюсь.

Когда они очутились перед домом, ни один не сделал попытки выйти из машины. Нора вытащила сигареты и закурила, сквозь лобовое стекло глядя на дом. К входной двери она приклеила скелет, у него были длинные сморщенные руки, сделанные из сложенной папиросной бумаги. Билли плакал. Нора на него не смотрела.

— Не все такие, как они, — произнесла она наконец.

— Да, как же, — бросил Билли.

— Не может быть, чтобы все они здесь были такие, — не сдавалась Нора. — Вот увидишь.

В Хеллоуин Билли отказался идти к соседям за конфетами, и, хотя до них доносились возгласы ряженых гоблинов и цыган, к ним тоже никто не пришел. Однако поздно вечером, когда дети уже спали и сама Нора тоже готовилась ко сну, до нее донесся какой-то стук. Она вышла в гостиную и прислушалась; во дворе кто-то ходил, однако, выглянув в окно, Нора не увидела ничего, кроме черных силуэтов азалий. И все же проверить не мешало. Нора накинула пальто прямо поверх ночной сорочки, взяла фонарь и выглянула на крыльцо. Ни один звук не нарушал ночную тишину: ни кошачье мяуканье, ни слабый шорох ветра, ни шум машин. Нора посветила фонариком на газон и дорожку. Круги света упали на траву и отразились от фонарных столбов.

Нора направила луч на колеса, потом внутрь салона; все было на месте, даже смятая сигаретная пачка и крошки от печенья, усеивавшие пол. И тем не менее во дворе кто-то побывал — вдоль дорожки тянулись черные следы. А взглянув на дом, Нора увидела нацарапанное на двери гаража большими черными буквами слово «ВЕДЬМА».

Она выключила фонарик и осталась стоять в темноте, вдыхая холодный воздух и слушая негромкий гул шоссе вдалеке. Над головой у нее мерцали Сириус и Большая Медведица. Каждый месяц она с трудом наскребала денег на очередной взнос за дом, а вчера, разрезав пополам зеленые яблоки с Покойничьей горы, поняла, что у нее никогда не получится тесто для пирога. Она могла испечь практически все, что угодно, но песочное тесто не давалось ей ну никак. Коржи рассыпались в крошку, а тесто липло к столу и к пальцам. Уже много месяцев прошло с тех пор, как ее в последний раз целовал мужчина, много месяцев никто не ждал ее в постели. Впрочем, она не собиралась об этом думать. Вместо того чтобы жалеть себя, она сосредоточилась на звездах и определила свое точное местоположение на Млечном Пути — крохотную черную точку размером с булавочную головку на краю ослепительного белого сияния. Дома спали дети, каждый у себя в комнате, и кот свернулся калачиком на ковре в гостиной.

Нора вернулась в дом, налила в ведро теплой воды и добавила в нее лизола. Потом распечатала новую упаковку губок и взяла с края раковины резиновые перчатки. Не беда, утешала себя она, это всего лишь уголь.

Не прошло и получаса, как дверь гаража была вымыта. После этой ночи Нора не стала любить свой дом меньше и все так же предлагала Билли пригласить кого-нибудь в гости, но всегда забирала его из школы и старалась остановиться прямо за школьными автобусами, чтобы сыну не приходилось одному переходить улицу.

Мало того что мать забирала его из школы, она еще и нередко тащила его с собой, когда шла с Джеймсом на очередную посудную вечеринку. На Кедровой улице эти вечеринки никогда не проводились. Все соседи, которых Нора приглашала, как один были или слишком заняты, или, как мать Рикки Шапиро, не доверяли пластмассе, или просто не желали иметь с Норой никаких дел. Ей удалось продать несколько наборов пластиковых судков кое-кому из соседских мужчин — они подходили помочь ей, видя, как она сражается с огромными картонными коробками, в которых носила свой товар. Дважды, когда Нора выгружала очередную партию посуды, неподалеку случайно оказывался Джо Хеннесси, который, как выяснилось, был горячим поклонником продукции фирмы «Таппервер».

Нора не сомневалась, что со временем все соседи будут покупать у нее пластиковые судки, но пока что посудные вечеринки проходили в других городках: в Вэлли-Стрим и Флорал-Парк, Ист-Медоу и Левиттауне. Все женщины просили потискать Джеймса — он был прямо-таки как визитная карточка, — а когда они заканчивали им восторгаться, малыш переходил на попечение Билли. Джеймс мог сделать несколько шагов, держась за чью-нибудь руку, и брат обычно выводил его на улицу и гулял с ним по тротуару туда-сюда. Они разглядывали муравьев, которых Джеймс время от времени пытался съесть, обдирали кору с молодых деревьев и воображали себя охотниками, которым нужно развести огонь. Если Билли удавалось стянуть из кармана материного пальто коробок спичек, он в самом деле разжигал маленький костер и они вдвоем смотрели на язычки пламени, пока огонь не угасал.

Порой Билли забывал про Джеймса и уходил вперед, а про маленького братишку вспоминал, лишь когда возвращался обратно к дому, где проходила посудная вечеринка. Тогда он бегом мчался обратно и каждый раз заставал Джеймса в слезах и соплях. Малыш пытался ползком догнать старшего брата, раздирая коленки об асфальт. Билли поднимал его и на руках нес обратно. К тому времени, когда они добирались до цели, Джеймс переставал плакать, но не желал отпускать Билли. Он цеплялся ручонками за шею брата, а если тому все же удавалось поставить малыша наземь, то хватался за штанину. Так они и дожидались Нору на крыльце, прилепившись друг к другу.

Билли думал про Гарри Гудини: про то, как он поклялся стать лучшим из лучших, как он тренировался день и ночь и никогда и никому не раскрывал своих секретов. Чтобы Нора не догадалась, что малыш плакал, Билли утирал Джеймсу мордашку полой его собственной рубашонки, а потом отскребал с его коленок кровь. Когда Нора появлялась на крыльце, настроение у нее всякий раз бывало разным, в зависимости от того, сколько наборов посуды она продала, и она смотрела на мальчиков с подозрением.

— Что случилось? — спрашивала она при виде грязных разводов на лице Джеймса, которые не удавалось стереть.

Старший и младший вскидывали на нее глаза, в желтом осеннем свете похожие на тряпичных кукол.

— Ничего, — всякий раз отвечал ей Билли.

— Ладно, — говорила Нора, — тогда поехали отсюда.

Она тащила громоздкие коробки с образцами, так что Билли приходилось брать малыша на руки и нести его к машине, а Джеймс обвивал шею брата ручонками, прижимался щекой к его груди и слушал, как бьется у него сердце.

Хеннесси накупил столько пластиковых судков, что его жена начала выказывать недовольство. Но делать нечего, раз куплено — нужно пользоваться, и она стала упаковывать в эти судки обед, который давала с собой мужу на работу. Натыкаясь на коробочки с салатом из макарон и фаршированными яйцами с паприкой, Джо мгновенно терял аппетит, так что ему приходилось останавливать машину на какой-нибудь тихой улочке и через силу впихивать в себя свой обед. Ни одна встреча с Норой у нее перед домом, когда она выгружала свои судки, не была случайностью. Однажды он заметил, как она садится в машину перед салоном красоты, и ехал за ней до самого дома. В другой раз из своего окна увидел, что она выгружает из «фольксвагена» коробки, и выскочил на улицу в такой спешке, что забыл даже закрыть дверь. Оба раза ему было так неловко, что от смущения он накупил уйму пластиковых судков.

Правда заключалась в том, что он следил за ее домом. Он знал, что ее старший сын почти безвылазно сидит в комнате, потому что там постоянно горел свет, а порой в сумерки Хеннесси видел в окне бледное мальчишеское личико. Он знал, что Нора ложится поздно и что у нее не выделен определенный день для большой стирки, потому что рубашки, блузки и детские комбинезончики появлялись на веревке на заднем дворе без какой-либо четкой закономерности. Он знал, что каждую субботу без четверти девять она отправляется в салон красоты, а возвращается обычно к половине третьего. С тех пор как она въехала в этот дом, в него ни разу не ступала нога мужчины — мужа, бывшего мужа, сердечного друга, отца или дяди. Он пытался убедить себя, что просто наблюдателен и привык подмечать мелочи, что она одинокая женщина и потому его профессиональный и соседский долг приглядывать за домом. Но в этом случае он сделал бы что-нибудь, когда в ночь накануне Дня всех святых увидел у нее во дворе четверых мальчишек, а он не вмешался, хотя узнал среди них своего собственного сына. Когда по загривку у него забегали мурашки, он подошел к окну и смотрел, как безобразники в темноте крались к ее дому. И долго еще после того, как Стиви пробрался обратно в свою комнату через окно и Нора оттерла угольную надпись с двери своего гаража, Хеннесси смотрел на ее дом.

Ему казалось, что невозможно думать о ней так часто, как он. Он думал о ней до одури, до тошноты, он даже есть не мог ничего, кроме стариковской еды — желудок принимал только творог, белый хлеб, карамельный пудинг и рис.

В первую субботу ноября, когда Джо наткнулся в хозяйственном магазине на Джима Вайнмана и Сэма Ромеро, он был занят тем, что отчаянно пытался не думать о Норе. В этом магазинчике он нередко сталкивался с приятелями, бродя между рядами полок в поисках жидкости для зажигалок или цепи на колеса своего автомобиля. Сегодня Хеннесси пришел за новой пилой: Эллен давно просила его сделать полки над стиральной и сушильной машинами.

— Что, полки собрался делать? — спросил Джим Вайнман.

Хеннесси подумал, что Вайнман был в курсе, чем он будет заниматься на выходных, еще до того, как он сам это узнал. Эллен рассказала Линн, а Линн — Джиму, и теперь он покупал пилу, чтобы сделать то, чего все они от него ожидали. Они немного постояли в отделе запчастей, обсуждая, какое боковое зеркало лучше взять Сэму для своего «студебекера», и все, как по команде, умолкли, когда мимо них прошла Нора Силк с набором отверток. Под мышкой она несла пилу, в точности такую же, как та, что выбрал Хеннесси.

— Нет, вы только поглядите на нее, — покачал головой Сэм Ромеро.

Вместо того чтобы надеть юбку, как поступили бы их жены, Нора вырядилась в черные брюки и черные кожаные сапоги; волосы у нее были стянуты в хвост, а в ушах поблескивали серебряные сережки в виде звездочек.

— Бьюсь об заклад, она умирает от желания, — заметил Джим Вайнман.

— Что? — переспросил Хеннесси.

Билли плелся за матерью по пятам, волоча за собой малыша. Он взглянул на Хеннесси, и на краткий миг их глаза встретились, но мальчик поспешно отвел взгляд. Что-то вроде шерстяной пелерины, заправленной под воротник куртки, болталось у него за спиной, похожее на сломанное птичье крыло.

— Разведенка, — ответил Джим Вайнман, — Ну, ты понимаешь, о чем я.

Джим Вайнман и Сэм Ромеро печально поглядели Норе вслед.

— Боже мой, — произнесли они хором.

— Пойду займусь полками, — сказал Хеннесси.

Он оставил их в отделе запчастей и следом за Норой двинулся к кассе. В горле у него застрял тугой ком.

— А, это вы, — произнесла Нора. На прилавке перед ней лежали отвертки, предохранители и метелка. Малыш, которого она усадила рядом, потянулся к пиле. — Нельзя! — Мать погрозила ему пальцем.

— Не берите пилу, — сказал Джо, — Я покупаю точно такую же. Можете одолжить ее у меня.

— Правда, здорово? — обратилась Нора к Билли.

Тот пожал плечами и принялся изучать полку с батарейками.

— Я все время твержу ему, как важны добрососедские отношения, — пояснила Нора, — Кстати, я как раз собиралась позвонить вашей жене.

Билли и Хеннесси замерли.

— Моей жене? — переспросил Джо.

— Я хочу пригласить Стиви к нам в гости. Мы живем через улицу друг от друга. Они могли бы подружиться. Может быть, даже стать лучшими друзьями.

Хеннесси заметил, что Билли стал каким-то прозрачным. Он словно пытался скрыться внутри своей одежды или — впрочем, возможно, все это была игра люминесцентного света — таял в воздухе.

— Пилу не пробивайте, — сказал Хеннесси кассиру, который подсчитывал сумму Нориной покупки.

Женщина достала кошелек и вынула десятидолларовую купюру. Ногти у нее были убийственного красного цвета. Она обернулась к Хеннесси и в упор взглянула на него.

— Ну, что скажете? — спросила она.

От неожиданности Хеннесси даже отступил на шаг.

— Про мальчиков?

Нора забрала покупки и сунула Билли метелку, потом подвинула Джеймса в сторону, чтобы Джо мог пробить свои покупки.

— Ну, — осторожно отозвался он, — Я думаю, мальчишки есть мальчишки.

Нора задумалась.

— Я понимаю, — с сомнением в голосе сказала она.

— Я имею в виду, пусть лучше сами выбирают себе друзей. Такие вещи должны происходить естественным путем.

Он готов был поклясться, что облик Билли на глазах стал более вещественным. Мальчик подошел к матери и остановился рядом с ней, ловя каждое слово, хотя и не поднимая глаз.

— Логично, — согласилась Нора.

Она дождалась, когда Хеннесси обслужат, и они вместе вышли из магазина. На Вайнмана с Ромеро Джо старался не смотреть. Он придержал Норе дверь, и когда они вышли на парковку, обнаружилось, что их машины стоят бок о бок.

— Какое совпадение! — воскликнула Нора.

Она устроила Джеймса на сиденье, потом открыла багажник в передке «фольксвагена» и вздохнула:

— Господи, до чего же я ненавижу этот драндулет.

Билли послушно держал метелку, в ярком дневном свете он казался еще бледнее.

— Вы убиваете людей? — вдруг спросил он Хеннесси.

Тот взглянул на мальчика с высоты своего роста; на макушке у него торчали непокорные вихры.

— Обычно я не выслеживаю убийц.

— Угу, — буркнул Билли и принялся крутить в руках метелку, — Так вы когда-нибудь кого-нибудь убивали?

— На войне. Во Франции.

— Стиви говорит, вы почти каждый день кого-нибудь убиваете.

— Это не совсем так, — сказал Хеннесси. Краем глаза он видел правую руку Норы, она потянулась закрыть багажник.

— Правда? — переспросил Билли.

— Правда, — заверил его Джо, — Стиви пошутил.

Нора подошла к ним и с улыбкой протянула руку. Хеннесси на миг впал в замешательство, и земля начала уходить у него из-под ног. Он сделал шаг вперед, и Нора склонила голову набок.

— Пилу, — напомнила она. Хеннесси остановился как вкопанный. — Вы же сказали, что можете одолжить ее, а она нужна мне сегодня. Если вы не против.

— А, — сообразил Джо, — Конечно.

Он помог Норе уложить пилу на пассажирском месте спереди, а Билли забрался на заднее сиденье.

— Дети, пилу не трогать, — предупредила Нора. — Спасибо вам огромное, — поблагодарила она Хеннесси, садясь за руль. — Я хочу сделать полки.

Стоя у своей машины, Джо проводил ее взглядом. Все-таки очень хорошо, что Сэм Ромеро с Джимом Вайнманом будут считать, будто он сейчас едет домой делать полки, а на самом деле полкам придется подождать, пока Нора не вернет пилу.

Весь следующий день Нора не выходила у Хеннесси из головы. Они с Эллен и детьми съездили в гости к ее сестре, потом он, как всегда по воскресеньям, выкупал ребятишек. И все это время думал о Норе. Ночью, когда на небе показался месяц, она даже ему приснилась. Дети и Эллен крепко спали в своих кроватях, все шторы были задернуты. Хеннесси лежал под белоснежной простыней и легким шерстяным одеялом в своей полосатой пижаме, и ноги у него были белые и холодные. Когда он обнаружил Нору в своем сне, он привлек ее к себе, в свою постель. Эллен ничего не слышала, она даже не шелохнулась во сне. Как она могла не почувствовать аромат Нориных духов? Как могла не слышать скрипа матрасных пружин?

Во сне он расстегнул на Норе одежду, и его не заботило, что жена спит в той же комнате. Он подставил ладони под груди Норы, в то время как Эллен поплотнее закуталась в свое одеяло. Дети мирно посапывали, а на полу в подвале лежали доски, дожидаясь, когда их распилят на полки. Кожа у нее была такая горячая, что обжигала пальцы. Он слышал, как тикает на тумбочке у кровати будильник и гудит отопительный котел в подвале. Его ладонь пустилась в путешествие по ее животу, скользнула между ног. Она застонала, и он свободной ладонью прикрыл ей рот, чтобы не проснулась Эллен. Но как она могла не слышать их? Как могла не видеть губы Хеннесси на коже Норы? Нет, он не мог сейчас об этом тревожиться, не мог даже думать. Он переместился и вошел в нее, и ему стало вообще не до мыслей, а когда он проснулся, то понял, что плачет.

Он отправился в ванную и умылся, возвращаться обратно в постель было страшно. Одевшись, Джо сделал себе чашку растворимого кофе, но пить не смог и вместо этого заглянул к детям, потом вернулся в спальню, взял из тумбочки пистолет и отправился к машине.

Когда он добрался до кондитерской Луи, еще не рассвело. Почтальон разносил утренние газеты.

— Ого, — удивился Луи, когда Хеннесси вошел в его лавку с кипой газет, — А ты ранняя пташка.

Хеннесси уселся за стойку бара и заказал чашку натурального кофе. Он думал о тех троих, что спали в его доме. Он понятия не имел, что вообще чувствует к жене и детям. Не помнил, какую песенку Эллен напевала, когда он вернулся из хозяйственного магазина, какое оправдание сочинил Стиви утром Дня всех святых, когда его спросили, почему окно открыто настежь и отчего, если он улегся спать сразу же после ванны, пальцы у него черны от угля.

До начала дежурства оставалось еще несколько часов, а домой идти Хеннесси не мог, поэтому уселся в машину и принялся медленно объезжать улицы. Листья уже опали, и деревья тянули к голубому небу темные руки-ветви. Черный кот бросился ему наперерез через Харвейское шоссе, и Хеннесси задумался, стоит ли считать это за дурной знак. На всякий случай он свернул налево, не доезжая того места, где кот выскочил на проезжую часть. Он никуда не спешил и без четверти шесть очутился на краю городка, а там заглушил двигатель и оставил машину напротив того дома, куда его вызвали на ту первую бытовую ссору. Джо еще был как во сне, потому что в здравом уме никогда бы сюда не приехал. Язык у него распух, во рту стоял кисловатый привкус, а в загривок словно воткнули сотню булавок разом. С выключенной печкой машина стремительно выстывала, но Хеннесси не двигался с места. Сначала разъехались на работу мужчины из близлежащих домов, потом потянулись в школу ребятишки. К восьми тридцати из дома, за которым он наблюдал, так никто и не вышел. Тогда он выбрался из машины и перешел улицу.

Все тело у него затекло от долгого сидения в одной и той же позе. Поднявшись на крыльцо, Джо постучал в дверь, но никто не открыл, и он сбежал по ступеням обратно. Потом подошел к окну гостиной и заглянул внутрь. Но еще до того, как он протер в грязном стекле глазок и приник к нему, его охватила уверенность, что в доме никого нет.

На соседнем участке на лужайку вышла женщина.

— Вы агент по недвижимости? — спросила она с подозрением.

Хеннесси выпрямился и двинулся к ней через кусты.

— Я друг семьи, — сказал он.

— Правда? — хмыкнула женщина. — Так вот, они здесь больше не живут. Переехали в Нью- Джерси.

— Это все объясняет.

— Три недели назад.

Хеннесси поблагодарил соседку и через лужайку двинулся к машине. Он уже опаздывал на работу, поэтому включил зажигание, развернулся и поехал к Харвейскому шоссе. Но прежде чем включить рацию, он завернул в аптеку и купил большой флакон пептобисмола. Открутив крышку, он сделал солидный глоток, потом открыл бардачок и сунул туда флакон. Он просто немного опоздал, вот и все. От этой мысли ему почему-то стало так тошно, что захотелось нажать на газ и умчаться куда глаза глядят.

4 ВОР

Все вокруг покрывал тонкий слой наледи. На первый взгляд незаметная, она только и поджидала, пока какой-нибудь неосторожный прохожий ступит на проезжую часть. Двери машин примерзали и не желали открываться, ветви на деревьях трескались и падали наземь, светофоры так обледенели, что красный свет нельзя было отличить от зеленого, а идущего человечка от стоящего. Покойничья гора покрылась настом, санки по наезженной колее слетали со склона быстрее молнии. Вечерами от света фар на Южном шоссе все расплывалось в глазах, днем яркий солнечный свет, отражаясь ото льда, слепил и вызывал головокружение, так что те, чьи санки переворачивались, сначала какое-то время лежали на снегу, а потом в панике вскакивали, боясь, что примерзнут и так и останутся лежать до весны, пока Покойничья гора не оттает.

Но ни наледь, ни необычные для этих краев морозы не мешали Джеки Маккарти каждую пятницу намывать свою «шеви» и дважды в месяц, по субботам, натирать ее воском. Он надевал черные хлопчатобумажные перчатки с обрезанными пятыми, в которых удобнее было держать ватные палочки, — при помощи их он счищал грязь с блестящих хромированных дисков. Другими инструментами ему служили автомобильный воск, тепло собственного дыхания и мягкое посудное полотенце, стащенное из кухонного ящика матери. Все это позволяло добиться идеального блеска, так что в заднее крыло можно было смотреться как в зеркало. Он всегда оставлял ключ в зажигании, опускал стекло и включал радио. За работой пел «Oh baby» или «Sweet Little Sixteen» и, когда краешком глаза перехватывал в боковом зеркале свое отражение, начинал принимать разнообразные позы, как на сцене. Да, думал он про себя, самое то!

Джеки казался себе везунчиком и вообще крутым парнем. Теперь деньжата у него не переводились практически никогда. Они с Питом и Домиником Амано увели из гаража Святош очередную машину, новехонький, купленный всего две недели назад «кадиллак» мистера Шапиро. Перед тем как отогнать его на бульвар Квинс, где двоюродный брат Пита расплатился с ними чистоганом, они поехали кататься на Джонс-Бич, прямо по снегу, который еще не успели убрать с шоссе, и это была едва ли не лучшая поездка за всю жизнь Джеки. Да, утром настала расплата, потому что это ему пришлось стоять рядом с отцом и переминаться с ноги на ногу на морозе, когда Святой открыл гараж и увидел, что «кадиллака» и след простыл. Джеки полагал, что в состоянии предугадать его реакцию, и в каком-то смысле даже предвкушал, как Святой взорвется. Когда тот вставил ключ в замочную скважину, Джеки набрал полную грудь воздуха. «Ну, все, — сказал он себе. — Сейчас старик наконец психанет, разорется, может, даже врежет мне». Но как только дверь отъехала в сторону, Святой просто замер и остался стоять столбом, а потом привалился к промерзшей кирпичной стене, будто получив удар под дых.

— Что случилось, батя? — спросил Джеки.

Он собирался вести себя как можно более непринужденно, но голос у него дрогнул. Показалось, что его отца сейчас хватит инфаркт.

Святой опустился на пол гаража, прямо посреди масляных пятен, луж бензина и прочей грязи, от которой им так и не удавалось избавиться, несмотря на ежедневное мытье.

— Вставай, бать, — сказал Джеки.

Когда он опустился рядом с отцом на корточки и попытался его поднять, тот повис на нем мешком. Джеки довел отца до конторы и усадил на железный стул. Больше всего сейчас ему хотелось закурить, но он ни разу не курил в присутствии Святого и определенно не собирался начинать делать это сейчас. Перед тем как вызвать полицию, Святой позвонил на работу Филу Шапиро, и Джеки с болью в сердце слушал, как отец извиняется и покорно молчит, пока бывший владелец «кадиллака» на том конце провода костерит его на чем свет стоит. Когда выносить это стало совсем выше его сил, он наклонился и грохнул по рычагам, оборвав разговор. Отец в замешательстве вскинул на него глаза.

— Вовсе не обязательно выслушивать все то дерьмо, которое он собрался на тебя вылить, — заявил Джеки, — Пусть орет на кого-нибудь другого.

— Это я виноват, — возразил Святой.

— Батя, — возмутился Джеки, — Машину украли.

— Давно надо было установить сигнализацию, — произнес Святой, эхом повторив последние слова Шапиро.

— Послушай, — оборвал его Джеки, — У жидка есть страховка. Купит себе новый «кадиллак».

Джеки отвернулся, чтобы повесить на крючок свою кожаную куртку, и потому не видел, как Святой поднялся и подошел к нему. И понял, что происходит, лишь когда отец схватил его за грудки и приложил о стену. Джеки наконец-то получил тот самый взрыв, которого, как ему казалось, он хотел, наконец-то Святой повел себя как самый обычный человек. Но все произошло совсем не так, как ожидал Джеки, и когда отец выпустил его, он не почувствовал никакого удовлетворения. Когда Святой отодвинулся, он показался Джеки совсем маленьким, тронь — переломится пополам.

Час спустя, когда появился Хеннесси, Джеки в гараже перебирал карбюратор, а Святой так и сидел у себя за столом, глядя в зеркальное окно. Полицейский приехал на своем черном «фордике», у него была портативная мигалка, но обычно он не вынимал ее из-под сиденья. Он поставил машину рядом с пневматическим насосом и выбрался наружу. Клиентов на заправке не было, в гараже играло радио. Пел Синатра. Когда Хеннесси вошел в кабинет и закрыл за собой дверь, Джон Маккарти даже не поднял на него глаз.

— Ты не представляешь, что делается на дороге, — сказал Джо, — Скользко до невозможности.

Он подошел к кофейнику, который Маккарти всегда держал на небольшом столике, и налил себе чашку, потом сообразил, что кофе вчерашний и холодный. Хеннесси поставил чашку на стол и пожалел, что именно его послали на этот вызов.

— Я отвечал за эту машину, — проговорил Маккарти.

— Мне неловко тебе это говорить, но такие вещи случаются постоянно. Дверь гаража была взломана?

— Он сдал машину в ремонт, потому что одна дверца скрипела. Хотел вернуть ее продавцу, но я предложил разобраться. Оказалось, нужно было просто смазать петли, вот и все.

— Окна были выбиты?

Джон покачал головой.

— Давно надо было поставить сигнализацию.

Детектив закурил и огляделся по сторонам. Пол был такой чистый, что ему стало неловко бросать спичку, и он сунул ее в карман куртки.

— Вспомни, что было вчера вечером. Ты закрывал дверь гаража?

Между ними повисла завеса сизого дыма. Зеркальное стекло изнутри заиндевело по краям.

— Я не знаю, — покачал головой Маккарти, — Не помню.

Хеннесси дал ему заполнить бланк заявления, а сам отправился в гараж. Тут было холоднее, а вне радиуса действия небольшого электрического обогревателя, установленного на бетонном полу, так и вовсе гулял мороз.

Джеки сидел на корточках на бетоне и мурлыкал песенку, которую передавали по радио; приемник он поставил на верстак. Он видел, как полицейский подъехал, и теперь почувствовал, что тот подошел сзади, но продолжал мурлыкать песенку.

— Тебе бы на телевидении выступать, в шоу Эда Салливана, — сказал Хеннесси.

Джеки обернулся и изобразил на лице удивление.

— Мистер Хеннесси, — произнес он, поднимаясь. И добавил с ухмылкой: — Я подумаю.

Джо принялся осматривать гараж — ни разбитого стекла, ни следов взлома замка.

— Вот ведь непруха, — подал голос Джеки, — Шапиро-то и надо было только смазать петли. Отец не переживал бы так, если бы не «корвет» тогда.

— Твой отец никогда не забывал запереть гараж? — спросил Хеннесси, стоя перед дверью и внимательно ее оглядывая.

— Батя-то? — уточнил Джеки, — Ни разу. Он не забывает даже пол подметать каждый день.

Хеннесси опустил глаза, здесь не обо что было потушить сигарету, и он оставил ее дотлевать в пальцах.

— А ты? — небрежно спросил Джо.

— Э, — ухмыльнулся Джеки. Он слышал, как в ушах у него шумит кровь, — Может, я и тупица, но не дурак.

— Угу, — кивнул детектив, — Послушай, сделай мне одолжение. Приглядывай за отцом.

— Что вы хотите сказать?

Джеки покосился в сторону конторы. Святой с головой ушел в написание заявления — значит, можно по-быстрому выкурить сигаретку, пока отец не видит. Он вытащил сигареты и зажигалку. Пламя взметнулось неожиданно высоко, и Джеки вскинул голову, потом осторожно прикурил.

— Я не знаю, — ответил Хеннесси. — Он в полной растерянности. Не может вспомнить, запирал дверь или нет.

Вот тогда-то Джеки и понял, что у него все получилось. Полицейский ни о чем не подозревал. Джеки оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что отец не застукает его с сигаретой, глубоко затянулся и стряхнул пепел на пол.

— Да-да, конечно, — заверил он, — Я пригляжу за ним.

В ту ночь за ужином никто не сказал ни слова о «кадиллаке». Святой торопливо поел, вышел из дома и принялся посыпать солью тротуар, чтобы ребятишки по пути в школу не поскользнулись и не упали. Он всегда следил за тротуаром до самого угла за домом Оливейры. Прошел час, но Святой не возвращался домой, а все еще неподвижно стоял на улице, держа в руках мешок с крупной солью.

Эйс узнал про «кадиллак» только на следующее утро, но понял, кто вор, как только Дэнни подошел к нему со словами:

— Ты не поверишь! Папашину машину угнали прямо у твоего отца из гаража.

— Правда? — спросил Эйс. Больше он не произнес ни слова, не кашлянул, не пожал плечами. Ничего.

— Папаша в бешенстве. Наш благовоспитанный Фил рвет и мечет.

— Вся дурная кровь немедля отхлынула у Эйса от сердца, выдавать брата он не собирался.

— Купит себе другой «кадиллак» и успокоится, — отозвался он.

— Ну да, только мне теперь нельзя к тебе заходить.

— Ты что? — изумился Эйс, — Серьезно?

— Родитель как с цепи сорвался. По правде говоря, он в последнее время вообще какой-то не такой. Уезжает на работу в шесть утра и приезжает в девять, мы его почти и не видим. Но этот «кадиллак» стал последней каплей.

Эйс закурил и вспомнил, как вчера вечером его брат развалился за столом и, ухмыляясь, как миллионер, потребовал добавки картошки. Больше всего Эйсу сейчас хотелось плюнуть на школу и вернуться в постель. Тут он заметил чуть дальше по улице Рикки Шапиро, она шла со своей подружкой Джоан. В кожаных сапожках на высоком каблуке она то и дело поскальзывалась и хваталась за руку подруги, чтобы не упасть. В ней произошла какая-то неуловимая перемена: волосы больше не лежали прямыми прядями, они словно бы стали более густыми и вызывающими, как будто она бросила попытки укротить их. С каждым вздохом в воздухе перед ней повисало облачко белого пара.

— Ты написал реферат про Континентальный конгресс? — спросил Дэнни.

— А, черт! — выругался Эйс.

Дэнни порылся у себя в книгах и вытащил свой реферат.

— Держи.

Эйс остановился и уставился на работу.

— Только не забудь поменять титульный лист, — напомнил Дэнни.

— А ты как же?

— У меня сейчас среднегодовая «отлично», — пожал плечами Дэнни. — Ну, будет «хорошо», подумаешь, велика беда. А тебе светит «неуд».

Эйс понимал, что принять такую жертву можно лишь от того, кто тебе как брат, но в душе у него ничего не шелохнулось. Он был совершенно зачарован рыжими волосами Рикки, заложник собственной дурной крови.

— Спасибо. — Эйс положил реферат поверх книг, которые дисциплинированно таскал из школы домой, но ни разу так и не открыл, — Я твой должник.

— Угу, — сказал Дэнни, — Только прочти перед тем, как сдавать, чтобы не засыпаться, если Миллер надумает устроить тебе проверку на вшивость.

Они дошли до школы, и Эйс направился к своему шкафчику на втором этаже. Он шел следом за Рикки и ее подружкой и вспоминал, как его отец вчера стоял на тротуаре с мешком соли в руках. Очутившись перед шкафчиком, он быстро набрал нужную комбинацию цифр, забросил внутрь куртку и захлопнул дверцу, потом зашел за угол и остановился перед шкафчиком Рикки. Она повесила на внутренней стороне дверцы зеркало и только что вытащила из сумочки щетку-расческу.

— Мне нравится, что ты сделала с волосами, — произнес Эйс.

Рикки взглянула на него, скривилась, потом снова уставилась в зеркало и принялась расчесываться.

— Говорят, твой отец вне себя от бешенства?

— Ну что ты, — отозвалась девушка, — Он обожает, когда его новые машины угоняют всего через две недели после покупки. Он просто в восторге.

Она сунула щетку в сумочку и закрыла шкафчик. Потом развернулась, намереваясь пройти мимо Эйса, и ее взгляд упал на его книги.

— А это что такое? — спросила она и, приглядевшись внимательнее, узнала работу, которую накануне Дэнни писал весь вечер, — И ты позволишь ему пойти на урок без реферата?

— Подумаешь, — пожал плечами Эйс, — Свое «хорошо» он и так получит.

— Меня от тебя просто тошнит, — бросила Рикки.

Она и прежде обращалась с ним не лучше, но на этот раз Эйс почему-то разозлился. Когда Рикки попыталась пройти мимо него, он не сдвинулся с места.

— В самом деле? — осведомился он.

— Не возражаешь, если я пройду? — вскинула брови Рикки.

Эйс не шелохнулся. Ее сногсшибательные волосы ослепляли. Рикки бросила на него полный отвращения взгляд и шагнула влево. Эйс сделал то же самое. Она двинулась вперед, и Эйс немедленно преградил ей дорогу.

— Прекрати! — В голосе Рикки послышались панические нотки.

Эйс шагнул к ней и прижал к шкафчикам. Сквозь свитер с блузкой и лифчик Рикки кожей ощутила холодный металл. Щеки у нее запылали.

— «Прекрати!» — передразнил ее Эйс с такой угрозой в голосе, что сам удивился.

В коридорах было уже не так людно. Проходивший мимо Ларри Рейнхарт приветственно хлопнул Эйса по спине, но тот даже не обернулся. Он придвинулся совсем вплотную к Рикки. От нее пахло чем-то лимонным — не то мылом, не то шампунем. Рикки смотрела мимо него, куда-то в конец коридора, как будто ждала, что оттуда придет спасение. Эйс ощутил, как его кровь закипает, он начал возбуждаться. Ему хотелось овладеть ею прямо здесь, на покрытом линолеумом полу у шкафчиков. Рикки вскинула голову и в упор взглянула на него, и Эйс увидел в ее глазах то же самое, что не раз видел в глазах других девчонок, когда они смотрели на него. Она на него запала.

— Тошнит, говоришь? — протянул он, очень тихо, но не сомневался, что она его слышала.

Вид у Рикки был такой запуганный, что Эйс наконец отодвинулся от нее. Но не только по этой причине. Он понял, что сам на нее запал. Раздался звонок, но Рикки все не двигалась с места. Эйс развернулся и пошел прочь, почти побежал. Но все-таки он опоздал и потому проскользнул в класс, когда учитель отвернулся к доске.

Усевшись, Эйс закинул ноги на парту. От меловой пыли и запаха пота было трудно дышать. Кэти Корриган, сидевшая перед ним, заерзала, когда подошвы его сапог уперлись ей в спину. Ее взбитые волосы были намертво залиты лаком, одета она была в прямую черную юбку и белую блузку с гофрированными рюшами на воротнике и манжетах. Кэти подрабатывала в супермаркете после уроков и славилась как шлюха, но никогда не жаловалась, если Эйс задевал ее ногами, вообще ни слова не говорила. Когда она наклоняла голову, серьги в виде колец у нее в ушах покачивались туда-сюда. Прошлой весной двое знакомых ребят клялись, что лично присутствовали при том, как старший брат Ларри Рейнхарта уговорил ее трахнуть его пса у них в подвале, рядом со столом для пинг-понга и небольшим холодильником, где отец Ларри хранил запасы пива и лимонада. Пока учитель делал перекличку, Эйс разглядывал молочно-белую шею Кэти. Вместо того чтобы читать реферат Дэнни, он стал думать о Рикки, и на него снова накатила жаркая волна желания. Кэти Корриган оглянулась на него через плечо, у нее было кроткое помятое лицо и голубые глаза. Внезапно Эйс испугался: а вдруг она прочла его мысли и теперь знает, что он вожделеет Рикки Шапиро? Но потом до него дошло: Кэти лишь пытается передвинуть сумочку, которую повесила на спинку стула. Эйс приложился к ней подошвой сапога, и на белом ледерине отпечатался черный след.

— Послушай, Кэти, я не нарочно, — сказал он.

— Ничего, — Кэти вытащила из сумочки салфетку и принялась оттирать след.

— Попробуй «Пайнсолом», — посоветовал Эйс, — Моя мать все время его использует.

— Хорошо. Попробую.

— Или нашатырем. Может, отойдет.

— Маккарти! — рявкнул учитель.

Эйс закрыл рот. Дэнни Шапиро заерзал на месте и ухмыльнулся, он явно решил, что Дэнни пытается заигрывать с Кэти.

— У тебя очень симпатичная сумочка, — прошептал Эйс, наклонившись вперед, — Правда.

Кэти обернулась к нему и так широко улыбнулась, как будто он сделал ей величайший комплимент в мире, словно никто и никогда раньше не говорил ей ни одного доброго слова. От этого Эйсу стало только хуже, ну почему совесть не заглохла в нем полностью? Тогда его не потянуло бы извиняться. Он сидел и ждал звонка, стараясь не смотреть на черный след. Когда урок наконец закончился, он встретил Дэнни на выходе и, прежде чем тот успел сказать хотя бы слово, сунул ему реферат. Какая разница? Этот придурок Миллер не станет заваливать его из-за одного реферата. Самому же потом придется терпеть его на своих уроках еще один год.

Весь день Эйс только и думал, что о Рикки Шапиро, и к вечеру был влюблен в нее по уши. Он не понимал, как можно жить дальше в таком состоянии. Ему невыносимо было даже думать о том, как отреагировал бы Святой, если бы узнал, что именно ему хотелось сделать с Рикки в коридоре — задрать ей юбку и запустить руку в трусики, заставить ее стонать, почувствовать, какая она влажная и податливая, как сильно она хочет его вопреки всем своим уверениям. О, Святой не произнес бы ни слова, за него все сказал бы его разочарованный взгляд, так что Эйсу сразу стало бы ясно, как низко он пал. Вот Джеки, тот непременно нашел бы подходящие слова. «Ну ты и придурок, — сказал бы он, но не потому, что Эйс хотел ее, нет, а потому, что она была ему небезразлична, — Она считает, что слишком хороша для тебя. Так что возьми ее, возьми — а потом брось. Да, дружище, брось, а еще лучше — сначала заставь ее сходить по тебе с ума. Пускай умоляет тебя вернуться. Пускай плачет».

Когда-то давно у Джеки была постоянная подружка, Жанетт, и когда он приходил к ней, они запирались в комнате, даже если ее родители тоже были дома. Жанетт это не заботило. Но Джеки никогда не разговаривал с ней, она всегда сидела позади, когда он катался на машине с дружками. В конце концов она бросила школу и выскочила замуж за какого-то легавого из Оушенсайда, теперь она каждый год присылала открытку на Рождество, адресованную всей их семье. Если почту забирал Джеки, он неизменно выбрасывал открытку, он даже не помнил, как выглядела эта девушка, а если натыкался на ее фотографию в альбоме у кого-нибудь из друзей, всегда спрашивал: «А это что за дура?»

Джеки знал Кэти Корриган, и его друзья Пит и Доминик тоже ее знали, как и еще множество других парней, и знакомство с ней было не из тех вещей, которыми хвастаются, в этом даже не принято было признаваться. К Кэти Корриган шли, когда совсем уж прижимало или когда хотелось чего-нибудь такого, на что ни одна девушка в своем уме не согласилась бы. Вообще-то она была симпатичная, несмотря на то что немного косила. Самое смешное заключалась в том, что она была неравнодушна к Джеки, хотя он вел себя с нею по-скотски. Она жила на другом конце Кедровой улицы, и Джеки знал, что время от времени она нарочно попадалась ему на глаза: якобы случайно проходила мимо, как раз когда он обихаживал свою машину, якобы случайно надевала именно то, что, по ее мнению, должно было ему понравиться, — новую кофточку или такую короткую юбку, в какой ни одна другая девушка не осмелилась бы выйти на люди. Как-то раз он обмолвился при ней, что считает кольца в ушах очень сексуальными, и с тех пор она носила их не снимая, и это лишь побуждало Джеки к новым жестоким выходкам.

Через два дня после угона «кадиллака» Джеки и его друзья все еще упивались собственной крутостью. Был вечер пятницы, на улице стояла все такая же стужа, и каждый фонарь на шоссе окружало морозное сияние. Ветви ив и мимоз обледенели, решетчатые изгороди на задворках домов подернулись серебристым инеем. В кондитерской Луи пол приходилось посыпать опилками, чтобы покупатели, заходя за жвачкой или сигаретами, не поскользнулись и не упали. В семь вечера, когда Джеки с дружками зарулили на стоянку, было уже темно, как в полночь. Никаких особых планов у них не имелось: они намеревались купить у Луи курева, а потом, возможно, поехать поиграть в боулинг. Все трое были в начищенных до блеска черных сапогах, а их зализанные волосы настолько намокли, что успели обрасти крохотными кристалликами льда, пока парни шли от машины до кондитерской.

— Поглядите-ка, — сказал Пит, пока Луи доставал им сигареты.

Джеки взял с полки пачку жевательной резинки и сунул ее в карман. За стойкой на высоком табурете сидела Кэти Корриган. На ней было мохнатое пальто под скунса, на плече висела грязная белая сумочка.

— Ну и чувырла, — презрительно бросил Джеки.

— Да уж, — согласился Доминик.

— Позабавимся? — предложил Джеки и ухмыльнулся.

Доминик с Питом ухмыльнулись в ответ. Джеки положил на прилавок какую-то мелочь, забрал свою пачку «Мальборо» и отправился к стойке с газировкой. Под пальто на Кэти до сих пор была форменная блузка кассира. Перед ней стояла тарелка с гамбургером, пачка сигарет и зажигалка лежали рядом с бутылкой кетчупа. Джеки облокотился на соседний табурет.

— Жду тебя на улице, — бросил он, не глядя на нее. Потом закурил, а когда почувствовал на себе ее взгляд, развернулся и пошел к выходу из магазина.

Снаружи его поджидали Пит с Домиником.

— Ну как? — спросил Пит.

— Сейчас она выйдет, — заверил его Джеки.

Они стояли на морозе и курили. Где-то далеко на шоссе взвыла сирена. Ветер сотрясал розовые неоновые буквы вывески кондитерской, и они посту кивали о кирпичную стену. Кэти Корриган вышла из магазина и остановилась, чтобы закинуть на плечо ремешок сумочки.

— Ты не предупредил, что будешь не один, — сказала она Джеки.

— А тебе-то какая разница? — пожал плечами тот.

Он развернулся и зашагал к стоящей перед магазином машине. Доминик с Питом перемигнулись и двинулись за ним, через секунду послышались шаги Кэти. Она семенила следом, чтобы не поскользнуться на льду. Все четверо уселись в машину, подъехали к клубу, остановились в самом дальнем углу стоянки, где было потемнее, и парни по очереди принялись охаживать Кэти. Первым был Джеки, за ним Пит — он уже имел дело с ней прежде, но потом она вдруг заартачилась, и им пришлось буквально уламывать ее, чтобы она допустила до себя Доминика.

— Мне что, будут давать из милости? — возмутился тот.

Ему велели заткнуться, а потом принялись рассказывать Кэти, что Доминик никогда прежде не доходил с женщиной до конца и что она окажет ему огромную психологическую услугу, а когда и это не помогло, Джеки пригрозил, что не повезет Кэти домой, пока она не согласится. Джеки с Питом вылезли из машины и с улицы наблюдали, как Доминик возится с Кэти. Стоял лютый холод, в клубе играла музыка. Они видели белые ягодицы Доминика и полукружия грудей Кэти. Ни одному из них даже в голову не пришло раздеть ее, когда был их черед развлекаться с ней.

— Я хочу познакомить ее с моей мамочкой, — дурашливо протянул Пит.

— Угу, — рассмеялся Джеки. — Предлагаю сброситься на кольцо.

Пит потер руки, потом подул на ладони, пытаясь согреть их.

— Холод собачий, — сказал он.

Джеки оглядывал стоянку в поисках «кадиллаков». Ни у одной машины не было более плавного хода — ни у его «шеви», ни у «корвета». Пит больно ткнул его локтем.

— Собачий, — повторил он. — Дошло?

Доминик вылез из машины, заправляя рубаху в штаны. Кэти на заднем сиденье складывала форменную блузку, потом, порывшись в сумке, на ощупь нашла расческу.

— Ты же слышал, что о ней говорят, — подмигнул Пит. — Она трахалась с псом, а потом родила от него щенка.

— Вали отсюда, — сказал Джеки. Он вытащил сигарету и попытался закурить, прикрываясь от ветра.

— Честное слово, — не унимался Пит, — У нее во дворе живет щенок. Говорю тебе, это она его родила. Небось, еще и сиськой его кормит.

— Ну ты и придурок, — бросил Джеки, — Тебе кто-нибудь говорил, что ты придурок?

— А то, — ухмыльнулся Пит. — Можно подумать, мне есть до этого дело.

На обратном пути все трое сидели впереди. Когда они проезжали мимо единственной рощицы, уцелевшей на обочине шоссе, Доминик оглянулся назад.

— Господи, — произнес он. — Она плачет.

— Я выхожу, — заявил Пит, — Высади меня на углу.

Джеки притормозил, и Доминик с Питом вылезли из машины.

— Спасибо вам большое, — бросил им в спину Джеки и взглянул в зеркало заднего вида.

Кэти Корриган не издавала ни звука, но в свете месяца Джеки увидел, что по щекам у нее катятся слезы.

— Ради бога, успокойся, — сказал он, — Я отвезу тебя домой. — Он потянулся за сигаретами, а когда снова бросил взгляд в зеркало, она все еще плакала. — О господи, — он ткнул пальцем в прикуриватель, — Ну ладно, ладно. Садись вперед.

Кэти выбралась из машины и пересела на пассажирское сиденье. Под глазами у нее темнели потеки туши, выглядела она, как жертва автокатастрофы.

— Мог бы сказать мне про них, — произнесла она.

— Подай на меня в суд, — пожал плечами Джеки и резко сорвался с места, он чувствовал себя хозяином положения.

Кэти взглянула на него, но не произнесла ни слова, даже когда он промчался по Кедровой улице мимо ее дома. Они приехали на учительскую стоянку за школой, и Джеки остановил машину. Он ненавидел школу, пока учился, но теперь раз за разом упорно возвращался сюда и даже не задавался вопросом почему.

— Снимай с себя все, — велел он Кэти.

— Ты что? — пискнула она.

По ее голосу понятно было, что она перепутана. Он не стал глушить мотор, чтобы не отключился обогреватель, и погромче выкрутил радио.

— А то, что я еще не закончил, — сказал он.

Кэти недоверчиво смотрела на него, будто боялась, что он заставит ее раздеться, выставит голышом на мороз и уедет. Такое уже случалось с ней прежде — в другой машине, с другим парнем.

— Господи боже мой, Кэти, — поморщился Джеки, — Доверься мне.

Кэти Корриган рассмеялась. Звук вышел сухой и негромкий, как будто у нее запершило в горле. Она сняла пальто, стала расстегивать блузку, потом собралась с духом и сказала:

— Ты меня даже не поцеловал ни разу.

— И что? — поинтересовался Джеки.

— Не знаю. Просто подумалось.

Он прикинул: если он откажется, она начнет ломаться, да и вообще, никто ведь ничего не узнает. Тогда Джеки обхватил Кэти, притянул к себе и легонько поцеловал. Губы у нее, к его изумлению, пахли клубникой. И вообще, целоваться с ней оказалось не так уж и противно. Не отрываясь от ее губ, он принялся расстегивать оставшиеся пуговицы у нее на блузке. Если бы он не был так занят, если бы радио не играло так громко, возможно, он и услышал бы, как на стоянку въехала еще одна машина. Когда Пит на отцовском «олдсмобиле» подрулил вплотную к «шеви» и осветил его фарами, Джеки словно мороз продрал. Он вырвался из рук Кэти. Сквозь запотевшее лобовое стекло он различил лица Пита с Домиником и Джерри Тайлера; там были еще другие, но их он не разглядел.

— На пол, — зашипел он Кэти.

Та недоуменно уставилась на него, не понимая, что с ним. А он не хотел, чтобы их увидели вместе и узнали, что он целовался с Кэти Корриган. Это был позор, от которого не отмыться.

— Ложись на пол, — повторил Джеки.

Голос у него дрогнул, наверное, именно потому Кэти выпрямилась на сиденье и отрезала:

— Нет. Не лягу.

Джеки зло посмотрел на нее, ему хотелось дать ей оплеуху, но не было времени.

— Тогда полезай на заднее сиденье, — велел он, а когда она не шелохнулась, толкнул ее. — Живо.

Он выпихивал ее, пока она не повисла на спинке кресла. Парни в «олдсмобиле» открыли окна и принялись улюлюкать и смеяться над ним, мигая фарами. Он очутился в ловушке вместе с ней; настал его черед сделать ход. Ослепленный светом фар, Джеки протянул руку и дернул рычаг коробки передач. Машина сорвалась с места так стремительно, что Кэти отбросило назад, когда он утопил в пол педаль газа, она негромко ахнула и вцепилась в спинку сиденья.

Поначалу «шеви» ехала по прямой, нога у Джеки точно налилась свинцом, и он не смог бы отпустить педаль газа, даже если бы попытался, а когда их вынесло на лед, просто не успел отреагировать. «Шеви» описала полный круг и продолжила движение, накренившись набок, так что дверца машины скребла по асфальту. И ничто уже не могло бы остановить их, когда они влетели в сетчатую изгородь, которая отделяла стоянку от спортивной площадки. Они неслись по обледенелому асфальту, а звезды в вышине над ними пульсировали белым светом. Кэти Корриган одной рукой ухватилась за свою сумочку, а другой вцепилась в спинку кресла, верхом на котором очутилась, когда Джеки попытался затолкать ее на заднее сиденье. Когда они врезались в изгородь, Джеки услышал ее вскрик, а потом раздался какой-то металлический звук, как будто металл, словно живой, исходил криком. Но на самом деле это он сам закричал — словно криком можно было поправить случившееся.

На этом все было кончено. О происшествии сообщили в полицейский участок, как раз когда там появился Джо Хеннесси. Он только что сменился с ночного дежурства и не обязан был ехать к школе, но она лежала у него на пути. На площадке яблоку было негде упасть: там стояла машина, у которой толклись перепуганные бледные мальчишки, «скорая», три полицейских патруля и еще один детектив, Джонни Найт. Хеннесси вылез из своего «фордика», застегнулся и подошел к Найту, на ходу закуривая сигарету.

— Девчонка погибла, как только упала на землю, — сказал Найт.

На спортивной площадке лежало тело, накрытое серым суконным одеялом.

— Ох уж эти детки, — вздохнул Найт, — Вечно они уверены, что с ними никогда ничего не случится. Она решила подурачиться. Сидела на спинке пассажирского кресла. Ну и вылетела в лобовое стекло.

Хеннесси кивнул и затянулся.

— Не возражаешь, если я взгляну? — спросил он.

— Да пожалуйста, — пожал плечами Найт, — Сколько угодно.

Джо отошел к изгороди. «Шеви» превратилась в груду искореженного железа, битого стекла валялось столько, что казалось, будто асфальт вокруг усеян звездами. Под ногами тускло блеснуло что- то белое. Он наклонился и лишь тогда понял, что это вовсе не осколок стекла. На ладони у него лежал безукоризненно белый зуб.

Флаг перед зданием школы два дня был приспущен, в память о Кэти устроили общее собрание. Даже самые грубые мальчишки — те, которые спали с Кэти Корриган, и те, которые лишь хвалились, будто спали с ней, — ходили притихшие, в белых сорочках и черных галстуках. Девчонки, которые не упускали случая помадой написать на зеркале в девчачьем туалете, что Кэти шлюха, и отказывались сидеть с ней рядом на уроках, жались друг к другу, готовые в любой момент зареветь. Кровь на спортивной площадке, бурые пятна, заставлявшие примолкнуть всех, кто проходил мимо, были видны еще неделю, пока снова не выпал снег.

И сегодня, спустя почти две недели после аварии, Эйс Маккарти в очередной раз проснулся затемно. Через несколько часов должен был вернуться из больницы его брат, но Эйс оделся и вышел из дома, не дожидаясь, когда проснутся родители. Рассвет застал его у разбитой изгороди. Снегу навалило уже по щиколотку. Он приходил сюда каждый день, но теперь все следы аварии скрылись под сугробами. Было так холодно, что снег казался голубоватым, и Эйсу пришлось дыханием согревать сложенные ковшиком руки. Он стоял, пока не окоченел, стоял, пока перед глазами у него не возникло видение аварии. Тогда он поднял воротник и сунул руки в карманы.

Домой он пошел кружным путем, как делал теперь каждый день, мимо дома Кэти Корриган в конце Кедровой улицы. Для этого ему пришлось сделать крюк по Тополиной, и когда он добрался до конца Кедровой, сапоги у него совсем промокли. Он остановился перед домом Корриганов и закурил, прислушиваясь к собачьему лаю, как делал каждый день. Отец Кэти водил продуктовый фургон, который стоял сейчас на дорожке, ящики с бутылками лимонада и сельтерской воды занесло снегом. Эйс стряхнул с сигареты пепел и обошел фургон, чтобы лучше видеть, — мимо невысокой зеленой изгороди к калитке в сетчатом заборе. Во дворе стояли стол для пикника и жаровня для барбекю, которые в конце лета никто не потрудился убрать. В снегу виднелась туго натянутая веревка. Эйс взялся за калитку и сморгнул с ресниц снежинки. Он пытался воскресить в памяти Кэти, какой она была шесть лет назад, когда все они только переехали сюда и каждый вечер играли в мяч, но не смог вспомнить даже, как она выглядела, когда он в последний раз видел ее.

Отец Кэти Корриган вышел на крыльцо и вооружился лопатой. Он двинулся к дорожке, но при виде Эйса остановился и буркнул:

— Что ты здесь забыл?

Эйс обернулся и заморгал. Все вокруг было подернуто белесой дымкой.

— Я хотел посмотреть, что там такое.

— Ну конечно, — сказал мистер Корриган, — Так я и поверил, — На нем были толстые кожаные рукавицы. Он подошел чуть ближе, — Нечего тут ошиваться. Отправляйся к себе.

— Ладно, — согласился Эйс. Пальцы ног у него совсем закоченели, он их даже не чувствовал, — Что там у вас?

— Если твой братец попадется мне на глаза, — процедил мистер Корриган, — я могу его просто убить.

Он развернулся и принялся откапывать свой грузовик.

— Вам помочь? — спросил Эйс.

— Ничего мне от тебя не нужно, — пробормотал тот и продолжил работать. Изо рта у него голубоватыми клубами валил пар.

Эйс подошел поближе и застыл, не сводя глаз с мистера Корригана.

— Ты что, не слышал? — Тот прекратил копать, — Пошел вон отсюда.

Они стояли, глядя друг на друга; во дворе надрывалась собака.

— Я просто хотел узнать, что там, — повторил Эйс.

— Щенок Кэти. Только это тебя не касается.

— На улице слишком холодно. Для щенка.

— Да? — спросил мистер Корриган. — Тебе так жалко щенка? А как же моя дочь? Ее кто-нибудь пожалел?

Он снова принялся раскидывать снег, по щекам у него текли слезы.

— На улице слишком холодно, — повторил Эйс, слова застыли у него на губах и переломились пополам.

— К черту, — рявкнул мистер Корриган, — К черту все.

Собачий лай стоял в ушах у Эйса всю дорогу до дома. Под снегом все жилища казались на одно лицо — с остроконечными крышами, заснеженными кустами и залепленными номерными табличками. Когда вокруг вьются снежные вихри, от них мутится в глазах и легче легкого сбиться. Рикки Шапиро перебралась через заносы на дорожке, ведущей к дому, и направилась к Норе Силк, чтобы посидеть с ее мальчиками, как вдруг увидела его. Он казался черным пятном, движущимся посередине улицы. Было тихо, лишь где-то лаяла собака, и с каждым шагом Эйса Рикки все отчетливей слышала его дыхание. Она могла бы развернуться и пойти к Норе, но так и осталась стоять посреди тротуара, в шерстяной шапочке и розовых варежках в белую полоску, хотя в обычных обстоятельствах скорее провалилась бы сквозь землю, чем позволила кому-то увидеть ее в таком наряде. Эйс подошел и остановился напротив нее.

— Я случайно тут оказалась, — проговорила Рикки, — Я тебя не подкарауливала. Меня ждут сидеть с детьми.

Лицо Эйса заливала мертвенная бледность, в глазах застыло отсутствующее выражение, словно он смотрел куда-то мимо нее.

Рикки покраснела.

— Я тебя не подкарауливала, — повторила она и только тогда поняла, что еще как подкарауливала, причем уже давно.

Эйс подошел к ней вплотную и обнял, запустив руки под пальто.

Рикки Шапиро попыталась отстраниться, но Эйс прижал ее к себе. Если бы он попытался позволить себе какую-нибудь вольность или полез целоваться, Рикки впала бы в панику, помчалась домой прямо по сугробам и заперлась на ключ. Но Эйс лишь прижался лбом к ее лбу, а потом произнес то единственное слово, которое могло заставить ее остаться.

— Пожалуйста, — сказал он совсем тихо, едва слышно.

— Я тебя не понимаю.

На самом деле она прекрасно все понимала. Она всегда поступала как полагалось, и это ничего ей не дало. Может быть, она просто никогда ничего не хотела по-настоящему?

— Я могу встретиться с тобой сегодня вечером, — сказала Рикки, должно быть, она повредилась умом, потому что никогда и никому таких вещей не говорила.

Эйс попятился. Вечером ему предстояло сделать кое-что еще.

— Я могу оставить окно у меня в комнате незапертым, — прошептала Рикки, хотя вокруг не виднелось ни одной живой души, кроме Эйса.

— Ага, — прошептал тот в ответ, — Только не сегодня.

Рикки осталась смотреть ему вслед. Рукавицы у нее были в снегу, и она похлопала рука об руку, чтобы стряхнуть его. Он пренебрег ею, сказал: «Не сегодня», и все равно она хотела его. Она не узнавала себя. Куда подевалась ее гордость? Ей хотелось творить с ним такое, в чем она никогда не призналась бы Джоан Кампо. Никогда в жизни. Щеки у нее запылали и продолжали гореть даже тогда, когда она очутилась в доме Норы, сняла пальто и сапоги и присела, чтобы взять малыша Джеймса на руки. Пока Нора собиралась на работу, малыш протянул руку и пальчиком ткнул пылающую щеку Рикки. От его прикосновения девушка ахнула и лишь тогда поняла, что перенеслась куда-то в другое место — вернее, в будущее, в ту ночь, когда Эйс заберется к ней в окно и бесшумно спрыгнет на пол, а она будет его ждать.

Святой уже расчистил подъездную дорожку и тротуар и теперь прилаживал цепи к колесам своего «крайслера», чтобы не проскальзывали на льду. Его жена Мэри на кухне пила кофе. Во рту у нее с утра не было ни крошки, если не считать двух кусочков итальянского печенья, которые она проглотила, даже не почувствовав вкуса. Все мысли ее сейчас сосредоточились на том, как перевезти Джеки домой из больницы. У него был перелом ноги в двух местах, вывих плеча и трещины в двух ребрах, но хуже всего то, что он лишился всех зубов разом. Когда они врезались в изгородь, он ртом налетел на руль, и даже после того, как груду железа, в которую превратилась его «шеви», свалили в гараже у Святого, рулевое колесо оставалось в белом крошеве.

В ту ночь, когда случилась авария, Мэри примчалась в приемный покой, взглянула на окровавленный рот старшего сына и лишилась чувств. Ей дали понюхать нашатырю, и, очнувшись, она принялась клясть девицу, которая ехала с ее мальчиком в машине и отвлекла его от дороги. Эйс заменял брата на бензоколонке после уроков и на выходных, но так и не смог заставить себя навестить его в больнице. Предстояли долгие недели, быть может, даже месяцы ожидания, пока стоматолог и челюстно-лицевой хирург приведут его в порядок и снабдят новыми зубами. Джеки только-только перевели с внутривенного питания на молочные коктейли, и он пил их через пластиковую соломинку.

Мэри отправила Святого в магазин за блендером еще до того, как улицы расчистили от снега, но он не стал разговаривать с продавщицей, просто ткнул в нужную модель и расплатился. По дороге из больницы домой он молчал и с тех пор не произнес ни слова. Мэри привела Джеки на кухню, сняла с него черную кожаную куртку и усадила за стол. Она так улыбалась и щебетала, что никто не заподозрил бы, что последние две недели напролет она проплакала.

— Шоколадный коктейль? — предложила она.

Джеки отрицательно покачал головой. Он положил руки на стол и поерзал в кресле, движение отдалось болью в ребрах. Его сломанная нога была обута в специальный башмак, позволявший принимать душ и ходить по снегу, не опасаясь намочить гипс.

— Вкусный, густой, — не сдавалась Мэри, пытаясь соблазнить его. — С сиропом.

Святой налил себе кофе. У него побаливало горло, но после горячего кофе стало получше.

— Хотя бы попробуй, — Мэри вытащила из холодильника мороженое и полезла за бутылкой молока и двумя яйцами. — Ты такой блендер купил? — спросила она у мужа, — У Линн Вайнман побольше.

Святой мучительно сглотнул, потом выдавил:

— Мне нужно открыть бензоколонку.

— Сегодня? — поразилась Мэри. — Когда твоего сына только выписали?

— Людям все равно нужен бензин. И антифриз.

Мэри поджала губы и принялась лить в стакан сироп. Святой поставил чашку из-под кофе в мойку и залил ее холодной водой. Он ощущал присутствие Джеки в кухне, но как-то странно и смутно. Обычно сын болтал не переставая: о своих планах, о том, какой он крутой и как ему везет. Авария есть авария, но почему отца не покидало чувство, что виноват в ней Джеки? Почему в лобовое стекло вылетела девушка? Святой обернулся к сыну, без зубов лицо у того казалось каким-то маленьким и усохшим.

— Та девушка, — произнес он, — Она была твоя подружка?

Джеки пожал плечами и уставился прямо перед собой.

— К чему этот допрос? — возмутилась Мэри, — Его только что выписали.

— Ты отвечал за нее, — сказал Святой сыну, — Раз уж посадил ее к себе в машину. Кто она была тебе?

Джеки вскинул глаза на отца и открыл рот, черный и какой-то острый, словно птичий клюв. Язык у него распух и ворочался с трудом.

— Никто, — прохрипел он.

Святой вышел в гостиную, он дышал слишком часто. Он не знал, что Эйс еще затемно поднялся и вышел из дома, поэтому позвал:

— Собирайся. Пойдем на работу.

Из-за Джеки День благодарения в этом году они не праздновали, у Мэри не было никакого желания устраивать застолье, когда ее сын в больнице. Все в округе угощались индейкой, а в доме Маккарти ели консервированный суп и горячие бутерброды. Но на следующий день Святой принялся украшать дом рождественскими гирляндами. Он приставил лестницу к гаражу, надеясь, что предрождественские хлопоты остудят его гнев, хотя и понимал, что этого не будет.

Чтобы дать Эйсу время одеться, Святой присел на диван, но младший вышел из комнаты уже в куртке и перчатках и спросил:

— Он уже дома?

Отец кивнул. Диван, на котором он сидел, был ярко-оранжевого цвета, к нему прилагался кофейный столик и еще два журнальных столика красного дерева. Святой потерял невинность, когда ему исполнилось двадцать пять, и это было в их первую брачную ночь с Мэри. Когда все было кончено, его переполнял такой восторг, что он ушел в ванную и разрыдался.

— Идем, бать, — позвал Эйс. — Пошли на работу.

Святой поднялся, и они вдвоем вышли на кухню. Там жужжал блендер, взгляд Джеки был устремлен на холодильник. Эйс сунул руки в карманы.

— Привет, Джеки.

Больше всего ему сейчас хотелось оказаться подальше отсюда, он протиснулся мимо матери и вышел через боковую дверь. Святой взял с полки над плитой связку ключей, судя по звуку, Эйс счищал с лобового стекла «крайслера» снег.

— Ты можешь хотя бы вернуться домой к шести? — окликнула Мэри, — Я была бы тебе очень признательна.

Взяв сигареты, Святой вытянул из пачки одну. Он всегда держал Эйса в ежовых рукавицах, это был его долг, ведь из двоих сыновей он любил младшего больше. Ему вспомнились все оправдания, которые он придумывал для Джеки. Сколько раз он закрывал глаза на проделки старшего сына? Ведь знал же, что мальчишка таскает у него из кошелька деньги, что он покуривает, а может, и попивает, знал, что старший сын вырос с гнильцой. «Вот когда я заработаю свой первый миллион», — обычно говорил Джеки, когда они собирались на работу. «Вот когда я обзаведусь собственным пентхаусом…», «Вот когда я буду ездить на лимузине…»

Святой вытащил из кармана серебряную зажигалку и откинул крышечку. Прикуривая, он поднял глаза и увидел, что Джеки наблюдает за ним. Тот поспешно отвел взгляд.

Отец положил в карман ключи и двинулся к выходу, но, проходя мимо стола, остановился и протянул сыну дымящуюся сигарету. Джеки в замешательстве вскинул на отца глаза, но когда Святой кивнул, Джеки взял сигарету и поднес к губам. Глубоко затянулся и медленно выдохнул дым.

— Джон, — упрекнула его Мэри, расстроенная, что муж поощряет старшего сына снова начать курить.

— Увидимся в шесть, — сказал ей Святой.

Он вытащил из кармана шерстяную шапочку, на бензоколонке сегодня будет очень холодно, даже если они включат печку на полную мощность.

— Па, — произнес Джеки.

Святой взялся за ручку двери. Он не обернулся, но и не вышел.

— Спасибо, — сказал Джеки.

К полуночи снег перестал. Из своего окна Эйс видел, что в комнате Рикки Шапиро горит свет. Пытаясь не думать о ее незапертом окне, он натянул пальто и бесшумно выскользнул из дома. На улице было темно, заиндевевшие фонари почти не давали света. Щенок все еще лаял, но снег приглушал все звуки, так что лай, казалось, доносился откуда-то из невообразимой дали. Южное шоссе утихло, быть может, потому, что не было слышно привычного шума, Эйс вдруг задумался о том, куда оно ведет, и попытался вообразить, каково это — выглянуть из окна автомобиля и увидеть полынь и песок или очутиться в городе, где никто не знает ни твою семью, ни даже как тебя зовут? Почему он никогда не задумывался о том, что есть другие города, другие штаты, места, где дома не похожи как две капли воды?

Он двинулся через сугробы в синюю даль улицы. После целого дня работы на морозе руки потрескались и саднили. Сейчас он мог бы целоваться с Рикки Шапиро, а вместо этого шел по безлюдной улице. В небе висела огромная круглая луна, и было так тихо, что Эйс слышал, как скрипит снег у него под ногами. Дойдя до участка Корриганов, он завернул за угол и быстро перелез через изгородь. Приземлился в сугроб, потом подобрался к дому, стараясь держаться в тени, миновал боковую дверь и пустую темную кухню, стол для пикников и жаровню. Он вспотел, пот замерзал на лице и щипал кожу. Ему подумалось обо всех жителях их квартала, которые сейчас мирно спали: о его брате, о Дэнни Шапиро, о родителях Кэти Корриган. В памяти всплыла поваленная изгородь за школой, похожая на порванную серебряную цепочку. Он упрямо пробирался вперед и остановился лишь, когда увидел пса, привязанного к дикой яблоне.

Веревка была длинная и могла дотянуться до навеса из гофрированного пластика, пристроенного над заасфальтированной площадкой. Всю площадку замело снегом, и пес в свете луны казался синеватым. Это был щенок немецкой овчарки, совсем молодой, не старше шести месяцев, и он сидел на улице с самой аварии. Рядом стояла большая миска с кормом и ведро с намертво замерзшей водой.

Пес продолжал лаять, но лай был сиплый, сорванный. При виде Эйса он немедленно затих и навострил уши, но не двинулся с места. Эйс подошел к нему и принялся распутывать веревку, которой пес был привязан за металлический ошейник. Ему пришлось отогревать ее собственным дыханием, пока она не начала гнуться. Он отряхивал снег с заледеневшей собачьей шерсти, пока от холода у него не свело пальцы, потом наклонился, взял щенка на руки и почувствовал, как рядом с его собственным сердцем бьется еще одно. И в груди у него защемило от холода и муки, которую не выразишь словами.

На этот раз он не стал лезть через забор. Эйс вышел в калитку, и хотя петли скрипели и пришлось налечь на дверцу всем телом, чтобы открыть, поскольку ее занесло снегом, он аккуратно закрыл ее за собой.

5 БЛУДНАЯ ЖЕНА

Донна Дерджин весила сто восемьдесят семь фунтов,[1] но не собиралась оставаться толстухой до конца жизни. Она пила столько «Метрекала»,[2] что удивительно, как это он до сих пор не лился у нее из ушей. Полагалось выпивать по баночке на завтрак и на обед, а в ужин ограничиться грейпфрутом с салатом или приготовленной на пару котлетой без кетчупа и без хлеба. Каждую неделю Донна покупала четырнадцать баночек «Метрекала» и ставила их в шкафчик под раковину, где хранила нашатырь и запасные губки для посуды.

У нее было лицо сердечком, светлые волосы, во влажную погоду завивавшиеся кольцами у шеи, и белая как снег кожа. Иной раз в магазине к ней подходили совершенно незнакомые люди и говорили, что она стала бы красавицей, если бы следила за собой. Как можно было довести себя до такого состояния, перешептывались они. Впрочем, чтобы получить ответ на этот вопрос, хватило бы одного взгляда на содержимое ее тележки. Ее до краев наполняли шоколадные батончики и банки с растворимым какао, коробки кукурузных хлопьев и буханки белого хлеба, такого мягкого, что содержимое корки можно смять в пальцах и скатать идеально круглый шарик. Однако они не знали, что с первого декабря Донна ничего этого больше не ела. Под грудами сладостей скрывались свежие огурцы и нежирный фарш, из которого она каждый день готовила себе одну мясную котлету. А на самом дне, под чипсами и макаронами, лежали бутылочки с «Метрекалом».

Донна располнела семь лет назад, так что ее соседи с Кедровой улицы никогда не видели ее иной. После рождения первенца она набрала шестьдесят фунтов, и, хотя перед второй беременностью ей удалось сбросить часть лишнего веса, с рождением младшей дочери она махнула на себя рукой. У нее до сих пор остался пятый размер ноги, ступни у нее были такие маленькие, что, когда она смотрела на них, ей хотелось плакать. Впрочем, большую часть времени она на себя не смотрела, да и вообще не думала об этом, а если и думала, то представляла себя облаком, как будто сердцевину у нее куда-то унесло, словно клубок ваты. А потом, в последний день ноября, сердце ее разбилось. Так Донна обнаружила, что у нее до сих пор есть тело.

Когда это произошло, она как раз запустила в подвале стиральную машину, а двое ее сыновей, Бобби и Скотт, торчали перед телевизором. Младшенькая, Мелани, уснула на полу в гостиной с бутылочкой шоколадного молока во рту. В духовке подходила запеканка с тунцом, на столе размораживалась вынутая из холодильника зеленая фасоль. Муж Донны, Роберт, появился дома в половине шестого, как всегда. Он работал в типографии, и манжеты его сорочек всегда были в черной типографской краске, придя с работы, он первым делом направлялся в ванную и отскребал руки мылом с пемзой. Потом он переоделся в чистую одежду и прошел мимо уткнувшихся в телевизор сыновей в кухню, чтобы взять пиво. Перед домом стоял фургон с эмблемой универсального магазина «Сирс», судя по шуму, мастер что-то делал с трубами.

— Что сломалось на этот раз? — осведомился Роберт.

Худой и темноволосый, он носил часы с металлическим браслетом, который оставлял на коже красный след. Пиво он открыл над раковиной, на случай если польется пена.

— Это по гарантии, — успокоила его Донна. — Стиральная машина сломалась.

— И они приехали на ночь глядя? — возмутился Роберт. Он легко выходил из себя, и Донна заметила, что в такие минуты на шее у него начинала пульсировать жилка, точно трепыхал крылышками мотылек. — А что, прислать кого-нибудь пораньше было нельзя?

— Я вызвала мастера сегодня в восемь утра.

Роберт с кислой миной вышел в гостиную и улегся на диван, застеленный сверху накидкой, чтобы не пачкался. К счастью для детей, он не гонял их от телевизора, если они смотрели передачи, которые ему нравились. Донна вытащила из духовки запеканку и, пока она остывала, извлекла из жестяной банки три шоколадные конфеты и одну за другой отправила в рот.

— Все понятно! — послышался из подвала голос мастера. — Ее заедает на отжиме.

Донна Дерджин подошла к лестнице, ведущей в подвал.

— Только не это, — сказала она.

Она спустилась в прачечную, жалея, что не съела пяток конфет разом. Мастер работал с половины восьмого утра и очень устал. Он был голубоглазый и такой высокий, что ему приходилось пригибаться, чтобы не удариться головой о трубы под потолком.

— Ремень заклинило, — произнес он возбужденно, будто только что решил сложное уравнение.

Он кивком подозвал Донну поближе, и она подошла. В прачечной хранилась несезонная одежда, надежно упакованная в полиэтиленовые чехлы и развешанная на металлической штанге. В большой картонной коробке дожидались лета купальники и пляжные полотенца, а в коробку поменьше Донна убрала выстиранные и аккуратно сложенные младенческие вещички, выкинуть которые у нее не хватало духу. Мастер протянул руку, на ладони у него лежала игрушечная машинка Бобби.

— Вот что мешало мотору.

Обычно Донна проверяла все карманы, прежде чем запустить стирку, но этот маленький красный «корвет» каким-то образом проскользнул мимо нее и уже несколько месяцев болтался в недрах машины.

— Вот что я вам скажу, — добавил мастер, — Будем считать, что ее там не было.

Над технической раковиной висела лампочка без абажура, свет резал глаза, и Донна сморгнула. Мастер взял ее за руку, и от неожиданности она отступила на шаг, а ее миниатюрные ступни выскользнули из шлепанцев. Мастер положил ей на ладонь игрушечный «корвет» и сомкнул вокруг него ее пальцы.

— Иначе это будет уже не гарантийный случай.

Донна кивнула, затаив дыхание.

— Видно, что вы работаете не разгибая спины, — продолжал мастер, — Не представляете, что я иной раз вижу в прачечных. А вы явно любите свой дом.

Мастер вернулся обратно к стиральной машине, но Донна не могла сдвинуться с места. От его доброты у нее защемило сердце, достаточно оказалось всего нескольких ласковых слов из уст совершенно незнакомого человека, чтобы внутри у нее что-то надломилось. Она поднялась в кухню, голова кружилась, как будто легким не хватало кислорода. На плите остывала запеканка, в гостиной работал телевизор и похныкивала Мелани, как всегда, когда слишком поздно просыпалась после дневного сна. Донна вышла через боковую дверь, даже не позаботившись надеть пальто, и остановилась у изгороди, вцепившись в металлическую сетку, потому что небо вдруг обрушилось на нее всей своей тяжестью. На обед она доедала вчерашнюю лазанью, потом вместе с детьми поела печенья, но сейчас у нее было такое чувство, словно она проглотила несколько тарелок булыжников. Она двинулась через дорогу, к участку Хеннесси, обогнула дом, подошла к боковой двери и громко постучала. Открывшая ей Эллен удивилась, увидев Донну, они никогда не заходили друг к другу во время ужина. Пахло стряпней: жареным мясом с луком и запеченным картофелем.

— Что с тобой? — спросила Эллен.

— Не знаю, — пискнула Донна. У нее был очень тоненький голосок, все сходились во мнении, что он куда больше подошел бы женщине постройнее.

— Тебе что-то нужно? Масла? Молока? У меня есть лишняя бутылка.

— О господи, — проговорила Донна.

— Что? — перепугалась хозяйка.

Донна Дерджин привалилась к створке двери.

— Я не могу дышать, — выдавила она.

— Ты звонила доктору? — всполошилась Эллен еще сильнее. — Джо может отвезти тебя в больницу. Включит сирену и в пять минут домчит.

— Нет. Я не в том смысле, — Она склонилась к подруге и прошептала: — Я как будто булыжников наелась.

Эллен улыбнулась и с трудом удержалась, чтобы не спросить: «Ты уверена, что это были не шоколадки?»

— Может, примешь пептобисмол? Джо в последнее время только им и спасается.

Донна Дерджин уставилась на соседку, перед глазами у нее все плыло.

— У меня дома есть пептобисмол, — выговорила она наконец. — Кажется, мне полегчало.

— Точно? — переспросила Эллен.

На плите зашипел пригорающий лук, и она обернулась.

— Да, — ответила Донна, — Точнее не бывает.

Она пересекла улицу и остановилась перед домом, слушая, как в животе у нее гремят камни. Она вышла замуж восемь лет назад. В день свадьбы лил дождь, и, когда они вышли из церкви, Роберт подхватил ее и понес в черный лимузин на руках, но подол ее платья все равно вымок. Часть искусственных жемчужин, украшавших рукава и лиф, отвалилась, и племянники Донны наперегонки бросились подбирать их, как будто это были пиратские сокровища. Теперь, родив Роберту троих детей, Донна Дерджин не имела ни малейшего понятия, кто он такой и зачем она вышла за него.

Опустив глаза, она даже в темноте увидела на своих пальцах красные пятна в тех местах, где ее касался мастер. В соседнем дворе горели и переливались рождественские гирлянды, которые Джон Маккарти каждый год вывешивал на своем гараже на следующий же день после Дня благодарения. Кто улыбнулся Донне за последние несколько месяцев? Кто поинтересовался, о чем она думает и что у нее на душе, кто отметил, что сорочки, которые Роберт вечно пачкает типографской краской, всегда отстираны добела, отутюжены и сложены в ящик комода?

В тот вечер Донне пришлось подогревать запеканку, однако сама она к ужину не притронулась. С утра она приготовила сыновьям завтрак и проводила их в школу, а потом отправилась в супермаркет и купила первые несколько баночек «Метрекала». В то утро она не взяла в рот ни крошки, не притронулась даже к «Метрекалу», пока Мелани не улеглась спать. На той же неделе она начала печь печенье к Рождеству — полумесяцы, обсыпанные сахарной пудрой, шоколадные шарики с арахисовым маслом, имбирные печенья в форме оленей и эльфов, но ни разу даже не попробовала тесто. Она выстилала жестяные банки вощеной бумагой, насыпала в них печенье и отправляла на хранение на холодильник.

За четырнадцать дней диеты Донна потеряла одиннадцать фунтов, и одежда начала на ней болтаться, однако это все еще была не она, глядя в зеркало, Донна по-прежнему не видела в нем себя. И все прочие определенно тоже ее не видели, потому что никто не заметил, как она похудела, даже Эллен Хеннесси. Донна перестала взвешиваться и продолжала голодать исключительно для порядка. Она совершенно выкинула мысли о диете из головы, а потом как-то раз, когда она выбирала в мясном отделе супермаркета кусок, достаточно большой для рождественского жаркого, с нее свалились штаны. Донна невозмутимо вернула их на место, но в душе у нее все ликовало, потому что до сих пор она и не подозревала, насколько широк ей стал собранный на резинку пояс. Вечером она замариновала мясо для жаркого, а потом, когда все остальные поужинали, она уложила детей, а Роберт включил вечерние новости, Донна отправилась на кухню и жадно съела три розовых грейпфрута. Покончив с ними, она вытерла руки кухонным полотенцем в краснобелую клетку, сейчас она казалась себе легкой как перышко. Она подошла к раковине, где была замочена посуда, и, разогнав мыльную пену, вгляделась в свое отражение в воде.

На Рождество к ним съехалась вся родня Роберта, так что им пришлось занимать у Вайнманов и Маккарти стулья, чтобы рассадить гостей за столом. На ужин было жаркое с мелким розовым картофелем, горошком и луком, а также три вида пирогов. К тому времени, когда Донна подала кофе со сладостями, ребятишки так расшалились, что новенькая боксерская груша Бобби лопнула и сдулась, а Мелани так перевозбудилась, что ее пришлось немедля укладывать в постель, хотя она отказывалась выпустить из рук подаренную ей мягкую игрушку — кота, который мяукал, если его потрясти. Кузины подарили Донне коробку нуги. От Роберта она получила новый блендер и набор пластиковых судков, купленный у Норы Силк, а его родители преподнесли ей свитер из ангорской шерсти, который свекровь купила в магазине для полных женщин в Хемпстеде. Нугу Донна отдала детям, блендер поставила на кухонный стол, пластиковые судки в шкафчик, а свитер, как был, в картонной коробке, убрала на верхнюю полку в шкаф.

Все следующее утро Донна подбирала обрывки оберточной бумаги и ленточек. Днем пришли Эллен и Линн Вайнман с детьми, она угощала их горячим шоколадом с итальянским печеньем, но после их ухода поняла, что не сказала подругам ни слова. Ей было ясно, что впереди еще долгая дорога. Она водила детей кататься на санках с Покойничьей горы вместе с Эллен и помогала Линн готовить новогодний утренник, она ходила из дома в дом вместе с Бобби, прихватив с собой двух других детей, и продавала лотерейные билеты, чтобы собрать деньги на новую форму для Детской лиги. Но ничего не выходило, все было напрасно. А потом однажды вечером, в сильный снегопад, когда Донна купала Мелани, с пальца у нее слетело обручальное кольцо. Она носила его к ювелиру растягивать, когда набрала вес, но теперь ей приходилось обматывать его ленточкой, чтобы не потерять. Каждый вечер она наматывала на кольцо новый кусок ленты и втискивала в него палец, несмотря на боль.

Когда она потеряла восемнадцать фунтов, Роберт наконец заметил перемены. Но вместо того чтобы сказать, как он гордится ею, он принялся возмущаться дороговизной «Метрекала». Он приобрел обыкновение по пути с работы заезжать за мороженым — с шоколадом и пастилой, как любила Донна. Он оставлял в машине шоколадные батончики с кокосовой крошкой, пытаясь соблазнить ее, а когда она не поддалась на искушение, принялся выговаривать, что в доме-де не так чисто, как раньше, рубашки не такие белые и даже секс не так хорош: Донна якобы сделалась такой нервной, что подскакивает от каждого его прикосновения. Донна молчала и продолжала пить «Метрекал» и питаться грейпфрутами. Теперь ей приходилось подпоясываться старым кожаным ремнем Роберта, чтобы не падала одежда. Иногда, приводя ребятишек покататься на санках, она видела Нору Силк в зеленой шерстяной куртке и черных трикотажных брюках. На головокружительной скорости та неслась на санях с горы, старший сын сидел позади нее, обхватив за талию, а младший впереди, взвизгивая и хлопая в ладошки каждый раз, когда сани заносило на спуске. Иной раз Донна натыкалась на Нору в супермаркете: она внимательно читала рецепты на обратной стороне коробки с какой-нибудь крупой, в то время как ее старший сын таскал леденцы из открытого пакета со сладостями на полке. Однажды вечером, выйдя во двор за какой-то игрушкой, она увидела, как Нора, лежа в сугробе, вверх-вниз двигает руками, чтобы получились ангельские крылья. Волосы у нее были припорошены снегом, щеки раскраснелись, а младенец ползал вокруг нее без шапки и беспрепятственно поедал снег.

Донна стояла и смотрела на нее, хотя любая другая мать в квартале на ее месте отвела бы взгляд. Линн Вайнман с Эллен Хеннесси неодобрительно цокали языками, когда видели, как Нора мчится с Покойничьей горы на салазках, усадив перед собой малыша, и замечали, что у зимней куртки Билли Силка прохудился рукав. Время от времени Эллен пересказывала им слова своего сына, Стиви, который сидел через две парты от Билли, и таким образом они узнали, что как-то раз юный Силк принес на завтрак сэндвич, состоявший из шоколадного батончика между двух ломтиков белого хлеба. Проведали они и о том, что мать запрещает ему взбираться по канату на уроках физкультуры и что он нередко является в школу больной, а однажды его даже вырвало в углу класса. Донна Дерджин выслушивала все эти рассказы, но на самом деле ее куда более интересовал браслет с подвесками, который Нора носила на запястье, музыка, несшаяся из ее окон, а еще черные трикотажные брюки, которые так обтягивали фигуру, что носить их могла позволить себе лишь женщина, весившая не более ста пятнадцати фунтов.

Дело в том, что Донне по ночам начала сниться одежда. Ей снились ремни с пряжками, платья из золотой парчи и горжетки из кроличьего меха. Во сне она стояла за прилавком, заваленным шелковыми блузками и кружевным бельем, а когда просыпалась, пальцы ее все еще хранили ощущение от материала и она почему-то чувствовала себя предательницей. Она не покупала себе ни шелка, ни шифона, а до сих пор носила свою старую одежду, закалывая ее булавками и подвязывая ремнем Роберта. В тот день, когда она столкнулась с Норой в супермаркете в очереди на кассу, на ней была свободная блуза, которую она купила во время первой беременности. Начались каникулы, поэтому и Нора, и Донна были с детьми, и если бы Донна не отвлеклась на устроивших потасовку сыновей, она вряд ли встала бы в очередь за Норой.

— Билли, — резко одернула сына та.

Одной рукой она выкладывала покупки на прилавок перед кассой, а другой держала малыша. Билли терся рядом со стойкой, где были выложены жевательная резинка и сладости, и явно примеривался, как бы половчее сунуть в карман куртки упаковку анисовой жвачки. Он с невинным видом вскинул глаза на мать, но Донна заметила, что он успел спрятать добычу. Нора обошла тележку, сунула руку сыну в карман, вытащила жвачку и вернула на место. Она дала Билли легкий тычок, но потом заметила, что Донна Дерджин смотрит на нее во все глаза, и провела рукой по волосам мальчика.

— Ох уж эти детки, — улыбнулась она, — С ума с ними сойдешь.

Донна кивнула и вытащила Мелани из детского сиденья в тележке.

— Ого! — одобрительно воскликнула Нора, — По-моему, вы очень сильно похудели после лета!

На Норе были черное полупальто и прямая черная юбка, на шее — красный шарф. Из шифона.

— Ну как, понравились вам судки? — спросила Нора, — Честно говоря, если бы моему мужу пришло в голову подарить мне на Рождество пластиковые судки, я бы в порошок его стерла, но мне очень нужно было продать хоть что-нибудь, поэтому я не могла сказать ему, что любая женщина предпочла бы в подарок золотую цепочку. Но я уговорила его купить трехлитровый судок, потому что четырехлитровый может понадобиться, только если вы собрались готовить на целый полк.

Донна Дерджин улыбалась ей, и все же Нора чувствовала, что она ускользает, а упустить ее Норе не хотелось: ведь из всех окрестных матерей Донна первая задержалась рядом с ней на столько, чтобы удалось сказать ей пару слов. К счастью, кассирша, которую взяли на место Кэти Корриган, оказалась такой медлительной, что деться друг от друга из этой очереди им было некуда.

— Ваш муж как раз проезжал мимо, когда я разгружала посуду. Он сказал, что вы отлично готовите, а я никак не могу найти человеческий рецепт запеканки из макарон с сыром. Люди считают, что там и готовить-то нечего, но, по моему мнению, чтобы сделать хорошую запеканку, нужен настоящий талант.

Донна Дерджин не сводила глаз с золотого сердечка на браслете Норы, не замечая, что Мелани со Скоттом таскают со стойки со сладостями шоколадные батончики.

— Вы кладете чеддер? — спросила Нора.

— «Велвиту», — ответила Донна.

— Ага, — протянула Нора, — Вот где собака зарыта. Огромное вам спасибо. Мои дети воротят нос от всего, что бы я ни приготовила. Они такие привереды.

Донна открыла рот, но ничего не сказала.

Нора вытащила из тележки пакет чипсов и бросила его на прилавок перед кассой.

— Приходите как-нибудь к нам в салон, я сделаю вам маникюр за полцены. Арманд ничего не узнает. В финансовых вопросах он полный лопух.

Из глаз Донны Дерджин выкатились две огромные слезы.

— Ох, — сказала Нора, когда увидела, что Донна плачет, и выпустила из рук упаковку салата.

Донна Дерджин так ничего и не произнесла, зато начала плакать по-настоящему. Ее слезы сперва образовали небольшое озерцо в крышке баночки со сметаной, а потом начали переливаться на пол.

Нора перехватила младенца поудобнее, взяла Билли за плечо и велела:

— Выложи все остальные покупки.

— Я? — переспросил Билли.

— Ты, ты, — подтвердила Нора, а сама обняла Донну и увлекла ее к пустым тележкам и спросила:

— В чем дело? Это из-за судков?

Джеймс попытался вырваться у нее из рук, пришлось Норе разрешить ему поиграть с ее браслетом.

Донна замотала головой, не переставая плакать.

— Из-за всего сразу? — предположила Нора.

Донна Дерджин кивнула и вытащила из кармана пальто носовой платок.

— У вас есть такие черные брюки в обтяжку, — произнесла она наконец. — Где вы их купили?

— В «Лорде и Тейлоре», — призналась Нора, — Не скажу, что я регулярно покупаю там вещи, но иногда приходится раскошелиться. Хорошие вещи служат очень долго. — Нора покосилась на Билли и сделала ему страшное лицо, чтобы был порасторопней. Из-за его неторопливости и поразительной заторможенности кассирши очередь на кассу растянулась до самого мясного отдела, — Вам очень пойдет черный цвет.

— Вы думаете? — всхлипнула та.

— Поверьте мне. Черный — это классика.

Донна высморкалась и наконец заметила, что ее дети практически опустошили стойку со сладостями.

— Я уже успокоилась, — заверила она.

— Вы думаете? — усомнилась Нора.

— Да. Правда. Спасибо вам.

Они вернулись к кассе, и Нора расплатилась за покупки, а пока дожидалась сдачу, попутно обыскала карманы Билли на предмет украденной жвачки.

— Мама! — возмутился тот.

— Сама невинность, — сказала Нора Донне Дерджин и поставила Джеймса в тележку посреди бумажных пакетов, — Надо будет нам с вами еще как-нибудь встретиться и поболтать.

— Непременно, — Донна улыбнулась, хотя взгляд ее был устремлен куда-то мимо Норы, — С удовольствием.

Когда они вышли на улицу, Билли привалился к тележке и принялся наблюдать за тем, как Нора перегружает покупки в машину.

— Мог бы и помочь, — заметила сыну Нора, — Это развивает мускулы.

Билли взял один пакет и поставил его на переднее сиденье.

— Я знала, что все получится, если мы дадим людям шанс, — продолжала она, — Люди по природе своей недоверчивы, им нужно время, чтобы оттаять, а нам — завоевать их доверие. Вот о чем тебе нужно думать в школе.

— Миссис Дерджин кое-куда собирается, — заявил Билли.

— Как? — всполошилась Нора. Она так испугалась, что ее единственная новообретенная подруга вознамерилась бросить ее на произвол судьбы, что даже позабыла отругать Билли за подслушивание и ухватила его за шиворот, — Куда это она собралась?

— На прогулку.

— А, тогда ладно, — с облегчением вздохнула Нора. Она отпустила старшего и усадила Джеймса на заднее сиденье. — Это нам всем не повредит.

На прогулку Донна Дерджин отправилась 29 декабря, после того как дети были уложены в постель, а муж уснул перед телевизором. Она вытащила свое старое черное пальто, которое впервые за много лет оказалось ей впору, подкрасила губы, надела теплые сапоги, а потом, перед самым уходом, приготовила детям завтрак на следующее утро и оставила сэндвичи и морковные палочки, завернутые в фольгу, на нижней полке холодильника. В начале двенадцатого она выложила на кухонный стол ключи от автомобиля и вышла из дома. Лед припорошил свежий снежок, в самой середине неба висела розовая луна. Как только обсаженная тополями подъездная дорожка к их дому осталась позади, идти дальше стало просто. И к тому времени, как утром Роберт проснулся и понял, что Донны нет, снег уже запорошил ее следы.

— Послушай, — сказал Джо Хеннесси, — женщины каждый день делают вещи, которых нам не понять. Голова у них устроена совершенно иначе, так что если ты пытаешься представить, о чем она думала, брось эту затею, все равно ничего не получится.

— Ты не понимаешь, — ответил Роберт Дерджин.

Они сидели в гостиной, а Джонни Найт на кухне за молоком с овсяным печеньем разговаривал с детьми. Вообще-то допрашивать мальчиков полагалось Хеннесси, но они с Робертом были соседями и потому Хеннесси чувствовал себя перед ним в долгу. К тому же, честно говоря, Джонни Найт справлялся довольно неплохо. Сначала он задал несколько вопросов об их матери — не любила ли она ездить в какое-нибудь определенное место, не держала ли в хлебнице или в ящике комода тайную заначку или сберегательную книжку, — а потом тоже сел за стол и принялся угощаться молоком с печеньем точно с таким же удовольствием, как они. Иногда мальчишеский характер оказывался очень кстати.

— Донна не могла вот так все бросить и сбежать, — твердил Роберт Дерджин. Сигарета у него в пальцах дотлела до фильтра, но он не обращал внимания. — Дети для нее все. Не могла она уйти из дома. Во всяком случае, одна.

Хеннесси как был, в куртке, осторожно прислонился к застеленной покрывалом спинке дивана. Донна Дерджин отсутствовала почти сутки, но, несмотря на то что дети успели раскидать повсюду свои игрушки, он видел, что хозяйкой она была отменной. На рейках жалюзи не было ни пылинки, в центре кофейного столика лежала аккуратная кружевная салфетка.

— Что из этого следует? — спросил Хеннесси.

— Ее к этому принудили.

— Ты спал на этом диване. Всю ночь. Ты услышал бы, если бы кто-то вошел.

— Они прокрались в дом, — предположил Роберт. — Или угрожали детям еще днем, так что ей пришлось выйти к ним на улицу.

— Ладно. Мне нужно все обдумать.

Оба умолкли и попытались вообразить маньяка, орудующего в округе.

— Нет, не вяжется тут что-то, — покачал головой Хеннесси.

— Говорю тебе, — настаивал Роберт, — Она не ушла бы по своей воле. Просто допусти, что все может обстоять не так, как кажется.

Джо подумал, что эти слова в полной мере можно отнести к человеку, сидящему рядом с ним на диване. Может, он прячет где-нибудь подружку или рассчитывает получить солидную сумму по страховке. А сигарету за сигаретой смолит вовсе не потому, что Донна исчезла, а из страха за свою шкуру.

— Мы рассмотрим все возможные версии, — произнес он вслух.

Они закончили обследовать дом, но разговаривать на улице было слишком холодно, и Джонни Найт сел к Хеннесси в машину. Он подул на закоченевшие руки и потер их друг о друга.

— Ребятишки ничего не знают, — сказал он. — А с мужем что?

— С Робертом? — Хеннесси открыл бардачок, вытащил бутылочку пептобисмола и отвинтил крышку.

— С Робертом так с Робертом, — отозвался Джонни Найт, — Думаешь, он приложил к этому руку?

— Он работает в типографии. — Хеннесси глотнул лекарства и положил бутылочку обратно в бардачок, на потом. — Понятия не имеет, с какой стороны подойти к плите и как заправляют постель, а теперь у него на руках оказалось трое детей.

Джонни Найт пожал плечами.

— Она пропала. А он здесь.

— Черт, — выругался Хеннесси.

— Вот именно, — согласился Джонни Найт.

В их городке ни разу не случалось убийства, максимум — разбойное нападение, но Хеннесси обязан был начинать расследование, как будто убийство произошло. Он наведался в страховую компанию и выяснил, что застрахован был Роберт, а не Донна. Он съездил в Квинс и допросил мать и сестру пропавшей, побывал в банке, где у Дерджинов имелись сберегательные счета. Ни любовников, ни долгов, вообще никаких зацепок не обнаружилось. Все время до полуночи он провел на ногах, объезжал округу, опрашивал соседей, а когда вернулся домой, Эллен, уже одетая во фланелевую ночную рубашку и с застывшей на лице тревогой, ждала его на кухне.

— Ничего, — сказал Хеннесси и покачал головой. Эллен налила ему чаю и поставила на стол тарелку с печеньем. — Она как сквозь землю провалилась.

— У меня в мыслях это не укладывается. — Пока муж был на службе, Эллен обошла весь дом и заперла окна, а наружные двери закрыла на засов, — Мы с Донной все время общались. Я знала бы, если бы что-то было не так.

Хеннесси взял с тарелки крекер и разломил его пополам.

— Думаешь? — спросил он.

— Конечно знала бы. Она была моей подругой. О господи, — Эллен поставила чашку, — «Была».

Они молча переглянулись.

— Нет никаких признаков того, что она мертва, — заметил Хеннесси.

— Джо! — одернула мужа Эллен. — Не смей так говорить, — Она взяла печенье и тоже разломила, — Что Роберт сказал детям?

— Что она поехала отдохнуть.

Эллен поднялась, ополоснула чашки, поставила их на сушилку и добавила:

— В последнее время она не слишком хорошо себя чувствовала.

— Что? — насторожился Джо.

— Несколько недель назад она как-то пришла и начала говорить, что наелась камней или что-то в этом роде. Я подумала, что у нее несварение желудка.

— Что именно она сказала? — вскинулся Хеннесси.

— Джо! — возмутилась Эллен, — Я тебе не свидетельница. Не надо говорить со мной таким тоном, как будто я преступница.

— Ладно, ладно, — мягко произнес он, как разговаривал бы с любым другим свидетелем, который вдруг заартачился, — Просто попытайся вспомнить. Ты не замечала никаких признаков чего-то неладного?

Эллен покачала головой.

— Камни, — протянул Хеннесси.

— Я пошла спать. Это невыносимо.

Хеннесси двинулся в спальню следом за женой, думая о камнях. Чтобы наесться камней, нужно глотать их целиком, иначе сломаешь зубы и подавишься крохотными острыми обломками. Нет, не так. Нужно выбирать их по одному и открывать рот. Закрыть глаза и глотать, а потом принять на себя все последствия своего выбора.

Щенок спал рядом с его кроватью, на маленьком синем коврике, и по ночам в своих снах все время куда-то бежал. Он бежал по траве, бежал под дождем, бежал среди звезд, которыми была утыкана черная ночь.

— Эй, малыш, — окликал его иногда Эйс с постели и, протянув руку, трепал щенка между ушей.

Но тот никогда не просыпался, лишь поскуливал во сне да переворачивался на другой бок и бежал дальше. Раньше кто-то заботился о нем, поэтому, когда кто-то другой снова стал заботиться о нем, это не стало для него полным потрясением и он всецело доверился своему новому хозяину. Стоило Эйсу лишь вытянуть губы, как щенок мчался к нему со всех ног, не дожидаясь свиста. Большую часть времени он проводил в ожидании нового хозяина: в его комнате, где Мэри скрепя сердце позволила ему поселиться, хотя она лично предпочла бы, чтобы пес жил в подвале, а еще лучше — во дворе, у школы, перед дверью, из которой Эйс всегда выходил после звонка без пятнадцати три. Когда-то кто-то заботился о нем — вот и все, что он знал. Кто-то купил ему кожаный ошейник с серебряным жетоном, на котором было выгравировано: «Меня зовут Руди, а мою хозяйку — Кэти. Я живу по адресу Кедровая улица, дом 75». Эйс отцепил жетон, но выбросить его рука не поднялась. Он спрятал его во внутренний карман кожаной куртки, и серебряный прямоугольник уже успел оставить отпечаток на коже.

— Руди, — шептал Эйс спящему щенку. — Руди, апорт! — приказывал он, забрасывая палку на другой конец спортплощадки после уроков.

Он ждал, что кто-нибудь поинтересуется, откуда у него вдруг взялся чистокровный щенок немецкой овчарки, но никто не задал ни единого вопроса. Первые несколько дней он прятал пса у себя в комнате и тайком подкармливал мясом и молоком. Он даже устроил щенку туалет из старых газет и в первую неделю брал к себе в постель, и малыш сворачивался клубочком под одеялом, измученный испытаниями, которые выпали на его долю. Лапы у него были ледяные, а между подушечками запеклась кровь, оставлявшая на полу бледные красные полосы.

Когда Мэри обнаружила в мусорном бачке описанные газеты, она догадалась о появлении собаки. У нее было сверхъестественное чутье на грязь, а собак она считала никчемными созданиями. Эйс боялся, что мать устроит ему допрос с пристрастием и заставит отдать щенка в приют, но она лишь заявила, что не потерпит шерсти на мягкой мебели и попрошайничества за столом, и потребовала, чтобы Эйс трижды в день выводил щенка на улицу. Вечером, едва Святой вернулся с работы, Мэри сказала:

— Сходи полюбуйся, кого твой сынок притащил домой.

Святой постучался в комнату сына и вошел, а увидев щенка, наклонился и похлопал в ладоши.

— Иди сюда, малыш, — сказал он, но Руди испугался и забился под кровать. Святой распрямился и негромко свистнул, но пес к нему не пошел.

— Такой не помешал бы мне на заправке, — сказал Святой сыну.

— Прости, бать, — ответил Эйс, — Он предпочитает не выпускать меня из виду.

Вечером, когда они ужинали, щенок в комнате Эйса принялся скулить и царапать лапой дверь, чтобы его выпустили.

— Твоя собака? — спросил Джеки.

Эйс уткнулся в свою тарелку. После аварии он избегал брата, не пошел даже кататься на новеньком «бель-эйре» Джеки, том самом, на который копил деньги.

— Моя.

— Смотри, чтобы твоя псина не брехала по ночам.

Эйс посмотрел на брата. Со вставными зубами и заново собранной челюстью Джеки казался солидней, взрослее. И все же, когда щенок заскулил, Джеки, похоже, занервничал. Тогда-то Эйс понял, что его брат знает — это щенок Кэти, и родители тоже откуда-то знали это, но не подавали виду, в точности как мистер Корриган. Отец Кэти беспокоил Эйса, он опасался, как бы тот не устроил скандал. Он мог бы обвинить Эйса в воровстве: дескать, это у Маккарти семейное, а потом забрать собаку и вызвать полицию. Или, еще хуже, врезать Эйсу, а у того рука не поднялась бы дать сдачи. Но это не остановило бы мистера Корригана, он дал бы Эйсу оплеуху и оставил лежать на лужайке перед домом.

Однако же, когда их пути таки пересеклись, мистер Корриган повел себя так, будто видел и Эйса, и щенка впервые в жизни. Он притворился, будто всецело поглощен прилаживанием крышек к жестяным мусорным бачкам. Зато щенок узнал мистера Корригана: шерсть у него на загривке встала дыбом, он навострил уши и негромко зарычал. Эйс замер, ожидая, что мистер Корриган набросится на него, но тот лишь развернулся и потащил бачки к дому.

Так что когда и в школе тоже никто не поинтересовался, откуда у Эйса взялась собака, он уже не удивлялся. Парни, курившие за углом перед началом уроков, не сказали ни слова, хотя и попятились при виде щенка. Руди повсюду ходил за Эйсом как привязанный. Он растягивался на кафельном полу в ванной, когда Эйс принимал душ, он трусил по пятам, когда тот отправлялся на свидание с Рикки Шапиро к забору у Южного шоссе, где они целовались, пока у обоих не начинали саднить губы. Но, как и ребята в школе, Рикки боялась щенка. Даже Дэнни Шапиро, похоже, стало не по себе, когда он понял, что щенок будет сопровождать их после учебы каждый день.

— А он кусается? — спросил Дэнни.

— Бог ты мой, он ведь еще щенок. У него молочные зубы.

Эйс зашвырнул теннисный мячик на заснеженную лужайку перед домом Вайнманов, и Руди бросился за ним.

— Угу, — с опаской сказал Дэнни, глядя, как четвероногий друг мчится обратно к ним. — Молочные клыки.

— Брось, — приказал Эйс, и щенок положил мячик у его ног.

— Он тебя понимает, — изумился Дэнни. — Клянусь богом!

Эйс опустился на корточки.

— Голос! — приказал он щенку и тайком, чтобы не видел Дэнни, сделал знак пальцами.

Руди послушно гавкнул, как научил его Эйс.

Дэнни Шапиро свернул с дорожки на улицу.

— Странный он у тебя.

Эйс все еще смотрел на Руди, свесив язык, пес не сводил с него немигающих глаз.

— Хороший мальчик, — похвалил его Эйс.

Руди вытянул шею и обнюхал хозяйскую ладонь, потом медленно лизнул ее. Эйс потрепал щенка по загривку, поднялся и зашагал по Кедровой улице. Когда он проходил мимо дома Дерджинов, то вдруг понял, что Дэнни рядом с ним нет.

— В чем дело? — окликнул его Эйс.

Дэнни пожал плечами. Эйс вернулся к нему, щенок потрусил следом.

— Я не хочу, чтобы этот пес ошивался вокруг моей сестры, — сказал Дэнни.

— А что так?

— По правде говоря, я не уверен, что хочу, чтобы ты ошивался вокруг нее.

— Ты серьезно? — опешил Эйс.

— Ей всего шестнадцать. И она моя сестра.

— И что?

— А то, что она все время спрашивает меня о тебе. Я знаю, что происходит. А тебе вообще нельзя к нам ходить из-за «кадиллака».

— Я вашего «кадиллака» в глаза не видел. И вообще, он купил себе новый.

— Ну да, конечно.

— Ну да, конечно, а может, ты скотина?

— Может, и скотина, — задумчиво ответил Дэнни.

Ни слова не говоря, Эйс развернулся и вместе со щенком зашагал к дому.

Дэнни остался стоять и принялся бросать снежки в тополь, росший перед домом. У него был неплохой бросок, но в подающие он не годился, зато отбить мог почти любой мяч. Многие годы он тренировался с Эйсом, тот не умел отбивать, но у него был дар обучать этому других, к тому же он соглашался часами торчать на пустой спортплощадке, даже при температуре тридцать пять градусов в тени. Он единственный не отказывался подавать мячи на биту Дэнни до темноты или до тех пор, пока за кем-нибудь из них не приходила мать.

Просто они перестали быть друзьями, вот и все. Дэнни не знал, что так бывает, однако же это произошло. Наверное, с ним что-то не так, ему бы думать о девчонках и о поступлении в Корнелльский или Колумбийский университет, куда он подал заявления. Ему бы готовиться к выпускному вечеру, который должен состояться в июне, и переживать из-за того, что его лучший друг ушел от него, не сказав ни слова. Однако же все это его не беспокоило. Он думал о бейсболе, об июльских деньках и о том, как отдается в ладонях удар биты, когда отбиваешь крученый мяч.

Когда ему надоело бросать снежки, не оставалось ничего иного, как пойти домой. Вошел он через боковую дверь, чтобы не нанести снега на ковер в гостиной, поцеловал мать и сказал ей, что рулет, который она недавно поставила в духовку, пахнет божественно. Она даже не спросила, как дела в школе и много ли уроков задано, дела у него всегда шли отлично, а с уроками он справлялся без напоминаний. На него можно было положиться, и все это знали. Как первому ученику класса, ему доверили произнести прощальную речь на выпускном, ему были открыты двери любого университета, в который он захотел бы поступить. По субботам он работал научным ассистентом у доктора Меррика из университета штата Нью-Йорк, участвовал в исследовании влияния витамина С и конопли на рост и агрессивность. Он до сих пор каждую субботу садился на шоссе на автобус и ехал на биологический факультет, но больше не скармливал марихуану хомячкам. Им он давал душицу, прихваченную из дома, подделывал результаты наблюдений, а марихуану забирал себе.

Ему никогда не пришло бы в голову попробовать покурить ее, и он так и продолжал бы послушно кормить ею хомячков, если бы не подслушал случайно разговор двух студентов-дипломников. Они просто шутили: дескать, многие люди продали бы душу, лишь бы покурить то, что достается хомячкам на халяву. Дэнни стащил у одного из них сигарету и, закрывшись в туалете, мял ее в пальцах до тех пор, пока не вылущил весь табак. Перед уходом он набил бумажную гильзу марихуаной и выкурил ее на углу, пока ждал автобус. С тех пор он никогда больше не переводил марихуану на хомячков.

Поздоровавшись с матерью и повесив куртку, Дэнни захватил с кухни пакет шоколадного печенья и отправился к себе в комнату. Он был совершенно уверен, что никто на Кедровой улице понятия не имеет о том, что такое марихуана, однако все-таки приоткрыл окно на тот случай, если мать неожиданно заглянет к нему в комнату, она решит, что он курит сигареты, и расстроится.

Растянувшись на кровати, Дэнни закурил и принялся думать о бейсболе. Голова работала четко и ясно. Он прислушался: мать на кухне гремела посудой, готовя ужин, к которому отец, как всегда, опоздает, в ванной журчала вода — сестра мыла голову. Люди воображают, будто знают других, но что они знают на самом деле, подумалось Дэнни. Он затушил окурок и положил его в пепельницу, которую прятал в шкафу, потом включил радиочасы и уставился на помаргивающий индикатор. У него больше не было ничего общего с окружающими, и он не понимал почему. Он любил Эйса, но едва стоило Эйсу заговорить, как хотелось немедленно съездить ему по морде.

От музыки разболелась голова. Дэнни выключил радио и принялся слушать шум машин на шоссе. Его бесило от мысли, что все они проезжают мимо, и все же он не в силах был прекратить прислушиваться. Он засыпал под этот шум и просыпался под него, и подозревал, что, если не будет осторожен, под него и сойдет с ума.

Заставив себя встать с постели и переодеться в чистую рубашку, он отправился в ванную — умыться перед ужином. Там все еще торчала Рикки, с полиэтиленовым пакетом на голове, она сидела на краю ванны и читала журнал.

— Фу, — скривился Дэнни.

— Ты что-то имеешь против? — надменно осведомилась она. — Я делаю маску для волос.

Дэнни ничего не ответил и, подойдя к раковине, стал мыть руки и лицо. Вода жалила его, как будто в каждой капле скрывалось по пчеле.

— Ты не замечаешь ничего странного? — спросил Дэнни и потянулся за полотенцем.

— Что, например? — вскинула брови сестра.

Дэнни закрыл дверь ванной и присел на столешницу.

— Например, что папы никогда не бывает дома.

— У него годовой отчет на носу, — пожала плечами Рикки.

Интересно, подумал Дэнни, она на самом деле такая идиотка или притворяется?

— Ладно, — согласился он, — А что ты скажешь про Эйса Маккарти?

Рикки сняла с головы пакет и запустила пальцы в покрытые вязкой кашицей волосы. Она покосилась на зеркало и поднялась, чтобы лучше себя видеть. Его сестра могла бы стать по-настоящему хорошенькой, если бы только избавилась от своих веснушек, она запудривала их, пока не начинало казаться, что она сходит с ума и лицо растворяется в зеркале.

— Понятия не имею, о чем ты, — сообщила Рикки брату.

Они с Эйсом встречались каждый вечер, когда он выводил своего пса на прогулку. У него никогда не будет того, что она считала обязательными жизненными достижениями, но без него Рикки не могла. Ее пугали молчаливость Эйса и то, как жарко и часто билось у нее сердце, когда они были вдвоем. Но больше всего ее пугал его пес. Он трусил слишком близко за ними, когда они прогуливались вдоль шоссе, он покусывал Рикки за пятки и издавал странные звуки — не то рычал, не то пытался что-то сказать. Эйс был немногословен, но стоило им отойти подальше от дома, как он набрасывался на нее и они принимались целоваться так исступленно, что Рикки казалось — они никогда не смогут оторваться друг от друга. И каждый раз Эйс не давал им зайти слишком далеко, он отстранялся и свистом подзывал щенка, а на обратном пути уходил вперед, так что Рикки приходилось нагонять его бегом.

— Кому ты это рассказываешь? — спросил Дэнни, — Я вас видел.

Рикки пустила в ванну струю воды и взяла шампунь.

— Не лезь не в свое дело.

— Ужинать! — крикнула из кухни мать.

— Ладно, глупышка, — сказал Дэнни сестре, — Но ты делаешь огромную ошибку. Эйс тебе не пара.

Рикки вскинула на брата глаза.

— Мне казалось, вы с ним дружили.

— Дружили, — негромко произнес Дэнни. — Именно что дружили.

В чистенькой белой рубашке и голубых джинсах Дэнни выглядел в точности так же, как в свои десять лет. Ему никогда не приходилось напоминать, чтобы он вынес мусор, и на него всегда можно было положиться. Но поговорить с ним не удавалось — он немедленно словно бы ускользал за какую-то стеклянную стену. Рикки сунула голову под струю воды и принялась намыливать. Она не хотела, что брат докучал ей вопросами, поэтому и сама не стала спрашивать, что случилось у них с Эйсом.

Дэнни привык к тому, что он самый умный, но он знал не все. К примеру, он понятия не имел о том, что в новогоднюю ночь Рикки с Эйсом договорились перейти от поцелуев к чему-то намного более серьезному, или о том, что это Рикки предложила оставить свое окно незапертым. Может, он и разбирался в биологии с математикой, но уж точно не подозревал, что Рикки намеревалась надеть розовую атласную пижаму, от которой Эйс, когда он наконец влезет в ее окно, потеряет голову. Как и о том, что сам Дэнни, притулившись на туалетном столике в ванной, выглядит ужасно одиноким. Как он вообще это выносит? Становилось страшно: а вдруг одиночество может быть заразно? — и, несмотря на жалость к нему, хотелось отойти подальше.

Праздник устроили в доме у Вайнманов, как и собирались, несмотря на исчезновение Донны. Празднику быть, решили они, и не только потому, что Мэри Маккарти уже испекла два пирога с банановым кремом, Эллен Хеннесси сделала чизкейк, а Линн Вайнман освоила приготовление шипучки из терновки. Они приняли такое решение, потому что предстояла последняя ночь десятилетия и другого шанса встретить наступление шестидесятых им уже не выпадет. Им необходимо было надеть серьги и туфли на высоких каблуках, убедиться, что их мужья все еще выглядят очень неплохо в костюмах с галстуками и что они чувствуют себя по-прежнему надежно в кольце сильных рук, танцуя медленные танцы в обустроенном подвале Вайнманов.

Нора Силк изо всех сил старалась сделать так, чтобы в ее доме тоже был праздник. Она надела нарядное черное платье, приготовила сосиски в тесте и сырные шарики и даже разложила их на серебряном подносе. Она смешала хайбол из виски с содовой для себя и безалкогольный коктейль для Билли, однако заставить сына после одиннадцати вечера смотреть с ней вместе концерт Гая Ломбардо по их новому телевизору ей все-таки не удалось. Он уснул на диване, вцепившись в свое одеяло, пока Нора ходила на кухню за новой порцией напитка.

Ночь выдалась холодная и звездная. В такую ночь, оставив двух спящих сыновей и выйдя на крыльцо, можно услышать, как в доме на другом конце квартала играет музыка. Нора захватила с собой бокал и, мелкими глотками прихлебывая коктейль, смотрела на звезды. Десять лет тому назад, за несколько минут до наступления 1950-го, они с Роджером отправились на танцы, а потом он так набрался, что его вывернуло прямо на Восьмой авеню. Нора тогда была влюблена в него до беспамятства. Она отвела его обратно в квартиру, положила ему на лоб мокрый компресс и сварила кофе, такой крепкий, что у него перехватило дух. А потом они отправились в постель, которая представляла собой простой матрас, брошенный на пол, и занимались любовью до самого рассвета. Наверное, он все-таки был лучшим фокусником, чем всегда считала Нора, ведь много лет подряд он заставлял ее верить, что у них всего достаточно. Она стирала пеленки в кухонной раковине и таскала продукты на четвертый этаж, но все это казалось неважным, когда он целовал ее, когда облачался в смокинг и зачесывал назад волосы, смочив их водой, или в тот раз, когда принес ей золотой браслет с подвесками. Если бы у них не было детей, быть может, они до сих пор оставались бы вместе, в Лас-Вегасе, с его скудным багряным освещением, отмечали бы жаркую и хмельную новогоднюю ночь.

Музыка, доносившаяся из дома Вайнманов, причиняла Норе почти физическую боль — до рези в желудке, как будто она напилась прокисшего молока. Кто они, все эти люди, танцующие в темноте? Родители тех детей, которые травят Билли и швыряют в него камнями? Наверное, они неплохие, эти люди: они заходят к своим детям перед сном, чтобы поправить одеяло, заботливо собирают в школу завтраки; как и она, жертвуют очень многим, чтобы их дети могли играть в траве, крепко спать и ходить в школу за руку с друзьями, ничего не боясь. И не их вина — да и вообще ничья, — что она, Нора, в эту ночь чувствует себя единственной в мире, кому не с кем встречать Новый год.

А всего в двух домах от нее, за пятнадцать минут до полуночи, Рикки Шапиро готова была отдать все на свете, лишь бы остаться в одиночестве. Она поняла, что сделала чудовищную ошибку, которая вот- вот может стать непоправимой. Такая простая вещь могла сломать ей всю жизнь. Губы у нее распухли от поцелуев, воспаленная кожа горела. От его прикосновений на груди остались красные отметины, как от ожогов. Если она не будет осторожна, он стянет с нее пижамные штаны, и тогда все пропало. Но ведь никто не может принудить ее к этому, если она сама не захочет. Он казался ей совсем чужим и далеким. И вообще, зачем он ей, что он может ей дать? Ничего. Она разобьет сердце матери, отец будет рвать и метать, а брат скажет: «Какая же ты дура, я ведь тебя предупреждал». В нижнем ящике комода у нее лежало двенадцать свитеров, после школы ее ждал колледж, куча парней умирала от желания встречаться с ней, парней, которые состояли одновременно и в химическом кружке, и в футбольной команде и у которых никогда не хватило бы дерзости поцеловать ее так, как целовал Эйс.

Эти отметины на груди не сойдут много дней. Каждый раз, когда она распахнет блузку, расстегнет лифчик и проведет по ним кончиками пальцев, на глазах у нее будут выступать слезы. Девчонкам вроде нее это ни к чему, вот потому-то Рикки Шапиро и передумала. Ведь если она не остановит его сейчас, то потом уже не сможет остановить.

— Погоди, — сказал Эйс, когда она оттолкнула его, — Это ведь была твоя идея.

Ее родители уехали во Фрипорт, в свой любимый французский ресторан, а Дэнни, бросив своих товарищей из математического кружка в боулинге, отправился на берег ручья за школой — курить марихуану и слушать транзисторный приемник. Ее никогда бы не застукали, но она могла сама загнать себя в угол.

— Я не могу, — пробормотала Рикки.

Она впустила его в окно примерно час назад. Щенка она велела оставить во дворе, и время от времени до них доносилось слабое повизгивание, но они продолжали целоваться, словно обезумев. А потом собачье поскуливание проникло в сознание Рикки, и она запаниковала. Ей вспомнились Кэти Корриган и другие такие же девушки. Они заливали прически лаком и подводили глаза так жирно, что казались избитыми, а порой исчезали за считанные недели до выпуска, усланные зачем-то к неведомой тетушке или дядюшке в какой-нибудь медвежий угол. Возвращались они на следующую осень, мрачные и подавленные, и обращались с ними как с преступницами.

Дрожа, Рикки вывернулась из рук Эйса и встала.

— Ладно, — не стал настаивать Эйс. Он успел скинуть рубашку, но теперь протянул руку, надел ее и принялся застегивать пуговицы, — Ничего страшного.

Рикки дышала часто-часто. Эйсу показалось, что она ударит его, если он сделает слишком быстрое движение.

— Я сделала ошибку, — произнесла Рикки. Она подошла к шкафу, вытащила банный халат и натянула его. — Мы не подходим друг другу, — Она взяла с туалетного столика щетку — дорогую, французскую, с черепаховой ручкой — и размеренными сильными движениями принялась расчесывать волосы, — Ты даже контрольную самостоятельно сделать не можешь.

Она положила щетку, ей хотелось плакать. Эйс вскинул на нее недоумевающий взгляд.

— Ты даже не понимаешь, что тебя оскорбляют!

Эйс вместо ответа поднялся, заправил рубаху в штаны и взял с плетеного стула куртку.

— Не вздумай никому об этом растрепать, — предупредила Рикки, — Ты не можешь так со мной поступить!

Эйс подошел к окну и открыл его, потом встал на стул.

— Послушай, мне жаль, — сказала она. — Я не хотела тебя обидеть.

— А с чего ты взяла, что я обиделся?

Чего-чего, а такого удовольствия он доставлять ей не собирался. Не хватало только, чтобы она поняла, что творится у него в душе. Он вылез в окно и спрыгнул на землю. Щенок, ждавший в темноте, поднялся, отряхнулся, потом подошел к Эйсу и прильнул к его ногам.

— Хороший мальчик, — прошептал Эйс.

Он чувствовал себя таким опустошенным, что не стал даже доискиваться причин столь резкой перемены в поведении Рикки. Он никогда и не считал, будто заслуживает чего-то хорошего в жизни, а теперь понял, что получит даже меньше ожидаемого.

Воздух был морозный и свежий, каждый вдох отзывался болью. Эйс пошел через двор к улице, щенок трусил за ним по пятам. Он заплакал бы, если бы внутри у него хоть что-то оставалось. На дорожке он вытащил сигарету, перед тем как закурить, задержал руку над спичкой, пламя лизнуло ладонь, но он совсем ничего не почувствовал.

Идти ему было некуда, пожалуй, как всегда. Но он все равно зашагал вперед, ему казалось, если он будет стоять, то превратится в камень.

На улице стремительно холодало. Когда он проходил мимо дома Вайнманов, из окна донеслась музыка. Звук казался приглушенным — над лужайками начал подниматься густой белый туман. Эйс шел и шел, хотя ему было очень страшно, так страшно, что волоски на руках встали дыбом, будто весь он был наэлектризован изнутри. Но на самом деле электричество витало в воздухе. Дикие яблони и тополя потрескивали, облитые голубоватым сиянием. Тротуар стал цвета костей, звезды в небе сложились в созвездие, которого никто и никогда прежде не видал, — ни дать ни взять хребет гигантского динозавра, нависшего над крышами, искрящийся и наводящий ужас.

Идти дальше не имело смысла, потому что в конце Кедровой улицы появился призрак Кэти Корриган. Она стояла на лужайке перед домом своего отца, босая, между азалиями и ядовитым плющом. Он понял, что это Кэти, потому что она была вся в белом, в ушах у нее болтались серьги, а на каждом пальце блестело по кольцу. Никакой другой призрак не мог бы наполнить его таким отчаянием и до крови разбередить невидимую рану. Что за голубоватое свечение окружало ее — не то ореол от лунного сияния, не то отблеск скорби?

Щенок застыл у ног Эйса. Он не рычал и не лаял, но вскинул голову, а потом сделал несколько шагов вперед, как будто его позвали. Эйс придержал Руди за ошейник и прошептал:

— Стоять!

Щенок не попытался вырваться, лишь тихонько заскулил. Призрак Кэти Корриган начал расползаться у них на глазах, молекула за молекулой, точно облако из светлячков. Вскоре над лужайкой разлилось озерцо белесого света, оно начало оседать, все ниже и ниже, просачиваться сквозь лед в траву, а потом окончательно ушло в землю.

Эйс Маккарти уронил голову и зарыдал. Он не знал, что это — благословение или проклятие, и был совершенно растерян. Теперь ему совсем некуда идти, но оставаться на месте он не мог и со всех ног бросился бежать. Щенок устремился за ним по тротуару и по газонам, не разбирая дороги, но воздух так побелел, что казалось, они мчатся меж звезд. Они неслись что было мочи, бок о бок, и каждый вздох рвущей болью отзывался у обоих в ребрах. Они бежали и бежали, и могли бы лететь так без остановки и дальше, пока не ворвались бы с разгону в поток машин на Южном шоссе, — если бы Эйс не очнулся в объятиях Норы Силк, где плакал, пока не иссякли слезы, а потом она увела его к себе домой.

6 ЗНАК ВОЛКА

Молочно-белый воздух полнился зловещими шорохами, как будто всюду таились призраки: на верхушках дымоходов, под кроватями и даже в твоем собственном морозильнике, между формочками для льда и брикетами мороженого. Как только на городок опускались сумерки, в белом воздухе проступали зыбкие призрачные силуэты, и ребятишки прекращали играть в снежки и врассыпную разбегались по домам. Поздно вечером что-то вдруг стучалось в окно, и даже звук включенного телевизора или радио не мог заглушить голоса, нашептывающие такие вещи, о которых знать не следовало. Люди изголодались по цвету, по малиновому зареву заката над шоссе, по голубому небу, но день за днем видели один лишь снег и туман, и эта неизменная картина пробуждала в них желание, желание, наполнявшее каждую клеточку тела томлением и сводящее с ума.

На Кедровую улицу желание пришло вкупе с ощущением неудовлетворенности. Оно одолевало тебя, когда ты просовывал руку в резиновую перчатку, чтобы чистить кухонную раковину, или раскладывал на тарелке нарезанную ломтиками грушу ребенку на полдник. Оно подкарауливало на донышке судка с обедом, взятого на работу, и в рукавах черной кожаной куртки, когда школьный звонок оповещал о том, что пора расходиться восвояси. А по утрам, когда туман был гуще всего, люди смотрели друг на друга, стоя на тротуаре перед своими домами, и недоумевали, что все они делают на улице, а призраки нашептывали им на уши разные разности, пока ни с того ни с сего не начали твориться непонятные вещи. Вещи, которых никто и вообразить себе не мог, которых никто не ожидал и уж точно никто не хотел. Иной раз кто-нибудь из мужчин забывал вовремя заплатить по счетам, и люди вокруг узнавали об этом, когда в окнах соседнего дома вдруг начинал моргать свет. Или вдруг женщинам становилось лень готовить, и тогда они разогревали в духовке покупной обед и позволяли детям съесть его прямо перед телевизором. Найти няньку на вечер пятницы стало практически невозможно, поскольку почти все старшеклассницы дружно решили, что у них есть занятия поинтересней. Они перестали носить чулки и пояса, а самые отчаянные и вовсе отказались от нижнего белья, так что под джинсами и плиссированными юбками можно было рассмотреть все их прелести. При взгляде на них все мальчишки разом теряли головы, включали свои транзисторы на полную громкость, от чего, казалось, неминуемо должны оглохнуть, и до того распалялись, что, когда они выходили из душа, чистые и мокрые с ног до головы, воздух вокруг начинал шипеть и пахнуть огнем.

Все вокруг были взвинчены и готовы в любой миг взорваться, а призраки продолжали нашептывать свои бессвязные откровения. И хотя разобрать их было практически невозможно, почему-то становилось совершенно ясно, что они имеют какое-то отношение к твоему образу жизни, и от этого лишь сильнее разбирала злость, если в шесть вечера на столе не появлялся ужин или дочь начинала дерзить. Это все погода, сырость, январская хандра, твердили себе матери, глядя, как копятся в прачечной груды грязного белья, стирать которое им было лень. И ровно по этим же причинам ребятишки таскали за хвосты кошек, а соседские собаки переворачивали мусорные бачки и раскидывали отбросы по лужайкам.

Однако с каждым днем становилось хуже и хуже, и к середине месяца поползли разговоры, что это с исчезновением Донны Дерджин все пошло наперекосяк. Люди начали отводить глаза, когда видели, как ее муж ведет двоих сыновей в школу, а младшая девочка семенит за ними следом, и одежда у всех четверых измятая дальше некуда, да и косички у Мелани заплетены кое-как, сразу видно, что никто не удосужился расчесать ее накануне перед сном. Они старались ненароком не столкнуться Робертом Дерджином в супермаркете, где он грузил в тележку коробки с сухими завтраками и банки майонеза, пока трое его детей, посаженных в ту же самую тележку, сметали с полок чипсы и пепси-колу. Они больше не носили в осиротевший дом запеканки и не предлагали Роберту посидеть с детьми, а очень скоро и вовсе выбросили его проблемы из головы, потому что Роберт нанял какую-то женщину из Хемпстеда, чтобы днем присматривала за Мелани и забирала мальчиков из школы. Издали она даже почти могла бы сойти за их бабушку, хотя ей и в голову не приходило подтянуть им носки или заправить брюки в сапоги.

Но хоть все в округе и избегали Роберта Дерджина, похоже, обрушившееся на него бедствие было заразным. Эллен Хеннесси заметила, что косы ее собственной дочери все время норовят растрепаться, несмотря на резинки, которыми она их стягивала, и Сюзанна, которая всегда походила на ангелочка, теперь вопреки всем ее усилиям выглядела как замарашка. А сын, Стиви, совершенно отбился от рук и огрызался в ответ, как ей в его возрасте и в голову прийти не могло. Да и сама она постоянно забывала разморозить к ужину отбивные или филе, так что им вечер за вечером приходилось питаться рыбными палочками с тушеной фасолью, и, хотя Джо ни слова ей не сказал, дети уже начали выражать недовольство.

У Эллен до сих пор лежала пароварка, которую она одалживала у Донны, возможно, именно поэтому у нее все валилось из рук. К тому же временами возникало ощущение, будто ей не хватает воздуха, и даже испытанный способ — подышать в бумажный пакет — не помогал. Когда они с Джо оставались наедине, ее начинало колотить, и как-то раз Джо даже спросил, нет ли у нее другого мужчины. Она тогда рассмеялась в ответ и сказала: «Да кому я нужна?» Джо не стал дальше развивать эту тему, в отличие от мужа ее сестры Дженни, который дошел до того, что заставил жену снять со стены фотографию Джона Кеннеди — слишком уж он-де смазлив. Эллен Хеннесси не нужен был другой мужчина, и хотя при виде Кеннеди сердце у нее тоже екало, подлинным ее кумиром являлась Жаклин, его жена. Эллен выискивала в газетах ее фотографии, жадно читала о том, каких дизайнеров Джеки предпочитает, какие книги любит, — короче, использовала любую возможность понять, каким образом этой женщине удается быть столь безупречной и столь перспективной. У Жаклин Кеннеди было блестящее будущее, Эллен чувствовала это и волей-неволей задумывалась о собственном будущем. Отправив Стиви в школу и уложив Сюзанну на дневной сон, Эллен вставала у задней двери и смотрела на дом Донны Дерджин, и в душе у нее пробуждались какие-то непрошеные неясные чувства. Ее одолевало желание, оно накрывало ее с головой, и ее охватывала злость, злость за все эти годы, когда ей ничего не хотелось и с каждым днем она становилась все холодней и холодней, пока окончательно не превратилась в ледышку, так что Джо не мог прикоснуться к ней, не мог даже находиться с женой в одной комнате.

Хеннесси хотелось плакать и биться головой о стену, но вместо этого он каждый день выпивал по десять чашек черного кофе и полбутылки пептобисмола. Он все еще занимался делом Дерджин, и мысли о Донне отвлекали его от жалости к себе. Джо единственный из всех соседей продолжал ходить к Роберту и даже выдумывал разные поводы для визитов, все надеясь обнаружить какую-нибудь зацепку. Он перетряхивал шкаф Донны и листал ее кулинарные книги в поисках какого-нибудь тайного знака. Он дважды в неделю звонил ее родным в Квинс, чтобы удостовериться, что никто не получал от нее вестей. Роберт не слишком охотно говорил о ее исчезновении, даже когда Хеннесси пытался на него надавить. Разве что припомнил название ресторана, который Донна любила больше других, когда они встречались и жили неподалеку от бульвара Квинс. Однако, наведавшись в те края, Хеннесси обнаружил, что ресторан снесли, а на его месте строят дом.

И даже когда ему не нужны были никакие зацепки, Джо упорно продолжал ходить к Дерджинам. По выходным он выполнял поручения Роберта, заезжал то в аптеку за лекарством для кого-нибудь из ребятишек, то в китайский ресторан за едой, а потом, когда дети засыпали, оставался посмотреть по телевизору соревнования по борьбе. Не то чтобы Роберт стал ему другом — они почти не разговаривали и могли часами сидеть перед телевизором молча, если не считать комментариев по поводу бестолкового судейства. Дело было скорее в ощущении, что непонятно почему их обоих бросили жены, хотя Эллен находилась от него через дорогу и вовсе не думала никуда уезжать. Но не в этом заключалось главное. В доме Дерджинов Хеннесси почти удавалось заглушить желание, которое с каждым днем снедало его все сильней. Он пошел бы почти на что угодно, лишь бы не возвращаться домой. Когда идти к Роберту было слишком поздно, а на работе делать нечего, Хеннесси, как на каторгу, отправлялся домой, но после ужина из рыбных палочек и двенадцати часов на черном кофе желание настолько переполняло его и сводило с ума, что он отдал бы все на свете: дом, семью, работу — за одну ночь с Норой Силк.

Он перестал лгать самому себе и признал: она действительно ему нужна. Не успев опомниться, Джо открыл сберегательный счет во Флорал-Парке, в банке, в котором никогда прежде не бывал. Каждую неделю он пополнял счет, а сберегательную книжку хранил в тайничке в гараже — зачем, он и сам едва ли мог объяснить. Он начал просматривать объявления в газете о сдаче недвижимости внаем в поисках садового домика где-нибудь на другом конце Лонг-Айленда или в Олбани. Он обратился в общество взаимопомощи полицейских с просьбой узнать, нельзя ли перевести его на север штата, и хватался за любой повод задержаться в суде в Минеоле, и вскоре всем стало известно, что Хеннесси интересуется бракоразводными процессами. Постепенно он перезнакомился со всеми адвокатами, и у каждого из них в загашнике имелась душераздирающая история о разводе, которую он не прочь был рассказать за обедом в забегаловке по соседству со зданием суда. Например, о женщине, которая спалила свой дом в Левиттауне, лишь бы не делить деньги от продажи с мужем, о мужчине, который отстрелил себе пальцы на ногах, чтобы не работать и не содержать свою бывшую жену, о спортивном журналисте, который привез фотографию своей экс-супруги в дюны на Джонс-Бич и принялся расстреливать ее, но промазал и случайно ранил старою отшельника, который жил в хижине из тростника на берегу, а тот подал на обидчика в суд и получил четверть миллиона компенсации.

Хеннесси жадно глотал все эти рассказы и не мог насытиться, чем грязнее была история, тем внимательней он слушал. Он узнал о мошенниках, которые скрывались во Флориде, чтобы не платить алименты, о женах, которые за двадцать долларов в день нанимали частных детективов, чтобы получить неоспоримые доказательства неверности своих мужей. Каждая такая история давала ему надежду и распаляла его страсть. Каждая такая история была свидетельством того, что это не просто возможно, но с кем-то уже случалось. В его семье, в его мире такой возможности просто-напросто не существовало, люди женились раз и навсегда. Если не считать суда, где люди разводились направо и налево, разбивая семьи и отстреливая себе пальцы на ногах, хотя ни у одного из них не было и вполовину столь веской причины, как у Хеннесси. Потому что Хеннесси был влюблен. От одного взгляда на нее у него мутился рассудок. Он даже не выходил расчищать двор после сильного снегопада, если Нора успевала появиться на улице первой: боялся, что схватит ее и унесет к себе в машину. Ему было все равно, захочет она взять с собой детей или нет, — если захочет, они уедут все вместе. И ровным счетом плевать, если в управлении его не смогут перевести в другое место и он потеряет право на пенсию, его не волновало, кто доделает полки для прачечной или даже что подумают его дети.

Каждый раз, когда он вспоминал о ней, у него возникало то самое покалывание в загривке, и это сводило с ума. Теперь он каждую свободную минуту следил за домом Норы. Он отыскал в подвале свой старый бинокль, привел его в порядок и заперся в ванной. На ночь она приспускала шторы в гостиной, но не до конца. Он смотрел, как на рассвете в ее окнах зажигается свет, смотрел, как она перед зеркалом в ванной красит ресницы и взбивает волосы. Дважды у него на глазах она подхватывала малыша на руки и принималась кружиться по комнате, и от этого зрелища Хеннесси пробивал озноб, так что ему приходилось умываться холодной водой. А она тем временем исчезала.

В полицейском участке никто не замечал, что Хеннесси еще больше замкнулся в себе. Кастро взял Гавану, повсюду только и разговоров было, что о красной угрозе, и Джонни Найт, который как-то раз ездил в отпуск на Кубу порыбачить в открытом море, ходил словно в воду опущенный. Другие детективы утверждали, что Кастро долго не продержится, но Найт, который уже давно собирался оборудовать у себя в подвале бомбоубежище, предложил им всем зимой перебраться в Майами — по его мнению, к следующему году вся Флорида до самого Сент-Питерсберга окажется в руках красных.

— Тебе никакого дела нет до Кастро? — спросил он у Хеннесси, когда они собрались расходиться по машинам.

— Ты понятия не имеешь, о чем я думаю, — как бешеный рявкнул Джо. Руки у него посинели от холода. — И что творится у меня на душе — тоже.

— Ладно, ладно, — опешил Найт. — Бог ты мой.

Хеннесси уселся в машину и захлопнул дверцу, он отдал бы что угодно, лишь бы прямо сейчас оказаться на Кубе, и плевать ему, под красными она или нет. Только тогда он осознал, насколько далеко все зашло, и понял, что пора делать свой ход. Он дождался субботы, когда Эллен с детьми уехала в госте к сестре, может, ему и полагалось терзаться угрызениями совести из-за своего предательства, ничего такого он не испытывал. Впрочем, почему он должен терзаться? Эллен нуждается в нем не больше, чем он в ней, это ясно. Ей и в голову не пришло бы, что бывает по-другому, мужчины ей просто не нужны.

Побрившись и одевшись, Джо отправился убирать снег. Он успел расчистить не только тротуар перед домом, но и часть лужайки, когда Рикки Шапиро наконец вышла из дома и двинулась к Норе. Десять минут спустя, когда Джо расчищал тротуар перед домом Вайнманов, Нора показалась на улице и принялась соскребать лед с ветрового стекла своего «фольксвагена». Джо прислонил лопату к яблоне и двинулся через дорогу, в загривке зудело нестерпимо, пульс зашкаливал. Нора была в темных очках, чтобы не слепило отражающееся от снега солнце, подвески на браслете позвякивали в такт ее движениям. Заметив Хеннесси, она остановилась и помахала ему рукой, он очень пожалел, что не видит ее глаз.

— Арманд всегда злится, когда я опаздываю, а опаздываю я каждый раз, — сказала она.

— Давайте я. — Джо взял у нее скребок и принялся чистить стекло с водительской стороны.

— Вы просто чудо, — восхитилась Нора.

Когда Хеннесси взглянул на нее, она поправляла свой браслет.

— Может быть, в один прекрасный день вам не надо будет больше работать, — сказал Джо. У него перехватывало горло, как будто каждое произнесенное им слово было острым опасным предметом.

— Ну уж нет, — покачала головой Нора. — На эту тему я не обольщаюсь.

— Если вы когда-нибудь снова выйдете замуж, — добавил Хеннесси. Подумать только, у него хватило мужества произнести это вслух.

— Даже если у меня не будет необходимости работать, я все равно буду, на тот случай, если такая необходимость когда-нибудь возникнет снова, — ответила Нора. — Я теперь ученая.

Джо переместился на пассажирскую сторону и продолжил орудовать скребком. Нора порылась в сумочке, наклонилась к боковому зеркалу и принялась красить губы. Хеннесси пальцами счистил со скребка лед.

— Впрочем, я все равно в ближайшее время замуж не собираюсь, — добавила Нора.

Джо понял, что ему придется еще немного ее подождать. Он закончил чистить стекло и, обойдя машину, вернул ей скребок.

— Что ж, тем хуже для мужчин, — вырвалось у него против воли.

— Да уж, — рассмеялась Нора. От нее пахло жимолостью и помадой. Она сжала его локоть, всего на миг, но ему этого хватило. — Вы просто прелесть.

Она села в машину и завела двигатель, а Хеннесси остался стоять столбом. Он будет откладывать столько денег, сколько сумеет, в ожидании того времени, когда она передумает. Он все подготовит, может быть, даже квартиру, а потом выведает у нее, какую обстановку она предпочитает, и устроит все, как она любит. Когда она сняла машину с тормоза и дала задний ход, Хеннесси вдруг понял, что тошнотворное ощущение под ложечкой исчезло.

Он чувствовал себя превосходно, раз надо подождать, значит, он подождет, он будет вести себя как обычно, хотя все непоправимо изменилось.

И в тот вечер, и в следующий он съел ужин, приготовленный Эллен, как будто на самом деле был голоден. А еще через день за обедом он слушал, как Джонни Найт на чем свет стоит бранит Кастро. Он отвел Сюзанну на первый в жизни урок танцев и выдрал Стиви за то, что сквернословил при учителе. Он не стал бы ничего этого делать, не будь у него надежды, что это все временно. Но ожидание действовало ему на нервы, и он окончательно потерял сон. Он ложился в постель в одиннадцать, убеждался, что Эллен уснула, вставал, варил себе кофе — и ждал. Иногда Норин кот выбирался на крыльцо, а иногда в полночь, когда посреди неба повисала луна, на кухне у нее все еще горел свет. Когда она забывала закрыть жалюзи, Хеннесси любил гадать, что увидит в темной гостиной — прежде чем вооружиться биноклем и проверить свою догадку. Детское одеяльце на диване, стопку забытых пластинок на кресле, гевею со сморщенными и скрученными на концах листочками в горшке?

А потом однажды ночью, когда луна казалась совсем голубой в стылом неподвижном воздухе, Хеннесси заметил в углу ее гостиной какое-то движение. Это был не кот, потому что кот сидел на крыльце. Может, малыш выбрался из своей кроватки или рассыпалась куча белья? Хеннесси отставил в сторону чашку и схватился за бинокль, загривок у него так занемел, что он с трудом поворачивал голову.

Существо медленно поднялось на ноги, и лишь когда оно вышло в центр комнаты, Хеннесси разглядел на стене его тень. Это, без сомнения, была тень волка.

Хеннесси бросился в спальню, открыл ящик прикроватной тумбочки и вытащил пистолет. Трясущимися руками он откинул барабан и вставил в гнезда патроны. Он так хрипло и шумно дышал, что просто удивительно, как не проснулась Эллен. Однако же она продолжала мирно спать, не подозревая, что муж выбежал из дома с пистолетом в руке. Он пересек темную улицу, преследуемый звуком собственного дыхания, а когда очутился у кустов, заставил себя замедлить шаг. Пригнувшись, он осторожно приблизился к окну. Волк затаился под обеденным столом. Хеннесси мог бы решить, что зверь спит, если бы не настороженно стоящие торчком уши. Это была судьба, почти чудо, потому что его ожиданию пришел конец. Не имело значения, каким образом зверь пробрался в дом или что Хеннесси сам может пострадать в схватке с ним, он спасет Нору, и она поймет, что он тот самый мужчина, который ей нужен. Окрыленный надеждой, Джо почувствовал, как страх отступает. Он выпрямился в полный рост, но случайно задел стекло, и волк заметил его. И тут уверенность Хеннесси несколько пошатнулась.

Волк поднялся на все четыре лапы и выбрался из-под стола. Он был громадный. Лапы у него оказались размером с мужской кулак. Он двинулся вперед, принюхиваясь, и Хеннесси мог бы стрелять прямо через окно, но не в силах был отвести от волка глаз. Зверь загипнотизировал его, как удав кролика. Волк вскинул голову и завыл, в этом звуке было столько силы и чувства одиночества, что Джо поскользнулся на заросшем плющом пятачке. Он выстрелил бы прямо через стекло, но когда зверь завыл, в комнату вбежала Нора. Надо было стрелять, а он почему-то медлил. Стоял и смотрел, как Нора, босая, в белой ночной сорочке, приближается к волку. Она склонилась над ним и похлопала по морде, потом присела и обняла, принялась почесывать мохнатый волчий загривок, приговаривая «ах ты, нехороший мальчик». Хеннесси уцепился за подоконник, чтобы не упасть, ноги у него запутались в плюще. Он застыл, не убирая пистолета, и тут до него дошло, что за волка он принял пса Эйса Маккарти.

Хеннесси развернулся и зашагал обратно через улицу. Он закрыл за собой дверь и запер ее на замок, спустился в подвал и собрал все газеты с обведенными объявлениями о сдаче внаем квартир. Взяв их в охапку, он прошел в гараж и выбросил все в мусорный бачок. Ждать ему теперь было нечего, и он, прямо в одежде, рухнул на кровать и уснул мертвым сном.

Утром он поехал в банк во Флорал-Парке и снял со счета все деньги до последнего доллара, а сберегательную книжку у него на глазах кассир порвал пополам.

В первую ночь ни один из них не произнес ни слова, но не только из страха разбудить детей: для того, чем они собрались заняться, слова были совершенно излишни. Нора привела его к себе домой и, закрывая за ним дверь, рассадила палец о крюк. Однако она даже не заметила, что из раны течет кровь, она вообще обнаружила, что поранилась, только на следующее утро, когда малыш Джеймс ухватил ее за палец и сказал «Бобо!». Она собиралась пойти на кухню и налить Эйсу холодной воды, но едва он переступил порог, как она поняла, что ни за какой водой не пойдет. Он задрожал, когда она обняла его, и тогда она поцеловала его, она думала, что это будет поцелуй дружеского участия. И ошиблась.

Не зажигая света, они двинулись в спальню, а пес потрусил за ними по пятам, они не стали прогонять его, чтобы не начал скрестись у запертой двери. Очутившись в спальне, они продолжили целоваться, пес калачиком свернулся в углу на упавшей с вешалки ночной рубахе — до них доносилось его шумное дыхание. Они не в силах были оторваться друг от друга, так что Нора даже не успела до конца раздеться. Эйс стянул ее трусики до колен, и Нора выпуталась из них. Они опустились на пол, на разбросанные подушки рядом с кроватью, и если кто-то из них время от времени нарушал молчание, то лишь затем, чтобы прошептать «Не останавливайся!». Пес крепко спал в своем углу, малыш Джеймс ни разу не попросил свою бутылочку, Билли не вставал в туалет, они могли снова и снова продолжать свои ласки, зажимая друг другу рот ладонью, чтобы не кричать. В пять утра, когда небо подернулось молочной дымкой и звезды растаяли, а от простыни, которой они укрывались, остались одни клочья, эти двое поняли, что ночь кончилась, а для них все только начинается.

Они никогда не обсуждали, увидятся снова или нет, им это было не нужно. С той самой ночи Эйс каждое утро вставал в школу, завтракал и отсиживал все утренние уроки, зная, что к тому моменту, когда прозвучит звонок на обеденный перерыв, Нора уложит малыша Джеймса на дневной сон. После звонка Эйс выходил из школы и мчался по Тополиной улице, прокрадывался через задний двор Амато, перебирался через забор на участок Норы и входил в дом через боковую дверь, которую она всегда держала для него открытой. Он не задумывался о том, что с ним происходит, но понимал, что все больше и больше теряет голову. Он не мог дождаться, когда окажется с Норой в спальне, и порой у него не хватало терпения туда дойти. Они занимались любовью на диване в гостиной, пока малыш Джеймс не просыпался и не подавал голос. Тогда Эйс натягивал одежду, пока Нора готовила бутылочку, а потом выходил из дома через ту же боковую дверь и бежал в школу, чтобы успеть к началу восьмого урока.

На выходных ему приходилось тяжко, потому что видеться они не могли. Он работал на заправке, качал бензин, пока Джеки со Святым перебирали двигатели, но стоило ему хотя бы подумать о ней, как его немедленно бросало в жар. Но хуже всего было по ночам, ночи сводили его с ума. Иногда Нора отваживалась его впустить, но случалось и так, что Эйс обнаруживал боковую дверь запертой: должно быть, Билли снова снились кошмары или у Джеймса резались зубы. В такие ночи Эйс начисто терял сон. Он исхудал, потому что не мог позволить себе тратить время на обед, а за ужином в кругу семьи еда не лезла ему в горло, даже когда Мэри готовила самые любимые его блюда. В те ночи, когда Нора не впускала его, он брал пса и отправлялся с ним на долгую прогулку, но в какую бы сторону он ни двигался изначально, в конечном итоге неизменно оказывался перед домом Корриганов. У подъездной дорожки он останавливался, но мысленно говорил, что только трусы спасаются бегством, и заставлял себя вплотную приблизиться к белесому пятачку на лужайке, где в новогоднюю ночь возник призрак Кэти. Это было единственное место, куда Руди за ним не увязывался. Пес отказывался идти дальше подъездной дорожки, он садился на землю и начинал скулить, глядя, как хозяин идет по лужайке. Но как Эйс ни старался, он не мог пересилить себя и переступить границу этого бледного круга на траве.

Однажды ночью он все-таки решился и протянул руку, но едва он ощутил теплоту воздуха внутри круга, как за спиной у него раздался автомобильный гудок. Эйс поспешно отдернул руку и, обернувшись, увидел «бель-эйр» Джеки. Тот самый, который хотел себе купить. Джеки опустил стекло и отчаянно замахал рукой.

— Быстро в машину! — рявкнул он, когда младший брат подошел к краю тротуара.

Эйс разжал кулак и снова сжал, пальцы у него горели. Джеки высунулся из окна и схватил его за куртку.

— Садись, кому сказано, — процедил он. — Живо.

Эйс подошел к пассажирской дверце и сел.

— Твою мать, — выругался Джеки. Он допоздна работал, и от него разило бензином и страхом, — Какого дьявола ты тут околачиваешься?

Пес подошел к машине, и Эйс собрался впустить его, но Джеки схватил брата за руку.

— Только твоей псины у меня в машине и не хватало.

— Приятно было пообщаться, — сказал Эйс.

Он открыл дверцу и собрался выйти, но Джеки дернул его назад. В последнее время они почти не разговаривали. Даже находиться в одной комнате им было неприятно.

— Хватит сюда таскаться. Ты только бередишь то, что трогать не надо.

Эйс уселся обратно и с интересом взглянул на брата.

— Что, например?

— Просто оставь ее в покое, понял?

— Угу, — согласился Эйс, — Я приму твой совет к сведению.

— Послушай, — не унимался Джеки, — Что было, то прошло. Я изменился. Я уже другой. Я не обязан расплачиваться за это всю оставшуюся жизнь. Если тебе так приспичило, можешь оставить себе ее пса, черт с тобой. Но не нужно ворошить прошлое.

— А что такое? — поинтересовался Эйс, — Боишься привидений?

Джеки вытащил из бардачка сигареты и достал из пачки одну.

— Нет никаких привидений, — буркнул он.

Когда он вытаскивал зажигалку, руки у него тряслись, и Эйс понял, что не единственный видел ее.

— Еще как есть.

— Для меня — нет, — отрезал Джеки. Вид у него, впрочем, был испуганный, и он то и дело косился на лужайку перед домом Корриганов. — Я с уважением отношусь к вещам, которых раньше вообще не понимал. Даже батя это заметил.

— Я рад за тебя. — Эйс толкнул дверцу и выбрался из машины, потом наклонился обратно, прежде чем снова захлопнуть ее, — Я просто счастлив, что ты можешь жить спокойно.

Эйс отступил на тротуар, и Джеки рванул с места. Пес подошел к нему и ткнулся носом в ладонь, Эйс погладил его, и они неторопливо зашагали к дому. Поразительно, насколько просто оказалось, если правильно себя поставить, жить под одной крышей с родным братом и не разговаривать с ним. И неважно, изменился он или нет.

Нора ничего о нем не знала, и ей это нравилось. Ей хватало убеждения, что она его хочет, стоило лишь подумать о нем, как в низу живота начинало сладко ныть, а к груди приливала теплая волна. Иногда ей приходилось брать мокрое полотенце и обтирать им руки и ноги, и если полотенце было достаточно холодным, от кожи начинал идти пар. Он возродил в ней страсть, для которой приходилось выкраивать время между стиркой, подбиванием счетов и приготовлением чего-нибудь перекусить для Билли. Она-то считала, что хотела Роджера, но там было замешано скорее стремление ублажить его, отразить свет, который он излучал, нежели ее собственное желание. А когда появились дети, у нее уже не оставалось ни времени, ни сил, чтобы по вечерам дожидаться его и проделывать то, что ему нравилось, в постели. Равно как и помогать мужу снять смокинг и, предварительно пройдясь по нему щеткой, чтобы собрать налипшую кроличью шерсть, аккуратно вешать в шкаф. С Роджером она заранее все распланировала: она хотела заполучить его и до мелочей продумала каждый свой шаг в их романе. А с Эйсом она вообще не думала, иначе не оставляла бы боковую дверь открытой и не начинала высматривать его с той самой минуты, когда укладывала малыша Джеймса на дневной сон. Как только они отрывались друг от друга, ей хотелось выпроводить его из дома, однако с каждым разом она позволяла ему задерживаться все дольше и дольше, пока малыш не привык к нему настолько, что, проснувшись, начинал искать Эйса, Иногда она спохватывалась, что опаздывает забирать Билли, и мчалась в школу, но все равно приезжала последней и заставала сына в одиночестве. Он стоял за двустворчатой стеклянной дверью, и при виде его внутри у нее что-то переворачивалось, в точности как когда она носила его и он внезапно принимался выделывать кульбиты у нее в животе. А теперь она разрешила Эйсу принять у нее душ, хотя часы показывали уже два, на четыре у нее была назначена презентация посуды в Элмонте, а ей нужно было еще приготовить мясной рулет, прежде чем ехать за Билли в школу.

Она делала его по рецепту, взятому с банки с готовым томатным соусом, следовало замариновать мелко нарубленное мясо в смеси из томатного соуса, чесночной соли и консервированных шампиньонов. Пес Эйса не сводил со стола глаз.

— Только попробуй что-нибудь стянуть, — предупредила его Нора, — Ты меня не проведешь.

Пес попятился и виновато уставился в пол, однако продолжал то и дело украдкой поглядывать на мясо.

Мистер Поппер оказался заперт в углу у тостера, он выгнул спину, готовый в любой миг зафыркать. Стоило псу хотя бы взглянуть в сторону тостера, как шерсть на загривке у кота вставала дыбом и он принимался угрожающе шипеть.

— Ты слишком большой для этого дома, — сказала Нора псу.

Руди уставился в пол и вывалил язык. Наконец из душа показался Эйс с полотенцем на шее, рубаху и сапоги он нес в руках.

— Твой пес положил глаз на мой ужин, — пожаловалась Нора, услышав его шаги.

Она стояла у раковины и мыла руки. Когда она обернулась, Эйс, склонившись над Руди, трепал его загривок. У Норы защемило сердце. Расстаться с ним будет сложнее, чем она думала.

— Тебе что-нибудь приготовить?

Эйс вскинул на нее глаза, за пределами постели он совершенно терялся в ее присутствии.

— Бутерброд с арахисовым маслом и джемом? — предложила Нора.

— Господи, — вздохнул Эйс.

— Что?

— Мне не восемь лет.

— Я в курсе, — сообщила Нора. Она приблизилась к нему вплотную и положила ладони ему на грудь.

— Я тут подумал, — начал Эйс.

— С ума сойти! — поддела его Нора.

— Рано или поздно нас застукают. Билли же не дурак. Он все поймет.

Он отстранился и надел рубаху, потом натянул сапоги. Нора вскинула голову и сглотнула.

— Можно покончить с этим прямо сейчас, если хочешь, — предложила она, чтобы посмотреть, как он отреагирует.

— При чем тут я? Это ты боишься, что нас застукают, а я просто говорю, что это неизбежно.

«Оставь дверь открытой сегодня ночью, и будь что будет», — явственно читалось в его словах. Нора подошла к нему и обняла.

— Ты говоришь как старик, — прошептала она.

Джинсы сидели на нем в обтяжку, но ей удалось просунуть ладонь за пояс, не расстегивая молнию.

— Никакой я не старик, — возразил Эйс.

— Определенно, — кивнула Нора. — Без сомнения.

Эйс свистом подозвал к себе пса, выскользнул из дома через боковую дверь и торопливо скрылся на заднем дворе. Он отлично умел уходить незамеченным и через забор перебрался с такой легкостью, что спустя миг о том, что он был по эту сторону, напоминали только следы на земле. Пес перемахнул изгородь одним прыжком, не заботясь и даже не глядя, куда приземлится, главное, что хозяин рядом.

Провожая их взглядом, Нора подумала, что никогда в жизни не смогла бы так — в своих туфлях на высоких каблуках, обремененная бутылочками, сковородками, пластинками Элвиса и двадцатью тремя оттенками лака для ногтей. И потом, она сама выбрала: стоять у кухонного окна и смотреть, как они исчезают за облетевшими кустами сирени и азалии. Но это отнюдь не означало, что она не видит, как небо окрасилось в сливовый цвет, как заледеневшая кора сирени уже начала понемногу голубеть или как мальчишка, который всего несколько секунд назад был у нее на заднем дворе, бросился бежать со всех ног.

Билли больше не ходил обедать в кафетерий. Все сорок пять минут перемены он проводил в туалете для мальчиков, с ногами забравшись на унитаз, чтобы никто его не заметил. Он дожидался, когда прозвонит звонок и коридор заполнится детьми, потом вытаскивал из кармана брюк коробок спичек, выдирал из блокнота чистый лист и разводил на полу кабинки небольшой костер. Если ему везло, от дыма срабатывала противопожарная сигнализация на потолке, сирена отвлекала внимание, и ему удавалось выскользнуть из туалета и вернуться в класс незамеченным.

Он почти научился становиться невидимкой на время уроков. Он перечитал все, что ему удалось раздобыть о Гудини, и спустя несколько недель тренировок мог вытащить ноги из кед, не развязывая шнурков, снять рубашку, не расстегивая пуговиц, и целиком втиснуться в пространство размером не больше кофейника. На уроках физкультуры он прятался за баскетбольными мячами, ухитряясь забиться в такие узкие щели, что ему приходилось обхватывать себя руками, точно завязками смирительной рубашки, и когда он наконец выбирался наружу, затекшие руки и ноги отказывались подчиняться, словно утыканные тысячами крохотных иголочек. Он уже научился задерживать дыхание под водой на целых две минуты и теперь работал над укреплением мышц пресса. По утрам он вскакивал пораньше и проделывал сотню приседаний, и еще сотню делал перед сном.

— Давай, — шептал он Джеймсу, когда они оставались вдвоем. — Ударь меня.

Но малыш только задирал Билли рубашку на животе и щекотал его, так что Билли приходилось наносить себе удары самому, не забыв предварительно напрячь мышцы живота.

— Бо-бо! — жалобно произносил Джеймс, глядя, как Билли занимается самоизбиением.

У него просто не оставалось иного выхода, кроме как вырабатывать нечувствительность. Большинство одноклассников игнорировали его, но небольшая группка, возглавляемая Стиви Хеннесси, до сих пор не давала ему проходу. Он улавливал их мысли за миг до того, как они нападали на него сзади. Они дергали его за рубаху, пока она не рвалась по швам, они плевали ему на голову и на плечи. С каждым разом мучители Билли становились все изобретательней: то запихивали его блокнот в мусорное ведро, то рвали домашнюю работу, то черными чернилами выводили «Врежь мне» на спине белой рубахи, то лили молоко за шиворот, так что ему весь день приходилось сидеть в луже теплого молока, а учительница, проходя мимо парты, всякий раз морщилась от запаха.

Они знали, что мать забирает его из школы, и после звонка с последнего урока старались держаться подальше. Вот почему пятнадцатого января Билли куда меньше расстроился, получив табель с отметками «неудовлетворительно» по всем предметам, за исключением чистописания, чем когда узнал, что с занятий их отпустят в полдень. Все утро в горле у него стоял ком. Когда он подошел к шкафчику за курткой и резиновыми сапогами, его оглушили их мысли о том, что они собирались с ним сделать. Он засунул табель за пояс вельветовых брюк и нарочито медленно принялся натягивать перчатки и наматывать шарф, пытаясь протянуть время в отчаянной надежде, что про него забудут.

Школьные автобусы начали разъезжаться, оставляя после себя клубы сизоватого выхлопа. От дыхания в прозрачном морозном воздухе повисали облачка белесого пара. Когда Билли наконец вышел из школы и свернул на улицу Мимозы, она была пустынна, если не считать стайки первоклассниц. Билли свернул на Кедровую, и тут в его сознание просочились первые обрывки недобрых замыслов. «Я заломлю ему руки за спину». Он огляделся, но никого не увидел — ни воробья, ни кошки. Билли постоял на углу, зажав блокнот под мышкой, в своей низко надвинутой на лоб вязаной шапочке. Но выбора у него не оставалось, и он двинулся вперед; невозможно стать невидимкой на пустой улице с облетевшими кустами и черными, голыми деревьями по обочинам.

Они выскочили из-за почтового ящика, когда пути назад уже не было. Впереди стоял Стиви Хеннесси, по бокам от него — еще двое, Марти Лефферт и Ричи Миллс, такие же бугаи, как Стиви. Все трое ухмылялись, держа в руках булыжники. Билли на миг замер, а потом совершил нечто немыслимое. Он развернулся и бросился бежать, уронив блокнот на асфальт. В спину ему немедленно полетели камни.

Первый булыжник попал в него, когда он сворачивал на Кипарисовую. Второй — когда он мчался по дорожке к дому, мимо которого никогда прежде не проходил. Он подбежал к двери и забарабанил в нее кулаком.

— Откройте! — услышал он собственный крик.

Он продолжал барабанить в дверь, но никто не вышел, а его преследователи были уже совсем близко. Третий камень угодил ему в шею, и Билли почувствовал, как потекла кровь. Он выскочил на задний двор и, перескочив сетчатую изгородь, очутился во дворе соседнего дома, выходившего на Кедровую. Это был участок Стиви Хеннесси, и как только Билли понял, где оказался, он помчался так быстро, как не бегал никогда в жизни. На одном дыхании он перелетел улицу, забежал к себе во двор и остановился, тяжело дыша, чтобы оценить ущерб. Он стащил с себя куртку и запихнул ее под голые ветви какого-то куста, свисавшие до самой земли, ладонями утер кровь с шеи, и тут до него донеслись голоса его преследователей. Ему оставалось либо забиться в подвальное окошко, где обосновалось семейство мышей, либо войти в дом, и он юркнул в боковую дверь.

Дошел он лишь до тамбура, который отделял кухню от двери в гараж. Он тяжело, со свистом дышал и собирался прошмыгнуть в подвал, пока его в таком виде не застукала Нора, но остановился как вкопанный при виде Эйса Маккарти, который сидел, закинув ноги в сапогах на стул, и пил кока-колу.

Они испуганно уставились друг на друга.

— Господи, — произнес наконец Эйс и, опустив ноги на пол, отставил в сторону бутылку, — Что с тобой стряслось?

Билли не ответил. Он никак не ждал наткнуться на Эйса, хотя и знал, что к его матери кто-то приходит. Иногда он слышал по ночам, как они перешептывались, замечал в корзине с грязным бельем лишнее полотенце, неожиданно пробуждался от глубокого сна и улавливал обрывки мыслей какого-то мужчины. Он не знал, чем занимаются мать и этот мужчина, но догадывался, что говорить об этом нельзя. Если посреди ночи ему вдруг приспичивало в туалет, он использовал бутылку из-под апельсинового сока, которую хранил у себя в комнате.

— Да, — подвел итог Эйс, осмотрев его, — Неслабо они тебя отделали, — Он подошел к раковине и пустил воду. — Иди сюда, — кивнул он Билли, — Давай-ка приведем тебя в порядок.

Билли вымыл руки и лицо. Кожу на лбу защипало. Он не мог заставить себя смотреть на Эйса.

— Где твоя мама держит бактин?

— В шкафчике, в коридоре.

— Ясно, — кивнул Эйс, — Моя тоже.

Он принес бактин и вату и промыл ссадину на шее Билли. Тот поморщился и отпрянул. Ему никак не удавалось понять, что общего может быть у Эйса с его матерью.

— Двое на одного? — спросил Эйс.

— Трое.

— Вот сволочи, — выругался Эйс.

— Ну и что? — ощетинился Билли, — Мне плевать.

— Ну и зря.

Эйс вытащил из-за пояса у Билли табель, пробежал его глазами и покачал головой.

— Ну ты и балбес. Скажешь матери, что ободрал шею о канат на физкультуре. И не вздумай даже пытаться подделать оценки, — Он вернул табель законному владельцу, — Почему ты не предупредил мать, что у вас сегодня короткий день?

— Не собираюсь я тебе ничего рассказывать, — буркнул Билли, — Где моя мама?

Эйс сглотнул.

— Она принимает душ, а я вместо няньки.

— Ага, конечно, — хмыкнул Билли.

— Ты мне подерзи еще, — предупредил Эйс. Билли прислонился к кухонному столу, он казался таким маленьким и несчастным, что у Эйса защемило сердце, — Эти трое парней твои друзья?

— Не-а.

— У тебя нет друзей?

— И что с того?

— И с кем же ты играешь в бейсбол?

— А я и не играю, — пожал плечами Билли.

— Что?! — переспросил Эйс. — Я не ослышался? — Он взял куртку и натянул ее. — Да ты ненормальный, тебе кто-нибудь говорил об этом?

— И что?! — заорал Билли.

Они уставились друг на друга.

— Тащи сюда мяч и биту, — велел Эйс. Последний урок он решил прогулять. Билли не сдвинулся с места, и он добавил: — У тебя ведь они есть?

Билли поплелся к себе в комнату и вернулся с мячом и битой, которые когда-то купила ему Нора.

— Господи. — Эйс вытащил биту, которая была даже не распакована, — Надевай куртку и пойдем.

Они прошли через двор и молча двинулись к школе. Площадка замерзла, но они вышли на бейсбольное поле.

— Я буду подавать прямо на тебя, — предложил Эйс. — Твоя задача — отбивать.

Билли кивнул и вскинул биту. Первые пять мячей подряд он не отбил. Эйс подошел к нему.

— У меня отличная подача, — сказал он, — Тебе нужно только расслабиться и отпустить себя.

Билли непонимающе поглядел на него.

— Выкинь из головы все мысли.

Они тренировались до самого вечера, и под конец Билли уже пропускал всего два мяча из трех.

— Я думал, у меня ничего не получится, — заметил Билли. Он запыхался, чтобы не отставать от Эйса, ему приходилось бежать.

— А у тебя и не получается, — отозвался тренер. — Пока.

Всю дорогу домой Эйс пытался сообразить, много ли парнишке известно. Заводить разговор на эту тему тот определенно не желал.

— Завтра после школы я за тобой зайду, — предупредил он, когда довел Билли до дома.

— Ты и так здесь будешь, — пожал плечами Билли, — Разве нет?

Пытаться обмануть этого малого не стоило.

— В два сорок пять — нет. Я ухожу намного раньше.

— Это не обязательно. Я буду держать язык за зубами.

— Послушай, я не обязан делать ничего такого.

— Нет, обязан, — строго сказал Билли. — Каждый человек обязан что-то делать.

— Если ты не заметил, меня никто с ножом к горлу не заставлял тебя учить.

Билли вынужден был признать его правоту. Он закинул биту на плечо и проводил Эйса взглядом. Когда он наконец вошел в дом, Нора накрывала стол к ужину.

— Где ты был? — осведомилась она.

— Играл в бейсбол с Эйсом Маккарти.

Он подошел к холодильнику, налил молока себе в стакан и Джеймсу в бутылочку.

— Дай-дай-дай! — заверещал малыш.

— Ты же не играешь в бейсбол, — удивилась Нора.

Она раскладывала по тарелкам картофельное пюре, которое никак не желало отлипать от ложки. На щеках у нее горели красные пятна, но в остальном расстроенной она не выглядела.

— Теперь играю.

Нора вытащила из холодильника кетчуп и поставила на стол. Волосы у нее были стянуты в хвост на затылке, краситься она поленилась.

— Не хочешь ни о чем со мной поговорить? — небрежно поинтересовалась она, нарезая котлету маленькими кусочками для Джеймса.

Билли вскинул на нее глаза. Разбитый лоб и шея саднили, куртка так и осталась валяться под кустом, табель до сих пор торчал из-за пояса брюк. К тому же он знал о матери с Эйсом кое-что такое, чего ему знать не полагалось.

— He-а, — Он помотал головой.

— Как котлета?

Она успела попробовать кусочек, но едва не подавилась — мясо оказалось сухим и жестким.

— Объедение, — сказал Билли.

Нора смотрела, как он заливает свою котлету кетчупом, и думала, что он исключительно хороший лжец, пожалуй, лучше даже, чем его отец. Роджер всегда слишком уж широко улыбался, когда лгал. К тому же у него была привычка касаться собеседника, он вцеплялся мертвой хваткой, как будто хотел силой заставить человека поверить ему.

После ужина Нора достала несколько стаканчиков готового молочного желе, которое украсила засахаренными вишнями.

— Ты же знаешь, что можешь спросить меня о чем угодно, — сказала она Билли и принялась с ложечки кормить Джеймса. — Мне можно сказать все-все.

Билли уткнулся в свой десерт и невнятно промычал:

— Угу.

— А ну-ка, посмотри на меня! — скомандовала Нора.

Он послушался, уловил промелькнувшее у нее в мозгу «Врет ведь!» и понял, что его затея провалилась.

— Я хочу знать правду, — потребовала Нора, взмолившись про себя, чтобы Эйс хотя бы был одет, если Билли застал его в доме.

Билли отложил ложку, вытащил табель и водрузил его на стол перед собой. Нора в замешательстве посмотрела на смятый листок, раскрыла его и увидела обведенные жирной красной чертой «неуды».

— Ох, — вырвалось у нее.

— Я не виноват, — быстро сказал Билли.

Нора взяла ручку и поставила в табеле свою подпись. После этого она поцеловала сына в макушку и спросила, не хочет ли он добавки желе, и Билли, хотя наелся так, что с трудом мог дышать, ответил:

— Да! Очень!

7 МИЛОСЕРДИЕ

Нора Силк нежилась в постели, слушая, как звенит за окном капель. Кот калачиком свернулся у нее в ногах, в щель между занавесками проглядывал кусочек голубого неба. Было первое марта, погода стояла тихая и ясная — самое то, чтобы вывесить белье сушиться на улице. Год назад в этот день она сидела в общественной прачечной на Восьмой авеню, кошмарном месте, где посетители, ссутулившись и не глядя друг на друга, дожидались, когда за стеклянными дверцами сушильных машин закончит крутиться их исподнее, выставленное на всеобщее обозрение. Она всегда брала мальчиков с собой, и они торчали там, в заложниках у собственного белья, потому что в тот единственный раз, когда она оставила вещи стираться и отлучилась купить Билли горячего шоколаду, по возвращении обнаружилось, что кто-то украл всю их одежду, не дав ей даже досохнуть. Просто забрал мокрый ком и оставил дверцу машины открытой. Тогда, год назад, Нора накупила Билли гору чипсов, орешков и прочей снеди, лишь бы он только сидел смирно. Она устроила малыша Джеймса на одной из стиральных машин и принялась запихивать белье в соседнюю. Опустив четвертак в прорезь, она подняла глаза и увидела Билли, съежившегося в оранжевом пластиковом кресле. Он притопывал ногой и одну за другой поглощал карамельки из пакетика, и голова у него была вся в этих его жутких проплешинах. От этой картины у нее зашлось сердце, и она подумала: лучше что угодно, чем это. Однако теперь, спустя шесть месяцев, проведенных на Кедровой улице, она не была так в этом уверена.

Она все еще не теряла надежды, что кто-нибудь из соседок заглянет угостить ее домашним пирогом, пригласит на чашечку кофе или предложит привести в гости детей. Но в действительности ни одна из них до сих пор не здоровалась с Норой, даже нос к носу столкнувшись с ней в супермаркете. В первый понедельник каждого месяца она нанимала Рикки Шапиро посидеть с детьми, а сама отправлялась на родительское собрание в школьный кафетерий. И хотя теперь Нора надевала обувь на плоской подошве вместо туфель на высоченных шпильках, члены родительского комитета, сидевшие за первым столиком, упорно отказывались замечать ее, если она поднимала руку. А стоило ей подойти к столу, на котором были расставлены закуски, с бисквитом или тарелкой кексов, как немедленно воцарялась мертвая тишина.

Наблюдая за остальными мамашами во время собрания, Нора начала понимать, что на самом деле они и между собой тоже не разговаривают, даже те из них, которые видятся чуть ли не каждый день. Нет, рты у них не закрывались ни на минуту, но все они лгали друг другу, лгали даже по мелочам, вроде того, какие оценки получают их дети, как они относятся к своим собственным матерям, что нашептывают им их мужья, как будто любая правда была признанием в чудовищном преступлении. Нора всегда видела, если они говорили неправду, потому что у них розовели шеи и они проводили языком по губам, как будто у них пересохло во рту. А уж когда Нора, закончив размешивать сахар в своей чашке, подходила к группке мамаш и вздыхала: «Господи, до чего же я устала», — потому что в тот день продала четыре коробки пластиковых судков, приготовила детям ужин, развесила выстиранное белье, съездила в супермаркет за продуктами, помогла Билли сделать домашнее задание, девять раз сменила малышу Джеймсу подгузник и трижды подкрашивала губы помадой, — остальные мамаши утыкались взглядами в пол с таким видом, будто в жизни своей не слыхивали ничего более неприличного. Порой у какой-нибудь из женщин помоложе с тремя-четырьмя маленькими детьми невольно вырывалось: «И я тоже», после чего у нее немедленно делался пристыженный вид, она покрывалась холодным потом и в дальнейшем шарахалась от Норы, как от зачумленной.

В те дни, когда Нора выглядывала из окна и сетчатая изгородь казалась ей подозрительно похожей на тюремную решетку или когда ей до смерти хотелось пойти куда-нибудь потанцевать или провести с Эйсом всю ночь, она заставляла себя думать о белье, сохнущем на свежем воздухе, о следах ее малыша на траве, о цикадах, сирени и бейсболе. Она уговаривала себя потерпеть Кедровую улицу еще месяц, или два, или шесть, ну самое большее два года, потому что ее дети заслужили лучшее детство, чем было у нее — такое одинокое, что она сбежала на Манхэттен, едва ей исполнилось восемнадцать, и ответила согласием первому же мужчине, который предложил ей выйти за него замуж. Она работала в магазине шуточных товаров на Лексингтон-авеню и познакомилась с Роджером, когда он пришел купить шесть взрывающихся сигар. Они были нужны ему не для представлений, а для ужинов, где неизменно имели огромный успех. Потом он признался, что его привлекло в ней счастье, которое она источала, стоя за прилавком с дешевым хламом и дурацкими игрушками. Впрочем, с чего ей было не быть счастливой? В то время Нора находилась на седьмом небе от радости, что вырвалась из Нью-Джерси. Ее вырастил дед, Эли, в окруженном курятниками полуразвалившемся доме на болотах, в двадцати милях от Атлантик-Сити. Эли был электрик, причем очень хороший. Он мог бы жить где угодно, но так уж сложилось, что к людям он относился с презрением или по меньшей мере с недоверием. Казалось бы, сам бог велел ему верить в науку, в достижения его собственного ремесла, однако же, говоря о прокладке проводки в новом здании, он неизменно плевал через левое плечо, чтобы не сглазить, а если над домом пролетал черный дрозд, наотрез отказывался переступать порог. Когда Норе случалось пораниться, он прикладывал к порезам паутину, а если внучка заболевала, поил микстурой из розмарина, конской мяты и вишневой коры и никогда не водил к врачу. Сам он каждый день выпивал кружку эликсира, который собственноручно приготавливал из ясменника, крапивы и тимьяна, и протянул девяносто три года, живя отшельником и круглый год работая без выходных, если не считать Рождества, Пасхи и Четвертого июля. Он никогда не брал в рот спиртного, был убежден, что от сигарет в легких оседает смола, и ни разу не поднял руку на другого человека. Впрочем, у него и не возникало такой необходимости, поскольку он имел свои способы восстановить справедливость, если с ним обходились нечестно. И наверное, именно поэтому ему нравилось жить на отшибе посреди болот, где в лунном свете серебрилась осока и никто не возражал против кур.

Когда кто-нибудь недоплачивал Эли или обижал его, он никогда ничего не говорил, зато ночью изготавливал из пчелиного воска и пищевого красителя маленькую фигурку, подправлял ее перочинным ножом, и к утру все разногласия магическим образом оказывались улажены. В детстве Норе ужасно хотелось поиграть с этими фигурками, но дед, который готов был достать для нее луну с неба и каждое воскресенье ездил за десять миль ей за пончиками, шлепал девочку по руке, если она тянулась к очередной фигурке. Позднее, когда ее куда больше стала интересовать возможность вылезти из окна своей комнаты и встретиться с дружком, чтобы поехать в Атлантик-Сити, Нора стала относиться к дедовым куклам как к причудливому хобби, разновидности народного искусства вроде лоскутного шитья.

Умер дед в своей постели, во время грозы. Все, что у него было, он оставил Норе, хотя дважды встречался с Роджером и испытывал к нему одно презрение, впрочем, кого и когда он одобрял? Нора, носившая в то время Билли, приехала в свой старый дом в одиночку, потому что Роджеру в дни представлений нужен был полноценный четырнадцатичасовой сон. Поплакав на кухне, она сняла свой браслет, потом собрала дедову одежду для Армии спасения, а несколько его личных вещей, часы и обручальное кольцо забрала себе. Перед отъездом она выкопала из земли две красные лилии, но они пожухли, едва она въехала на Манхэттен, и завяли у нее на подоконнике. Два года она безуспешно пыталась продать дедов дом, потом наконец его купил владелец какой-то птицефермы, и три тысячи долларов, которые остались у Норы на руках после уплаты налогов и погашения самых застарелых долгов, отправились в кубышку. Она так и не сказала Роджеру о наследстве, потому что хотела как-нибудь сделать ему сюрприз, съездить с ним в Европу или купить два новых смокинга и золотое кольцо, но в конце концов часть денег пошла на уплату больничных счетов после рождения Билли и Джеймса, а остаток она потратила на первый взнос за дом на Кедровой улице.

Выходило, что в каком-то смысле дом был куплен ее дедом, хотя он наверняка возненавидел бы их городишко и плевал бы через плечо без передышки. Он заподозрил бы неладное задолго до того, как Нора отыскала под кустом окровавленную куртку Билли. Куртку она бросила в стирку, высушила в подвале и повесила сыну в шкаф без единого слова.

Она загадала желание и принялась ждать, настроила себя на положительный лад и экспериментировала с запеканками с оливками, надеясь, что этого будет достаточно. Но у нее ничего не вышло. Стиви Хеннесси никак не желал оставлять Билли в покое. Его дружкам уже наскучила жестокая забава, а Стиви все никак не унимался, выдумывая все новые, все более изощренные проделки. От байкового одеяла Билли теперь остался лоскут размером с прихватку; он мог носить его в кармане и тайком поглаживать, когда начинал нервничать, но однажды он забыл его в парте, а когда спохватился, то увидел, что Стиви уже завладел им и режет на клочки. Билли вскочил, чтобы отобрать свое сокровище, но учительница окрикнула его и велела вернуться на место. Пришлось сесть и смотреть, как враг изничтожает его одеяло, Билли низко опустил голову, чтобы никто не увидел, как он плачет. День обещал быть таким хорошим, ему не терпелось скорее пойти тренироваться отбивать мячи с Эйсом, но проклятый Хеннесси все испортил. Билли проплакал весь день, и под конец уроков, когда он проходил мимо Стиви, уставившись себе под ноги, глаза у него снова защипало.

— Плакса, — бросил мучитель, крутя в пальцах последний оставшийся от одеяла клочок, — Нюня.

Билли прошел мимо него в коридор.

— Вали, откуда приехал, помоечник, — сказал Стиви, не отставая от него. — Твоя мать — шлюха.

Билли обернулся и, очутившись лицом к лицу со Стиви, от неожиданности чуть не споткнулся.

— А ну возьми свои слова назад! — услышал он свой собственный голос и подумал, что, наверное, сошел с ума.

Стиви на миг пошатнулся, но устоял на ногах и придвинулся почти вплотную. Он был здоровый, как пятиклассник, и ухмылялся, глядя на Билли сверху вниз.

— Что ты сказал? — насмешливо поинтересовался он.

— Что слышал, — сказал Билли. — Козел.

Стиви толкнул его, Билли ответил тем же, и у Стиви загорелись глаза. Он с размаху ударил Билли в лицо, и тот невольно вскрикнул, но враг припер его к стене и снова ударил, на этот раз по губам.

— И кто из нас козел? — презрительно бросил Стиви и зашагал прочь, оставив противника хватать ртом воздух.

Голова кружилась, во рту появился привкус ржавчины. Билли медленно застегнул куртку и пошел к выходу. Их «фольксваген» уже стоял перед школой, а Стиви успел перейти улицу, у Билли не оставалось выбора. Он подошел к машине и сел внутрь.

— Ты не мог не опоздать в тот единственный день, когда мне нужно во Фрипорт? — осведомилась Нора.

Билли опустил голову и понял, что ничего говорить нельзя, иначе мать все поймет. Он собирался выскочить из машины, как только она затормозит перед домом, и помахать ей, не оборачиваясь.

— Я вернусь после шести, так что, когда придешь с тренировки, поставь запекаться картошку, — сказала Нора, берясь за рычаг передачи, — Включишь духовку на триста пятьдесят градусов. Или даже на триста семьдесят пять.

По радио передавали «Teddy Bear», и Нора прибавила громкости. На лице у нее появилось мечтательное выражение, с каким она всегда слушала Элвиса. Джеймс на заднем сиденье шуршал пакетом с солеными крендельками. Билли изо всех сил старался не шевелиться.

— Вот черт! — выругалась Нора.

Билли решил, что с машиной стряслось неладное, потому что она вдруг заупрямилась, как лошадь, только бы поломка была не слишком серьезная, взмолился он про себя, потому что не знал, может говорить или нет. Губы у него горели, язык отказывался подчиняться.

— О господи, — сказала Нора и затормозила окончательно.

Билли перевел взгляд с пола на свои колени и обнаружил, что на них натекла лужа крови. Не успел он ничего предпринять, как Нора взяла его за подбородок и повернула лицом к себе.

— Что они с тобой сделали? — ахнула она.

Пальцы у нее были ледяные, впрочем, может быть, ему это показалось, потому что у него пылало лицо.

— Открой рот, — велела Нора.

Билли высвободился, отвернулся к окну и заплакал. Мать ухватила его за подбородок и развернула обратно, на ладони у нее остался его передний зуб.

— Кто? — спросила она.

Билли опустил глаза и утер губы рукой, на месте проплешин волосы у него отросли непокорными клоками.

— Неважно.

Нора выглянула из окна, увидела наблюдавшего за ними Стиви Хеннесси и мгновенно все поняла.

— Вот гаденыш!

— Ну почему я такой? — вырвалось у Билли.

Он был такой тоненький, с изящными длинными пальцами, что ни одна рубашка не бывала ему впору, рукава вечно оказывались слишком коротки. Нора обняла его, посадила к себе на колени.

— У меня голова болит, — буркнул Билли, отворачиваясь.

— Каждое утро, когда проснешься, говори себе, что ты ничем не хуже других. По три раза. Ты меня слышал?

Билли кивнул и своей тонкой рукой обхватил ее за шею.

Джеймс так распрыгался на заднем сиденье, что машина ходила ходуном. Нора прижалась виском ко лбу Билли.

— Кто у меня самый лучший мальчик? — прошептала она.

Билли пожал плечами и прижался своей горячей щекой к ее щеке.

— Ну, кто? — повторила Нора.

— Я, — тоненьким дрожащим голосом произнес Билли.

Нора повезла его прямо к дантисту, и тот немедленно принялся изготавливать слепок для коронки. Пока врач занимался Билли, Нора добежала до ближайшего таксофона и отменила презентацию посуды во Фрипорте, сказав, что у нее умер родственник и она должна незамедлительно вылететь в Лас-Вегас. Потом позвонила Мэри Маккарти и попросила передать Эйсу, что Билли заболел и на тренировку не придет. До дома они добрались уже затемно. Джеймс капризничал от голода, но запекать картошку времени уже не было, поэтому они поужинали полуфабрикатами и соком из концентрата, и Нора позволила Билли посмотреть «Неприкасаемых», хоть они заканчивались довольно поздно.

Когда он лег спать, Нора укутала его в одеяло, хотя давным-давно уже не делала этого, и сама присела на край постели. Билли нравилось это ощущение, и пахло от нее приятно — смесью фруктового концентрата и духов. Он уснул, не выпуская ее руки, и Нора еще долго сидела рядом. Вымыв на кухне посуду, она намазала руки кольдкремом от морщин, потом вытащила из ящика по соседству с холодильником четыре белые восковые свечи, вставила две в подсвечники, зажгла их и выключила свет. Две незажженные свечи она держала над огнем, пока они не начали плавиться. Прервалась она лишь затем, чтобы сделать себе чашку растворимого кофе без кофеина, после чего усердно трудилась, пока не вылепила из воска фигурку мальчика. Затем взяла фонарь и вышла из дома поискать подходящий камешек, который поместился бы восковому мальчику в руку.

Кофе к тому времени успел остыть, но она все равно его допила. Ее дедушка тоже так делал: он выпивал остывший кофе и заедал его лежалым пончиком с джемом, а потом уже принимался очищать перочинный ножик от воска. Подошел кот и уселся у ее ног, потом свернулся клубочком и замурлыкал. Нора не смогла заставить себя снова зажечь лампу, поэтому так и осталась сидеть в полутьме при свечах, курила и вертела в руке восковую фигурку. Перед тем как отправиться чистить зубы и нанести на лицо крем, она приблизила фигурку к пламени свечи и держала, пока с нее не начал оплывать воск, образуя белую лужицу на кухонном столе.

Утром Стиви Хеннесси не понял, что в нем что-то разладилось, хотя ему пришлось на три оборота подвернуть штанины джинсов. Когда вышел к завтраку, мать озабоченно спросила, хорошо ли он себя чувствует, и пощупала ему лоб.

— Я прекрасно себя чувствую, — заявил Стиви, хотя уверенности в этом не испытывал. Его не покидало ощущение, будто в один карман ему насыпали пригоршню стеклянных шариков и тот перевешивает. Он заставил себя съесть тарелку овсяных хлопьев с молоком и выпить небольшой стакан апельсинового сока.

— Такое впечатление, что он заболевает, — сказала его мать отцу, когда тот пришел за кофе. Джо Хеннесси накинул куртку, потом пощупал сыну лоб.

— Все в полном порядке, — объявил он.

— Я же тебе говорил, — сказал Стиви матери, однако всю дорогу в школу ему было как-то не по себе.

Он подошел к шкафчику и быстро повесил куртку, чтобы успеть наделать побольше шариков из жеваной бумаги, прежде чем послышится звонок на физкультуру. Весь вечер Стиви просидел как на иголках, опасаясь, что этот нюня Силк нажалуется на него своей мамочке и та позвонит его родителям, и тогда ему несдобровать. Однако когда настало время укладываться спать, а никто так и не позвонил, Стиви решил, что опасность миновала. Он ухмылялся про себя, делая шарики, и когда звонок на урок наконец раздался, он постарался встать следующим за Билли.

— Эй ты, задохлик, — процедил он вполголоса.

Билли обернулся, и Стиви попятился. Ему показалось, будто Билли за одну ночь стал выше, однако же он как был, так и остался того же роста, что и стоявшая перед ним Эбби Макдоннелл. Стиви Хеннесси, который всегда был самым высоким мальчиком в классе, отказывался поверить, что если Билли не вырос, значит, это он сам за ночь каким-то образом стал меньше. Он мог считать как угодно, но даже ему самому было понятно, что, если он захочет когда-нибудь еще раз дать Билли Силку по зубам, ему придется найти в себе мужество нанести удар снизу вверх.

Теперь Билли упражнялся с Эйсом в бейсболе после уроков и каждое утро сдавал домашнее задание, и никто больше ни разу не ударил его по лицу. Однако он продолжал слышать то, что не было предназначено для него, и в голове постоянно роились чужие мысли, от которых никак не удавалось отгородиться. Придя в кондитерскую за пачкой жвачки, он оказывался в курсе семейных неурядиц Луи. Он слышал, как его мать в уме складывает цифры, а Рикки Шапиро переживает из-за формы своих бровей, а однажды ночью до него донесся чей-то полный боли крик. Этот бессловесный вопль был так ужасен, что Билли вылез из постели, поднял жалюзи и услышал такое, чего никогда еще в жизни не слышал в чужом молчании.

Потом он долго не мог уснуть и проснулся ни свет ни заря. Когда встала Нора, он был уже на кухне и поедал глазированные кукурузные хлопья. Он съел полную тарелку и сидел, глядя, как его мать ставит чайник и распечатывает пачку сигарет, а потом сказал ей, что видел Донну Дерджин. Одетая в черное пальто, она стояла перед своим домом и плакала.

— Ты видел ее лицо? — спросила Нора.

Билли отрицательно покачал головой, и она предположила, что та женщина могла быть кем угодно.

— Это была миссис Дерджин, — упрямо возразил Билли, — Я ее слышал.

— Я миллион раз говорила тебе не подслушивать чужие мысли, — сказала Нора, гася окурок и поднимаясь, чтобы выключить заливающийся свистом чайник.

Надо было идти в салон, рабочий день у нее был расписан под завязку, а в последнее время ей все меньше и меньше хотелось оставлять детей с Рикки Шапиро. Ее преследовало чувство, что в ее отсутствие нянька шныряет по дому, примеряет ее платья и надевает браслеты.

— Ты просто сойдешь с ума, — добавила она.

— Ладно. Но я знаю, где она.

Нора выпила кофе, накрасилась и оделась, все это время ее мучил вопрос, что ей делать. Так и не придя ни к какому решению, она вышла из дома, пока Рикки настраивала приемник, а Билли пытался не подпустить Джеймса к двери. Малыш плакал и тянул к ней ручки, эта сцена повторялась каждую субботу. Она завела «фольксваген» и, пока машина прогревалась, решила, что по отношению к Донне не будет предательством, если она расскажет о ней всего одному человеку. Оставив двигатель работать вхолостую, Нора решительно двинулась через улицу.

Когда Стиви Хеннесси открыл дверь — в пижаме, волосы всклокочены со сна, — она рылась в сумочке в поисках спичек и мелочи. При виде Норы мальчик разинул рот, и та ответила ему точно таким же потрясенным взглядом. С тех пор как он прекратил донимать Билли, Нора начисто позабыла о нем и теперь с изумлением обнаружила, что он на целую голову ниже ее сына.

— Мне нужно поговорить с твоим отцом, — сказала она в щелку.

— Кто там? — крикнула с кухни Эллен Хеннесси.

Стиви вытаращился на Нору, не в силах шелохнуться.

Нора нетерпеливо постучала по двери.

— Мне нужен твой отец, — повторила она медленно, как будто разговаривала с умственно отсталым, — Он дома?

За спиной у Стиви показалась Эллен и приоткрыла дверь шире. Увидев на крыльце Нору, она остановилась как вкопанная.

— Доброе утро, — поздоровалась Нора, — Я знаю, сейчас очень рано, но мне необходимо поговорить с вашим мужем.

— С моим мужем, — повторила Эллен.

— С Джо, — уточнила Нора. Она взялась за ручку двери и потянула ее на себя, — В девять я должна быть в салоне, а не то вся запись собьется и мои клиентки будут в ярости.

Она вошла в дом, и хозяйка обеими руками сжала плечи сына.

— Я могла бы сделать вам маникюр за полцены, — предложила Нора. — Приходите в любую субботу.

— У меня нет на это времени, — слабым голосом ответила Эллен. Она не могла отвести глаз от длинных, с ярко-красными ногтями пальцев Норы.

— Так найдите, — пожала плечами Нора, — Если хотите, я могу прийти прямо к вам. Вашим кутикулам это не повредит.

Эллен перевела взгляд на свои ногти, и в этот миг из ванной вышел Джо, умытый и свежевыбритый, готовый везти Эллен с детьми к ее сестре в Роквиль-центр. При виде Норы, беседующей с его женой в его собственной гостиной, он остановился и одной рукой ухватился за стену.

— Джо! — обрадовалась Нора, — Вы мне очень нужны.

Хеннесси повернулся к жене, и они посмотрели друг другу в глаза.

— Я сделаю кофе, — предложила Эллен. — Вам без кофеина? — спросила она Нору.

— Спасибо, — покачала головой та, — мне нужно бежать. То, о чем я хочу поговорить с вашим мужем… Это конфиденциально. Я пришла к нему как к полицейскому.

— A-а. — Эллен посмотрела на Хеннесси, потом повела Стиви на кухню.

— Простите, что помешала, — извинилась Нора.

— Вовсе нет, — сказал Джо.

— Это касается Донны.

Хеннесси не сводил глаз с позолоченной цепочки на шее Норы. Иногда, представляя себе эту женщину в объятиях Эйса, он думал, что сойдет с ума. Он знал, что на коже у нее оставались синяки от его поцелуев, что Эйс охаживает ее все ночи напролет. Господи, да когда ему было семнадцать, он встречался с Эллен и они с ней поцеловались хорошо если раз пять.

— Билли случайно подслушал ее разговор и узнал, где она, я все обдумала и решила, что лучше будет рассказать об этом вам.

— Послушайте, но ведь никто не знает, где она.

— Ну а Билли знает, — не сдавалась Нора. — Она работает в «Лорде и Тейлоре».

— В «Лорде и Тейлоре»? В универмаге?

Они с Норой какое-то время смотрели друг на друга, а потом оба начали смеяться.

— В общем, ни в какую Францию она не сбежала, — добавила Нора.

— Выходит, она жива, а не лежит где-нибудь в подвале, разрубленная Робертом на куски.

— Боже правый, — охнула Нора. Она держалась за дверь, потому что от смеха у нее закололо в боку, — В общем, вот, — подытожила она, — Надеюсь, я поступила правильно.

— Конечно. Я все улажу.

— Эх, — вздохнула Нора, — Если бы у меня был такой муж, как вы, я до сих пор оставалась бы замужем.

— Я ни за что не позволил бы вам уйти, — отозвался Хеннесси.

Нора чуть не засмеялась, но посмотрела на него и передумала.

— Я рада, что обо всем вам рассказала. Надеюсь, что и Донна тоже будет рада.

Она перешла через улицу, села в свою машину и уехала. Джо проводил ее взглядом и лишь тогда понял, что за спиной у него стоит жена.

— Мне нужно на работу, — сказал он.

Он прошел мимо Эллен в спальню, взял куртку и пистолет. Надевая кобуру, он обернулся и увидел, что она пошла за ним в спальню.

— Я приеду к твоим попозже. Обещаю.

— Можешь не трудиться, — обронила Эллен.

— Я подъеду к обеду.

— Делай что хочешь. — Жена махнула рукой.

По пути в Гарден-Сити Хеннесси остановился купить кофе и газету. Чем дальше, тем выше и шире становились дома с огромными лужайками и высокими глянцевитыми рододендронами. Он въехал на пустынную стоянку универмага «Лорд и Тейлор» и встал так, чтобы виден был вход в магазин, допил свой кофе, потом заглянул в бардачок за пептобисмолом. Дети Дерджинов теперь считали его за своего, Мелани всегда подбегала к нему, и он специально для нее носил в карманах леденцы. В последний раз, когда он навещал их, Эллен передала с ним кое-какую старую одежку Сюзанны: платьица с кружевными воротничками, вельветовые комбинезончики.

Он сидел в машине и читал газету, время близилось к десяти утра, и стоянка понемногу начинала заполняться. Продавщицы оставляли свои машины в самом дальнем ряду или приходили с автобусной остановки — в тонких чулках, туфлях на высоких каблуках и косынках, плотно повязанных поверх аккуратных причесок. Все они были хорошо одеты, впрочем, подумалось Хеннесси, наверняка им так полагалось. Если бы Донна Дерджин была среди них, он заметил бы ее за милю: в своем мешковатом драповом пальто, со своей неуверенной, вперевалку, походкой тучной женщины она сразу привлекла бы его взгляд.

В десять начали съезжаться покупатели, и Хеннесси порадовался, что Эллен не видит, как они выглядят и какие машины водят. Они явно приехали в этот магазин для развлечения, а не потому, что им понадобилось что-то купить, в особенности те из них, которые выходили из «линкольнов» и «кадиллаков», кутаясь от ветра в верблюжьи пальто.

Он просидел в машине до одиннадцати. Пожалуй, Билли Силк не самый надежный свидетель — с его-то непокорными волосами и привычкой сидеть на крыльце и жечь спички, пока мать не видит, в компании младшего братишки, которого следовало бы держать подальше от огня. Он хорошо знал таких, как Билли, ребят «с приветом», которых на физкультуре одноклассники не хотели брать в команду, так что учителю приходилось вмешиваться. По правде говоря, Стиви в последнее время тоже стал какой-то странный. Раньше он целыми днями пропадал в компании приятелей, а теперь Эллен жаловалась, что из школы он идет прямиком домой и устраивается перед телевизором. Хеннесси даже стало казаться, что его сын как-то уменьшился в размерах, как будто из него выпустили весь боевой дух.

Но когда он совсем уже собирался плюнуть на все и поехать в Роквиль-центр, хотя и был уверен, что в любом случае Эллен теперь не станет разговаривать с ним до самого вечера, его охватило знакомое ощущение покалывания в загривке. И он понял: что-то будет.

Когда он вошел внутрь, ему показалось, что он единственный мужчина на весь магазин. Он чувствовал себя как слон в посудной лавке, по устланному мягким ковром полу пробираясь мимо вращающихся витрин с сумочками. Обойдя весь первый этаж, Джо остановился перед длинным черным вечерним платьем, расшитым блестками, ему представилась Нора Силк в этом наряде, в темноте, босая, с забранными назад волосами и той самой золотой цепочкой на шее, которая чуть подрагивала в такт ее дыханию. Никаких следов Донны он не замечал, но покалывание в загривке только усилилось. Он поднялся наверх, в отдел кредитования, получил бланк на выдачу платежной карты клиента, заполнил ее и принес назад к окошечку.

— Ваша жена, наверное, будет на седьмом небе от счастья, — заметила девушка-служащая.

— Еще бы, — отозвался Хеннесси. — У вас лучшая одежда в мире. И продавщицы тоже. Жена рассказывала мне об одной. Ее зовут Донна Дерджин.

— А, Донна! — воскликнула девушка, — Да, она знает толк в белье. Вы забыли указать место работы.

Хеннесси написал название и адрес одной юридической фирмы, партнером в которой был его знакомый адвокат по бракоразводным делам.

— Пошлите карту мне в контору, — сказал он девушке и двинулся вниз по лестнице.

Едва он переступил порог отдела нижнего белья, как голова у него немедленно загудела. Он взял черную атласную комбинацию и помял материал между пальцами. Должно быть, где-то здесь есть специальный отдел белья для полных женщин — скрытый подальше от глаз, где за дверями шкафчиков хранятся необъятные белые трусы и плотные лифчики на крючках, упрятанные в коробки. Он отнес черную комбинацию на кассу и встал в очередь за женщиной, которая покупала три пары кружевных трусиков. Хеннесси старательно не смотрел на женщину с трусиками, но побледнел, услышав итоговую сумму — двадцать четыре доллара! Наконец к Хеннесси подошла продавщица, высокая рыжеволосая девица, окруженная облаком удушливых духов.

— Подарок на день рождения? — поинтересовалась она.

— На годовщину, — ответил Хеннесси, с осторожностью вытаскивая кошелек, чтобы не демонстрировать кобуру.

Комбинация обошлась ему в восемнадцать долларов двадцать пять центов, у Эллен почти все платья были дешевле. Но он не пожалел об этих деньгах, потому что, когда продавщица заворачивала его покупку в папиросную бумагу, до Хеннесси донесся голос Донны. Он узнал его, этот тоненький, как у маленькой девочки, голосок, она спрашивала, вывесили ли уже шелковые халаты. Продавщицы как раз распаковывали коробку с халатами: повсюду блестел шелк, оранжевый, розовый, мерцающий бледно-голубой. Донны нигде не было видно, а потом на глазах у Хеннесси она появилась из-под вороха шелков. Он увидел ее глаза, ее рот, пепельные волосы, собранные во французский узел, но если бы не голос, нипочем бы не нашел Донну. Никогда в жизни. Тоненькая и изумительно красивая, она весело переговаривалась с другими продавщицами и прикладывала бледно-оранжевый шелк к себе, чтобы взглянуть, как он будет смотреться на фоне ее белоснежной кожи.

Хеннесси забрал свою покупку и вышел на улицу. От свежего воздуха у него закружилась голова, он привалился к кирпичной стене и стоял так, пока продавщицы не начали выходить на обед. Донна появилась в двенадцать тридцать, поверх черного платья на ней был добротный классический плащ. С ней шли еще несколько девушек, когда они миновали Джо, он пригнул голову и очутился в облаке ароматов их духов.

Они отправились в кафе под названием «Виллидж гриль», Хеннесси шел за ними и вспоминал клубки пыли по углам комнат в доме у Дерджинов и скептические лица мальчиков, когда Роберт звал их ужинать, а они отказывались идти. Остановившись перед автоматом, продающим сигареты, Джо стал слушать, как девушки болтают о покупателях и планах на выходные. Донна заказала салат и холодный чай, но когда заказ принесли, принялась с отсутствующим видом ковырять его вилкой: беседа явно занимала ее куда больше, чем еда. Хеннесси сейчас очень не помешала бы чашка крепкого кофе, но ему вдруг вспомнилась женщина, с которой он говорил в свой самый первый выезд на бытовую ссору и которая потом переехала в Нью-Джерси. Вспомнилось, как он оставил ее в том доме и уехал, с радостью ухватившись за такую возможность, и он понял, что кофе просто не полезет ему в горло. Он направился прямиком к столику девушек и позвал:

— Донна!

Она поигрывала вилкой и слушала, как подруга напротив жалуется на свою мать, когда он произнес ее имя, она вскинула на него глаза и улыбка застыла у нее на губах.

— Мне нужно тобой поговорить, — сказал Хеннесси.

— Донна? — с беспокойством спросила одна из продавщиц.

— Я хочу пригласить тебя на чашечку кофе, — добавил Джо, — И ничего больше.

— Донна, у тебя все в порядке? — спросила ее соседка по столу, глядя на мужчину.

— Да-да, — отозвалась беглянка и, подхватив сумочку, выбралась из-за стола. — Я сейчас вернусь.

Она направилась в дальний конец кафе, где стояли столики на двоих, и Хеннесси двинулся за ней. Донна уселась за столик и настороженно посмотрела на него.

— Что бы мы все делали без кофе. — Он взял со стола сахарницу и принялся барабанить пальцами по стеклу. Донна ждала, и Хеннесси в конце концов произнес: — Ты очень изменилась. Отлично выглядишь.

Донна продолжала молча смотреть на него, определенно не собираясь облегчать ему задачу.

— Ну и заставила же ты нас всех поволноваться. Господи, Донна, что случилось?

— Я не знаю, как это объяснить.

— Послушай, — терпеливо произнес Хеннесси, — обычно женщины ни с того ни с сего не решают бросить мужа, детей и дом, не сказав никому ни единого слова. Очевидно, ты отдавала себе отчет в том, что делаешь. Тебя ведь никто не заставлял?

— Ты все равно не поймешь. — Донна покачала головой.

— Господи боже мой, а ты попробуй объяснить! — не сдержался Хеннесси. Донна опустила глаза и закусила губу, и он понял, что она готова сдаться, — Попробуй. — Джо достал из пакета с эмблемой «Лорд и Тейлор» черную комбинацию, — Не зря же я потратил на эту финтифлюшку восемнадцать с лишним долларов.

Донна против воли рассмеялась. Подошла официантка, и Хеннесси заказал себе черный кофе. Когда он снова повернулся к Донне, в глаза ему бросились ее накрашенные розовым лаком ногти и серебряный браслет с подвесками.

— И обручальное кольцо сняла, — отметил он.

— Тебе не понять, — повторила Донна. — Я не жила.

— А как же дети? Ты даже не поинтересовалась, как они.

— Зачем я была нужна им такая? С каждым днем от меня оставалось все меньше и меньше. Это, по-твоему, жизнь?

Джо ответил ей непонимающим взглядом.

— Это — жизнь? — настаивала Донна.

— Наверное, — пожал плечами Хеннесси, — Так уж она устроена.

— Не для меня. Я сыта такой жизнью по горло.

Хеннесси принесли кофе, и, когда официантка удалилась, он наклонился вперед.

— Что было бы, если бы все сбегали? Что было бы, если бы я в один прекрасный день бросил Эллен с ребятишками и ссудой за дом и рванул куда глаза глядят?

— Я не знаю. И что же?

— Ох, — сказал Хеннесси, — Хотел бы я знать.

Они переглянулись, и Донна неожиданно произнесла:

— Пожалуй, я тоже выпью кофе.

— Вот и славно. Терпеть не могу травиться в одиночку.

Он заказал ей кофе, а она отошла предупредить подруг, что встретится с ними в магазине. Те явно пребывали в возбуждении, очевидно, решили, что он ее поклонник, ну или по меньшей мере потенциальный поклонник.

— Они сказали, что ты симпатичный, — сообщила Донна, возвратившись к столу. — Иногда я приезжаю, — добавила она, — Смотрю на дом, и мне самой не верится, что когда-то я там жила.

— И что же нам делать?

Донна вытащила из сумки две таблетки сахарина и бросила в чашку.

— Не знаю. Тебе решать.

— Вчера я заходил к твоим, занес коробку вещей для Мелани. Он понятия не имеет, как одевать девочек. На ней были старые джинсы кого-то из мальчишек.

— О нет, — произнесла Донна.

— И высокие кроссовки на два размера больше.

Донна расплакалась, Хеннесси смотрел на нее и не чувствовал ровным счетом ничего.

— Вот так, черт побери, — сказал он, — А ты чего ожидала?

— Ну ты и скотина, — бросила Донна.

— Угу, — согласился Хеннесси.

Оба, как по команде, отставили свои чашки.

— Так ты хочешь с ними повидаться или нет?

Донна Дерджин взглянула ему прямо в глаза, и он вынужден был отвести взгляд.

— Больше всего на свете, — произнесла она.

К тому моменту, когда Хеннесси расплатился по счету, они договорились встретиться в следующее воскресенье на Полицейском лугу — большой, продуваемый всеми ветрами площадке на окраине города, где играют в бейсбол. Рядом с огороженным полем находилась детская площадка, Джо пообещал, что будет ждать ее там с детьми. Донна сказала, что одолжит у какой-нибудь из подруг машину и будет смотреть с улицы. Ни один из них не понимал толком, почему Хеннесси решил не выдавать ее. А он просто не решился бы это сделать.

До сестры Эллен он в тот вечер так и не доехал. Соорудив себе сэндвич, Джо посмотрел по телевизору бейсбольный матч, а потом пошел в ванную, заперся там и разрыдался. Когда слезы иссякли, он вышел к машине, взял пакет с эмблемой «Лорд и Тейлор» и положил его жене под подушку.

Донна жила в однокомнатной квартирке в Хемпстеде, и, хотя в ней не было почти никакой мебели и даже ковра, на каждом окне у нее висел горшок с хлорофитумом, а на полке у раковины разросся колеус. Она не взяла из своего прошлого никаких вещей, а одежду, в которой ушла из дома, отправила на помойку. Из мебели у нее имелись раскладной диван, кофейный столик, который она нашла на свалке и собственноручно выкрасила белой краской, и шкаф, битком набитый хорошей одеждой. Каждый вечер она ужинала тунцом без майонеза и салатом из листовой зелени и нарезанных ломтиками помидоров, хотя теперь у нее не было ни грамма лишнего веса.

Собираясь к детям, Донна надела облегающие черные брюки, толстый шерстяной свитер и элегантный плащ. Машину она взяла у своей подруги Айлин, а перед выездом надела темные очки и повязала голову шифоновой косынкой. Ей казалось, что она даже не слишком волнуется, но, подъезжая к Полицейскому лугу, она испугалась, что у нее сейчас случится сердечный приступ. Не то чтобы за время своего отсутствия она не думала о детях, скорее делала вид, будто они с ней. Нередко она в обеденный перерыв наведывалась в детский отдел и разглядывала блейзеры и бархатные платья, прикидывая, что бы купить. Рассаживая по горшкам комнатные растения, она воображала, как будут гореть глаза ее детей, когда они увидят кухню, украшенную пестрыми цветами, тянущими головки к солнцу.

Свернув к обочине, Донна остановилась напротив детской площадки. Когда она опустила стекло, в лицо ей ударил терпкий мартовский воздух. Хеннесси сидел на краю песочницы. Детей он заполучил без малейшего труда: Роберт с благодарностью ухватился за возможность передохнуть. Малышка Мелани лепила куличики. На ней были голубая фуфайка, которую Донна никогда не видела, и розовые вельветовые брючки, раньше принадлежавшие Сюзанне Хеннесси. Мальчики карабкались по игровым снарядам, без свитеров, в одних джинсах и мятых футболках с длинными рукавами, футболки то и дело норовили задраться, открывая голые спины.

Донна немедленно пожалела, что приехала. Она ожидала, что дети выглядят точь-в-точь как в день их разлуки и останутся такими же до тех пор, пока она не сможет забрать их к себе. Но они уже успели измениться, за то время, что ее не было, они подросли. И все же она не могла оторвать от них глаз. Она даже не заметила, что Хеннесси больше нет на площадке, пока он не подошел к ее машине.

— У тебя замечательные дети, — сказал он.

Донна кивнула.

— Иди к ним.

— Что? — не поняла Донна.

— Я тут подумал… Ты можешь добиться права посещать их. Разведись с Робертом, если хочешь, но право видеться с детьми у тебя все равно никто не отберет.

— Много ты знаешь про разводы.

Хеннесси открыл дверцу, Донна посмотрела на него, потом вышла из машины. Глядя ей в спину, Джо подумал, что в ней не осталось ничего от прошлой Донны Дерджин, если не считать голоса. Но, к его изумлению, дети узнали ее в ту же секунду — они бросились к ней и повисли на шее, едва не свалив с ног.

Вечером, в самом начале двенадцатого, когда все они уже улеглись, в дверь дома забарабанили. Хеннесси, впрочем, не спал, он ждал, глядя из окна на небо.

Эллен уселась в постели и потянулась за одеялом, чтобы прикрыться.

— Это еще кто? — спросила она.

— Не открывай.

Жена обернулась и взглянула на него в свете луны. Стук повторился, на этот раз громче и решительней.

— Джо? — с испугом произнесла она.

— Он сейчас уйдет, — сказал Хеннесси, надеясь, что не ошибается.

— Кто? — не поняла Эллен.

Хеннесси прислушался к стуку.

— Роберт Дерджин.

Эллен взглянула на мужа, выбралась из постели и накинула халат. Ее муж остался лежать, какое-то время он слушал крики Роберта и негромкий, успокаивающий голос Эллен, потом встал и натянул на себя первое, что попалось под руку. На миг он задумался, не прихватить ли пистолет, но отбросил эту мысль.

— Ах ты, сволочь паршивая! — процедил Роберт Дерджин, когда Хеннесси вышел в гостиную.

— Почему бы нам не обсудить все завтра утром?

— С детьми все в порядке? — спросила Эллен.

Роберт молча отпихнул ее, она негромко ахнула и воззрилась на него с изумлением.

— Успокойся, — велел Хеннесси.

— Сволочь паршивая, мерзавец, — прорычал Роберт.

Из спальни, прижимая к себе куклу, выглянула Сюзанна.

— Мама? — пискнула она.

— Я пойду уложу ее, — сказала Эллен, но сдвинулась с места лишь после того, как муж кивнул.

— Ты знаешь, где она, — заявил Роберт, как только Эллен скрылась, — Мелани проснулась в слезах и сказала, что плачет, поскольку врать нехорошо, но мистер Хеннесси и ее собственная мать сказали ей, что лучше не говорить правды. А я-то думал, что ты на моей стороне!

— Я вообще ни на чьей стороне.

— Тогда скажи мне, где она.

— Не могу.

— Скажи хотя бы, почему она ушла?

— Я не знаю, — ответил Хеннесси, потому что сказать Роберту правду у него не хватило бы духу. — Я мог бы возить их повидаться с ней раз в две недели по воскресеньям, пока ты не подашь на развод.

— Вот черт, — выругался Дерджин.

— Можешь обвинить ее в чем угодно. Она не будет возражать, если ей дадут право видеться с детьми.

Брошенный муж упал на диван.

— Ради твоего же блага, Роберт, — посоветовал Хеннесси, — отпусти ее.

Эллен смотрела на них из коридора. Она успела переодеться и привести в порядок волосы.

— Давай я сделаю тебе кофе, — предложила она гостю, войдя в комнату и присев рядом с ним на диван, — С сэндвичами.

Роберт кивнул, и они втроем выпили кофе с сэндвичами с сыром и ветчиной, сидя за кофейным столиком у окна, откуда виден был дом, где спали дети Дерджинов. После того как сосед ушел, Эллен молча вымыла посуду, однако когда они вернулись в спальню, она обернулась к Хеннесси и спросила с обидой в голосе:

— Почему ты, а не я? Почему Донна позвонила не мне?

— Она мне не звонила. Я ее выследил.

— Но она могла бы позвонить мне, — уже сквозь слезы произнесла Эллен. — Мы ведь дружили.

Джо посмотрел на плачущую жену, потом присел рядом с ней на край кровати.

— Я даже не подозревала, что у них непорядок, — всхлипнула Эллен и вскинула на мужа глаза. — А теперь, — сказала она ему, — я это знаю точно.

8 ХОРОШИЕ МАЛЬЧИКИ

В конце марта Фил Шапиро погрузил свои вещи в «кадиллак» и уехал на Манхэттен, к счастью, у него хотя бы хватило совести сделать это глубоко за полночь, чтобы не видел никто из соседей. Он нашел себе новую работу в «Бест и компани» и снял квартиру неподалеку от Лексингтон-стрит, все, что было ему дорого в жизни, уместилось в двенадцать картонных коробок. Детям сказали, что родители хотят попробовать пожить отдельно, но всем было совершенно ясно, что это конец, потому что Глория Шапиро немедленно принялась готовить как одержимая. Она пекла шоколадно-ореховые пирожные с коньяком, делала цыпленка в апельсиновом соусе и даже отправилась к Норе Силк и купила у нее полный набор пластиковых судков. Свою стряпню Глория раскладывала по судкам и запихивала в морозилку, пока не забила ее до отказа. Детям она недвусмысленно объяснила, чтобы не вздумали ни с кем обсуждать разлад в семье, на вопросы им надлежало отвечать, будто отец уехал в командировку, что в некотором смысле было правдой, а мать, которая так и не научилась водить машину, ходит в супермаркет и обратно с тележкой не потому, что теперь ее некому туда возить, а потому, что ей нужно больше двигаться.

Рикки Шапиро частенько плакала в туалете для девочек на втором этаже школы, но у нее вообще в последнее время настроение менялось по двадцать раз на дню. Она только что начала встречаться с Дагом Линкхозером, капитаном футбольной команды, который ездил на новеньком белом «корвейре» с кроваво-красным салоном, полученном в подарок от отца. Хотя Дат был от нее без ума и она отвечала ему взаимностью, ее не покидало чувство, будто мир вокруг разваливается на куски. Какая муха укусила ее родителей? Единственной разведенной женщиной, которую Рикки знала, была Нора Силк, и Нора определенно заслуживала своей судьбы. Сейчас у той явно появился мужчина, роясь в Нориной шкатулке, Рикки замечала в пепельнице на ночной тумбочке окурки сигарет не той марки, которую курила хозяйка дома, выставленные на всеобщее обозрение. Как-то раз она взяла с кровати подушку и уловила идущий от наволочки запах пота и табака — и с отвращением швырнула подушку на пол. Ей даже с детьми сидеть стало невмоготу. Иногда в субботу с утра она звонила Норе и врала, что заболела и не придет, и Норе приходилось звонить Арманду и тоже говорить, что она больна. Рикки перестала прислушиваться к Нориным советам и снова начала накручивать волосы на крупные бигуди, к тому же, как выяснилось, Даг Линкхозер считал, что в розовом она неотразима.

Она ломала голову, пытаясь понять, в какой момент между ее родителями пробежала черная кошка, но так ни до чего и не додумалась, они ведь даже не ссорились. Подвергнуть дочь такому унижению и вынудить хранить такой ужасный секрет от всех окружающих, даже от своей лучшей подруги Джоан Кампо, было совсем не в их духе. От Дэнни толку не было: он наотрез отказывался говорить о родителях, и от всего этого Рикки в буквальном смысле слова тошнило. Мать помешалась на готовке и без конца что-то жарила и парила, одуряющий запах стряпни ударял в нос, едва стоило переступить порог. По воскресеньям Рикки с Дагом не встречались, потому что приезжал из города Фил, он отвозил их с Дэнни в ресторан на той стороне шоссе, они заказывали бифштекс с жареной картошкой и луком, но ничего не ели. Рикки приходилось поддерживать разговор, потому что Дэнни все время молчал. А потом, когда отец отвозил их домой, Глория подвергала обоих допросу. Девушка даже начала записывать все, что они заказывали в ресторане и во что был одет отец, чтобы отвечать на вопросы матери. В пятницу и субботу, одеваясь по вечерам на свидание с Дагом, Рикки слышала, как мать на заднем дворе прореживает пахизандру. От этого звука кровь стыла в жилах, казалось, на участке орудует дикий зверь, но Глория упорно продолжала выдирать цепкие побеги, пока во дворике не вырастала целая куча.

— Господи, какая же ты красавица, — шептал Дат Линкхозер, целуя Рикки, когда они сидели в его «корвейре» за Полицейским лугом, а ей хотелось разбить ему голову.

Нет, она любила его, она была от него без ума, да и кто на ее месте не был бы? Встречаться с ним мечтали все девушки, просто иногда, целуя Дата, она вдруг ловила себя на том, что представляет на его месте Эйса, тогда она отстранялась и чувствовала, как лицо заливает краска.

Все оказалось не так, теперь Рикки понимала это. Что сказала ее лучшая подруга, когда Рикки наконец не выдержала и призналась, что ее родители разошлись? «Боже, какой кошмар, твоя семья разрушена». Больше всего ей хотелось как следует врезать Джоан, но она не могла показать, что задета. Оказалось, весь ее мир зиждился на зыбкой почве, чтобы не сказать на зыбучем песке, который уходил из-под ног, едва стоило ступить на него. Рикки внушали, что нужно соблюдать правила и подчиняться им любой ценой. Она послушалась и потеряла Эйса, а теперь выходило, что ее обманули. Такие родители, как ее мама и папа, не должны расходиться. Такой умный и симпатичный парень, как Дэнни, должен пользоваться популярностью у девчонок, а не сидеть запершись у себя в комнате. Даже Джоан Кампо, с которой они шесть лет были лучшими подругами, обманывала ее. По правилам, девушка могла позволить парню поцеловать ее и прикоснуться к груди через лифчик, Джоан же практически призналась, что дошла с Эдом Лонди до самого конца и собиралась повторить это еще раз. В ответ на потрясенный взгляд Рикки Джоан со смехом спросила: «А чем, по-твоему, все занимаются на Полицейском лугу?» И Рикки постеснялась признаться, что наивно считала: все занимаются там ровно тем же самым, чем и она, как пай-девочки. А если бы не считала так, то сейчас была бы с Эйсом, вместо того чтобы по вечерам в пятницу изнывать на заднем сиденье «корвейра», пока Даг Линкхозер пытается запихнуть ей в рот свой язык.

Что-то произошло, мир дал трещину, и больше не приходилось рассчитывать, что все пойдет так, как ты распланировал. И хотя поначалу Рикки верила, что рано или поздно все вернется на круги своя и она снова начнет понимать, чего от нее ждут, вскоре уверенности у нее поубавилось. Ее мать покончила с пахизандрой и забросила стряпню, теперь она беспрерывно курила и смотрела телевизор, хотя сама никогда такое поведение не одобряла. Из дома Глория выходила только на уроки вождения, и это было хуже всего. У нее никогда не возникало необходимости водить машину, Фил сам отвозил жену, куда ей требовалось, так что уроки вождения вкупе с тем обстоятельством, что она присматривала себе «форд», переводили их разъезд в категорию вещей постоянных. И когда Глория получила права, у Рикки не осталось никакой надежды, что их жизнь вернется в прежнее русло.

Вообще-то все вокруг, казалось, слегка съехали с катушек, особенно матери. К примеру, Мэри Маккарти, которая после замужества всецело посвятила себя заботе о доме и семье, неожиданно нашла работу. Раз в месяц она ходила в салон к Арманду подстричься и подкрасить волосы, но всегда избегала Норы. Разумеется, мельком она Нору видела, однако в последний свой визит в салон, сидя над раковиной в резиновой шапочке на голове, заметила, что Нора пристроила в чуланчике манеж с младенцем. Арманд тоже это заметил. Когда Нора прокралась к малышу, чтобы дать ему ватрушку, он пошел за ней следом и заявил, что если она не может найти нормальную няньку, это не его забота, и вообще, она нужна ему в салоне еще как минимум на два будних дня, в противном случае ему придется подыскать себе другую маникюршу. Он решительным шагом вышел из чулана, а Нора застыла на пороге с малышом на руках, жуя ватрушку. Прежде чем Мэри успела отвести взгляд, Нора ее заметила.

— Привет, миссис Эм! — поздоровалась она и уселась в соседнее кресло. — Мир не приспособлен для женщин с детьми, — с горечью произнесла она.

Малыш протянул ручонку, ухватился за серебряный браслет на запястье у Мэри и в мгновение ока перебрался с материнских рук к ней на колени.

— Пивет! — сказал он с довольным видом.

— И что мне прикажете делать? — вопросила Нора. — Отключать детей на то время, пока я на работе?

— Я могла бы за ним присматривать, — неожиданно для нее самой вырвалось у Мэри.

Так все и вышло. Черт дернул Мэри за язык предложить свою помощь, и Нора с радостью ухватилась за возможность расстаться с Рикки. Теперь по средам и пятницам Джеймс, а по субботам еще и Билли отправлялись к Маккарти. В доме у Мэри снова появились два маленьких мальчика, только теперь она получала за это плату и, по правде говоря, куда большее удовольствие. Она приобрела в комиссионном магазине подержанный детский стульчик и научила Джеймса есть ложкой и вилкой, говорить «пока-пока» и считать до трех. Она брала его с собой к Линн Вайнман и Эллен Хеннесси и хвасталась питомцем, и в конце концов даже они вынуждены были признать, что он очень мил. «Мэли!» — произнес Джеймс однажды, проснувшись после дневного сна, и та немедленно объявила, что он не только лапочка, но еще и умница.

Джону Маккарти и Джеки младенец в доме пришелся не очень по душе, они считали, что Мэри перегибает палку. Зато Эйс, похоже, не имел совершенно ничего против, к тому же явно симпатизировал старшему мальчику Норы, учил того играть в бейсбол и брал с собой, когда шел гулять с собакой. Мэри пришлось потрудиться, чтобы завоевать доверие Билли, но в конечном итоге это ей удалось, и вскоре она готовила ему лапшу в сливочном соусе, играла с ним в маджонг и в джин и учила вскрывать фисташки зубами.

Мэри не замечала, что, когда они собираются с соседками, те, возможно, и восхищаются малышом, но вопросы задают про Нору. Линн хотелось знать, где она одевается и есть ли у нее мужчина, а вот Эллен Хеннесси интересовало исключительно то, каким образом Нора ухитряется совмещать воспитание детей с работой. В будние дни по утрам, собрав Стиви в школу, а Сюзанну отведя к Линн Вайнман, Эллен, перед тем как пойти в супермаркет за продуктами, отправлялась на курсы машинописи. Положенные пять недель обучения подходили к концу, и она начала подумывать о трудоустройстве. Больше всего ей хотелось получить место секретаря у ортодонта, который держал кабинет неподалеку. В тот день, когда у нее было назначено собеседование, она даже взяла Сюзанну и отправилась домой к Норе Силк делать маникюр. Нора открыла ей дверь в халате, но улыбнулась и провела Эллен на кухню. В доме царил чудовищный кавардак, какой даже не снился большинству хозяек в округе, однако же Нора преспокойно разложила прямо на полу бумагу и пальчиковые краски, чтобы занять Сюзанну с Джеймсом, и, убрав со стола коробки из-под сухих завтраков, принялась делать гостье маникюр.

— Я просто в восторге от вашего мужа, — заявила Нора, едва новая клиентка опустила пальцы в теплую мыльную воду.

— Правда?

Эллен опустила глаза и увидела, что Сюзанна уже успела по уши перемазаться в краске.

— Мой бывший вообще ничего не умел делать по дому, не то что Джо, — сказала Нора. — Он даже будильник сам завести был не в состоянии.

— Мне бледно-розовый, — заметила Эллен, когда Нора достала флакончик с лаком.

— Попробуйте фуксию, — посоветовала та, — Доверьтесь мне.

— Я хочу попытаться устроиться на работу, — вырвалось вдруг у гостьи. — Секретарем к ортодонту на той стороне шоссе.

— Ухты! — восхитилась Нора, — Наверное, сможете получить неплохую скидку, если кому-нибудь из ваших ребятишек понадобятся скобки.

— Думаете? — обрадовалась Эллен. Она вынула руки из мыльного раствора и стала смотреть, как Нора обрезает ей кутикулы, — Только я беспокоюсь за детей.

— Вы будете беспокоиться за них, даже когда они вырастут и разъедутся, — пожала плечами Нора. — Не против, если я включу музыку?

Хозяйка вышла в гостиную, поставила пластинку, вернулась, закурила сигарету, положила ее в пепельницу и открыла флакончик с ярко-розовым лаком.

— А вы не волнуетесь за них, когда на работе? — спросила Эллен.

Нора вытащила из пластиковой миски несколько цельнозерновых крекеров и сунула их ребятишкам, не подумав даже предварительно вытереть им руки.

— Ну конечно. Я все время за них волнуюсь.

Когда Эллен приняли на работу, первой эту новость она сообщила по телефону Норе.

— Это замечательно, — сказала та. — Но мне почему-то кажется, что вы подумываете отказаться.

Она спустила Джеймса на пол, он немедленно забрался в шкафчик и принялся стучать кастрюлями и сковородками. Обеденный перерыв у Эйса подходил к концу, и он взял бутылку кока-колы, прежде чем возвращаться обратно в школу к восьмому уроку.

— Что я скажу Джо? — растерянно спросила Эллен.

— Неважно что. Важно где.

Эйс поставил пустую бутылку на кухонный стол, подошел к Норе сзади и обнял за плечи.

— Скажите ему об этом в спальне, — посоветовала Нора.

Эйс поцеловал ее в шею, подошел к малышу и присел рядом с ним на корточки.

— Пока, дружище, — сказал он Джеймсу.

Нора повернула голову и приложила палец к губам.

Эйс поднялся, отвесил ей шутливый поклон, свистом подозвал к себе пса и вышел через боковую дверь. В кухне дома напротив Эллен Хеннесси в замешательстве опустилась за стол.

— Я вас не понимаю, — сказала она смущенно, на миг собственный порыв позвонить Норе и поделиться с ней своей радостью показался ей полным безумием.

— Понимаете, понимаете.

— Нора, — сказала Эллен.

— Все вы понимаете. Сделайте так, чтобы голова у него была занята вещами поважнее, чем работает у него жена или нет.

У Джо Хеннесси голова и без того была занята самыми разнообразными вещами. Всю неделю он посвятил делу, которое терпеть не мог: следил за магазином бытовой техники, который за последний месяц ограбили уже трижды. За все время слежки не произошло ровным счетом ничего, за исключением того вечера, когда он отлучился в закусочную купить себе горячий сэндвич с индейкой. Вернувшись, он обнаружил, что в его отсутствие кто-то разбил стеклянную витрину кирпичом и похитил шесть транзисторных приемников. После этого он возненавидел это дело еще больше. Орудовали в магазине явно подростки, а подростки обычно перерастают такие шалости, если, конечно, раньше не попадают за решетку. Однако в глазах своих коллег он теперь выглядел по-дурацки, потому что его обвели вокруг пальца.

А потом как-то вечером, за двадцать минут до передачи дежурства Джонни Найту, Хеннесси услышал писк рации и немедленно понял: дело плохо. Еще даже до того, как ему сообщили, что на улице Мимозы, похоже, произошло убийство. Он включил мигалку и выехал на Харвейз в тот самый момент, когда темная синь неба начала превращаться в черноту. Когда он добрался до дома номер 445 по улице Мимозы, там уже находились трое полицейских, включая Джонни Найта, который встретил его у дороги.

— Послушай моего совета, — сказал Джонни, протягивая Хеннесси сигарету и зажигалку, — Разворачивайся и поезжай куда-нибудь в другое место.

Они поднялись на крыльцо, дымя сигаретами в темноте.

— Все так плохо?

— Еще хуже. Настоящий кошмар.

Хеннесси был знаком с семьей, жившей в этом доме, во всяком случае, всегда здоровался с Роем Найлзом, когда на каникулах водил детей в принадлежавшую ему закусочную. Если он не ошибался, жену Найлза звали Мэри, у них было двое детей: дочь-школьница и сын, который летом подрабатывал у отца в закусочной. Едва они вошли в дом, как послышался женский вой, значит, жена, по крайней мере, была жива.

— Только что звонили из больницы. Его не успели довезти, — сказал Найт. — Хозяина. Найлза.

Ботинки у Хеннесси были в грязи, и он вытер их о коврик в передней.

— Нужно поговорить с парнишкой, — сказал Джонни Найт, — С Рэймондом.

— Как его убили?

— Ножом. Одиннадцать ранений.

— Боже мой, — покачал головой Хеннесси, — Подозреваемые есть?

— Его уже взяли. Это пацан. Мать и сестра в спальне. Обе в истерике. Все произошло в подвале. Найлз устроил там самое настоящее бомбоубежище, представляешь? У него там запас консервов на шесть месяцев, рация, вода, все, что нужно.

— Это там он его?

Найт покачал головой.

— В прачечной. Там ужас что творится.

Парнишка сидел на кухне, свесив голову и обхватив ее руками. Хеннесси поздоровался с двумя другими полицейскими и судебно-медицинским экспертом, которого вызвали из Хемпстеда.

— У него крыша съехала, — сказал один из полицейских, Тед Флинн — Можешь попытаться поговорить с ним, если хочешь, но мы отвезем его сначала в участок для оформления, а оттуда переправим в психиатричку.

Рэймонду только что исполнилось семнадцать, он учился в старших классах, как Рикки Шапиро, но она знать не знала о его существовании. Он был худой и коротко стриженный, сквозь курчавые волосы просвечивала кожа головы. Лицо, обычно и без того бледное, сейчас казалось каким-то сероватым. На парнишке были коричневая рубашка и песочного цвета брюки с белыми кроссовками, вид у него был такой, будто его вот-вот вырвет. Хеннесси взглянул на мальчишку и подумал: «Ну за что мне это все?» Он попросил оставить его с арестованным наедине минут на десять, и когда все остальные вышли в гостиную, открыл холодильник и вытащил оттуда две бутылки кока-колы. Усевшись напротив Рэймонда, он открыл обе бутылки и протянул ему одну.

— На, выпей, — посоветовал он. — Успокоит желудок.

Парнишка вскинул на него глаза и с усилием сглотнул. При взгляде на кока-колу у него появилось такое выражение, как будто он умирал от жажды. Хеннесси поставил бутылку на стол. Рэймонд взял ее и одним махом осушил до половины, потом вернул на место.

— Они считают, что ты псих, — сказал Хеннесси, — По их мнению, в деле все проще простого, так что тебе даже сказать нечего.

Парнишка задрожал и уставился в пол, но Хеннесси видел, что он внимательно слушает.

— Например, о том, что это была самозащита. Или несчастный случай. Или это вообще сделал кто-то другой, а этим идиотам только и нужно найти того, на кого можно повесить вину.

— Это я сделал, — произнес Рэймонд.

Хеннесси сделал глоток кока-колы.

— Хочешь печенья? — спросил он. Парнишка покачал головой, но Хеннесси все же взял несколько печений из жестяной банки на столе. Его тоже подташнивало, но он заставил себя проглотить одно. — Твои мать с сестрой плачут в комнате.

— Отстаньте от меня, — буркнул Рэймонд. — Пускай везут меня куда хотят.

— Одиннадцать ранений.

— Что вам от меня нужно?! — взорвался Рэймонд. Он был худой, ничем не выдающийся подросток, которого никто не замечал.

— Мне нужна твоя версия, — пожал плечами Хеннесси, — Я хочу выслушать твою историю.

Его история началась в прачечной, куда отец всегда отводил его, когда хотел вздуть. Он заставлял Рэймонда ждать наказания день-другой, а потом устраивал ему трепку. Только на сей раз Рэймонд решил, что не позволит этому случиться, он думал, что достаточно будет пригрозить отцу ножом, и тот оставит его в покое, однако Найлз-старший при виде ножа лишь разъярился еще больше, и отступать Рэймонду было некуда. А после того, как он ударил отца в первый раз, он уже не мог остановиться, поэтому решил, что сошел с ума, и согласен был, чтобы его отправили куда угодно, только бы не слышать воя матери.

— Допивай кока-колу, — сказал Хеннесси, когда парнишка закончил свой рассказ.

— Мне никто не поверит. Мать всегда включала радио погромче, чтобы ничего не было слышно.

— Я тебе верю.

Он оставил парнишку на кухне и вышел к коллегам.

— Отец регулярно избивал его.

— Правда? — вскинул брови Джонни Найт, — И за это он одиннадцать раз ударил его ножом?

— Он не хотел. Так получилось.

— Брось, — отмахнулся Тед Флинн, — Ты сам-то этому веришь? И нож у него тоже оказался совершенно случайно?

Часть соседей, особенно одноклассники Рэймонда, которые не раз замечали у него синяки, когда он переодевался на физкультуру, поверили, часть — нет. Однако это не имело значения, потому что доказательств все равно не было, и, кроме Хеннесси, за мальчишку никто не вступился, поэтому Рэймонда отправили в психиатрическую больницу. Новость разлетелась по округе в считаные часы. В ту ночь отцы семейств лежали без сна, а матери с тревогой вглядывались в лица сыновей в поисках признаков неладного. Как такое могло случиться, спрашивали себя эти люди, просыпаясь, но и во сне этот вопрос не давал им покоя. Дети и родители старались вести себя друг с другом подчеркнуто вежливо, как будто ждали, что должен сорваться еще кто- то, и пытались сделать так, чтобы этот кто-то оказался не из их числа. Люди испуганно перешептывались, но вслух о семье Найлз никто не говорил. Хеннесси три дня потратил на опрос учителей и родственников, но ни до чего так и не докопался. Люди старались под любым предлогом увильнуть от разговора, давали односложные ответы, и даже его собственные коллеги не желали ничего слушать об этом деле, более того, его вообще начали сторониться. Когда в конце концов он по итогам расследования подал начальству рапорт, в котором не было ни одного худого слова в адрес отца парнишки, Джонни Найт пригласил его сыграть в покер, а когда Хеннесси появился, все остальные принялись хлопать его по спине и угощать сигаретами, радуясь, что он отступился от этого дела и можно принять его обратно в свои ряды.

Он выиграл четырнадцать долларов и пришел домой уже за полночь. Обычно в таких случаях он сам делал себе сэндвич, однако на этот раз, когда он вошел в кухню, оказалось, что Эллен приготовила ему поздний ужин: бараньи отбивные с гарниром из отварной моркови с маслом и печеного картофеля со сметаной.

— Мне просто захотелось что-нибудь приготовить, — принялась оправдываться Эллен, когда муж с изумлением воззрился на ужин.

— Ну ладно, — сказал наконец Хеннесси, — Спасибо.

Эллен сидела напротив него и смотрела, как он ест.

— Не хочешь поговорить? — спросила она. Джо наколол на вилку печеную картофелину и покачал головой.

— Может быть, тебе это нужно, — настаивала Эллен.

Хеннесси поднял на нее глаза. Она говорила искренне.

— Спасибо, — ответил он, — Я не могу.

Эллен, как никто другой, ждала, чтобы Хеннесси бросил дело Найлза. Когда он взял бутылку пива и плюхнулся на диван, она отправилась в спальню и трясущимися руками принялась раздеваться. Потом выключила торшер и надела черную атласную комбинацию. В последний раз она занималась с мужем любовью три месяца тому назад, да и то без особого воодушевления. Она подошла к туалетному столику, в темноте расчесала волосы, потом взяла флакончик с жасминным маслом, который дала ей Нора, и брызнула три капли на свою подушку.

Допив пиво, Хеннесси обошел дом и выключил везде свет. Когда исчезла Донна Дерджин, Эллен попросила его запирать на ночь двери, и теперь это вошло у него в привычку, хотя каждый раз, когда он поворачивал ручку замка, в животе у него что-то обрывалось. Он заглянул к детям и поправил сползшие одеяла. Из головы у него не выходил тот парнишка: жадность, с которой Рэймонд пил кока-колу, смертельная бледность, безжизненно повисшие руки. Ему вспомнилась женщина, которой он не помог, когда только начал работать детективом, женщина, которая с разбитым в кровь лицом жарила котлеты, и глаза Донны Дерджин, когда дважды в месяц по воскресеньям он привозил ей детей. Завтра его, наверное, снова отправят следить за магазином, но на этот раз он не станет жаловаться на свою работу. Он будет читать газету и пить кофе, сидя за рулем своей машины, и если глупый пацан, который обчищал магазин, отважится сунуться туда снова, Хеннесси нажмет на клаксон, чтобы спугнуть его.

Едва он переступил порог спальни, как голова у него закружилась от запаха жасмина, и на миг ему показалось, что он забрел в чужой дом. Эллен включила тусклый ночник на тумбочке и лежала в постели спиной к нему, лямка комбинации соскользнула, обнажая белое плечо. Хеннесси разделся и бросил одежду на бельевую корзину.

— Иди ко мне, — сказала Эллен, когда он двинулся к своей кровати.

Он присел рядом с ней на постели и, поскольку она, похоже, ждала этого, провел пальцами по черному атласу. Он боялся поцеловать собственную жену, потому что в прошлый раз, когда он хотел заняться с ней любовью, она отвернулась от него. Но на этот раз Эллен обхватила его лицо руками и притянула к себе, и когда она поцеловала его первой.

Хеннесси понял, что сейчас она не отвернется. Он набросился на нее так, как будто она не была его женой, а когда она скользнула вниз и обхватила его плоть губами, ему показалось, что он сейчас взорвется. Никогда прежде она не делала такого, даже слушать не желала, когда он просил, чуть ли не умолял ее, а теперь вдруг сама сделала первый шаг. Потом, когда она оседлала его, Хеннесси занимался с ней любовью так, как не осмеливался никогда прежде, и она не хотела, чтобы он останавливался, потому что крепко обвивала его шею руками и целовала.

Они уснули в одной постели, когда на небе показалась луна, а утром проснулись спозаранок, задолго до детей, и молча оделись, точно ошарашенные тем, что произошло между ними после стольких лет брака. Эллен нашла скомканную комбинацию, запутавшуюся в простынях, аккуратно сложила ее и спрятала в верхний ящик комода. А когда после завтрака она сообщила мужу, что решила выйти на работу, Хеннесси так растерялся, что не стал с ней спорить. Он положил сахар в первую за день чашку кофе и так долго смотрел на жену, что Эллен прислонилась к мойке и рассмеялась. И если бы не дети, которые проснулись и требовали свою одежду, она потащила бы мужа обратно в постель.

Первого апреля должен был состояться экзамен по интегрально-дифференциальному исчислению для немногих выпускников, которые выбрали углубленный курс математики. Сдать этот экзамен было для них скорее вопросом самолюбия, нежели чего-либо иного, все двенадцать человек в группе с недели на неделю ожидали писем о зачислении в колледж. Поэтому, когда в день экзамена Дэнни Шапиро не явился в школу, это показалось всем крайне странным. Учитель математики, мистер Бауэр, ждал еще целых десять минут после звонка и лишь потом начал раздавать экзаменационные бланки. С заданием Дэнни справился бы шутя и лучше всех, но к тому времени, когда мистер Бауэр раздал простые карандаши, Дэнни Шапиро уже ехал на автовокзал в Нью-Йорк.

Если бы он остановился и подумал, то, скорее всего, никуда бы не поехал, но он просто-напросто не стал ни о чем думать. В субботу он выкурил несколько сигарет с марихуаной и сидел у себя в комнате, слушая, как за стеной у сестры играет радио, пока та собирается на свидание со своим новым придурком. Дэнни так и знал, что у Рикки не хватит духу остаться с Эйсом Маккарти: у нее, бедняжки, кишка тонка сделать что-то такое, чего от нее не ждут. Да и мать ему тоже было жалко. Она просто зациклилась на нескольких вещах. Стоило кому-то при ней ненароком упомянуть о грядущем разводе Люси и Дизи[3] как она принималась поносить Дизи, да такими словами, что Дэнни только диву давался, откуда его рафинированная матушка их знает. Она презирала автомобили и тех, кто ими торговал. Когда Дэнни по ее требованию отправился вместе с ней испробовать на ходу новый «форд фалькон», она устроила такой скандал, крича, будто продавец хочет ее надуть, что красный от стыда Дэнни силой увел мать в отдел запчастей и принялся умолять ее уняться.

Сильнее всего Дэнни раздражало не то, что отец ушел, а то, что он переложил все проблемы на плечи сына. В самую первую их воскресную поездку в «Тито» Фил дождался, когда Рикки отлучилась в уборную, и со всей серьезностью заявил сыну, что тот теперь в доме за главного. Можно подумать, Дэнни просил его об этом. Он не нанимался на эту должность и не хотел ее, а отец вел себя так, будто отрекался ради него от королевского трона. Так что, хотел Дэнни того или нет, теперь ему принадлежало исключительное право менять перегоревшие пробки и засиживаться допоздна по вечерам в пятницу, чтобы убедиться, что Рикки явилась домой. Вообще-то, когда Дэнни только узнал, что отец переезжает на Манхэттен, он даже обрадовался. Он хотел поступать в Колумбийский университет, мечтал перебраться в город и решил, что сможет сэкономить, если будет жить у отца. У него даже хватило глупости помогать тому носить в машину коробки с вещами, и, глядя, как Фил заталкивает их в багажник, Дэнни завел с отцом разговор о переезде к нему после окончания школы. Фил немедленно привел кучу доводов, почему эта идея никуда не годится: Дэнни якобы лишится всех прелестей жизни в общежитии, квартирка у него совсем маленькая, да и вообще ничего из этой затеи не выйдет, — и Дэнни понял, что отец бежит не только от брака, но и от всех них.

Вот он и жалел мать с сестрой, потому что видел их слепую веру, их убежденность в том, что они делают все правильно, но вера эта не приносила им ничего хорошего. Он смотрел, как после ужина они перемывают белые тарелки с позолоченными ободками и болтают о какой-то чепухе, о совершеннейшем вздоре, точно птички, которые хлопают крылышками и чистят перышки, и мало-помалу окончательно утратил к ним уважение. Когда Рэймонд Найлз зарезал собственного отца, все соседи как один обходили эту тему молчанием и вели себя так, как будто знать Найлзов не знали, но в душе у Дэнни что-то перевернулось, раз и навсегда. Он не мог больше находиться здесь, окружающая действительность душила его. А когда он увидел у Рикки на запястье браслет с именем Дага Линкхозера, ему захотелось сломать ей руку. Когда она ходила по улицам рядом с Эйсом, ее длинные рыжие волосы развевались на ветру, словно языки пламени. А теперь она будто уменьшилась в размерах, заключенная в кокон из своих пышных юбок и именных браслетов, и каждый раз, когда сестра шла по дорожке в обнимку с Дагом, Дэнни против воли отмечал, какой потухшей она выглядит.

За день до отъезда Дэнни подкараулил Линкхозера после уроков на ученической стоянке. Он поджидал его рядом с новеньким «корвейром», как маньяк, и даже до футболиста дошло, что он в ярости.

— Привет, Дэнни, — непринужденно поздоровался тот.

Учебники Дэнни оставил в шкафчике, зато в руке у него была бейсбольная бита.

— Ты встречаешься с моей сестрой, — сказал Дэнни.

— Э-э… ну да, — произнес Линкхозер в замешательстве. Это ни для кого не было секретом.

— И?

— И, — бестолково повторил Даг.

— И что ты намерен делать дальше?

— A-а, — протянул Линкхозер и прислонился к боку машины, чтобы обдумать этот вопрос. Он собирался поступать в местный колледж в Фармингдейле, поэтому мог жить дома, и ничто не мешало ему и дальше встречаться с Рикки. — Ну, наверное, когда я закончу школу, то сделаю ей предложение.

Он взглянул на Дэнни и улыбнулся, полагая, что ответил правильно. Его отцу принадлежала сеть магазинов, где продавали ковры, и он никогда не задумывался о своем будущем, поскольку всегда знал, что тоже будет торговать коврами. Теперь у него было такое чувство, будто его подвергли испытанию и он с блеском его выдержал. В конце концов, есть в мире вещи и пострашнее, нежели женитьба на Рикки Шапиро.

— Бог ты мой, — скривился Дэнни.

— А что? — встревожился Даг.

— Может, ты захочешь стать автогонщиком?

Даг Линкхозер вытаращился на него во все глаза.

— Может, ты захочешь служить на военной базе за границей, а Рикки откажется ехать в Сирию или Италию, такая возможность никогда тебе в голову не приходила, а, Линкхозер?

— По-моему, ты ненормальный.

Дэнни прислонился к боку «корвейра».

— Может, и так.

Он стоял рядом с Дагом Линкхозером и молча смотрел на голубое небо и окна спортивного зала. И вдруг всю левую сторону тела прострелила острая боль, отдававшая в плечо и руку. Ему страстно захотелось опять стать двенадцатилетним, чтобы можно было играть с Эйсом Маккарти в бейсбол, хотелось просто отключить все чувства, но это было невозможно.

На следующее утро по пути в школу он зашел в отделение «Кемикл бэнк» в супермаркете и снял со счета все свои сбережения. Он даже не стал заходить домой за вещами.

Как только автобус выехал за пределы Нью-Джерси, небо стало ярче и с каждой милей становилось еще светлее и шире. В Вашингтоне уже зацветали азалии. Дэнни роскошествовал на двух местах сразу, пока рядом с ним не плюхнулся какой-то парень лет под тридцать, севший в Ричмонде. Он закурил и вытащил из кармана колоду карт.

— В покер умеешь играть? — поинтересовался он у Дэнни, а когда тот покачал головой, спросил: — А в двадцать одно?

— Я не играю в карты.

— Да? — изумился парень. У него был такой сильный акцент, что Дэнни с трудом его понимал. — А во что ты играешь?

— В бейсбол.

— Ха. В бейсбол только малолетки играют.

— Только не там, куда я еду.

— И куда же ты едешь? — спросил парень и положил сигарету в пепельницу между креслами, так что дым пошел прямо Дэнни в лицо.

— На весенние сборы. В лагерь «Янки».

— Без балды? И ты едешь туда на автобусе?

— Ну да. Заодно и страну посмотрю.

В настоящий момент из окна можно было разглядеть лишь темное шоссе и вереницу убогих домишек за железным забором.

Парня звали Вили, он ехал во Флориду, в Клируотер, навестить мать, которую не видел лет семь.

— Она меня не узнает, — твердил он Дэнни, — Я уехал совсем сопляком. Младше тебя был.

Они подремали и утром вместе вышли позавтракать, когда автобус сделал остановку южнее Гринсборо. Небо было таким бескрайним, что голова у Дэнни закружилась от счастья. В своем родном городке он чуть было не задохнулся совсем, а теперь его ждал целый мир — не какой-нибудь тихий и сонный пригород и даже не безопасный студенческий городок вроде Корнелла, куда он намеревался пойти, если его не примут в Колумбийский университет. Как только он доберется до Сент-Питерсберга, то купит себе новую одежду, а может, даже ковбойские сапоги, вроде тех, что на Вилли. Но сейчас ему больше всего хотелось плотно позавтракать оладьями и яичницей и запить все это двумя стаканами апельсинового сока.

— Нам с тобой лучше сперва помыться, — заметил Вилли, — А не то от нас все официантки разбегутся.

Дэнни рассмеялся и, хотя все остальные пассажиры двинулись прямиком в ресторан, направился в отдельно стоящую уборную.

— Эй, не туда, — окликнул его Вилли и, нагнав, потянул обратно, — Видать, ты и впрямь из янки. Это сортир для ниггеров.

Из туалета показался чернокожий мужчина, он в упор взглянул на Дэнни, и тому захотелось объяснить, что на самом деле он не имеет никакого отношения к этому остолопу в ковбойских сапогах. Но он промолчал и двинулся следом за Вилли в ресторан, зашел в уборную за барной стойкой. Там он облегчился, умылся и причесался, и вдруг понял, что его тошнит. Вилли заказал завтрак на них обоих, но Дэнни не смог впихнуть в себя яичницу и бисквиты, да и разговаривать с попутчиком, когда они вернулись обратно в автобус, ему тоже расхотелось. Воздух пьянил все больше. Вскоре Вилли отыскал свободное сиденье, на котором можно было растянуться и вздремнуть, а потом объявился и любитель покера, так что Дэнни, к удовольствию своему, снова остался в одиночестве. Его новый знакомый совершенно не разбирался ни в бейсболе, ни в чем бы то ни было еще, а Дэнни хотел лишь поскорее добраться до Флориды.

Ему не давала покоя предательская мыслишка, что напрасно он уехал из дома. Дэнни смотрел в окно, и ему казалось, что какая-то неумолимая сила несет его сквозь пространство, точно лишенную собственной воли пылинку. Когда они пересекли границу Флориды, в салоне автобуса заулюлюкали, а водитель засигналил, но на душе у Дэнни скребли кошки. Он несколько раз бывал в Майами с родителями, но сейчас не мог отделаться от мысли, что очутился совершенно в ином штате, если не в ином государстве. Все здесь казалось каким-то вылинявшим, пальмовые листья были бурые, а не зеленые, вместо земли — сухая ржавая пыль.

В путь он пустился налегке, поэтому отправился на поиски пристанища прямо с автобуса и в конце концов нашел мотель в двух кварталах от автовокзала. Дэнни очень давно ничего не ел и, вымывшись, купил в небольшом магазинчике мягкого печенья и бутылку кока-колы и проглотил все это, стоя прямо на улице, взвинченный и жалеющий об отсутствии темных очков — солнце слепило глаза.

Теплый и влажный воздух давил и выжимал пот даже при полной неподвижности. В номере мотеля оказалось еще жарче, и Дэнни всю ночь даже не пытался уснуть.

В первый день на спортивной базе он просто наблюдал из-за забора. Он купил три новые футболки и темные очки и, насмотревшись на некоторых новичков, почувствовал себя таким молодцом, что перед сном сделал триста приседаний и всю ночь видел летящие на него мячи, как в автобусе видел фары, едва стоило ему задремать. С утра он для разминки сделал еще несколько приседаний, а потом двинулся на базу, пораньше, пока не начала сказываться жара. Оказалось, открытия конторы дожидался не он один: у ограды толклась целая группа желающих, от совсем желторотых юнцов до вполне взрослых мужчин. Кое у кого далее были при себе биты. Дэнни Шапиро решил, что настала пора действовать. Нос у него облупился, волосы грозили выгореть добела. Едва в конторе зажегся свет, как он направился к двери, но у ворот дорогу ему преградил охранник, чернокожий мужчина средних лет в голубой униформе.

— У меня назначено собеседование о приеме на работу, — сказал ему Дэнни.

— Брось, — отмахнулся охранник. — Ты что, думаешь, я в это поверю?

— Я дипломированный бухгалтер.

— Докажи, — пожал плечами охранник.

— Каким образом? Рассчитать вам налоги?

Охранник расхохотался и сделал Дэнни знак заходить. Он проводил его до конторы и велел:

— Подождите здесь.

Пыль, которую ветер нанес с поля, забивалась Дэнни в нос. Ладони у него взмокли, он обтер их о грязные джинсы, запрокинул голову и попытался унять сердцебиение. Охранник вышел на улицу в компании пожилого мужчины в черном шерстяном костюме; во Флориде в таком в любое время года было бы жарковато.

— Это он бухгалтер? — спросил мужчина.

— Он самый, — подтвердил охранник.

— Как вас зовут?

— Дэнни Шапиро.

Солнце слепило неумолимо, несмотря на черные очки.

— Еврей?

— Послушайте, — сказал Дэнни, — Я играю в бейсбол.

— Какая неожиданность, — отозвался мужчина, — А кто не играет?

— Да, — не сдавался Дэнни, — но я играю хорошо.

— Это тебе кто сказал? Учитель физкультуры?

Дэнни сглотнул и обтер ладони о штаны.

— Дипломированный бухгалтер, — усмехнулся мужчина, — Это что-то новенькое в моей практике.

Он кивнул, и Дэнни в изумлении понял, что это приглашение следовать за ним. У скамьи рядом с тренировочной клеткой, прислонившись к деревянной стене, стояли трое игроков, пришедших пораньше, чтобы попрактиковаться. Мужчина выкрикнул имя, и высокий парень с длинными нервными руками, на вид не старше девятнадцати, немедленно поднялся им навстречу.

— Не против покидать мячики моему бухгалтеру? — сказал мужчина.

— Конечно, мистер Рирдон, — отозвался спортсмен.

Он разве что не поклонился этому мистеру Рирдону, и Дэнни сообразил, что перед ним, очевидно, один из тренеров. По нему самому парень мазнул равнодушным взглядом и отвернулся.

Дэнни снял очки и сунул их в карман, потом взял биту и пошел к базе. Небо почему-то стало белым и поразительно низким. Парень на поле взмахнул своими нелепыми длинными руками. Дэнни закрыл глаза и представил на месте подающего Эйса. Он услышал совсем летний стрекот сверчков и стон, точно такой же, какой всегда издавал Эйс, начиная подавать. Первые два мяча Дэнни позорно проморгал. Тогда он представил себе мусорные бачки, выстроившиеся вдоль Кедровой улицы, и лужайки, только начинавшие зеленеть в это время года, и по следующему мячу ударил изо всех сил, так сильно, что его сердце, казалось, устремилось вслед. Он отбивал один мяч за другим, а последним ударом на лету сбил воробья, так что тот рухнул на вторую базу. Когда Дэнни ушел с поля и вернул биту мистеру Рирдону, его так колотило, что если бы он сейчас попытался обежать базы, то потерпел бы сокрушительное фиаско.

Мистер Рирдон закурил сигарету и оглядел поле.

— Неплохо, — похвалил он Дэнни. — Но таких, как ты, я вижу в неделю по десятку.

— Вы видели меня всего один раз.

— Послушай, скажи спасибо, что я дал тебе шанс, и проваливай с поля.

Дэнни поспешил покинуть базу, но, едва оказавшись за воротами, согнулся пополам, хватая ртом воздух. Отдышавшись, он укрылся в теньке и принялся сквозь изгородь наблюдать за спортсменами. Тот долговязый, что подавал ему мячи, теперь кидал второму из троицы, настоящему клоуну, который показывал ему язык. Как только долговязый подал крученый мяч, Дэнни понял, что его самого гоняли вполсилы. Снаряд полетел с невообразимой скоростью, а отбивающий закинул его так далеко, как ему, Дэнни Шапиро, и не снилось, даже если бы он тренировался всю жизнь. Этот отбивающий был никто, ноль без палочки, вполне возможно, даже в конечном итоге не прошел бы отбор, но едва он ударил по мячу, как Дэнни понял, что у него нет никаких шансов. Ни на этот раз, ни вообще.

Почти все оставшиеся деньги он потратил на билет до Нью-Йорка и ящик апельсинов для матери. На ковбойские сапоги он даже не смотрел, а черные очки оставил в мотеле на полке над раковиной. Вернувшись, он сел на такси и направился домой, а матери сказал, что ничего не произошло, просто ему нужно было уехать. И то же самое повторил мистеру Хеннесси, который пришел побеседовать с ним, поскольку Глория Шапиро заявила в полицию о пропаже сына. Никуда он не пропадал, заявил Дэнни полицейскому, сидящему напротив него в гостиной. А Хеннесси заверил Глорию, что на всех мальчишек периодически находит и лучше уж выпустить пар и расслабиться, чем кончить как Рэймонд Найлз. Весь апрель у них на столе были апельсины, они резали их на четвертинки и выдавливали густой, с волокнистой мякотью, сок. Перед каждым приездом мусорщиков Дэнни без напоминают вытаскивал серебристые бачки на улицу и составлял их в ряд вдоль обочины, слушая, как шумит вдалеке Южное шоссе. А когда ему прислали приглашения сразу из Колумбийского и Корнелльского университетов, без колебаний отослал документы в Корнелл.

9 КОГДА ЗЕЛЕНЕЕТ СИРЕНЬ

Джеки Маккарти теперь почти не встречался со своими дружками. Он от звонка до звонка работал на заправке, не ходил ни в боулинг, ни в кино и перестал кататься на машине. По субботам он помогал матери мыть пол на кухне, а вечерами смотрел телевизор, иногда засыпая под его бормотание, и когда Люси и Дизи разошлись окончательно и бесповоротно, был безутешен.

— Ма! — крикнул он, когда услышал об этом в шестичасовых новостях, и Мэри примчалась из кухни с деревянной ложкой наперевес, испугавшись, что он свалился с дивана и ушибся.

Он даже послал на телестудию подарок Малышу Рикки[4] — модель гоночной машины, которую собственноручно собрал и раскрасил на досуге. Мэри уговаривала его выбираться куда-нибудь по вечерам. «Сходи в кино, — предлагала она, — Познакомься с девушкой». Джеки улыбался и твердил, что ему и так есть чем заняться. Но правда заключалась в том, что он боялся темноты. Он боялся стольких вещей сразу, что никогда не подумал бы, что так бывает. В том числе он боялся и пса родного брата: щенок успел вымахать и превратился в шестидесятикилограммового зверя ростом с теленка. Когда Джеки оставался в доме с псом наедине, тот скалил зубы и издавал жуткий звук, словно проглотил бензопилу. Если же в доме кроме них был кто-то еще, Руди лежал, опустив голову на лапы, но шерсть у него на загривке стояла дыбом и он ни на миг не сводил с Джеки глаз.

Порой посреди ночи Джеки просыпался от стука в окно.

— Там никого нет, дружище, — шепотом убеждал он себя, но, взглянув за стекло, видел в темноте пса, который стоял и прислушивался к чему-то, склонив голову набок.

Джеки поклялся себе, что станет еще лучше. Когда кто-то сдавал в мастерскую машину, он отвозил клиента на работу, а вечером приезжал за ним. Возвращая машину из починки, он заботился о том, чтобы все пепельницы были вытряхнуты, а лобовое и заднее стекла вымыты. В самую первую неделю мая, когда почки на ветвях кленов казались то желтыми, то зелеными, смотря под каким углом падал свет, Джеки отнес свою черную кожанку в подвал и отправился в магазин за синим костюмом, в точности таким же, в какой на Пасху облачался Святой. Из магазина он зашел к парикмахеру, и отец, увидев его коротко подстриженным, одобрительно и удивленно кивнул. Они почти не разговаривали, работая бок о бок на заправке, но им и не нужны были разговоры. Каждое утро Джеки заваривал в алюминиевом кофейнике кофе, а каждый вечер, перед закрытием, подметал гараж и офис. Дни текли размеренным, не требующим обсуждения порядком, который нарушался лишь по субботам, когда на бензоколонке появлялся Эйс. Большую часть времени младший качал бензин и периодически заглядывал в офис, чтобы разменять крупную купюру, однако всякий раз, когда он показывался в гараже, Джеки не мог работать. Он чувствовал на себе взгляд брата, в голову ему начинали лезть мысли о призраках и дурной крови, у него все валилось из рук, он портил работу и принимался вполголоса чертыхаться, что в последнее время было совершенно ему не свойственно.

В один субботний майский день, когда цвела глициния, а ветви сирени на заднем дворе были усыпаны тугими нежно-лиловыми бутонами, Джеки понял, что больше не может. Взгляд Эйса жег ему спину, и он, оторвавшись от карбюратора, который перебирал, рявкнул:

— А ну хватит!

Эйс продолжал сверлить его взглядом, Джеки поднялся, схватил брата за грудки и прижал его к стене.

— Прекрати на меня пялиться! — заорал он.

Тот продолжал смотреть на Джеки в упор, и на лице у него играла удовлетворенная ухмылка, как будто старший брат только что оправдал его мнение. Эйс не пытался дать отпор, но его пес, лежавший в тени бензоколонки, немедленно бросился хозяину на выручку и, остановившись перед Джеки, зашелся неистовым лаем.

— Пшел вон, — процедил Джеки, но Руди принялся кружить возле братьев, с каждым кругом подступая все ближе.

Джеки отпустил Эйса и попятился, но пес продолжал кружить, пытаясь ухватить противника за штанину зубами.

— Эй! — в панике вскрикнул тот.

Эйс невозмутимо наблюдал за братом.

— Убери своего придурочного пса! — рявкнул Джеки.

— Руди, — позвал подросток.

Пес прекратил лаять и подошел к хозяину, не прекращая рычать и не сводя глаз со своего врага. Едва тот попытался сделать шаг, как пес снова двинулся вперед, залившись лаем, и Джеки закричал:

— Да чтоб тебя!

Эйс посмотрел на него, взял Руди за ошейник.

— Я же сказал тебе, я изменился! — крикнул Джеки, — Но ты не желаешь дать мне ни единого шанса!

На пороге гаража показался Святой.

— Довольно с меня твоих выходок, — произнес он.

Братья, как по команде, обернулись, не зная, кому адресована эта реплика, каждый надеялся, что брату, не ему.

— Ты, — сказал Святой, обращаясь к Эйсу, — Уведи отсюда пса и не приводи больше.

— Батя, — севшим голосом произнес Эйс, у него было такое ощущение, будто ему ударили под дых.

— Мы не можем держать в доме злобного пса, — приговорил Святой, — Это опасно.

— В нашем доме есть кое-кто поопасней.

— Хватит, — оборвал его Святой.

— Батя, — повторил Эйс, уже умоляющим тоном, — На чьей ты стороне?

— Ни на чьей, — отрезал Святой, но смотрел он на Джеки, и, быть может, потому, что его отец и брат стриглись у одного и того же парикмахера и носили одинаковые спецовки, по спине у Эйса пробежал холодок.

Он вывел Руди на улицу и привязал к воздушному насосу, потом вернулся в офис, где отец просматривал бумаги. Когда Эйс вошел, Святой даже не оторвался от своего занятия.

— Наверное, не надо мне здесь работать, — сказал Эйс.

Теперь они были вдвоем, и Эйсу хватило бы малейшего знака — самой легкой улыбки, кивка, да чего угодно, — чтобы понять, на чьей отец стороне.

— Это тебе решать, — не поднимая головы, отозвался Святой. — Но где-нибудь работать ты должен.

Можно подумать, из них с Джеки именно он был тем сыном, которому нужно напоминать о его обязанностях.

— Я могу устроиться в супермаркет, — сказал Эйс, молясь про себя, чтобы отец велел ему не делать этого и сказал, что всегда мечтал работать с Эйсом в паре.

— Пожалуйста, если тебе так хочется.

— Да, — выдавил Эйс. — Мне так хочется.

И он устроился подсобным рабочим в супермаркет. В его обязанности теперь входило собирать брошенные на стоянке тележки, а также помогать старикам и беременным женщинам донести пакеты с покупками до машины. Работал он по субботам и после уроков, а с работы шел не домой, а к Билли Силку, чтобы потренировать его в бейсболе, и Нора не отпускала его, не покормив обедом. Дни теперь стали длиннее, Билли с Эйсом могли играть допоздна, и вскоре мальчик в состоянии был отбить любую подачу. Он мог забросить мяч за ограду — ее отремонтировали, и теперь не осталось никаких напоминаний о той аварии, когда в нее врезалась машина Джеки.

Они возвращались домой в темноте, бок о бок, вспотевшие и пропахшие травой, а пес трусил следом. К этому времени Джеймс был уже выкупан и уложен спать, и Эйс смотрел телевизор и пил лимонад, пока Билли доделывал уроки и готовился ко сну. Нора позволяла Эйсу в дневное время держать пса у нее, и, когда они отправлялись в спальню, Руди неизменно следовал за ними и лежал в дальнем углу, пока они занимались любовью. Домой Эйс обычно возвращался около одиннадцати, когда Джеки уже спал. Иногда Мэри находилась на кухне, раскладывала высохшее белье или пила чай. Она знала, что у Эйса с отцом вышла размолвка из-за собаки, и была очень благодарна Норе за то, что та пускала Руди к себе и принимала Эйса как родного сына. Перед тем как войти в дом, тот всегда оставлял пса на заднем дворе, потом шел к холодильнику и доставал себе бутылку лимонада.

— Ну как, закончил с Нориными мальчиками? — спрашивала его мать.

— Угу, — непринужденно отвечал Эйс.

Мэри знала, что сын принимает живое участие в Билли, и любила слушать про успехи ученика в бейсболе.

— Он играет лучше, чем Дэнни Шапиро? — спрашивала она всякий раз, и Эйс с улыбкой отвечал: нет, пока нет, во всей округе нет никого, кто хотя бы близко может сравниться с Дэнни.

Мэри показывала Эйсу очередную картинку, нарисованную Джеймсом, если в тот день сидела с ним, или кексики, которые напекла для мальчиков, если дело было в пятницу вечером и на следующее утро ей предстояло присматривать за обоими сразу. Уйдя наконец к себе в комнату, Эйс открывал окно и свистел, и пес вскарабкивался на приступок у окна, а потом перемахивал через подоконник. Он лежал на коврике, глядя, как хозяин раздевается и укладывается в постель, и время от времени поднимал свою громадную голову и тыкался ему в ладонь носом. В такие мгновения Эйсу хотелось плакать, но он ни разу так и не заплакал. Вместо этого он трепал Руди между ушей и засыпал, свернувшись в клубочек и подтянув колени к груди.

По воскресеньям Джеки Маккарти, одевшись в синий костюм, отвозил мать в церковь. Он никогда не сопровождал ее на службу, а дожидался в машине. Как-то раз он заметил на ступенях Розмари Де Бенедикт, учившуюся в выпускном классе Католической школы, — девушка остановилась поправить кружевную косынку на своих темных прямых волосах. У нее были широко распахнутые голубые глаза и губы, не тронутые помадой, она носила клетчатую юбку и простые черные туфли, но в ушах у нее поблескивали крохотные жемчужные сережки, а на шее золотой медальон. В церковь она пришла с матерью и двумя младшими сестренками, и едва Джеки увидел ее, как понял, что она и есть та самая, единственная. Ему показалось, что она взглянула на него, впрочем, до конца он был не уверен.

После службы Мэри села в машину, источая запах гардений и ладана, и со вздохом сбросила с ног туфли. Джеки завел мотор, но продолжал таращиться на Розмари.

— Мои колени меня когда-нибудь доконают, — пожаловалась Мэри и со смехом добавила: — Старею я.

Она обернулась, увидела, что ее Джеки загляделся на девушку на ступенях церкви, и поняла, что это правда. Вот и сын у нее дорос до того, чтобы влюбиться.

В следующее воскресенье Джеки позаимствовал у Святого галстук и ждал мать у машины. Когда после службы Розмари показалась на крыльце, сердце у него едва не выскочило из груди. А услышав от вернувшейся Мэри, что Розмари с удовольствием сядет рядом с ним, если он придет в церковь, Джеки расплылся в дурацкой улыбке.

Многие годы он появлялся в церкви разве что на Рождество и на Пасху, однако оказалось, что он чувствует себя там вовсе не так глупо, как опасался. Когда рядом присела Розмари, он не мог отвести от нее глаз. И потом, когда его представляли ее родителям и сестрам, продолжал смотреть на девушку. А когда он набрался мужества и пригласил ее на свидание, в нем уже не оставалось ни крупицы от того Джеки, каким он когда-то был.

При первой же возможности он начал откладывать деньги, чтобы купить Розмари обручальное кольцо. В июне она оканчивала школу и, если не считать работы в отцовской булочной, не слишком задумывалась о своей дальнейшей жизни, хотя муж в ее планах определенно присутствовал. Джеки довольно быстро утвердился в качестве кандидата на этот пост. Ее родители устроили в честь этого события торжественный ужин, Святой с Мэри принесли вино и миндальное печенье. За весь вечер Розмари ни разу не взглянула на Джеки, однако перед уходом позволила ему впервые поцеловать себя. И тогда Джеки понял, что дело улажено.

Во вторник Джеки на два часа отпросился у отца с работы и вместе с Мэри поехал в большой ювелирный магазин в Хемпстеде. Они выбрали колечко, маленькое, но украшенное по периметру маленькими сверкающими бриллиантиками, и когда Джеки заплатил наличными, Мэри расплакалась, а потом обняла сына так крепко, что тот едва не задохнулся. В тот же вечер он преподнес кольцо Розмари. Опустившись на одно колено, он надел подарок ей на палец и вдруг ощутил, как восхитительно она пахнет — точно пирожное из булочной ее отца. И понял, что всю оставшуюся жизнь каждый день будет стремиться к недостижимой цели — стать достойным ее.

К двадцать первому дню рождения Джеки во дворе зацвела спирея, белые гроздья цветков влекли к себе первых весенних пчел. Кэти Корриган была мертва уже почти полгода, но для Джеки эти шесть месяцев были все равно что шесть лет. Да, ему до сих пор снились кошмары, но у кого их не бывает? Да, он панически боялся собак, и даже от одного вида маленького пуделя или бигля сердце у него готово было выпрыгнуть из груди, но у кого на его месте не развилась бы подобная же фобия, набросься на него такая здоровая псина? Вот с темнотой дело обстояло чем дальше, тем хуже, он даже стал носить с собой фонарь. Накануне дня рождения ему пришлось выйти из дома после наступления темноты, потому что Розмари испекла для него особый торт с вишнями, марципаном и шоколадной крошкой. Проснувшись на следующее утро, он почуял запах еще одного торта, ванильно-карамельного, — мать каждый год пекла такой ко дню рождения каждого из своих сыновей.

Эйс не собирался присутствовать на праздничном обеде, но уступил просьбам Мэри и нехотя согласился. В половине седьмого все уселись за стол. Мэри приготовила фаршированные «ракушки» и чесночный хлеб, фруктовый салат с кусочками розового грейпфрута и ванильно-карамельный торт. По поводу торта она пребывала в некотором расстройстве, несмотря даже на то, что Билли Силк, с которым она сидела днем, вылизал миску из-под глазури и заявил, что в жизни не ел ничего вкуснее. И все же Мэри отдавала себе отчет, что с Розмари ей не сравниться никогда. У нее в голове не укладывалось, что ее старшему сыну уже двадцать один год. Всякий раз, как она пыталась вспомнить Джеки в младенчестве, перед глазами у нее вставала мордашка Джеймса, и ей хотелось обнять его, такого теплого и заспанного, и уткнуться ему в макушку.

Однако все это не помешало ей торжественно вынести к столу блюдо с фаршированными «ракушками». Часть она отложила в пластиковый судок, чтобы завтра покормить Джеймса, и решила, что Дерджинов тоже надо угостить, потому что Роберту всегда нравился ее соус. Святой и Джеки постоянно улыбались. Отец достал бутылку кьянти и три бокала. Эйс посмотрел на отца, и у него сжалось сердце — они так привыкли к его отсутствию за столом, что Святой заметил нехватку одного бокала, лишь когда начал разливать вино. Поймав его взгляд, Мэри поспешно принесла из шкафчика еще один бокал.

Джеки постоянно косился на отца, дожидаясь нужного момента. Перед тем как уйти с заправки домой, когда Джеки подметал гараж, Святой остановился в дверях и стал смотреть на сына.

— Я почти закончил, бать, — сказал Джеки — Все чисто, хоть ешь с пола.

Святой подошел к нему и протянул конверт.

— Бать? — испуганно произнес Джеки, но Святой лишь кивнул.

В конверте оказался документ, и ему пришлось дважды перечитать его, прежде чем он смог поверить своим глазам. Это была дарственная на половину заправки. Святой побывал у нотариуса и сделал Джеки полноправным партнером.

И вот Святой наконец кивнул, и Джеки прокашлялся.

— У нас есть одна небольшая новость, — сказал он и передал матери дарственную.

Эйс сидел, уткнувшись в свою тарелку, если бы он сейчас был у Норы, она кормила бы его фасолью с сосисками и кока-колой со льдом, а он смотрел бы, как двигаются ее руки, нарезающие порцию Джеймса на мелкие кусочки.

— Боже мой! — ахнула Мэри и обняла старшего сына.

Эйс поднял глаза и увидел бумагу.

— Что это? — спросил он.

— Мы с папой теперь партнеры.

Брат точно не слышал слов Джеки.

— Бать? — спросил он, — Что за дела?

— Тише, — вмешалась Мэри. — Не смей так разговаривать с отцом.

— А я? — продолжал Эйс, — Обо мне ты подумал?

— Тебе не нужна заправка, — пожал плечами Святой, — А Джеки нужна.

— Ну, разумеется! — Эйс поднялся, с грохотом отодвинув свой стул, — И ты отдал все ему? Ты все ему простил?

— Совершенно верно. Простил.

— Ну а я — нет, — отрезал Эйс.

Он схватил куртку и вышел через боковую дверь. Направляясь забирать своего пса со двора Норы, Эйс заметил, что у ее изгороди пышно расцвела сирень. Руди подошел к нему и ткнулся носом в бедро, требуя ласки, но хозяин легонько оттолкнул пса.

Из окон их кухни доносился звон тарелок, и ему подумалось, что странно обращать внимание на такие вещи, когда только что решилась твоя судьба. До окончания школы оставалось меньше месяца, и Эйс всегда считал, что после выпускного будет трудиться на заправке, а его работа в супермаркете — временное занятие. Но теперь он отчетливо понял, что если и дальше продолжит собирать тележки на стоянке, то так и будет делать это всю оставшуюся жизнь. Больше всего сейчас ему хотелось заняться с Норой любовью и ни о чем не думать. Но на улице было еще светло, и Джо Хеннесси подстригал лужайку перед домом, а соседские ребятишки гоняли мячик, к тому же ему просто казалось неправильным заявиться к Норе с такими-то перспективами.

Эйс остановился перед кустами сирени. От аромата кружилась голова. Во дворе Билли Силк упражнялся со стойкой для мячей, которую Эйс смастерил ему из старых козел мистера Оливейры, и Эйс пожалел, что ему не столько лет, как Билли. Больше всего ему хотелось бы завалиться в траву и лежать там дотемна, чтобы увидеть, вернулись ли уже светлячки. Вместо этого он зашагал по Кедровой улице. Руди сжал в зубах теннисный мячик и потрусил следом. Он забежал вперед, развернулся и положил мячик к ногам хозяина, с надеждой глядя на него.

— Нет, малыш, — сказал Эйс и, подняв мяч, спрятал его в карман.

Даже здесь, на расстоянии в полквартала, Эйс чувствовал, как пахнет сирень. Зажглись фонари, хотя еще не стемнело. Дойдя до участка Кэти, Эйс и Руди остановились у дорожки. Мистер Корриган перед домом выгружал из фургона пустые ящики. Эйс какое-то время смотрел на него, потом подошел к фургону и ухватился за ящик. Мистер Корриган взглянул на парня и ничего не сказал, но работать не прекратил и прогонять его тоже не стал. После того как Эйс перетащил с полдюжины ящиков в гараж, хозяин, проходя мимо, буркнул:

— Не клади их на бок.

Эйс поставил ящики как надо и увидел в углу белый туалетный столик с розовой тканевой оборкой.

— Вечно она ходила слишком размалеванная, — сказал мистер Корриган. Эйс не заметил, как тот подошел, и вздрогнул от неожиданности, услышав его голос. — Вот так.

Он вытащил сигареты и предложил Эйсу. В гараже было прохладно, у стены штабелями выстроились ящики с лимонадом и сельтерской. Мистер Корриган с Эйсом стояли и курили, глядя на Руди, который остался сидеть у дороги.

— А ты неплохо выдрессировал этого пса, — сказал мужчина. — Как ты это делаешь? Просто приказываешь ему сидеть и он тебя слушается?

Эйс знал, что Руди ни за какие коврижки сюда не подойдет, но все же сказал:

— Есть специальные знаки.

Он показал, как выглядит команда «сидеть».

— Ничего себе, — хмыкнул хозяин дома.

Они уже докуривали, когда с улицы донесся какой-то пронзительный душераздирающий звук. Мистер Корриган замер, потом до него дошло, что это всего лишь пес воет у дороги, задрав голову.

— Руди! — крикнул Эйс.

Пес взглянул на него и умолк.

— Боже правый, — покачал головой отец Кэти, — Просто вопль банши. — Он бросил окурок на бетонный пол и придавил его каблуком. — У нее было слишком доброе сердце. Теперь я это понимаю.

Эйс сунул руку в карман кожаной куртки, вытащил жетон с именем Кэти, снятый с ошейника Руди, и протянул его мистеру Корригану. Тот повертел его в пальцах и вернул.

— Меня увольняют, — сказал он. — Никому больше не нужна доставка напитков. Я перебираюсь в Мэриленд. Там проще найти работу.

— А как же дом? — спросил Эйс. Он только сейчас понял, что в гараже еле уловимо пахнет духами, как будто кто-то надушил оборку туалетного столика.

— Я выставил его на продажу вместе со всем скарбом. Жене сказал, что куплю ей все новое, — Он взглянул на туалетный столик, — Пусть кто-нибудь другой выбрасывает ее вещи. Пусть это делают новые хозяева. Я не могу.

Эйс пригляделся повнимательнее и понял, что все вещи Кэти до сих пор здесь, в гараже. Все-все, что когда-то принадлежало покойной: кипы блокнотов и мешки с платьями и юбками, коробки с кедами и туфлями на высоких каблуках. На следующее утро должны были приехать мусорщики, и под вечер мальчишкам со всего квартала предстояло вытащить к дороге мусорные бачки.

— Давайте я это сделаю, — предложил Эйс.

— Не нужно мне одолжений, — отрезал мистер Корриган.

Эйс кивнул, но когда хозяин дома взглянул на него, оба поняли, что он все равно это сделает. Мистер Корриган ушел запирать грузовик, а Эйс остался в гараже и выкурил еще одну сигарету. Тем временем наконец стемнело. Темнота спускалась приглушенная, какая бывает только в конце весны, темнота цвета фиалок, теплая и влажная. Теперь можно было не бояться, что мать Кэти выглянет из окна и увидит приготовленное на выброс. Первым делом Эйс вытащил из гаража туалетный столик, потом принялся носить коробки, аккуратно составляя их одну на другую у обочины. Руди подбирался все ближе и ближе, пока наконец не улегся на полоске травы между тротуаром и сточной канавой. Кэти, похоже, вообще ничего не выкидывала: среди ее вещей была коробка с мягкими игрушками и куклами, еще одна со сваленной в кучу косметикой и уйма мешков с одеждой. Эйс вытащил несколько вещей и приложил их к груди, они повисли, точно мертвецы. Когда он закончил, вся обочина от дорожки до старого вяза, обозначавшего границу участка Корриганов, была заставлена пожитками Кэти. Эйс присел на одну из коробок и опустил голову, как человек, который шел ко дну, а потом вдруг обнаружил, что его вынесло на поверхность исключительно по той причине, что его тело оказалось сильнее, чем он себе представлял. Он свистом подозвал Руди. Пес подошел и сел у его ног, и когда Эйс обнял его, то почувствовал, что он весь дрожит.

Был час, когда самые маленькие дети уже спят, а ребятишки постарше принимают ванну или упрашивают родителей позволить им посмотреть еще одну передачу по телевизору. Кэти Корриган в это время тщательно выбирала одежду на завтра. Среди блокнотов, комиксов и любовных романов Эйс обнаружил тетрадь, куда Кэти записывала, что носила в тот или иной день, она скрупулезно подбирала каждый свой наряд, включая аксессуары. В течение недели она не надевала одну вещь дважды. Половину заработанных в супермаркете денег она отдавала матери, а другую половину тратила на себя, большей частью на серьги и обувь. Обувью была заполнена самая большая коробка, все кожаные туфли оказались начищены, кеды завязаны розовыми шнурками.

Эйс смотрел в темноту и слушал гул шоссе. Одной рукой он обнимал Руди за шею и потому почувствовал зарождающийся в горле пса негромкий рык еще до того, как услышал его. Посреди дороги стояли туфли Кэти. Руди сорвался бы с места и бросился за ними, если бы Эйс не схватил его за ошейник. Он потянул пса обратно на обочину и не дал пуститься вдогонку за туфлями, а те как ни в чем не бывало двинулись по улице. Это были красные туфли на высоких каблуках с ремешком и небольшой пряжкой, они без труда поместились бы в пасти Руди, если бы Эйс позволил ему принести их. Без помех они прошествовали по Кедровой улице, в самом ее конце, за домом Норы Силк, асфальт под ними стал серебристо-голубым, точно его припорошили фосфоресцирующей пылью, и туфли исчезли, а пыль тут же растаяла в безветренном майском воздухе.

Теперь, когда ожившая обувь оказалась вне досягаемости Руди, Эйс ослабил хватку. Пес заскулил, потом запрокинул голову и негромко завыл, и этот звук пронзил Эйса до костей, разрезал его пополам. На небе уже зажглись звезды, и в окнах домов на Кедровой улице горел свет. Эйс посидел еще немного, потом поднялся и двинулся обратно к дому своих родителей, отчетливо понимая, что это больше не его дом.

Когда Нора вернулась из салона, малыш Джеймс еще спал. Мэри Маккарти усадила ее и приготовила чашку растворимого кофе без кофеина. В духовке подходил черничный пирог, и от запаха Нору начало клонить в сон. Она бросила в чашку две таблетки сахарина.

— Ничего удивительного, что он так разоспался, — с гордостью заявила Мэри, — Пока я в подвале стирала, он раз пятьдесят поднялся и спустился по лестнице.

Она вытащила из духовки пирог, золотистая корочка на нем была такой безупречной, что Нора даже встала со своего места, подошла к Мэри и стала смотреть, как от него идет пар.

— Как вам это удается?

— Секрет в корочке, — призналась Мэри.

Ее будущая невестка, Розмари, делала такую изумительную выпечку, что восхищение Норы было для Мэри как бальзам на израненное сердце.

— Я могу испечь все, что угодно, кроме пирогов, — сказала Нора. — Они у меня всегда остаются белыми и похожи на глину.

— Надо думать, ты кладешь в тесто масло.

— Точно, масло и сахар.

— Ни в коем случае. Используй кулинарный жир.

— Вот как, — протянула Нора.

Женщины с улыбкой переглянулись.

— После того как защиплешь края, семь раз наколи верхушку вилкой, — добавила Мэри.

Нора обняла ее и поблагодарила.

— Это всего лишь тесто, — пожала плечами Мэри.

— Вы ведь понимаете, в чем дело.

Мэри не только взяла на себя заботу о мальчиках: она также представила Нору остальным матерям в округе, и как подругу Мэри Нору приняли. Теперь ей время от времени звонила не только Эллен Хеннесси, но и Линн Вайнман. Нора потрясла ее до глубины души тем, что вывела у ее дочери бородавку: просто обвязала бородавку ниткой, свободный конец примотала к ручке унитаза и спустила воду, а потом бросила нитку в унитаз и смыла ее, так всегда делал ее дед, Эли. На следующее утро бородавка исчезла, а потрясенная Линн Вайнман позвонила Норе и пригласила ее на обед.

На последнем родительском собрании Нору избрали председателем комитета по благоустройству площадки для игр — после того как она пообещала заменить опасную старую горку более новой моделью, а ее предложение высадить в сентябре вдоль асфальтовой дорожки луковицы тюльпанов встретило самую горячую поддержку. Порой, когда без пятнадцати три Нора поджидала Билли у школы, стук какого-нибудь камешка заставлял ее вздрогнуть, но всякий раз это оказывался случайный булыжник, скатившийся с идущей под уклон дорожки. Теперь она была не из тех, в кого чьи-то дети швыряют камнями.

Однако с Мэри у нее сложились самые близкие отношения. Однажды, сидя за ее столом с чашкой кофе и теплым пирогом, Нора подумала: «Я сплю с семнадцатилетним сыном этой женщины». И от этой мысли у нее закружилась голова, так что ей пришлось обмахнуться ладонью.

— Пойдем посмотрим, — предложила Мэри, и они на цыпочках пробрались в гостиную, где стояла детская кроватка.

Мэри считала, что Джеймс — неподходящее имя для малыша, и хотя она честно старалась так его называть, для нее он был Джимми. Сейчас он спал, обхватив старого плюшевого мишку по имени Гуга с желтыми стеклянными глазами.

— Он любит этого медведя, — прошептала Мэри.

— Угу, — кивнула Нора.

Днем Мэри сунула Гугу в наволочку и выстирала на деликатном цикле в холодной воде. Джеймс сидел перед стиральной машиной и терпеливо дожидался, когда его мишка отстирается от грязи и варенья. Мэри больше не осуждала Нору. Ну и что, что Гуга был вечно грязный, а крохотные кроссовки Джимми просили каши? Ну и что, что она позволяла свирепому псу Эйса находиться в доме вместе с детьми и слушала Элвиса — хотя вообще-то Нора призналась ей, что Элвис растерял большую часть своего обаяния с тех пор, как ушел в армию. В военной форме он перестал быть похожим на самого себя.

— Ну как, есть какие-нибудь новости от твоего бывшего? — иногда интересовалась Мэри.

— Глухо, — обыкновенно отвечала Нора, но иногда признавалась, что получила от него открытку и он выступает в каком-нибудь мотеле неподалеку от казино «Сэндз» или что он прислал конверт с двадцатидолларовой купюрой для мальчиков.

Она с радостью призналась бы Мэри, что ее мысли заняты вовсе не бывшим мужем, а Эйсом, а Элвиса слушать она бросила потому, что его голос наводил на нее тоску и она забывала вовремя вытащить из духовки ужин. Порой Эйсу не удавалось выскользнуть вечером из дома, чтобы забрать пса, и тот напрасно ждал хозяина у входной двери. Тогда она садилась рядом с ним на пол, клала его большую голову к себе на колени, почесывала между глаз и за ушами и думала, что рано или поздно наступит день, когда Эйс больше не вернется. Во всяком случае, к ней.

В те ночи, которые они осмеливались провести вдвоем, Эйс набрасывался на нее с такой страстью, что Нора забывала, где находится. За пределами постели они теперь почти не разговаривали. Однако Нора нередко ловила на себе его взгляд, когда ему казалось, что она на него не смотрит, и понимала, что в нем произошла какая-то перемена и он уже не прежний. Пес тоже это чувствовал и, когда Эйс появлялся в доме, ходил за ним хвостиком. Но даже в компании Руди Эйса мучило одиночество. Единственный, с кем он чувствовал себя спокойно, был Билли, и то лишь на бейсбольном поле. Он решил, что Билли должен попробовать пробиться в детскую бейсбольную лигу, и всю неделю перед отборочными испытаниями они каждый вечер тренировались до десяти часов. Билли настоял на том, чтобы держать все в секрете от Норы. Он не хотел, чтобы она волновалась и сидела на трибунах, надувая пузыри из жевательной резинки, пока он будет пытаться сосредоточиться. Зато он потребовал, чтобы на испытаниях присутствовал Эйс.

— Я тебе там не нужен, — сказал тот.

— Нужен, — заупрямился Билли. — Я не очень хорошо играю, но если ты придешь, может, я буду меньше мазать.

— Послушай, ты хорошо играешь.

— Ага, конечно, — скривился Билли, — Как Дэнни Шапиро?

Эйс задумался.

— Нет, — произнес он, — Лучше.

В день испытания они отправились на Полицейский луг вдвоем, и все это время Билли пытался проглотить застрявший в горле ком. Он опять и опять повторял про себя слова Эйса, пока не поверил в них. День был жаркий, светлый и погожий. На испытания собралось столько мальчиков, что родители заполнили трибуны целиком. Билли, в дырявых джинсах и забывший причесаться, остановился перед входом на поле и безотчетно взял Эйса за руку.

— Иди, — сказал тот, — Думаешь, тебя будут дожидаться?

Смущенный, Билли отпустил его руку.

— Наверное, я лучше туда не пойду.

— Иди. Я буду смотреть на тебя отсюда.

Билли вошел на поле в одиночку. Он молился, чтобы его не отправили к малявкам из первого и второго класса — на это он ни в жизни не согласился бы. Своей очереди он дожидался на скамейке вместе с другими новенькими, большинство из которых были младше его. Взявшись наконец за биту, он оглянулся на Эйса, тот кивнул, и Билли изо всех сил ударил по мячу, как когда подавал Эйс. Мяч со свистом рассек воздух, перелетел через поле и приземлился за забором, который отгораживал парк от Южного шоссе.

— Молодчина! — крикнул один из тренеров, когда Билли побежал обратно на скамейку.

Мальчика охватило такое счастье, что ему тесно было внутри. Он испугался: прикоснись к нему кто-нибудь, и он лопнет. Он даже не заметил Стиви Хеннесси, пока тот не подошел и не уселся на скамью рядом.

— А ты неплохо играешь, — похвалил Стиви.

— Да? — настороженно спросил Билли.

— Может, нас даже поставят в одну команду.

Над полем столбом стояла пыль, пахнувшая терпко и сладко. За изгородью шумело шоссе, а на поле гомонили мальчишки, и, может быть, потому Билли совсем ничего не уловил, когда попытался подслушать, о чем думает Стиви.

— Ну, мы ведь живем в одном квартале, — пояснил тот.

— Угу, — согласился Билли, — Может быть.

Он совсем ничего не слышал. Только громкий голос одного из тренеров на поле и рев самолета в небе.

— В прошлом году я играл за «Росомах», — сказал Стиви. — Ты бы нам тогда пригодился.

Билли обеими руками обхватил голову. Неумолчный шум, который постоянно его преследовал, исчез, а с ним и головная боль, появлявшаяся всякий раз, когда он улавливал чьи-то мысли.

За забором Эйс развернулся и зашагал прочь, его длинная и тонкая тень напоминала ворона. Все равно оставаться ему уже было незачем. Билли прошел в команду, и все это видели, когда назвали фамилию Силк, он так быстро побежал записываться, что на земле даже не осталось следов от его кроссовок.

10 ЮЖНОЕ ШОССЕ

День выпуска выдался таким жарким, что от зноя плавился асфальт. Некоторые выпускники, простояв на солнцепеке два с лишним часа, теряли сознание, других пришлось после церемонии отпаивать водой со льдом, а третьи, обнявшись с одноклассниками, лили соленые слезы, до того горячие, что на щеках у них оставались крошечные красные ожоги. Дэнни Шапиро произнес прощальную речь, что все восприняли как само собой разумеющееся, а Эйс Маккарти закончил-таки школу, чему все очень удивились. По традиции, начало которой положил шесть лет назад самый первый выпуск, отмечать окончание школы надлежало в ресторане у Тито, и Глория Шапиро отвезла туда Рикки и Дэнни на своем новеньком «форде». Фил опоздал на церемонию и ушел, не дождавшись прощальной речи, ему не хотелось встречаться с бывшей женой.

— Так бы и свернула ему шею, — процедила та, когда им принесли бифштексы, — Отец называется.

— Мама, — попросила ее Рикки, — Не начинай.

Глаза у девушки были заплаканные. Недавно она порвала с Дагом Линкхозером, хотя сама не могла бы объяснить почему. Все говорили, что он хочет на ней жениться и уже присматривает кольца, но когда он в последний раз попытался поцеловать Рикки, ее охватила паника. Она перестала подходить к телефону, когда он звонил, и в конце концов отправила ему его именной браслет по почте, это был трусливый поступок, зато она получила свободу. По ночам она иногда подходила к окну, смотрела на дом Маккарти и пыталась внушить Эйсу мысль прийти. Это ей ни разу не удалось, впрочем, она и не рассчитывала. Однажды в ясную ночь она распахнула окно и раздумывала, не выбраться ли на улицу, как вдруг увидела Эйса. Он шел по двору, возвращаясь от Норы Силк. Рикки высунулась из окна, и первые весенние светлячки запутались у нее в волосах, так что потом ей пришлось вычесывать их. Она так яростно драла волосы щеткой, что кожа на голове у нее саднила потом до самого утра.

Дэнни в синем костюме с белой сорочкой и новом шелковом галстуке сидел за столом напротив сестры с матерью. Когда он закончил свою речь, кое-кто из родителей и учителей подошел его поздравить, он вежливо поблагодарил, но, откровенно говоря, не помнил даже, о чем была его речь. Наверное, о надежде. И о вере в будущее. Он покосился на мать, которая подозвала официанта и заказала джин с тоником, и понял, что вести машину домой придется ему. Летом он собирался трудиться в лаборатории, чтобы заработать денег на то, что не покроет его стипендия в Корнелле. Он уже записался на два углубленных курса по математике, хотя математика больше его не волновала. Пожалуй, его теперь не волновало вообще ничто. Разве что возможность уехать куда-нибудь далеко-далеко, где зеленеют поля, а зимой выпадают снега такой глубины, что обрывается всякая связь с внешним миром.

— Эйс так и не пришел, — объявила Рикки, оглядев зал.

— А что ему тут делать? — пожала плечами Глория. — Его дотянули до выпуска, чтобы наконец выпихнуть из школы.

Дэнни обвел глазами ресторан.

— Да, — согласился он, — Затащить его сюда им не удалось.

Он улыбнулся и взглянул на сестру, пока мать перемешивала лед в своем бокале. Какая же она идиотка, что послушалась его совета, впрочем, она всегда была такой. Ему вдруг захотелось, чтобы кто-нибудь надавал ей пощечин, растормошил ее.

— Скучаешь по нему? — коварно поинтересовался Дэнни у сестры.

Рикки подцепила вилкой колечко лука, посмотрела на брата и вдруг поняла, что они вовсе не такие разные, как она всегда полагала. Кондиционер в ресторане работал на полную мощность, и от холода у нее посинели кончики пальцев.

— Не так сильно, как ты, — парировала она и мгновенно пожалела о своих словах, увидев, что попала в точку.

Как Мэри ни умоляла сына, Эйс отказался идти в ресторан. Вместо этого он отправился к Норе, прямо в костюме с галстуком, и ему было плевать, кто его увидит. Он не таясь подошел к парадному входу, хотя Линн Вайнман у себя во дворе подстригала кусты.

— Ты не должен здесь находиться, — сказала Нора, открыв дверь, и это было так верно, не только сейчас, но и вообще, с самого начала, что оба рассмеялись.

Нора провела его в кухню, на столе лежал подарок, который она не успела упаковать. Это были карманные часы ее деда. Эйс взял их, повертел в руке.

— Я не могу их принять, — сказал он, — Они золотые.

— Позолоченные, — поправила Нора и сомкнула его пальцы на часах.

Много недель подряд она вязала ему свитер, пока не поняла, что хочет подарить совершенно другое. Дедовы часы она отыскала на дне шкатулки с украшениями и узнала в них тот самый подарок, как только увидела, что они спешат на десять минут и всегда будут спешить.

В кухню вошел Билли и присвистнул при виде Эйса.

— Ты же должен быть у Тито. Твоя мама заказала столик на прошлой неделе.

— Угу. Мне что-то не хочется есть.

Однако же это не помешало ему умять две порции макаронной запеканки с сыром, которую сделала Нора, и закусить ее двумя кексами и мороженым на десерт.

— Ну и как ощущения? — поинтересовался Билли, пока Нора складывала тарелки в мойку.

— Как будто свинца наелся, — пошутил Эйс, и Нора, обернувшись, притворно насупилась.

— Полная свобода, — вздохнул Билли, — Подумать только. Тебе больше никогда в жизни не нужно ходить в школу.

Подошел Джеймс и забрался к Эйсу на колени, и тот машинально принялся подбрасывать малыша, как будто катал на лошадке.

— Ощущения не совсем такие, как я думал раньше, — признался он наконец.

Нора присела за стол.

— Твоя мама испекла торт.

Эйс сердито посмотрел на нее, на щеках у него дернулись желваки.

— Да? — осведомился он, — Почему все вокруг всё про меня знают?

— Ванильно-карамельный.

Эйс против воли усмехнулся.

— В самом деле?

— Послушай, иди домой, — сказала Нора — Она вчера весь день провела на кухне. При включенной духовке, хотя на улице было тридцать пять градусов.

Эйс спустил малыша на пол и вскинул глаза на Нору.

— Ты меня выгоняешь?

— А что, придется? — поинтересовалась Нора.

— Придется? — спросил Эйс у Билли.

Тот взглянул на мать и попытался подслушать, о чем она думает. Джеймс гремел кастрюлями и сковородками, на заднем дворе лаял Руди, но больше, как Билли ни напрягался, он ничего уловить не смог. Лицо матери казалось спокойным, как стекло, она держала в руках стакан с холодным лимонадом и смотрела на Эйса.

— Она тебя не прогонит, — сказал Билли, надеясь, что это так.

— А вот и не угадал, — сказала Нора сыну.

Ей вспомнилась общественная прачечная на Восьмой авеню и дикие лилии со двора дедова дома, которые отказались расти у нее на подоконнике. Перед глазами промелькнули дети, спящие в своих постелях звездными ночами, и она вдруг поняла, что больше не слышит гул Южного шоссе, в ее сознании он превратился в шум реки, равномерный, неумолчный и заунывный. Эйс поднялся со стула, и она закрыла глаза, а после того, как он сделал несколько шагов в сторону выхода, она перестала слышать даже его.

Уже стемнело, но жара все не спадала. Эйс заметил машину сразу же, как только сошел с Нориного крыльца, и застыл, гадая, что она делает на подъезде к их дому. Потом он увидел отца, прислонившегося к решетке радиатора. В темноте огонек его сигареты походил на светлячка. Автомобиль был голубой «форд» с белобокими покрышками. Эйс ослабил узел галстука. Часы, подарок Норы, он спрятал в карман, и они вдруг показались ему тяжелыми, точно камень. Эйс зашагал по лужайке, к подошвам его ботинок липли травинки.

— Мать ждет, — сказал Святой, когда Эйс вышел на дорожку, — Она испекла торт.

— Я слышал.

Он подошел к водительской дверце и погладил крыло.

— Четырехступенчатая коробка, рычаг на полу, — заметил Святой между затяжками.

Эйс кивнул и заглянул в открытое окно с водительской стороны.

— Восемь цилиндров. Я его откапиталил.

Рядом с этой машиной Святой казался каким-то маленьким и зажатым, как будто все мышцы под кожей у него были напряжены.

— Бать, — выдавил Эйс.

— Знаю, ты хотел «шеви», но поверь мне, эта прослужит дольше.

Эйсу очень хотелось обнять отца, но вместо этого он встал рядом и тоже прислонился к радиаторной решетке. В доме горел свет, абажуры торшера в гостиной казались тремя идеально круглыми белыми лунами.

— Я всегда думал, что ты будешь работать со мной, я этого хотел, но не вышло, — сказал Святой.

Голос у него был сдавленный.

— Послушай, бать. Я копил на машину. У меня есть деньги.

Святой бросил окурок на землю и растоптал его.

— Это единственное, что я могу тебе дать!

— Ну ладно, — ответил Эйс, замирая от страха.

— Господи! — воскликнул Святой и, обернувшись к сыну, посмотрел на него таким пронзительным взглядом, что Эйс даже отступил на шаг, — Черт возьми, — простонал он, — Ну почему нельзя просто принять эту несчастную машину?

Эйс обнял отца и обнаружил то, что должен был заметить давным-давно, если бы смотрел внимательно: теперь он был выше Святого.

Чуть за полночь Джеймс проснулся. Он открыл глаза, но не издал ни звука. Его любимый плюшевый мишка лежал в кроватке у него под боком, и он погладил медвежью мордочку и стеклянные глаза. За затянутым сеткой окном стрекотали первые цикады, в небе там и сям мерцали звезды. Он закрыл глаза, и звезды исчезли, он снова открыл их, и звезды появились опять, вделанные в темный купол над его домом.

Джеймсу исполнился год и восемь месяцев, и он обожал танцевать. Всякий раз, когда мама ставила пластинку Элвиса, Джеймс принимался хлопать в ладошки и поднимать по очереди то одну ногу, то другую, а осмелев, отрывал от пола обе ноги сразу и подскакивал, как кролик, и мама подхватывала его на руки, целовала в шею и говорила, что он ее чудо. Он любил желе со вкусом лайма, зерновые хлебцы и прятаться за дверьми, особенно когда слышал, что Нора его зовет, и видел сквозь щелку, как она с тревогой озирается по сторонам. В доме у Мэри любимым его занятием было стащить колоду карт и разбросать их по полу, а потом методично собирать одну за другой. Ему нравилось сидеть у Мэри на коленях и слушать, как она поет «Похлопаем в ладошки, похлопаем в ладошки, чтоб папа поскорей пришел домой» своим хрипловатым голосом, который казался ему похожим на дружелюбное лягушачье кваканье. Теперь он понимал все, что ему говорили, даже когда он устраивал у Билли в комнате разгром и тот ругался: «А ну выметайся отсюда, мелочь пузатая!» Он знал, что значит «золотко» и «неси сюда ботиночки». Он умел говорить, но за исключением нескольких слов — «мама», «Мэри», «собачка», «печенька», «нос», «привет», «масло» и «раз-два-три» — все остальные известные ему слова отказывались выговариваться. Каждый раз, когда такое случалось, он принимался топать ногами, а потом заваливался на пол в обнимку с Гугой. После этого ему немедленно становилось лучше.

Он обожал разглядывать свою комнату, особенно сквозь деревянные прутья кроватки. Проснувшись рано утром или посреди ночи, он всегда убеждался, что вокруг ничего не изменилось, лампа по-прежнему стоит на ночном столике, коробка с игрушками — в углу, а красно-белый коврик лежит на полу в центре комнаты. Бахрому от этого коврика он время от времени с удовольствием жевал, когда никто не видел. Сегодня ночью комната была в точности такой же, как и когда он засыпал. Было еще темно, и он знал, что, если подать голос, мама не даст ему бутылочку, потому что он уже большой мальчик, а только подойдет к двери и скажет «Ш-ш-ш!». В качестве эксперимента он решил постучать по прутьям кроватки. Сначала он хлопал по ним ладошкой, потом принялся молотить ногами. Кто-то поднялся, в коридоре послышались шаги, и по цоканью когтей по половицам он понял, что это собака.

Руди остановился за дверью, тяжело дыша, и стал слушать, и Джеймс с удвоенной силой принялся колотить ногами по прутьям кроватки, так что в конце концов Руди просунул в приоткрытую дверь морду. Нос у него был черный и влажный, а шерсть — пшеничная с черными подпалинами. Джеймс уселся в кроватке, прижимая к себе Гугу и скомканное одеяльце, и когда пес подошел поближе, протянул руку через прутья. Руди терпеливо позволил ему потрепать себя, потом просунул нос в кроватку и легонько оттолкнул детскую ладошку. Джеймс ухватил одеяльце и натянул себе на голову.

Пес поднялся на задние лапы, сунул голову за решетку, зубами стянул с Джеймса одеяльце и бросил его на матрас. После этого он уселся рядом и позволил малышу потрогать свой большой черный нос.

— Нос! — сказал Джеймс.

Какое-то время они смотрели друг на друга в темноте. Слабо, почти неразличимо шумело Южное шоссе. Руди подтолкнул малыша мордой, и тот улегся, потянулся за одеяльцем и обнял его, глядя в собачьи глаза. От Джеймса уютно пахло молоком, и пес прямо через решетку облизал ему лицо.

От окна тянуло ночной прохладой, пахло душистой травой. Раньше, когда на месте городка было картофельное поле, в сумерках на грядках появлялись кролики и долго еще копались в рыхлой земле, добывая себе ужин. Теперь о них напоминали лишь игрушечные плюшевые зайцы в детских, хотя Руди, роясь на заднем дворе у Норы, нет-нет да и выкапывал картофелину, проросшую вопреки тому, что над ней был разбит газон.

Руди сидел перед детской кроваткой, пока малыш Джеймс не сунул в рот большой палец и не закрыл глаза. Тогда пес поднялся, перебрался на коврик и долго топтался по нему, выбирая место, потом наконец лег, положив голову на лапы. Глаза у него были открыты, он прислушивался к звуку человеческого дыхания, такому беззащитному, что даже псу впору было разрыдаться. Негромко шелестели крыльями мотыльки, бьющиеся в затянутое сеткой окно, поскрипывали рассохшиеся половицы, где-то в соседней комнате хлопал незакрепленный ставень. Порой, когда в небе стояла полная луна, заливавшая весь мир серебром, или в безлунные ночи, когда он мог прокрасться во мраке и проскользнуть между стоящими машинами так быстро, как было не под силу ни одному человеку, пес ощущал в крови что-то такое, от чего хотелось сорваться с места и бежать. Он мог в мгновение ока схватить кроликов, резвившихся между картофельных грядок, и проглотить их целиком. Он мог обогнать любую машину на Южном шоссе, а если бы кто-нибудь попытался удержать его, с легкостью перекусил ногу глупца пополам, только кости разлетелись бы. При желании он мог бы подпрыгнуть и одним толчком громадной головы высадить сетчатую раму, и никакая изгородь не удержала бы его. Но звук человеческого дыхания заставлял Руди остаться на этом красно-белом лоскутном коврике. И неважно, что он бегал быстрее любого человека или что где-то до сих пор оставались кролики, пугливо прижимавшие уши и дрожавшие в темноте. Даже во сне он готов был отозваться на свист или хлопок ладоней. Он ждал, когда его позовут. В своих снах он почти догонял луну, полную луну, такую белую, что любой человек ослеп бы в считанные секунды. И ждал, когда понадобится тому, кому принадлежит.

В спальне Эйс, лежа рядом с Норой, думал, что никогда не будет любить ни одну женщину так сильно, как любит ее. Она спала, но он все равно не мог от нее оторваться и гладил ее пальцы, грудь, живот. Кожу на животе и на бедрах у нее расчерчивали растяжки, следы беременностей, символ самоотверженности, которую Эйсу не дано было — и, возможно, никогда не будет дано — постичь. Когда он стал просить ее уехать с ним вместе, она велела ему заткнуться, поцеловать ее и не тратить время попусту. И наверное, она была права, теперь, владея часами ее деда, он поразился, как стремительно утекает время.

Накануне вечером он разобрал свои вещи, самого необходимого набралось всего на один небольшой чемодан. Святой с Джеки задержались у себя на заправке, ели заказанную пиццу и мыли окна в конторе. Это избавляло всех от прощаний, Эйс это понимал и был искренне им благодарен. С матерью все оказалось сложнее, она плакала, собирая ему в дорогу сэндвичи с говядиной и несколько банок кока-колы. Когда он спустился в кухню с чемоданом, она обняла его и постаралась скрыть слезы. В конце концов Мэри отпустила его, Эйс сложил вещи в «форд», который подарил ему Святой, посадил туда Руди и доехал до поля за Покойничьей горой. Он собирался прямо оттуда ехать дальше, но увидел выезд на Южное шоссе, бросил машину на поле и пешком вернулся к Норе. Дверь была не заперта, она ждала его в кухне со стаканом воды, который так и не дала ему в ту ночь, когда он впервые переступил порог ее дома.

Уже настало совсем раннее, но все же утро. И все-таки это ему удалось — продержаться без сна всю ночь и увидеть, как она выглядит до того, как откроет глаза, увидеть ее черные волосы, рассыпавшиеся по белой наволочке. Он смотрел, как она спит, потом выбрался из постели, оделся, подошел к окну и раздвинул рейки жалюзи, чтобы взглянуть на свой дом. Мать, наверное, уже варила утренний кофе, отец был в душе, Джеки доставал из шкафа отутюженную спецовку. Для них Эйс находился уже далеко, а на самом деле — совсем рядом. Взяв сигарету, он присел на край кровати. Он будет вспоминать Нору каждый раз, когда увидит на ком-нибудь такой же браслет с подвесками, каждый раз, когда станет обедать в полдень или раздевать женщину, а когда по пути в Калифорнию будет ехать через пустыню, не раз остановится у обочины, посмотрит на лиловую пыль и произнесет вслух ее имя.

Проснувшаяся Нора села в постели, обняла его и уткнулась лбом в спину, потом взяла у него из руки сигарету, затянулась и затушила ее о пепельницу на тумбочке у кровати.

— Нора, — сказал Эйс.

— Я сегодня собиралась сажать подсолнухи. По всему двору. Запущу стирку, а потом пойду в магазин. У нас нет хлеба.

Она продолжала обнимать Эйса, и он прижался к ней спиной, пока она сама не отстранилась.

— Надо купить цельнозерновой хлеб, — произнесла Нора.

Весь июнь она сражалась с полчищами больших черных муравьев, наводнивших кухню, и никак не могла от них избавиться, несмотря на то что натерла столешницы смесью чеснока и душицы, как всегда делал ее дедушка. Муравьям все было нипочем, они забирались в сахарницу и даже в чашку с кофе. Мэри Маккарти рассказала Норе, что вся округа каждый июнь страдает от этой напасти и единственный способ вывести их — разложить повсюду муравьиную отраву. Поэтому Нора насыпала зелье в крошечные жестянки из-под замороженных тарталеток с курицей, позаботившись расставить их так, чтобы до них не добрался малыш Джеймс, и муравьи немедленно начали умирать.

Просто поразительно, с какой скоростью они умирали и сколько их оказалось в доме, ей приходилось сметать их со столешниц на совок, чтобы Джеймс не тянул пакость в рот. Продавец в хозяйственном магазине пообещал, что яд убьет всех муравьев за двенадцать часов, но она думала, что они уползут куда-нибудь и там тихо сдохнут, а не будут валяться повсюду кверху лапками, обреченные, но еще живые, вынуждая ее чувствовать себя убийцей. Муравьи явно понимали, что происходит нечто ужасное, поэтому способные двигаться отчаянно пытались спастись, не обращая никакого внимания ни на сахарницу, ни на обмусоленный кусок печенья, забытый Джеймсом в его высоком стульчике. Длинной вереницей они выстроились на подоконнике над кухонной мойкой и лихорадочно бегали туда-сюда. Нора свернула в трубку старую газету и собралась быстро прихлопнуть их всех, как вдруг до нее дошло, что они делают. И здоровые муравьи, и те, на ком уже сказывалось действие отравы, копошились вокруг гнезда, отчаянно пытаясь спасти яйца. Вся столешница сбоку от раковины была усыпана крошечными желтыми яйцами, прозрачными, точно рисовая бумага, и рассыпавшимися, стоило прикоснуться к ним пальцем.

Нора остановилась перед мойкой и заплакала, глядя, как муравьи вытаскивают из гнезда все новые и новые яйца. Она плакала, сметая муравьиные яйца в картонную тарелку, плакала, когда несла их на задний двор и смешивала с землей, в том месте, где собиралась сажать подсолнухи. Потом она долго сидела на кирпичном бордюре, которым мистер Оливейра заботливо окружил дворик, а когда выплакалась, то поняла, что сможет без слез смотреть, как Эйс обувается.

Когда он заставил себя выйти из спальни, Руди ждал его на крыльце, и Эйс пристегнул к ошейнику поводок. Они прошли через задний двор и двинулись вдоль заборов, и поскольку шли по прямой, очень быстро выбрались на дорогу. Эйс спустил Руди с поводка, и они наперегонки бросились к «форду», который оставили за Покойничьей горой, пока не выбежали в поле. Здесь не было больше изгородей, воздух благоухал, как в те времена, когда повсюду цвели клевер и лиловые люпины в человеческий рост, а Покойничью гору покрывали заросли диких роз, цветы на которых держались всего неделю в году.

В последнее воскресенье июня Нора с Джеймсом отправились на задний двор с двумя ложками и пакетом подсолнуховых семян. День выдался изумительный, жаркий и погожий, в вышине плыли белые облака, напоминающие попкорн. После обеда, состоявшего из тунца с шоколадным молоком, Нора посадила Джеймса в коляску, чтобы поспал по пути. Она остановилась на ведущей к дому дорожке, намереваясь закурить, и тут к обочине подъехала Донна Дерджин в незнакомой машине. Она трижды просигналила и стала смотреть на свое бывшее жилище, но ничего не произошло. Донна снова нажала на клаксон. Нора, обогнув машину, подошла к водительской дверце и постучала в окно. Донна вздрогнула, но, узнав Нору, опустила стекло.

— Черный цвет фантастически вам к лицу, — сказала Нора, — Потрясающе выглядите.

Донна улыбнулась и поправила черный обруч на голове. На ней были черный хлопчатобумажный свитер и такие же облегающие брючки, коротко подстриженные светлые волосы кудряшками обрамляли лицо.

— Я приехала за детьми.

— Рада за вас.

— Я беру их каждое воскресенье, он знает, что я приезжаю к часу.

— Думаю, он нарочно хочет заставить вас понервничать, потому что вы такая красавица, — Нора протянула руку и, надавив на клаксон, зажала его в таком положении, — Сейчас выйдет как миленький.

Из дома показался Роберт Дерджин в майке и джинсах и заорал, чтобы Донна немедленно прекратила.

— Вот видите? — усмехнулась Нора.

Донна вышла из машины встретить детей. Она присела на корточки и пощекотала Джеймса под подбородком.

— Представляете, я сейчас заблудилась, пока ехала. Запуталась и перестала понимать, на какой улице нахожусь.

Донна распрямилась, и они с Норой, прислонившись к машине, стали смотреть на дом.

— Мне всегда хотелось поставить справа от крыльца беседку, — сказала Донна, — Увитую красными розами.

— С этими розами один геморрой, — Нора раздавила окурок подошвой туфли. К ее удивлению, Донна Дерджин рассмеялась. — Нет, правда. Сначала их нужно опрыскивать от тли, потом подкармливать, потом обрезать на зиму, а потом молиться, чтобы дети не ободрались о колючки. Лучше уж подсолнухи. Приезжайте в августе, сами увидите. Их у меня будет целый лес, и все шесть футов высотой.

Женщины одновременно улыбнулись при мысли о кольце желтых цветов, поворачивающих головки вслед за солнцем.

— А знаете, я ведь собираюсь забрать детей к себе насовсем, — сказала Донна.

Дети были уже на крыльце, но Роберт все никак не отпускал их, давая последние напутствия.

— И откуда что берется, — заметила Донна. — Он пишет мне записки с указанием, чем кормить их на обед. Можно подумать, что не я готовила им обеды все эти годы!

— Рвите эти писульки, когда дети не видят, — посоветовала Нора.

— Так я и сделаю, — Донна ухмыльнулась и двинулась по дорожке.

Нора немного посмотрела на них, потом развернулась и зашагала к Харвейскому шоссе. Теперь она знала название каждой улицы и каждый ее закоулок, знала, какая из них заканчивается тупиком, а какая выводит к шоссе. В каждом квартале мужчины подстригали траву, и пахло так сладко, что хотелось немедленно улечься на газоне у кого-нибудь перед домом. Джеймс уснул в коляске, положив ладошки на колени и уронив голову на плечо. Нора осторожно преодолела обочины, а когда они выехали на Полицейский луг, прикрыла голову малыша панамкой. Она поздоровалась с несколькими знакомыми матерями и помахала Линн Вайнман — та сидела на трибуне в верхних рядах.

Нора подкатила коляску к трибуне. Она была в тех же самых шортах-бермудах и кроссовках, в которых работала в саду, волосы стянуты в хвост и перехвачены резинкой. Она уселась на скамью в самом нижнем ряду, может, вид отсюда открывался и не самый лучший, зато можно не будить Джеймса. На противоположном конце поля под навесом на деревянной скамье сидели одетые в голубое «Росомахи». Нора вытащила из пачки сигарету, закурила и откинулась назад.

— Эй! — окликнула она проходившего мимо Джо Хеннесси. Он вел сквозь толпу Сюзанну, прижимая к груди большой стакан с попкорном. Оклик Норы заставил его обернуться в замешательстве, — Джо! — позвала Нора и похлопала по скамье рядом с собой.

Хеннесси на миг застыл, пытаясь сообразить, кто его зовет, и захлопал глазами, но потом все же узнал соседку. Ему пришлось уговаривать Сюзанну повернуть обратно, она не сразу согласилась подойти.

— Хочет сидеть на самой верхотуре, — пояснил он Норе.

— Очень тебя понимаю, — сказала та девочке. — А где Эллен?

— Ей вчера пришлось допоздна задержаться на работе, так что сегодня она отдыхает. А я теперь по субботам и воскресеньям пасу детей.

— Повезло им с отцом.

Нора бросила окурок на землю и ухмыльнулась.

— Нет, — покачал головой Джо, — Вовсе нет.

— Папа! — возмутилась Сюзанна, дергая отца за руку. — Ты обещал!

— Я обещал, — признался Хеннесси Норе.

— «Росомахи, вперед», правильно?

— Правильно, — кивнул он, не двигаясь с места. — У вас все в порядке?

— Ну конечно. — Нора провела рукой по своим шортам и улыбнулась, — Просто я работала в саду, поэтому в таком виде.

В прозрачном желтом свете кожа Норы казалась золотистой.

— Я не об этом.

Джеймс заворочался в коляске, сунул большой палец в рот и громко зачмокал, он всегда делал так перед тем, как проснуться.

— Я поняла.

Они посмотрели друг на друга и засмеялись. Хеннесси подхватил Сюзанну и стал подниматься на трибуну. Нора проводила его взглядом, потом заметила, что Джеймс проснулся и смотрит на нее.

— Золотко мое, — сказала она, вынимая его из коляски и устраивая у себя на коленях.

На поле начали выходить игроки команды соперника. Нора приставила ко лбу ладонь и прищурилась, пытаясь высмотреть на скамье под навесом Билли в новенькой голубой униформе. Малыш Джеймс, теплый и разомлевший со сна, заерзал у нее на коленях, затем потянулся и обхватил ручонками за шею. Небо над бейсбольным полем сияло яркой прозрачной голубизной, только на востоке краснела неширокая полоса, сулившая хорошую погоду и в дальнейшем. Нора обдула потную шею Джеймса, потом поцеловала его. Она откинулась назад и указала малышу наверх, чтобы он увидел, как первый мяч летит в голубую высь над стадионом, — туда, где висела неподвижная луна, белая и полная, появившаяся в небе задолго до первых сумерек.