/ Language: Русский / Genre:love_contemporary / Series: Коллекция Афродиты

Нет худа без добра

Элейн Гудж

Три женщины искренне оплакивают смерть одного человека, но при этом относятся друг к другу весьма неприязненно. Вдова сенатора Траскотта Корделия считает себя единственной хранительницей памяти об усопшем муже и всячески препятствует своей дочери Грейс писать книгу о нем. Той, в свою очередь, не по душе финансовые махинации Корделии в фонде имени Траскотта. И обе терпеть не могут Нолу Эмери, внебрачную дочь сенатора. Но тут выясняется, что репутация покойного сенатора под угрозой – не исключено, что он был замешан в убийстве. И три женщины соединяют свои усилия в поисках истины. Им предстает пройти нелегкий путь, прежде чем из их сердец будет изгнана нелюбовь друг к другу…

1994 ruen love_contemporary Eillen Goudge Blessing In Disguise en Roland FB Editor v2.0 04 July 2009 OCR & SpellCheck: Larisa_F c193f923-ba14-102c-a682-dfc644034242 1.0 Нет худа без добра Вагриус Москва 1997 5-7027-0424-Х

Эйлин Гудж

Нет худа без добра

ПРОЛОГ

Вашингтон, округ Колумбия

1964 г.

Наверное, что-то случилось, подумала Грейс. Иначе почему папа так быстро ведет машину? Она взглянула на его крепко сжатые губы, на складки морщин на щеках, похожие на длинные трещины на булыжнике. Папа всегда много смеялся, и в эти мгновения морщины на щеках взлетали, охватывая его лицо, словно ленточки на большом и чудесном подарке.

Но сейчас он не смеялся. Его секретарь позвонила всего несколько минут назад, и Грейс услышала, как он заговорил с нею тихим недовольным голосом, будто пытался успокоить Маргарет и в то же время старался, чтобы она и Сисси не слышали его слов. Но что могло заставить Маргарет так разволноваться? Когда она сидела за столиком в приемной, то всегда выглядела такой уравновешенной, такой благоразумной. Отец любил в шутку говорить, что ей бы руководить Пентагоном, а не управлять его офисом в здании Сената.

Маргарет почти никогда не звонила отцу домой. Но если такое случалось, то дело или касалось важных документов, которые следовало немедленно разослать, или важной информации. В этом и состояла ее работа, как она однажды сказала Грейс: чтобы никто не докучал папе.

Особенно по выходным. Много раз, когда он не мог приехать домой в Нью-Йорк, Грейс и Сисси (в сопровождении Нэнни, если мама оказывалась слишком занятой) садились в поезд до Вашингтона, чтобы побыть с папой в его квартире на Пи-стрит. А если звонил кто-нибудь, кто ухитрился обойти Маргарет, то папа очень быстро отделывался от разговора и подмигивал Грейс особым образом, словно говоря: "Нет ничего столь важного, что не может подождать до понедельника".

Ее отцу часто звонили или писали. Те, кто разорился, и те, кто нуждался в работе. Чернокожие приходили к нему: одни – с гневными требованиями, другие – со слезами благодарности на глазах.

А теперь – что казалось очень странным – сама Маргарет нуждалась в помощи отца. Папа повесил трубку и потащил их в машину, даже не дождавшись Нэнни, которая скоро должна была вернуться из церкви.

Городские дома и заполненные людьми тротуары Старого города отступали, давая простор газонам и утопающим в тени деревьев домам Маунт Вернона. Грейс вцепилась в сияющую ручку на дверце «бьюика». Что, если они попадут в аварию и ей придется быстро выскочить? От скорости, с которой папа вел машину, желудок словно подкатывал к горлу, и ощущение было таким, будто она проглотила комок жевательной резинки.

– Папочка, почему мы… – Машина резко свернула, и они с сестрой откатились в угол заднего сиденья.

– Сейчас не время, – сказал отец слегка раздраженно, не отводя глаз от дороги.

Его седеющие рыжеватые волосы, отброшенные назад со лба и ушей, казались еще более растрепанными, чем обычно. Рядом с Грейс мирно сидела Сисси, посасывая нитку красного солодкового корня. В свои пять лет она была более послушной, чем Грейс, которой уже почти исполнилось десять. В летнем розовом платьице в горошек из швейцарского хлопка и в туфельках с ремешками Сисси напоминала Грейс пухлую подушечку с оборками. Разница была только в том, что подушка не хнычет и не подвывает, как Сисси, бывало, делала, если поблизости не оказывалось ни мамы, ни папы, готовых тут же выяснить, что ее огорчает.

– Какой чудесный ребенок, – говорили все о Сисси, но никто не говорил так о Грейс, коленки у которой вечно были покрыты ссадинами, а на лице читалось желание узнать больше, чем ей говорили.

Когда Грейс как-то спросила мать, почему они не переедут в Вашингтон, чтобы жить там вместе с папой, почему они должны ждать, пока его не изберут на следующий срок, мать резко ее осадила: "Ты задаешь слишком много вопросов".

По мнению мамы, было неприлично задавать много вопросов.

Отец остановил машину у неприметного желтого домика, едва видневшегося из-за разросшихся кустов и низко нависающих ветвей деревьев, и рывком распахнул дверцу машины, повернувшись к Грейс только тогда, когда одна его нога уже стояла на мостовой.

– Присмотри за сестрой, слышишь? Я ненадолго.

Ей показалось, что отец задыхается. Он протянул крупную руку с красными костяшками пальцев и потрепал Грейс по коленке.

Грейс не понимала, почему им нельзя пойти вместе с ним. Ведь в офисе Маргарет всегда встречала их с улыбкой! Иногда у нее находилась спрятанная в ящике письменного стола пачка лимонных вафель, и она устраивала представление, позволяя Грейс и Сисси взять по одной вафельке и притворяясь, что делает это тайком от папы. Так почему же Маргарет не хочет их видеть сейчас?

Грейс хотела было сказать отцу, какой испуганной и обеспокоенной она себя чувствует, но только кивнула.

– Ты моя хорошая девочка.

Насколько она себя помнила, он ее всегда так называл. Но она не всегда бывала хорошей и редко – послушной. И совсем не потому, что она не старалась. Это происходило помимо нее, из-за ее излишнего любопытства. Когда ей велели сидеть спокойно, она никак не могла сдержаться и высовывала головку за дверь или шла на цыпочках вверх по лестнице, чтобы увидеть или услышать, что именно взрослые хотели от нее утаить, как в тот раз, когда папа возражал против того, что Джемму и Чарльза не пригласили на свадьбу маминой сестры Сельмы.

– Блессинг находится в самом центре Юга, Джин. Ты и твой комитет творите чудеса в том, что касается негров, но ты не можешь перевернуть все за одни день. – Голос матери удалялся вверх по лестнице их дома на Парк-авеню. Грейс притаилась за резной колонной. – Безусловно, я согласна с тем, что их следовало бы пригласить. Они жили в нашей семье с тех пор, как я еще лежала в пеленках. Но ты же знаешь нашу мать: у нее случился бы еще одни удар, если б только я стала настаивать.

Папа пробормотал что-то вроде того, что если у бабушки случится еще одни инсульт, то это не так уж и плохо. И, обращая сказанное в шутку, сказал, подзадоривая маму:

– Корделия, я иногда начинаю думать, что ты вышла за меня замуж только для того, чтобы досадить своей матери!

Грейс поняла, что он на самом деле не винил маму за упрямство бабушки Клейборн.

Когда широкая и слегка сутулая спина отца скрылась за входной дверью, ей страшно захотелось помчаться вслед. Было интересно посмотреть, как выглядит дом Маргарет внутри. Ей никогда не приходила в голову мысль о том, что Маргарет может быть где-нибудь еще, кроме как за столиком в приемной отца, на котором стояла большая пишущая машинка и лежали аккуратные стопки бумаги.

Но она не побежала за ним. Она ведь обещала.

Грейс поискала в карманчике джемпера свой солодковый корень. Она не была похожа на Сисси, которая заглатывала свои лакомства, как маленькая толстая золотая рыбка. Ей нравилось откладывать вкусненькое "на потом". Так можно получить больше удовольствия, ожидая часами или даже целый день предвкушая что-то приятное. Когда она вынула корешок, который папа дал ей еще утром, оказалось, что он стал липким и грязноватым. Она все равно откусила кусочек и стала жевать, сердитая и на себя, и на Сисси, слишком маленькую, чтобы понять, что происходит.

– Мне жарко! – захныкала Сисси. Грейс опустила стекла передних дверей.

– Ну, вот, – сказала она, пытаясь говорить так, как обычно говорила мама, давая понять, что вопрос закрыт раз и навсегда.

– Мне все равно жарко!

Сисси вертелась на соседнем кресле. Солнце било сквозь лобовое стекло, и казалось, будто тенистые деревья вдоль дома – это прохладная речушка, в которую Грейс хотелось забрести, закатав штанины брюк.

Грейс, сама вспотевшая и раздраженная, огрызнулась:

– Тебе не жарко! И если ты снимешь туфельки, то получишь от меня оплеуху.

Сисси прекратила попытки расстегнуть пряжку на туфельке и заревела. Ее солодковый корень жирным клейким червяком упал в пыль на полу.

Грейс попыталась вытереть липкие ручки Сисси скомканной салфеткой «клинекс», но от этого, как ей показалось, руки стали только грязнее. Похожая на булочку, круглая мордашка Сисси сморщилась, и слезы покатились по щекам.

– Я хочу к мамочке! – рыдала она.

– Ты хочешь сказать – к папе? – поправила ее Грейс.

– Нет, к мамочке!

– Мама в Нью-Йорке, – огрызнулась Грейс. – На, – сунула она сестре свой солодковый корешок, – можешь съесть мой.

– Не хочу!

Грейс почувствовала, что сама вот-вот заплачет. От жары все тело чесалось, и ей уже стало стыдно, что она рявкнула на Сисси, потому что теперь ей и самой хотелось разуться. Но главное, ей срочно потребовался туалет.

– Сейчас вернусь, – сказала она Сисси. – Никуда не ходи!

Это все равно, что сказать рыбе "не улетай", подумала она. Сисси часто капризничает, но всегда послушна.

Приближаясь к дому, она уже забыла, как ее раздражала сестра, и снова почувствовала страх. Из дома доносились звуки – нехорошие звуки. Крики. Голос, похожий на голос Маргарет, вскрикивал, умоляя. А другой, мужской голос, – но не голос ее отца, – звучал хрипло и грубо. Мистер Эмори? Грейс никогда не думала о человеке с коричневым лицом и в какой-то униформе, изображенном на фотографии, что стояла на столике Маргарет, как о реальной персоне.

Она старалась убедить себя, что эти голоса слышались из телевизора, включенного на полную громкость. Маргарет наверняка одета в свежие выглаженные юбку и блузку, она улыбнется, быстро сделает приседающее движение, чтобы заглянуть прямо в глаза Грейс, и скажет: "Боже, да ты растешь так быстро, что я за тобой не поспеваю!"

Маргарет Эмори была негритянкой, но совсем не была похожа на Джемму или Старого Чарльза. Она не была черной. Цвет ее кожи скорее напоминал бежевый оттенок маминой пудры. Маргарет носила шелковые чулки и туфли на высоком каблуке, как и мама Грейс. Волосы она зачесывала гладко, аккуратно подворачивая их концы. Когда она разговаривала по телефону, ее голос звучал очень по-деловому. Многие обращались к ней "миссис Эмори", но она сказала Грейс, что та может ее называть Маргарет.

– Ты кто? – остановил Грейс гортанный голос, донесшийся с затененной деревьями веранды.

– Я… я ищу отца.

Грейс прищурилась, чтобы глаза быстрее привыкли к внезапному переходу от яркого света к густой тени.

На верхней ступеньке лесенки сидела худенькая девочка в велосипедных туфлях и в просторной майке с короткими рукавами. Грейс ее тут же узнала по фотографии в рамке, которая стояла на столике Маргарет рядом с фото мистера Эмори. У нее была такая же светлая кожа, как у матери, и зеленые глаза. Волосы торчали толстыми и короткими косичками по обеим сторонам ее узкого лица со странными наклонными скулами.

– Я тебя не об этом спрашивала.

И снова Грейс удивил глуховатый голос, похожий на голос взрослого человека. Он напоминал Грейс голос ее домашней учительницы, мисс Марч, которая красила губы ярко-красной помадой и от которой всегда пахло сигаретами.

Грейс это надоело:

– Я – Грейс Траскотт, – ответила она, – а ты кто?

– Нола.

– О!

Грейс взглянула на входную дверь, овальное стекло в которой, казалось, весело подмигивало ей. Ей уже невтерпеж хотелось в туалет. Она поставила ногу на нижнюю ступеньку.

– Туда нельзя, – сообщила Нола голосом домашней учительницы.

– Почему?

Нола красноречиво повела глазами:

– Потому… – И, словно Грейс была двухлетней девочкой, с которой надо говорить попроще, добавила: – Они разговаривают – мама, папа и дядя Джин.

Но там происходило нечто непохожее на простой разговор. Голос мистера Эмори вырывался в тишину тени у дома, как кулак, готовый сокрушить что угодно. Грейс было жарко, она боялась, что напустит в штаны.

К тому же она злилась! Злилась на эту грубую девчонку, у которой словно было право называть папу "дядей Джином". И тут она вспомнила: папа рассказывал, что когда Маргарет оставалась работать по вечерам, Нола приходила в офис готовить уроки. Отец Нолы – моряк торгового флота – часто и подолгу отсутствовал, и в доме никого не оставалось, чтобы за нею присматривать. Грейс представила, как папа приглашает Нолу в свой кабинет, помогает ей решать задачки по математике, а может, и позволяет прилечь на мягких подушках дивана с книжкой так, как нравилось ей самой. Он, наверное, был особенно внимателен к ней из-за того, что Нола такая странная. У папы всегда было особо теплое отношение к чудакам. "Они делают мир интереснее", – говаривал он.

Грейс забыла о Ноле, так как голоса внутри поднялись до крика.

– Мне кажется, что они посходили с ума, – проговорила встревоженная Грейс.

– Это отец. Иногда это с ним бывает.

Нола попыталась беззаботно пожать плечами, но Грейс заметила, что кожа в уголках ее рта побелела. Нола сидела, прижав коленки к груди, а ее длинные руки крепко обхватили голени. Она тоже напугана, подумала Грейс.

Но как только Грейс поднялась по лестнице на веранду и попыталась пройти мимо, Нола вскочила на ноги, ощетинившись, как кошка. Она была значительно выше Грейс, с длинными узловатыми руками и ногами с большими и широкими ступнями.

– Туда нельзя! – сказала она угрожающе.

– Мне надо в туалет, – высокомерно сообщила Грейс.

– А мама велела не входить.

Нола посмотрела на нее взглядом мисс Марч, эти странные зеленые глаза прищурились так, что почти закрылись, будто она приготовилась к прыжку.

Грейс упрямо прошла мимо. Почувствовав, что Нола схватила ее за руку, она стряхнула ее пальцы и пошла прямо к входной двери.

– Это не твой дом! – прошипела Нола.

– Мне все равно, чей этой дом, – ответила Грейс. Она дрожала, трусики уже стали влажными, но она не собиралась уступать этой задиристой девчонке и показывать свой испуг. Грейс приоткрыла дверь и скользнула внутрь.

– Папа! – крикнула она, но крик оказался не более чем шепотом.

Пробежав через маленькую и аккуратную гостиную Маргарет, она помчалась на шум голосов. Ее сердечко неистово колотилось. В конце узкого, слабо освещенного коридора она наткнулась на распахнутую дверь. С того места, где она стояла, видно было только спинку стула с мужским пиджаком, переброшенным через спинку. Она тихонько двинулась вперед, чтобы видеть все, но самой остаться незамеченной.

Жалюзи были опущены, но лучики света падали на аккуратно застеленную двуспальную кровать и на туалетный столик, который показался Грейс странным. Она поняла почему: в отличие от такого же столика в спальне матери, с ее кружевным шарфом и туалетным набором из Лиможа, со щетками и расческами, отделанными серебром, на этом столике не было безделушек, бутылочек с парфюмерией, баночек с кремами или губной помады, ничего – кроме простой деревянной головной щетки.

Маргарет, одетая в синее домашнее платье, не имевшее ничего общего с хрустяще отглаженными костюмами для офиса, стояла спиной к туалетному столику, прижав руку ко рту, с глазами, округлившимися от панического страха. С другой стороны разделявшей их кровати стоял крупный мужчина в темно-синих брюках и белой рубашке с закатанными рукавами. В полутьме его руки казались темными и блестящими.

Отец стоял в дверях, спиной к Грейс. Его отражение виднелось в зеркале позади Маргарет – огромная фигура с всклокоченными волосами, вызвавшая в памяти рассказ о Самсоне, который сестры Бонифейс читали на уроках катехизиса. Она вспомнила другую историю, которую рассказывал отец, о тех временах, когда он еще служил пожарным, задолго до того, как стал сенатором, и даже до того, как был избран в Конгресс. Историю о том, как он однажды бросился в горящее жилое здание, что уже должно было вот-вот рухнуть, и вынес оттуда трехлетнего мальчика, который прятался от огня под кроватью. Когда он спускался по приставной лестнице, перед его лицом лопнуло окно, и если бы не шлем и маска, то отца могло бы убить. У него до сих пор остался слабо различимый розоватый шрам над глазом, по которому Грейс любила проводить пальчиком. Кожа там была шелковистой, не такой грубой, как на лице. Сейчас, когда его отражение в зеркале было в тени, был заметен только этот шрам, отчетливо видный под полоской падающего на него света.

– Опусти его, Нед, пока ничего не случилось! Голос отца прокатился, словно гром с вершины горы. И тут Грейс поняла, что муж Маргарет держит в руках револьвер. Внезапно у нее перехватило дыхание, ей показалось, что грудь забита ватой. Она пригнулась, от страха не силах двинуться.

– За кого, черт тебя возьми, ты себя держишь, что влетаешь в дом к человеку да еще указываешь, что ему делать?! – Нед размахивал револьвером. – Да, я знаю, ты – большой герой – заставил каждого чернокожего кланяться и целовать твои башмаки! И все из-за того, что ты разок прошелся с доктором Кингом в марше борьбы за права чернокожих. А как насчет моих прав, прав этого чернокожего, а? – Его голос перехватило рыдание. Револьвер угрожающе подпрыгивал у него в руке. – Как насчет человека, который приезжает домой, к жене, которая уже и не жена ему?

– Ты сам не знаешь, что говоришь, Нед, – произнес отец, пытаясь говорить убедительно.

В его голосе не чувствовалось испуга, а только горечь, как тогда, когда он говорил в микрофон на похоронах президента Кеннеди.

– Ради Бога, не говори мне, чего я не знаю! – Нед почти кричал. – Ты думаешь, что если ты – босс, то оплачиваешь счета тут и там и объясняешь, что есть что? Ты ни черта не знаешь, что творится за стенами твоего любимого офиса…

Грейс поняла, что он плачет, по щекам текли слезы, руки едва удерживали револьвер, который он направил на Маргарет.

– Положи револьвер, Нед, – произнес отец более жестко. – Какими бы ни были недоразумения у тебя с Маргарет, я уверен…

– Да нет никаких недоразумений! – выкрикнул Нед. – Я видел то, что видел! – Теперь он смотрел прямо в глаза Маргарет, сжимая револьвер, чтобы он не дрожал в руках. – Ты… ты… сука! Думаешь, что лучше всех нас, черного народа. Даже говоришь, как белая леди. А теперь отнимаешь у меня ту малость, что у меня осталась. Боже правый, да я должен у….

– Нет, Джин!.. – голос Маргарет сорвался на крик, когда отец бросился на Неда.

Грейс, скорчившись в коридоре, слышала только жуткое биение своего сердца, которое вдруг стало слишком большим. Что-то теплое закапало и побежало по внутренней стороне ее ноги, и она поняла, что обмочилась. Но ей казалось, что это случилось с кем-то другим. Она беспомощно наблюдала, как ее отец и Нед боролись, катаясь по полу. Отец был крупнее, но мистер Эмори был в ярости, он казался обезумевшим. Странные, клокочущие звуки вырвались у него. Он пытался освободить руку, которую отец прижал к полу.

Словно загипнотизированная, в ужасе смотрела Грейс на револьвер, лежавший в полоске солнечного света, падавшего сквозь поднятую пыль на напрягшиеся костяшки пальцев Неда… Револьвер поворачивался то туда, то сюда и угрожающе мерцал, словно смертоносная драгоценность.

Грянул гром, комната будто разорвалась пополам, звук ударил по ушам, и ноги Грейс подломились. Она упала на копчик, больно ударившись об пол.

Сквозь звенящее облако, которое, как казалось, окутало ее голову, она видела, как Нед рухнул на кровать. Красный цветок распустился у него на горле, расплылся по белому покрывалу.

Кровь. Это была кровь!

Она прижала ладошки к ушам и закричала. Или ей показалось, что она закричала. Из горла вырвался только сдавленный хрип.

Пол под ней накренился. Ее страх был огромен, как монстр, который жадно пожирает ее, не оставляя ничего, что могло бы что-то чувствовать. Но вот онемение стало проходить. Ее трусики намокли, ягодицы болели от падения. Когда она попыталась встать, ноги подломились, как у бумажной куклы.

Наконец, собравшись с силами и цепляясь за стену, она поднялась на ноги. Грейс пятилась назад, когда внезапно наткнулась на кого-то. Она издала придушенный визг и обернулась. Там замерла долговязая девчонка. Ее глаза больше не казались раскосыми, а были округлыми и серебряно-палевыми, как никелевая монетка. Она тоже видела все.

Они обернулись – Маргарет дико закричала. Револьвер выпал из рук отца, а Маргарет опустилась на колени перед кроватью, на которой лежал Нед. Грейс захотелось схватить ластик и стереть эту картину, как она, бывало, делала со школьным расписанием, словно ничего не произошло. Чтобы она, отец и Сисси сидели в машине и ехали к берегу океана в штате Мэриленд, где отец купил бы им палочки из мяса лобстера,[1] а она бежала бы вдоль причала, чувствуя под ногами упругие старые доски.

Однако, повернувшись к Ноле и увидев ее ставшее пепельным лицо, Грейс поняла, что пути назад нет. Что бы ни случилось, Грейс этого никогда не забудет. А еще она была уверена, что не забудет и эта девочка, стоящая рядом, неподвижная и напрягшаяся, с пустым лицом, если не считать странные глаза – словно две дырочки, прожженные в одеяле.

… и если дом разделится сам в себе, не может устоять дом тот…

Евангелие от Марка, 111, 25

1

Грейс потянулась, чтобы застегнуть пуговицы платья на спине, и заметила пятно – как раз над правой грудью – пятнышко от воды, по форме напоминающее одно из пятен теста Роршаха.[2]

Она вдруг ощутила раздражение. "Шелк. Да его вообще следовало бы запретить вместе с асбестом и красным красителем номер 2". Она не припомнит случая, чтобы, надев шелковое платье, не пришлось бы потом бежать в химчистку. А когда в последний раз она надевала шелковое платье?

Образы далекого прошлого пронеслись в ее воображении – она в пышном платье из тафты цвета малинового шербета, с орхидеей, приколотой к манжете. Скучный прием в загородном клубе, на который пришлось пойти по настоянию бабушки. К концу вечера орхидея выглядела так, словно по ней прошлась вся армия Шермана,[3] которая, судя по речи и манерам обитателей Блессинга, лишь неделю назад пронеслась по Джорджии, сметая все на своем пути.

Задумчиво глядя внутрь стенного шкафа с ее платьями, Грейс размышляла о предстоящем вечере, который представлялся ей полем битвы. Какая разница, что надеть?

Ханна бы страшно обрадовалась, если бы Грейс появилась на пороге в нижнем белье. Еще один, очередной, недостаток подружки отца Ханны.

Подружка! О Боже, мне уже тридцать семь, а все еще чья-то подружка!

Все сложилось бы по-другому, если бы мы поженились.

Но хотелось ли ей снова стать женой, играть роль мачехи Бена и Ханны? Разве ей мало хлопот со своим собственным сыном-подростком? Не говоря уже о том, что Джек не просил ее руки. И как только об этом заходил разговор, он искусно уходил от него.

У Грейс похолодело все внутри, и пришла абсолютная уверенность: из этой затеи сегодня вечером ничего хорошего не выйдет. Но она поспешила отбросить эту мысль и отвела ей место на воображаемой полочке под названием "Насущные проблемы" (которая располагалась ниже, чем полочка "Может быть, как-нибудь само собой что-нибудь и образуется", и над полочкой "Ты просто теряешь время"). И нечего впадать в панику только потому, что они впервые собрались поужинать все вместе, впятером. Ей и так достанется, как только появится Ханна.

Она стащила платье через голову, выворачивая его наизнанку и испытывая при этом такое же облегчение, какое у нее бывало всякий раз, когда после рабочего дня, заполненного теледебатами, интервью и раздачей автографов, она снимала колготки. Закинув платье на дно стенного шкафа, она сдернула с вешалки джинсы «Левис», которые от многочисленных стирок стали мягкими и так плотно облегали ноги и бедра, что казались второй кожей. Потом она натянула купленную в "Кэнал Джин" мужскую домашнюю атласную куртку лилового цвета фасона 50-х, отделанную черным кантом, с едва заметной монограммой и заношенную до такой степени, что она выглядела, как замша. Заправив ее в брюки и закатав рукава почти до локтей, она почувствовала себя удобно. Наконец осталось только продеть в петли джинсов пояс в индейском стиле, сделанный из ракушек. Ну вот и все.

Мягкое свечение заходящего солнца преломлялось сквозь стекла окон в крыше мансарды и заливало спальню теплым желтоватым светом.

Озаренная этим сиянием, Грейс стояла перед большим – во весь рост – зеркалом и с любопытством рассматривала себя, словно изучая фотографию неизвестного человека. Карие глаза на уже не девичьем лице, по форме напоминающем сердечко и испещренном тоненькими морщинками. Словно смятую тонкую дорогую бумагу открытки ко дню св. Валентина расправили, и она опять стала почти такой же, как и прежде. Темные прямые волосы, едва касавшиеся ее худых плеч, еще не тронуты сединой… А может, я просто не присматривалась повнимательнее? – пронеслось у нее в голове.

Похожа ли она на человека, внушающего симпатию? На женщину, которую можно считать другом? На жену? Мачеху?

Бам-мм, бам-мм…

Внизу, в холле, пробили напольные часы бабушки Клейборн. Грейс всегда слышалось в этих звуках что-то зловещее. Она насчитала шесть ударов. О, Боже, до прихода Джека с его детьми осталось меньше получаса, а она еще не убрала квартиру и даже не поставила кипятить воду для риса!

На секунду ей захотелось позвонить Джеку и сказать, что заболела, что внезапно простудилась. Но нет, из этого ничего не выйдет. Он ведь тут же примчится с пластмассовым судком куриного супа в руках и с лепешками мацы от Лу Зигеля, как в тот раз, когда она действительно простудилась.

Объяснить все ее напряжением и усталостью? Он должен понять. Ведь в конце концов он же ее издатель, и прекрасно знает, по какому сумасшедшему графику она жила из-за этой книги: бесконечные поездки в Вашингтон и обратно, интервью с бывшими сотрудниками и друзьями отца, настоящими и бывшими законодателями, с давнишними бюрократами, словом, со всеми, кто знал Юджина Траскотта. И надо же было случиться, чтобы вдобавок ко всем трудностям, связанным с написанием биографии ее знаменитого отца, кто-то из «Кэдогэна» украдкой заглянул в последний вариант рукописи, и в прессу просочилась информация о причастности сенатора к убийству Неда Эмори. Заметка появилась во вчерашнем утреннем выпуске «Таймс», и с тех пор телефон не умолкал; звонили главным образом репортеры. Джек, хотя и не отрицал рекламного значения этой заметки для придания популярности будущей книге, тем не менее, злился так же, как и она. Выхваченная из контекста, эта история приобрела трагический, сенсационный и, возможно, даже криминальный оттенок.

Но если бы ей удалось отвертеться от этого ужина, то Джек, черт бы его побрал, оказался бы настолько мил, настолько полон сочувствия, что чувство вины не оставило бы ее надолго.

Да и проблема-то заключалась вовсе не в Джеке. Не из-за него она чувствовала себя так, будто ее мучает изжога или она проглотила что-то несъедобное.

Сегодня вечером на ужин вовсе не цыпленок по-охотничьи, украшающий гору риса. Сегодня главным блюдом станет она, Грейс Траскотт, ее поджарят на вертеле, над углями.

Грейс втиснула босые ноги в старомодные туфли-лодочки из крокодиловой кожи, которые принадлежали еще ее бабушке. Она их надевала в те времена, когда леди преимущественно носили туфли тридцать шестого размера и считалось, что крокодилов поселили на эту землю только для того, чтобы их кожа шла на изготовление обуви. Грейс прошла через холл и оказалась в просторном помещении, объединявшем кухню, гостиную и кабинет. Если бы этот ужин устраивала мама, подумала она, то на столе у приборов лежали бы карточки цвета слоновой кости с выведенными на них каллиграфическим почерком именами приглашенных, указывающие их места. Стол украшала бы фарфоровая посуда Хэвиллэнд из сервизов бабушки Клейборн, а на серванте стояла бы, ожидая своего часа, неоткупоренная бутылка коллекционного белого вина. А уж если бы оказалась упущенной хотя бы такая незначительная деталь, как время приготовления риса с точностью до последней минутки, то мама посчитала бы это святотатством.

На кухне с окнами на три стороны, облицованной дымчато-голубым кафелем цвета пасмурного неба, Грейс заглянула в духовку, где шипела и пузырилась курица. Ее сердце оборвалось. Запекшаяся масса – куриные ножки и грудки – превратились в волокнистые сгустки и больше напоминала трижды разогретую еду, оставшуюся с прошлой недели.

Она поняла, что забыла накрыть крышкой блюдо с курицей на тридцать минут, как сказано в рецепте. Тем более, что на самом деле уже прошло больше сорока пяти минут. Она так увлеклась, помогая Крису написать эссе об испанской инквизиции, что потеряла счет времени. О, Боже, что же теперь делать?

После тридцати лет совместной жизни с женщиной типа Марты Стюарт Джек вправе рассчитывать на хозяйку, которая способна хотя бы не испортить обычный обед.

– Что это?

Грейс повернулась и увидела тринадцатилетнего сына, ссутулившегося на пороге и похожего на велосипед, случайно оставленный на стоянке. Он был словно собран из шарниров, стержней, костей и выступающих углов, с головой, склоненной к плечу так, что шелковистые каштановые волосы закрывали глаза. Любовь, беспомощность и сочувствие вперемежку с досадой внезапно охватили ее. Крис находился в том возрасте, когда все, даже самое очевидное, подвергалось сомнению. Если она просила его надеть пиджак, то он обязательно спрашивал: "Зачем?"

Как раз сейчас Грейс хотелось избежать любого выяснения отношений:

– Предполагалось, что это будет цыпленок по-охотничьи, – сказала она смеясь. – А что получилось – сам видишь.

Крис пожал плечами, скрестив руки на тощей груди. На его лице почти не сохранились черты детства – куда делись круглый подбородок, бледные веснушки, рассыпанные по вздернутому носу, мягкие, почти рассеянно глядящие голубые глаза. Сейчас в переходном возрасте он казался таким уязвимым, все свидетельствовало о неопределенности, даже то, как стал ломаться его голос.

– Я нисколько не голоден. Собираюсь пойти к Скалли. Попозже мы перекусим пиццей.

– Постой-ка, приятель. А ты не забыл, что у нас сегодня гости?

– Ты имеешь в виду Джека?

В его словах прозвучала явная насмешка. Грейс решила прикинуться дурочкой.

– Да, Джека. И Ханну. И Бена. С ним ты еще не встречался. Он постарше Ханны. Почти моего… В общем, он хороший парень. Тебе он понравится.

Крис несуразно улыбнулся, когда его взгляд упал на бренные остатки "цыпленка по-охотничьи".

– Попробуй набрать 9-1-1, может, они помогут?

– Спасибо за настоящую поддержку.

– Ханна ничего, но…

Крис пожал плечами. Ему не пришлось продолжать, она и так знала, о чем он подумал. Он скорее согласится подхватить болезнь Лайма,[4] чем увидеть мать замужем за Джеком. В этом вопросе чувства ее сына не составляли большей тайны, чем чувства Ханны.

Резким движением головы он откинул со лба волосы. На мгновение стали видны его глаза, незащищенные и, пожалуй, слишком яркие. Они показались ей точной копией глаз Уина – серовато-голубых, цвета океана в районе пролива Лонг Айлэнд.

Бедный Крис. Развод тяжело отразился на нем. Хотя он и виделся с Уином по выходным, она понимала, как ему не хватает присутствия отца в доме.

– Послушай, мам, я пообещал Скалли, что мы сыграем в его новую игру "Братья Марио", – сказал Крис ровным голосом. – Не волнуйся, я успею вернуться к ужину.

– Тогда приходи пораньше. Чтобы успеть переодеться к столу.

Она оглядела его порванные джинсы и просторную майку с короткими рукавами и надписью "Металлика".

– А чем тебе не нравится, как я одет?

– Ты выглядишь…

– Как ты. Я выгляжу, как и ты.

Крис бросил на нее презрительный взгляд: то, что она считала искусно подобранной и хорошо сидящей на ней одеждой, в его глазах все равно оставалось теми же джинсами и старой курткой от домашней пижамы. Он схватил с подноса горсть крекеров, которые она старательно разложила на подносе рядом с клином нарезанных ломтиков сыра «бри», и ушел.

Я скучаю по нему, подумала она.

Но не по этому тихому подростку, уклоняющемуся от исполнения своих обязанностей по дому, а по тому забавному, веселому маленькому мальчику, с его неуклюжими шутками и громким смехом; по тому, как он прятался от нее в подушках, когда она приходила пожелать ему спокойной ночи и поцеловать его; больше всего она скучала по тому, как держала его на коленях, как маленькое тельце тяжелело ото сна, как его головка слепо тыкалась в ее грудь, устраиваясь поудобнее.

Когда же начались в нем перемены? Неужели незадолго до развода? Надо ли ставить его угрюмое непослушание в один ряд с нежным пушком, появившимся недавно на его верхней губе, и с простынями, наспех засунутыми в большую плетеную корзину, которые она иногда находит по утрам в его комнате?

Грейс вдруг почувствовала себя ничтожной пылинкой, плывущей в необъятном, уходящем ввысь пространстве. Ряд высоких окон усиливал это ощущение, рассекая на части линию горизонта, над которой она могла видеть только макушку шпиля "Эмпайр стейт билдинг", горящую желтыми и оранжевыми огнями в честь праздника Хэллоуин,[5] который приходился на предстоящую неделю.

Доктор Шапиро сказал: чтобы преодолеть психологические последствия развода родителей, Крису понадобится время. Но сколько времени? И что ей делать в это время?

Зажужжал домофон, и от неожиданности она чуть не разбила бокал, стоящий среди огуречной кожуры, которую она как раз собиралась убрать. Она поспешила ответить.

Оказалось, что это только Джек, слава Богу. Он обещал приехать раньше Бена и Ханны, и приехал. Демонстрация солидарности? Объединенные, мы выстоим, а разобщенные – падем. Минуту спустя он появился в дверях в помятом плаще от Берберри – высокий, крупный, с открытой улыбкой, темными курчавыми волосами, слегка прихваченными сединой, и она почувствовала, как все ее спутанные мысли странным образом, словно по волшебству, проясняются.

Джек обнял ее и прижал к себе. Она чуть не задохнулась в объятиях этого огромного человека, в том счастье, которое переполняло его. Его объятие высвобождало в ней какие-то силы, заставляло трепетать тело, живот расслаблялся и тяжелел от предвкушения. Она никак не могла насладиться его твидовым запахом, его мускулистыми крупными руками. Она представляла себе, как несется кровь в жилах Джека, быстрее и увереннее, чем у любого другого мужчины. Ее собственная кровь быстрее понеслась при мысли о том, что их ожидает впереди, кровать, на которой он возьмет ее, позже, когда дети уснут…

– Кажется, пахнет чем-то горелым? – спросил Джек, слегка взъерошив ее волосы.

Грейс застонала.

– Понятно. Помочь тебе? Что мне делать?

Он отодвинулся от нее, улыбаясь, его глубоко посаженные темно-синие глаза прищурились.

– Как раз не хватает священника. Пора помолиться.

Ей вспомнилась старая шутка о грехе: евреи придумали его, а католики усовершенствовали. Неужели Джек думает, что согрешит, женившись на католичке? Может, это и останавливает его?

Слева от Джека стояла мебель, условно выделяющая гостиную, – глубокий диван, обтянутый ситцем, старое моррисовское кресло, которое она заново обтянула темно-зеленым вельветом. Джек, направляясь на кухню, стянул с себя плащ и бросил на спинку дивана. Спустя мгновение он, выразительно вращая глазами, рассматривал цыпленка.

В Джеке ей больше всего нравилось то, что он никогда ей не лгал. Если он говорил, что она что-то хорошо написала или что она выглядит великолепно, то она знала: это – правда. С такой же легкостью он говорил ей, что она написала что-то просто ужасное или что она выглядит так, будто не спала десять ночей подряд.

– Я должна тебе признаться, – сказала она. – У меня нет сертификата, подтверждающего, что я хорошая хозяйка.

– Я полюбил тебя не за то, как ты готовишь, – ответил он, закрывая кастрюлю с решительностью человека, забивающего последний гвоздь в крышку гроба.

– Лесть тебе не поможет. Мне хоть бы еще пяток минут почувствовать себя несчастной.

– Можно мне поцеловать твою шейку, пока ты грустишь?

Он наклонился и начал нежно покусывать ей ушко. Его губы оказались потрясающе теплыми, особенно если вспомнить, что она уже давно томилась в ожидании.

– Джек! – Она взглянула наверх, на часы "кот Феликс", которые слегка помахивали хвостом-маятником над раковиной, полной кастрюль и сковородок, которые она так и не вымыла. – Уже почти шесть тридцать. Твои дети появятся здесь с минуты на минуту.

Ей хотелось, чтобы ее слова прозвучали, как слова обычной, вымотанной хозяйки, но внутри у нее все трепетало от ужаса.

Он выпрямился, его голубые глаза посерьезнели.

– Вот что я тебе скажу, – обратился он к ней. – Ты заканчиваешь делать то, что тебе осталось, а я займусь главным блюдом.

– О чем ты говоришь? Ведь времени-то совсем нет!

– Послушай. – Он взял ее за плечи и осторожно повернул к себе лицом. – Я бы без возражений и с большим удовольствием съел даже тушеный картон, если бы это только доставило тебе удовольствие. Но я знаю, сколько времени ты готовилась, чтобы организовать вечер для Ханны и Бена. Не потому, – добавил он строго, – что ты им разонравишься или станешь нравиться меньше, если все пойдет не по твоему плану.

Нет, хотелось ответить ей, просто Ханна станет ненавидеть меня еще больше.

Прежде чем она успела ответить, он поднял ладонь – широкую, с сильными пальцами, руку плотника, а не администратора.

– Дай мне пять минут, хорошо? Поверь, через пять минут я уже буду здесь. Не успеешь оглянуться.

Он подошел к дивану и схватил пальто.

Через десять минут он уже стоял на пороге, осторожно, словно священный Грааль,[6] держа в руках большой, в масляных пятнах бумажный пакет. Он поставил его на стол и открыл. Из пакета резко запахло чесноком.

– Ласанья, – сказал он. – У «Чезаре» самая лучшая.

– А я беру у «Чезаре» только пиццу, – озадаченно заметила Грейс. – Я и не подозревала, что он делает что-то еще.

Джек подмигнул.

– Самый большой секрет в Челси – у него всегда понемногу чего-нибудь да припасено.

Грейс внимательно посмотрела на него. Как могло случиться, что Джек, который живет в фешенебельном районе по дороге на Ист-Сайд, который издает первоклассные книги в здании на Пятой авеню, знает о тайнах пиццерий на задворках больше, чем она?

А я даже не могу толком купить что-нибудь навынос, подумала она.

Грейс заметила свое отражение в зеркальной стене напротив кухонной стойки. Увидев на себе фартук с оборками, который торопливо набросила перед приездом Джека, она рассмеялась. Это смешно. Это не я. Что со мной происходит?

Но она точно знала.

Вместо того, чтобы посмотреть новый спектакль, на который Лила достала билет, ты скачешь, как козочка, в надежде произвести впечатление на этого парня, демонстрируешь ему, какой прекрасной женой ты можешь стать.

Но это не «парень». Это – Джек, Джек Гоулд, который любил ее в три часа утра, когда она сидела согнувшись перед дисплеем компьютера в самом старом махровом халате с хлебными крошками, застрявшими в его складках.

И после того, как ее наградили премией Пулитцера за книгу "Выход из сложного положения", когда она чувствовала, что если еще хоть кто-нибудь позвонит под предлогом поздравлений и предложит что-нибудь купить, то она потеряет остатки рассудка, кто, как ни Джек, материализовался на пороге с бутылкой самого дорогого охлажденного шампанского и с двумя билетами на Бермуды?

Теперь, наблюдая за Джеком, извлекающим из посудного шкафа блюдо из жароупорного стекла «Пирекс», в которое он начал ловко перекладывать ласанью, она подумала: "С этим человеком я могла бы стать счастливой".

– Я давно не говорила, что люблю тебя? – спросила она.

– Нет, по крайней мере, за последние восемь часов я этого не слышал. И уже стал чувствовать себя обделенным.

Умело, словно он зарабатывал этим на жизнь, он посыпал блюдо сверху сыром и сунул ласанью в духовку. Пока блюдо разогревалось, он подошел и обхватил ее так, что она едва не растворилась в его мощном объятии, словно стояла под кроной дерева, задрав голову вверх. Прислонив голову к его ключице, она уловила запах его пота, почувствовала влажность ткани его рубашки и сообразила, что, судя по всему, он всю дорогу бежал – до «Чезаре» и обратно. Ее переполнило чувство глубокой нежности.

– Как все прошло сегодня? – спросил он осторожно.

– Ты имеешь в виду в промежутках между телефонными звонками репортеров? Могу сказать одно: слава Богу, что существуют автоответчики.

– А всего два дня назад тебе хотелось, чтобы их никогда не изобретали.

– Пока я не дозвонилась до Нолы.

– Ты разговаривала с ней? – глаза Джека расширились.

– Сегодня во второй половине дня. Я собиралась тебе сказать, если бы ты не исчез так быстро. Но ничего… да, ты не поверишь, но Нола Эмори сняла трубку только на шестнадцатый звонок. – Грейс вздохнула. – Она разговаривала со мной настолько холодно, словно я ошиблась номером. Она сказала, что ей нечего добавить к тому, что напечатано в газетах о самоубийстве ее отца. Самоубийство! Джек, но ведь все было не так.

– А чего ты от нее ждала?

– Правды. Чтобы она сама сказала, что произошел несчастный случай. Джек, ведь она же, как и я, была там. Мы обе видели, как они дрались. Револьвер… – Она прикрыла глаза, почувствовав острую боль в виске. Все эти годы и ее отец, и Маргарет ради его политической карьеры скрывали правду. А разве не мама, которая после того, как Грейс, рыдая, рассказала ей все, что видела, заставила ее хранить молчание? Однако жить с этим оказалось невозможно. Быть может, именно поэтому она наконец набралась смелости и изложила все случившееся на бумаге, извлекла грохочущие кости этого дела на свет Божий. – Отец просто защищал Маргарет. А кого защищает Нола?

– Скорее всего себя. Ты только посмотри, что уже творится, пресса просто взбесилась. Звонки, которые обрушились на тебя, и есть то, чего старается избежать Нола Эмори.

И как бы в подтверждение этих слов зазвонил телефон. Грейс услышала автоответчик, который находился за книжной полкой. "Это говорит Нэнси Уаймэн из "Ассошиэйтед Пресс"… – услышала она металлический голос. И хотя Нэнси пообещала перезвонить попозже, она все же оставила на пленке номера своих телефонов – и рабочий, и домашний.

Грейс взглянула на Джека, который саркастически улыбнулся ей в ответ.

– Похоже, ты открыла ящик Пандоры,[7] – заметил он.

– Просто я хочу прямо рассказать, как это случилось! Конечно, я знала, что есть вопросы, но когда люди прочитают книгу…

– Тебе тогда было всего девять с половиной, – напомнил он. – Ты уверена в том, что видела? И если даже все произошло так, как ты утверждаешь, то почему твой отец тогда заявил полиции, что прибыл на место происшествия уже после того, как Неда застрелили? И почему расследование поручили его хорошему другу Малхэни? Грейс, именно это как раз и интересует людей. Всем хочется узнать, что, собственно, скрывал твой отец.

– Он ничего не скрывал, – возразила она. – Он просто защищался. Его положение, вся его карьера оказались поставленными на карту. К тому времени он был близок к тому, чтобы, перетянув на свою сторону большинство в Конгрессе, провести Закон о гражданских правах. А такое событие могло бы…

Грейс высвободилась из объятий Джека и подошла к письменному столу, уютно стоящему за высоким книжным шкафом, забитым книгами и журналами. Она нашла то, что искала, лежащим поверх стопки бумаги с расшифрованными записями интервью и принесла Джеку.

Это была газетная фотография ее отца, стоящего позади Линдона Джонсона, который сидел за столом с ручкой в руках. Подпись внизу гласила: "Джонсон подписывает Закон о гражданских правах".

– Это стало возможным благодаря отцу. Именно он протолкнул этот закон, – сказала Грейс, повышая тон. – Он рисковал своей карьерой и поддержкой своих избирателей ради того, во что верил!

Она вспомнила, что ей часто рассказывал отец: о годах, предшествовавших переезду его семьи в Нью-Йорк. Он жил и рос в Теннесси, где к чернокожим относились, словно к домашнему скоту, а иногда и того хуже. И о том времени, когда он служил на Окинаве во время войны командиром квартирмейстерской роты, укомплектованной только неграми, о том, как система, призванная героизировать белых людей, по отношению к цветным использовалась только для их подавления и унижения. Тогда отец поклялся, что никогда не оставит попыток восстановить справедливость.

– Знаешь, что мне однажды сказал отец? Он сказал, что ему выпало счастье, когда он повредил легкие во время пожара. Иначе он, возможно, никогда бы не попал на государственную службу. Джек обнял ее.

– Грейс, не надо убеждать меня в том, что твой отец – выдающийся человек. Но народ больше своих героев любит скандалы вокруг них. Вспомни хотя бы инцидент в Чаппэкуиддике. Кто знает, что там произошло в действительности? Но в одном все мы абсолютно уверены: гибель девушки лишила Тэдди Кеннеди шансов стать президентом.

– Вот потому-то мне крайне важно, чтобы Нола поддержала меня.

– Но она же ни с кем не разговаривает.

– А со мной будет, – сказала Грейс с уверенностью, которой на самом деле не испытывала.

Она не могла забыть враждебности маленькой девочки, которая изо всех сил старалась не впустить ее в дом к Маргарет в тот самый день.

– Надеюсь, ты права. – Джек задумался. – С правовой точки зрения это укрепило бы наши позиции.

– Джек, ты же не боишься разного рода клеветнических заявлений! Если кто-нибудь?.. – Она остановилась, поняв, к чему он ведет. – О, Джек, ты не можешь подозревать, что моя мать оказалась способной на такое. И какую выгоду она получила бы от этого?

Грейс вспомнила, что ее мама постоянно участвовала в каких-то кампаниях, на которых она выбивала деньги, Бог знает с каких пор, на проект создания мемориальной библиотеки имени Юджина Траскотта. Стоило матери только захотеть, и она могла бы сдвигать горы…

Так и произошло после папиной смерти, им всем пришлось переехать в Блессинг, чтобы она смогла ухаживать за несносной, прикованной к постели бабушкой Клейборн, а потом одной, в большом старом доме, заниматься воспитанием двух своих дочерей.

Стоило только появиться легкому намеку на скандал, касающийся отца, как мать тут же ввязывалась в бой, а уж она-то всегда умела за себя постоять. Стоило кому-нибудь только не согласиться с ним, как мать немедленно кидалась на его защиту.

А разве не так вела себя мать и по отношению к Уину, не желая слушать правды о своем драгоценном зяте? Более того, в свойственной ей очаровательной манере она пыталась запугать Грейс, принуждая ее остаться с ним. Подталкивая и подстрекая ее, пока Грейс наконец не вышла из себя. С тех пор они не разговаривали, за исключением тех случаев, когда вынуждены были обмениваться любезностями по телефону.

– Поговори с ней, – мягко, но настойчиво посоветовал Джек, словно подслушал ее мысли. – Объясни ей, почему ты так поступаешь, и увидишь, удастся ли привлечь ее на свою сторону.

– Попробую, – пообещала она, кладя ладони на его грудь в надежде, что ей каким-то образом передастся немного его уверенности и невозмутимости. – Но за это время она, вероятно, убедила себя, что ее версия – та самая, которую они придумали вместе с отцом, – и есть единственно верная.

– Бьюсь об заклад, она не забыла, что ты ее дочь.

– Возможно. Но в данный момент она не ахти какого мнения обо мне.

– Никто не посмеет обвинить тебя в том, что ты пасуешь перед трудностями, – улыбнулся Джек, поддразнивая ее. – Если ты чего-то пожелаешь, то добиваешься этого, вооружившись до зубов.

"Включая тебя? Именно так я и вела себя, чтобы загнать тебя в угол, Джек?"

Сисси, которая уже десять лет жила в замужестве и у которой росли два мальчика, однажды, захлебываясь от восторга, объявила, что женщине ничто не может дать ощущения исполненного долга, кроме замужества и материнства. Как раз в то время Грейс увязла в бракоразводных проблемах, – с одиннадцатилетним сыном на руках, который при этом едва с ней разговаривал, – имея всего четыреста долларов и восемнадцать центов сбережений, чтобы продержаться до тех пор, пока от Уина не придет чек в счет раздела имущества и финансовых средств.

Единственное, чего ей меньше всего хотелось в тот момент, – и в чем она поклялась себе, что это навек, – это снова выйти замуж.

Так что же все-таки произошло? – спрашивала себя Грейс теперь.

– Восхитительно! – сказала Ханна, с изяществом поднося ко рту вилку. – Честно, Грейс, лучшей ласаньи я никогда не пробовала.

Грейс сияла, ощущая приятную теплоту, волну благодарности, крайне несоизмеримую с просто вежливым замечанием… И, конечно, ни слова о ее поварском таланте. Потом она заметила легкую самодовольную улыбку, появлявшуюся в уголках рта Ханны, когда она жевала, и сердце ее оборвалось. Неужели Ханна каким-то образом догадалась… Или Крис выдал секрет?

Она взглянула на Криса, сидевшего с опущенной над тарелкой головой и уплетавшего за обе щеки так, словно завтрашний день никогда не наступит. Нет, скорее всего Крис даже не заметил, что у него на тарелке совсем не то блюдо, которое она готовила.

Грейс хотелось бы вести себя дружелюбно по отношению к Ханне. Трудно чувствовать врага в этой долговязой девочке с густыми черными волосами, завязанными сзади в свободно болтающийся хвостик, одетую в мешковатый бумажный свитер, выпущенный поверх еще более мешковатых и поношенных джинсов. Ханна в свои шестнадцать держалась с неловкостью молодой женщины, еще не привыкшей к своему росту, и оттого сутулилась. Но, так же, как под складками безразмерного свитера Ханны Грейс с трудом угадывала ее груди, так и в самой Ханне скрывалось нечто большее, чем удавалось заметить с первого взгляда.

Я все преувеличиваю, подумала Грейс. Просто ей необходимо время, чтобы привыкнуть ко мне. В розовых мечтах внезапного прилива сентиментальности она попыталась представить, как бы себя чувствовала, если бы у нее была дочь – родная или только приемная, – как Ханна, как бы она расчесывала ее роскошные волосы, как бы Ханна приходила к ней посоветоваться или поделиться своими впечатлениями о мальчиках, или по поводу одежды, или со своим школьным домашним заданием.

Она посмотрела через стол на Джека, который, сидя напротив, улыбался лучезарной улыбкой, и на короткое мгновение позволила, чтобы хоть частичка его оптимизма передалась и ей. Может быть, в конце концов все образуется.

– …так что, я сказала Конраду: если ты собираешься вести себя как республиканец, то, по крайней мере, не одевайся как демократ, – продолжала Ханна. – Папочка, видел бы ты, как он одевается – просто непристойно. Ну кто носит клетчатые носки в средней школе? Даже если он и президент дискуссионной группы.

– Дело даже не в его одежде, мы уже установили, что… – Джек встретился глазами с Грейс. – Итак, что же в этом парне такого, что ты так сходишь по нему с ума?

– Папа! – покраснев от возмущения, Ханна повела выразительными глазами.

– Вы, мужчины, совсем лишены воображения, – сказала Грейс, почувствовав в этот момент солидарность с Ханной. – Все вы считаете, что если женщина обращает внимание на то, как вы выглядите или как одеваетесь, то она непременно по уши влюблена в вас.

Джек улыбнулся ей.

– О? Так что же вас тогда притягивает?

– Мужчина, который умеет готовить, – ответила она со смехом.

Джек довольно рассмеялся, поднимая бокал.

– На этой ноте мне бы хотелось предложить тост… за нашу хозяйку. И ее незабываемое угощение.

Грейс внутренне съежилась, борясь с искушением проговориться. Она заметила, что Ханна присоединилась к тосту. Она потягивала вино, а потом, к удивлению Грейс, взяла бутылку и налила вина в пустой стакан для воды Криса, заполнив его примерно на четверть. Крис взглянул на нее с удивлением. Естественно, он никак не мог ожидать, что его примут за равного, но был польщен. У Грейс, растроганной этим неожиданно заботливым жестом Ханны, промелькнула мысль о том, что, возможно, Ханна и к ней станет относиться с большей теплотой.

– Налить тебе еще вина, Бен? – повернулся Джек к сыну, сидящему от него слева, между Крисом и Грейс.

– Спасибо, папа, не надо. Я ведь за рулем, ты не забыл?

Грейс посмотрела на высокого, необыкновенно красивого молодого человека, сидящего рядом с ней. У него и в самом деле есть внешнее сходство с отцом, но главное – не в том. Невозможно поверить, что такой энергичный и пышущий молодым задором человек, как Джек, является отцом почти тридцатилетнего сына, который всего на семь лет моложе нее. И не важно, что Джек женился молодым, еще в колледже, и что к тому времени, когда он стал редактором в «Кэдогэне», его сын уже ходил в детский сад. Когда она смотрела на Бена, который шел по стопам отца и сейчас сам занялся издательской деятельностью в «Кэдогэне», арифметические подсчеты теряли свой смысл.

Бен – одного роста с Джеком, с такими же, как и у отца, темно-каштановыми вьющимися волосами, только они длиннее и слегка касаются воротника его темно-синего блейзера. Однако черты его лица отличаются большей утонченностью – высокий лоб, заостренный нос и словно вылепленный рот аристократа девятнадцатого века. Грейс представила себе, как слабеют колени у его незамужних помощниц от одного теплого взгляда синевато-зеленых глаз. Удивительно, что у Бена до сих пор нет подружки.

– Бен чокнулся, – заметила Ханна, не обращаясь ни к кому конкретно. – Он оставляет свою дурацкую машину на улице, и его нисколько не заботит, что с ней случится.

Бен рассмеялся звучным теплым смехом.

– Если ее украдут, – возразил он, – то страховка, которую я получу, с лихвой возместит мне потерю. А если какой-нибудь придурок на стоянке помнет ее, то ему придется заплатить.

– Значит, только ради этого я посылал тебя в колледж? – рассмеялся Джек.

– Мне вспоминается моя первая машина, которую я получила в семнадцатилетнем возрасте, – улыбнулась Грейс. – Это было…

– Кстати, о колледже, – прервала ее Ханна. – Я советовалась со своим консультантом, и он думает, что я должна непременно подумать о колледже университета в Беркли. Папа, что ты думаешь по этому поводу?

Грейс взглянула на Джека – интересно, понял ли он, что Ханна опять отодвинула ее, демонстрируя всем, что главную роль в жизни отца играет именно она – и никто другой? Она вспомнила, как Ханна всегда торопится сесть рядом с Джеком на переднее сидение «вольво», куда бы они ни ехали, оставляя возможность Доброй Старой Грейс занять место на заднем сиденье и при этом довольно улыбаться, словно она случайный попутчик, которому очень повезло, что он вообще поймал машину и едет бесплатно. Казалось, что Джек никогда не замечал этого.

– Беркли – хорошая школа, – произнес он. – Но не хуже и Колумбия или Джорджтаун, к тому же до них ближе, черт возьми. Продолжай писать сочинения, как ты уже однажды написала о докторе Фристоуне, и тогда ты сможешь сделать свой выбор.

Грейс увидела, как Ханна метнула виноватый взгляд в ее сторону, словно ожидая, что Грейс напомнит о том, что именно она устроила эту встречу с Ласло Фристоуном, у которого сама Грейс три года тому назад брала интервью для журнала «Нью-Йоркер», чтобы написать его краткий биографический очерк.

– Эй, Крис, надеюсь, в школе тебе еще не начали забивать голову дурацкими мыслями о колледже? – поторопился вмешаться в разговор Джек.

– Я еще только в восьмом классе.

Крис поднял голову от тарелки и наградил Джека таким взглядом, который остановил бы и носорога в самый разгар атаки. Грейс знала наверняка, что Джек только попытался вовлечь его в разговор, и почувствовала, что сгорает от стыда из-за грубости Криса.

– Папа, а ты помнишь, как мы ездили в Вейл кататься на лыжах, когда я училась в восьмом классе? – заговорила Ханна. – Я подумала, а не поехать ли нам опять туда всем вместе на Рождественские каникулы? Как в старые времена… за исключением мамы.

Она весело обвела взглядом всех собравшихся, словно ожидая, что они воспримут ее предложение с большим энтузиазмом.

Грейс сосредоточила свое внимание на том, чтобы наколоть вилкой особенно скользкий кусочек помидора.

Краешком глаза она поймала взгляд Джека, в котором промелькнуло желание защитить ее, и она подумала: "Нет. Ничего не говори. Пожалуйста. Пусть все идет своим чередом".

– А мне хотелось бы, чтобы все мы вместе поехали куда-нибудь отдыхать на праздники, – мягко сказал Джек. – При условии, что у тебя нет других планов, Бен. Вокруг нашего домика все занесет снегом. Как вам эта идея? Грейс? Крис?

В тот момент Грейс словно обдало холодом, как будто температура в комнате упала градусов на десять. За столом воцарилась ледяная тишина.

Когда атмосфера стала невыносимой, Грейс беззаботно произнесла:

– Да я, в общем-то, едва стою на лыжах. Много лет назад, когда Крис был совсем маленьким, я пыталась научиться, но оказалось, что я в этом деле абсолютно безнадежна.

– А может быть, вами занимался не тот тренер, – доброжелательно поддержал ее Бен.

Грейс пришлось опустить глаза, чтобы он не заметил признательности, которая разлилась по ее лицу.

– О, Боже, папа! – сказала Ханна, презрительно надувая губы. – Иногда ты такой недогадливый. Ты что, не уловил?

– Чего я не уловил?

– Рождество! Мы же говорим о Рождестве. Ну ты же знаешь, когда звенят колокольчики и приходит Санта-Клаус. – Ханна повернулась к Грейс и мягким, извиняющимся тоном объяснила: – Мы ведь не отмечаем Рождество, но папа иногда забывает, что не все люди – евреи.

В эту игру играют вдвоем, подумала Грейс и азартно сделала свой ход.

– В моей семье Рождество не означало только звенящие колокольчики и Санта-Клауса. Моя мама каждый раз возглавляла кампанию по сбору еды и одежды для бедных.

Теперь наступила очередь Ханны испытать неловкость. Отчетливо осознав, что ее опередили, она потупила глаза.

– Отец хочет, чтобы я провел Рождество с ним в Мэйконе, – выпалил Крис. Он с безразличным выражением лица обратился к отражению Грейс в темном окне за ее спиной. – Это так, чтобы вы знали.

"И ты, Брут?" Теперь, когда она могла бы рассчитывать на поддержку Криса, он предпочел огорошить ее. Но самое плохое в этом, что она не смела подать и вида, не имела права. Только не в присутствии Ханны.

– Кто-нибудь хочет кофе? – спросила, она изо всех сил стараясь казаться веселой, чувствуя себя актрисой рекламного ролика кофе «Фолджерс». Она поднялась и стала убирать тарелки. – Я надеюсь, что у вас осталось место для сладкого, потому что у меня самый изысканный шоколадный десерт, и я даже мысли не допускаю, что у кого-нибудь на тарелке останется недоеденный кусочек.

– Я помогу тебе.

Джек встал и проворно собрал тарелки, столовое серебро и рюмки.

После того, как на столе появились кофе и десерт, она немного расслабилась. Ханна с явным удовольствием поглощала торт, который Грейс купила в кафе «Бонди». Крис приступил ко второму куску. Бен рассказывал отцу о большом количестве повторных заказов, которые издательство получило на одну из книг, – книгу воспоминаний Уилла Хэрригэна о годах его работы диктором новостей одной из телекомпаний.

Стоило Грейс подумать, что все опасности уже позади, как Ханна вдруг объявила:

– Папочка, мне нехорошо.

– В чем дело, тыквочка? – Джек, озабоченно наморщив лоб, протянул к ней через стол руку и положил свою ладонь поверх ее. – Что-то ты немного позеленела.

Грейс тоже заметила это. Обычно белоснежная кожа Ханны вдруг приобрела серовато-зеленый оттенок, и на ее лбу и верхней губе выступили капельки пота. Наверняка очередная уловка Ханны, подумала она, но тут же ей стало стыдно.

Она поднялась и подошла к Ханне, которая сложила крест-накрест руки на груди и плотно их прижала к себе.

– О, моя дорогая… могу я что-нибудь сделать для тебя? Может быть, дать аспирин или воды?

Ханна так энергично затрясла головой, что ее волосы, собранные в хвост, взлетели кверху, хлестнув по запястью руки Грейс.

– Мой… желудок… О, Боже… Ох, меня сейчас стошнит!

Джек помог дочери подняться и проводил ее по коридору до ванной комнаты. Мгновение спустя он вернулся. Он выглядел озабоченным и немного беспомощным.

– Должно быть, она съела что-то не то, – сказал он. – У нее почти на все аллергия. Но как только я отвезу ее домой, у нее все пройдет.

– Послушай, папа, тебе не стоит оставлять Грейс, – сказал Бен. – Я завезу Ханну по дороге домой.

– Если ты действительно…

– Папа, я же сказал, я о ней позабочусь.

На мгновение что-то жесткое и колючее промелькнуло в лице Бена, так похожего на мужскую модель Ральфа Лоурена. И Грейс заметила это.

Несколько минут спустя появилась Ханна – бледная и слегка дрожащая, но спокойная.

– Я провожу вас обоих до машины, – сказал Джек, крепко прижимая ее к себе, а она сразу же спрятала лицо в мягких складках его свитера.

– Ты просто хочешь убедиться, что она по-прежнему на месте! – рассмеялся Бен. – Грейс, простите, мы бездельничали и не смогли вам помочь убрать посуду. Ужин удался на славу. И мне нравится ваш дом. – Он хлопнул Криса по плечу. – Эй, друг, не останавливайся на достигнутом, продолжай попытки.

– У-гу… мммм, – пробормотал Крис, слегка подвинувшись, но по-прежнему стараясь держаться подальше от группы, собравшейся у двери.

– Теперь получше? – спросила Грейс Ханну, помогая ей надевать пальто. – Я не могу отделаться от чувства вины. Зря я подала торт, он слишком жирный, да еще после всего, что мы съели. Да еще и орехи…

– Вы сказали "орехи"?

Ханна резко повернулась и уставилась на нее, не успев вдеть вторую руку в рукав.

– Ну да, это как раз то, чем торт…

– О, Боже! У меня же аллергия на орехи. Я думала, вы знаете.

Наблюдая за Ханной, которая – такая маленькая и беззащитная – торопливо выходила из дверей ее дома, как бы зажатая между высокими фигурами отца и брата, Грейс внезапно ощутила острый укол вины, ведь наверняка Ханна или Джек предупреждали ее, а она забыла.

Она вдруг почувствовала, что устала и измучилась настолько, что ей безумно захотелось лечь. Горячая ванна и – в кровать. Когда Джек проводит детей и вернется, она его тоже отправит домой. Грязную посуду оставит до завтра. Все остальное тоже подождет до утра.

Крис, чувствуя ее настроение, безмолвно, словно хозяин похоронного бюро, шел сзади. Схватив куртку с вешалки в прихожей, выдержанной в стиле эпохи королевы Виктории, он в мгновение ока очутился у двери.

– Я буду у Скалли… – пробормотал он.

– Ты же только что пришел оттуда.

Для нее не имело значения, что его лучший друг живет этажом ниже, это был вопрос принципа. К тому же Скалли всего одиннадцать лет. Почему Крис не дружит с ровесниками?

– Это ведь ты мне сказала, что я должен вернуться к ужину, – напряженно, но с настойчивой терпеливостью напомнил он.

Грейс чувствовала себя настолько опустошенной, что, наблюдая за тем, как он уходит, понимала, что не в состоянии остановить или хотя бы выбранить сына.

Чувствуя безумный приступ головной боли, Грейс направилась в ванную комнату за аспирином и тут обнаружила, что стоит только подумать о том, что получила всего сполна, как происходит какая-нибудь новая неприятность.

На полу, словно послесловие к злополучному ужину, красовалась лужица рвоты.

Надев толстые резиновые перчатки, она опустилась на колени и, едва сдерживая слезы и тошноту, принялась отмывать пол. В этот момент вошел Джек. Несколько секунд он смотрел на нее, а потом поднял, поставив на ноги.

– Тебе не надо бы этого делать, – мягко сказал он. – Я сам уберу.

– А почему не я? – раздраженно бросила она. – Только потому, что она твоя дочь? Из-за того, что мы никогда не станем так близки, что будем одинаково нести ответственность за то, что происходит с твоими и моими детьми?..

Слезы жгли ей глаза.

– Нет, Грейс, дело совсем не в этом, – сказал он, и его рот, показавшийся ей странно уязвимым на энергичном и испещренном морщинками лице, растянулся в иронической полуулыбке. – Я просто подумал, что тебе сегодня и без того досталось от Ханны.

– Это оказалось совсем не так уж и страшно, – сказала она и вдруг поймала себя на том, что соглашается с ним. – Ну, хорошо… Хотя это и не было ложем из розовых лепестков.

– Но ты справилась с трудностями вполне профессионально.

Он положил большие руки ей на плечи, и его улыбка стала таять, уступая место извиняющемуся выражению лица, в котором читалось сожаление о случившемся.

– Джек, значит, все вот так и будет продолжаться? Грейс почувствовала легкую дрожь.

– Я люблю тебя, – сказал он серьезным тоном, – и не хочу ставить в трудное положение.

По всему было видно, что ему стало неловко и он избегал ее взгляда.

– Значит, на большее ты не готов?! – вспылила она. – Будем спать каждый в своей квартире? Время от времени станем устраивать семейные сборища только для того, чтобы организовать очередной сеанс мазохизма?

Он молчал, и только глаза отражали его смущение. Когда он заговорил, голос его прозвучал взвешенно и вдумчиво.

– Я бы очень хотел сказать то, что тебе хочется услышать. Но ты права, все еще больше усложняется из-за того, что ситуация зависит не только от нас двоих. Давай постепенно, шаг за шагом продвигаться вперед.

Джек страстно хотел предложить ей большее… Намного большее. Пойдет ли он на это и сможет ли он это сделать… Если бы не разница в их возрасте. Если бы их дети – Крис и Ханна – не сопротивлялись их союзу так яростно.

Несколько минут тому назад, ожидая внизу вместе с Ханной, когда Бен подгонит машину, Джек впервые заглянул или, точнее, впервые позволил себе заглянуть в темные глубины ее сознания, чтобы разобраться, почему дочь чувствует себя такой несчастной. Да, временами она ведет себя возмутительно. Да, она жестка и холодна к Грейс. Но за ее нарочитой грубостью скрывается маленькая девочка, которая чувствует себя одинокой и покинутой, не в силах удержаться от выпадов против человека, в котором видит причину своих невзгод.

На мгновение он прикрыл глаза и, словно заново просматривая видеозапись, еще и еще раз переживал сцену, когда они стояли с Ханной внизу.

– Не надо, папочка. Правда, со мной все в порядке.

Едва уловимым движением она отодвинулась, многозначительно отстраняясь и от него, и от неуклюжей попытки утешить ее.

Она не заплачет: он знал, что она такая же упрямая, как и он сам. Но если бы страдание имело свое лицо, то оно было бы таким, как у Ханны в этот момент. Он тосковал по прошлому, когда мог схватить ее в охапку и прижать к груди, оберегая от опасности. Теперь она стояла рядом – тростинка на ветру, готовая сломаться.

– Поправляйся, – пожелал он ей, когда она спустилась с обочины тротуара, направляясь к машине Бена.

Она лишь взглянула на него… Долгим взглядом через плечо, полоснувшим его по сердцу. Взглядом, который красноречиво сказал ему, что в этот момент ее состояние не имеет для нее никакого значения. И он понимал, что во всем этом неизбежно присутствует Грейс. Ибо его жизнь – это не яйцо, где можно отделить желток от белка. Он должен двигаться с большой осторожностью, прежде чем решиться на следующий серьезный шаг…

– Ох, Джек, не знаю, смогу ли я все выдержать, – вздохнула Грейс. – Ждать, мучиться в догадках. Я уже слишком стара, чтобы гнаться за журавлем в небе.

– Я тоже.

Джек поднял пальцем ее подбородок, чтобы встретиться с ее пристальным взглядом. Неожиданно он показался ей намного старше и таким усталым, каким она его еще никогда не видела, хотя обычно он выглядел не старше своего возраста.

Глядя на себя глазами Джека, Грейс увидела маленькую женщину в голубых джинсах с влажными пятнами на коленках, в больших желтых резиновых перчатках, со слезами, струящимися по лицу.

Женщину, безумно влюбленную в этого большого, прекрасного мужчину, который не дает никаких обещаний, а лишь широко раскрывает свои объятия. Женщину, которая теряется в догадках, куда ведет их эта ненадежная и непознанная дорога и как бы ей не пришлось однажды очищаться совсем от другой грязи.

2

Ханна почувствовала приступ тошноты.

Но не так, будто ее вот-вот вырвет. Нет, это что-то другое… в некотором смысле еще хуже. К тому времени, когда Бен припарковал свой «бимер» напротив здания на Греймерси-парк, Ханна испытывала к себе отвращение. Почему она все время дерзила Грейс?

К тому же, напомнила она себе, Грейс отнюдь не выглядит жалкой и совсем не страдает полнотой. Возможно, если бы Грейс не отличалась красотой, имела бы плохую кожу и у нее изо рта дурно пахло, тогда бы случившееся не казалось таким ужасным. Тогда она, по крайней мере, чувствовала бы сострадание к Грейс, а возможно, даже некоторое превосходство. Но самое неприятное заключалось в том, что Грейс чертовски хороша. И к тому же неплохо готовит. Рядом с ней Ханна чувствовала себя такой неопытной – пестро и крикливо одетой, бестактной, отталкивающе вежливой. Стоило ей только взглянуть на цвет лица Грейс, как ей тут же казалось, что у нее на носу и подбородке высыпают угри.

– Нечего идти со мной, – сказала она брату, который, проводив ее до лифта, стоял рядом, ожидая, когда лифт наконец придет. – Мне уже шестнадцать, а не шесть.

И тут же пожалела, что нагрубила ему.

Но Бен только передернул плечами, как он это делал обычно, напоминая ей утку, которая, выйдя из воды, отряхивается.

– Мне это ничего не стоит. Я побуду с тобой до прихода мамы.

Нет ничего необычного в том, что мамы нет дома, подумала Ханна, но на этот раз предпочла не высказываться.

Когда они с Беном вышли из кабинки лифта на четвертом этаже и оказались в сводчатом коридоре, Ханна обнаружила, что ступает тихо, стараясь не потревожить соседей. Еще с тех пор, когда она была совсем маленькой, это место с приглушенным светом, льющимся из фигурных светильников с матовым стеклом, с потолочными сводами и тяжелыми дверями, обшитыми панелями, чем-то напоминало ей коридор в огромном мавзолее. Место, где хочется говорить шепотом. Она вспомнила, как год или два тому назад кому-то из соседей вздумалось застлать старый кафельный пол викторианской эпохи ковровым покрытием. По этому поводу произошла настоящая схватка, и во главе противников этой идеи стояла ее мать – председатель комиссии по охране этого дома как архитектурного памятника. С тех пор мамочка всегда добивалась своего. Ханна, несмотря на отчаянные усилия идти тихонько, не сумела предотвратить безумного лая ротвейлера старенькой миссис Вандервурт из квартиры 4-С.

Она торопливо отперла внешнюю дверь в квартиру, чтобы скользнуть внутрь раньше, чем миссис Вандервурт успеет высунуть голову и наградить их одним из ее сердитых взглядов. Бен проследовал за ней.

– Похоже, что мама вернулась, – прошептал Бен.

Из гостиной доносилась приглушенная музыка, спокойная и легко забывающаяся – одна из записей на компакт-диске группы "Нью Эйдж", которая так нравилась маме. Музыка, предназначенная для того, чтобы успокаивать и подбадривать тебя, когда ты в плохом настроении, или чтобы закрепить хорошее расположение духа, когда ты в этом нуждаешься, музыка, которая тебя убаюкает или разбудит тебя. Ее тошнило от этой музыки.

Она напоминала все остальное в этой квартире: стены, обтянутые муаровым шелком и ковры от Обюссона, английские гравюры со сценами охоты и расшитые подушки ручной работы, наброшенная на спинку старомодного дивана шаль с бахромой, – все казалось нарочитым и не совсем настоящим, словно в демонстрационном зале Ральфа Лоурена. Сбрасывая с плеч пальто, Ханна почувствовала, что край подола зацепился за пучок сухой травы, торчащей из старомодной подставки для зонтов, рядом со шкафом в прихожей. Наблюдая, как хлопья пуха и сломанный стебель падают на ковер, она почувствовала внезапный приступ паники. "О, Боже, теперь мама меня убьет…" Обычно она старалась быть такой осторожной… Только, черт возьми, почему бы не держать здесь зонтики вместо этого дурацкого букета, который приходится обходить на цыпочках?

– Бен… дорогой, это ты?

Голос мамы, полный надежды и беспечности, раздался совсем близко.

Ханна вздрогнула. И зачем только мама притворяется, будто думает, что это Бен? Бен уехал от них давным-давно, а маме просто нравится делать вид, что он по-прежнему живет здесь. Если бы Ханна жила в собственной квартире, то мама даже и не заметила бы, что она уехала от нее. Ханна-золотце, Удивительная Дочка-Невидимка. Когда здесь жил папа, это не обижало ее так сильно, потому что он радовался ей так, как никому на свете.

Но теперь у папы появилась Грейс.

А у нее кто? Конрад?

Несмотря на свою болтовню за ужином, она по-прежнему не чувствовала уверенности в том, что чувства Конрада к ней искренни. О, он блестяще справлялся со всем, что касалось его увлечений, мог часами уговаривать ее лечь с ним в постель, приводя массу доводов. Но это относилось только к сексу.

– Скажи ей, что я просто подвез тебя и не смог подняться, – тихо сказал Бен, наклонившись к ее уху.

Ханна обратила внимание, что пальто он не снимает.

– Скажи сам, – посоветовала она.

"Все внимание уделяется ему, а он в нем даже не нуждается".

– Хан, мне нужна передышка…

В полутьме коридора она увидела, как сощурились глаза Бена. Он бросил тревожный взгляд на дорожку света, пробивающегося через дверь в гостиную.

Ханна подавила чувство обиды. Ну, что ж, значит, Бен тоже воспринимает это не так легко. Мама все время налегает на него, отказываясь отменить посещение абонементных концертов в "Метрополитен опера", серию музыкальных вечеров камерной музыки, вынуждая Бена сопровождать ее на каждую оперу, на концерт или балет. Не говоря уже о благотворительных мероприятиях или званых обедах. Иногда даже – поделился с нею Бен – мама не говорит, что он ее сын. Как будто бы ей хотелось, чтобы все думали, что он ее поклонник.

– Это я, мама! – крикнула Ханна, добавив едва слышно, обращаясь к брату: – Ты снят с крючка.

– Спасибо, – выдохнул он, отступая к двери.

В гостиной Ханна наткнулась на мать, одетую в черное, облегающее фигуру платье из шерстяного крепа, утопавшую в подушках кресла у камина. Она сидела, задумавшись над открытым альбомом с образцами обивочных материалов на коленях. Когда мать подняла голову, ее волосы в свете торшера, стоящего позади, блеснули золотисто-красноватым оттенком. Ханна знала, что для того, чтобы выглядеть, словно она родилась с такими волосами, матери приходится тратить не меньше ста пятидесяти долларов в месяц в салоне "Ресин".

– Привет, дорогая, – рассеянно произнесла мама, снова принимаясь сосредоточенно изучать образцы. – Как прошел вечер?

– Прекрасно, – солгала Ханна. – А твой?

– Неплохо. Я не говорила тебе, с кем я сегодня ужинала? С клиентом, разведенным банкиром, который занимается размещением ценных бумаг. У него куча денег, и что еще лучше, он не имеет ни малейшего представления о том, чего он хочет. Я взялась переоборудовать его квартиру. Стиль довоенного времени, масса панелей, отсутствие света, так что я подумала…

Она щелкнула по странице, трогая пальцем образец мебельного ситца, расписанного махровыми розами.

Ханна помедлила в тщетной надежде, что на этот раз все окажется по-другому. "Ну почему ты хоть раз в жизни не поинтересуешься моим мнением? Только не об образцах обивочного материала, а о том, какие чувства я испытываю в связи с разводом, в связи с тем, что у папы подружка, и… О школе и о том, в какой колледж мне поступать, и даже о Коне, особенно о Коне".

Но более всего Ханна желала, чтобы мама просто протянула к ней руки и крепко обняла ее так, как Грейс обнимает Криса, – если он только позволяет ей…

Но что она в действительности знает о Грейс и Крисе? За исключением сегодняшнего вечера, ей приходилось довольствоваться так называемыми семейными выходами – на сбор яблок в Поулинге, несколько раз они ходили в кино, после чего следовали легкие ужины. Ах, да, еще однажды был вечер, когда папа достал им всем билеты на бейсбол. В тот раз даже Бен пошел с ними.

Она заметила, что мать внимательно смотрит на нее, словно читает ее мысли. Ханна знала, что означает этот особенный блеск в маминых глазах, и почувствовала, как у нее внутри все сжалось.

– Как все прошло сегодня?

Мамин голос прозвучал спокойно, с едва заметной ноткой заинтересованности, но Ханне удалось заметить, как при этом напряглась ее шея.

Комната выглядела мизансценой, в центр которой, чтобы произвести впечатление, поместили маму. Позади нее стоял высокий застекленный книжный шкаф, набитый книгами Диккенса, Теккерея и Марка Твена в кожаных переплетах, в которые уже давно никто не заглядывал. Коллекция старомодных табакерок на маленьком столике с волнистыми краями, стоявшем позади матери, не оставляла места для книги, если бы вам вдруг захотелось почитать.

– Я же сказала тебе. – Ханна опустилась на колени перед стереосистемой в шкафу-стойке из тикового дерева и начала искать компакт-диск. – Мы поужинали. Бен отвез меня домой. Вот и все.

Она подумала, стоит ли говорить матери о том, что ее рвало. Мама отнеслась бы к этому с сочувствием… которого хватило бы секунд на пять. После этого она захотела бы узнать, почему ее рвало и почему, ради всего святого, ее отец не сказал Грейс заранее, что у нее аллергия на орехи.

"Почему ты не спросишь меня, что я думаю о папе и Грейс?"

– Это не ответ – это хайку,[8] – резко сказала мать с коротким смешком. – А где же Бен?

Она заглянула за плечо Ханны, словно ожидая увидеть его.

– Он не мог найти место для стоянки. Просил передать тебе привет.

– О, Боже, а я хотела напомнить ему о филармонии на завтрашний день! После концерта мы могли бы с Минкиными перекусить в "Русской чайной".

Ханна нашла компакт-диск, который искала.

– Ты не возражаешь, если я поставлю что-нибудь другое?

К черту все эти глупые тет-а-тет с мамой. Кроме того, эта сентиментальная чушь "Нью Эйдж" ей и в самом деле надоела.

– Но ты мне так и не рассказала, как все прошло сегодня вечером.

– Нормально.

Она явственно услышала, как вздохнула мать.

– Ты ведешь себя так, будто меня должно волновать, что намерены делать твой папа и его… девица, с которой он видится. Я спрашиваю только из вежливости.

Ну да, подумала Ханна, а я в таком случае – Пола Абдул.[9]

– Ну, хорошо, мы ели ласанью, – сказала она, по-прежнему не поворачиваясь и стараясь говорить безразличным тоном. – А на десерт – шоколадный торт.

Нет, она не скажет матери о том, что ее рвало. Грейс ей не нравилась, но она вдруг почувствовала, что старается защитить ее. В любом случае матери необязательно знать все.

– Удобоваримая еда, – сказала мама почти елейным тоном. – Как мило. Наверное, потом вы все собрались у телевизора, чтобы посмотреть какой-нибудь старый отрывок из сериала "Валтонс"?

– Мам, да ладно тебе. Это уже совсем неинтересно.

– Однажды мне приходилось в этом доме переоборудовать чердак. Ужасное место – лифт все время ломался, никакой охраны.

– Сейчас лифт работает хорошо.

– Я полагаю, тебе это лучше известно, поскольку ты проводишь там так много времени.

– До этого я заходила к Грейс всего один раз и то на несколько минут. Обычно мы ходим в кино или куда-нибудь еще. Или проводим время у отца.

– Понятно. Не стоит защищать отца, Ханна. Это меня совсем не касается… Хотя я надеюсь, что у него, по крайней мере, хватит здравого смысла понять, что подходит и что не подходит его шестнадцатилетней дочери.

– Они не занимаются этим в моем присутствии, если ты это имеешь в виду!

Ханна быстро повернулась, случайно опрокинув кипу компакт-дисков, лежавших на низком лакированном столике позади нее. Они с грохотом свалились на пол.

Мать зажмурилась, крепко сжав виниловые края альбома с образцами.

– Не надо кричать. Я беспокоюсь о твоем благополучии. И пожалуйста, постарайся быть поосторожнее.

Желудок Ханны сжался в тяжелый кулак. Теперь ей хотелось закричать и сломать что-нибудь на самом деле. Что мама сделает, если я разобью вдребезги один из ее драгоценных фарфоровых канделябров или вон те французские часы на камине? Отправит меня в исправительную школу? Или сделает мне лоботомию?

– Мама, я не кричу. – Ханна заставила себя понизить голос, собрала компакт-диски и, вздрогнув, заметила на отполированной паркетной половице царапину. Она положила их на стол и, повернувшись на каблуках, глубоко вздохнула. – Я просто ненавижу, когда ты впутываешь меня в это, ты понимаешь, что я имею в виду, – твое стремление заставить меня говорить гадости об отце.

– Ты не считаешь, что у меня есть право знать, в каких ситуациях тебе приходится оказываться?

– Послушай, а почему бы тебе не спросить об этом у отца?

Мать с силой захлопнула альбом с образцами.

– Ты думаешь, он что-нибудь мне расскажет? Если бы ты только знала, через что мне пришлось пройти… – Глаза ее засверкали, а нижняя губа задрожала. – Знаешь ли ты, что это такое, когда тебе пятьдесят, а тебя просто выкидывают, словно истертый диван? После стольких лет, когда я жертвовала своими интересами ради твоего отца, чтобы он смог закончить школу, потом мне пришлось сидеть дома с Беном…

Я так не считаю, подумала Ханна. Потому что меня она родила, когда они могли позволить себе няню. Она вспомнила Сюзетт с кожей шоколадного цвета, которая учила ее ямайским детским стишкам, перебинтовывала ее содранные колени и даже приходила в школу на спектакли, в которых она играла. В то время мама только начинала карьеру и все время проводила либо на каких-то деловых встречах, либо бегала по антикварным аукционам. Папа – единственный человек, который появлялся на родительских собраниях и помогал ей во время ежегодных благотворительных рождественских ярмарок.

Но Сюзетт давно от них ушла, а теперь и папы нет с ними. И все, что у нее в жизни осталось, так это только мама. И Ханне, как маленькой девочке, захотелось забраться к ней на колени и прижаться головой к ее сердцу. Она уже столько раз слышала эти разговоры об отце. Но Ханна знала, что маме причинили боль, и ей захотелось хоть как-то облегчить ее переживания.

Опустившись на колени перед ней, Ханна взяла прохладную тонкую руку в свою.

– Мам… Я в самом деле переживаю из-за того, что случилось, из-за развода и прочего. Но ты ведь не одна. У меня такое чувство, что папа бросил и меня тоже.

На мгновение выражение лица матери смягчилось, словно она собиралась посочувствовать Ханне. Но потом вдруг выдернула руку, приложила ее к виску и плотно закрыла глаза, как будто у нее внезапно разболелась голова.

– О, Ханна, перестань. Твой отец ради тебя пройдет по раскаленным углям. Я не думаю, что твое положение можно сравнивать с моим.

Если бы ты повнимательней относилась к нему, то он бы тебя не оставил! – едва не закричала Ханна. Почему мама не может хоть раз просто признаться, что она тоже виновата в том, что они расстались?

Подавив отчаяние, Ханна взмолилась:

– Мам, неужели ты не можешь просто забыть все это? У тебя великолепная карьера, квартира, друзья, которые тебя любят.

"Дочь, которая тоже хочет любить тебя".

– Тебе легко говорить! – резко оборвала ее мама. – Перед тобой вся жизнь.

Ханна терпеть не могла, когда кто-нибудь говорил ей эти слова, как будто она пластинка "Риглис спеарминт", которая только того и ждет, когда ее начнут жевать. Только потому, что ей предстояло еще целую жизнь испытывать различного рода несчастья, она не имела права мучиться сейчас?

Она проглотила резкие слова, которые вертелись у нее на языке, и сказала спокойно:

– Но как раз сейчас я чувствую себя так, словно… словно из-за всей этой чепухи с папой наши с тобой отношения портятся.

– Чего ты хочешь от меня? – раздраженно спросила мать.

Ханна попыталась найти слова, которые бы соответствовали гулкой пустоте внутри нее.

– Я просто хочу… – она остановилась. В самом деле, чего она хочет? Стать с мамой лучшими друзьями, как Кэт со своей матерью, которые практически все делают вместе и даже носят одежду друг друга? Нет, решила она. Единственное, что ей хочется, так это чувствовать, что она кому-то нужна. Она глубоко вздохнула. – Мне бы хотелось, чтобы мы вместе куда-нибудь пошли. Ну, на какой-нибудь концерт или еще куда-нибудь.

– Ах, это… Конечно, в любое время, дорогая. Казалось, что мать почувствовала облегчение, так как легкомысленно взмахнула рукой и вернулась к пристальному изучению своих образцов. Это означало конец разговора, потому что она всегда произносила эти слова, когда не собиралась больше продолжать беседу.

Глаза Ханны наполнились слезами. Если бы только у нее кто-то был – кто-то, кто любил бы ее и хотел бы ее просто ради нее самой.

Она подумала о Конраде и вспомнила, как он говорил, что его родители уехали на выходные и как ему чертовски не повезло, что придется остаться дома и нянчиться с младшим братом. В этот момент ее не беспокоило, куда это может завести, единственное, о чем она могла думать, так это о его крепких объятиях, о том, чтобы он крепко прижал ее к себе… Чтобы она могла почувствовать, что она настоящая, что она не невидимка.

– Я ухожу.

Ханна встала и пошла к шкафу с верхней одеждой. Внезапно боли в животе прекратились.

– Ханна, куда ты собралась? Ради Бога, ты же только что пришла!

Схватив пальто, Ханна хлопнула входной дверью, крикнув через плечо:

– Я пошла к Кэт!

Ее лучшая подруга жила через квартал от них, на Ирвинг-плейс, поэтому считалось нормальным пойти туда в десять вечера.

– Ты что, дурочка? – закричала Кэт, когда Ханна позвонила ей из телефонной будки и попросила «прикрыть» ее. Она понизила голос до шепота: – Ханна, Кон бегает за тобой уже несколько недель, чтобы… ну, ты знаешь. Что он подумает, если ты заявишься к нему вечером в такое время, тем более, что его родители на выходные уехали?

– Меня не волнует, что произойдет, – сказала Ханна, с силой утыкая нос в помятый носовой платок, который она выудила из кармана пальто. – Мне необходимо увидеть его.

Глубокий вздох.

– Ладно, надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

– Я не знаю, действительно ли я собираюсь… ну, ты знаешь. На этот счет я еще не решила.

– Хорошо. Но если решишь, обещай, что избавишь меня от смачных подробностей. А то я стану тебя ревновать.

Через пять минут после звонка Конраду Ханна сидела в поезде метро. Отца хватит удар, если он узнает, что она в такое время едет в метро. Но если бы он так сильно волновался, то сейчас сидел бы рядом, чтобы знать, куда она едет и что делает, вместо того, чтобы услышать об этом спустя два или три дня. Или, как в данном случае, не узнать вообще ничего.

Ханна снова почувствовала приступ тошноты. Потом она вспомнила, что говорила Грейс о своих родителях.

Пока папа помогал Грейс накрывать на стол, они разговаривали о книге, которую писала Грейс. Что-то о ее отце и о матери, о которых Грейс сказала, что у них был «необычный» брак. Она заявила, что они никогда не ссорились и даже ни разу не сказали друг другу ни одного грубого слова. Они действительно были без ума друг от друга… если бы не одно обстоятельство.

Большую часть времени они не жили вместе.

Все эти годы отец Грейс, будучи сенатором, провел в Вашингтоне, в то время как ее мать с Грейс и ее сестрой жили в Нью-Йорке. По словам Грейс, все было организовано наилучшим образом. Ее мама занималась благотворительной деятельностью, постоянно чувствовала себя занятой. Ее родители виделись по выходным и праздникам, когда отец приезжал к ним, или они садились в поезд и отправлялись в Вашингтон, чтобы провести с ним время. И каждый раз, когда казалось, что он должен вернуться домой навсегда, его выбирали на следующий срок.

Грейс сказала папе, что только она страдала из-за этого. Но, может быть, именно в этом и заключался секрет успешной семейной жизни ее родителей? – подумала Ханна. Возможно, настоящая правда и заключается в том, что люди не предназначены для того, чтобы все время быть вместе.

Ханна вспомнила, что отец Грейс умер, когда ей еще не исполнилось и четырнадцати, и решила, как будто бы за Грейс, ее мать и сестру: отец их оставил. И неважно – похоронен твой отец или просто скрылся за дверью, все сводится к одному и тому же: папы нет рядом, когда ты в нем нуждаешься.

3

– Есть одна незначительная проблема. – Дэн Киллиан откинулся на вращающемся стуле, сложив ладони домиком на выпирающем животе. – Но если уж говорить начистоту, то эта проблема может стать серьезной. Не стоит волноваться, Делли, до тех пор, пока ты не выслушаешь меня до конца.

– Я слушаю, Дэн.

Корделия Клейборн Траскотт не позволила себе расслабиться даже в объятиях кожаного кресла, стоящего напротив украшенного резными завитками стола орехового дерева, за которым восседал Дэн Киллиан. Она не поддалась искушению поиграть жемчужным ожерельем, висящим на шее подобно петле палача. Я не могу позволить ему заметить мою растерянность, подумала она и выпрямилась в кресле еще больше, одарив Дэна доброжелательным и внимательным взглядом, в то время как ее сердце бешено билось.

"Ты от меня легко не отделаешься, Дэн Киллиан…" Дэн, с которым она охотилась за головастиками в ручье, протекавшем за холмом недалеко от дома! Они были еще настолько малы, что бегали наполовину голыми, не вызывая недоуменных взглядов. Дэн, который, когда им исполнилось по шестнадцать, явно восхищенный скрытыми прелестями ее некогда плоской груди, зашел так далеко, что однажды в апрельскую лунную ночь в оранжерее расстегнул на ней бюстгальтер. И поныне запах торфа обязательно вызывает у нее в памяти вид бледного, виновато трясущегося Дэна Киллиана с дрожащей рукой на ее груди. Тогда она его любила так, как можно любить в шестнадцать лет, но эта любовь, теперь она понимала, была так же похожа на настоящую, как кругосветное плавание похоже на беготню пятилетних детей по лужам.

"Неужели он собирается забрать назад свое слово только потому, что когда-то давным-давно я отказалась лечь с ним? Неужели его нынешнее поведение вызвано той давней обидой?"

Корделия поймала себя на том, что улыбается своим мыслям. О, Господи, что за чепуха! Дэн с его тремя подбородками и пятью взрослыми детьми, сорок с лишним лет женатый на королеве красоты Южных штатов США 1948 года, выбранной среди претенденток от средней школы имени Роберта Э.Ли.

Нет, причиной внезапного изменения в его отношении послужила отнюдь не та обида, а что-то совсем свежее. Она почти догадалась, что именно он собирается сказать, и еле удержалась от того, чтобы не зажать ладонями уши. Оказаться так близко к осуществлению своей мечты только для того, чтобы у нее выбили почву из-под ног – о, как это превозмочь!

Она ясно представила себе картину: библиотека имени Джина, здание, похожее на кафедральный собор, залитое солнечным светом и заполненное его книгами, его речами, письмами, статьями, законами. Картина казалась настолько реальной, что она почти видела это здание в весеннем цветении на холме в южной части студенческого городка Лэтхэм, на месте сгоревшего несколько лет назад студенческого общежития.

Корделия даже мысли не допускала, что упустила хоть одну возможность в своем стремлении собрать шесть миллионов долларов или столько, сколько это должно стоить. Как председатель мемориального комитета Юджина Траскотта она посетила множество различных организаций и учреждений. Сам Господь Бог, вероятно, не догадывался о их существовании. Многие дали деньги; после ожесточенных споров даже удалось выторговать небольшую субсидию от правительства. Ей пришлось обойти банки, нефтяные компании, и даже от профсоюза пожарников она получила небольшой дар. Не хватало чуть больше миллиона долларов, – восемьсот пятьдесят тысяч из которых ей обещал Дэн Киллиан – и она вдруг почувствовала, что устала. За последнее время она провела такое количество встреч, подобных сегодняшней, что моментально забывала, что собиралась сказать. Она уже не знала, как долго сможет выдерживать все это.

Корделия поправила юбку из габардина цвета слоновой кости с такой тщательностью, с какой каждую весну отмечала натянутой бечевкой на грядках ряды для посева различных трав в своем саду. На какое-то чудное мгновение она с удовольствием подумала о погожем осеннем вечере, ожидающем ее после теперешнего тяжелого испытания. Она увидела себя в рабочих брюках, в небрежно сидящей соломенной шляпе, стоящей на коленях на плодородной почве в саду, работающей бок о бок с Гейбом, подобно тому, как прошлым летом они собирали последний урожай летних трав.

Гейб…

В темноватом мужском кабинете Дэна со слабым, но вездесущим запахом сигарного дыма, Корделия вдруг почувствовала, как зарделось ее лицо, словно солнечный жар опалил его. Она заставила себя не думать о Гейбе. Она должна сосредоточить свое внимание на том, что происходит здесь; на Дэне Киллиане и его бомбочке, которую – она чувствовала это – он намеревается ей подбросить…

Мясистые руки Дэна копались в бумагах на столе и наконец нашли газетную вырезку, нервно трепетавшую в тепловатом воздухе старого кондиционера.

– Вот, из «Конститьюшн», – произнес он так, словно речь шла о великом документе отцов-основателей, а не о ничтожной газетенке. – Здесь говорится, Делли, что твоя Грейс, которой мы так гордились и считали, что ее фигуре, отлитой из бронзы с надписью на постаменте, самое место в центре Джексон Парка, что твоя Грейс пишет книгу, би-о-графию, – добавил он назидательно, растягивая слово на три части. – О своем отце. О Юджине.

– Для меня это не новость, – прервала его Корделия.

Она знала о книге задолго до того, как Грейс приступила к работе над ней и написала первое слово, и даже волновалась за дочь, пока это… это… О, какая несправедливость, какая жестокость!

– Насколько я понял, в основном она отзывается об отце лестно, – продолжал он. – Но там есть кое-какой материал, который не может не беспокоить. Черт, я прямо скажу: Джин оказался замешанным в убийстве чернокожего. – Он низко опустил голову, пряча подбородок в многочисленных складках, спускающихся по шее. Бесцветные глаза скорбно поглядывали поверх золотого ободка очков. – Прости меня, Делли, но именно так тут и сказано.

– Я знаю, о чем там говорится, Дэн. – Она тут же пожалела, что не сдержала раздражительности. Ей показалось, что она слышит голос матери: "Настоящая леди в любых обстоятельствах вежлива и обладает хорошими манерами, даже в критической ситуации". – Я тоже получаю «Конститьюшн», которую доставляют к моему порогу. Хотя, если хочешь знать, с ее теперешним содержимым газетенку эту лучше доставлять прямо в корзину для мусора.

– Но все же…

– Я обсуждала это с Грейс и высказала все свои соображения по этому поводу, – произнесла Корделия уверенно, словно вырезая садовыми ножницами особенно колючий куст.

И хотя ее сердце в груди, опускаясь, заскользило, словно новые туфли по обледенелому тротуару, она все равно старалась сохранять хладнокровие, собрав всю свою волю в кулак. Нет, она не собирается позволить Дэну Киллиану, который однажды в оранжерее тискал ее грудь, увидеть, как она рассыпается на части. Вместо этого она снова вспомнила о звонке Грейс на прошлой неделе. Как возмутительно с ее стороны снова вытаскивать на всеобщее обозрение ту давнюю трагедию! И теперь газеты пытаются представить Джина кем-то вроде… убийцы. Или, в лучшем случае, лгуном.

О, да, она знала, что именно произошло в тот день. Джин сразу же все рассказал ей. А как же иначе? Они делились всем. Она одна знала, как он терзался все эти месяцы до самого конца, изводя себя сомнениями. Ну конечно, он рисковал собственной жизнью ради спасения жизни Маргарет!

Но если бы он сказал правду? Если его репутация оказалась бы под сомнением, его враги на Капитолийском холме ухватились бы за предлог расправиться с Законом о гражданских правах, которые он протаскивал через Конгресс. Пресса тоже, как стая шакалов, накинулась бы на него. А общественное мнение? В день выборов даже его верные сторонники дважды подумали бы, прежде чем поставить галочку в избирательном бюллетене напротив фамилии Джина.

Где, подумала Корделия, где сейчас оказалась бы эта страна, если бы Джин позволил этому произойти?

– Правда заключается в том, – продолжала она, пытаясь унять дрожь в голосе, – что Джин – самый лучший человек из тех, которых я когда-либо знала. – Она остановила недрогнувший пристальный взгляд на Дэне. – И я уверена, что Грейс одумается и все исправит.

– Ты хочешь сказать, что на самом деле Грейс не видела этого убийства, как здесь сказано?

– Я хочу сказать лишь то, что Грейс всегда отличалась склонностью к преувеличению. И в данном случае… Что ж, тогда ей только исполнилось девять лет. Я считаю, что это – фантазии перевозбужденного ребенка.

Корделия сжала руки на коленях, почувствовав, как ее бросило в жар. Часто и неровно застучало в груди сердце.

Ей хотелось закричать на Дэна, заставить его прямо сказать все, что он собирался. Но когда наконец он заговорил, ей страстно захотелось выбежать из комнаты и с треском захлопнуть за собой дверь.

– Ну что ж, Делли, хотелось бы верить, что все закончится благополучно, но все гораздо сложнее. – По крайней мере, ему хватает приличия выглядеть пристыженным, подумала она. Дэн поднял свое массивное тело из кресла и Корделия остро почувствовала свою миниатюрность, которую многие – она знала это – часто по ошибке принимали за слабость. – Я позвонил этому репортеру в Атланте, и он сказал, что получил эти сведения из надежного источника. Но дело не только в этом. Телеграфные агентства подхватили эту новость. Не позднее завтрашнего дня вся страна за завтраком будет сплетничать об этом. Стрельба… Делли, ты знаешь, как я относился к Джину. Он был прекрасным человеком, великим человеком. Но этот выстрел…

– Дэн Киллиан, если бы я не знала тебя так хорошо, то могла бы подумать, что ты веришь в этот злобный наговор! – закричала Корделия, не в состоянии больше сдерживать растущую в ней неистовую ярость.

– Конечно, нет, конечно, я не верю.

Нащупав в заднем кармане носовой платок и промокая им блестящий от пота лоб, Дэн обогнул стол и принялся вышагивать вдоль ряда полок, на которых красовалось с полдюжины трофеев этого дурацкого гольф-клуба. Их называли то ли «Рубаки», то ли еще как. И ему это подходило. Ибо то, что она сейчас испытывала, можно сравнить только с тем, как если бы ее рубили, разрезая ее мечты на кусочки.

– Делли, все из-за того, в какие времена мы живем. Чертовски мерзкие времена! Да ведь я нанял на свою фабрику более восьмисот человек, и больше трех четвертей из них составляют черные или коричневые. У нас есть эффективные группы поддержки. "Национальная ассоциация содействия равноправию цветного населения", как ты их называешь, и они создают неприятности везде, где только можно. Ты знаешь, я здравомыслящий и справедливый человек… Но как они отреагируют, если узнают: текстильная ассоциация Киллиан жертвует почти миллион долларов на мемориал сенатора, который замешан каким-то образом, пусть даже и случайно, в убийстве чернокожего?

Корделия подумала: а как бы он поступил на месте Джина? Ответ был ясен. Дэн слыл трусом. Она снова задала себе вопрос, который задавала до этого много раз: что могло произойти, если бы Джин не кинулся спасать Маргарет в тот день? Могла ли Маргарет, или даже ее маленькая дочка, оказаться раненой или – что еще хуже – убитой? Нед Эмори, как ей стало известно после его смерти, отличался неустойчивым характером и жестокостью. Он непрестанно обвинял жену в поступках, которых она никогда не совершала, в том числе и в шашнях с мужчинами. Милую, простую, благоразумную Маргарет!

Корделия заставила себя заговорить голосом кротким и сладким, которым она пользовалась в тех случаях, когда хотела скрыть эмоции, грозящие вырваться наружу.

– А я сейчас вспомнила ту отвратительную историю с профсоюзом, которая произошла несколько лет тому назад, когда все твои рабочие вышли на забастовку, а ты привез штрейкбрехеров. Одного из них убили, не так ли? Пуля попала ему прямо в голову, спаси, Господи, его душу. И ты в панике позвонил Джину, просил выручить тебя, говорил, что без его помощи потеряешь десятки людей убитыми и твоя драгоценная фабрика сгорит.

– Делли, не надо напоминать мне об этом, – простонал Дэн. – Я знаю, что, скорее всего, сегодня не существовало бы ткацкой фабрики Киллиана, если бы Джин не вытащил меня из трудного положения, если бы не нажал на профсоюзных лидеров и не уговорил их всех собраться вместе, чтобы найти выход. Черт подери, ты считаешь меня неблагодарным? Нет ничего, чего бы я не сделал для Джина, окажись он сейчас здесь напротив меня и попроси об этом.

"А поскольку его здесь нет и он не может обратиться к тебе с просьбой, ты втыкаешь ему в спину нож".

Волна сожаления нахлынула на нее – странно, не из-за того, что Дэн отнимает у нее сегодняшний день, а из-за юности, которую они провели вместе…

– Ну что ж, Дэн, честно говоря, не знаю, что тебе и сказать. Я никогда, проживи еще миллион лет, не поверила бы, что ты заберешь обратно свое обещание. – Корделия поправила бежевую шляпку с лентой в мелкий синий горошек по белому фону, опуская поля в надежде хоть как-то скрыть свое потрясение, с которым ей не удалось совладать. – Меня также огорчает, что люди готовы, вымазав дегтем, обвалять в перьях человека, который на самом деле святой, и все это из-за какой-то лживой статьи о глупой книжке.

– Делли, но это твоя собственная дочь пишет эту книгу!

– Ты что, считаешь, что она с самого детства держала зуб на отца и меня? Ты знаешь сегодняшних детей, они держатся так вызывающе, словно весь мир им обязан. Все эти ток-шоу по телевизору, в которых люди говорят о том, как строго и начальственно вели себя с ними их матери и как отцы были поглощены работой, что даже не находили времени переброситься мячом или сыграть с ними в шашки. Мне не хочется говорить об этом, но Грейс всегда делала из мухи слона.

– В этом-то и суть, – вздохнул он, переставляя свои призы на полке. – Может быть, именно поэтому я иногда ненавижу свою работу, из-за которой в конце концов всегда страдает кто-нибудь из детей.

Дэн подошел к Корделии и с грустью посмотрел на нее сверху вниз. Он напомнил ей игрушку, в которую играли девочки в ее детстве – сырую картофелину с вставленными в нее пластмассовыми глазами и таким же ртом.

Она представила себе Джина – не особенно красивое лицо, но такого типа, в котором отражается интеллект, которое, раз увидев, не забудешь никогда. Способные карикатуристы могли тремя-четырьмя легкими штрихами ухватить сходство – крючковатый нос, глубоко посаженные глаза, копна густых волос, едва прикрывающая шрам над бровью.

О, как она по-прежнему скучает по нему! Ту страшную ночь она помнит так, как будто все произошло вчера, – молодой Томми Петит, один из главных помощников Джина, стоящий на пороге ее дома, с глазами, налитыми кровью, и с двигающимся кадыком. Он сказал ей, что где-то на другом конце земли разбился вертолет. Сначала она почувствовала шок, но потом ее охватила ярость! На чиновников Пентагона, которые занимаются только своими делами и которые позволили Джину отправиться в зону военных действий, не позаботившись о его безопасности. Да и на самого Джина, который поставил под угрозу свою жизнь ради чего-то неясного и такого же бессмысленного, как и сама "миссия по расследованию". Именно эта ярость и придала ей силы, чтобы пережить первый день, а потом еще один. Она не ела, не пила, не спала, ее поддерживала только эта гудящая стена ярости, застилавшая ей глаза.

Но к утру, в день похорон Джина, она заставила себя выбраться из кровати, чтобы разбудить девочек… и рухнула на пол, раздавленная горем. Даже сейчас она чувствовала его тяжесть.

– Итак, на чем мы остановились, Дэн? – тихо спросила она.

– Я не могу сейчас выписать этот чек, – услышала она голос Дэна сквозь звон в ушах. – Пока все не забудется… или… ну, там видно будет. Я знаю, ты в это дело вложила всю душу, Делли, но Джин, я думаю, первый согласился бы со мной, что не стоит хватать горячую картошку, если не хочешь обжечь пальцы.

"Как ты смеешь! – хотелось ей крикнуть. – Как смеешь ты использовать Джина против меня? Это же для него, а не для меня. Для него!"

До завершения срока конкурса архитектурных проектов оставалось меньше восьми недель. Шесть тщательно отобранных фирм, в которых до изнеможения работали талантливые люди, создавая модели, разрабатывая чертежи…

У Корделии возникло непреодолимое желание ударить по бледному лицу-картошке Дэна Киллиана. Но… В конце концов это не его вина. Не совсем его.

Это Грейс заслуживала пощечины.

Корделия собрала остатки воли, чтобы подняться с кресла, и протянула маленькую ручку, которая утонула в громадной, мягкой, как подушка, руке Дэна.

– Подумать только, Дэн, если бы в тот вечер, после нашего молодежного бала, много лет назад, ты проявил немного большую настойчивость, то нам не пришлось бы это обсуждать сегодня. Скорее всего я стала бы твоей женой. Но я рада за нас обоих, что этого не случилось. – Корделия поразилась, услышав слова, которые произносила. И увидела, что они потрясли Дэна ничуть не меньше. Она вытянулась во весь рост – сто пятьдесят семь с половиной сантиметров – и добавила: – Единственная вещь, которую я усвоила за пятьдесят девять лет жизни, заключается в том, что мы все в конце концов делаем то, что лучше всего для нас самих. Что сделало Джина выдающимся человеком? Он всегда ставил свои интересы на последнее место. Но мне не хочется, чтобы такая же участь постигла и его памятник – его мемориал, который невозможно построить, потому что все заботятся в первую очередь о себе.

– Делли, я…

– Не надо извинений, – остановила она его. – Ничего пока не случилось. Я уверена, что в конце концов сплетни улягутся и ты все правильно поймешь и примешь верное решение. О, Дэн! – Она протянула маленькую руку с коралловыми ногтями к его плечу, почти прикоснувшись к нему, и позволила себе улыбнуться грустной улыбкой. – Этим летом из-за дождей вода в ручье поднялась. Головастики там кишмя кишат. Давай как-нибудь прихватим с собой внуков и отправимся туда? Дэн робко кивнул.

Он проводил ее до двери, подобострастный, словно метрдотель одного из этих ресторанов с запредельными ценами, которые рассыпались, словно поганки, по всему Блессингу. Корделия вспомнила о назначенной встрече с Сисси за ленчем. О, как бы ей вместо этого хотелось отправиться прямо домой, в свой сад… К Гейбу.

Сисси всегда на обратном пути затаскивала ее в этот кошмарный новый торговый центр "Малбери Эйкрс", на месте которого в свое время располагалось старое поместье Фуллертон. Ее дочь по-прежнему занималась поисками платья, которое собиралась надеть в десятую годовщину свадьбы. Проблема заключалась в том, что она ищет это платье с начала сентября, а сейчас почти наступил ноябрь.

Вздохнув, Корделия направилась по устланному плюшевым ковром коридору второго этажа над Первым банком граждан Блессинга, который основал ее дедушка и возглавлял до самой своей смерти ее отец, вниз по лестничному пролету к двери с медной отделкой и зеркальными стеклами, выходящей на Мейн-стрит. Ее сердце по-прежнему учащенно билось в груди, и глухие удары отдавались в висках, но она не сомневалась, что никому из прохожих это не бросалось в глаза. Единственное, что они могли увидеть, так это стройную, среднего возраста женщину в платье из льняного полотна кремового цвета и в шляпке в тон ему, проворно направляющуюся к платной стоянке напротив аптеки Томпсона, где она оставила свой серебристый лимузин.

Проезжая Интерстейт, где пастбища и абрикосовые сады ее детства уступили место узким автомобильным проездам, окружившим, словно рой слепней, величественный торговый комплекс "Малбери Эйкрс", к которому она подъезжала, Корделия вспомнила о неприятной обязанности, которую ей предстояло исполнить и которая являлась главной причиной того, почему она пригласила Сисси на ленч.

Необходимо придумать, как поделикатнее дать понять Сисси, во что в скором времени окажется посвященной половина города Блессинг. Если только она до сих пор не знает, что Бич ей изменяет.

Какая наглость с его стороны! Он, несомненно, уверен, что Сисси настолько преданна ему, что ничего не заметит, а если и заподозрит что-то, то не подаст вида. Но Бич не учел одного: если Сисси и не любила себя настолько, чтобы принять в этой связи какие-нибудь меры, то, к счастью, у нее есть мать, которая в состоянии позаботиться о них обеих.

Дочь, конечно, не обрадуется. Более того, Сисси, возможно, обвинит ее во вмешательстве в личную жизнь, в попытке разрушить ее замужество, которому, надо признаться, Корделия противилась с самого начала.

Но можно ли предположить, чтобы мать, которая любит свою дочь, сохраняла спокойствие, когда лживый зять дурачит ее девочку? Ведь не Корделия же землю роет, только бы к зятю придраться. Эмили Боулс из булочной «Уипплс», что внизу, видела их вдвоем, держащихся за руки среди бела дня. И лишь неделю назад сама Корделия случайно подняла трубку и услышала, как они ворковали вовсю по параллельному телефону в спальне. Это был только вопрос времени, когда Сисси застанет их или когда какой-нибудь доброжелатель из числа ее друзей не шепнет ей на ухо об этом. Не лучше ли для нее услышать об этом от кого-нибудь, для кого ее интересы важнее всего? Разве у Сисси нет права знать об этом, чтобы она смогла положить этому конец или – что еще лучше – развестись с этим крикливым куском дерьма?

С другой стороны, размышляла Корделия, взгляни на клин, который оказался вбитым между тобой и Грейс, когда ты вмешалась в ее семейные проблемы…

Она подъехала к ресторану и поставила машину рядом с белой колоннадой, откуда было видно идеально подстриженную зеленую площадку для гольфа "Малбери Эйкрс". Тут Корделия глубоко задумалась: а стоит ли вообще сообщать Сисси неприятную новость?

Как странно! – думала она. Обычно меня не мучают сомнения. Любое действие лучше, чем бездействие. И разве не я много лет тому назад предложила, чтобы Джин обратился к своему старому другу Пэту Малхэни из ФБР с просьбой разобраться как можно осмотрительнее со случаем, происшедшим с Эмори?

Дорогой Джин, я помогла уберечь тебя от скандала тогда… и сделаю все возможное, чтобы спасти тебя теперь.

Корделия заметила дочь за столиком у окна, и ее мысли мгновенно вернулись к предстоящему делу. Если не она будет охранять интересы Сисси, то кто же? Еще до того, как умер Джин, тяжесть воспитания девочек – не по годам развитой четырнадцатилетней Грейс и Сисси, все еще остававшейся ребенком в свои десять лет, – легла главным образом на ее плечи. Те давние годы, когда Джин работал в Вашингтоне или совершал утомительные поездки по провинции, собирая средства и привлекая голоса на свою сторону, она большую часть времени проводила в одиночестве со своими девочками. И только благодаря колдовской магии Джина, под влиянием которой она оказалась, Корделия пришла к выводу, что никогда не ощущала этого одиночества. Где бы он ни находился, он звонил ей каждый день и в конце недели почти всегда мчался домой с карманами, полными маленьких подарков для них: бумажными куколками и оловянными квакающими лягушками из дешевых магазинов – для девочек и прелестной парой сережек для нее или, возможно, с банкой ее любимых маринованных овощей.

Она хотела того же и для Грейс, и для Сисси, для них обеих. Такого же замужества, как у нее, – обеспеченного, чуждого условностям, увлекательного. Возможно, ее замужество временами становилось слишком увлекательным, например, когда Джин словно разворошил осиное гнездо, выступая в поддержку движения за гражданские права. Но никогда оно, ни на мгновение, не казалось ей скучным.

Пробираясь между столиками к тому месту, где сидела Сисси, Корделия задала себе вопрос: что хуже – абсолютное отсутствие приличия и осмотрительности у Бича или факт, что он был таким невыразимо, безнадежно скучным?

Проблема заключалась в том, что во многом, хоть Корделия и боялась даже себе признаться в этом, Сисси была такой же.

Спустя полчаса, слушая безостановочную болтовню Сисси о подготовке вечеринки по поводу нелепой годовщины, о том, как быстро все приняли ее приглашение, о том, какого безумно талантливого пианиста она собирается нанять на этот вечер, о дорогостоящих цветах и торте, который она уже заказала, Корделия почувствовала, как у нее разболелась голова.

Ерзая в белом плетеном кресле под декоративной рамой с ниспадающими шелковыми гроздьями сирени, – по замыслу архитектора цель этого сооружения, очевидно, заключалась в создании впечатления веранды (но она почувствовала только приступ клаустрофобии) – Корделия еле превозмогала участившуюся пульсацию в голове. "Эта вечеринка значит для нее все. Как ей сказать, что муж, с которым она прожила десять лет, обманывает ее?"

Вместо этого за кофе и десертом она рассказала Сисси о том, что произошло в кабинете Дэна Киллиана, избегая деталей давнишнего «самоубийства» мужа Маргарет Эмори. К счастью, оказалось, что все, что помнила Сисси о том дне, касалось только ее отца и сестры, которые казались расстроенными, после чего приехал полицейский. Тогда Корделия успокоила ее объяснением, что с мистером Эмори произошел несчастный случай и папа поехал туда, чтобы убедиться, не потребуется ли его помощь. Даже сейчас Корделия не вдавалась в подробности. Отчасти потому, что Сисси не производила впечатления человека заинтересованного в деталях, но главным образом потому, что считала: похороненное лучше не трогать.

– Я думаю, это просто ее злорадство, – прервала Сисси, щеки которой горели от возмущения, втыкая вилку в торт "Блэк форест". – Все объясняется элементарно просто – Грейс делает это в силу своей посредственности. Я помню, когда мы были маленькими…

Сисси оседлала своего конька и с увлечением принялась рассказывать одну из бесконечных историй о том, Как-Плохо-Обращалась-Со-Мной-Моя-Старшая-Сестра. Корделия почувствовала вспышку раздражения и вспомнила, почему она обыкновенно не посвящала Сисси ни во что. Независимо от того, чья проблема обсуждалась, Сисси каким-то образом всегда превращала ее в собственную маленькую драму.

Сисси так и не научилась понимать, когда следует остановиться. Корделия вздохнула и заставила себя сосредоточиться на том, что говорила ее дочь.

– … и тогда, когда я поскользнулась и упала в ручей и уже по-настоящему тонула, она просто стояла и смеялась. Смеялась, как будто моя боль существовала только для того, чтобы развлекать ее!

С оскорбленным видом Сисси поджала толстые губы, но впечатление от этой гримаски портил кусок торта, который она в этот момент старательно пережевывала. Ее дорогое сердцу матери личико – когда-то такое хорошенькое – явно расплачивалось за пристрастие хозяйки к сладкому, с грустью подумала Корделия. Если бы Сисси хотя бы половину того времени, которое тратила на поиски платья, предназначенного скрыть недостатки се тела, провела бы в салоне корректировки фигуры у Люсиль Робертс, клиенткой которого Корделия недавно стала, то почувствовала бы себя гораздо счастливее и, скорее всего, перестала бы пересказывать на новый лад свои детские обиды.

В то же время Корделия почувствовала прилив нежности к Сисси – к ребенку, который прилип к ней и следовал за ней по пятам, в то время как старшая дочь либо проводила время с шумной толпой своих друзей-хиппи, либо на время хоронила себя в библиотеке. Послушная и внимательная Сисси, которая звонит каждый день, чтобы узнать, как она поживает. Ну и что с того, если она слегка располнела… Или если у ее избалованных и испорченных мальчишек манеры шимпанзе? Они их перерастут, и Сисси сможет сбросить вес, если серьезно задумается над этим.

– В том ручье и воды-то бывало не больше полуметра, так что и комар там вряд ли смог бы утонуть! – рассмеявшись, вспомнила Корделия, надеясь, что Сисси сама поймет всю комичность ситуации.

Но, увидев сморщившееся лицо дочери, она тут же пожалела, что не сдержалась.

– Почему так происходит, – спросила настойчиво Сисси, – всякий раз, когда ты сердишься на Грейс и я тебя поддерживаю, ты сразу же меняешься и принимаешься ее защищать?

– Я никого не защищаю. Я только обращаю внимание…

– Скажи мне, мама, если Грейс такая прекрасная дочь, то почему она распространяет ложь об отце?

Корделия почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Сисси несомненно права… Но услышать это от нее – выше ее сил. Она почувствовала себя в западне между двумя дочерьми, испытывая страстное желание одну привести в чувство и задушить другую.

Затем мысленно она услышала голос Гейба, который успокаивал ее, словно стакан чая «Санти» со льдом в жаркий день: "Путаница не в деле, а в твоей голове". И он прав.

– Я не знаю, почему твоя сестра это делает, – сказала Корделия Сисси. – Но я намерена положить этому конец. Можешь быть уверена.

Она наблюдала, как Сисси гонялась по тарелке за последней «пьяной» вишней, пока наконец не воткнула в нее вилку.

– О, мама, давай посмотрим правде в глаза – когда вообще Грейс слушала тебя или кого-нибудь еще? Она послушала тебя, когда ты умоляла ее не бросаться двенадцатью годами замужества? По тому, как она себя вела, можно было подумать, что Уин изменял ей с половиной женщин Нью-Йорка. И я никогда не видела, чтобы мужчина так плакал, так сокрушался из-за этого. Если бы я не поддержала его тогда, Бог знает, что он мог бы натворить!

– Мне не кажется, что Уин способен на самоубийство, – решительно заметила Корделия.

– Но, мама, я просто выразилась фигурально. – Сисси открыла сумочку и, вглядываясь в зеркальце пудреницы, нанесла на губы свежий слой помады земляничного цвета. – Я имела в виду… – о, черт! Может кто-нибудь изобрести помаду, которая не разваливалась бы на части, словно из масла?

– Если бы ты не выкручивала столбик так далеко, то этого не случилось бы, – указала Корделия. – Лучше всего выдвигать его чуть меньше половины длины.

Сисси бросила отломившийся кончик помады на тарелку и сердито посмотрела на мать, но взяла себя в руки и вздохнула.

– Мама, у тебя есть веская причина расстраиваться. И если это улучшило бы твое настроение, то мне хотелось бы дать хорошего пинка под зад дяде Дэну.

– Ты могла бы пинать его с утра до вечера, но я сомневаюсь, что это может что-либо изменить.

Тем не менее такая мысль вызвала у Корделии легкую улыбку.

– Бьюсь об заклад, если бы ты пофлиртовала с ним, то он сменил бы гнев на милость.

Сисси бросила на нее скромный взгляд сбоку, опять глядясь в карманное зеркальце и взбивая прическу.

– Сисси?!

Корделия притворилась шокированной, но не смогла сдержать изумленного смеха, рвавшегося наружу.

– О, мама, я просто шучу. – Сисси тоже захихикала, и ее лицо, когда она бросила зеркальце обратно в сумку, из напряженного и надутого превратилось в мягко очерченное и даже милое личико. – Ты знаешь, я всегда думала, что дядя Дэн от тебя без ума. А разве вы не учились вместе в школе?

– Когда динозавры бродили по земле, – фыркнула Корделия и затем быстро добавила: – Как бы то ни было, но даже если бы он был свободен, я слишком стара для таких вещей.

– Неужели?

Сисси уставилась на нее с угасающей улыбкой. Корделия ощутила тревожное покалывание в пояснице.

Она знала, над чем смеется Сисси, и ругала себя за то, что так неосмотрительно попала в ловушку.

– Господи, что за вопрос? – задыхаясь, слегка рассмеялась она, уклоняясь от прямого ответа.

– О, я беспокоюсь совсем не о тебе, – продолжала Сисси в том же хитровато-невинном тоне. – А только о том, что тебе не помешает осторожность, а то некоторые мужчины поймут все не так. Ты же не хочешь дать кому-нибудь повод для кривотолков, вот и все. Я хочу сказать, мама, что одно дело соблюдать вежливость с человеком, который на тебя работает, и совсем другое – приглашать его на чай.

Корделия почувствовала, как ее бросило в жар, щеки ее зарделись.

– Если я не имею права разговаривать о моих розах с собственным садовником, тогда мне хотелось бы знать, куда катится мир!

– Он не просто садовник, и ты это знаешь. Он преподавал мне английский, когда я училась на втором курсе в университете. И даже тогда мы все думали, что он чокнутый, он все время говорил и говорил о сэре Гэвейне, об Айвенго и Беовульфе так, словно они существовали на самом деле, будто он их личный друг и вечером собирается сыграть с ними в кегли. После этого он все это бросает и становится садовником, – вот тебе и на!

Корделия решительно и твердо положила руки на стол – по обе стороны от салфетки под своим прибором, скроенной из вощеного ситца и отороченной оборками, – словно пассажир корабля, нашедший точку опоры и изо всех сил старающийся не выпускать ее из рук перед надвигающимся шквалом. Едва веря, что она в состоянии говорить, однако понимая, что женщина за соседним столом смотрит в их сторону, Корделия натянуто улыбнулась.

– Каролина. – Так она обращалась к Сисси, если та ее расстраивала, или в присутствии кого-нибудь, на кого Сисси пыталась произвести впечатление. – Думаю, что я сведущий человек, и не нуждаюсь в том, чтобы мне объясняли разницу между тем, что правильно и что не правильно.

Розовые щеки Сисси ярко вспыхнули, и ее хитрый взгляд мгновенно приобрел застенчивое выражение.

– Прости меня, мама, я только хотела…

– Гейб и я – друзья, – холодно подчеркнула Корделия. – Ну, ты наконец закончила? Если ты не передумала пойти по магазинам, то я не могу уделить этому целый день.

– Я отобрала несколько платьев, – судорожно заторопилась Сисси, едва ли не перебивая себя. – Я попросила отложить их в «Фоксморе». Мне не терпится показать их тебе, и я очень надеюсь, что они понравятся Бичу.

Корделия сдернула салфетку с колен и аккуратно сложила ее, прежде чем положить рядом с чашкой и блюдцем. Сейчас, подумала она, надо сказать что-нибудь о том, как жалко терять время, беспокоюсь о том, что подумает Бич, когда и так, как Божий день, ясно, что его мысли пребывают где-то еще.

Но как раз в этот момент появилась официантка и поинтересовалась, не угодно ли им еще чего-нибудь. Корделия отрицательно покачала головой и попросила принести счет.

Корделия расписывалась на бланке, и тут Сисси выпалила:

– Как ты собираешься поступить с Грейс?

Корделия отчетливо представила себе кнопку на пульте управления телевизором, которая контролирует силу звука. Она нажимает на кнопку, убавляя звук до тех пор, пока боль и гнев, гудящие у нее в груди, не снижаются до шепота.

В то же самое время тихий голос в подсознании тоже нашептывал: "Правильно, это все правильно, она говорит правду".

Но нельзя прислушиваться к этому голосу, ибо даже если это и было правдой на самом деле, то Грейс все равно не имела права распространяться об этом, тем более сейчас, когда судьба библиотеки висела едва ли не на волоске.

– Я приведу ее в чувство, – ответила Корделия более решительно, чем думала. – Нельзя допустить, чтобы она опубликовала это… это безобразие. Многие верят печатному слову. – Она подумала о Дэне Киллиане и почувствовала новый прилив гнева. – Стоит мне только один раз объяснить ей все разумно – и, я уверена, она поймет, сколько вреда это причинит.

– Ты прямо Махатма Ганди!

– Я не нуждаюсь в твоем остроумии, Каролина-Энн.

– Твой разговор с Ее Королевским Высочеством ничего не даст! – фыркнула Сисси. – Буквально вчера вечером Бич говорил: как странно, что Уин и Грейс развелись, ведь Уин мог убедить любого в том, что долларовая бумажка – это гороховая похлебка. Ха! Если только Бич когда-нибудь попробует провернуть это со мной, я успею потратить этот доллар, прежде чем у него изо рта вылетит хотя бы слово.

Сомневаюсь, что Бич Бичэм знает, как удержать долларовую бумажку, если она даже вцепится в его задницу, подумала Корделия. Какая удача Сисси и мальчиков, что в распоряжение по управлению имуществом и деньгами я включила только их, и таким образом он не сможет запустить туда свои липкие ручонки.

– Дорогая, ты когда-нибудь задумывалась о том, что Бич может не… – начала было она, но Сисси прервала ее нетерпеливым взмахом руки.

– Послушай, мама, а Уин? Мне пришла в голову идея. Ты могла бы поговорить с Уином. Привлеки его на свою сторону, так сказать. Он же все-таки отец твоего внука, не так ли? У тебя есть все права вовлечь его в эти дела. К тому же он ведь юрист.

– Ты хочешь сказать?..

– Я ничего не говорю. Это просто предложение, и все. – Голубые глаза Сисси округлились и приняли невинное выражение, словно у ребенка. – Уин от твоего имени объяснил бы ей все. Как твой поверенный в делах.

Корделия на мгновение оцепенела, словно ее окатили ледяной водой. Судебное разбирательство против собственной дочери? Ну и мысль!

– Что касается твоего платья, – сказала она, не в состоянии сразу обсуждать такую возможность. – Если ты хочешь вовремя забрать мальчиков из школы, то надо поторопиться в магазин.

– О, не беспокойся о мальчиках, Бич заедет за ними, – бросила Сисси, легкомысленно махнув рукой так, что брелоки на браслете, охватывающем ее пухлое запястье, зазвенели.

– А разве он не работе? – спросила Корделия сдержанно.

– У него деловая встреча недалеко от школы, в том месте, где строится гостиница, что-то вроде большой сделки по прокату автомобилей, которую он помогает организовать. Из-за чего эти дни он особенно занят, должна тебе сказать… "Готова поспорить".

У Корделии опять возникло желание рассказать Сисси, чем занят Бич, но она сдержалась. Из слов Сисси ей стало ясно: та думает, что ее мать потеряла здравый смысл или вообще малость помешалась, особенно на том, что касается мужчин. К тому же Сисси с таким нетерпением ожидала этого вечера. Как она может все испортить?

– Почему нам не заехать потом в "Джон и Дэвид"? – весело обратилась она к Сисси, когда они пересекли площадку для стоянки машин. – Бьюсь об заклад, ты смогла бы подобрать там новую пару туфель на высоких каблуках к этому платью. Я плачу.

На самом деле она бы предпочла заехать в книжный магазинчик и забрать книгу по разведению роз, которую она заказала для Гейба, но, возможно, Сисси права. Может быть, подсознательно она дала ему повод предположить, что заинтересована в чем-то большем, чем дружба?

Не рассмешит ли его сознание того, что он вскружил голову женщине, старше его лет на десять и занимающей положение в обществе, которое представляется для него совсем другим миром?

Тем не менее Корделия почувствовала, как жар бросился ей в лицо, стыдясь мысли, которая проросла в ней, словно первый зеленый клиновидный лист тюльпана, пробивающий себе дорогу сквозь замерзшую землю, – мысль, что Гейб Росс как раз относится к тому типу мужчин, у которых женщина хочет вызвать серьезное чувство…

– Это как раз подходящее место для лобелий. Как ты думаешь, Гейб?

Корделия щурилась от света полуденного солнца, осматривая участок под столетним ореховым деревом-пекан, где совсем недавно выкорчевали колонию цветов желтофиоли.

Гейб Росс, стоящий на коленях на мягкой земле клумбы, отложил в сторону секатор и встал, медленно распрямляя спину и потирая затекшие руки. Вспоминая язвительные замечания Сисси, Корделия внимательно разглядывала парусиновую шляпу Гейба, покрытую пятнами от пота, и его брюки цвета хаки с налипшими на выпачканных землей коленях кусочками торфяного мха, и задавала себе вопрос: "А может быть, и в самом деле есть что-то ненормальное в человеке, который может оставить уважаемую профессию учителя и стать садовником?"

Но под шляпой с загнутыми полями карие глаза Гейба, цвета крепко заваренного чая, светились живым умом, – более того, в них отражалась не та мудрость, которая приходит из книг и преподавания Беовульфа, а нечто значительно большее. Корделия почувствовала себя виноватой.

В конце концов она любила сад – временами ей казалось, что это единственное, благодаря чему она остается в здравом уме.

– Света маловато, – сказал он, покачивая головой. – Лобелиям нужен свет, иначе они вытягиваются и цветут не так, как должны бы. – Ей нравилось, как взвешено он говорил, как загорелыми ладонями изобразил в воздухе перед собой чашу, будто пытаясь хоть как-то заставить их цвести. – И в почве тоже что-то есть – что-то, что убивает желтофиоль. Мне кажется, дело в повышенной кислотности.

– Всегда находится что-то, что уничтожает желтофиоль, – вздохнула Корделия, думая о Дэне Киллиане. Затем, увидев недоуменный взгляд Гейба на обветренном и загоревшем на солнце лице со слегка крючковатым носом, сломанным много лет назад, как он рассказывал ей, во время школьной драки, которую он пытался остановить, она быстро добавила: – Что ты посоветуешь?

– Я внес немного извести и перемешал с мульчой, но это не излечит от того, что тебя угнетает. – Глаза Гейба прищурились, и рот растянулся в широкой, обезоруживающей мальчишеской улыбке. Он вынул из заднего кармана аккуратно сложенный носовой платок. Ведь кто-то ухаживает за ним, гладит его одежду. Ее сердце просто схватывало мельчайшие подробности: она наблюдала, как он промокнул бровь, после чего ткнул носовой платок, по-прежнему сложенный, обратно в карман и взглянул на безоблачное небо. – Собирается дождь. Видишь, красный ободок вокруг солнца?

Это так похоже на него, подумала она. Задавать вопросы или делать замечания, которые проникают в существо проблемы… потом быстро переключаться полностью на другую тему, как бы удаляясь от тебя.

– Ну, слава Богу, а то из-за этой жары я так себя чувствую, словно расплавлюсь и стеку в туфли, – ответила она, обмахиваясь соломенной шляпкой, которую держала в руке. – Это самое жаркое "индейское лето", какое я помню.

Корделия огляделась, вспоминая, как все вокруг выглядело в последние годы маминой болезни – клумба с розами, объеденная наполовину японскими жесткокрылыми жуками, шток-розы вдоль гаража казались бродячими чучелами, карликовые персиковые и сливовые деревья во фруктовом саду – переросшие и заглушенные сорняками. Даже тюльпаны и крокусы с подснежниками перестали появляться из-под земли каждую весну, словно им не хватало сил. И пионы склонили головы, наверное, от стыда. Казалось, что они говорили друг другу, какой смысл хорошо выглядеть, если о них никто не заботится.

И у людей так же, подумала она. Если тебя не любят, то и ты никому не даешь своей любви. Печальнее заглушенного сорняками сада может быть только опустошенное сердце. С Джином она наслаждалась солнечным теплом любви. Теперь остались только воспоминания. Но разве этого достаточно?

Она подумала о мозолистой ладони Гейба, держащей ручку садовой лопатки. Вокруг были заметны результаты терпеливого ухода за этим старым местом, в чем была заслуга ее и Гейба – преимущественно Гейба, возвращающего к жизни отдельные уголки сада, пересаживая растения с одного места на другое. Альпийская горка на месте, где когда-то стоял сарай для инструментов со стелющимся папоротником, с полянками турецкой гвоздики и анютиных глазок, начинающих увядать с угасанием золотой осени. Беседка, увитая бегонией, вдоль теневой части гаража со свисающими с нее кашпо. И слегка приподнятая над газоном гряда "сада трав", для которой Гейб привез на тачке камней из ручья.

Мой сад, пожалуй, чувствует себя лучше, чем я сама, подумала Корделия. Она ходит и лелеет его, в то время как звук ее сердца отдается гулким эхом, словно в пустом доме.

Неужели уже слишком поздно? – удивилась она, бросив пристальный взгляд на Гейба. Сможет ли он заинтересоваться мною, как я им? Вчера она даже не осмелилась бы подумать об этом, но с тех пор, как Сисси заронила в ней эту мысль, ей казалось, она становится все более явственной.

Может быть, пригласить его поужинать? – подумала она. Что в этом такого страшного? Она знала, что он развелся примерно в то же время, когда отказался от учительской практики. Он редко говорит о своей бывшей жене. Корделия встречала ее несколько раз, когда та делала покупки в "Пигли Вигли" или примеряла туфли в "Рэмблинг Роуз". Привлекательная, стройная, темноволосая и молодая. Не больше тридцати восьми или тридцати девяти лет. Бездетная. А она подозревала, что Гейбу хотелось иметь детей, судя по тому, сколько времени он проводил с девочками Бургессов – ее ближайших соседей, – обучая их названиям всех сортов роз, показывая, как сажать луковицы и подстригать кустарники.

Но что об этом подумает он? Женщина с седыми волосами, которая принимает таблетки от давления; каждый раз, испытывая головокружение, боится, что ее может разбить удар – не безобидный, как прошлым летом, а такой, после которого она не сможет двигаться или говорить?

Доставая секатор из корзиночки, петлей закрепленной на руке, Корделия поймала на себе его взгляд. Он в этот момент закреплял поникшую ветку хидрангии с помощью кольев и бечевки, намотанной на руку до локтя, конец которой держал в белоснежных зубах. Он выпрямился и улыбнулся. Улыбка эта отозвалась в ее сердце и накрепко привязала ее к нему подобно той бечевке, которая теперь плотно охватывала колышек.

– По мне это самое лучшее время года, – сказал он. – Может быть, потому, что мы склонны больше всего ценить то, чего у нас меньше всего остается. Мне кажется, Торо[10] сказал, что жизнь на ее исходе особенно восхитительна.

– В данный момент мне бы доставило удовольствие то, чего было бы больше, чем меньшее. – Она вздохнула, подумав о деньгах на библиотеку Джина, которые по-прежнему предстояло раздобыть. – Иногда я чувствую себя Сизифом, толкающим валун вверх на гору.

Ей казалось, что в ее жизни все складывалось именно так, начиная с того, что она родилась южнее линии Мейсона-Диксона.[11] Когда она стала подростком, их ссоры с матерью случались потому, что она отличалась непокорностью и своеволием. Более того, ее сокровенные мысли не были выдуманы на Юге, например, взгляды на интеграцию или мнение о том, что женщины способны на нечто большее, чем воспитание детей. Маму чуть не хватил удар, когда вместо того, чтобы пойти проторенной дорогой по стопам их семьи и поступить в университет Дьюка, она объявила о своем решении пойти в университет Джорджа Вашингтона.

Годы спустя она, конечно, поняла, что в юности была слишком большой смутьянкой, чтобы разглядеть те сокровища, которые предлагала ей жизнь в Блессинге. Богатство здешней земли и щедрость ее зеленых холмов, размеренная жизнь, которая допускала случайную оплошность. Люди, временами раздражающие своими старомодными убеждениями, но правильные, словно линия отвеса, и непоколебимые, словно плотина на реке Бринкерс.

Только теперь она поняла переживания собственной матери, пытавшейся укротить дочь, каждый поступок которой казался вызовом хорошему тону.

Она задавала себе вопрос, не растеряла ли она силу духа, живя здесь, как пианино утрачивает свое звучание, когда на нем мало играют? Несмотря на ее положение в советах университета Лэтхэм и госпитале Халдейла, она стала какой-то… самодовольной. Ей так необходимо доверие таких людей, как Гейб, которые верят, что она по-прежнему способна на большее, чем просто согревать стул в каком-нибудь совете.

– Будет у тебя эта библиотека, Корделия.

Он сказал это так, словно говорил о каком-то естественном природном явлении: о том, что лилии вырастают из клубней, или о том, что ветка, с которой собрали персики, этим летом плодов больше не принесет.

Прислушиваясь к его спокойному и уверенному тону, чувствуя его прикосновение – такое легкое, словно капли дождя, падающие на руку, – она почувствовала, как ее иссякшая было сила воли начинает оживать.

Она вспомнила день, когда ее вызвали в школу на беседу с учителем английского языка мистером Россом. Сисси тогда училась во втором классе. В ее памяти воскресло ощущение, которое она тогда испытала: чувство страха переполняло ее при мысли о встрече с человеком, над которым Сисси и ее друзья постоянно подшучивали и давились от смеха, а у него на глаза навертывались слезы, искренние слезы, когда он вслух читал поэму Дилана Томаса – громко, на весь класс. Корделия ожидала увидеть суетливого человечка неопределенного пола со слабыми глазами и астмой – как мистер Дэннистон, владелец единственного галантерейного магазина в городе, про которого ходили слухи, что он гомосексуалист.

Каково же было ее удивление, когда она встретила подлинного мистера Росса! Краснолицего, будто он все свободное время проводит на открытом воздухе. Шатена с волнистыми волосами в помятом пиджаке из легкой полосатой ткани. Будто он – молодой человек, который только что лежал в траве и раскраснелся оттого, что кувыркался и ходил «колесом». И этот слегка приплюснутый нос, который никак не гармонировал с резко очерченными скулами.

– Почту за честь познакомиться с вами, миссис Траскотт, – представился он. Его едва ли не эксцентричное соблюдение формальностей и то, как он, не теряя зря времени, проводил ее к стулу возле письменного стола, сразу произвело на нее впечатление. – Как вам известно, я – большой поклонник вашего мужа. По-настоящему мужественный человек! Однажды я слышал, как он говорил… То, что я тогда пережил, – незабываемо. Ваша дочь очень похожа на него – такая же пылкая и с таким же чувством ответственности.

– Сис… вы имеете в виду Каролину?

Корделия не могла скрыть удивления. Даже она, безгранично любившая Сисси, не могла представить подобных качеств у своей мягкой и спокойной дочери.

Он моргнул, потом улыбнулся.

– На самом деле я подумал о Грейс. Я ведь ее тоже учил. Дайте-ка подумать, должно быть, четыре или пять лет тому назад.

– Но вы не выглядите…

– …достаточно старым? – закончил он за нее, улыбаясь. – Мне тридцать два, миссис Траскотт. Сдается, это был мой первый год в этой школе – до этого я преподавал в Атланте. Если бы не Грейс и еще несколько таких же учеников, возможно, он оказался бы последним. Теперь Каролина…

Он помедлил, и она увидела, как он почесал за ухом, – привычка, которая означала, как она узнала много лет спустя, что его что-то тревожит.

Корделия почувствовала, как напряглась сама.

– Она не отстает?

По правде говоря, Корделия редко видела Сисси читающей что-нибудь, за исключением журналов, в которых говорится о том, как надо укладывать волосы, или прививающих вкус к определенным предметам туалета: чтобы все мальчики влюблялись и назначали свидание. Большую часть времени она проводила, хихикая во время болтовни по телефону с прыщеватым Бичем Бичэмом.

– Нет-нет, не отстает, – поторопился успокоить ее мистер Росс. – Хотя, – добавил он с горестной улыбкой, – не буду отрицать, что ей есть над чем поработать. В самом деле, миссис…

– Корделия. Зовите меня просто Корделия.

Почему-то она чувствовала себя спокойно, удобно настолько, что даже позволила себе фамильярничать с этим, похожим на мальчишку, мужчиной, который так изысканно говорил.

Он посмотрел на нее серьезно, спокойным взглядом, и глаза его потемнели.

– Позавчера произошел неприятный инцидент, в который оказались вовлеченными Каролина и еще одна девочка. Об этом не сообщалось, но я думаю, что вам следует знать…

Корделия плотно зажмурила глаза, представляя себе плачущую в углу Сисси из-за тиранства какой-нибудь более умной, хорошенькой и популярной девочки.

– В этом случае имеет значение не столько то, что она сделала, сколько то, что она сказала. Каролина назвала ее «ниггером», "тупым ниггером с лицом обезьяны", – вот в точности ее слова. Это произошло после того, как Марвелла случайно столкнула книгу с ее парты.

Корделия почувствовала резкую боль, словно от жгучей пощечины. Сисси?! Ее Сисси, которая почти каждый день приходила домой из начальной школы вся в слезах из-за того, что кто-то из девочек назвал ее жирной или глупой? Ей больше, чем кому бы то ни было, следовало бы знать, как себя чувствует человек, когда ему причиняют душевную боль.

Чувство глубокого стыда охватило Корделию. Слава Богу, Юджину не пришлось этого услышать.

– Я поговорю с ней, – жестко сказала она, с трудом выходя из оцепенения и обращаясь к учителю, который сидел и смотрел на нее с таким состраданием, что она едва могла это выдержать. Ей казалось, что он видит ее насквозь и понимает, как ужасно она себя чувствует. – Это больше не повторится.

Она начала подниматься.

Габриэль Росс протянул руку, чтобы остановить ее.

– Подождите, мне не хотелось бы, чтобы вы уходили. Единственное, чего мне хочется, так это чтобы вы поговорили с ней. Я не прошу вас наказывать Каролину. Она и так сильно наказала себя. Кажется, она обидела девочку оттого, что ее не покидает ощущение, будто она не такая, как все, и никогда такой не станет.

– Она… хорошая девочка.

– Конечно, – согласился Габриель и улыбнулся согревающей сердце, светящейся улыбкой, которая говорила, вопреки всем ее самым страшным ожиданиям, что все как-нибудь образуется. – Это та самая обида, в отношении которой мы всегда должны проявлять бдительность, Корделия.

Глядя на него теперь, в его потрепанной шляпе и выпачканных грязью брюках, спустя семнадцать лет, с морщинками от смеха вокруг рта и глаз, еще более коричневых, чем его загорелые щеки, и из-за этого таких заметных, ее вдруг переполнило ощущение его доброты, уверенность в его надежности…

Для нее не имело значения, как это будет выглядеть, как это воспримут в округе. Но что скажут друзья в Нью-Йорке и в Вашингтоне, ее коллеги по различным фондам, в которых она работает, – если она, вдова великого Юджина Траскотта, сблизится с садовником? Не говоря уже о различиях в стиле их жизни. Гейб с его маленьким домиком в начале Оуквью авеню, как он будет себя чувствовать здесь – в огромном доме, с ее изрядным доходом от очень разумного вложения капитала, которое в свое время они с Джином сделали? Зная его хорошо, она могла предполагать, что он от всего этого откажется.

Однако что плохого в том, если она пригласит его поужинать? И в этом ничего такого нет!

– Гейб, я… – начала она, но что-то изменило ее решение – возможно, неожиданный взгляд на его лицо. – Стоит ли начинать заниматься этими травами до наступления темноты?

Они пошли вдоль дома в направлении сада за кухней. Гейб указал на мансардное окно с облупившейся штукатуркой.

– Я влезу на лестницу и кистью замажу это место, – предложил он, хотя, строго говоря, в его обязанности ремонт дома не входил.

– Дом разваливается у меня на глазах, – вздохнула Корделия. – Иногда мне кажется, что самое лучшее – продать его. И даже новая посудомоечная машина… Нетта жалуется, что она издает адский грохот.

Она подняла глаза, обводя взглядом двухэтажное здание викторианского стиля с башенками и верандой, украшенной белыми колоннами. Это аляповатое строение, вечно нуждающееся в подкраске, хотя и требовало больших усилий, чтобы поддерживать его в хорошем состоянии, на самом деле было гораздо прочнее, чем все эти новенькие городские дома в Малбери Эйкрс. Накануне Сисси затащила ее в один из них, и оказалось, что стены настолько тонкие, что снаружи можно услышать храп владельцев.

– Если хочешь, я могу посмотреть посудомоечную машину, – предложил Гейб.

– Гейб, ты слишком добр…

Она помедлила. "Не глупи, лучшего предлога предложить ему остаться на ужин нельзя придумать. Но что будет потом?"

Заторопившись, чтобы не передумать, она закончила фразу:

– …я об этом даже и не мечтаю. Посмотреть машину может мистер Крокетт, и мне это не будет стоить ни цента. Гарантия еще не кончилась.

Корделия почувствовала, что ослабела и струсила. Как сможет она бороться против таких, как Дэн Киллиан, или против своей упрямой дочери, если не в силах набраться мужества и пригласить на ужин Гейба Росса?

Страх и сомнения пронзили ее болью… и в то же время возникло острое желание оказаться на кухне, за одним столом с ним. С человеком, с которым можно говорить не только о том, появятся ли в этом году у бейсбольной команды "Конфедераты Роберта Э. Ли" шансы побить команду "Уилстон Уайлдкэтс" или по какому праву Корки Оукс выставил презервативы для всеобщего обозрения в магазине прямо рядом с кассой, совершенно не беспокоясь о том, что их могут увидеть пятилетние дети.

Вместе склонившись над грядами плантации лекарственных и пряных трав, они пробирались бок о бок по узкой, посыпанной гравием дорожке между грядками, подрезая и подвязывая последние дары лета – миниатюрные кустики лука-резанца, зимнего чабера, золотого орегано, лимонного тимьяна, пурпурного базилика. Изумительные запахи, словно смесь райских ароматов возносились вокруг Корделии и вдруг напомнили ей о сетчатых мешочках, в которые ей предстояло собрать вербену для Нетты, чтобы положить в глубину каждого ящика в шкафах и комодах. Сегодня вечером она срежет весь базилик и опустит его для хранения в оливковое масло, а остальные травы подвесит для просушки на чердаке. А завтра им вместе с Неттой предстоит заготавливать уксусы на розмарине и эстрагоне.

Уже наступали сумерки и последние лучи солнца скользили по плакучей иве, склонившейся над бельведером.

Гейб торжественно протянул ей букет мяты:

– Для чая "от Нетты", – сказал он, – и я не отказался бы от чашечки этого чая прямо сейчас.

"А если я предложу тебе остаться на тарелку хорошего куриного жаркого от Нетты, что ты скажешь?"

Но как раз в этот момент издалека послышалась заливистая трель телефонного звонка.

Бросившись в дом через кухонную дверь, Корделия устремилась в прихожую, где вот уже почти пятьдесят лет на столике из вишневого дерева стоял массивный телефон черного цвета. А вдруг это Дэн все же решил дать деньги? Сердце ее забилось так, что его удары отозвались ноющей болью в зубах. Глупости, сказала она себе. Скорее всего звонят из кабинета доктора Бриджа, чтобы подтвердить, что встреча на следующей неделе состоится, или Нэт Даффи из питомника «Санрайз» сообщит о том, что пришел каталог семян, который я заказывала.

Корделия схватила трубку и вначале услышала только потрескивание, доносящееся откуда-то издалека, а затем – мужской голос, глубокий, но удивительно мелодичный.

– Корделия? Это Уин. Послушайте, мне только что позвонила Сисси. По голосу можно было понять, что она серьезно расстроена, поэтому я подумал, что стоит позвонить вам и узнать, как у вас дела. Я уже видел газеты, а она дала мне дополнительную информацию…

Корделия почувствовала, как ее паника спадает. Это всего лишь Уин, добрый, заботливый Уин, который по-прежнему звонит ей в день рождения и по праздникам Дня матери. И кто, кроме Уина, позаботится о том, чтобы послать ей фотографии Криса, вроде тех, что она получила на прошлой неделе. На одной из них они оба в Ист-Хемптоне, и Уин – высокий загорелый блондин – одной рукой обнимает мальчика, который на снимке кажется неуклюжим.

Конечно, Сисси позвонила ему напрасно. Если Уин вмешается в это дело, то все осложнится еще больше. Но тем не менее, как приятно услышать его голос! Она помнила, что Уину всегда удавалось все устроить – он даже большинство дел решал, не доводя их до суда. И еще до того, как из жизни ушла ее мама, тогда, много лет тому назад, когда они с Грейс еще только обручились, кому, как не Уину, удавалось своим обаянием вызвать улыбку у престарелой женщины?

Да, возможно, ему удастся утрясти и это дело. Хватит, она сегодня и так уж слишком долго молчала вместо того, чтобы высказаться. И к чему это ее привело? Что плохого, если она обратится к Уину за советом теперь?

– Уин, какой приятный сюрприз! – воскликнула она, но тут же понизила голос. – Да, шумиха вокруг книги Грейс довольно огорчительна. Хорошо, что ты позвонил… я искренне надеюсь на твою помощь.

Он уже многое знал: и о статье в «Конститьюшн», и о встрече с Дэном Киллианом этим утром. Ей очень хотелось понять, насколько Уин осведомлен об обстоятельствах смерти Неда Эмори. Было бы естественно ожидать, что Грейс ему многое рассказала об этом деле, когда они поженились. Но если Уин поймет, что Корделия что-то утаивает, то он этого не покажет.

Немного помолчав, Уин сказал:

– Я мог бы подготовить постановление суда, чтобы не допустить этой публикации. – Он говорил с ней спокойно и таким внушительным тоном, словно она уже стала его клиентом и согласилась нанять в качестве своего адвоката. – Насколько я понял, это сообщение в печати дополнительными фактами не подтверждается. Значит, это просто ни на чем не основанное утверждение Грейс, которая в то время была ребенком. Если только не найдется кто-то еще, кто может подтвердить ее заявление.

– Нола, – услышала Корделия собственный голос. – У Маргарет есть дочь по имени Нола. Но я не знаю, присутствовала ли она там и видела ли она… что-нибудь. Джин, должно быть, что-то говорил об этом, но я просто не помню. – Она вздохнула. – Это произошло так давно.

Имеет ли дочь Маргарет к этому событию какое-нибудь отношение? Если она подтвердит заявление Грейс, вот тогда действительно все станут это обсуждать и высказывать Бог знает какие страшные предположения. Не останется никаких шансов получить деньги у Дэна Киллиана или от каких-либо фондов, и создание библиотеки останется лишь пустой мечтой.

Она должна бороться, даже если это будет стоить ей того, чем она больше всего дорожит, – собственной честности. Не нужно лгать, говорила она себе, я буду только защищать то, что нуждается в защите. Джин не совершил ничего предосудительного. И это правда – единственная правда, которую она должна позволить себе.

– Я мог бы поговорить с Нолой, если вы не возражаете, – начал было Уин, но Корделия прервала его.

– Делайте все, что сочтете нужным, Уин. – Она еще крепче прижала трубку к уху. Запах срезанного лука-резанца от ее пальцев наполнил глаза слезами, и в носу защипало. – Все, что может предотвратить дальнейшее развитие событий.

4

Нола разглядывала лист кальки, приколотый к чертежной доске. Вот уже много недель подряд она корпела над этим фасадом, а он по-прежнему не получался так, как следовало бы. Колонны кажутся слишком тонкими и слишком маленькими по сравнению с массивным фронтоном над ними, окно кажется непропорциональным, навес над мансардным окном мешает взгляду свободно скользить по мягким линиям крыши…

Она потерла виски костяшками пальцев. Уже поздно, все сотрудники давным-давно разошлись. Она устала, смертельно устала.

Ее мысли вернулись к телефонному разговору вчера вечером, когда позвонил какой-то адвокат, – наверняка из американской аристократии, судя по тому, что его зовут как-то вроде Уинстон Бишоп, очевидно, с римской цифрой, Уинстон Бишоп-II или «младший». Милый и дружелюбный, ничего общего с этим судейским дерьмом, он пригласил ее на ленч или, если она не располагает достаточным временем, предложил просто зайти на рюмочку в кафе "Юнион Сквер", которое, как ему известно, находится рядом с ее офисом. (Откуда, черт возьми, он узнал, где я работаю?) При этом он сказал, что хочет задать ей несколько вопросов, касающихся обстоятельств смерти ее отца.

Черт бы побрал и тебя, и Тома, и Дика, и Гарри, – любого из тех, кто читает газеты! – едва не вырвалось у нее. Он сказал ей, что его клиент – миссис Корделия Траскотт. О, Господи, мало ей бесконечных звонков от Грейс Траскотт, а теперь еще эта вдова будет тащить ее на свою сторону и при этом умолять держать язык за зубами!

Впрочем, старая леди может не беспокоиться. Она сказала этому бойкому адвокату, что не стоит тратить деньги на угощение или выпивку – ей нечего добавить к тому, о чем сообщалось в свое время. Она уловила нотку облегчения, прозвучавшую в голосе Уинстона Бишопа перед тем, как он повесил трубку.

А теперь она засомневалась в том, правильно ли поступила. Должна ли она, в конце концов, встретиться с Грейс Траскотт и узнать, что та помнит или знает…

Нола закрыла глаза, слегка потирая большими пальцами опухшие от работы веки.

– Ни черта хорошего не выйдет, если всякие будут торчать тут до ночи…

Нола вздрогнула. За дверью кабинета, в котором днем, кроме нее, над другими проектами фирмы работало еще восемь архитекторов, раздавалось бормотание сторожа, старого Лероя.

Надо идти домой, к девочкам. И лечь спать… Необходимо поспать, иначе завтра ее и домкратом не поднимешь с кровати, и не удастся разомкнуть веки, словно накрепко заклеенные липкой лентой. Бог, по-видимому, простит ее за очередное сумасшедшее утро с вывернутыми наизнанку майками с короткими рукавами и хлопьями воздушной кукурузы, наспех залитой молоком, подумала она, но простят ли ее Таша и Дэни?

Черт! Она даже не позвонила домой, чтобы узнать, как прошел экзамен по математике у Таши, из-за которого та переживала всю неделю. И Дэни, хныкающая из-за своего больного горла, вконец измотала Флорин. Сколько раз можно принуждать приходящую няню читать "Зеленые яйца и ветчина" вслух, пока она не сойдет с ума… или, что еще хуже, больше не придет?

Но как раз в тот момент, когда Нола снимала лист кальки, чтобы оценить свой набросок, она вдруг увидела его как будто впервые, увидела таким, каким он должен быть. Будто она долго пыталась снять слишком плотно пригнанную крышку с банки, а сейчас та вдруг поддалась. Через несколько минут неистовой работы – пять минут, двадцать минут, – она не поняла, сколько прошло времени, – был закончен эскиз совершенно нового главного фасада.

Она откинулась назад и взглянула на него. Теперь она видела его так ясно, словно его поместили в раму и ярко подсветили прожектором, подобно римскому интерьеру кисти Жака-Луи Давида,[12] выставленного в музее. Ничего общего с более поздними рассудочными, филигранными проектами, за которые она получила премию Карнеги[13] в Купер Юнион. Характерные черты неоклассицизма этого проекта противоречили всему, чем ее учили восхищаться. Но именно это и делало его таким совершенным…

Это никогда не будет построено, цинично предупредил ее внутренний голос. Шесть фирм соперничают между собой из-за этого заказа, и наверняка выберут другой проект. Даже здесь, у Мэгуайра на фирме "Ченг энд Фостер" ей приходится выдерживать жесточайшую конкуренцию. Она вспомнила о Рэнде Крэйге, стол которого стоял в соседней ячейке за перегородкой. Она вспомнила, какое впечатление произвел на нее однажды выполненный им проект реконструкции городской квартиры. Был объявлен конкурс на лучший проект, и она заметила жадное выражение на его лице, когда Мэгуайр, настолько заваленный уже оплаченными заказами, что не в состоянии был предоставить им немного больше времени, протянул каждому из них по черновому наброску с двумя разными подходами, которые ему хотелось бы, чтобы они развили. Рэнди попытался изобразить гримасу невозмутимости: подумаешь, еще одна головная боль!

Заглянув на следующий день через плечо Рэнди и увидев проект, над которым он корпел – модернизированную копию знаменитой стокгольмской библиотеки имени Эрика Гуннара Аспланда, – ей захотелось закричать прямо ему в ухо: "Нет и нет! Ты не понимаешь! Это должно выглядеть совсем не так!"

Но он в ответ бы только поинтересовался, что дает ей право считать себя большим знатоком.

Мемориальная библиотека Юджина Траскотта.

Она представила себе интерьер как единое целое со всем зданием – просторный вестибюль ведет в небольшой коридор, из которого несколько ступенек сбегают вниз, в зал следующей прихожей, на пол-уровня ниже предыдущей, со стеклянными стенами на все стороны, через которые неудержимым потоком изливается водопад света. В главном читальном зале вдоль потолка, – который грациозно изогнулся, однако не устремился ввысь, – три громадных фонаря из матового стекла пропускают мягкий дневной свет, а книжные полки расставлены созвучно рисунку помещенных в ниши стен металлических опор.

Это здание должно стать приятным для взгляда, грубым на ощупь, но не статичным.

Не безжизненным монументом прославленному покойнику – как мемориал Линкольна или библиотека Виденера, – а местом, которое станет привлекать к себе людей.

Отцу бы это понравилось, подумала она.

Она почувствовала, как у нее перехватило горло. Придется ли ей когда-нибудь увидеть мемориал, стоять под его сенью или проходить сквозь его двери? Или все это останется еще одним «интересным» упражнением, подобно просмотру эскизов в Купер Юнион, когда ее профессоры, по установившейся традиции, рвали на части ее проекты?

Но даже если ей и удастся убедить начальство, то окончательное решение все равно вынесет мемориальный комитет Юджина Траскотта.

"А что, если они выберут твой проект?"

От страха и нетерпения у нее под ложечкой что-то негромко, но угрожающе загудело, словно осиное гнездо под карнизом.

Эй, одернула себя Нола, не торопись! Сначала Мэгуайр. Пусть сначала он одобрит проект. А если ему понравится… Черт возьми, должна же она хоть раз в жизни воспользоваться этим!

В конце концов это она, а не Рэнди Крэйг, обеспечила им заказ Петросяна, когда Мэгуайр едва не упустил его, представив свой перегруженный деталями проект дома. Петросян – Андерс Петросян, билеты на концерт которого в Карнеги-холл распродаются за много месяцев вперед, намеревался уйти, если бы она не ринулась вперед, собрав жалкие силенки, показывая, как они могли бы выломать стену и поднять крышу, добавить лампы дневного света, совместить гостиную со спальней в одном объеме, объединив сводчатым, как в храме, потолком и открытой верандой с видом на океан. Как раз прошлым летом в журнале "Нью-Йорк Таймс" на видном месте поместили снимок загородной виллы скрипача с вздымающимся пространством в ее центральной части.

При воспоминании о той статье память Нолы услужливо воспроизвела другой, более свежий заголовок: "Покойный сенатор замешан в убийстве десятилетней давности."

Черт бы тебя побрал, Грейс Траскотт, за то, что ты разворошила все это! Нолу вдруг охватило непреодолимое желание поднять трубку телефона. Но она сдержалась. Чего она добьется?

Она схватила пальто и сумочку и выскочила за дверь, помахав Лерою, который пересыпал содержимое корзин для бумаг в пакеты для мусора. Старик что-то пробормотал.

Поджидая на Четырнадцатой улице автобус, который после девяти вечера ходит раз в тысячу лет, Нола обнаружила, что ей очень хочется оказаться на упругом сиденье специфически пахнущего такси. Но она не останавливала со свистом проносящиеся мимо желтые машины. Каждый сэкономленный доллар она откладывала, словно белочка, на потом, на оплату частной школы, куда она хотела отдать Ташу и Дэни.

Она пересела на автобус, идущий на Восьмую авеню и уже шла вдоль длинного квартала к своему дому – на Двадцать второй авеню, как раз рядом с Девятой. Нола так устала, что едва могла различать что-нибудь впереди себя. Слепой человек находит дорогу домой, подсчитывая количество шагов до двери, и она себя чувствовала точно так же, бесшумно продвигаясь по тротуару как бы по памяти – от одного освещенного круга под фонарем до другого, едва замечая однообразные дома федеральной застройки, втиснутые между домами на итальянский манер, заполонившими обе стороны улицы.

"Наступишь на трещину, получишь от мамы затрещину".

Вспомнилось обо всех трещинах, которые она ребенком перепрыгивала. И даже теперь мертвой и похороненной маме не было покоя.

Не могу даже об этом сейчас думать. Просто дойти до дома…

Флорин встретила ее широкой улыбкой.

– О, Боже, девочка, ты выглядишь так, будто на перекрестке кого-то задавили. С тобой все в порядке или вызвать неотложку?

– Я безумно устала, и все, – вздохнула Нола. – Самое лучшее лечение – хороший сон.

Она бросила сумку на футуристический столик для прихожей от Пуччи де Росси, который позволила себе купить еще во времена замужества. Маркус отыскал его в салоне "Братья Саломон" еще до того, как он потерял работу и оказался в долгу как в шелку.

– Или хороший мужчина! – засмеялась Флорин, отчего ее массивное тело затряслось. – Или и то, и другое. Ничто не делает женский шаг таким упругим, как любовные развлечения.

Флорин наверняка знает в этом толк, подумала Нола, испытывая прилив искренней привязанности к ней. Она заявляет, что ей пятьдесят восемь, но Ноле кажется, что, скорее всего, шестьдесят три или четыре. В свое время она трижды выходила замуж, имела нескольких любовников, что занимало все ее свободное время, остававшееся после работы приходящей няней. Флорин, которая однажды сказала, что день ее увольнения со службы клерком в компании «Мейси» стал днем, когда она послала к чертям старания сохранить стройную фигуру.

– Если ты найдешь одного, дай ему мой номер телефона, – пошутила Нола. – Ко мне на улице мужчины подходят только чтобы просить подаяние. – По пути на кухню она разгладила отслоившийся край обоев на стене. – Как прошел вечер?

– Хорошо, если бы телевидение не выкидывало бы своих штучек. Только я разогрелась, а они прервали сериал на самом интересном месте. – Флорин нагнулась за скомканной оберткой от конфетки под кухонным столом и с шумом выдохнула. – Снова звонила эта женщина, не назвалась, но я узнала ее голос, – это та, что звонила всю неделю… Ах да, Таша сказала, что она заболела, но это все из-за печенья и булочек, которые она трескает. Должна сказать тебе, что эта девочка даст мне фору в поглощении сладостей.

Опустив напоминание о Грейс, Нола спросила:

– Таша заболела?

– Не суетись. Пузо поболит и пройдет. Если бы мне платили хоть пару центов каждый раз, когда у моих детей болели животики, мой зад сейчас был бы упакован не хуже зада Ивонны Трамп и красавчики дрались бы за право со мной познакомиться.

– Это никогда не поздно.

Нола не удержалась от смеха, наливая стакан апельсинового сока, оглядывая захламленную кухню и думая о том, что если бы Флорин поменьше смотрела телевизор и уделяла бы чуть больше времени уборке, то в доме было бы больше порядка. Но все это не шло в сравнение с тем, как обожали ее дети. Для них Флорин была все равно, что храбрая наседка Биг Берд.

– Наплюй на все и думай о мужиках и о постели. Станешь себя чувствовать лучше и проживешь дольше.

Да уж, может быть, мне действительно повезет и я отхвачу себе еще одного Маркуса.

– Нет, спасибо, Флорин, – сказала она. – Хватит с меня того, через что я прошла в последний раз. Лучше уж я поищу мужчину, который поймет, что я гожусь кое на что еще, кроме постели.

– Поступай как знаешь, девочка, но не жди слишком долго, а то всех хороших разберут. Такие тощие, как ты, пользуются меньшим спросом, чем мы, девушки крупные.

Смех Флорин будто исходил из ее объемистого живота, и Нола рассмеялась тоже, почувствовав себя хорошо в первый раз за весь день. Или, вернее, за всю неделю. Флорин – самое лучшее лекарство… даже если она дает никудышные советы.

Она в сотый раз подумала, как ей повезло с Флорин: не только как с приходящей няней, но и как с хозяйкой дома, который та сдавала Ноле внаем. А Флорин подумала, что повезло ей: не только потому, что деньги, которые она получала за аренду, уходили на оплату закладной и на ремонт, но и потому, что можно сыграть роль доброй бабушки.

Нола пожелала спокойной ночи и заторопилась в спальню к Таше и Дэни.

Она обнаружила, что Дэни спит на животе, а ее маленькая попка возвышается под шерстяным пледом с изображением Винни-Пуха. Нола почувствовала, как нежность переполняет ее.

– Мамочка! – с соседней кровати окликнула ее Таша. Голос ее звучал глухо, как будто бы у нее заложило нос или она простудилась… Или плакала.

Она сидела вытянувшись в струнку, даже не откинувшись на сплетенное из прутьев изголовье. Ее лицо, блестящее в желтом отблеске ночника, казалось маленьким и истощенным. Старушечье личико у одиннадцатилетней девочки. Все это время Таша ждала ее возвращения!

– Привет, сладкая моя… Что случилось?

Нола села на край кровати и машинально положила руку на лоб дочери – проверить, не поднялась ли температура.

– Дэни хрюкает и сопит во сне. Ты только послушай. Таша наморщила носик, а из угла комнаты, где спала Дэни, раздались легкое сопение и храп – от заложенного носа.

– И из-за этого ты не спишь?

Нола торопливо обняла худенькие плечи Таши.

– Нет.

– Что-нибудь в школе?

– У-гу.

– Снова Джамал?

– От него всегда неприятности. – Ее голос перешел в болезненный шепот. – Меня не любит наша учительница!

Сердце Нолы сжалось. Что могло произойти, что заставило бы Ташу так подумать? То же наплевательское отношение к ученикам, которое она заметила за учительницей с начала года? Миссис Миллер оставляла впечатление человека, не справляющегося со своими обязанностями. Возможно, она слишком долго преподает, хотя выглядит ненамного старше Нолы в ее тридцать семь. Она вспомнила это дурацкое и, возможно, опасное задание – поручила группе одиннадцатилетних девочек провести дома «научный» эксперимент по плавке оловянной фольги. Будьте уверены, Нола подняла шум. И так поступила бы любая мать, если у нее есть голова на плечах.

– Это связано с таблицей умножения?

Таша покачала головой, ее плечи задрожали, и она разразилась слезами:

– О-на заставляет меня учас-твовать в п-п-оо-становке!

Постановка? Об этом, кажется, что-то говорилось в одном из объявлений, которые школа обычно рассылает с девочками по домам – о собрании ассоциации учителей и родителей, об экскурсиях за город и о борьбе со вшами. Конечно, ведь приближается Неделя самоуважения чернокожих, и ученики пятых классов должны принять участие в постановке пьесы о борьбе за гражданские права.

– Она дала тебе одну из ролей без слов? – с усмешкой произнесла Нола, надеясь, что в этом все дело.

Таша разразилась новым приступом рыданий.

– Я должна изображать плохую женщину, которая накричала на Розу Паркс, когда та хотела сесть в автобус!

Нола почувствовала, что у нее внутри что-то переворачивается, медленно, словно огромная плоская глыба. Она пришла в смятение от ощущения, которое, как она думала, уже похоронила вместе с матерью… ощущения того, что она недостаточно черная… Или недостаточно белая.

Она почувствовала приступ гнева. Ей хотелось задушить Ташину учительницу.

– Она объяснила, почему выбрала именно тебя? – спросила ласково Нола, изо всех сил стараясь подавить растущую ярость, похлопывая Ташу по плечу.

– Она не сказала, но я-то знаю! – выпалила Таша. – Джамал сказал: потому что я белая!

Белая? И это все?! Нола почувствовала, как истерический смех закипает в ней маленькими пузырьками, и прикусила язык зубами, чтобы он не вырвался наружу. О, вот это забавно! Как бы мама оценила эту шутку? Мама, которую трижды не пускали переночевать в мотелях. Мама была светлокожей, сама Нола – почти белая. Даже несмотря на то, что кожа Маркуса была темнее, чем ее, обе девочки оказались светлокожими. И нечего удивляться, что Таша и Дэни выделялись даже среди мексиканцев и арабов, с которыми учились вместе в одном классе.

– О, моя сладкая! – Она вздохнула и почувствовала себя вдруг такой усталой, что у нее хватило сил только на то, чтобы прижаться щекой к макушке Ташиной головы, такой нежной и шелковистой, словно молодая трава. – Я поговорю с ней. Завтра.

Нола слегка расслабилась и увидела, как Таша засунула было большой палец в рот, но поймав себя на этом, сделала вид, что просто провела им по губам.

– Ты ей не скажешь, что это я тебе сказала? – спросила она.

– Я скажу, что услышала от одной из матерей.

– Миссис Миллер не рассердится на меня?

Это прозвучало так, как будто Нола могла предотвратить боль, когда наклеивала пластырь на разбитую коленку, или заставить Маркуса появиться, когда он забывал, что наступила его очередь провести выходные с девочками.

Нола притянула Ташу поближе и крепко прижала к себе. Она уже отправила просьбы о приеме в разные школы и сложила их копии в верхний ящик стола.

Может быть, на следующий год… Нет, непременно на следующий год! Особенно Ташу. Смышленую и восприимчивую, хотя слишком чувствительную к этим чертовым тестам по определению коэффициента умственного развития.

Но плата за обучение в частных школах так высока – десять тысяч в год, плюс столько же, если она пошлет туда и Дэни. Хотя они и не были, что называется, бедными, но до тех пор, пока ей не удастся стать помощником или управляющим проектом, вопрос о частной школе стоять не может.

– Мне хочется спать. – Таша зевнула и выскользнула из объятий Нолы, плотно прижалась к загнутому углу подушки и свернулась калачиком, продолжая играть на нижней губе большим пальцем руки. В этот момент она как две капли воды напоминала ей Дэни, будто они были двойняшками. – Спокойной ночи, мамочка.

– Спокойной ночи, дочурка.

Вернувшись в кухню, Нола решила что-нибудь съесть, но сама мысль о приготовлении еды, даже бутерброда, оказалась выше ее сил. Вместо этого она вылила в чашку остатки кофе и взяла подсохшее печенье «Энтенменс», которое Флорин оставила на стойке. Обед в моем стиле! – рассмеялась она, проходя через холл в спальню, что находилась за лестницей.

Но, вместо того, чтобы раздеться и забраться прямо в кровать, Нола, погрузившись в мягкое лоно низкого дивана перед туалетным столиком, вспомнила о звонке Грейс.

Чего хочет эта женщина? Не станет ли Грейс совать нос в то, о чем она пообещала маме никогда и никому не рассказывать?

Нола оглядела стены, оклеенные обоями с экстравагантным узором из птиц и шпалер, увитых листьями, кровать в стиле модерн из красного полированного дерева ручной работы. Вся эта квартира похожа на нее – дизайн, построенный на экстравагантных контрастах: картина конца прошлого века, висящая рядом с эстампом Матисса, про который Таша говорила, что это – Гамби, перевернутый вверх ногами. И старый протертый турецкий ковер, на котором стояла подставка для коктейльных шейкеров, бронзовый торшер, зеленоватый от патины, и туалетный столик, непонятно к какому времени относящийся и творению какого мастера принадлежащий, который она нашла на толкучке.

Давным-давно, когда Маркус занимался торговлей ипотечными закладными, субсидированными правительством, его комиссионные позволили ей вернуться в школу и купить весь этот милый скарб. Теперь это живо напоминало ей о временах, когда надо было не убеждать себя в том, что поток денег неограничен, а класть их в чулок и прятать под матрац.

И теперешняя история с Грейс – такое же напоминание. О давних обещаниях, которые нельзя было давать. О детских годах, когда мама часто была взволнована и озабочена.

Она обманывала себя, посчитав, что если игнорировать Грейс Траскотт, то та в конце концов отстанет. Нола вспомнила маленькую девочку, которая силой прорвалась в тот день в дом ее матери. Нет, Грейс Траскотт так просто не сдастся.

Нола вздрогнула, как от удара. Все стало так ясно, словно она заглянула в хрустальный волшебный шар. Настало время кончить игру в прятки. Надо посмотреть в глаза Грейс Траскотт и просить ее, умолять, если нужно, бросить это дело.

Было уже поздно, но Нола понимала: если сейчас уснуть, то завтра она передумает. И, возможно, единственный раз чувство возобладало над разумом. Она подняла трубку и быстро набрала номер Грейс. Грейс столько раз оставляла его на автоответчике, что Нола выучила его наизусть.

Нола выбрала ресторан "Коломбо д'Ор", что на Двадцать шестой улице, как раз рядом с Лексингтоном. Модный, дороговатый для нее, но зато здесь точно не встретишь никого из знакомых.

Входя со свежего воздуха в зимний сад ресторана, напоминающий теплую нору, и слегка пригибаясь, чтобы не задеть за притолоку низкого входа, она почувствовала странную смесь уюта и интимности, переплетенную с нарастающей тревогой. Пристальным взглядом она обвела столы, вытянувшиеся вдоль кирпичной стены за баром, и наконец заметила одиноко сидящую женщину, в которой проглядывало что-то знакомое.

Да, это была она. Ставшая взрослой, эта женщина сохранила черты девочки, которые Нола хорошо запомнила много лет тому назад. Она помнила, что Грейс хорошенькая. Но, Бог мой, какая она крошечная! Даже увидев ее сидящей, можно сообразить, что она не выше ста пятидесяти сантиметров. Кукольного размера женщина, одетая в тонкую, прозрачную белую блузку, заправленную в плотно облегающие черные джинсы, в нарядной гобеленовой безрукавке и с золотым ожерельем на шее, которое напоминало волшебный браслет Бробдингнегов.[14] Нола в сшитых на заказ широких брюках желто-коричневого цвета и в коротком жакете с прямыми плечами в мелкую черно-белую клетку по сравнению с ней почувствовала себя гигантом – защитником Национальной футбольной лиги.

Она сдала пальто и направилась к столу, пользуясь тем, что может незаметно разглядывать Грейс. Темные волосы Грейс блестели, словно шелковые, в то время как ее – собраны в узел на затылке, чтобы не укладывать. И руки Грейс – такие маленькие, что серебряные кольца на пальцах казались игрушечными, словно у ребенка, одетого в маскарадный костюм.

Но, несмотря на ее миниатюрность, все в Грейс, казалось, говорило: "Я знаю, чего хочу и как это получить".

Грейс небрежно попивала «перье» с лимоном. Нола почувствовала, как у нее засосало под ложечкой, будто что-то тянуло к Грейс помимо ее воли. Черт ее подери за то, что она втянула меня в это!

Возможно, Грейс понимает, как это все ее взволновало? Сообщения на автоответчике, на которые она не могла заставить себя ответить, Нола прослушивала снова и снова. В поисках… чего? Ключа от капкана, который, быть может, уже расставляет Грейс?

А если я сама иду сейчас в западню? – подумала Нола, на мгновение замедлила шаг и, одернув полы жакета, подошла к столу.

– Привет. Должно быть, вы – Грейс.

Нола с каким-то оттенком злорадства наблюдала за тем, как Грейс, поднимаясь для рукопожатия, чуть не опрокинула бокал. Нола скользнула в свободное кресло напротив, чувствуя на себе изучающий взгляд Грейс.

Она никогда не испытывала неудобства от пристальных взглядов. Люди пялились на нее с тех пор, как ей исполнилось двенадцать лет, когда она была тощим подростком с ногами, растущими от подбородка, и платьями, которые всегда оказывались на несколько сантиметров короче, чем следовало бы. Потому что мама, вооружившись иголкой и ниткой, не поспевала за ней. Мама клялась, что каждую ночь она поздно ложится, чтобы отпустить юбку, но на следующее утро Нола вырастает на дюйм.

Подростком Нола сутулилась, чтобы выглядеть ниже ростом. Сейчас Нола села прямо и пристально взглянула на свою визави.

– Я так боялась опоздать, что пришла на десять минут раньше, – сказала Грейс с нервным смехом, отчего Ноле захотелось понравиться ей вопреки самой себе. – Если бы после всего я разминулась с тобой, то не пережила этого. – Легкий южный акцент, словно щепотка сахара в крепко заваренном кофе.

– А я вот… опоздала. Нола сдержанно улыбнулась.

Не извиняйся. Не объясняй. Нола отогнала дежурные фразы, которые возникли в голове. Пусть Грейс объясняется.

– Приятное место, – заметила Грейс, оглядываясь. – Я где-то читала, что здесь хорошо кормят.

– Не знаю, я раньше здесь не была, – ответила Нола, слегка улыбнувшись улыбкой женщины со скромным бюджетом, которой едва хватает времени бегло просмотреть утреннюю газету, не говоря о том, чтобы интересоваться обзором цен в ресторанах.

Она демонстративно положила сумочку на колени, с презрением заметив стильный кожаный мешок Грейс, небрежно брошенный на спинку кресла, словно специально для того, чтобы вор-карманник мог свободно поживиться его содержимым. Только тот, кто рожден и живет в достатке, может позволить себе такую неосмотрительность.

Грейс отпила "перье".

– По правде говоря, теперь мне все кажется вкусным. Вчера вечером, после вашего звонка, – опять эта обезоруживающая улыбка, – я и не пыталась заснуть, а утром смогла выпить только чашку кофе.

– Значит, мы коллеги. Безмятежные ночи и крепкий сон для меня ушли в прошлое.

Грейс непонимающе взглянула на нее.

– Я помню времена, когда моему сыну было шесть, – задумчиво произнесла Грейс. – Жаль, что нельзя было законсервировать его в этом возрасте и сохранить.

– Подростковые проблемы?

Слова Грейс навели Нолу на мысль, что недавно той пришлось пережить несколько штормов на этом фронте.

– И какие! Были дни, когда я думала, что остается только выскочить через крышу.

– В моей крыше тоже осталось несколько дырок, – с симпатией заметила Нола, округлив глаза. – И Таше предстоит пройти долгий путь, прежде чем она наконец добьется большого успеха в жизни.

– Надеюсь, я когда-нибудь увижу ваших девочек, – заметила Грейс.

Нола вдруг почувствовала, как куда-то уходит непринужденная атмосфера, которая непроизвольно возникла между ними. Необходимо оставаться бдительной, раздраженной, а не опускаться до этого дерьмового состояния – "мы с тобой в одной лодке".

Пристально взглянув в лицо Грейс, она сказала:

– Я не уверена, что в этом есть какой-нибудь смысл. Грейс резко наклонилась вперед, опершись локтями о стол и остановив на Ноле недвусмысленный, понимающий взгляд. Тихим голосом, не претендующими на вежливое добродушие, она сказала:

– Я знаю, о чем вы думаете. Вы пришли сюда не для того, чтобы слушать мою болтовню. – Она первая отвела взгляд, поигрывая красными пластиковыми соломинками в бокале с напитком, перекатывая их с отсутствующим видом в напряженных ладонях и напоминая при этом непреклонную девочку-скаута, пытающуюся разжечь костер двумя палочками. – Господи, не могу поверить, что вы здесь! Мы же были детьми, но я помню о вас абсолютно все… – она запнулась, потом подхватила: —… о том дне.

Теперь и Нола наклонилась вперед.

– Почему ты не хочешь оставить все это? Зачем выставляться на всеобщее обозрение после стольких лет?

Они умерли, наши отцы. И моя мама тоже. Их здесь нет, они не могут себя защитить.

Грейс покачала головой, бросив соломинку.

– Я никого не обвиняю.

– Может быть, но ты выставляешь его в черном цвете.

– Моего отца… или твоего? – тихо спросила Грейс. Нола почувствовала, как в глубине барабанных перепонок загудело, словно туго натянутый стальной трос.

– Речь не о них, а о тебе! Что за внезапная потребность все это ворошить?

– Я вынуждена сделать это, – просто ответила Грейс. – То, что произошло, сидело у меня в голове все эти годы, как плохой фильм, который повторяют снова и снова. Я не могу поверить, что эта страшная трагедия не повлияла точно так же на моего отца. И как могу я написать о нем честно, если упущу хоть что-нибудь?

– Ладно, но зачем тебе я? – Нола откинулась назад и скрестила руки на груди. – Ты уже знаешь все, и добавить больше нечего.

Ее сердце бешено забилось, и она внезапно, помимо своей воли представила, что подвергается испытанию на детекторе лжи: одна ее рука прикована наручником и опутана проводами, а стрелка резко и размашисто скользит по разграфленной ленте.

– Кого ты защищаешь, Нола?! – воскликнула Грейс, наклонившись еще ближе. – Своего отца? Но если бы его не остановили, он стал бы убийцей, не так ли?

Внезапно Нола почувствовала, что ей не хватает воздуха. Голова закружилась, и перед глазами поплыли черные мухи.

Она напомнила себе: "Лучшая оборона – это нападение." Ухватившись за край стола, она требовательно обратилась к Грейс:

– По какому праву ты вмешиваешься в мою жизнь, лезешь в то, что тебя не касается?

– Она взяла с тебя обещание, не так ли? Точно так же, как мои мать и отец заставили меня дать им обещание?

– Не знаю, о чем ты говоришь…

– Нет, ты знаешь! Я вижу это по твоему лицу. Ты боишься говорить об этом даже со мной, а я-то ведь там была. Кто-кто, а я догадываюсь, что это твоя мать внушила тебе, что ты должна быть тише воды, ниже травы, иначе произойдет нечто ужасное. – Милое лицо Грейс помрачнело, хотя она и улыбалась. – Я знаю, потому что мне говорили то же самое. Только они прямо не говорили, что не следует ничего никому рассказывать. Моя мать… у нее есть привычка просто смотреть на тебя так, что понимаешь: лучше пройти босиком по раскаленным углям, чем узнать то, о чем она думает. – Со мной было совсем не так. Мама, она… – Нола остановилась. – Послушай, это нас никуда не приведет. Я уже выросла и сама принимаю решения. И устраивать спектакль перед толпой репортеров не собираюсь.

Она подняла холодную дрожащую руку к щеке, которая горела, словно от ожога.

Очень кстати официант принес имбирное пиво.

– Дело не в репортерах, – поправила ее Грейс. – Это нужно мне и только мне. Хочу объяснить людям, чтобы они все поняли.

– Это не так просто.

– Интересно! Это как раз то, что мне нужно знать. Почему не так просто?

– А как насчет того, что мне нужно?

Нола почувствовала, как что-то сильное и яркое вспыхнуло внутри.

Грейс внезапно откинулась назад, ее лицо побледнело и стало серьезным. Затем, резко наклонившись вперед, она слегка коснулась тыльной стороны кисти Нолы.

– Я знаю, что ты, Нола, может быть, этому не поверишь, но все эти годы… я думала о тебе. Даже до того, как начала писать эту книгу, я подумала о том, чтобы позвонить тебе, просто чтобы… Ну, просто поговорить с кем-нибудь об этом.

Нола почувствовала, как внутри у нее опять что-то рванулось и потащило ее к Грейс вопреки интуиции, которая призывала к сопротивлению.

Осторожно, предупредила она себя.

– Ты хочешь знать правду? – сказала она с той холодной точностью, с какой мясник глухо ударяет большим ножом о плаху. – Я почувствовала себя счастливой, когда умер мой отец.

Ноле удалось заметить, как это известие ошеломило Грейс, – более того, шокировало – и она почувствовала странное чувство триумфа.

– О, Боже! – на выдохе произнесла Грейс.

– До того, как отец умер, нам с мамой было хорошо только тогда, когда он уходил в море, – продолжала Нола. – Он отсутствовал неделями, а иногда месяцами. Когда возвращался, то первое время все шло, как надо… Но потом в его голове появлялись сумасшедшие идеи, и он начинал вести себя безобразно, обвиняя маму в различных вещах.

– Каких вещах?

– В основном во всякой чепухе, – продолжала Нола так, будто говорила сама с собой или грезила наяву. – Отец кричал, что, работая там, на Капитолийском холме, она стала спесивой, что он больше не знает, какого цвета у нее кожа – черная или белая. Потом ему взбрело в голову, что она его обманывает. О, мужчины! Однажды он заподозрил милого мистера Гросли, который работал в магазине, где мама делала покупки. В следующий раз – дядю Лестера, собственного брата.

– Как в таких случаях поступала твоя мать?

Нола, вспоминая, покачала головой.

– Мама сохраняла абсолютное спокойствие, и тогда отец…

Она внезапно замолчала, не желая продолжать.

Но Грейс, не говоря ни слова, тем не менее заставила ее продолжать. Она наклонилась так близко, что Нола почувствовала ее дыхание на своем лице, словно легкий летний ветерок. Ее карие глаза светились, словно солнечные блики на воде.

– … иногда он бил ее, – закончила Нола потухшим голосом.

Какое-то мгновение Грейс с сумрачным выражением на лице молчала.

– Прости меня, – наконец вымолвила она. – Для тебя эти воспоминания ужасны.

– Почему это тебя так беспокоит? – Нола почувствовала, как горечь поднимается к горлу, словно привкус, оставшийся после кислого, незрелого фрукта. – Ты ведь меня даже не знаешь!

– Не знаю, – призналась Грейс, – но мне всегда хотелось знать, чувствовала ли ты себя такой же… закупоренной, как и я. В конце концов родители никогда не спрашивали нас, не имеем ли мы что-нибудь против их варианта правды.

– Тогда почему же ты не позвонила мне десять лет назад?

– Не знаю. Что-то каждый раз останавливало меня в последний момент. Я боялась, что ты такая же, как и они, притворяешься, будто ничего никогда не произошло.

Нола почувствовала, как холод ото льда в стакане распространяется по ее руке и дальше по всей груди.

– Было дело… – сказала она и почувствовала, что произнесла эти слова с такой легкостью, с какой ржавые гвозди выходят из давным-давно плотно забитой двери. – Мой отец… тогда был не в себе. Мама перепугалась и позвонила твоему отцу. Она всегда рассказывала, как легко Юджину Траскотту удается улаживать любую проблему. О, да, я знаю, что произошел несчастный случай, но произошел из-за твоего отца. К счастью для мамы и меня и к несчастью для отца. Вот и конец всей истории.

– Ничто, что кончается так плохо, на самом деле не оканчивается, – сказала Грейс спокойно, но Нола содрогнулась от правоты ее слов.

Внезапно она сказала:

– Послушай, это все только между нами. В остальном я помочь тебе не смогу.

– Даже теперь, когда тайное стало явным и твоя поддержка могла бы спасти репутацию моего отца? – настаивала Грейс.

Нола почувствовала себя так, будто оказалась на краю пропасти и вот-вот упадет в ее бездонную пустоту.

– Я… не смогу, – повторила она слабо.

– Но почему? Он же к тебе хорошо относился, разве не так? Я знаю, что когда умер твой отец, он заботился о тебе и о твоей матери. Он отложил деньги для твоего поступления в колледж.

Нола обнаружила, что кивает.

– Да, он хорошо относился к нам. Он оставил маме ее зарплату даже после того, как она заболела и не смогла ходить на работу.

– Тогда отнесись к этому как к возвращению долга!

– Прошу, не надо, – умоляла Нола, – ты сама не знаешь, о чем просишь!

Но Грейс продолжала добиваться своего. Нола почувствовала, как самообладание ей внезапно изменило.

– Ты привыкла все делать по-своему, не так ли? Грейс Траскотт, привилегированная дочь великого сенатора. Ну что ж, позволь мне сказать…

– Грейс! – раздался откуда-то сверху густой голос. Нола встретилась взглядом с глазами такого зеленого цвета, какого она никогда прежде ни у кого не встречала. Она видела перед собой лицо почти пугающе красивое. Она успела заметить темные волосы, полный и чувственный рот, прежде чем смогла сосредоточиться на человеке, стоящем возле их столика. Невозможно мужчине в Нью-Йорке так выглядеть и при этом не быть или женатым, или геем, или нарциссистом. Тем не менее он улыбался ей, как казалось, с неподдельным интересом.

– Бен Гоулд, – представился он, протягивая руку. Хорошее рукопожатие, крепкое и сдержанное, без излишней настойчивости.

– Нола Эмори, – произнесла она в ответ. Легкая улыбка, играющая на его губах, и то, как он смотрел на нее, заставило ее задать вопрос: – Я вас знаю?

Имя было ей знакомо.

– Мы до сих пор не встречались, но я знаю о вас все, – обезоруживающе рассмеялся Бен и добавил: – Я работаю на моего отца в "Кэдогэне".

– Ваш отец?.. – Она подняла бровь.

– Джек Гоулд. – Когда Нола не отреагировала на его слова, Бен повернулся к Грейс с довольным видом. – Ты не сказала ей, что встречаешься со своим издателем?

Грейс неловко пожала плечами и опустила глаза. Обходя этот вопрос, Нола заметила:

– Должно быть, это интересно, когда собственный отец – начальник. Бьюсь об заклад, иногда вам кажется, что вы вообще никогда не выходите из дома.

И тут она сообразила, почему его имя прозвучало ударом колокола: роман, который она недавно закончила читать, был посвящен Бену Гоулду.

– Вы редактор Роджера Янга, не так ли?

Он кивнул, явно довольный тем, что она сориентировалась.

– Но я с удовольствием сказал бы, что мне хочется стать редактором Грейс точно так же, как и… Тогда бы я сейчас сидел за одним столом с двумя красивыми женщинами, вместо того чтобы уписывать ленч со скучным стариком.

Нола, неожиданно рассмеявшись, нарушила неловкую тишину, нависшую над столиком, что удивило ее не меньше, чем Грейс. Отчего она засмеялась – то ли от комплимента, то ли от того, что испытала облегчение, так как он ее выручил, спас хоть на какое-то мгновение от расследования Грейс.

– Жаль, что ты не можешь присоединиться к нам, – сказала Грейс.

– Мне тоже, но долг превыше всего. Он – мой автор, доктор и, я надеюсь, станет звездой. Он провозглашает, что долголетие – залог развития культуры. Что в идеальных условиях человеческое тело рассчитано на сто и сто двадцать лет. Я полагаю, что если судить по шкале доктора Дорфмейера, мы трое еще не достигли половой зрелости.

Нола почувствовала себя до смешного польщенной тем, что Бен включил ее в свое «мы», и к тому же он смотрел на нее на секунду дольше каждый раз, когда глаза их встречались. Когда последний раз она так остро ощущала внимание мужчины?

Это отнюдь не означало, что ее только это и занимало в жизни. Обжегшись на молоке, дуешь на воду, подумала она. Что говорил ей в ярости Маркус с красными глазами, когда упаковывал свои вещи? Никто никогда не полюбит тебя так, как я. И вспомнила, что подумала тогда. Слава Богу, я бы не вынесла снова такой любви ни от кого. Когда он ушел, она долго наслаждалась тем, что одна нежится в громадной кровати. Но потом начала себя чувствовать в ней так, как если бы спала на дрейфующей льдине.

Нола встретилась взглядом с глазами Бена, когда он поворачивался, чтобы уйти, и почувствовала, как зарделось ее лицо. Когда он исчез под аркой, она подумала, увидит ли его когда-нибудь еще?

– Похоже, хороший парень, – сказала Нола.

Гнев, который она испытывала всего несколько минут назад, исчез. Вместо него она почувствовала сильную усталость.

– Он действительно такой. – Грейс вздохнула еще раз и начала открывать маленькие кусочки от салфетки. – И я не уверена, что смогу стать мачехой тридцатилетнего мужчины.

– Вы помолвлены?

– Нет.

Грейс отвела глаза в сторону.

Нола заметила, что задела ее за живое, и быстро сменила тему.

– На днях я видела в газете твое имя. Но не в связи со всем этим. – Она развела руками. – Что-то в связи с цирком?

– А, понятно. – Грейс, которая казалась себе разорванной на маленькие клочки, как ее салфетка, будто стала возвращаться к прежней форме. Она рассеянно улыбнулась. – Цирк в Нью-Йорке. Это бенефис в пользу пен-клуба. Группа писателей станет валять дурака перед зрителями. Ожидаются восторги, если только я не свалюсь. Я выступаю на трапеции.

– Какой ужас!

– Там будет страховочная сетка. – Грейс пожала плечами. – Кроме того, в школе я входила в состав гимнастической команды и выступала довольно успешно. Моим любимым снарядом было бревно.

– Ну что же, желаю удачи.

Ноле послышалась нотка горечи в собственном голосе, и она увидела, что это не ускользнуло и от внимания Грейс.

– Мне она необходима, – сказала она и добавила со вздохом: – О, Нола, я все еще не убедила тебя, не правда ли? Хоть что-нибудь из того, что я сказала, подействовало на тебя?

После неловкого молчания Нола ответила мягко:

– Я понимаю, куда ты клонишь. Но, боюсь, нам с тобой не по пути.

Грейс внезапно повернулась, что-то нащупывая в громадном кожаном мешке, который висел на спинке ее стула. Достав оттуда коробку с рукописью, она сунула ее Ноле.

– Пожалуйста, – прошептала она со слезами на глазах, – прочти это. Хотя бы прочти, что я написала. Возможно, ты передумаешь.

Внезапно Нола поднялась.

– Нет, не передумаю. – Но, неожиданно для себя, взяла рукопись, схватив ее обеими руками, будто якорь в борьбе против волны головокружения, заглатывающей ее. – Извини, но мне надо идти. Прости за испорченный ленч.

Грейс схватила руку Нолы, сжав ее детскими по размеру ладонями немного дольше, чем при рукопожатии.

Нола, направляясь к выходу, слегка споткнулась и почувствовала, что ее тошнит, как будто бы она объелась.

Понимает ли Грейс, что ее удерживает?

Догадывается ли она о том, о чем Нола не может себя заставить рассказать, о правде, которая намного сокрушительней, чем Грейс может себе представить?

Час спустя Нола сидела со своим руководителем за громадным столом в конференц-зале, и ее чертежи лежали перед ним. Она увидела удивление на его худом, заостренном лице, когда он изучал их. Даже зная, что она получила обе премии Карнета и заветную стипендию американского института архитекторов в Купер Юнион, он оказался совершенно не готовым к этому.

Нола и сама не была в себе уверена. Откуда взялся этот проект, выполненный с такой самоуверенностью и с мастерством? Все походило на сказку, в которой гномики-сапожники исполнили его по волшебному мановению, пока она спала.

Но Кен даже не улыбнулся.

– Это совсем не то, что я имел в виду, – сказал он.

Ее руководитель отличался прямотой, и это ее восхищало. Когда он посмотрел на нее, растерянное выражение его близко посаженных голубых глаз за черепаховыми очками подействовало так, словно наждачной бумагой провели по ее и без того оголившимся нервам.

– Если бы кто-нибудь оставил этот проект на моем столе, я ни за что бы не догадался, что он твой, – продолжил он. – Это не твой стиль.

Он опять вернулся к проекту и пристально рассматривал тонкий лист ватмана, словно плывущий по поверхности полированного стола розового дерева.

– Но тебе он понравился? – не выдержала Нола.

Ей необходимо знать. Сейчас. Прежде чем она разломится от напряжения пополам.

Кен взглянул на нее, как будто удивился, что она спрашивает об этом.

– Я был бы просто сумасшедшим, если бы он мне не понравился.

– Тогда он твой. – Она тяжело сглотнула, стараясь подавить возбуждение, которое пыталось вырваться наружу из ее горла. – Я имею в виду не нашу фирму, а персонально тебя.

– Ну ты, конечно, свою долю славы…

– Ты не понял, Кен, – перебила она его. – Я предпочла бы, чтобы мое имя вообще не упоминалось в связи с этим проектом. Если его выберут, что пока не факт, я бы продолжила работать над ним до полного завершения. Хочу остаться в тени и не светиться. – Она вытащила обтрепанную вырезку из вчерашнего номера газеты «Таймс» и протянула ему. – Возможно, это тебе все объяснит.

Кен бегло просмотрел листок бумаги и недоуменно пожал плечами.

– Нед Эмори был моим отцом, – сказала она. – Моя мама работала на сенатора Траскотта.

Кен потер узкое лицо, которое всегда напоминало ей морду настороженной борзой, бледной рукой. – Но я по-прежнему не понимаю, к чему ты клонишь.

– Будет лучше, если я останусь в стороне. Я не хочу, чтобы у миссис Траскотт возникли какие-то ассоциации со мной.

Кен задумчиво потер подбородок:

– Возможно, в этом есть смысл. Я знаю нескольких человек в комиссии, которые наверняка не хотели бы рисковать потерей расположения миссис Траскотт, и все же… – Он пожал плечами и развел руками. – Буду откровенным с тобой, Нола. Ты мне нравишься. Мне нравится твоя работа. И это, – он постучал пальцами по представленному проекту, – чертовски гениально…

Она позволила себе засиять на мгновение и тут же спросила:

– Но?..

– Я должен представить его на рассмотрение хозяев. Посмотрим, что они думают.

– Когда?

– Эй, не суетись. Завтра.

Нола подавила нетерпение и сказала:

– До завтра подождать я смогу.

Большую часть своей жизни она была вынуждена скрывать свои эмоции, и сейчас придется прибегнуть к этому способу.

Нола вернулась к своему рабочему месту, и ее взгляд упал на полку над чертежным столом, где между свернутыми в рулон проектами лежала рукопись. Она медленно вытащила ее. Казалось, что ее вес оттягивал руки.

Она не могла побороть уверенность, что Грейс не отступится, будет продолжать долбить камень до тех пор, пока не получит необходимые ей ответы.

Позабыв об обещании Ченгу вычертить проекцию к концу дня, и даже о собственном проекте, который в этот момент несли начальству, Нола открыла коробку с рукописью и принялась читать.

5

…Юджин Траскотт любил рассказывать о том, как он помог Линдону Джонсону заставить Конгресс принять Закон о гражданских правах. Он поделился с президентом маленькой хитростью, которая выручала его в течение многих лет, во время очередных перевыборов. Раз в неделю, с девяти до десяти часов утра, двери в его офис в Эльмхерсте держали открытыми для местных сторонников партии и бизнесменов, которые хотели сфотографироваться вместе с Траскоттом, членом палаты представителей, лидером большинства в Сенате. Конечно, даже самый малозначащий член демократической партии хотел бы, чтобы рукопожатие с выдающимся человеком было увековечено для его потомков и для собственного политического престижа… Таким образом, несколько минут, пока фотограф делает снимок, конгрессмен от Квинса дружески болтает со своим почитателем и получает больше дополнительной информации, завоевывает авторитета больше, чем смог бы приобрести за все время предвыборной кампании, выступая с речами.

Джонсону эта идея понравилась, и он воспользовался ею, не теряя времени. Каждый понедельник, с девяти до десяти часов утра, Овальный зал открывали для членов палаты представителей и сената, желающих сфотографироваться с президентом…

Грейс перестала печатать и вгляделась в слова, светящиеся на мониторе компьютера. Затылок и глаза ломило. Так не должно быть, подумала она. Позади осталось самое трудное – бесконечные поиски и исследования. Она довела первый вариант рукописи до конца. Теперь она вступила в очередной этап – обработку всей рукописи, редактирование абзацев и фраз. Этот процесс всегда доставлял ей большое удовольствие.

Почему она чувствовала себя такой усталой?

Возможно, оттого, что непрерывно работала с восьми часов утра, наспех проглотив бутерброд за ленчем, не отрываясь от клавиатуры компьютера.

Пора отдохнуть, сказала она себе.

Она вспомнила о встрече с Нолой Эмори за неделю до этого. С тех пор что-то ее все время беспокоило. Может быть, то, что рассказала ей Нола? Или то, что она не рассказала? Грейс не могла отделаться от ощущения, что Нола что-то утаивала…

А может, у нее просто паранойя? В последнее время, из-за Ханны, она напряженно вслушивается в каждое слово, отмечает малейший жест и выражение лица собеседника, которое может означать совсем не то, что кажется на первый взгляд.

Ханна. Мысли о ней напомнили Грейс о том, что хотя она сделала все рождественские покупки заранее (одна только мысль о том, что после Дня Благодарения придется толкаться в предпраздничной давке, вызывала у нее приступ клаустрофобии), подарка для Ханны она так и не нашла. Сегодня попозже, во второй половине дня, после генеральной репетиции в Нью-Йорке, они вместе с Лилой и Крисом отправятся за покупками. Возможно, у Лилы родится какая-нибудь идея, она всегда точно знает, что именно нужно для каждого отдельного случая. Однажды, когда Грейс сломала большой палец на ноге, Лила подарила ей один носок ручной вязки.

Грейс направлялась в кухню, чтобы успеть выпить чашечку чая до прихода Криса из школы, когда раздался звонок телефона. Она бросилась обратно в кабинет и схватила трубку.

– Миссис Траскотт? Говорит миссис Эллерби из "Сент Эндрю". Боюсь, что возникла небольшая проблема с Крисом.

Услышав незнакомый голос, в котором звучали властные нотки, Грейс почувствовала слабость в ногах и упала в кресло у стола.

– С ним что-то случилось? С ним все в порядке? – Она услышала собственный голос, срывающийся от беспокойства. – С ним не… с ним не случилось никакой беды, не так ли?

Мысленно она вернулась к событиям, которые ей пришлось пережить почти сразу после развода с Уином, к тому внезапному испугу, который она испытала, когда после школы он не вернулся домой и много часов отсутствовал, а она, как безумная, обзванивала всех его друзей и одноклассников – и вдруг звонок из полицейского участка: его задержали за кражу в магазине. Раздираемая гневом и вздохнув с облегчением от того, что, по крайней мере, с ним все в порядке, она не знала, как поступить: то ли задушить его, то ли крепко обнять.

– Ничего такого, чтобы слишком тревожиться, – быстро сказала миссис Эллерби. – Но было бы лучше, если бы вы заглянули к нам в офис и мы смогли бы поговорить.

И сразу Нола, книга, Ханна – все отошло на второй план. Схватив пальто и сумку, она вылетела из дверей с единственной мыслью: Крис, ее несчастный сын, опять попал в беду.

Прямыми седыми волосами и некрасивым лицом миссис Эллерби напоминала Грейс одну из монахинь, учивших ее катехизису. Невозмутимая, со взглядом хотя и не злым, но за десятилетия обостренным битвой против жевательных резинок, бездельников и нарушителей спокойствия, она выглядела так, словно извинялась за то, что ей пришлось вытащить Грейс сюда, но сказала:

– Для паники оснований нет. Пока нет, но тем не менее…

Грейс почувствовала, как у нее внутри что-то вздрогнуло, как будто джип выскочил на каменистый участок дороги. Она почувствовала себя виноватой.

– …ведет он себя неплохо, – говорила миссис Эллерби. – Мне бы хотелось обсудить с вами два инцидента. – Грейс наблюдала за тем, как школьная воспитательница рылась в бумагах, аккуратно сложенных стопками на ее столе, затем извлекла оттуда папку, из которой достала две слегка помятые записки, написанные небрежным почерком на желтой линованной почтовой бумаге. – Это ваш почерк, мисс Траскотт?

Записки оказались с одинаковым текстом. "Пожалуйста, извините Криса за вчерашнее отсутствие на занятиях. Ему нездоровилось". И подпись – Грейс Траскотт.

Бешеная ярость охватила Грейс. Как он посмел!

Один из учителей в его табеле успеваемости оптимистично писал: "Не всегда сговорчив, но мы над этим работаем!" Его несговорчивость она побороть могла, хотя боролась с ней месяцами, годами. Но это…

Она протянула записки обратно миссис Эллерби.

– Нет, – твердо сказала она, заметив, как дрожит ее рука. – Это писала не я.

– Я так и подумала, – вздохнула миссис Эллерби. – О, Боже… я боюсь, что следующую записку мы можем ожидать завтра утром.

– Значит, сегодня он не был в школе? В висках Грейс застучало.

– Я бы позвонила вам раньше, но как раз просматривала некоторые из этих подшивок и пока не увидела справку об освобождении с вашей подписью, мне эта мысль не приходила в голову. – Миссис Эллерби наклонилась вперед, чтобы доброжелательно похлопать ее по руке. – Для настоящего волнения нет никаких оснований. Он всегда приходит домой вовремя, не так ли? И в этот раз придет вовремя.

Грейс пыталась воспринять слова миссис Эллерби, но сознание ее стремительно неслось по всем кругам ада. А если Крис не пошел ни в кино, ни в видеосалон? В этом городе, кишащем ворами и убийцами, со стрельбой из машин на полном ходу, ему может угрожать опасность, или с ним уже что-нибудь произошло?

Она едва удержалась, чтобы не вскочить и не броситься на поиски сына. Нет, миссис Эллерби права. Он всегда возвращался домой и наверняка придет и сейчас. Но что потом? Проблему не удастся решить простым нагоняем.

Грейс уставилась на опустевший коридор. "Мисс Лонжейкер – третий класс", прочитала она надпись на табличке, прибитой к стене рядом с коллекцией цветастых рисунков. Пилигримы с мушкетами, улыбающиеся турки, американские аборигены, несущие коробки с кукурузой. Всего две недели осталось до Дня Благодарения, дня, когда собираются все члены семьи, когда люди редко встречающиеся в повседневной жизни и у которых, возможно, мало общего собираются, чтобы пожать друг другу руки.

– Что вы собираетесь делать? – спросила Грейс, испытывая что-то похожее на ненависть к этой женщине с добрым лицом, которая оказалась вестником плохих новостей.

– По правде говоря, я рассчитывала, что предложение будет исходить от вас. Если у вас какие-то проблемы дома, то я могла бы кое-кого порекомендовать. Я знаю нескольких психотерапевтов, к которым в прошлом отсылала учеников. – Миссис Эллерби наклонилась вперед, понижая голос: – Конечно, все будет сохранено в тайне.

– У Криса уже есть врач, – сказала Грейс, – вот уже два года.

Она почувствовала, что погружается в безысходность, как путник, который следовал по дороге, руководствуясь дорожными знаками, и которые вдруг оборвались. Куда ей следует повернуть? К Уину? Он заявляет, что Крис в его присутствии – совсем другой ребенок: счастливый, отходчивый, словоохотливый. И это правда, черт побери. Она видела их вместе, замечала, как вспыхивает лицо Криса, когда отец входит в комнату.

К доктору Шапиро? Он и так старается изо всех сил, если судить по тем встречам, на которых Грейс присутствовала. Грейс не удавалось отделаться от ощущения, что она пытается пальцами вытащить гвозди из доски.

Грейс встала.

– Я поговорю с Крисом, – сказала она, надеясь, что ее голос звучит убедительно и сдержанно, хотя на самом деле чувствовала себя так, словно все время кого-то обманывала. – Я уверена, что этого больше не произойдет.

Никакой гарантии быть не может, и они обе знали это, но что еще она могла сказать?

Прозвенел последний звонок, и она пошла к выходу по дорожке, которая пересекала лужайку между школой и небольшой часовней святого Эндрю, сложенной из дикого камня. Грейс нашла телефон-автомат на углу улиц Гудзон и Кристофер.

Грейс сначала соединили с секретарем в приемной, потом просто с секретарем и затем еще минуту ей пришлось провести в мучительном ожидании, прежде чем Джек поднял трубку.

– Грейс! – Его глубокий сердечный голос подействовал на нее живительной влагой, словно чашка чая, которую она мечтала выпить по возвращении домой. – Я разговаривал по другой линии с Лондоном, но когда я услышал, что это ты…

– Джек, прости, что я отрываю тебя от работы, – прервала она его, – но кое-что случилось.

Она рассказала о Крисе.

Грейс боялась услышать, как он скажет, довольно посмеиваясь, что-нибудь вроде "мальчики есть мальчики". Так сказал бы Уин. Но она ощутила, как Джек вздрогнул.

– Господи, тебе как раз только этого не хватает. Чем я могу помочь?

– Я еду домой, – ответила она. – Если его там нет… Она предпочла не говорить о худших опасениях.

– Послушай, я встречу тебя дома. Через десять, самое большее – пятнадцать минут, как только удастся схватить такси.

– Джек, ты не должен… – начала было она, но он уже повесил трубку.

И как я могла сомневаться в его любви? – недоумевала Грейс, пытаясь поймать такси. Даже с его слепой любовью к Ханне, а, возможно, именно поэтому, он – самый заботливый человек из всех, кого она когда-либо знала.

Она выбиралась из такси, когда заметила, как он поворачивает из-за угла. Джек ускорил шаг, торопясь ей навстречу.

– Тебе не следовало бы приезжать, – сказала Грейс, – но я рада.

– Не волнуйся, все будет в порядке.

– О, Джек, я знаю, нет никаких причин думать, что он не вернется. Я как раз боюсь не этого. А просто… У меня такое ощущение, что я теряю его, как будто он ускользает у меня из рук.

Он убрал с ее щеки прядь волос. Несмотря на холодный ветер, гнавший стремительно летящие листья вдоль тротуара, на котором они стояли, его пальцы оставались теплыми. Это была одна из тех вещей, которую она больше всего любила в Джеке, – он давал осязаемое тепло, словно старомодная печка в углу продуваемой сквозняками хижины.

– Он перерастет это, – сказал Джек. Потом, как будто поняв, что это звучит банально, он добавил со вздохом: – Но временами это тяжело, я знаю.

– По крайней мере, Ханна не прогуливает уроки.

– Иногда мне почти хочется, чтобы она прогуливала. Ханна воспринимает все слишком серьезно.

– Мне хочется верить, что Крис где-то, как и прежде, хорошо проводит время. Но, Джек, похоже, что он пытается мне что-то сказать… но не знает, как это сделать. Это моя ошибка?

– Крис – хороший ребенок, – сказал Джек, и по тому, как задумчиво он произнес эту фразу, она поняла, что он имеет в виду. – А ты – ужасная мать. Не будь такой суровой по отношению к себе.

Слезы жгли ей глаза.

– Спасибо, мне было необходимо это услышать. – Она моргнула и улыбнулась. – Но ты мог сказать мне это и по телефону.

– А разве не лучше услышать это лично? Она кивнула.

– Теперь я знаю, почему влюбилась в тебя.

– Разве не из-за моей обходительности и сексуальной привлекательности?

Он улыбнулся, и его синие глаза прищурились.

– Поэтому тоже.

– Я бы пригласила тебя войти, – сказала она, – но Крис с минуты на минуту вернется, если он уже не дома. Будет лучше, если я справлюсь с этим сама.

В то же время какая-то ее часть страстно хотела, чтобы Джек сказал: "Тебе достаточно долго приходилось справляться с этим самой. Пришло время вмешаться кому-нибудь еще".

Если бы только Крис был их сыном, ее и Джека, тогда для Джека было бы вполне естественным поговорить с ним. А после этого они бы с Джеком обсудили все в спальне, делясь своими переживаниями и пытаясь прийти к какому-нибудь решению.

Но Джек сказал:

– Хорошая идея.

Волна одиночества захлестнула Грейс. Но это же глупо! Джек бросил работу и ринулся к ней на помощь – сколько мужчин поступило бы так же? Если разумно подойти к этому, то на что еще она могла бы рассчитывать? Тем более, что Крис скорее прислушается к проповеднику на углу, чем воспримет совет Джека.

– Мы сегодня ужинаем, ничего не меняется? – спросил Джек.

Она в смятении кивнула.

– А почему бы нам не встретиться после работы у «Бальдуччи» и прихватить кое-что оттуда? Это избавило бы тебя от необходимости готовить, – добавил он, лукаво взглянув на нее.

– Звучит заманчиво, – сказала она с воодушевлением, хотя совсем его не чувствовала. – Я позвоню тебе, когда вернусь из магазинов с Лилой.

Поднимаясь на лифте, Грейс почувствовала себя еще хуже, чем до встречи с Джеком. В квартире ее встретили громкие такты стереомузыки, доносящиеся из комнаты Криса. Волна облегчения нахлынула на нее.

Она нашла его в комнате лежащим на кровати, прикрыв рукой глаза, будто слабый свет, пробивающийся сквозь щели плотно закрытых штор от Леволорс, казался слишком ярким. Перешагивая через смятую кучу одежды, груду аудиокассет, тарелку с корками от бутербродов, она, добравшись до стереосистемы, резко повернула выключатель.

Гром музыки внезапно оборвался, и Крис резко выпрямился, будто его укололи булавкой.

– Привет!

Грейс села на кровать, в ушах у нее звенело, гнев заставлял сердце глухо стучать. Она открыла рот, чтобы наброситься на него, но ее что-то остановило. Как будто бы более добрая, мудрая часть, словно ее двойник, отделилась от нее и стала всем распоряжаться. Она глубоко вздохнула.

– Крис, – сказала она нежно. – Пойдем со мной. Давай-ка, возьми куртку.

– Куда?

Глаза его сузились.

– На улицу.

– Мама, мне надо делать уроки, – возразил он.

– Попозже я помогу тебе. Пойдем, сегодня такой чудный день, и просто жалко терять его.

Он посмотрел на нее, словно она сошла с ума.

– Да что с тобой? Что произошло, почему ты не работаешь?

Неужели Крис представляет ее такой? Всегда настолько занятой? А теперь из-за Джека времени у нее тем более нет. Грейс почувствовала, как будто ей сделали укол шприцем, наполненным чем-то более сильным, чем лекарство: правдой.

– Я работаю, – сказала она, пытаясь вытащить его безвольное тело из кровати. – Если ты не называешь работой то, что я волочу шестьдесят пять килограммов груза, то что же тогда работа?

Крис слегка улыбнулся.

– Это как-то связано с Джеком? – спросил он подозрительно.

– С каким Джеком?

– Мам, не притворяйся.

– И не думаю. Ты единственный человек, с которым мне хотелось бы провести время после обеда.

Не стоит сейчас говорить ему, что сегодня вечером Джек придет на ужин, до этого еще много времени.

– Ты странная. Куда мы пойдем?

Казалось, он вдруг сообразил, что причина ее неожиданного поведения, возможно, кроется в том, что он прогулял занятия: она заметила, как он вдруг залился краской.

Грейс взяла его безвольную руку в свою и сжала ее. Его серо-голубые глаза посмотрели на нее с новым выражением, в котором смешались осмотрительность и острая тоска.

– В цирк.

Грейс, стоя на узкой стальной платформе под куполом цирка, думала о заключенных в тюрьму писателях в Китае, для которых они добывали деньги этим бенефисом и удивлялась: а не умнее было бы просто пожертвовать им денег? Но как раз сейчас она так сильно тряслась, что не в состоянии была бы выписать чек, даже если бы и очень постаралась.

Взглянув вниз, она заметила стройную, атлетически сложенную фигуру, опускающуюся в кресло рядом с Крисом. Даже с такого расстояния, она узнала свободную элегантность, густые золотые волосы. Уин. Он-то что здесь делает? Как он вообще узнал об этой генеральной репетиции?

Ее нервозность исчезла, так как беспокойство совсем другого рода захватило ее. Что он хочет? И почему, когда ему достаточно только поднять трубку, чтобы связаться с ней, он обременяет себя поездкой в центральную часть города? В рабочий день, когда ему некогда продохнуть от собраний, присутствий в суде, судебных дел, письменных показаний, когда каждая минута на учете и набита до отказа работой.

Это, должно быть, из-за Криса – Уин собирается уговорить ее отпустить Криса с ним на Рождество.

Она почувствовала, что задышала учащенно, накаляясь от гнева. В этом году – ее очередь. Конечно, он наверняка станет извиняться. "Я-Совершенно-Не-Виноват". Это так типично: он не хочет причинять никому зла, но никогда не осознает, что его причиняет.

Как в мае прошлого года, когда она сказала, что собирается купить Крису на день рождения доску на роликах, то Уин пошел и купил ему чертов велосипед. Конечно, стоило Крису бросить только один взгляд на этот десятискоростной «рейлей», он даже не взглянул на роликовую доску.

Черт с ним, с Уином, подумала она.

Грейс оторвала взгляд от бывшего мужа и еще крепче ухватилась за стойку трапеции.

Она еле заметным движением кивнула Эмилио, который стоял на противоположном помосте рядом со своим братом – оба смуглые и с волосатой грудью. Приподнявшись на носках, она оттолкнулась, и в воздухе мелькнули ее ноги в балетных туфлях.

Ее охватило такое ощущение, как будто ее катапультировали навстречу солнцу… ослепительный свет прожекторов стремительно атакует ее, сетка под ней кажется колышащимся меридианом. В наивысшей точке полукруга, который описывает ее стремящееся вниз тело, ей кажется, что она замирает высоко в воздухе и неподвижно парит в нем какую-то долю секунды, когда сердце готово вот-вот остановиться, прежде чем Эмилио, закинувший ноги за перекладину трапеции и висящий вниз головой, не дотягивается до ее лодыжек и не хватает их крепко руками.

И после этого она летит обратно теперь уже вверх ногами, чувствуя на них руки, которые, словно путы, охватывают ее лодыжки и предохраняют от стремительного падения вниз. Кровь внезапно ударяет ей в лицо, и она ощущает, как позвоночник сжимается, сопротивляясь сильной тяге земного притяжения, растрепавшиеся концы волос хлещут по щекам. Плотный дрожжевой запах испражнений животных и древесных опилок охватывает ее, словно наступающий морской прилив.

Потом другая пара рук клещами хватает ее и, после того, как она достигает противоположного помоста, прочно ставит на ноги.

Грейс почувствовала жар от прожекторов на затылке и взглянула вниз на сетку. Смогла бы страховка ее удержать? И что заставляло ее думать, что легкость, с которой она падала и переворачивалась и с которой ее подбрасывало в воздухе во время гимнастических упражнений, когда она еще училась в средней школе или в колледже, осталась у нее и в этом возрасте?

Она как-то сразу ощутила груз своих тридцати семи лет. Ее колени подогнулись. Маленькие белые огненные мушки зароились перед глазами. Она ухватилась за Рамона, брата Эмилио.

– На этот раз намного лучше, – сказал он. – Меньше похожа на деревяшку.

Она блуждающим взглядом посмотрела вниз, пытаясь понять, смотрит ли Уин на нее по-прежнему.

Он смотрел. Удобно вытянувшись в кресле первого ряда, положив ногу на ногу и покачивая легкой туфлей из дорогой телячьей кожи, он улыбался так, словно если в мире что-то плохое иногда и происходит, то к нему не имеет никакого отношения.

Возможно, он и любил меня когда-то, подумала она. Такой любовью, на какую был способен. И, несмотря ни на что, я по-настоящему любила его – слепо, наивно, глупо.

Но это все древняя история, сказала она себе твердо.

С помоста отвесно свисала лестница, и Грейс стала спускаться вниз, легко нащупывая ногой ступеньки. Под нею несколько рабочих собирали нечто вроде детских качелей, которые представляли собой доску, уравновешенную в центре. Звуки электрических дрелей и постукивание молотков отдавались гулким эхом в пространстве под натянутым куполом цирка. Уголком глаза она поймала быстрый взгляд крупного мужчины, пытавшегося удержать равновесие на проволоке. Норман Майлер? Она повернулась и помахала ему, почувствовав облегчение от того, что не только она одна сошла с ума, чтобы подвергать себя опасности только ради бенефиса пен-клуба.

Мгновение спустя, испытав ощущение счастья от прикосновения ног к земной тверди, она нашла проход в деревянном барьере, окружающем арену, и направилась к Уину.

– Привет, а что ты здесь делаешь? – приветствовала она его, чувствуя, как у нее странным образом начинает кружиться голова, но совсем не так, как вверху, на трапеции.

Бывший муж поднялся ей навстречу, растерянно улыбаясь, что делало его на вид едва ли старше Криса – белокурый мальчик, рассчитывающий снискать особое расположение учителя. Он даже внешне выглядел как учащийся – в серых широких брюках из камвольной ткани, в накрахмаленной рубашке с застегнутыми пуговицами, за исключением одной на воротнике, и в синего цвета безрукавке.

– Я увидел твое имя в «Таймс» среди списка светил, участвующих в бенефисе. Позвонил, и мне сказали об этой генеральной репетиции. – Он улыбнулся. – Мне не хотелось упускать возможность увидеть твое выступление.

– Ты хочешь сказать, что пришел сюда не из-за Криса? Я думала… – Она огляделась вокруг, пытаясь обнаружить где-нибудь сына. – А где Крис?

– Он сказал, что хочет заглянуть за кулисы, но мне кажется, что он решил оставить нас одних. У тебя не найдется для меня минутки?

Голос Уина со слабыми южными обертонами подействовал на нее успокаивающе, словно забытая мелодия… И в то же время взволновал ее, потому что он всегда, как ей казалось, обещал больше, чем, как она знала, можно ожидать от Уина.

Она помолчала, чтобы дать понять ему: желание не означает, что она обязательно должна подчиниться. Помедлив, Грейс сказала:

– Ладно. Только мне надо набросить на себя что-нибудь.

– Вот.

Он схватил кашемировый клубный пиджак цвета древесного угля, перекинутый через ручку кресла, и предложил ей.

Грейс поколебалась, не желая принимать его, но все-таки накинула пиджак на плечи.

– Послушай, если это касается Рождества… – вырвалось у нее. – Не стоит планировать что-нибудь, не поговорив предварительно со мной.

– Крис тебе сказал?

Уин провел по волосам – густым, золотистым, слегка выгоревшим, как будто он провел все лето на яхте.

Грейс охватило странное ощущение сильного желания… только она не могла решить, чего именно ей хотелось, то ли опять оказаться с Уином, то ли просто стать им, таким вечно молодым, золотым и обаятельным. Он так естественно, без особых усилий, рассеял ее сомнения по поводу своего неожиданного, непрошенного появления.

– Послушай, мне и в самом деле неловко, Грейс. Мы просто поговорили, вот и все. Мне кажется, я дал ясно ему понять, что сначала должен поговорить с тобой.

Он заискивающе, по-мальчишески улыбнулся ей той улыбкой, от которой когда-то растаяло ее сердце.

– Только Богу известно, почему он ершится. Все, чем я занимаюсь в эти дни, так это приглядываю за ним.

– Я знаю, что ты имеешь в виду, – сказал Уин с кривой ухмылкой.

Но, черт подери, он не знал…

Все осталось таким, как в те времена, когда они были женаты: и его беспечность по отношению к их взаимным клятвам при бракосочетании, и отношение к общепринятым правилам и условностям, которые его словно не касались.

Воспоминания нахлынули на нее. Два года тому назад она была на писательской конференции в Нью-Орлеане. Но ей так чертовски хотелось домой, к Уину и Крису, что она поспешила купить билеты на самый ранний обратный рейс до аэропорта Ля-Гардия, отказавшись от участия в банкете. У нее даже в мыслях не было позвонить Уину и предупредить его о своем приезде. Все, о чем она могла думать, сидя на продавленном сиденье в такси, ползущем по Лонг-Айленду, так это о том, как она нуждается в Уине, и что все их идиотские споры в последнее время на самом деле не имеют никакого значения.

Дома, не дожидаясь лифта, который, как и все, построенное в предвоенное время в Западной части Центрального парка, имел тенденцию выходить из строя, она на одном дыхании пробежала сразу три лестничных пролета. Кому-то это показалось бы смешным, как сцена из фарса, когда она ворвалась в квартиру, почти бездыханная, во весь голос крича:

– Уин! Крис! Где вы все?..

И Уин, появившийся на пороге их спальни, с пепельно-серым лицом, запахивающий купальный халат.

Потребовалось какое-то время, чтобы осознать случившееся. Даже увидев через приоткрытую дверь в спальню водопад белокурых волос, белые трусики и одежду, наброшенную на бледные ноги, она спокойно подумала: "Что это он так рано лег, ведь еще нет и девяти. Он, должно быть, действительно измотался с этим делом Хашимото?.."

Внезапно она поняла: Нэнси. Она не могла ошибиться. Ее дорогая подруга Нэнси Джерик, жена Сэма Джерика! Их давние соседи по площадке, с тех времен, когда она и Уин жили в ужасном доме в Восточной части на Семьдесят восьмой авеню, где приходилось взбираться пешком на шестой этаж. Нэнси исполняла обязанности ее посаженной матери во время церемонии обручения (к большой досаде Сисси), Грейс и Уин стали крестными родителями для Джесса, первенца Сэма. И каждый август, начиная с рождения Криса, они снимали один и тот же дом на побережье Фэйр-Айленд, вместе занимаясь детьми, отстирывая одежду друг друга от песка, по очереди на велосипеде отправляясь за покупками…

О, Боже!

Дешевку на одну ночь она еще смогла бы ему простить. Мимолетное увлечение одной из длинноногих, узкобедрых секретарш, которых у Уина на работе в избытке, судя по всему, – тоже, но Нэнси? Что ее потрясло больше всего, так это чудовищная гнусность, запутанность и ложь, которая скапливалась в большую груду месяц за месяцем, и – что еще хуже, – возможно, год за годом.

Все сразу встало на свои места. И то, как Нэнси, разговаривая с Уином, обычно клала ему руку на плечо, и как она смеялась громче всех, когда Уин шутил или рассказывал анекдот. И этот вечерний прием, когда Нэнси уговорила Грейс не наряжаться, а потом встретила их на пороге в янтарного цвета шелковом саронге, который потрясающе оттенял ее глаза, белокурые волосы, собранные на затылке в пучок, из которого по элегантной длинной шее рассыпались локоны.

Но дело не только в Нэнси. И Уин, должно быть, тоже…

Воспоминания Грейс нарушила внезапная суматоха, возникшая из-за курицы, которая взмыла в воздух с истошным криком, преследуемая клоуном в красном парике. Грейс глубоко вздохнула, представив себе воздушный шарик, наполненный спокойным, сладким воздухом. Она заставит себя казаться безупречно вежливой, даже беззаботной.

– Бедный Крис… Он был бы более счастлив с мамочкой, которая сидит дома и готовит обед, чем с такой, которая крутится на трапеции! – сказала она со смехом.

– Там, наверху, ты была великолепна. Это напомнило мне давние гимнастические соревнования в Уэлсли, в которых ты обычно участвовала. Всегда казалось, что упражнения даются тебе так легко.

– А у меня остались в памяти только вывихнутые лодыжки и растянутые мышцы.

– Только не говори мне, что ты не получала от этого удовольствие! – рассмеялся он. – Я знаю, что ты не чувствуешь себя счастливой до тех пор, пока не окажешься в критическом положении.

Но ей не хотелось говорить с Уином о прошлом или о том, что делает ее счастливой, а что – нет. Она взглянула на часы.

– Послушай, Уин, мне безумно некогда. Мне надо переодеться, а потом мы с Крисом встречаемся с Лилой. Ты хотел мне что-то сказать?

– В общем-то – да. – Он указал жестом на кресла, на которых до этого сидели они с Крисом. – Может быть, присядем? Это займет всего одну минуту. Насчет твоей мамы.

– Мамы?

Грейс резко опустилась в ближайшее кресло, наблюдая за тем, как покатился желтый пластиковый обруч, выскользнувший из рук дрессировщика животных, и остановился около барьера, прямо напротив нее. Роджер Янг, писатель, автор остросюжетных технотриллеров, который публикуется в издательстве «Кэдогэн» и чьи книги распродаются лучше остальных, устремился за обручем и ловко поймал его на палец. Джек рассказывал, какой настырностью отличался Янг и как все в «Кэдогэн», за исключением Бена, его редактора, терпеть не могли иметь с ним дело.

– Я разговаривал с нею на прошлой неделе. – Голос Уина звучал ласково. – Грейс, поверь, она по-настоящему расстроена из-за этой книги. Она говорила с тобой об этом?

– В общем-то нет. – Грейс попыталась вспомнить, о чем они говорили с мамой в последний раз. – Она рассказывала мне о портьерах, которые по размеру подходят к гостиной… и… ах, да – что-то о госпитале. Что-то о новом радиологическом аппарате для детского отделения в Хилдейле, о котором она постоянно беспокоится.

– И ничего о книге?

– Это была главная причина, почему я ей позвонила, – рассказать, чем я занимаюсь и почему, – но она просто прервала меня, сказав, что папочкиной дочке следует учесть, что люди прочтут книгу и поверят всяким глупостям. Напомнила, что плохой вкус всегда просто плохой вкус, независимо от того, в чем он проявляется, то ли в письменной форме, то ли в чем-нибудь еще.

– Понятно. – Уин почувствовал себя неловко, он даже выглядел смущенным. – Но я боюсь, что это намного серьезнее. Она попросила моего совета… моего совета как адвоката. Грейс, если ты не остановишься, твоя мама собирается обратиться с просьбой наложить судебный запрет на публикацию твоей книги.

Грейс на мгновение почувствовала, что теряет ориентацию. Что говорит Уин? Он ведь знает, что на самом деле случилось с папой и Недом Эмори. Она ведь рассказала ему об этом, когда они поженились. Разве возможно, что Уин с самого начала не верил ей?.. И что мама спустя столько лет каким-то образом убедила себя, что несчастного случая вообще не было?

– Она не посмеет. Грейс встала.

– Мы живем в Соединенных Штатах, Грейс. – Уин обнял ее за талию и потянул обратно, вниз. – Каждый может предъявлять иск любому человеку по любому поводу.

– О, Боже, я должна была это предвидеть.

– Честно говоря, я слегка удивлен, что ты не подумала о матери, прежде чем приняться за книгу.

Его слова хотя и звучали жестоко в своей откровенности, но были смягчены дружелюбным тоном.

– Не имеет никакого значения, что я написала, дело в том, что она никогда не прощала мне того, какая я. Единственное, что, по ее мнению, я в жизни сделала правильно, так это вышла замуж за тебя. И что из этого вышло?

Когда они разводились, ее мать твердо стояла на своем: "Уин любит тебя. Он заверил меня, что у него ничего серьезного с этой женщиной нет". Мать ругала, распекала ее, и Грейс наконец тоже вышла из себя и, накричав на нее, заявила, что в таком случае ей самой следовало выйти замуж за Уина, если она считает его таким расчудесным.

– Я по-прежнему не считаю, что она так уж ошибалась на наш счет, – сказал Уин с задумчивой, но многозначительной улыбкой.

– Насколько я понимаю, ты на ее стороне? – Она вгляделась в его лицо. – Уин, это сумасшествие. Ты же знаешь, что я говорю правду.

– Я знаю, что ты веришь в то, что видела. Серовато-голубые глаза Уина глядели прямо и с раздражающей бесхитростностью.

– Иными словами, я, по-твоему, все выдумала?

– Я этого не говорил.

– Мне и без слов все ясно.

Уин вздохнул, и вдруг она ощутила себя опять девятилетней девочкой.

– Грейс, я пришел сюда не препираться с тобой, честное слово.

– Что ты собираешься делать? – спросила она, крепко обхватывая себя руками, чтобы унять дрожь.

– Делать? Ничего!

– Почему?

Теперь он выглядел обиженным и удивленным.

– Это довольно очевидно, не так ли?

– Уин, уж если ты согласился представлять ее интересы, разве ты не можешь воздействовать на нее? С твоим влиянием на мою мать, тебе по силам убедить ее, что вполне можно переходить улицу на красный свет.

Уин потряс головой.

– Не хочу, чтобы это дело повредило вам обеим. Если ты так беспокоился о моих чувствах, почему же ты не подумал дважды, прежде чем прыгнуть в постель к Нэнси? – подумала Грейс. А для Уина… был ли это просто секс, или он на самом деле любил Нэнси? Эх, Уин…

Уинстон Коновер Бишоп. Она встретила его на вечеринке, когда они оба были первокурсниками, она – в Уэлси, а он – в Гарварде. Почему-то она совсем не удивилась, когда узнала, что он вырос в Мэйконе, как раз за горами, окружающими Блессинг, – его имя относилось к таким именам, на которые, как правило, натыкаешься, читая надписи на надгробных камнях времен Гражданской войны.

Оказалось, что они имели много общего: оба любили Фолкнера, испытывали отвращение к Никсону и с удовольствием проводили время на открытом воздухе. По случайному совпадению их матери закончили Университет Джорджа Вашингтона. Словно они едва ли не части одного родового дерева с одинаковыми традициями.

Перестань вспоминать это! – скомандовала она себе. Какой смысл копаться в прошлом?

– Послушай, я не меньше мамы хочу, чтобы это не выходило за пределы разумного, – сказала Грейс, силой заставляя себя вернуться в настоящее. – Дело в том, что мы просто не пришли к общему мнению, как быть.

– Перестань, Грейс. То, что ты делаешь, с журналистской точки зрения, может быть, и этично… – Он остановил на ней взгляд, который всегда приводил ее в замешательство. – Что мне необходимо знать, прежде чем я соглашусь только рассмотреть возможность заняться этим делом, так это твое честное признание, что оно никоим образом не является орудием твоей мести матери.

– Неужели вы думаете, что я имею зуб на нее? Уин, это не имеет ничего общего с теми отношениями, которые существуют между мамой и мной. Мы смотрим на многие вещи по-разному, и все. Но она моя мать, и я никогда намеренно не причинила бы ей боль.

– Ей могут понадобиться какие-то гарантии этого. Грейс почувствовала, как у нее на глаза наворачиваются слезы.

– Ты и в самом деле на ее стороне! – воскликнула она.

– Грейс, прости, я не хотел тебя расстраивать.

Уин протянул ей носовой платок, но она затрясла головой, отталкивая его руку.

Она заморгала и заметила худого, с впалой грудью мальчика, пробирающегося к ним через лабиринт кресел. Он шел осторожно, словно боясь нашуметь, опустив голову так, что шелковистые темные волосы скрывали большую часть лица. У нее защемило сердце.

– Крис!

Он остановился в нескольких метрах, взглядом перескакивая с нее на Уина, что придавало его обычно непроницаемому лицу странную живость. Он поднял руку и вяло помахал ею.

– Привет, простите, ребята, если заставил вас ждать.

– Подойди сюда, дружок. – Уин поднялся и шагнул вперед. Он обнял Криса за плечи и притянул к себе. Крис засиял, а Грейс почувствовала, как ее сердце сжалось от зависти. Уин улыбнулся и сказал:

– Слышал, что вы с мамой собрались за покупками? Улыбка Криса поблекла. Он опустил глаза и пробормотал:

– Да, вроде того.

– Жаль. Я надеялся, что мы с тобой быстренько перекусим где-нибудь и потом сходим в кино на ранний сеанс.

Крис взглянул на Грейс с немым призывом, и она не могла не почувствовать, что ею манипулируют, хотя и не преднамеренно. Снова традиционное перетягивание каната между Уином и ею, с Крисом посредине.

– Мам… – начал Крис.

– Ладно, тогда как-нибудь в другой раз, – быстро вмешался Уин, спасая Грейс от роли злодейки. – Встретимся в выходные, как договорились.

– Конечно, папа.

– Тем лучше. Я подготовил для нас корт. – Он взмахнул невидимой ракеткой. – Ты готов разбить своего старика в пух и прах?

Крис взглянул вверх, еще раз улыбнулся отцу – открыто и с признательностью, – что заставило Грейс испытать боль от ревнивой тоски.

"Где мой большой парень?!" – обычно кричал Уин, возвращаясь домой с работы. И пятилетний Крис, словно маленькая ракета, устремлялся навстречу и обхватывал обеими ручонками колени Уина. После того, как Уину поручили вести дело о банкротстве "Пан Америкэн", его рабочий график стал скользящим. Крис не засыпал до тех пор, пока не слышал звук от ключа, повернутого в замочной скважине. Даже теперь иногда кажется, что Крис лежит и ждет звука шагов, но теперь шаги эти слышны у другой двери, в другом конце города.

Не было никакой вины Уина в том, что Крис боготворил его. По крайней мере, Уин отличался рассудительностью. Она знала его достаточно хорошо и была уверена, что ей не придется бороться за право провести Рождество в Беркшире вместе с Джеком и Ханной.

– Ты позвонишь? – сказала она Уину.

Уин кивнул.

– Как только переговорю с твоей матерью.

Грейс напряглась.

– Что ты собираешься сказать ей?

Он помолчал и ответил:

– Что как ее адвокат я бы посоветовал ей попытаться договориться с тобой, прежде чем предпринимать какие-либо действия.

– Уин, – тихо сказала она, когда он повернулся, собираясь уходить, – спасибо.

– За что, мы же друзья?

Уин уже почти подошел к двери, когда Грейс сказала сыну:

– Иди, – и слегка подтолкнула его в спину. – Ты знаешь, как мы с Лилой можем заболтаться – тебе будет до смерти скучно. Только пусть отец не задерживает тебя слишком долго.

Крис побежал к отцу, и Уин обрадованно обнял сына за плечи. Грейс вдруг охватила щемящая тоска по дням, когда они были одной семьей.

Она удивилась тому, что в груди, там, где мгновение назад не было ничего, кроме золы, затлела искра, жар от которой вынуждал ее бежать куда глаза глядят, лишь бы подальше от Уина.

6

Пробираясь с Лилой по лабиринту молодежного отдела магазина «Сакс» мимо джинсов-варенок, футболок и усыпанных стекляшками джинсовых курток, Грейс думала: "Не имеет никакого значения, что я куплю для Ханны. Она все равно возненавидит любую вещь и меня заодно – за то, что я стараюсь расположить ее к себе".

Чтобы подарить шестнадцатилетней Лиззи Борден[15] по случаю праздника Ханнукка,[16] когда сама его не отмечаешь? Набор ножей? Или цепную пилу? Или билет в один конец до Ботсваны?

– Как ты думаешь… зеленую или голубую? – Лила держала две блузки одного фасона, но разного цвета.

– Честно? – спросила Грейс.

– Я что, похожа на человека, который хочет, чтобы его обманывали? За исключением, конечно, парней, которые смертельно боятся брачных уз и симулируют серьезные намерения только для того, чтобы переспать со мной. А если парень попадется симпатичный, я поверю, даже если он скажет, что Папа римский – еврей. Так что?

Грейс рассмеялась.

– Тогда никакую!

Оба цвета никак не гармонировали с термоядерной прической Лилы – седовато-белокурыми иглами, торчащими во все стороны. По паспорту Лиле было тридцать шесть, но в обтягивающих черных лосинах и ковбойских ботинках, в кожаном жакете, накинутым на шелковую ядовито-зеленую блузку, и в черной мини-юбке из джерси она как нельзя лучше соответствовала образу покупательницы молодежного отдела. И только вблизи заметны были морщинки вокруг глаз и рта, едва различимые, как и собачьи шерстинки, прилипшие кое-где на одежде.

Лила Ниланд, владелица парикмахерского салона для собак. Грейс улыбнулась, вспоминая заведение лучшей подруги. Салон "Длинные хвосты" каким-то образом стал модным, масса актеров, музыкантов и людей из мира моды шли туда отчасти, как подозревала Грейс, потому, что Лила намного больше заботилась о собаках, чем о тех, кто находился на другом конце поводка.

Они познакомились с Лилой десять лет назад, когда Грейс привела к ней для стрижки свою колли, Харлей. Лила заметила, что Грейс чихает, и обратила внимание на ее красные и опухшие глаза.

– Это у меня "сенная лихорадка", – пояснила Грейс.

Лила отрицательно покачала головой и пальцем указала на Харлей. Лила, как выяснилось, оказалась права. Грейс страдала аллергией на собачью шерсть. И разве Лила не доказала, что она – ангел во плоти, содержа Харлей бесплатно, пока Грейс сдавала пробы на аллергию? А потом, когда Грейс металась в муках, что делать с собакой, именно Лила опять спасла ее, предложив взять Харлей себе, благородно оставив за ней право на посещения.

И теперь она молилась, чтобы Лиле удалось помочь ей не только найти подарок Ханне, но и распутать клубок, в который превратилась ее жизнь.

– Тогда, может быть, купить ее Ханне? – настаивала Лила, помахивая блузкой.

– О, Боже, ты шутишь!

– А что в ней плохого?

– Ничего, если тебе нравится кислотный дождь или отравленные отходы. Послушай, Лила, мне кажется, мы на ложном пути. Дело в том, что я сомневаюсь, примет ли Ханна вообще что-нибудь, к чему прикасалась моя рука.

– Дела так плохи?

– Представь себе, вчера мы ужинали у «Микаэлса», и едва подали горячее, она удрала в дамскую комнату. И не вышла оттуда, пока не принесли счет. И что мне делать? Извиняться за свои чувства к ее отцу? – Грейс вздохнула. – Что касается Джека, то не знаю – то ли я влюблена, как сумасшедшая… то ли просто рехнулась.

– Пойдем примерим вот это.

Лила схватила рубашку с вешалки и направилась с ней в примерочную.

– Но я не… – запротестовала было Грейс, но потом поняла, что это просто способ Лилы сделать передышку. И, кроме всего прочего, разве примерочные для женщин не равносильны исповедальням?

Внезапно Грейс страстно захотелось отвести душу. Возможно, Лила грубовата в своей прямоте, но у нее хорошее сердце и больше здравого смысла, чем морщин. А Грейс так устала переживать все в полном одиночестве.

– Ты знаешь, что самоубийств накануне Рождества больше, чем в другое время года? – заметила Лила, когда они оказались одни в крошечной примерочной пластиковой кабинке, с трудом вмещающей одного человека.

– Спасибо, мне от этого сразу стало лучше. – Грейс прищурилась, глядя на свое отражение в зеркале. – А, кстати, они специально делают такие зеркала, чтобы заставить тебя прыгнуть с моста?

– Да! – Лила рассмеялась. Она схватила Грейс за плечи так, словно та – упрямый терьер, который пытается выскользнуть из ее крепких рук. – Да что с тобой? Мне кажется, что ты на ушах стоишь.

– Да, стояла и стою. – Грейс вздохнула. – Все так сложно.

– Из-за Ханны, да? – Лила приподняла выщипанную бровь.

– О, Лила…

Грейс изо всех сил захотелось рухнуть прямо на пол среди этикеток, крючков и обрывков веревок. Прости меня, Отец наш, за мои прегрешения… Но за какие прегрешения? Она ничего не сделала, кроме того, что влюбилась в мужчину, в такого же, как и она сама, с теми же проблемами – разведенного и с детьми. Лила кивнула понимающе.

– Что ты ей сказала, когда ужин закончился, черт бы ее побрал?

– Что я могла сказать? Мне хотелось задушить ее. Но я взрослый человек, не так ли? Подразумевается, что я – благоразумна и должна сохранять спокойствие.

– Хрен со всем этим. Послушай, Грейс, стань сама собой. Скажи ей то, что она заслуживает.

– А что конкретно?

– Выскажи ей все!

Грейс уголком глаза заметила свое отражение в зеркале. Маленькая женщина в вязаном шелковом желтом свитере, в брюках шоколадного цвета со штрипками, с бледными щеками и рукой, которую она подняла, повернув ладонь так, как будто собиралась кого-то ударить. Внезапно ей стало стыдно.

Есть и другой выбор, сказала она себе. Можно выйти отсюда и пойти прямо к ближайшей телефонной будке. Позвонить Джеку и отменить планы на этот вечер. На День Благодарения и на Рождество тоже. В самом деле, взять и отменить все.

Но мысль о том, что придется проводить каждое утро и все вечера и выходные без Джека, подействовала на нее, словно глоток ледяной воды на пустой желудок.

– По крайней мере, это будет честно, – услышала она голос Лилы словно издалека.

Грейс посмотрела на нее.

– Тогда Ханна по-настоящему возненавидит меня.

– Ничего, хуже не будет. А когда вы с Джеком поженитесь…

– Он не делал мне предложения, – прервала ее Грейс. – И если достаточно умен, то и не сделает.

– Грейс, чего ты так боишься? Ханна вырастет и уйдет от вас. То же самое однажды произойдет и с Крисом. А вы с Джеком и ссориться будете, и мириться, и любить друг друга. Это все и называется замужество.

– Ой, я уже испытала это.

– С Уином? – Лила пренебрежительно махнула рукой. – Ты и Уин, вы никогда не боролись друг с другом. Ваши отношения напоминали катание на льду без коньков. Разве это настоящий брак?

– А с Джеком будет настоящий?

– Не знаю. Вам еще предстоит себя проверить. – Она лукаво взглянула на Грейс. – Одно я знаю наверняка: Джек – один из лучших парней, которых я когда-либо встречала в этом мире дикарей в костюмах в полоску, и если ты не займешься им, то я уж точно попробую вскружить ему голову.

Грейс почувствовала, как невзгоды потихоньку отступают. Рядом с Лилой трудно оставаться в подавленном состоянии. Она излучает столько энтузиазма и жажды жизни. И любви – неважно, к двуногим или четвероногим.

– Давай-ка выбираться из этой клетки для хомячков, – сказала Грейс подруге. – Мне все-таки надо купить подарок.

– Подружка, ты и в самом деле веришь в то, что рождественские покупки надо совершать заранее? Что до меня, то я жду до самого последнего момента. Неужели тебе не хочется увидеть настоящее умопомешательство, пробежаться по залам «Мейси» за час до того, как магазин закроется на Сочельник?

Спускаясь вниз на эскалаторе, среди толпы женщин в норковых шубах, Лила пробормотала:

– У меня аллергия на мех.

Грейс рассмеялась:

– Это у тебя-то?

– Совсем не то, что ты думаешь. Это непреодолимое желание упасть на четвереньки и набрасываться на каждого, кто окажется одетым в меха. Знаешь, что я однажды устроила? – Она сняла прядь со своего пиджака, похожую на шерсть колли. – Я проходила мимо одного из салонов на Двадцать восьмой или Двадцать девятой улице и увидела женщину, примеряющую шубу до пят из серебристой чернобурки. Она выглядела в ней ужасно… просто отвратительно. И я вдруг почувствовала, что не могу допустить даже мысли, что эти прекрасные животные отдали свою жизнь ради такого уродства, на которое кто-то собирается потратить целое состояние. И я…

– Дай-ка я угадаю! – Грейс рассмеялась. – Ты влетела туда и окатила помещение краской?

– Лучше! Я направилась через улицу к телефонной будке и позвонила ей.

– Да ну?

– Я попросила к телефону леди, которая примеряла шубу из лис. Я видела через окно, как продавец протянул ей трубку, и сказала, что если она купит шубу, то совершит самую большую ошибку в своей жизни.

– А ей не захотелось узнать, с кем она говорит?

– Да, я сказала ей: "Это голос вашей совести". – Лила ухмыльнулась. – Шубу она так и не купила. Я видела, как она почти швырнула ее продавцу и торжественного удалилась, вся бордово-красная.

– Ты – зло, знаешь об этом?

– Знаю, поэтому мы с тобой и ладим.

Они спустились на первый этаж и попали в разноголосую толпу мрачных покупателей, нагруженных малинового цвета пакетами с факсимильной подписью хозяина – «Сакс». Двигаясь вдоль рядов с галантерей, Лила рассказывала одну из историй салона "Длинные хвосты" – о каком-то «крутом» продюсере, который однажды привел красивого золотистого ретривера с проплешиной на крестце, которая, по утверждению некоторых ветеринаров, никогда не зарастет. Парню хотелось знать, делают ли трансплантацию волос собакам?

– Я посоветовала ему взять волосы из собственной подмышки!

Она рассмеялась над собственной репликой. Лила не нуждалась в зеркалах – она видела свое отражение в глазах людей, окружающих ее, которые оборачивались вслед, чтобы улыбнуться ей.

Они пробрались сквозь толпы у прилавков с косметикой и с трудом проложили себе дорогу к выходу на Пятую авеню. Грейс сунула пару долларов в ящичек Армии Спасения, как бы в благодарность за то, что удалось вырваться из магазина.

Она почувствовала себя лучше, когда взглянула на витрины магазина, представлявшие собой захватывающее зрелище. В этом году главным типажом праздника стал плюшевый заяц, который ожил, потому что его искренне любили. Изысканно одетые механические фигурки двигались на фоне роскошных декораций.

Грейс почувствовала внезапное вдохновение. Кукла! Что, если подарить Ханне одну из кукол ручной работы, такую, какие привыкла коллекционировать ее тетя Сельма? Такая кукла – скорее украшение, чем игрушка. Скорее всего, безумно дорогая, но что с того?

– Пойдем, – сказала она, хватая Лилу за руку. – Я кое-что придумала.

– Надеюсь, что это связано с едой. Я проголодалась!

– Это важно.

– Важнее, чем крошечный хот-дог с горчицей и кислой капустой? Ты нашла место, где можно купить туфли Маноло Блахника за полцены?!

– Маноло Блахник? Чепуха! Я говорю об игрушках, а не о туфлях.

В магазине Шварца народу оказалось еще больше, чем в «Сакс», но Грейс едва замечала это. Пройдя мимо огромных плюшевых зверей, собранных за оградой в углу первого этажа, они поднялись эскалатором на второй, где обнаружили разрекламированных коллекционных кукол. Рядами, расположенными один над другим, красовались маленькие принцессы с фарфоровыми личиками и с ярко-красными губами, демонстрировали кринолины и шляпки из итальянской соломки, из-под которых выбивались крутые локоны. Викторианская эпоха, эпоха Регентства, моды всех времен.

– Кажется, меня сейчас вырвет, – пробормотала Лила. Грейс огрызнулась:

– Хороша помощница!

– Это совершенная правда. – Лила резко повернулась лицом к ней, и Грейс впервые заметила серебряную сережку в форме собаки, качающуюся в ее правом ухе, в то время как зеленый изумруд на штифте сверкал в другом. – Грейс, ты ненормальная? Речь идет о шестнадцатилетней девушке! Когда я была в ее возрасте… Если бы кто-нибудь подарил мне куклу, то стал бы моим врагом на всю жизнь. Ты хочешь установить нормальные отношения с Ханной или вселить в нее еще одного беса?

Грейс почувствовала, как ее энтузиазм стал увядать. Лила права. О чем она думала?

Она увидела, что взгляд Лилы обращен на дошкольника в метре от них, который, бросившись на пол, молотил руками и ногами, в то время как его мать с раскрасневшимся лицом наклонилась над ним, пытаясь утихомирить. Неожиданно Лила умышленно слегка задела мать, заставляя ее повернуться, и в тот же момент подняла указательный палец и наставила его на малыша, будто бы прицеливаясь в него. Он перестал вопить и в изумлении смотрел на нее расширенными глазами, раскрыв рот, уголки которого приопустились в неподдельном удивлении. Мать, которая не заметила Лилу, обняла его и помогла встать, ласкового приговаривая:

– Ты получишь любую плюшевую зверушку, какую только хочешь, Тэтчер. За то, что ты такой хороший мальчик и делаешь то, что тебе говорит мамочка.

– Как тебе это удалось? – прошептала в удивлении Грейс.

Лила пожала плечами.

– Собаки и дети. Между ними нет разницы. Им надо дать понять, кто хозяин. Если они заметят брешь в твоей обороне, они тут же вцепятся тебе в горло. То же и с Ханной. Насколько я понимаю, ты даешь ей слишком много воли. Разрешаешь ей огрызаться.

– Ты предлагаешь дать ей сдачи?

– Нет, но ты должна постоять за себя. За это она тебя станет уважать, поверь мне.

– Я уважаю Шугар Рей Леонарда. Это не значит, что я хочу жить с этим музыкантом. – Она остановилась. – Эй, что ты делаешь?

Лила сняла с себя кожаный жакет с бронзовыми заклепками в форме музыкальных нот и запихнула его в сумку с покупками, в которой уже лежали джинсы и фланелевая рубашка, которые Грейс купила для Криса. Этот жакет подарил ей никто иной, как сам Брюс Спрингстин прямо со своего плеча – предположительно в благодарность за спасение своего лабрадора-ретривера.

– Я спасаю твою задницу, – сухо ответила Лила. – Не говори ей, что это от меня. Скажи, что от Брюса. Она может падать на колени и целовать компакт-диски с его записями… но, как только она наденет это, думать она станет только о тебе.

Грейс уставилась на Лилу и рассмеялась чуть ли не до слез. Она чувствовала себя ребенком, бьющимся в истерике, – не могла удержаться от смеха, несмотря на покупателей, бросающих на них любопытные взгляды.

Она оказалась в объятиях Лилы, от которой попахивало собакой, но запах этот казался милым и уютным. Лила быстро и крепко сжала Грейс и отпихнула от себя.

– Это такая мелочь. Поэтому не хочу ничего слышать.

– Лила…

– Заткнись! Я не спала с Брюсом, если это то, о чем ты думаешь.

– Я никогда…

Когда она повернулась, то увидела, что Лила улыбается. Ясно. Вопрос закрыт.

Грейс несла сумку с покупками так, словно в ней лежала чаша Грааля. Ханна подпрыгнет до потолка, когда увидит жакет. Но он не сможет разрешить все проблемы.

Потому что даже если ей удастся одержать верх над Ханной, то что будет, если Джек навсегда займет выжидательную позицию? Она наслышалась рассказов незамужних подруг о парнях, которых вполне удовлетворяло встречаться с ними годами, пока женщины наконец не признавали себя побежденными.

Но Джек совсем не такой, сказала она себе твердо. Он любит меня.

Да? – с издевкой спросил ее внутренний голос. То же ты думала о Уине.

Универсам «Бальдуччи» напоминал сумасшедший дом.

Грейс и Джек протискивались мимо покупателей, зажимающих в ладонях номера в списке очередников, словно выигрышные лотерейные билеты, выстроившихся в очередь к прилавку с холодными закусками. Грейс намеревалась взять только суп «Кэмпбелл», но ее пьянили запахи, исходящие от импортного сыра, громадных колец сосисок, глиняных кувшинов с блестящими оливками, молотого кофе экзотических сортов. Блюда с переполняющими их салатами из овощей, риссото и телятины бросались в глаза. А при входе в магазин стояли корзины с такими редкими в это время года фруктами и овощами, как свежие фиги из Турции, бурые помидоры из Израиля и персики, которые выглядели так, словно их три минуты назад сорвали с дерева.

– Постой за сыром, пока я схожу за хлебом, – попросила она Джека, который нес здоровенную сумку, нагруженную продуктами.

Джек совсем не выглядел нетерпеливым или измотанным. Он улыбнулся, забирая пакет с макаронами, который она держала, и бросил в корзину.

– К вашим услугам, мадам. Хотя если народу прибавится, придется объявить территорию магазина зоной военных действий.

Она привстала на цыпочки и прикоснулась легким поцелуем к его губам.

– Это на случай, если тебя захватят в плен и уведут на территорию противника, и я никогда тебя снова не увижу.

Она ушла, пробравшись бочком мимо полной женщины в шубе, толкающей тележку, нагруженную до краев.

Спустя несколько минут, неся несколько буханок хлеба и пакет с булочками с шоколадной начинкой для завтрака на следующее утро, она догнала Джека у кассы, где он стоял и оживленно беседовал с белокурым мужчиной в ермолке.

Увидев Грейс, Джек обхватил ее за плечи.

– Грейс, это Ленни. Помнишь, я говорил тебе о кузене, Леонарде? Из Боро-Парка?

– О его кошерном кузене! – рассмеялся Ленни, обнажая зубы, слишком ровные и белые, чтобы не быть протезами. – Я пришел сюда за рыбой, но не говорите родственникам моей жены. Для них трагедия даже ступить ногой туда, где продают сосиски. – Он стукнул Джека по руке. – А как ты, где скрываешься? Мы тебя не видели на праздники, на которые ты обычно…

– Да так, был немного занят.

– А, понимаю.

По лицу Ленни видно было, что он знает всю их историю. Стареющего еврейского мужчину соблазнила богиня-шикса.[17] Джек не так уж стар, а она – не богиня, но, тем не менее, Грейс почувствовала, что раскраснелась от излишней духоты, из-за давки, созданной покупателями, протискивающимися мимо них.

– На Пурим,[18] – сказал Джек, – уговори Дебору приготовить одну из этих божественных хаманташен, которые она обычно делает, и это сразит меня. Тебе даже не придется принуждать меня.

– Приводи с собой Грейс, – улыбнулся ей Ленни. Грейс улыбнулась в ответ, но почувствовала, что ей невзначай напомнили о том, кто она такая, а скорее, кем она не является. Джек ничего не заметил.

– Договорились, – сказал он, пожимая кузену руку.

Ленни оживился:

– А зачем ждать? А что вы оба делаете завтра вечером? У нас на ужин приглашено несколько человек, приходите и вы, мы будем больше чем рады.

Почувствовав внезапно дух противоречия, желая встряхнуть его так, чтобы с него слетело самодовольное выражение, Грейс заговорила, прежде чем Джек успел что-то сказать.

– Мы бы с удовольствием, Ленни, но у меня представление в цирке. Номер на трапеции, – добавила она с озорством.

Ленни, к его чести, удалось справиться с потрясением, которое он наверняка испытал. Не только шикса – но еще и на трапеции! Но как только он все понял, то тут же разразился искренним смехом.

– На это стоит посмотреть!

Ленни помахал им на прощание, проталкиваясь наружу. Наблюдая за ним, Грейс почувствовала себя удивительно опустошенной. Он старался казаться милым, она испытывала это и раньше, общаясь с братьями Джека, но для них она чужая и никогда не станет своим человеком.

Джек воспринимал ее так же?

– Ничего не говори, – сказал Джек в такси по дороге к ней домой. – Я знаю, что ты думаешь.

Хоть он и говорил беззаботным тоном, Грейс напряглась.

– Да?

– Ты удивляешься, как у такого молодого парня, как я, может оказаться такой старый кузен, как Ленни, правда?

Грейс расслабилась. Такси тащилось по дороге Шестой авеню.

– На самом деле он всего на шесть лет старше меня. – Джек посерьезнел. – И наполовину глухой. У него слуховой аппарат, ты не заметила? То же самое через пару лет может случиться и со мной.

– Зачем вообще шутить о таких вещах? – пожурила его она. – Будь ты хоть Мафусаилом, меня это не волнует.

– Это еще не известно, – сказал он мягко. Было заметно, что он чего-то не договаривает.

– Джек, в чем дело? – настаивала она. – Тебя что-то гложет?

Он тяжело вздохнул.

– Я все время думаю о предстоящей встрече завтра с Роджером Янгом и его агентом.

– С Роджером? Я видела его сегодня на генеральной репетиции. Он готовил какой-то номер.

Она знала об истеричном характере Роджера Янга, пользующегося дурной славой, и о его чрезмерных запросах. Когда-то их познакомили на праздновании пятидесятой годовщины издательства «Кэдогэн», и тогда она нашла его обаятельным… если не считать легкого сходства с рептилиями. Но нельзя сбрасывать со счета тот факт, что его книги продаются лучше всех.

– Это будет укрощение льва, – проворчал Джек. – Льва, который пропустил обед и находится не в лучшем расположении духа.

Грейс спросила обеспокоенно:

– Джек, но он не уходит в другое издательство?

– Я почти хочу, чтобы ушел. – Лицо Джека в ослепительном свете фар машин, проносящихся мимо, внезапно постарело. – Он… грубо обошелся с одной из наших представительниц. Пытался изнасиловать ее, как она говорит, и я ей верю. Он – настоящий подонок. Что мне хотелось бы сделать, так это избить его как следует… Но это не так просто.

– Что ты собираешься делать? – спросила она, испытывая одновременно тревогу и чувствуя себя оскорбленной за женщину, с которой даже никогда не встречалась.

– Еще не знаю, приходится играть на слух. Однако в одном ты можешь не сомневаться, – добавил он хмуро, – ему больше не предоставится возможность делать гадости, пока я в состоянии что-нибудь предпринять.

– О, Джек, прости меня… – Она пододвинулась и запустила пальцы в его волосы, падающие сзади на воротничок рубашки, не впервые испытывая совершенно незнакомое чувство – легкое волнение от удивления, что они такие мягкие и, как у молодого человека, упругие. – Мои проблемы так меня поглотили, что мне не пришло в голову спросить о твоих делах.

Уголки его губ изогнулись в полуулыбке.

– Бывало и хуже.

Грейс отодвинула в сторону сумку с покупками, которая стояла на полу между ними, и обвила руки вокруг Джека, прижавшись губами к его губам. Что хорошего в Манхэттене? В том, что ты можешь целовать мужчину на заднем сиденье такси, даже раздеться и заниматься любовью, а водитель даже не моргнет… Если не забыть о чаевых.

Поцелуй Джека оказался теплым и нежным, но не слишком. Его губы слегка приоткрылись, прижались к ее губам в слегка дразнящем поцелуе, и теперь его язык касался ее нижней губы со сладкой, сводящей с ума нежностью. Обхватив рукой ее подбородок снизу, он легким движением привлек ее поближе, покрывая все более страстными поцелуями.

Она задрожала, охваченная внезапным лихорадочным ознобом. Не имеет никакого значения, как долго это продлится у них с Джеком. Сейчас она могла думать только об одном – он целуется по мировому классу. Давно, еще в школе, когда у них с подругами хватало глупости хвастаться любовными победами, она думала, когда ее целовал очередной парень: "Четыре, возможно, четыре с плюсом, нет, это не претендент на звание чемпиона". Но с Джеком в этом смысле не возникало сомнений. Просто он – лучший изо всех.

Прижимаясь к нему всякий раз, когда машину подбрасывало на выбоинах, она вспомнила их первое свидание, почти шесть месяцев тому назад. Оно началось как деловая встреча. Он присоединился к ней и ее редактору, Джерри Шиллеру, чтобы за рюмочкой помочь им решить некоторые проблемы, связанные с ее планом, над которым она трудилась не покладая рук последние два года. Выпивка переросла в ужин, и в какой-то момент Джерри умчался, чтобы не опоздать на поезд. Джек стал настаивать на поездке домой на такси вместе с ней, чтобы убедиться, что она добралась домой в целости и сохранности. Грейс, которая, не задумываясь, спускалась в метро после двенадцати ночи, оборвала его.

– Я четыре квартала гналась за парнем, который пытался вытащить у меня кошелек, – сказала она ему, – и наподдала ему как следует зонтиком. Возможно, это мне следует проводить вас.

– А мне ничего не грозит? – поддразнил он.

– Гарантирую, что грозит.

Они оказались у него дома. Она действительно не собиралась ложиться с ним в постель в тот вечер. Но обнаружила, что и у него на уме ничего подобного нет – у него оказалось не убрано и он так нервничал, что забыл вставить фильтр в кофеварку. Молотый кофе и кипящая вода растеклись по столу, что очаровало ее и нелепым образом привлекло к нему. Она почувствовала себя соблазненной.

И в заключение – радость. Потому что с Джеком она приобрела то, что, как думала, безвозвратно потеряла, – счастье просыпаться утром рядом с любящим, привлекательным мужчиной.

– В котором часу Крис возвращается домой? – спросил он, отрывая ее от воспоминаний.

– Наверное, не очень поздно: Уин поведет его после ужина в кино. А что? У тебя что-то на уме?

Джек хитро усмехнулся и снова поцеловал ее. Вкус его поцелуя еще хранил теплый запах ржаной булки, кусок от которой он оторвал, пока они стояли в очереди в «Бальдуччи». От этого ей захотелось есть сильнее, чем от великолепных запахов, исходящих из сумок с покупками у ее ног.

7

– Хватит.

Джек старался говорить спокойно, хотя внутри у него все кипело.

Роджер Янг злобно уставился на Джека и подался вперед, сидя на краешке кресла. Глаза писателя, которые на рекламных фотографиях казались такими одухотворенными, были на самом деле буроватого цвета, выглядели запавшими и бегающими. Джек внезапно понял, почему фотографы всегда снимали Роджера из положения сверху, оставляя нижнюю часть лица в тени: у него отсутствовал подбородок.

– Цифры, – сказал Терренс Рейт, агент Янга, беспокойный человечек в галстуке-бабочке и с претенциозной бородкой-эспаньолкой, воинственно выдвигая свое кресло вперед на несколько десятков сантиметров. – Мы говорим о цифрах. Оптовые торговцы сходят с ума от спроса на эту книгу, телевизионные компании выстроились в очередь от побережья до побережья, чтобы заполучить ее для экранизации, а вы собираетесь с этим покончить?! – Его худое лицо покраснело. – Я не верю в это. Черт возьми, но я не верю!

Джек тоже не чувствовал себя вполне уверенно. Впервые он так разговаривал с крупнейшим автором издательства, который с точностью часового механизма каждый год, словно пирожок, выпекал по захватывающему детективному триллеру, который полагал естественным, что его книги выходили одновременно как в переплете, так и в мягкой обложке, и числились в списке бестселлеров. Экземпляров его последней книги "Операция «Кримсон» было продано больше, чем всех остальных книг издательства, вышедших осенью. Семьсот тысяч только в переплете, и в два раза больше разойдется в бумажной обложке!

Джек подумал, что когда Курт Рейнгольд узнает об этой встрече, то непременно сделает из его яичек покрытые бронзой декоративные подставки для книг. Теперь у него не было прежней свободы действий, и Гауптман, их новый немецкий партнер, сможет надавить на него в любой момент. И почти не осталось средств, с помощью которых можно было бы этому помешать. Доходы «Кэдогэна» с прошлого года упали на десять процентов, а теперь они рискуют потерять и дойную корову, которая приносит прибыль. Конечно, Янг связан с ними контрактом еще на одну книгу, но после этого столкновения его собственное «я», скорее всего, потребует для очередного проекта поискать другое издательство.

А Бен? Ведь Янг – его автор, льготный билет к тому, чтобы получить очередную должность. Он ужасно расстроится. Нет, он взбесится!

Джек почувствовал, как сердце его заколотилось, а во рту появился привкус обгоревшей гренки. Его взгляд упал на одну из четырех его любимых репродукций Фузелли, висевших над диваном, – сцену из «Макбета» в стиле классицизма.

"Если слова твои ложны, то ты будешь повешен живым на ближайшем дереве…"

Это мою шкуру вывесят на просушку, подумал он, но кто-то должен был положить этому конец.

Если все дело в цифрах, если дело всей его жизни, все чудесные книги, которым он помог увидеть свет, если все сводится только к деньгам, то он может немедленно признать свое поражение.

Но Джек все еще надеялся, – нет, молил Бога, – чтобы ему удалось вконец не испортить отношения с этим подонком. Лишившись Роджера, «Кэдогэн» утратит свою коммерческую устойчивость, да и его собственное будущее может оказаться похожим на картинку с суперобложки выходящей в их издательстве книги Роджера: баллистическая ракета взмывает из шахты, чтобы разнести весь мир.

Джек, почувствовав, что взмок, сделал сознательную попытку ослабить напрягшиеся мускулы челюсти и шеи. Оставайся надо всем этим – приказал он себе. Они взяли тебя за горло, но им совсем не обязательно об этом знать.

Он с облегчением отметил, что, прикрываясь маской негодования, Роджер ни в малейшей степени не нервничал. Он прикурил сигарету, глубоко затянулся и выпустил струю дыма в направлении Джека, в то время как его взгляд скользнул в сторону, на таблицу продаж "Операции «Кримсон», стоявшую между двумя книжными полками.

– Послушайте, Гоулд… Кто вы такой, чтобы так со мной разговаривать? – Роджер наклонился вперед, и его плечи поднялись выше ушей, что заставило Джека вспомнить о пародии какого-то комика на Ричарда Никсона. – Вы сами хотели этой дурацкой поездки и вы, черт бы вас побрал, ее получите! – Его университетский акцент куда-то исчез.

– Никому из присутствующих нет необходимости напоминать, каково значение поездки для предстоящих продаж. – Джек заговорил спокойно, скрестив руки на груди, касаясь большими пальцами своего узорчатого галстука «либерти» – небольшой причуды, которой он обязан Грейс. – Что касается нашей последней поездки, то я сам разбирался с жалобами, которые содержались в сообщениях женщин, вас сопровождавших, в том числе и о том, как вы их соблазняли. Я даже закрывал глаза на то, что вы включали стоимость услуг проституток в свои счета за гостиницу. Я чуть всю эмаль с зубов не стер, но сказал себе: а ведь этот парень по сути дела никого не обидел, а?

– Оставьте вашу проповедь! Если бы не Роджер, вы бы здесь сейчас и не сидели, – глумливо заметил агент Янга – Рейт. Он всегда старался всех перехитрить, заполучить более выгодное предложение от кого-то еще даже в тех случаях, когда сделка уже была оговорена со всех сторон, на ходу придумывая мифических лиц, якобы предложивших более высокие ставки, пытаясь поднять цену на аукционе. Рейт бросился в атаку: – Вы уже отпечатали семьсот тысяч экземпляров "Операции «Кримсон» и почти два миллиона в бумажной обложке.

У вас есть другой автор, тиражи которого хотя бы близко подходят к этим цифрам? Вы можете посмотреть мне прямо в глаза и сказать, что вы не обязаны Роджеру своей говенной должностью в этом заведении?!

– Он для нас весьма важен, – ответил Джек.

– Тогда какого черта мы вообще здесь делаем?

– Обсуждаем, как нам объяснить тот факт, что Роджер завершает турне раньше запланированного.

Джек выдержал негодующий взгляд Рейта. Он чувствовал, как рубашка от пота приклеивается к его лопаткам. Двадцать лет каторжного труда, чтобы стать кем-то, создать компанию, издавать книги, которые очень нравятся людям, и только для того, чтобы выкинуть все это на свалку? Ради чего? Чтобы стать более святым, чем Папа римский? Ради принципа.

А что, если мы пойдем на попятный? Насколько легче и проще поверить, что никто никому ничего плохого не сделал. Я бизнесмен, а не арбитр в проблемах морали. И хозяин положения – Роджер Янг, а не Джек Гоулд или Курт Рейнольд.

Вдруг Джеку вспомнились слова, которые он где-то читал: "Ты должен мыслить как герой, чтобы жить как добропорядочный человек". Но понимал ли тот, кто это придумал, что самое трудное слово в английском языке, как и в любом другом, – слово "нет"?

Джек перевел взгляд на Рейта, который заерзал в кресле так, словно кто-то удерживал его в нем против его воли.

– Вам бы следовало целовать землю, по которой ходит Роджер, за то, что он соглашается участвовать в вашей долбанной поездке! – сердито проворчал Рейт.

Рейт был прав. Писателей вроде Роджера обычно умоляют совершить рекламную поездку.

– Вы, наглый сукин сын, да я!.. – Лицо Роджера исказилось, нет – распухло, налилось кровью и заблестело… Янг порывисто вскочил на ноги. – Да ко мне прибежит любой издатель, стоит мне только щелкнуть пальцами! Что вы о себе возомнили?

– Роджер, мне не хочется вас огорчать еще больше, вы уже и без того расстроены, но вы понимаете, что вас до сих пор не арестовали только чудом? – Джек продолжал говорить все тем же рассудительным тоном, насколько ему позволяла выдержка, напряженно ощущая внезапные колики в животе. – Если Сью Маккой решит выдвинуть обвинения…

Рейт повернулся к своему клиенту, руками, будто спрессовывая воздух перед собой, как это делают дирижеры, снижая звук грохочущих тарелок.

– Давайте посмотрим, правильно ли я все понял, – начал он. – Вы отправили Роджера с этой… этой легкомысленной женщиной, которая заявляет…

– … что он пытался ее изнасиловать, – закончил Джек, впервые с начала разговора перестав подбирать слова и больше не скрывая отвращения. – Эта легкомысленная женщина, как вы ее назвали, – замужем и мать четверых детей. Она – один из лучших наших представителей. Наши клиенты ее любят, у нее отличные отзывы от авторов, с которыми она работает. Но вы, Роджер, заставили ее пройти через чертовские испытания. – Джек нервно вздохнул, – она вполне может и вправе обвинить вас.

На лишенном подбородка лице Янга появилось новое выражение: страх.

– Нет, нет, вы меня не поняли… я… она… Даже Рейт теперь уже не казался таким надутым.

– Боже, но это же… это самоубийство. Вы уже вложили в эту книгу сотни тысяч! Реклама! Журнал «Пипл». Автографы, да за ними выстроятся очереди вокруг квартала.

Джек почувствовал зарю триумфа, и спазмы в его животе стали понемногу ослабевать.

– Вы, наверное, думаете, что я не пересчитывал цифры раз двадцать? – сказал он, намеренно подпуская легкую нотку сожаления в свои слова. – Давайте посмотрим, что можно сделать.

После напряженного молчания, которое показалось Джеку вечностью, чудо без подбородка утонуло в своем кресле. Джек чувствовал, что близок к победе, но оставалось ощущение гадливости из-за того, что вообще приходилось вести переговоры с этим мерзавцем.

– Я подумал о турне… без поездок, – продолжал он, как будто они все были спокойны и пребывали в полном согласии. – Еще один, максимум два дня, и мы дадим вам возможность выступить по радио и телевидению – от побережья до побережья. Ну и, конечно, интервью для прессы. Мы сможем организовать их здесь, в Нью-Йорке. По телефону. И вам не придется торчать в аэропортах из-за опоздания самолетов, не придется есть паршивую еду в гостиницах. А к концу недели – пожалуйте на отдых в Уэстпорт, а то и на Антибы.

Ожидая ответа Роджера, Джек вдруг поймал себя на том, что затаил дыхание.

Янг загасил сигарету в пепельнице, которые раздавали на весенней распродаже книг по самоусовершенствованию. Надпись золотыми буквами вокруг нее гласила: "Брось курить, пока ты еще жив". Романист откинулся на спинку кресла, вызывающе сложив ручки на груди.

– Прежде всего мне этот проклятый рекламный тур вовсе и не был нужен. Это вы меня уговорили.

Он отступает! Джек с трудом удержался от улыбки облегчения.

Рейт поднял глаза от газетной вырезки, которую крутил в пальцах, будто представляя, что это рука Джека.

– Послушайте, Джек, вы можете нам пообещать, что… что не будет утечки никакой негативной информации?

– Ничего не могу вам обещать, – ответил Джек, сделал паузу, а потом добавил: – Но Роджер, наверное, сможет без ущерба для себя поговорить с леди, о которой шла речь. Может быть, даже принести ей извинения.

Через несколько минут, провожая Янга и его агента, Джек жалел об одном – придется предупредить Бена, прежде чем информация просочится: есть вероятность того, что после очередной книги Янг расстанется с издательством.

Бен, безусловно, страшно рассердится. Он много улыбался, казался настолько же добродушно-веселым, насколько Ханна была подвержена влиянию темперамента, но внутри…

Развод? Может быть, но все было гораздо сложнее, догадывался Джек. Все уходило корнями в те времена, когда он пытался создать «Кэдогэн» и крайне редко бывал дома с Натали и маленьким Беном.

Уже потом, лет восемь тому назад, Бен, только что окончивший колледж, пришел к нему работать, полный собственного достоинства. Джек тогда немного сбил с него спесь, засадив в отдел писем… И Бен стал по-настоящему обижаться на отца. Все внеурочные часы, необходимость выпрашивать рукописи, чтобы шлифовать свое редакторское мастерство и доказать свою способность работать, стали способом выражения Беном своего отношения к отцу: "Черт с тобой, но я докажу тебе, даже если это меня сведет в могилу".

Тоска камнем давила на желудок Джека. Он поднял трубку, чтобы позвонить Бену.

– Джек, удели мне пару минут, а?

В кабинет вошел Курт Рейнгольд. Невысокий, жилистый, с седеющими волосами, которые стояли ежиком, новый главный администратор «Кэдогэна» напоминал Джеку карикатуру: человек засунул палец в электрическую розетку. Но Рейнгольд-то не погорит, подумал он. Плохо будет всем вокруг него, особенно тем, кто стоит у него на пути.

Джек знал двух Рейнгольдов. Рейнгольд – главный администратор, прямой и деспотичный, требовал, чтобы все делалось только так, как сказал он. Мог встать и уйти с совещания, оставляя тебя на середине фразы… И Рейнгольд-семьянин, женатый вот уже тридцать лет, с пятью детьми, для которых он всегда находил время, даже несмотря на непрестанные перелеты в Лондон, Франкфурт, Рим, Париж и обратно. Не говоря о его тайной страсти, о которой ходили слухи: выпекать хлеб по рецептам, которые он собирал во время своих путешествий.

Джек опустил трубку и жестом пригласил Рейнгольда сесть. Но шеф демонстративно прошел к окну и глянул вниз, словно феодал на свои владения.

– Я хотел с тобой кое-что обсудить – все, что касается Джерри Шиллера.

– А в чем проблема, Курт? – спросил Джек, хотя уже понял, что дело серьезное.

Курт повернулся к нему, его выпуклые палево-голубые глаза холодно уставились на Джека.

– Джерри – слабый работник, Джек. Ему придется уйти.

У Джека внезапно заболела грудь. Господи, только не Джерри, – он же главный редактор «Кэдогэна» со времен ледникового периода! Старый Джерри, который не раз приходил к Джеку попросить сотню-другую баксов взаймы, чтобы преодолеть временные затруднения после того, как сам отдавал взаймы свое жалованье какому-нибудь автору, своему старому приятелю, чья рукопись никогда не будет принята: отдавая деньги, он и не рассчитывал, что их ему вернут. Джерри, который не на жизнь, а на смерть боролся за то, чтобы издательство продолжало публиковать поэзию…

– В прошлом году два автора Джерри – Мэйси Уэстон и Боб Готшальк – были представлены к премии Национальной ассоциации книгоиздателей, – напомнил Джек, стараясь, чтобы его голос звучал нейтрально.

– Если бы они вместе продали десять тысяч экземпляров, я бы удивился, – отпарировал Рейнгольд. – К тому же провал биографии принцессы Дианы исключительно на его совести.

– Правление поддерживало его в этом, – напомнил Джек.

Рейнгольд нетерпеливо стряхнул нитку с лацкана темно-синего кашемирового костюма. Джек вдруг представил себе, как босс с закатанными по локоть рукавами замешивает здоровенный кусок теста для хлеба.

– Джек, вы с Джерри – старые друзья, – сделал он прозрачный намек на то, что Джек, как и Джерри, может принадлежать к той же самой лиге, – но на этот раз он слишком далеко зашел. Ты это видел? – Рейнгольд держал в руке свернутый в трубочку журнал "Паблишерз уикли". Он бросил журнал на заваленный бумагами стол Джека. – Не говоря мне ни слова, он написал и отдал им заметку в колонку "Мое слово". Тирада в защиту авторов, которых зажимают издатели в интересах продвижения коммерчески выгодной литературной халтуры. – С мрачным видом он добавил: – Конечно, ни слова о редакторах, которые кусают руку, их кормящую.

– Курт, да никто и внимания не обратит…

– Остается только надеяться, что Гауптман это не прочтет. Ты знаешь, какой он ярый сторонник соблюдения верности компании.

– Если говорить о лояльности, то нет никого, кто бы так стоял за «Кэдогэн», как Джерри.

– Ему придется уйти, Джек. И твоя обязанность – заняться этим делом.

Одним ударом этот человек сумел напомнить Джеку, что он, как издатель, – всего лишь третий в служебной иерархии и что в то же время именно он несет ответственность за все "проколы".

Джеку показалось, как минуту назад с Янгом и Рейтом, что он видит дурной сон. Но не было ничего нереального или похожего на сон в невысказанной угрозе Рейнгольда: "Ты можешь оказаться следующим".

Рейнгольд все еще винит его, Джек это знал, за провалы с выполнением заказов, хотя он докладывал о том, что новый склад и его службы не готовы обработать книги осеннего ассортимента. А когда Рейнгольд узнает о столкновении с Янгом…

Джек подавил дрожь. Нет, он не позволит запугивать себя.

– Ты забываешь одну вещь, Курт. Джерри – редактор Грейс. А ее книга будет бестселлером. Вокруг нее уже поднялась шумиха. Будет масса заказов, и я не думаю, что стоит искать неприятностей, если мы уволим Джерри раньше, чем книга пойдет в типографию.

Конечно, он не станет упоминать в разговоре с Куртом о том, что сказала Грейс о возможном судебном иске своей матери к издательству, чтобы запретить выход книги в свет. Он перейдет этот мост, когда – и если – до него дойдет.

Тем временем он покажет Рейнгольду, что старый издатель (а пятьдесят пять – еще не древность) не собирается уходить в тень. Он, черт возьми, сумеет мобилизовать все ресурсы этого заведения, заставить все, что есть в «Кэдогэне», работать на книгу Грейс: организует рекламное турне по двенадцати городам, а может быть, и пресс-конференцию на Капитолийском холме. О книге говорят уже по всей стране. "Честь превыше всего" может стать той самой книгой, которую должен иметь каждый. Если не прочитать, то, по крайней мере, иметь на полке. Вроде как "Краткая история времен" или "Голое человекообразное". С деловой точки зрения, оставляя в стороне личные чувства Джека к Грейс, вопросы об огромном потенциале книги не возникали даже у Рейнгольда.

Джек снова сосредоточил внимание на Рейнгольде. Стальной взгляд этого человека оставался таким же жестоким, но Джек сумел уловить в его настроении некоторую перемену. Но легкой победы ждать не приходилось. В точности повторяя мысли Джека, Рейнгольд спросил:

– А как насчет последствий разоблачений в этой книге? Ты уже подумал о ее внешнем рецензировании? Как прикрыть нашу задницу?

– Дэн Хэггерти – лучший эксперт, он этим занимается, – сказал Джек боссу, приподнимая малахитовый грузик для бумаг, выполненный в виде пирамидки. – Он консультируется с Фредом Куеллером – лучшим адвокатом на Восточном побережье, как говорит Дэн. Насколько я понимаю, наша позиция выглядит неплохо, но если придется принимать экстренные меры предосторожности, я дам тебе знать. Я присмотрю за Джерри, чтобы он не вляпался в новую историю.

Джек молил Бога, чтобы Рейнгольд не форсировал увольнение Джерри. Когда Рейнгольд немного успокоится и придет в себя от публикации в "Паблишерз уикли", тогда можно напомнить ему о той важной роли, которую Джерри играет в компании.

Он вздохнул с облегчением, когда Рейнгольд – так же внезапно, как и появился, – прошел к двери с видом человека, у которого слишком много проблем и слишком мало времени.

Джек положил пирамидку-грузик на стол и тяжело поднялся на ноги. Надо предупредить Джерри, чтобы он не высовывался, по крайней мере пока не выйдет в свет "Честь превыше всего".

По дороге в кабинет Джерри Джек столкнулся с Беном, входившим в художественный отдел.

– Бад Истмэн идет сюда с художником-югославом, который готовит обложку для книги Хэрригэна. – Бен поднял руку ребром к горлу ладонью вниз. – Меня позвали, чтобы уладить их проблемы.

– И что же?

– Он кое-что поправит, как хочет Истмэн, не волнуйся.

Джек удивленно поднял бровь. Миша был крепким орешком.

Бен ухмыльнулся.

– У него выставка в "Пейс гэллери", и я пообещал, что непременно приду взглянуть, приведу богатых дружков мамы, которые коллекционируют восточноевропейскую живопись.

Джек похлопал Бена по плечу, чувствуя прилив гордости за сына. И в то же время эта мысль вызвала воспоминания о неприятном случае несколько лет тому назад, когда его сын был первокурсником в Йэйле. Тогда Бена поймали на том, что он продавал учебники и всякую всячину своим сокурсникам со скидкой, но покупал он эти вещи, списывая деньги со своего счета в книжном магазинчике студенческого городка, надеясь, что отец не станет слишком внимательно просматривать счета. Хуже всего было то, что Бен знал: рано или поздно его поймают. Даже когда Бена поймали за руку, он не раскаялся.

Тогда – в первый и последний раз в жизни – Джек ударил его. Но, по всей вероятности, этого оказалось достаточно, чтобы раздуть тлеющие угольки его чувства обиды и злобы.

Есть ли путь к сердцу сына? Как помочь ему понять, что жизнь состоит не только в том, чтобы схватить и присвоить все, что попадет тебе под руку? Его попытка дать Бену пройти в «Кэдогэне» весь путь, с самых низов, провалилась – вместо того, чтобы по достоинству оценить значение работы и терпения, Бен посчитал отца эксплуататором. Но, может быть, еще не все потеряно…

– У тебя есть минутка на чашечку кофе? – спросил Джек непринужденно.

И только он, отец Бена, мог схватить мгновенное изменение выражения его лица: легкую тень недовольства – морщинку, не больше ямочки на щеке, которая на несколько секунд залегла между густыми бровями Бена. Потом она исчезла.

– Конечно, отец. Только дай мне секунду, чтобы я предупредил Лизу.

– Я подожду у лифта.

Бен снова появился в вестибюле у дверей с надписью "Группа Гауптмана", скромно выгравированной на латунной дощечке. В его глазах стоял недоуменный вопрос.

– Лиза сказала, что Роджер заходил ко мне, пока я был с Истмэном. Я и не знал, что он должен был прийти. Если здесь проходили какие-то переговоры, то почему не известили меня?

Джек, понадеявшись на то, что сумеет рассказать сыну обо всем, когда они выйдут из здания, взял себя в руки и вошел в кабинку лифта. И почему только в отношениях с Беном любое, самое мелкое дело оборачивается сражением?

Но тут же внутренний голос напомнил ему: "Это не ты выкопал Янга из кучи сентиментальной писанины, не ты проводил бесконечные ночи и выходные дни, помогая ему придавать тяжеловесным рукописям начинающего писателя форму чего-то похожего на коммерческое издание". Всего лишь через два года после окончания колледжа Бен убедил несговорчивых членов правления принять первую книгу Янга. Ясно было – у Бена хватило прозорливости, врожденного инстинкта на то, чтобы почувствовать, чего хочет читатель. И, помимо этого, он обладал искусством ювелира-огранщика, когда понадобилось придать рыхлому куску форму, в которой он засверкал своими гранями.

Пока они со скрипом спускались на семь этажей вниз в пустом лифте, Джек вкратце рассказал Бену о случившемся.

– Я разговаривал с Сью Маккой вчера вечером, – завершил он свое повествование. – Она пришла ко мне и выглядела отвратительно. Это происшествие с Роджером случилось с неделю тому назад, но она говорить отказывается. Я предоставил ей возможность полностью высказаться, понимая, что это может стоить ей карьеры, да что говорить, черт возьми, может нанести ущерб всей компании.

Ступив из лифта на мраморный пол вестибюля, Бен выглядел так, словно получил удар ногой в пах. Его лицо покрылось лихорадочным румянцем, глаза сверкали, как осколки бутылочного стекла.

– Боже мой, отец! – повторял Бен. – Боже правый!

Слишком потрясенный, чтобы продолжать, Бен только качал головой, пока они проходили через вращающиеся двери. Их встретил порыв осеннего ветра, круговертью пыли завихряющегося по Пятой авеню.

Джек ждал, что сын вымолвит хоть что-нибудь, но пока они пересекали Пятую и вошли в кофейню «Эндрюс», подходящую для того, чтобы перекусить сандвичами в те дни, когда он не завтракал с каким-нибудь агентом или автором в «Готхэм» или в кафе "Юниюн Сквер", Бен молчал.

Они уселись в кабинке у дальней стены, и Бен взорвался.

– Ну как ты мог? Послушай, то, что сделал Роджер, возмущает меня не меньше твоего. Но какого черта ты не пришел сначала ко мне? Он же мой автор, черт побери!

– Именно поэтому я и не позвал тебя. Я не хотел, чтобы твои отношения с ним оказались поставленными под угрозу.

– Ага, "добрый следователь и злой следователь"?! Роджер жалуется, а я похлопываю его по спине и говорю, что все понимаю?

– Я бы не стал преподносить эту историю вот таким образом.

– Ты, по крайней мере, мог бы из любезности позволить мне решить самому, как сыграть эту игру. Ты не имеешь права действовать у меня за спиной!

Он с силой ударил кулаком по столу.

– Мне очень жаль.

– Не так уж жаль, как будет жаль мне. Или Рейнгольду, когда он об этом узнает.

Бен старался говорить тихо, поскольку официантка в этот момент наполняла их чашки.

Несмотря на желание перехватить инициативу разговора, заполнить неприятную паузу объяснениями и заверениями, Джек чувствовал уколы гнева. Опять Бен думает только о себе!

– Это должно было быть сделано, – просто сказал он.

Бен отпил кофе, скривился, поставил чашку на стол слишком резко, от чего горячая жидкость плеснулась через край. Бен взял свою салфетку и промокнул пятно.

В том, как аккуратно он сложил промокшую салфетку и подсунул ее под блюдце, Джек уловил сходство с Натали.

– Теперь о Рейнгольде, – сказал Бен. – Он хочет уволить Джерри Шиллера… Ты этого не знал?

Бен уставился на него, выпятив нижнюю челюсть. Его бледная кожа под флюоресцентными лампами казалась слегка фиолетовой. Кожа Натали, подумал Джек, вздрагивая от воспоминаний о том, как его бывшая жена гордилась своей, как она считала, патрицианской внешностью, и о том, как она прихорашивалась, когда какой-нибудь тупица говорил ей: "Вы нисколечко не похожи на еврейку".

И так же похожа на Натали манера Бена менять тему разговора, когда начинало пахнуть жареным. Джеку к тому же было неприятно, что слухи каким-то образом поползли по конторе раньше, чем он поговорит с Джерри.

– Я знаком с планами Курта, – сказал Джек осторожно. – Но, кажется, я сумел убедить его, что увольнение Джерри было бы ошибкой.

– Почему ошибкой? Он – мертвый груз, и это всем известно.

То, что Бен попугаем повторил Рейнгольда, заставило что-то щелкнуть в голове Джека. Неужели это Бен спровоцировал всю эту затею? А может, он зашел так далеко, что сам обратил внимание Рейнгольда на эту статейку в "Паблишерз уикли"?

– Ты хочешь занять место Джерри, – сказал Джек, удивляясь собственной слепоте. Как он не понял этого раньше? – В этом все дело, разве нет?

– Любой на моем месте не отказался бы от этой должности.

То, что Джек увидел на лице Бенджамина в этот момент, ему совершенно не понравилось. Такое выражение… как будто должность главного редактора ему уже обещана. Джек отпил глоток ужасно невкусного кофе.

– А ты не подумал о том, – произнес он медленно, – что можешь не потянуть эту работу, даже если Рейнгольд и в самом деле выгонит Джерри?

– Роджер Янг, черт его взял бы, был моим козырем! Бешеный огонь сверкнул в глазах Бена.

– Не забывай, что Роджер пока связан контрактом с нами еще на одну книгу, – мягко напомнил Джек.

– А потом? Если только я не смогу совершить чудо, он просто смоется. "Рэндом хаус", "Саймон энд Шустер"? Джули Пастернак из «Бэнтэм» готова на преступление, лишь бы заполучить Роджера.

– У меня не было выбора, Бен, – сказал Джек, покачивая головой.

– Сдается мне, что это я уже слыхал, – сказал Бен с горечью в голосе.

– Если ты имеешь в виду свою мать и меня… – Джек сделал решительный шаг. Он не хотел сглаживать углы, как часто делал, а Бен потом бросал тень на его дела и поступки. – …То в этом нельзя винить никого. Мы переросли наш брак, вот и все.

Бен бросил на него презрительный взгляд, но затем выражение его лица немного смягчилось и он поднял ладонь в знак примирения.

– Слушай, отец, забудь все это. Извини, что я завелся.

Настала очередь Джека сменить тему.

– Послушай, у меня на сегодняшний вечер есть свободный билет в цирк. Ханна не сможет пойти. – Пару недель назад, когда он в первый раз пригласил Бена, тот заявил, что у него иные планы. Джек спросил: – Может, передумаешь? Единственная в жизни возможность увидеть Грейс в «смертельном» номере.

– Я уже насмотрелся! – Бен рассмеялся. – Разве то, что проходит между тобой, Грейс и Ханной, не «смертельный» номер? – Он быстро опустил глаза. – Извини, просто глупая шутка. Согласись, отец: Ханна никогда не примет ее.

Джек почувствовал, что жжение в желудке возникло снова. Отказ Ханны в последний момент показался ему надуманным. Она отговорилась тем, что ее пригласили провести выходные с семьей ее подруги Кэт в Монтауке, и сделала вид, будто это очень важно, хотя проводила там почти все воскресенья.

– И еще кое-что никогда не изменится, – продолжал Бен. – И через год Грейс по-прежнему будет на пятнадцать лет моложе тебя.

– Мне казалось, что Грейс тебе нравится.

– Нравится она мне или нет – дело не в этом. Мне просто кажется, что ты заходишь дальше, чем следовало бы.

Джеку казалось, что из уст Бена он слышит собственные опасения. Каждый раз, когда он смотрит на Грейс, такую пышущую юностью, такую страстную, такую энергичную, – разве не эта мысль сверлит его подсознание? Она запала ему в сознание, как камешек в ботинок: "Когда тебе будет семьдесят, на нее все еще будут обращать внимание мужчины".

Он вспомнил отца. Сколько ему было тогда – чуть больше семидесяти? Не мучили ли его те же сомнения, когда он женился снова? Не подозревал ли он, надевая кольцо на палец Риты, что в один прекрасный день она изменит ему? И не потому, что Рита была таким уж чудовищем – кто посмеет осуждать ее за нормальные потребности и нужды? Полная жизни женщина, чуть старше пятидесяти, связалась с немощным стариком, который не мог сам спуститься по лестнице и иногда мочился в постель. В каком-то смысле отцу повезло, что он умер раньше, чем Рита от него ушла совсем.

– Может быть, ты и прав, – уступил Джек, не желая показывать Бену, насколько тот угадал его собственные опасения. – Я знаю только, что не могу представить своей жизни без нее.

– Это означает, что ты намерен жениться на ней?

– Бен, это не та проблема, которую я хотел бы… – Он замолчал, увидев на красивом лице сына презрительную гримасу. Джек вздохнул: – Мы, в общем-то, этот вопрос не обсуждали. Но это не означает, что такую возможность я не рассматривал.

Бен пожал плечами.

– Знаешь, оба вы сумасшедшие. Каждый из вас уже имел по одной семье, и посмотри, чем это обернулось? А в вашу с Грейс пользу говорит только то, что у вас, скорее всего, не будет детей, и если ваш брак распадется снова, то не пострадает никто, кроме вас.

– Ты слишком мрачно на это смотришь, – сдержанно сказал Джек.

Джек стал понемногу слышать звон собираемой посуды, слабое стаккато морозильника, дружелюбную пикировку официанток, которым пошла вторая половина отпущенного всем на земле срока, и бородатого человека за кассой. Эти звуки несли умиротворение: мир занят делами, новая пропасть между Джеком Гоулдом и его сыном не перевернет вселенную. Наконец Джек спросил:

– Хочешь еще кофе?

Бен взглянул на свои часы – старенький «Ролекс», который Натали подарила ему, когда он закончил обучение в Йэйле. Розовое золото, почти женский дизайн.

– Не могу. У меня через десять минут совещание с Беллой Чэндлер. Кстати, о сегодняшнем вечере… Я не смогу пойти. У меня важная встреча.

Фальшивая нотка в голосе Бена все объяснила Джеку.

– С матерью?

Бен кивнул.

– Сбор средств для музея. Знаешь, как неуверенно она себя чувствует, если ее кто-нибудь не сопровождает.

Нет ничего удивительного в том, что Бен до сих пор не обзавелся подружкой, подумал Джек. Это из-за Натали, которая делает все, чтобы он сопровождал ее повсюду.

Джек хотел было сказать Бену, чтобы он начал жить своей жизнью, но передумал – пусть Бен сам к этому придет. Либо ему надоест прислуживать Натали, либо, что еще лучше, он влюбится.

– Жаль, что ты не можешь пойти в цирк, – сказал Джек.

– Мне тоже.

Бен посмотрел на свои руки, сжатые в кулаки на столе, потом оттолкнул стул и встал.

– В самом деле?

Джек встал и легонько похлопал Бена по плечу. Едва ли не больше всего на свете ему хотелось в этот момент, чтобы Бен стал ему хоть на дюйм ближе.

Но что еще сказать, что не было бы сказано?

8

Джек не мог вспомнить, когда последний раз он был в цирке. Должно быть, когда Бен и Ханна были детьми – целую вечность тому назад.

Эрика Янг в гимнастическом купальнике верхом на слоне. Перед этим – Стивен Кинг – фокусник, распиливающий женщину пополам. И Норман Майлер, балансирующий на узком бревне. Это было лучше, чем дрессированные медведи и львы, прыгающие сквозь горящие кольца.

Но вот наступила очередь Грейс, время ее выхода, и Джек почувствовал, как что-то застыло внутри него. Она выглядела такой маленькой под куполом цирка – в красно-черном трико, с волосами, убранными под бархатный обруч со вставленными в него стекляшками. Она стояла одна, совершенно неподвижно, повернувшись лицом к партнеру, работающему на трапеции напротив, ожидая его сигнала, прежде чем ухватиться за перекладину, висящую над ней.

Аплодисменты нарастали и разорвались над ним, словно далекий прибой. Джек услышал их, но как сквозь туман. Он весь сосредоточился на маленькой фигурке, стоящей на высоком, с виду непрочном стальном сооружении, – на женщине, с которой связаны его надежды и опасения, которые она унесет с собой, когда прыгнет вперед и взлетит над цирковой ареной.

А если она упадет? Кто знает, насколько прочны сетки?

Гордость от сознания ее бесстрашия и красоты наполнила его. Ему так повезло! Она могла бы заполучить любого, а выбрала его, Джека Гоулда.

Из глубины памяти донесся ворчливый голос его отца, когда он уже был стариком, – как предупреждение или предостережение. Папа умолял свою жену: "Рита, пожалуйста, останься. Ты мне нужна!" И ее жестокий ответ: "Мо, не будь старым дурачиной! Почему я должна сидеть дома из-за того, что твой придира-доктор запрещает тебе выходить?"

Джек заерзал, внезапно почувствовав себя неуютно на узком сиденье, таком же, как в театре, лекторском зале, самолете, ресторане – не рассчитанном на таких здоровяков, как он. Он огляделся кругом – нет, это не обычная толпа из детей и родителей, набивающих рты кукурузными хлопьями и сахарной ватой. Через спинки стульев перекинуты меха, в полутьме поблескивают бриллианты, белеют туго накрахмаленные манишки смокингов, словно разбросанные листы плотной бумаги. Он узнал многих – издатели, редакторы, агенты, писатели, члены клуба любителей книги. Из-за присутствия лиц, большинство из которых, как он слышал, связано с недвижимостью и Уолл-стрит, аудитория производила впечатление благотворительного бала.

Позже предполагался прием у Баффи Макфэрленд, которая последние шесть лет возглавляла пен-клуб. Она приглашала его так же, как и бесчисленное множество других, на всякие сборища, чтобы собрать деньги на заключенного в тюрьму писателя или послушать стихи чехословацкого поэта. Сегодняшнее мероприятие обошлось Джеку в пять сотен. Но он заплатил бы и больше только ради блаженства видеть Грейс под куполом цирка, словно грациозную Риму – девушку-птицу из "Грин Мэншнс".[19]

Раздалась барабанная дробь, перерастающая в крещендо, и Джек почувствовал, как напряглись его руки, словно готовились подхватить ее. Грейс приподнялась на цыпочки, – грациозная и, судя по внешнему виду, уверенная в себе, – ухватилась за перекладину трапеции, собралась и в мгновение ока уже летела над ареной.

Зал затаил дыхание, и он увидел, как все вокруг наклонились вперед, приподнимаясь со своих мест.

"Не упади, – умолял он. – Я люблю тебя!"

Он понимал, что ей не угрожает реальная опасность, но боялся смотреть и плотно зажмурил глаза. Когда он открыл их, она летела назад вверх ногами, ее лодыжки крепко сжимал партнер. Грейс широко раскинула руки, словно обнимая весь мир, улыбка освещала ее лицо.

Она приземлилась на противоположной платформе так уверенно, будто занималась этим всю жизнь. И снова полет над ареной, на этот раз – с махом в высшей точке дуги. Она перевернулась и оказалась висящей на трапеции, зацепившись за нее согнутыми в коленях ногами. Аплодисменты – сначала разрозненные, а затем переросшие в овацию, – сопровождались криками восхищения.

Громко хлопая, Джек вскочил на ноги. Его примеру последовали, и вскоре весь зал аплодировал стоя.

Когда зажегся свет, он задержался у барьера, который окружает арену. Зрители текли к выходу. Встретившись с агентом Грейс, Хэнком Кэрролом, Джек поздравил его с контрактом, который тот недавно заключил с «Кэдогэном» на три книги Дженис Китредж, чьи детективные романы продавались лучше всех.

– Спасибо. Я, ребята, надеюсь, что у вас останутся деньги на рекламу после того, как вы помиритесь с миссис Траскотт после суда, – пошутил Хэнк.

Джека смутило, что Грейс так доверяется Хэнку, пусть даже он ее агент.

– Будем надеяться, что нам удастся договориться до суда, – сказал Джек.

– А ты встречался с матерью Грейс? – Высокий, худой, как тростинка, агент вытянул губы в недобрую улыбку. – Я имел это удовольствие много лет назад, когда миссис Траскотт в последний раз приезжала в Нью-Йорк. Замечательная женщина, но от нее лучше держаться подальше.

Хэнк распрощался, а Джек задумался над его словами. Чтобы все не испортить каким-нибудь идиотским судебным запретом, Грейс нужно договориться с матерью. А что, если ей пригласить мать погостить?

После циркового представления надо предложить это Грейс. По крайней мере, пусть подумает об этом. Но Джек был уверен в ее реакции: "Пригласить мою мать погостить? Ты сумасшедший?"

Возможно, я сумасшедший, подумал он. Но попытаться стоит, и, возможно, это единственный выход.

Догнав Грейс в расходящейся толпе, он шагнул вперед, чтобы поцеловать ее.

Ему захотелось, чтобы они оказались сейчас в Ангуилле, Сент-Барте, Элефтере, где-нибудь в тропиках, на далеком от ультиматумов Рейнгольда континенте, подальше от Криса, Бена и Ханны…

– Ты произвела потрясающее впечатление, – сказал он. – Отхватила столько оваций, сколько все остальные вместе взятые.

– О, это самое легкое! – рассмеялась она. – Самое трудное – за кулисами улыбаться всем этим журналистам. – Она оглянулась вокруг, лицо ее приняло озорной вид, как у школьницы, собирающейся прогулять следующий урок. – Послушай, Джек, ты не против, если мы улизнем с приема? Я совершенно разбита. Чего бы мне действительно хотелось, так это готовой еды из китайского ресторана и свернуться калачиком в постели с тобой.

– Именно в такой последовательности?

Она придвинулась ближе. Как идеально они подходили друг другу: его рука удобно легла на ее плечо, макушка ее головы пришлась прямо у него под подбородком. Когда она приподнялась на цыпочки, чтобы поцеловать его в ухо, он почувствовал приступ сладостного, почти болезненного вожделения.

– Зависит от того, как ты умеешь управляться с китайскими палочками. А где – у тебя или у меня? Крис с отцом в Хэмптоне, поэтому я вся в твоем распоряжении.

– Ханна… – начал он и почувствовал, как она слегка напряглась, – проводит выходные со своей подругой Кэт. Поэтому она и не пришла сюда. Она шлет тебе лучшие пожелания.

Грейс взглянула на него, лоб ее наморщился от незаданных вопросов, но она ничего не сказала.

– Джек… Я не знаю, как сказать тебе… Грейс сидела на его двуспальной кровати, скрестив ноги. Она потирала виски так, как обычно делала, когда чувствовала наступление головной боли.

Джек почувствовал какой-то глухой удар в груди, словно птица с лету ударилась в оконное стекло. Она собирается сказать, что устала ждать, когда я приму решение. Что с нее довольно.

На какое-то мгновение он подумал о том, чтобы рассказать ей о рождественском сюрпризе, который готовил несколько месяцев. Но правильно ли она воспримет это? Не расценит ли как предложение, которое он все еще не готов был сделать?

Черт возьми, почему он не может сказать ей то, что ей хочется услышать? Это не из-за отсутствия любви к ней, видит Бог. Пожалуй, в их случае слишком много всего – все их прошлое, накопленное отдельно друг от друга, которое теперь они объединили.

– Это о книге, Джек, – сказала Грейс. – Я не знаю, получится ли у меня. Я сегодня опять разговаривала с Уином, и он сказал, что пытался отговорить маму, но она стоит на своем. Она хочет, чтобы публикацию прекратили судебным запретом.

Первое, что испытал Джек, – облегчение, громадное облегчение. Это о своей книге, а не о них хочет говорить Грейс! Но тут слова Грейс задели его за живое, в его голове задвигались шестеренки, все подчиняя делу. Если Грейс выкинет кусок о Неде Эмори, книга по-прежнему останется хорошей, в каком-то смысле выдающейся, но не сенсационной. Им повезет, если они продадут двадцать пять тысяч. Несколько вежливых отзывов, возможно, они и получат, но никакого шума в прессе, в список бестселлеров они тоже не попадут.

А значит, козлом отпущения может стать не только Джерри Шиллер, но и кое-кто еще…

Джек почувствовал, как к горлу подступила тошнота. Он такого навидался по телевидению, в газетах: руководящие работники высокого ранга без работы, они никому не нужны и никто не хочет их нанять. Он сочувствовал этим ребятам, но никогда, ни единого раза ему не приходило в голову, что он может оказаться одним из таких неудачников.

Рейнгольд копал под него с момента своего появления в издательстве. И Джек не обвинял его. Не секрет, что Джек был против приобретения «Кэдогэна» Гауптманом. Да и кому охота становиться третьим по старшинству, если он привык быть боссом? У него были нарекания на прежнего партнера – корпорацию «Ситвелл», – но они, по крайней мере, позволяли ему всем заправлять.

С другой стороны, Рейнгольд не походил на дурачка. Многолетний опыт Джека, его связи с писателями, агентами, хорошо информированными людьми в Вашингтоне, его глубокое знание вен, артерий и внутренних органов компании – Рейнгольд нуждался во всем этом. Джек вспомнил приезд главного администратора прошлой весной, как он приказал установить компьютерную программу оценки состояния дел, которая перепутала все счета. Потом последовало решение перевести их склад из Нью-Джерси в Западную Вирджинию, в более просторное сооружение с современной технологией. Джек тогда попытался остановить его. Спустя месяцы после переезда складские операции так и не достигли прежнего темпа, а розничные торговцы, наряду с оптовыми, крыли его черными словами.

Они нуждались в книге "Честь превыше всего" – теперь больше, чем когда-либо. Если Роджер Янг уйдет, то только книга Грейс может сохранить «Кэдогэн» в том виде, в котором он любил эту издательскую компанию… и спасти его работу.

Он взял маленькие руки Грейс в свои. Ее кольца, все шесть, по три на каждой руке – переплетенное серебряное колечко, кольцо с бирюзой, кольцо с агатом – с приятной прохладой прижались к подушечкам его ладоней, словно звенья цепи.

Джек не переставал удивляться, насколько она не соответствовала этой комнате с ее массивной кроватью викторианской эпохи и мраморным туалетным столиком, с громоздким, орехового дерева, гардеробом около стены между двумя гравюрами, которые он дал себе труд повесить – парой старинных работ Блейка.[20]

– Грейс, не стану тебя учить, что делать, но тебе не приходило в голову, что лучший способ решить эту проблему – это встретиться со своей матерью и поговорить с глазу на глаз? Ты могла бы пригласить ее погостить.

Грейс выглядела озадаченной, но как только поняла, о чем идет речь, впала в легкую панику.

– Ты серьезно?

– Это ничего не решит, но хоть какое-то начало.

– О, Боже, но это как… ну, все равно как благочестивому католику принимать у себя Папу римского. Мне придется быть начеку каждую секунду!

– А ты уверена, что не преувеличиваешь?

– Ты не знаешь моей мамы. – На мгновение Грейс задумалась, потом сказала: – Я помню, много лет назад мама, Сисси и я навестили бабушку Клейборн в Блессинге. Как раз в то время, когда папа проталкивал Закон о гражданских правах. Поэтому однажды ночью перед нашим домом появилась кучка людей с фонарями и ружьями, выкрикивающими всякие гадости. Но мама вышла на веранду и обратилась к ним так, будто перед ней всего лишь шумная толпа детей, пришедших поколядовать.

– Она, кажется, похожа кое на кого, – поддразнил ее Джек.

Но Грейс, охватив себя руками, выкрикнула:

– О, Джек, а если она права?! Неужели правда о смерти Неда Эмори стоит тех страданий, которые она вызовет? Не говоря уже о возможном судебном скандале.

Джек глубоко вздохнул.

– Адвокатами займусь я. А ты должна сосредоточить внимание на своих делах, забыв о твоей матери и всем остальном.

После секундного молчания она сказала:

– Я сейчас подумала о Ноле. Когда мы встретились, у меня появилось ощущение, что она чего-то не договаривает. И вдруг меня осенило: возможно, отец действительно хотел причинить вред Неду Эмори, может быть, даже убить его. Бог знает почему – возможно, он знал, что Нед дурно обращается с Маргарет, и его терпение лопнуло. Он действительно заботился о ней, ты знаешь. В каком-то смысле Маргарет можно назвать его самым близким другом.

– Ты сама не веришь в это.

– О, Джек! – Она вздохнула. – Я не знаю, во что верить.

Взгляд Джека скользнул по скамье священника, про которую Натали при разделе имущества решила, что она ей не нужна. Скамья стала чем-то вроде места для хранения его одежды – рубашки, носки, галстуки в беспорядке валялись и свешивались с длинной перекладины ее спинки, – пока он не соберется навести порядок в гардеробе. Он заметил, как будто впервые, нераспакованные картонные коробки, сложенные стопкой в углу, все еще ожидавшие, когда до них, спустя восемь месяцев, дойдет очередь, да еще репродукции в рамках, стоящие у стены. И вдруг он ясно понял: это временное пристанище человека, который только ждет удобного случая, чтобы наконец сделать выбор и принять окончательное решение.

Но когда это еще будет? И как он может быть уверен в Грейс, когда она сама, по всей видимости, тоже мучается сомнениями?

Джеку страстно хотелось отмести все ее страхи… Да и свои заодно. Хотелось, чтобы все кончилось благополучно. Подобно тому, как ему удалось сохранить «Кэдогэн» от распада в период последствий нововведений Гауптмана. Он тогда надел маску, действуя агрессивно в соответствии с новыми директивами, чтобы никто не догадался, что на самом деле его права руководителя ущемлены.

Прислонившись к спинке кровати, Джек протянул Грейс руки, и она прижалась к нему, положив голову ему на грудь, щекоча макушкой подбородок.

Джек наклонился, чтобы ее поцеловать, а она закинула голову назад, чтобы встретить его поцелуй, слегка приоткрыв губы, крепко обнимая его сильными руками, словно он тонет и только она может помочь ему остаться на поверхности.

Она была, как персиковый сад, – с ее теплом, с ее вкусом, который он ощутил, приподняв рубашку с короткими рукавами и поцеловав сначала одну, а потом и другую грудь. О, Боже, да она способна превратить его в подростка с ненасытным аппетитом.

– Джек… Джек, я тебя так люблю…

– Я знаю… – прошептал он. Они соскользнули пониже, и их головы легли на подушки, повернувшись друг к другу, а руки и ноги сплелись между собой. – Нет, не отворачивайся. Оставайся так. На боку. Ох, да…

Джек скользнул в нее. Ее сладкая и влажная теплота была такой же, как в их первый раз, когда он кончил быстро, как неопытный подросток. Он напрягся, чтобы контролировать себя, входя с медленным, неторопливым ритмом… Его ладони обнимали округлости ее ягодиц, с каждым движением направляя ее так, чтобы она прижималась к нему теснее.

Он ощущал ее дыхание у себя на плече, легкие толчки воздуха, которые еще больше его возбуждали, приближая к финалу. Булавочные уколы световых точек танцевали на внутренней стороне его опущенных век. Но не какое-то одно физическое движение, не какая-то одна часть ее тела возбуждали его. Источником служило все ее горячее желание, ее энергия, то есть все, что заставило его влюбиться. Глупо было бы думать, что все дело в его мужском достоинстве: истинная сила их слияния в тот момент, когда они занимались любовью, лежала в их сознании и в сердце.

Джек, исполненный приливом чувств, вдруг понял, что сжимает ее так, что может сломать ей ребра, выкрикивая ее имя снова и снова.

Уже потом, когда они лежали сплетенные посреди смятых простыней, Джек сказал тихонько:

– А я говорил всерьез, когда предложил пригласить твою мать приехать.

– Я знаю, – простонала она. – Но ни к чему хорошему это не приведет. Она – масло, а я – вода. Когда я говорю с ней по телефону, каждый раз, положив трубку, я чувствую, что готова швырнуть что-нибудь об стену.

– Личная встреча могла бы иметь иной результат.

– Она не приедет, даже если я ее и в самом деле приглашу.

– Ты не знаешь всего наперед.

– А ты?

Джеку не хотелось подталкивать ее к какому-то решению. Но он был обязан.

– Она могла бы приехать. Почему ты говоришь так уверенно, если даже ее не спрашивала?

Она рассмеялась сухим скрипучим смехом, звук которого исходил откуда-то из гортани.

– Ты не знаешь Корделию Клейборн Траскотт.

– Но поскольку я сплю с ее дочерью, не думаешь ли ты, что нам с ней пора встретиться?

Грейс молчала так долго, что можно было подумать, будто она уснула, если бы не упругость ее тела, похожего на какое-то устройство с пружинкой, готовой в любую минуту выскочить. Наконец она, освещенная теплым и мягким светом прикроватной лампы, который подчеркивал ее скулы и щеки, повернулась к нему и сказала голосом девчонки-сорванца, принимающей вызов:

– Хорошо, Джек Гоулд. Я приглашу ее. Но если она примет приглашение… Ну, тогда не говори, что я тебя не предупреждала.

9

– Гейб, я хочу спросить тебя кое о чем…

Корделия опустилась на колени около грядки с тюльпанами и положила садовый совок в корзинку из ивняка. Вместе со множеством садового инструмента, аккуратно разложенного по парусиновым карманам, в корзине лежали колышки и рулон бечевки для разметки гряд.

"Ты не получил, Гейб, как все остальные, письменного приглашения. Но пойдешь ли ты на прием в честь Сисси? Единственное, что может извинить меня, почему я дотянула до последней минуты, это то, что я боялась… выглядеть глупо и рисковать нашей славной дружбой ради какой-то неосуществимой фантазии".

Нет, она не может так сказать. Гейба шокируют ее слова, и он расстроится, узнав о ее чувствах, которые он, скорее всего, не разделяет. Он поднимет ее на смех. Лучше вместо него пригласить Джерри Фултона, того милого адвоката, с которым ее познакомила в прошлое воскресенье старая подруга Айрис на приеме по случаю годовщины ее свадьбы с Джимом. Джерри – около шестидесяти, и он тоже очень любит музыку – разве он не пригласил ее на оркестровый концерт в Мейконе в следующий четверг?

Она взглянула на Гейба, стоящего на коленях рядом с ней, и почувствовала, как теплое покалывание распространяется по телу, как будто она пробыла слишком долго на солнце. О, Господи! Надо как-то избавиться от этого чувства к Гейбу – то ей жарко, то она трясется от холода.

Корделия глубоко вздохнула, и насыщенный запах земли, влажной от выпавшего прошлой ночью дождя, умиротворяя, заполнил все ее существо. Она взглянула на шесть корзинок, расставленных на траве с луковицами цветов, которые предстояло высадить к следующей весне. Жонкилия, желтый нарцисс, подснежники, темно-лиловый гиацинт и тюльпаны. О, как она любит тюльпаны!

Она подумала о том, как они с Гейбом провели весь день за мульчированием почвы, смешивая торф, удобрение и костную муку. Погода, за исключением ливня, прошедшего накануне, стояла необычно хорошей для декабря. В это время года на холмах Блессинга возможны заморозки, тогда как находящаяся на юге Джорджия по-прежнему наслаждается теплом. Но теперь каждое утро можно ждать на лужайке сахарный покров инея.

Она покачалась на каблуках, осматривая участок, идущий вдоль беседки. Как раз для луковичных – обилие утреннего солнца, тень после полудня. К апрелю она сможет наслаждаться волшебным ковром ярких покачивающихся цветов. Фруктовый сад за изгородью тоже зацветет.

А что будет с нами? – думала она, еще раз взглянув на Гейба, одетого в старые, заляпанные краской рабочие брюки из хлопчатобумажной саржи и темно-зеленый толстый свитер с закатанными рукавами, обнажившими до локтя бронзовые и крепкие руки. Солнце било ему в лицо, он поглядывал на Корделию выжидающе, прищурившись так, что глаза почти потерялись в лабиринте морщинок.

Как воспримут наш союз люди? – задала себе вопрос Корделия, представив Гейба под руку с нею. И это после того, как она была замужем за таким могущественным, таким глубокоуважаемым человеком, как Джин? Сможет ли он стать частью ее жизни, развлекать на вечеринках нужных людей из госпиталя и университета, сборщиков пожертвований? Не говоря уже о званых обедах со старыми дорогими друзьями – с людьми, с которыми Гейб не знаком, если не считать приветственных кивков на улице при встречах.

Мысль о званых обедах напомнила ей о вечере накануне. Прошло много недель с тех пор, как она в первый раз в шутку подумала о том, чтобы пригласить Гейба на ужин, но – то по одной причине, то по другой – так и не могла осуществить задуманное. Сначала, словно с неба, свалился Уин с его телефонным звонком, потом встречи в госпитале, которые отвлекли ее от работы в саду. Но вчера, после работы бок о бок с Гейбом, самой естественной вещью казалось предложить ему остаться.

За ужином не было никакой неловкости, чего она так боялась. Они непринужденно болтали, словно занимались посадкой саженцев или подрезкой фруктовых деревьев в саду – говорили и говорили, едва отдавая себе отчет в том, что именно они едят, хотя позже она заметила, что куда-то исчезла добрая половина пирога с цыпленком, приготовленного Неттой. О чем они говорили? О госпитале, о том, какими качествами, по их мнению, должен обладать новый директор. О сортах кофе. О старом здании суда, который Фреда Макуильям превратила в аукционный зал.

Потом она включила музыку в кабинете, и они, попивая джин, слушали, как Кири Те Канава поет «Чио-Чио-Сан». Все было спокойно, по-дружески, ничего особенного, но из головы не выходил этот вечер, память возвращалась к мелочам: к мирному постукиванию тарелок, когда они складывали их в раковину, к его чудному запаху, напоминающему ей запах толстых одеял, лежавших в сундуке из кедра в отцовском загородном домике на озере Синклер Лейк.

Нет, пора покончить с этим! Все эти годы без Джина она жила нормально, и как только совладает с этой дурацкой влюбленностью, то снова заживет спокойно.

Корделия вдруг вспомнила, что так и не закончила фразу, обращаясь к Гейбу.

Она быстро переменила тему на более безопасную, но также тревожную.

– Грейс просит навестить ее в Нью-Йорке, – вздохнула Корделия.

– И что ты ответила?

– Я… еще не решила.

– А когда ты получила ее письмо?

– Неделю назад.

– У тебя было время подумать.

Гейб снова занялся луковицами нарциссов, внимательно рассматривая каждую, отбрасывая те, которые уже дали побеги. Его длинные пальцы двигались быстро и уверенно, словно у опытного хирурга. Прохладный утренний бриз ерошил его непокрытые волосы. Среди темных волос она вдруг заметила блеск серебра и почувствовала легкую тень удивления. Он седеет?! Ее это почему-то даже обрадовало, как будто могло уменьшить их разницу в возрасте.

Ей нестерпимо захотелось в свете занимающегося утра, ощущая темный, влажный запах земли, взять руку Гейба с засохшей на ней грязью и прижать к своей щеке.

Она заставила себя вернуться к дилемме, которая разрывала ее всю неделю.

– Одна моя часть хотела бы увидеться с ней… Но другая, боюсь, не способна ни на что другое, как только перегнуть ее через колено и отшлепать посильнее. Проблема заключается в том, что я знаю, которая из частей возьмет верх.

Он подмигнул.

– Не могла бы ты передать мне вон ту садовую лопатку?

Гейб начал копать торфянистую землю, выкорчевывая одну из прошлогодних жонкилий. Он отделил клубни-"детки" и вырыл отдельное углубление для каждого.

– Однако вот уже больше года я не видела Криса, – продолжала Корделия. – И на это Рождество он тоже не приедет. Он, наверное, вырастет до метра восьмидесяти прежде, чем я увижу его снова.

Она подумала о прошедших годах, о том времени, когда каждое лето Крис приезжал к ней погостить на недельку-другую. Но ему исполнилось десять, Грейс стала посылать его в летний лагерь, и больше она почти не видела внука. Она пыталась представить себе, каким он стал теперь, в свои тринадцать лет – еще выше, еще худее того долговязого юноши, которого она видела в прошлом году в это же время, но ее память осталась верна образу круглолицего малыша, который она любила больше всего. Он походил на свою мать, когда та была ребенком, задумчивой и впечатлительной девочкой, задающей вопросы вроде: "Бабушка, откуда берутся звезды?" и "Как так получается, что те розы не пахнут?" Она писала ему и звонила, но безжизненные письма, которые получает в ответ, всегда начинаются одинаково и разрывают ее сердце: "Дорогая бабушка, как ты поживаешь? Я живу хорошо…"

– Сын Грейс! – хмыкнул Гейб. – Трудно поверить, что у нее сын-подросток. Я помню Грейс этого же возраста – блестящую, как новая монетка. Она единственная из всех учеников понимала, почему Фолкнер достоин тех усилий, которые надо потратить, чтобы прочитать его вещи.

– Габриель, ты намеренно уводишь разговор в сторону.

Он посмотрел на нее, ладонью заслоняясь от солнечного света, пробивающегося сквозь вершины вишневых деревьев.

– Наверное, не мне судить, как тебе вести себя со своей дочерью. – Казалось, он погрузился в необъяснимую печаль. – Ты не все знаешь обо мне, Корделия.

Она почувствовала, как участился ее пульс, но попыталась говорить спокойно.

– Габриель, я не могу вообразить, что ты можешь рассказать о себе, что бы поразило меня.

Что-то темное блеснуло в мягком взгляде карих глаз Гейба, такого выражения она никогда прежде не видела.

– Ты думаешь, это все, на что я способен, – сажать тюльпаны и мульчировать почву для цветов? Безобидный чокнутый, не выдержавший гнета преподавательской работы?

– Я не имела в виду…

– Понимаешь, у меня есть дочь, – сказал он так тихо, что Корделия сначала засомневалась, правильно ли она расслышала его.

Но в следующий момент его откровение окатило ее, словно холодная океанская волна. Дочь? Но его бывшая жена… ну, конечно же, все знали, что Джозефина Росс была бесплодна! Однажды Гейб сам сказал ей, что это явилось одной из причин, почему их брак распался.

Ошибочно расценив ее реакцию, Гейб покачал головой.

– Это не то, что ты подумала, – я хранил супружескую верность. Это случилось задолго до того, как я встретился со своей женой. Когда мне было семнадцать, я сходил с ума по одной девчонке. Мы… короче, в конце концов, она забеременела. Я собирался жениться на ней, но ее родители решили отдать ребенка другим людям, которые бы удочерили ее… И в конце концов они осуществили задуманное.

– О, Гейб… – Корделия поднесла ко рту пахнущую торфом руку. – Ты знаешь, кто удочерил ее? Где она сейчас?

– Я провел в поисках десять лет, обыскал каждую деревушку в радиусе восьмисот километров от Атланты. – Он печально улыбнулся. – Вот почему я в результате обосновался здесь. И, возможно, это и подтолкнуло меня к учительствованию. Знаешь, в то время ей было четырнадцать. А теперь… Я часто спрашиваю себя, не прошло ли впустую все это время, что я потратил на ее поиски, не бежал ли я от себя? От того человека, кем на самом деле мне хотелось стать?

И в это мгновение Корделию вместе с солнцем, отражающимся в его глазах, озарило открытие: возможно, Гейб в каком-то смысле также принуждает ее найти самое себя – женщину, которой она была до того, как переехала сюда, обратно в Блессинг, прежде чем она стала такой уважаемой… степенной.

– Я… я рада, что ты рассказал мне об этом… Это было все, что она смогла произнести.

Печаль и сумрачность, прибавлявшие ему несколько лет, внезапно отступили, и он улыбнулся, представ в своем обычном обличье.

– Грейс и я доверили поздравительным открыткам то, что обязаны были обсудить с глазу на глаз… Но все же это лучше, чем ничего. – Она вздохнула. – Возможно, поэтому я так мучаюсь, принимая решение. Боюсь порвать ту тоненькую нить, что связывает нас с Грейс.

– А если ты не поедешь, что ты выиграешь?

То же самое, что я выиграю, не пригласив тебя на прием к Сисси, подумала она. Ничего!

Корделия вдруг ощутила, насколько безвкусен коричневый жакет, который она набросила поверх рабочей одежды, и вспомнила, что не подкрасила губы после завтрака.

Она схватилась за колючий сорняк, забыв, что не надела перчатки, и почувствовала сильный укол.

– Если ты так много знаешь, то почему не поделишься со мной?! – выпалила Корделия, неожиданно разозлившись на него за то, что он запал ей в душу почти как крошечные иголки, которые впились ей в ладонь.

– Я сразу замечаю, когда человек бежит от правды, – сказал он, снимая сухую шелуху с луковицы нарцисса.

– И в чем заключается правда? – настаивала она.

– Ты любишь свою дочь, и если существует хотя бы малейшая возможность уладить отношения с ней, тебе надо первым же самолетом лететь в Нью-Йорк.

Если бы в природе существовал антисептик для души, подумала она, то Габриель сгодился бы на эту роль. Она почувствовала себя чисто вымытой, и слабое жжение прекратилось. Он прав, но она по-прежнему чувствовала себя так неуверенно.

Корделия поднялась, поморщившись от боли в суставах. Головокружение вихрем поднялось в ней, словно пузырьки в стакане, наполненном игристым напитком. Она обхватила опору беседки, с которой свисали обрывки прошлогодних клематисов, ожидая, пока головокружение пройдет.

Моментально около нее оказался встревоженный Гейб.

– Что с тобой?

– Я уже старовата для таких наклонов, – усмехнувшись, сказала она. – Почему бы нам не войти в дом? Не помешает выпить по чашечке чая. И я обещала помочь Нетте, чтобы ей удалось попасть в госпиталь вовремя. Нетта страшно переживает за маленького внука, несмотря на то, что, судя по всему, опасность менингита миновала.

Она остановилась на веранде, не в силах оторвать взор от гортензий, разросшихся выше перил и напоминающих громадный розовый снежный сугроб. Бледно-розовые шток-розы оплели стену гаража, поникшие вместе с увядающей золотой осенью. Она опустилась на старый подвесной диван-качели, стоящий здесь с незапамятных времен. С тех пор, как умерла мама, она дважды обивала его материей, совсем недавно – мебельным ситцем с рисунком столистной розы. Делают ли сейчас такие диваны? Нет, наверное. Куда исчезли добрые старые вещи, такие, как автомобили, в которых чувствуешь себя, как в танке «шерман», и кухонные плиты, управляясь с которыми не надо было быть инженером? Интересно, остальные скучают по вещам так же, как и она? Или это симптом наступающих лет, когда воспоминания становятся важнее реальности?

– Сейчас не самое подходящее время для поездки: праздники и все остальное, – сказала она. – Здесь так много необходимо переделать. Организация благотворительного ужина для Хилдей… И в Мейконе я встречаюсь с Лигой женщин-избирательниц США, чтобы помочь им собрать деньги для библиотеки. Не говоря уже о приеме у Сисси в предстоящую субботу, – она внутренне содрогнулась от своего малодушия, что не приглашает Гейба, – которая, надо признаться, совершенно отбилась от рук. О, Господи, как же она готовится к этому событию, можно подумать, что это золотая годовщина свадьбы королевы Елизаветы и герцога Эдинбургского.

– Если это доставляет ей удовольствие, то почему бы и нет?

– Я не знаю… Все эти излишества выглядят вульгарно. Ей захотелось, чтобы на всех салфетках и даже на полотенцах для рук в туалетных комнатах серебром вытиснили их имена: "Каролина и Бич".

Он искоса бросил на нее взгляд, который заставил ее покраснеть.

– Именно это и беспокоит тебя – салфетки и полотенца?

Корделия взглянула на опустевшие, изменившиеся цветочные клумбы, ставшую хрупкой траву вдоль дорожки, ведущей из сада к кухне. До Рождества оставалось всего две недели. Однако на веранде, залитой солнцем и защищенной от холода, ей показалось слишком тепло.

– Ну… нет. Сисси звонила сегодня утром, едва сдерживалась, была такой расстроенной. Она подозревает, что Бич ей изменяет.

– А ты знаешь, что это именно так и есть?

Это было заявление, а не вопрос.

– Да.

Но откуда Гейб знает о том, что она знает?

– Ты сказала об этом Сисси?

Корделия вздохнула.

– Я собиралась, но что хорошего из этого вышло бы? Так или иначе, но она прожила с ним годы. И этот прием, возможно, единственное, чем она может похвалиться за десять лет их совместной жизни.

– Некоторые люди нуждаются в иллюзиях. – Он говорил медленно и рассудительно, как перед классом. – Каждому надо во что-то верить.

– Я не хочу видеть Сисси страдающей.

– А Грейс?

– Я должна отправиться в Нью-Йорк? – спросила она, вглядываясь в его лицо.

– Смотри! – воскликнул он, поднимая глаза и указывая. – Ты видела? Иволга! Я целую вечность их не видел.

Корделия же видела только золотые блики солнца на листьях цвета золы. Он положил руку на ее плечо, осторожно повернул, и она заметила вспышку ярко-желтого и черного посреди ветвей.

– Приходи на прием, – сказала она тихо, и вырвавшиеся слова удивили ее не меньше, чем, возможно, его. – Мне хотелось послать тебе приглашение, но не секрет, что Сисси не одобряет нашу… – она запнулась, но расправила плечи и закончила решительным тоном: – нашу дружбу. Но это мой дом, и я могу пригласить любого, кого захочу. – Только теперь она осмелилась взглянуть на него. – Пожалуйста, Гейб… Для меня это много значит.

Ну вот, она почти призналась в своих чувствах к нему. Ну что ж, она не в первый раз ставит себя в глупое положение.

Она сидела спокойно и прямо на старом диване, утреннее солнце согревало ее лицо, но сердце Корделии трепетало, словно крылышки иволги, которую она видела летящей над плакучей ивой вдоль ручья. Примет ли он ее приглашение? Или вежливо откажется, не желая приспосабливаться к обществу Блессинга?

Нет, это Сисси и ее пустые друзья не заслуживают компании такого человека, как Гейб!

– Пожалуйста, – тихо повторила она.

Ей показалось, что прошла целая вечность. Гейб бросил на нее взгляд и улыбнулся.

– С удовольствием, Корделия, – произнес он тихо и просто, освобождая ее сердце от безумного трепета.

Торт, который заказала Сисси, был покрыт разноцветной глазурью в форме сердечек и украшен засахаренными красными розочками. Ниже пары голубков в серебряной фольге, вьющих себе гнездышко, в мятно-зеленой глазури красовалась надпись кремом: "Счастливой годовщины, Каролина и Бич".

Корделия ничего безобразнее в жизни не видела. Она почувствовала отчаяние. Сисси и ее друзья – Лигуерс-младший, Мелоди Хобсон, Джулия Ханникут – все время пытались обойти друг друга. У кого самая модная машина, самый лучший модельер, самые изысканные приемы. По отношению к людям их положение тоже решало все. И когда придет Гейб, как же они раскудах-таются о "сумасшедшем мистере Россе"!

Господи, помоги мне пережить этот вечер! – взмолилась Корделия.

Она повернулась к Нетте, которая в дальнем конце обеденного стола складывала салфетки, сворачивая их в треугольники и размещая около тарелок и серебряных приборов. Дорогая Нетта! Без нее этот дом и представить нельзя.

– Нетта, ты не подыщешь блюдо для торта? Серебряное слишком велико.

Корделия указала в сторону стенного шкафа, где хранила фарфоровый свадебный сервиз и подносы старинной работы «Кристофль» с гербом щита ее прапрабабушки из семейства Клейборн. Блюдо, на которое она указала, украшала роскошная чеканка из птиц и листьев винограда, которая могла хоть немного облагородить аляповатое произведение кондитеров.

– Похоже, что для него придется подыскивать автомобильный кузов, – с очевидным презрением заметила Нетта…

Средних лет, суровая, домоправительница Корделии напоминала статуи с острова Пасхи – кубическая и невозмутимая, с чертами лица, которые казались неподвластными возрасту, если не считать, что местами природа над ними все-таки поработала. Единственный раз, когда Корделии довелось увидеть Нетту плачущей – и тогда ее глаза просто стали очень яркими, как пара старых монет, сверкающих со дна кувшина, – в прошлом году в апреле, когда Корделия передала документы на домик для гостей Нетте и Холлис, который они и так занимали вот уже двадцать пять лет.

– Поставь его на сервант, между вазами с цветами, – сказала она Нетте, которая чувствовала себя напряженно и неловко в чужой черной униформе и гофрированном фартуке из оржанди, на чем настаивала Сисси.

Она почувствовала себя слегка оскорбленной за Нетту, которая вынянчила Грейс и Сисси, выхаживала их во время свинки и скарлатины, могла починить сломанный пылесос или прочистить засоренную трубу. И ей приказали так одеться!

Раздосадованая на себя за то, что уступает распоряжениям Сисси, Корделия с симпатией взглянула на Нетту и вернулась к обеденному столу, чтобы оглядеть все в последний раз. В центре стола стояла объемная неглубокая чаша, в которой плавали шесть цветков гортензии вокруг толстых, излучающих колеблющийся свет свечей разной высоты. На одном конце стола на льняной скатерти ручной вышивки мерцали серебряные приборы фирмы "Роуз пойнт" и стояли сверкающие тарелки. Или стоило поставить вместо них фарфоровый свадебный сервиз «Хэвиллэнд»? Нет, «Лиможес» такой же красивый и не очень хрупкий. И если на тарелке появится щербинка или она разобьется, Корделия не станет убиваться от горя.

Корделия припомнила те времена, когда мама, заметив мельчайшую щербинку на чаше для мытья пальцев, сухо замечала:

– Знаешь, дорогая, вещи, взятые напрокат, можно заменить; фамильные ценности – нет.

Теперь Корделия знала, что это неправда. Несмотря на то, что ее мать потратила полжизни, пытаясь вылепить Корделию по своему образу и подобию, та поклялась, что для нее самой ценной навсегда останется личность.

Раздался звонок, оповещая о первых гостях.

Торопясь по узкому коридору, идущему от кухни через великолепную прихожую к главному входу, Корделия пожалела, что невзначай натолкнулась на грязную тайну Бича. Пришлось побеседовать с Бичем, прежде чем Сисси догадается обо всем сама.

Они сидели на веранде, залитой солнцем. Сисси показывала мальчикам гнездо на миртовом дереве и не могла их подслушать.

– Бич, я знаю, что происходит. И я хочу, чтобы ты знал: я не потерплю этого! Ради Сисси, ради мальчиков. Эту… интрижку необходимо прекратить.

– Кто вам сказал, что я изменяю Сисси? – Лицо Бича, напоминающее широкую доску, внезапно покраснело. Он попытался принять вид оскорбленной невинности, что не смогло бы обмануть и простака. Его поросячьи глазки сузились. – Черт, у нас с Джанет просто деловые отношения! Она познакомила меня с ее соседями в Малбери Эйкрс, которые хотели купить новый комплект колес.

– Так это Джанет? Джанет О'Маллей? – спокойно переспросила Корделия.

Она встречалась с Джанет О'Маллей только один раз, у Сисси, и Сисси всегда рассказывала о том, как ее самая маленькая Бо так хорошо дружит с сыном Джанет.

– Ну, я только… – начал Бич, но Корделия оборвала его.

– На случай, если ты забыл: я обладательница закладной на твой дом. – На этот раз она не беспокоилась о том, чтобы смягчить тон и прикрыть свою брезгливость. – Или, вернее сказать – на дом Сисси. Он куплен на ее имя. И да будет тебе известно, что Эд Спанглер планирует открыть отделение в Гаскин Спрингс. Достаточно одного моего слова Эду, и он переведет тебя. – Бич побледнел. – Ты сможешь приезжать домой на выходные. Это всего лишь триста двадцать километров, и когда закончится строительство нового скоростного шоссе, ты сможешь добираться намного быстрее. И конечно, – добавила она выразительно, – скорее всего из-за твоей предельной усталости, ты окажешься неспособен на всякого рода сверхурочную деятельность.

– Послушайте, мама, вы все не так поняли!

Бич начал вставать, но она пригвоздила его уничтожающим взглядом, заставив рухнуть обратно в заскрипевшее плетеное кресло.

– Одно лживое слово из твоего рта, Бич Бичэм, и я клянусь…

– Это был случай. Клянусь могилой бабушки! Только один раз, и это была идея Джанет. Я не…

– Мне наплевать, чья это идея. Я просто хочу прекратить все это. Немедленно.

Она встала, вглядываясь через стекло на густо заросшую зеленую лужайку, – куда могли подеваться Сисси с мальчиками?..

Удалось ли ей напугать его так, чтобы заставить одуматься? Она надеялась, но в том, что касается Бича, никогда нельзя быть уверенной. Она вспомнила, как несколько лет назад она оттаскала его за короткую стрижку из-за подделки подписи Сисси на кредитном чеке на ее имя. Но Бич, как ребенок, выпоротый как следует за какую-нибудь проделку, через минуту совершает точно такую же. Бедная Сисси.

Корделия вздохнула. Господи, почему ей приходится волноваться об обеих дочерях? Одна недостаточно умна, чтобы видеть, что происходит у нее под носом… А другая слишком умна для собственного блага.

Несмотря на настоятельный совет Гейба, она по-прежнему не решила, стоит ли ей ехать к Грейс. Уин предложил ей остановиться в его доме, тогда бы она смогла общаться с Грейс и Крисом на нейтральной почве. Да, это выглядело соблазнительно…

Взгляд Корделии выхватил портрет Грейс в рамке среди групповых семейных фотографий на стене напротив лестницы. Семи лет от роду, с косичками и улыбкой щербатого рта шириной с Миссисипи. Она почувствовала, как что-то острое пронзило ее сердце. Обрадуется ли их встрече Грейс? Или она, не сдаваясь, оттолкнет ее в сторону, как делала в детстве, брыкаясь ногами и дубася ее маленькими ручонками, чтобы освободиться из объятий матери?

Я не должна решать прямо сейчас, сказала она себе. Гейб считает, что она должна ехать, но знает ли он, что для нее лучше?.. Гейб.

Она взглянула на часы. Что, если он не появится? Что, если в последнюю минуту передумает?

Она надеялась, что он не передумает, но в то же время маленькая, подленькая ее часть – та часть, которая провела слишком много времени рядом со снобизмом ее матери, – почти требовала, чтобы он избавил их от своего присутствия.

Что за глупости, конечно, он придет. Иначе он бы позвонил. И, несмотря на все дурные предчувствия насчет того, как его примут Сисси и ее друзья, она с нетерпением ждала встречи.

– Корделия, ты словно сошла с обложки журнала! – приветствовала ее старая подруга Айрис, протягивая пальто Холли и проходя вперед, чтобы поцеловать Корделию в щеку.

– Кто бы говорил! – воскликнула Корделия. – Ты сама как картинка.

Айрис, конечно, казалась слишком худой, но она оставалась такой еще со времен, когда они вместе учились в школе. Когда Корделия крепко обняла Айрис, то почувствовала ее ребра сквозь малинового цвета сатиновую блузку, заправленную в изящные черные бархатные брюки. Когда они были девочками, то обычно говорили друг другу: "Если мы станем большими…"

Теперь мы стали большими, подумала она.

– Вот уж странно! – Айрис рассмеялась, убирая серебряную прядь со щеки. – У нас в доме несчастный случай, и я чуть было не опоздала. Присцилла Дрейпер упала и сломала бедро. Она поправится, но сейчас ей требуется много внимания.

– Чего мне в последнее время тоже не хватает, – хмыкнул муж Айрис, Джим.

Круглолицый, с почти белой бородой и животиком, растянувшим швы на его смокинге, сидевшем на нем гораздо лучше пять лет назад на свадьбе их дочери, он производил впечатление мешковатого, холеного, откормленного сенбернара.

Корделия не забыла еще раз поблагодарить Джима за пожертвование его компании в размере двадцати тысяч долларов в фонд библиотеки, прежде чем они оказались разделенными волной друзей Сисси, скидывающих пальто, принесших с собой аромат морозного воздуха и смесь запахов различных духов. Сисси, вырвавшаяся из маленькой гостиной, пронеслась мимо Корделии, слишком сильно размахивая руками перед каждым новым гостем.

Ее обеспокоил яркий румянец Сисси и лихорадочный блеск голубых глаз. Ясно, что Сисси напробовалась шампанского в большом количестве. Даже платье, которое в магазине выглядело празднично, теперь придавало ей какой-то утомленный вид, вместе со всем этим жемчугом вокруг ее шеи и серьгами, раскачивающимися, как украшения на рождественской елке.

Корделия прошла в маленькую гостиную, где была сервирована выпивка и расставлены подносы с закусками. Она взяла стакан с серебряного подноса, предложенный ей Эльрой, кузиной Холли, когда позади себя услышала:

– Ты сегодня выглядишь восхитительно, Корделия.

Гейб! Как ему удалось проскользнуть незамеченным?

Она почувствовала, что заливается краской, и, обернувшись, увидела, что он улыбается ей, производя впечатление удивительно элегантного джентльмена. В смокинге с воротником шалью, хотя и устаревшего на несколько десятков лет покроя, но сидящем на нем впору! Его обветренное лицо с покрасневшими от солнца «индейскими» скулами выделяло его среди других мужчин в этой комнате.

– Могу я предложить тебе шампанского? – спросила она, чувствуя себя неловко и смущенно.

– У меня есть кое-что получше, – ответил он, протягивая бутылку без этикетки со светло-зеленой жидкостью. Его глаза сияли, прямо глядя на нее, не бегая по сторонам, как глаза Корделии, чтобы выяснить, не смотрит ли кто-нибудь на них. – Вино из одуванчиков, я сам его сделал. – Подмигнув, он добавил: – Старый семейный рецепт. Я принес его Каролине, но думаю, она не станет возражать, если мы отопьем глоток.

Корделия с участившимся сердцебиением повернулась к инкрустированной деревом панели, служившей стойкой бара. Она поставила нераспечатанную бутылку шампанского на мраморную поверхность и взяла два хрустальных стакана для хереса.

Потягивая вино Гейба, чтобы смягчить сухость в горле, она подумала: "И это на самом деле так легко? Гейб отлично вписался, стал частью этого дома, он среди друзей".

Будто с единственной целью развеять подобное представление откуда-то появилась Сисси.

– Мистер Росс, как мило с вашей стороны, что вы пришли. – Она растягивала слова с преувеличенной вежливостью. – Надеюсь, у вас найдется минутка поздороваться с моими друзьями. Большинство из них вы, наверное, помните со школы.

– Непременно, – ответил Гейб, по-видимому, не замечая тени самодовольной улыбки в уголке ярко-красного рта Сисси, которую удалось увидеть Корделии.

Корделия оцепенела. Она слышала, что Сисси и ее недоброжелательные приятели рассказывали и продолжают по-прежнему говорить о "мистере Россе". Как раз накануне к ней пришла лучшая подруга Сисси, Пег Линч, и спросила голосом, сотканным из недоверия, правда ли то, что на прием придет мистер Росс.

– Держись от них подальше, – предупредила Корделия, кладя ладонь на руку Гейба, удивившись своей откровенности. – Она и ее тупые, самодовольные друзья, очевидно, постараются и выставят тебя в дурном свете.

Гейб поднял бровь.

– Корделия, я прекрасно знаю, кто я и почему я здесь. И если мне захочется, я уйду отсюда таким же человеком, каким и вошел в эту дверь. И, – он улыбнулся, – ты не сказала мне своего мнения о вине. Слишком крепкое?

– Оно восхитительно, – сказала она откровенно. Прохладное и не слишком сладкое, с легким оттенком приятной терпкости. Она едва бы догадалась о содержании в нем алкоголя, если бы не звон в ушах, который она почувствовала… и внезапное, шокирующее желание оказаться где-нибудь вдалеке от толпы, наедине с Гейбом. Она подумала, что напрасно предупредила его, так как детские шуточки Сисси отскочили бы от него, как от стены, а это ее предупреждение могло заставить его почувствовать, что на него обращают внимание.

– Гейб, я прошу прощения, если…

Он приложил мозолистый палец к губам и покачал головой. Отбросив тревогу, Корделия вернулась к роли хозяйки, устремившись вперед, чтобы поцеловать впалую щеку Марджори Киллиан.

– Приятный вечер, – снизошла Марджори, поправляя тронутую сединой прядь волос, которые, судя по количеству лака, вполне выдержали бы ураган. – Я в восторге от того, что тебе удалось сотворить с деревом. Кто бы еще додумался до этих милых маленьких стеклянных украшений?

Она проследила за взглядом Марджори, который остановился на рождественской елке: голубая ель высотой в три метра, увешанная стеклянными шарами венецианского дутья и драгоценными херувимами викторианской эпохи из папье-маше, которые достались ей по наследству от ее прапрабабушки Петтерсон. Никаких аляповатых гирлянд мигающих электрических лампочек. Вместо этого к каждой ветке маленькими латунными держателями прикреплялись свечи, и танцующие язычки пламени заливали комнату светом, который вряд ли имел отношение к сегодняшнему торжеству.

– Кстати, о Рождестве. Вы куда-нибудь поедете с Дэном в этом году?

– В Сент-Мартин, – протянула Марджори. – А ты? Где ты встретишь праздники?

– Я тоже подумываю о том, чтобы предпринять небольшое путешествие. – Слова вылетели изо рта Корделии, прежде чем она вполне отдала себе отчет в том, что говорит. – В Нью-Йорк, навестить Грейс. – Она быстро добавила: – Это еще не определенно, и в любом случае раньше выходных этого не произойдет, но… О, Дэн… – Она заметила Дэна Киллиана, который медленно продвигался к бару, словно баржа к пристани, и остановила его самой неотразимой улыбкой. – Один пустяковый вопрос: ты получил письмо, которое я отправила тебе на прошлой неделе? – Она написала ему, чтобы освежить его память о давнишнем обещании пожертвовать на библиотеку и напомнить, что их перепалка в его офисе ничего не изменила, с ее точки зрения. – Я не получила от тебя ответа, поэтому…

Не договорив до конца, она многозначительно замолчала.

Дэн, захваченный врасплох, уставился на ковер под ногами, все три его подбородка утонули в воротнике смокинга.

– Понимаешь, Делли, из-за этой суматохи с профсоюзом по поводу готовящейся забастовки на заводе… Я совсем закрутился…

– Ничего, – сказала она подчеркнуто вежливо. – Безусловно, я не собираюсь сейчас обсуждать с тобой деловые вопросы. Почему бы вам не попробовать пирожков с лососиной, они вон там, на столе у пианино. Я позвоню тебе в понедельник, Дэн.

Осторожно, если зайти слишком далеко, Дэн способен вспылить.

Привлеченная громким гоготом, она обернулась. Это был Бич, облокотившийся на балюстраду в прихожей. Его лицо покраснело и покрылось каплями пота. Он ржал по-лошадиному в ответ на шутку – на