/ Language: Русский / Genre:love_contemporary / Series: Афродита

Любящие сестры

Элейн Гудж

Две – до поры до времени – любящие сестры мечтают о славе голливудской звезды. Успеха добивается лишь одна. Ей же отдает предпочтение и мужчина, в которого влюблены обе девушки. Старшая, ослепленная завистью, предает свою более удачливую сестру. Безрассудная подлость приводит к скандалу и трагедии. Младшая сестра погибает, а старшей приходится навсегда покинуть «фабрику грез»…Идут годы, старшая сестра находит свое призвание в сфере, далекой от кино. Спустя много лет жизнь сводит ее с двумя племянницами – дочерьми покойной сестры. Девочки совсем не похожи ни на мать, ни на тетку, но Боже, как несовершенен мир! И опять – теперь уже другие – любящие сестры становятся соперницами. Неужели все повторится снова?

1992 ruen О.Дудолаева1141609c-d64b-102c-9525-98d976c473f2Т.Синдеева212fe28b-d64b-102c-9525-98d976c473f2 love_contemporary Eileen Goudge Such Devoted Sisters en Roland FB Editor v2.0 09 August 2009 OCR & SpellCheck: Larisa_F 61beb69d-d64b-102c-9525-98d976c473f2 1.0 Любящие сестры Вагриус Москва 1996 5-7027-0085-6

Эйлин Гудж

Любящие сестры

Альберту Цукерману – моему дорогому супругу и поверенному во всех делах, который дал этой книге жизнь, а мне – силы написать ее. А также моей преданной сестре Пэтти Гудж.

ПРОЛОГ

Мы всем простим проступок злой, но только не сестре родной.

Лорд Байрон

Голливуд, Калифорния. Сентябрь, 1954 год.

Долли Дрейк сошла с автобуса на перекрестке бульвара Сансет и улицы Вайн. Казалось, тротуар колебался в волнах горячего воздуха. Она ступила на него, слегка покачнувшись, словно на палубу плывущего корабля. Ее стало тошнить, в висках застучало. Отразившись в огромном изогнутом крыле здания Эн-би-си, солнце ударило ей в глаза взрывом белого света, словно раскаленными иглами.

«Что со мной? – подумалось ей. – Приступ лихорадки… А может, месячные?»

Нет, это вовсе не лихорадка, а гораздо хуже. У нее болит душа. Всю ночь ее истерзанный ум кружился вокруг одной и той же проблемы, словно ошалевший в полнолуние пес, не в силах принять решение.

Все дело было в письме, лежавшем сейчас в ее лакированной сумке. Она так ясно видела его – длинный белый конверт, свернутый вдвое, затем еще раз вдвое, – словно ее взгляд мог проникать сквозь непрозрачный материал. Внутрь конверта вложен один-единственный листок – протокол собрания Общества коммунистов. Вверху стояла дата – 16 июня 1944 года. Десять лет назад.

«Ну и что? – подумала она. – Задрипанный клуб политических болтунов, который уже много лет как развалился. Кучка имен, которые никто никогда не слышал. Кроме одного. Полустершаяся, но все же вполне различимая подпись в нижней строке. Имя почти столь же знакомое миллионам добрых американцев, как свое собственное каждому. Имя, за которое сенатор Джо Маккарти в Вашингтоне, без сомнения, с радостью ухватится».

На нижней строке можно было прочесть:

«С выражением преданности

Эвелин Дэрфилд, секретарь собрания,

1233, Бульв. Ла-Бре, Лос-Анджелес, Калифорния».

Это, естественно, было задолго до того, как она сократила свое имя до Ив и переехала с бульвара Ла-Бре на Бель Эр. И до того, как получила своего «Оскара» и вышла замуж за популярного режиссера Дью Кобба. До того, как махнула рукой на свою сестру Долли.

Долли вдохнула огромный глоток тягучего, словно расплавленная смола, воздуха. Сразу вспомнился кондиционированный кадиллак Ив, на котором та ездит в последние дни, – белый, словно наряд невесты, с вишнево-красными сиденьями и откидным верхом. Долли представила себе, как приятно нестись в такой машине сейчас по бульвару Сансет с развевающимися под теплым ветром волосами. Люди оборачиваются со всех сторон, чтобы взглянуть с восхищением и завистью, раздумывая про себя: «Кто это? Видно, какая-нибудь знаменитость».

Раздался сигнал автомобиля и видение исчезло. Затем мимо прошествовала, оттеснив Долли к обочине, стайка начинающих актрисок – слишком юных, белокурых и большеглазых для того, чтобы быть кем-то еще. Они тихо щебетали между собой, и солнце скользило по их длинным шелковым чулкам. У одной чулки были разного оттенка – без сомнения, результат чрезмерной бережливости. Долли мрачно улыбнулась, вспомнив о концентрате Кэмпбелла, который ожидал ее дома в Уэствуде, – суп-лапша с цыпленком. Если смешать его с двумя стаканами воды, вместо одного, щедро снабдить кетчупом и соленой приправой, то одной баночкой концентрата можно вполне прилично пообедать. Ну, не очень прилично, конечно, но все-таки. И может быть, она даже побалует себя на десерт и сходит в кафе. Единственное, что всегда поднимает ей настроение, – это шоколад. Однако при мыслях о еде ее снова стало тошнить.

Надо было отхлестать ее по щекам, эту дрянь! Но разве можно ударить Ив? Но смогла же сама Ив так обидеть, вернее, убить свою дорогую сестричку!

Долли мысленно перенеслась в Клемскотт, за много миль и лет от сегодняшнего дня, и, словно наяву, услышала громовой голос проповедника Дэгета с церковной кафедры: «Облачись в броню Господню, дабы противостоять стрелам диаволовым!»

«Это верно, – вздохнула Долли. – Но почему никто не защитил меня, когда малышка Ив одну за другой выхватывала у меня каждую мало-мальски приличную роль, которую мне предлагали? Не говоря уж о моем парне! В городе полно мужчин, а ей надо было подцепить именно моего!»

В горле застрял комок слез. Тяжелый, разъедающий, как соляная кислота. Она осторожно вытерла уголки глаз краем ладони и глубоко вздохнула. Не хватало еще только разрыдаться прямо на улице и явиться к Сиду с красными, опухшими глазами. Если мама Джо хоть чему-нибудь научила ее, так это, прежде всего, тому, чтобы хранить свое грязное белье в закрытой корзине.

Долли перешла улицу и направилась к Вайну. Казалось, все тело увязает в горячем воздухе. Словно она не шла, а проталкивалась сквозь нечто плотное и липкое. Когда она только доберется! Защищенная тенью сводов замка, взглянула на часы над зданием Эй-би-си. Уже без десяти три. Она обещала Сиду прийти в два. «Опять опоздала», – подумала она. Что ж, разве не в этом суть всей ее жизни? Всегда и везде опаздывать?

Она ускорила шаг. Босоножки проваливались в размягченный асфальт, в голове стучало, словно от грохота барабанного марша. Сид, наверное, уже очень зол, что ее нет. Он ненавидит ждать. И тут же подумала: «А черт с ним, с Сидом, я ему, в конце концов, плачу за это». Притом, когда доходы равны нулю, агент, требующий десять процентов с прибыли, тоже получает нуль. Ее последняя работа – Ламы на свободе» – даже не была выпущена. И с тех пор она имела только пару массовок и один рекламный телеролик.

Это судьба. Долли Дрейк должна вертеться вокруг нуля, а у малышки Ив тем временем появляется бронзовая звезда и отпечатки ладоней на тротуаре знаменитостей на бульваре Сансет.

А теперь еще и Вэл.

Долли подошла к отелю «Сенчури Плаза». Солнце превратило стекла здания в зеркала. Она бросила быстрый взгляд на свое отражение – приятная женщина моложе тридцати (через год, в мае, ей будет тридцать), соломенного цвета волосы, зачесанные гребнем кверху; возможно, несколько полноватая, одетая в розовое цветастое платье из искусственного шелка – лучшее, что у нее есть. Солнце мгновенно высветило булавку, приколотую с внутренней стороны выреза. Она поморщилась. Все тайное становится явным. Вот и попробуй после этого хоть что-то утаить!

Мысли снова вернулись к письму, желудок снова заныл. Письмо она получила вчера с вечерней почтой вместе с запиской от Сида:

«Думаю, тебя это заинтересует. Мне прислал один старый «друг» твоей сестрицы. Позвони».

Он впервые писал ей. Вся его жизнь шла по телефону, а ради такого случая он даже отступил от своего правила.

Сид имеет вескую причину размахивать боевым топором против Ив. Шесть лет назад она надула его, и не только как своего агента. Через неделю они собирались пожениться. Сид после этого пил две недели без перерыва, никого не впускал, не отвечал на телефонные звонки, что было для него равносильно потери дара речи.

С тех пор в нем появилась несвойственная ему прежде язвительность.

Долли знала по собственному опыту, что больше всего на свете Ив не хотела бы иметь дело с властями. «Из нее такая же коммунистка, как из Меми Эйзенхауэр», – подумала она. Верно, какой-нибудь кинорежиссер или помощник продюсера назначил ей свидание в тот день, привел на это сборище и попросил сделать несколько записей. А на следующий день вся эта история вылетела у нее из головы. Иначе она непременно рассказала бы о ней Долли.

К сожалению, после войны все изменилось. Тот чудесный дух всеобщего единства, совместный труд ради победы – все исчезло. Теперь никому нельзя верить. Любой способен нанести удар в спину, особенно здесь, в Голливуде. Всякий, в ком могли заподозрить хоть малейший оттенок красного, и даже тот, кто не выражал особого отвращения к «красным», – будь это хоть самый прославленный директор или продюсер, – немедленно получал отставку и попадал в черный список. И уже нигде во всем городе он не мог найти работу. Настоящая гражданская смерть. Только смерть все-таки легче. По крайней мере, на похоронах люди скажут о тебе хоть что-нибудь хорошее.

И теперь, стоит ей только захотеть – и одной из этих несчастных, отверженных душ станет ее сестра Ив.

Что касается Маккарти, он любит знаменитостей. И чем известнее имя, попавшее ему в лапы, тем с большей силой он давит его. Ив очень известна, это верно. А кто выше стоит, тому больнее падать.

Долли ощутила прилив жгучей горечи. А что, если поступить с ней так, как она заслуживает, разве это не справедливо? Пусть прочувствует, что это такое – валяться на грязной мостовой, как простые смертные. Посмотрим, как тогда станет относиться к тебе Вэл Каррера!

Долли сжала пальцами сумочку, словно боясь, что проклятый конверт, заключенный внутри, вылетит из рук. Всю ночь она терзалась вопросом, как быть! А долго ли думала Ив, прежде чем всадить нож мне в спину?

Мрачно сжав губы, она свернула на Голливудский бульвар и затем вошла в прохладный, отделанный мрамором вестибюль конторы на углу. Конечно, пока рано принимать последнее решение. Сначала надо поговорить с Сидом. Вчера, когда она позвонила ему, он сказал, что для нее есть сообщение, кое-что весьма серьезное. Но, Господи Боже, что может быть серьезнее того, что она уже знает?

– Это все равно, что убийство, – сказала Долли.

Сидя на низенькой кушетке перед громоздким столом Сида, чувствуя, как капли пота высыхают под прохладным ветерком, дующим с потолка от вентилятора, она теребила конверт, который достала из косметички. В этот момент она напоминала маленькую злобную собачонку, готовую укусить. Здесь, по непонятной причине, такой ход казался гораздо реальнее… хотя и по-прежнему невероятным… чем когда она шла сюда. Сердце тяжело билось, будто она только что одолела четыре лестничных пролета, вместо того, чтобы подняться на лифте. Она оглядела аккуратный кабинет Сида, с удовольствием отмечая отсутствие лишних вещей, – никаких беспорядочных залежей бумаг на полках, никаких подносов с нераспечатанной почтой, никаких переполненных окурками пепельниц. Только бледно-зеленые стены, вплотную завешанные фотографиями в рамках. И почти на каждом – Ив Дэрфилд. Вот, упершись рукою в бок, Ив замерла перед дворцом Спящей Красавицы в только что открытом Диснейленде. Вот Ив стоит на коленях на бульваре знаменитостей, вдавив ладони в незастывший цемент. Вот она, сияя улыбкой Ипаны, за рулем автомобиля «бель-эр» новой модели, презентованного ей компанией «Юниверсал».

«Идиотский музей», – подумала Долли. Если Ив бросила Сида, то он, без сомнения, до сих пор этого не забыл.

Долли взглянула на него. Тот тип мужчины, о котором мама Джо сказала бы: «Скользкий как змея». Хотя, конечно, довольно потрепан, с сединой на висках, с сеткой мелких морщинок у верхней губы. Сейчас, уперев длинную ногу, обтянутую легкой серой тканью брюк в открытый ящик стола, он буравил ее темными глазами, и от этого становилось не по себе, как в детстве, когда она заглядывала внутрь двойного ствола отцовского «винчестера» двенадцатого калибра. К тому же эти глаза по обеим сторонам массивного римского носа почти ликовали.

Не более чем второсортный агент, а то и того хуже. Впрочем, она не могла с полной уверенностью обвинить его в провале своей актерской карьеры – ведь «Дамы в цепях» так и не имели приличного сбора. Как мужчина он тоже полное дерьмо.

Но ее чувства к нему в этот момент были гораздо сильнее, чем просто отвращение. Вертя в руках присланный им злополучный конверт и глядя на его ухмылку, – сущий пес, повадившийся в курятник жрать яйца, – Долли кипела ненавистью к этому сукину сыну за то, что он так безошибочно знает ее сердце, словно уличный мальчишка ходы-выходы в своем городе. И за то, что предоставил ей выбор, на который она не имеет права.

Надо встать и уйти сию же минуту!

Но он сказал, что имеет для нее важное сообщение. Если уж она дошла до того, что явилась сюда, разумнее выслушать и остальное.

– Но почему я? – с нажимом спросила она. – Для чего ты посылаешь это мне, когда вполне можешь сам разыграть большого патриота и собственноручно открыть глаза сенатору Маккарти? Если уж ты так ненавидишь Ив.

– Ты не поняла. Причем здесь я? Это серьезное дело, которое должна решать именно ты, – ответил он ровным голосом, и только жесткое выражение глаз выдавало его. – Я вижу, ты готова выслушать меня. Не возражаешь, если мы будем разговаривать здесь?

Она подалась вперед, ощущая легкую дрожь, и уперлась локтями в колени. Желудок снова сдавило от волнения.

– Хорошо. Только, ради Бога, не забывай, что дело касается моей сестры.

И племянницы тоже – маленькой Энни, дочери Ив. Обе они ее родная кровь.

– Слушай внимательно, – начал он ласково. – Ты сама поймешь, как поступить. – Он помолчал, видя, что она откинулась на мягкую спинку кушетки. – Вот так. Ты знаешь, Долли, дорогая, в чем твоя беда? Ты слишком добра. А в твоем положении это все равно, что глупость. С добрыми намерениями и пятью центами в кармане ты можешь, например, позвонить по телефону. Но ведущую роль в картине «Влюбленный дьявол» на это не приобретешь.

Долли смотрела на его двигающиеся губы, слушала звук голоса, но смысл фраз не доходил до нее. Внезапно этот смысл ударил в голову, словно двойная порция бурбона. «Влюбленный дьявол»! Мэгги Дюмонт – роль, о которой мечтает каждая актриса. И на эту роль метит Ив!

Ярость вспыхнула в ней. Подонок! Да он просто издевается над ней, выставляя подобную приманку. Как он смеет делать дурацкие намеки, прекрасно зная, что ей никогда такого не достичь!

Но его взгляд был вполне серьезен.

– О чем ты говоришь? – спросила она.

– Я говорю, что стоит тебе захотеть, и я на восемьдесят восемь процентов уверен, что добуду тебе эту роль.

Долли ощутила внутренний толчок, словно где-то глубоко дрогнула маленькая мышца, – это мертвая надежда снова подала признаки жизни. Но сразу же вспомнилось, что «Дьявола» ставит Преминджер и в прошлом году именно Ив играла в его картине, принесшей ему «Оскара» за режиссуру.

– Даже если Ив не получит роли, как ты заставишь Преминджера взять меня? – спросила Долли. – Помнишь, я чуть не получила роль в фильме «Дорога бурь». Ты уже договаривался об условиях контракта. Но каким-то образом Ив опередила меня. Как, впрочем, бывало сотни раз.

– В этом все и дело. Преминджер на уши встанет ради Ив. Он от нее без ума. По его мнению, она – вылитая Мэгги Дюмонт. Сечешь, Долли, дорогая? Вообрази себя на месте Отто. Если он не получает Ив, кого он выберет скорее всего?

Неужели его рассуждения верны? Безусловно, она очень похожа на Ив. И если что-то может спасти ее от краха, то почему бы не это сходство? Между ними всего шестнадцать месяцев разницы, чуть ли не близнецы. Только Ив – красавица, а она… ну, скажем, миловидная. Долли взглянула на фотографию над головой Сида. Волосы Ив от природы белокурые, почти совсем светлые. А ее искусственно осветленные волосы совершенно неопределенного цвета. И если глаза Ив поразительно глубокого оттенка индиго, то у Долли они водянисто-голубые, цвета выгоревшего ситца. Можно подумать, что она была создана как первоначальный набросок, для того, чтобы, исправив все недостатки, неведомый художник сотворил на этой основе потрясающий шедевр. «Лучше бы я родилась уродиной, по крайней мере, никто не стал бы нас сравнивать». Единственное, в чем она превзошла Ив, – это ее бюст. Вплоть до последнего класса за ней охотились все мальчишки средней школы в Клемскотте, словно дикие козлы в брачный период.

«Нет, – подумала она, – ничто не заставит Преминджера взять на роль второсортную копию оригинала, о котором он мечтает». А если он не сможет получить Ив? А что, если Сид прав? Вряд ли он сидел здесь просто так. Наверное, сделал уже дюжину звонков, прозондировал почву, получил определенные гарантии. Иначе, зачем бы ему тратить на нее драгоценное время? Он, может, и не хватает звезд с неба, но его клиенты работают на радио и телевидении. К тому же ее контракт, не говоря уж о деньгах, сильно повысит шансы их обоих. Это может стать кардинальным переломом в ее карьере. Конечно, у Сида и без того вполне приличный список клиентов, он проживет и без нее, но чего у него нет, так это кинозвезды.

Вполне понятно, что он хочет привлечь к себе внимание, произвести эффект. К тому же он не забыл, как Ив отделалась от него – словно вывалила груду мусора из своего пикапа.

– А ведь я могу сделать вид, что никогда не видела этого письма. – Тяжело сглотнув, она барабанила пальцами по конверту на коленях. В этот миг ей показалось, будто в желудке заворочалась огромная лягушка. – Что мне за дело, если сто лет назад Ив входила в какой-то там клуб с красным уклоном! Может, она считала, что помогает спасать мир, сидя в прокуренной задней комнате и слушая вспотевших от волнения болтунов. Думаю, ей это очень скоро надоело. – При этих словах она ощутила в груди ледяной холод. – Ив существует только для Ив, можешь так и записать для памяти.

Сразу вспомнился Вэл, и сердце болезненно заныло. Долли познакомилась с ним год назад, и это знакомство длилось всего несколько недель… Может быть, не слишком долго, но достаточно, чтобы успеть разбить ей сердце. Но Вэл не обманщик, во всем виновата только Ив.

– Ничего ты не можешь, – ответил Сид, словно после глубоких раздумий. Вращающееся кресло слегка скрипнуло, когда он откинулся на спинку, сцепив длинные руки на затылке. Его волосы так лоснились и пружинили, словно он удобрял их навозом. Впрочем, он в этом не нуждался, потому что и так был полон им до ушей. – А если и можешь, то сама не захочешь.

Тяжесть в желудке снова дала себя знать.

– Я все никак не пойму, к чему весь этот разговор? Почему ты не отправил эти тридцать сребренников в Вашингтон без моей помощи? Я тебе здесь совершенно ни к чему.

– Ты права, куколка. Ты мне совершенно не нужна. Это я тебе нужен.

Сама того не замечая, она поднялась, и конверт соскользнул с коленей на бежевый ковер. Ну и наглость! Если он даже когда-то и помог ей, то она могла бы прекрасно без этого обойтись.

– Ты нужен мне как собаке пятая нога, Сид.

Он снова ухмыльнулся, но на этот раз так мрачно, что у нее по телу пошли мурашки. Подавшись вперед, он оперся на стол ладонями и растопырил пальцы. Горячее прикосновение его рук затуманило прозрачную поверхность настольного стекла.

– Долли, дорогая. Ты все никак не поймешь, да? – мягко начал он, но каждое слово падало на нее, словно капли тающего льда. – Ты считаешь, что Ив во всем превосходит тебя, верно? Она красивее, она талантливее, так? Нет, детка, не так! Ив превосходит тебя только наличием клыков. Чтобы получить малейшую роль, она готова на все. А ты, Долли, ты слишком нежна. В твоей профессии надо действовать методом щуки. Глотать все, что удалось схватить. Не думаешь же ты, черт побери, что Джейн Рассел стала спать с Говардом Хьюзом из-за его мужских достоинств?

Он помолчал, чтобы дать Долли возможность переварить сказанное. Затем поднялся и подошел к тому месту, куда упал конверт. Нагнувшись, подал ей. На мизинце она успела заметить перстень с печаткой, блеснувший в золотистом пыльном луче, косо пробивающемся через жалюзи.

– Докажи мне, что ты хочешь этого, детка. Докажи, что ты готова на все, что угодно, – и это уже полдела. И тогда… – он усмехнулся. – Если что-нибудь случится с Ив, например, она вдруг заболеет или сбежит в Акапулько со своим жеребцом… или, скажем, потеряет добрую репутацию, – тогда, как ты думаешь, что скажет Отто, если ты придешь к нему, чертовски похожая на Ив, словно ее двойник?

Долли едва слушала его. Перед глазами внезапно возникла иная картина. Так ясно, словно в черно-белом кино, она увидела двух худеньких девушек с тревожными глазами, сошедших с автобуса, – Дорис и Иви Бердок из Клемскотта, штат Кентукки, с одним на двоих чемоданом из картона, хихикающих, пьяных от усталости и возбуждения. И так ясно услышала она высокий медовый голосок младшей сестры, прозвеневший через годы: «Отныне мы с тобой одно целое, Дори. Мы всегда будем вместе, и ничто нас не разлучит».

На двоих у них не нашлось бы и сотни долларов, но все было совсем по-другому, чем теперь. Разве это можно описать! Долли вспомнила их скромную однокомнатную квартирку с окнами на дегтеперегонный завод, откуда целое лето воняло, как из выхлопной трубы. Без телефона, конечно. Им приходилось бегать к соседям.

А потом, когда им наконец удалось наскрести достаточно денег на телефон, первый, кто позвонил им, был не кто иной, как Сид, сообщивший, что Ив приглашена на небольшую роль в дешевой картине под названием «Миссис Мелроуз». Тогда Ив, готовая от восторга выскочить из собственной кожи, разорилась на две бутылки шампанского, и они не спали всю ночь, беспрестанно обнимаясь, болтая, мечтая о том времени, когда станут кинозвездами и их имена прогремят на всю страну.

Дела шли не так успешно, но они боролись рука об руку. Однажды, сложив скудное официантское жалованье Долли с заработком Ив, работавшей продавщицей в магазине «Ньюберри», они купили дорогое платье, одно на двоих, для особо важных случаев. Но если вспомнить хорошенько, то разве не Ив износила это злополучное платье?

Чувствуя, что глаз начал предательски дергаться, Долли с силой зажмурилась.

«Да, – подумала она, – Ив бывала приятной и ласковой. И даже – по временам – щедрой. Но за все, что она давала, она требовала вдвойне. А больше всего она хотела того, что было ей недоступно. Она стремилась к соблазнам с неудержимостью прилива, увлекаемого полной луной».

Долли открыла глаза и встретила взгляд Сида, выражающий нечто вроде сочувствия. Это показалось ей еще противнее, чем недавние уговоры. Она поднялась с кушетки и произнесла:

– Я подумаю.

– Ты слишком много думаешь. Только не воображай, что это конец света, – посоветовал он, лениво распрямляя свое долговязое тело в крутящемся кресле и пожимая ей руку противной влажной ладонью, после чего хотелось поскорее вытереть руку о подол юбки. – Весь этот переполох с Маккарти через месяц-другой никто и не вспомнит. Возможно, несколько ролей она потеряет, но ты же хорошо знаешь Ив. Не успеешь оглянуться, как она будет уже на ногах.

Вероятно, он прав… а вдруг нет? Как она будет жить, зная, что погубила карьеру сестры, а возможно, и всю ее жизнь? Нет уж, пусть он ищет кого-нибудь другого, кто не прочь занять место Ив, всадив ей нож в спину.

И только выйдя на улицу, Долли обнаружила, что все еще сжимает в руке письмо. Мелькнула мысль разорвать его и бросить в урну. Но урны нигде не было, поэтому она снова засунула его в косметичку и пошла дальше.

– Тетя Долли, а почему там трещина? – спросила Энни, болтая ногами между тронутых ржавчиной хромированных ножек старой кухонной табуретки, на которой сидела. Долли возилась с кастрюлей у плиты. Оглянувшись на племянницу трех с половиной лет от роду, она подняла глаза на то место, куда указывала Энни. Потолок ее старого дома в Уэствуде пересекала темная зигзагообразная трещина. В центре висела унылая лампочка без плафона, которая освещала тесную кухню неровным светом.

– Что? А, это историческая трещина, дорогая. Мой старый дом – не что иное, как карта всех землетрясений, постигших Лос-Анджелес с тех времен, как пали стены Иерихона.

Не сводя с потолка глаз, Энни с аккуратностью кошки облизала губы.

– А потолок не обрушится на нас?

– Только не вздыхай так, – усмехнулась Долли, снова возвращаясь к плите. Но когда опять обернулась, маленькое личико девочки было все также запрокинуто кверху.

Долли обняла ее.

– Ну чего ты боишься, глупенькая! Никуда он не обрушится. Он уже так давно держится, что можно не сомневаться – мы вполне успеем поужинать!

Долли внимательно вгляделась в лицо племянницы. Во внешности трехлетнего ребенка угадывались черты рассудительной дамы с глазами цвета индиго, как у матери, смуглой кожей и темными прямыми волосами, как у отца. Во всем облике этого ребенка было что-то очень грустное – детский фартучек в горошек, широкий белый воротник, накрахмаленный, как картон, спуставшиеся белые носки и уродливые ортопедические ботинки, которые Энни носила для исправления пальцев ног. «Бедное дитя, на ее головку уже столько всего обрушилось, что поневоле начнешь опасаться каждой трещины».

В прошлом году ее отец погиб в авиакатастрофе, и не успели увянуть цветы на свежей могиле, как Ив улетела в Мексику на съемки фильма «Бандидо». Энни росла на руках нянь. Сколько их было – шесть или семь? Долли потеряла счет. Последняя сбежала в Рио с ассистентом кинооператора не далее, чем два дня назад.

Ив позвонила сестре в панике – не могла бы она сегодня посидеть с Энни? Она всегда звонила Долли только в случае нужды.

Долли собиралась уже сказать «нет», но тут же подумала о малышке, которой придется в таком случае остаться на целую ночь с чужой тетей в огромном доме на Бель Эр, и согласилась. Она обожала племянницу, и мысль о заброшенности этого ребенка приводила ее в отчаяние.

– А когда Муся вернется? – спросила Энни. Она никогда не говорила «мама», а всегда звала ее этим смешным прозвищем.

– Она не сказала, детка.

– А куда она пошла?

– На званый вечер, дорогая. – И заметив, что личико ребенка погрустнело, добавила: – Такая большая кинозвезда, как твоя мама, должна часто ходить на вечера. Это как… ну, вроде как часть ее работы.

– А Вэл, он тоже часть работы? – Энни перестала качать ножками и уставила на Долли огромные чернильно-синие глаза.

У Долли даже сердце зашлось от неожиданности. Господи, не оставь нас! Устами младенцев, как говорится…

– Не совсем, – уклончиво ответила она.

– Вэл нехороший! – Лицо Энни как-то сжалось и помрачнело. В глазах появилось что-то совершенно непримиримое.

Долли вспомнила, как в Санта-Монике – Энни было тогда не многим больше года, – она взяла ее с собой на пирс. Вдруг незнакомый мужчина нагнулся над коляской и придвинулся лицом чуть ли не к самому личику ребенка. Большинство детей подняли бы крик. Только не Энни. Упершись обеими пухлыми ручками в чужое лицо, она с усилием отпихнула его от себя, пискнув тоненьким, но вполне ясным, по-взрослому прозвучавшим голоском: «Уходи!»

– Что ты, дорогая! Вэл никогда не сделает тебе плохо… ведь он тебе не папа, – сказала Долли, стараясь утешить ее. И чтобы немного развеселиться, хотя и понимала свою беспомощность, со вздохом добавила: – Если бы ты знала, как я поступила с мамой Джо, когда папочка впервые привел ее к нам после смерти мамы! Я ее укусила!

Губы Энни слегка дрогнули в улыбке. Затем раздался тоненький смешок.

– За пятки? Как Тото?

– За щеку. Когда она хотела меня поцеловать. Я укусила ее, как яблоко.

– Она разозлилась, да?

– Еще бы! А папочка меня как следует высек. Но знаешь, я все равно ни капельки не жалела, что укусила ее. Когда они с папочкой поженились, мама Джо убрала всех моих кукол и заставила меня читать Библию, говоря, что ленивые руки – подспорье дьявола. – Она встряхнула головой. – Господи, для чего я тебе все это рассказываю? Вставай, детка, будем накрывать на стол. Суп готов. Хлеб с маслом будешь?

– Не-е… – отозвалась Энни, сползая с табуретки. Затем направилась к невысокому шкафчику, где за выцветшей льняной занавеской, приколотой вверху кнопками, стояли тарелки.

– Ну и прекрасно. Все равно масла нет.

После ужина, когда они помыли тарелки и сложили в сушилку, Долли уложила девочку в свою кровать в маленькой спальне, а себе постелила на диване в гостиной. Надо поспать, пока можно. Бог знает, когда вернется Ив, может быть, вообще утром.

Долли накинула старый шелковый халат и устроилась в продавленном комковатом кресле у полуоткрытого окна, надеясь, что ночь принесет с собой прохладу. Внезапно ее охватила тяжелая усталость. Глаза незаметно закрылись, и через минуту она уже спала.

Стук дверцы автомобиля разбудил ее. Пытаясь стряхнуть плотное оцепенение сна, она скосила глаза на освещенный циферблат часов на обшарпанном сундуке, служившем журнальным столиком. Седьмой час. Господи! Шея побаливала от неудобного положения на спинке кресла. Она вытянула затекшие ноги.

Отодвинув сборки нейлоновой занавески, выглянула наружу. Ив продвигалась к дому, обходя каждую трещину бетонной дорожки с чрезмерной осторожностью человека, нетвердо стоящего на ногах. В молочном предрассветном сумраке ее открытое вечернее платье из голубого атласа казалось почти невидимым, а белокурые волосы отливали серебром. Подойдя к двери, она качнулась и прислонилась бледным, обнаженным плечом к облупленной притолоке, чтобы не упасть.

– Никогда не догадаешься, никогда, никогда! – возбужденно заговорила она. В ее дыхании смешалось что-то сладкое и шипучее, как шампанское и как орхидеи. В полумраке навеса глаза казались огромными и темными, будто ночное озеро. – Я выхожу замуж!

– Ты?

– Так хочет Вэл. Эта идея пришла ему в голову сегодня у Преминджера после вечеринки. Я согласилась – почему бы и нет? И мы влезли в машину… – Она засмеялась не просто пьяным, но каким-то полубезумным смехом.

Долли застыла на месте, уставившись ошеломленным взглядом на беспорядочное мелькание ночной бабочки, бьющейся насмерть о тусклый желтый фонарь над лесенкой, и прохлада ночного воздуха не могла остудить ее запылавшее, словно от пощечины, лицо.

Ив потрясла рукой перед ее носом, и Долли увидела, что на том месте, где недавно было старинное золотое кольцо Дью Кобба, поблескивает бриллиант грушевидной формы.

Ив покачнулась в дверях, словно переливчатое облако голубого и серебристого света, и кожа ее в лучах луны казалась молочно-белой.

– Ты знаешь, что в Лас-Вегасе ювелирные магазины торгуют всю ночь? Как ты думаешь, что сказала бы об этом мама Джо? Нечто вроде того, что это дьявол заманивает грешников на адскую стезю. – Она захихикала, но тут же икнула. – Клянусь, она понятия не имела о том, что я давным-давно нашла эту стезю собственными силами. Вместе с Томми Блиссом, за курятником, когда мне было четырнадцать лет.

Долли представила себе Ив, распростертую на спине в овсяной соломе, с разорванным подолом. Только не Томми Блисс стоял перед ней на коленях, а Вэл. В глазах у нее помутилось.

– Мама Джо умерла, – сказала Долли. Больше ей нечего было сказать.

– Без тебя знаю, дура. Не помнишь что ли, как я послала на похороны целый грузовик лилий? Надеюсь, старая корова осталась довольна «великим воздаянием», которое заслужила своей безгрешной жизнью.

С дороги послышался нетерпеливый сигнал белого «кадиллака» Ив.

Из окошка водителя высунулась голова Вэла:

– Побыстрее, детка. Через два часа тебе надо быть на студии.

Долли вспомнила свою первую встречу с Вэлом. Она шла на студию звукозаписи, где снимали фильм «Дамы на свободе», и, переходя декорацию улицы, попала на съемочную площадку вестерна. Подняв глаза, увидела великолепного мужчину в кожаных ковбойских штанах, прыгающего с крыши декорации салона.

Заметив ее взгляд, он грациозно спустился вниз и направился к ней мимо камер и прожекторов, перешагивая через толстые мотки кабеля, преграждавшие путь. Высокий и мускулистый, он был одет в пыльные джинсы, клетчатую ковбойскую рубашку, поношенные башмаки и шляпу «стетсон», всю в пятнах пота. Волосы, падающие из-под шляпы, белы как снег. И это было самым удивительным в нем. Совсем молодой, не старше тридцати, смуглый, как иностранец. Когда он подошел, она увидела, что глаза у него черные. Не темно-карие и не темно-серые, а черные, как ночной мрак. Вэл Каррера был самым потрясающим мужчиной, какого когда-либо видели ее глаза. Она подождала, пока он делал еще два дубля. Когда директор наконец отпустил его, Вэл пригласил ее в кафетерий на чашку кофе. Долли не колебалась ни секунды, хотя знала, что опоздает на съемку.

После кофе и затем после обеда и коктейлей, к концу дня, они пришли в его квартиру в Бюрбэнке. И провели в постели весь уик-энд. Когда Долли наконец встала, у нее было такое ощущение, словно ее били под коленками бейсбольной битой. Она едва добралась до ванной. Она не могла бы с уверенностью сказать, любовь это или нет, но это определенно было Нечто. Видимо, Вэл думал также. В течение всего последующего месяца он приходил к ней каждый день и ни разу не выпустил ее из рук по своей воле. Пока не появилась Ив.

И теперь, глядя, как сестра позевывает и лениво потягивается, словно сиамская кошка, которая только что вылизала миску сметаны, Долли почувствовала внезапную слабость во всем теле. Она смотрела на Ив, безмолвная и дрожащая.

«Неужели она думает, что я бесчувственная? Что ее счастье дороже моего?» Видимо, это так и было. Видимо, предполагалось, что Долли все простит и великодушно отойдет в сторону ради бедняжки, которая пережила потерю мужа. Или, скорее всего, потому, что Ив Дерфилд – звезда, в отличие от некоторых. Снова с сокрушающей ясностью в памяти встал тот день, когда Долли застала их обоих в квартире Вэла. Как она кричала тогда, обзывала Ив грязными словами! Ив плакала, оправдывалась. Ах, она даже и не думала соблазнять Вэла, все произошло само собой. Словно некая неотвратимая сила природы, стихийное бедствие или землетрясение. Дело кончилось тем, что, несмотря на весь свой гнев и отчаяние, Долли простила и даже принялась успокаивать сестру.

Теперь все нахлынуло на нее с новой силой – и боль, и горечь, и негодование. Ив нет дела до ее чувств. Как тогда, так и сейчас. «Вся сияет, как медный таз, и плевать ей, ревную я или нет».

– Представляешь, мы уже успели сгонять в Вегас и вернуться! – Ив обвила руками шею сестры и запечатлела на ее щеке влажный поцелуй. – Ты счастлива за меня, Дори? Счастлива, да?

Когда она отошла, Долли заметила, что щеки ее влажны и глаза блестят.

– А где Энни? Мне ужасно некогда!

– Сейчас шесть часов, – безжизненно произнесла Долли.

– Я забираю ее. – Ив промчалась в спальню и чуть ли не через минуту вывела за ручку заспанного ребенка.

Энни хлопала ресницами, словно сова. Затем сунула для большей уверенности палец в рот. Ее темные волосы сбились на один бок, а на щеке краснело пятно, намятое подушкой.

Долли смотрела, как обе пошли рядом по дорожке мимо прерывистых струек поливальной установки – тонкая фигура женщины, отсвечивающая голубым светом, и крепкая фигурка ребенка в хлопчатобумажной ночной сорочке и громоздких ортопедических башмаках со свернутой узлом одеждой под мышкой. Долли показалось, что в сердце у нее появилась открытая рана, саднящая острой болью. Красный туман застлал глаза.

Внезапно Ив остановилась вполоборота, на лице ее вспыхнула самая ослепительная улыбка – такая, какую она обычно приберегала для репортеров и поклонников.

– О, я забыла тебе сказать… Отто обещал мне Мэгги из «Влюбленного дьявола». Там есть еще одна небольшая роль, которую пока что никто не получил, – младшая сестра Мэгги. Я сказала ему, что лучше всего дать эту роль тебе. Скажи Сиду, пусть позвонит ему.

Долли почувствовала, как внутри лопнула какая-то струна – последняя нить, связывающая ее с сестрой.

Она стояла неподвижно, пока не исчезли вдали задние огни белого «кадиллака». И вдруг бросилась в дом, едва успев добежать до раковины в кухне.

Затем, двигаясь, словно сомнамбула, вошла в свою маленькую спальню, еще хранящую сладкий запах детского тельца, и выдвинула ящик туалетного столика, где были чистые конверты. Надписала адрес, приклеила марку и принесла его в гостиную.

В прохладном утреннем воздухе уже раздавался птичий щебет. Из соседнего домика тянуло запахом свежего кофе, приглушенно хлопнула дверь, и старушечий голос крикнул:

– Оставь хоть немного горячей воды, слышишь? Как была в халате и домашних туфлях, сжимая в руке запечатанный конверт, Долли дошла до почтового ящика на углу и опустила туда письмо.

Конверт был адресован сенатору Джо Маккарти, здание Конгресса, Вашингтон, округ Колумбия.

Лязг закрывшегося ящика вернул ее к действительности, словно пощечина. Прислонившись к его холодной металлической стенке, она ощущала, как рассеивается красный туман в голове и вся кровь, покинув тело, кинулась вниз, к подошвам ног.

– О Господи! – воскликнула она задыхающимся шепотом. – Что я наделала! Боже правый, что же я наделала!

ЧАСТЬ I

1966 год

У каждого был фонарь, но никто не зажигал огня из страха, что их обнаружат. Луна светила, но ее часто заволакивало тучами. Они спускались все ниже. Внезапно Нэнси остановилась и прошептала: – Кто-то идет за нами.

Из детективных рассказов о Нэнси Дрю.

1

Энни лежала в постели, устремив напряженный взгляд в дракона на стене. Вернее, не в дракона, а в его лунную тень. Спинки ее китайской кровати украшали высокие столбики, вырезанные в форме драконов, которые винтом взбирались вверх словно в судорожных корчах. Хвосты терялись где-то под матрасом, а сверху зияли огромные пасти с языком-вилочкой. Она хорошо помнила тот день, когда мать прислала ей в подарок эту кровать – ей исполнилось тогда пять лет – прямо из Гонконга, где Муся снималась в фильме «На медленной лодке до Китая». Энни знала, Мусе и в голову не могло прийти, что такая экзотическая вещь способна навеять маленькой девочке ночные кошмары. Но Энни не боялась. Она полюбила кровать в тот самый миг, как увидела ее в открытом ящике среди шуршащей груды соломы. И драконы были совсем не страшные, во всяком случае, ей очень хотелось, чтобы никто их не боялся.

Но сейчас, вглядываясь в темноту широко открытыми глазами, Энни не чувствовала себя такой храброй. Словно ей уже не семнадцать, а все еще только семь, и она не более, чем маленькое испуганное дитя, сжавшееся под одеялом, словно кролик в норке, ожидая чего-то очень страшного.

Она лежала очень тихо и прислушивалась. Но слышала только частое биение своего сердца. Наконец она поняла, что напрасно надеялась, будто почудившийся ей звук – одно воображение. Без сомнения, это далекое рокотание «Альфа-ромео спайдер» – спортивного автомобиля Вэла, – несущегося по шоссе Шантильи. Все ближе и ближе, затем небольшая пауза, затем слабый щелчок, как при включении низкой передачи. Машина снова затарахтела по подъездной аллее, посыпанной толченым ракушечником.

Еще вечером, ложась в постель, Энни слышала, как отчим уехал. На душе стало легко и спокойно. Она молила Бога, чтобы он задержался подольше, лучше всего до утра. И вот он здесь. Словно ледяная рука сжала ей сердце.

Она села на постель, прижимая к груди подушку и грызя ноготь большого пальца, который и без того уже был донельзя обкусан. Здесь, в этой комнате, она всегда чувствовала себя в безопасности. И вот теперь она словно в клетке… или, скорее, в детском манеже. Она окинула взглядом комнату. Стены с разноцветными картинками, туалетный столик с оборкой из гофрированного ситца и кукольный дом – точная копия Бель Жардэн в миниатюре. Комната маленькой девочки, если не считать кровати с драконами. Вещи, из которых она давным-давно выросла. Муся не заметила, что она уже не ребенок. Или она вообще перестала что-либо замечать, когда начала пить?

Энни глядела на бледно-голубой книжный шкаф, казавшийся совсем белым в лунном свете. Там лежали ее детские книги. Как она завидовала всегда своим любимым героиням! Бесстрашная Элоиза и находчивая Мадлен. Озорная Пеппи Длинныйчулок. Лора Ингалс, жившая во времена первых поселенцев в Америке. И наконец ее идеал – Нэнси Дрю.

«Нэнси Дрю всегда знает, что делать», – думала Энни. Попробовал бы Вэл поприставать к ней. Она бы так треснула его по мозгам! Или вызвала бы полицию, чтобы его арестовали. А то села бы в свой автомобиль, и только ее и видели!

Но ведь у Нэнси не было одиннадцатилетней сестрички. Сестрички, которую Энни любила больше всего на свете, с самых пеленок, и ради которой пошла бы на все. При мысли оставить Лорел здесь, одну с Взлом, в желудке поднималась тянущая боль, и от этого она еще ожесточеннее грызла ноготь, пока на языке не появился солоноватый привкус теплой крови.

Чтобы успокоиться, Энни снова принялась обдумывать план, который давно созрел в душе. Они убегут вместе. Водительские права у нее есть, получила в прошлом году. В гараже пока еще стоит вместительный Мусин «линкольн». Жемчужное ожерелье и бриллиантовые клипсы, которые подарила Муся, надежно спрятаны от Вэла. Все это можно продать, а деньги пойдут на еду и бензин.

Но куда они поедут? И что будут делать? Кто спрячет их от Вэла? Единственный родной человек, о котором Энни знала, – кроме дяди Руди, но он не в счет, потому что он брат Вэла и еще противнее его, – это тетя Долли. По о ней уже десять или двенадцать лет ни слуху ни духу. Энни смутно помнила солнечный берег Санта-Моники или, может, это был Пэлисейдс, и улыбающуюся даму с желто-лимонными волосами и ярко-красными губами, которая помогала ей делать подземный ход.

Тетя Долли. Где она сейчас? Когда-то давно Энни слышала, как Муся с горечью, почти с ненавистью, рассказывала Вэлу, что ее сестра Дорис отхватила себе богатого мужа и уехала в «Большое яблоко», – слава Богу, избавились. Энни представила себе тетку в виде червя, бороздящего гигантское яблоко. Только когда ей исполнилось шесть или семь лет, она узнала, что «Большим яблоком» называют Нью-Йорк. А вдруг тетя Долли уже не живет в Нью-Йорке? Да и захочет ли она видеть племянниц? Скорее всего, нет. Ясно, что у Муси были веские основания так ненавидеть ее.

Но даже если бы они нашли себе пристанище, это не избавило бы их от Вэла. Ей самой нечего бояться, он ей не отец. Ее отец погиб в авиакатастрофе так давно, что она даже не помнит, как он выглядел. Нет, Вэл не станет преследовать ее, если она уедет. У них вообще нет ничего общего. Даже добрых отношений. Но все дело в Лорел. Она его плоть и кровь. Правда, его нельзя назвать заботливым отцом. Лорел для пего всегда была чем-то вроде забавы. Ему случалось иногда поиграть с ней минут пять-десять, пока не наскучит, чтобы тут же передать ее на чье-нибудь попечение. Он мог не замечать ее по нескольку недель кряду, а потом внезапно схватить к себе на колени и щекотать до тех пор, пока она не начинала отчаянно плакать. Или закармливал мороженым до тошноты. Тем не менее он ее законный отец. Одно дело, когда Энни уедет от него сама, но если она заберет Лорел, Вэл воспримет это как похищение.

Он может заявить в полицию. И ее посадят в тюрьму. От этой мысли начинала бить лихорадка.

Но что еще ей остается делать? Конечно, она любит этот огромный старый дом под черепичной крышей с затейливым металлическим бордюром. Его бледно-желтые стены украшены фестонами бугенвиллий. По-французски «Бель Жардэн» значит «прекрасный сад», и, даже если закрыть все окна, в доме все равно чувствуется аромат жасмина и жимолости. А под окном ее комнаты растет лимоновое дерево с душистыми звездочками цветов.

Но Бель Жардэн – это еще не самое главное. Гораздо тяжелее расстаться с подругами – Ноэми Дженкинс и Мэлори Гейлорд. К тому же ей тогда не удастся пойти через неделю в колледж, как она собиралась. Еще учась в школе, она не щадила себя с самых первых дней и в четвертом классе так обогнала других учеников, что учительница перевела ее в пятый прямо среди учебного года. Все школьные годы ее подстегивала мечта о колледже и, таким образом, о возможности жить подальше от Муси и Вэла. Это был ее сказочный оазис, возникший в бесконечной пустыне. В семнадцать лет она была младше всех в своем выпускном классе школы Грин-Окс. Сначала она поступила в Стэнфорд, но сразу перешла в Лос-Анджелесский университет. Во-первых, плата за обучение в Стэнфорде чересчур высока для Муси. А главное – теперь не надо разлучаться с Лорел.

Но как жить здесь, с Вэлом? Господи, уж лучше умереть!

Она снова вспомнила вчерашний вечер и вся сжалась, охваченная внезапным ознобом. Вэл притащился к ней в комнату и уселся на кровать.

– Слушай милашка, – с ходу приступил он. – Я не намерен ходить вокруг да около. Ты уже не ребенок. – Резко протянув руку, он сжал ей запястье и вдруг, к ее ужасу, рывком посадил рядом с собой. – Дело в том, что мы банкроты.

Помертвев, Энни застыла в оцепенении. Он сидел так близко, что она чувствовала его запах. Даже сильный аромат одеколона не мог заглушить едкий запах пота. Казалось, будто он только что поднимал штангу.

– Мне пришлось выставить отсюда Бониту, – продолжал он. – Она ушла. Я не заплатил ей за три месяца.

Внезапно Энни выпалила:

– Ты потратил все наши деньги?

Он отвел глаза.

– Не совсем так. Это случилось не вчера. Притом у нас нет никаких денежных поступлений. Твоя мать… она двенадцать лет нигде не снималась. И когда закрыли мою школу… – Он пожал плечами. – Ты сама все это знаешь.

Вэл – обладатель черного пояса, и пару лет тому назад устроил школу каратэ. Но все, что он делал, – был ли он агентом по продаже недвижимости или торговал заграничными машинами – кончалось неудачей.

– Что ты собираешься делать? – стараясь говорить твердо, спросила Энни.

Ей претило собственное беспомощное положение, полная зависимость от него в каждой мелочи – в еде, деньгах. Когда она только повзрослеет, чтобы иметь возможность распоряжаться своим наследством!

Он пожал плечами:

– Дом надо продавать. Руди говорит, мы можем выручить за него кругленькую сумму. Но у нас и долгов порядочно. Так что надеяться особенно не на что.

Руди года на два старше своего брата Вэла, коротконогий и неприятный, но он намного пронырливее – удачливый адвокат по бракоразводным процессам. Вэл прямо-таки цитирует брата и не чихнет без того, чтобы не спросить его совета. Но Муся всегда недолюбливала Руди и не доверяла ему. И слава Богу, у нее хватило здравомыслия поручить кому-то другому дела по наследству, которое она несколько лет назад приготовила для Энни и Лорел, – по пятьдесят тысяч каждой. Жаль только, что Энни не имеет права тронуть эти деньги, пока ей не исполнится двадцать пять лет. То есть пока не пройдет целая вечность.

– Поищем что-нибудь поскромнее, – продолжал Вэл. – Поближе к городу… где можно, по крайней мере, доехать до работы на автобусе.

– Я же буду учиться, – возразила Энни, стараясь, чтобы не дрогнул голос. – И попробую найти работу в студгородке. Может быть, в кафетерии. Или в книжной лавке.

– Это верно, придется искать работу. Руди обещал пристроить тебя к себе в контору. На полный рабочий день. Ты ведь можешь печатать, да?

Наконец ей стало понятно. Это значит, что теперь, когда он истратил все их деньги, Мусино место должна занять она, Энни. Она будет зарабатывать и содержать всех троих. О колледже, естественно, надо забыть. Для него все это было ясно как день. Ей захотелось ударить его, залепить кулаком в эту самодовольную рожу! Но она только молча сидела рядом не в силах выразить свое негодование.

Приняв эту бессильную ярость за печаль, он прижал ее к себе, бесцеремонно похлопывая по спине, будто из желания приободрить.

– Да, я тоже очень тоскую по ней, – забормотал он. Она попыталась освободиться, но он только крепче сжал руки. Это была уже не просто ласка, а объятия. Он гладил ей спину ниже талии, ее бедро. Грубая щека прижалась к ее лицу, горячее, усилившееся дыхание обдавало ухо.

Ее стало тошнить.

Высвободив руки, она изо всех сил пихнула его и вскочила. Во рту появился металлический привкус. Показалось, что ее на самом деле сейчас вырвет.

– Извини, я должна почистить зубы, – процедила она первое пришедшее в голову.

Затем кинулась в ванную и заперла дверь на задвижку. Наполнив ванну, целый час просидела в горячей воде, пока пальцы на ногах не стали напоминать вымоченные изюмины.

Когда она возвратилась в комнату, Вэла там не было. И сегодня весь день она старалась не попадаться ему на глаза. Но теперь он вернулся, и, если ему вздумается снова забраться к ней в комнату, запертая дверь его не остановит.

И словно в продолжение ее мысли Энни услышала звук хлопнувшей входной двери и вслед за тем шаги по плитам фойе. Она затаила дыхание и сидела так до тех пор, пока перед глазами не поплыли красные пятна.

Теперь звук шагов послышался на лестнице: тяжелые, размеренные, но чуткие, как у человека, обученного восточным приемам нападения. У самой двери в ее комнату шаги замедлились… утихли совсем. Она не сомневалась, он слышит, как безумно колотится ее сердце.

Прошла целая вечность. Затем шаги стали удаляться и, заглушенные ковром, постепенно затихли в дальнем конце коридора, где располагались его апартаменты.

Дыхание ее прорвалось неистовыми глотками, так что закружилась голова. Жар и слабость охватили все тело, словно в приступе лихорадки. Кожа покрылась испариной. Хорошо бы сейчас поплавать. Бассейн – прохладный, успокаивающий – вот что ей сейчас нужно. Но сначала надо выждать, пока не будет полной уверенности, что он лег в постель.

Наконец она выскользнула за дверь, накинув ночной халат, пересекла на цыпочках темный холл и быстро пошла по толстому ковру к узкой лесенке для слуг, которая привела в кухню, затем на внутреннее крыльцо и дальше, во внутренний дворик.

Проходя мимо полуоткрытой двери в комнату Лорел, Энни, чуть помедлив, скользнула внутрь. Младшая сестренка, спящая на спине с изящно сложенными поверх одеяла маленькими руками, напомнила ей репродукцию, которую в прошлом году показывал в классе учитель рисования мистер Хоник. Это была знаменитая картина Милле. Утонувшая Офелия плывет по реке, запрокинув к небу неподвижное бледное лицо, и длинные золотые волосы струятся вслед за ней, словно стебли водяной элодеи.

У Энни даже сердце зашлось от внезапной тревоги. Едва сообразив, что делает, она кинулась к кровати, напряженно прислушиваясь к дыханию спящей.

Конечно, та дышала. Но так слабо, словно бриз, проникающий через открытые окна. Энни немного успокоилась. Не бойся, Лори, я тебя никому не отдам. Я сама буду заботиться о тебе.

В этот миг на нее с неожиданной силой нахлынули воспоминания о том случае, когда Лорел, не более двух лет от роду, заболела скарлатиной. О, этого нельзя забыть до конца жизни! Заглянув в колыбель, Энни обнаружила, что девочка задыхается, ловя воздух широко открытым ртом. Лицо ее было пунцового цвета, крошечные ручки беспокойно метались по одеялу. Энни было около восьми лет, и она до смерти перепугалась. Схватив ребенка, кинулась бежать через весь дом, призывая мать. Дыхание толчками вырывалось из хрупкой грудки Лорел, приводя Энни в отчаяние ужасным хрипящим звуком. Как ни мала была сестренка, она все же оказалась чересчур тяжелой ношей для Энни, которая едва удерживала ее своими детскими руками.

Наконец она нашла Мусю на диване в гостиной в полном бесчувствии, вымотанную, как решила Энни, бессонной ночью у постели больной Лорел, и пустая бутылка из-под бренди стояла возле нее на журнальном столике. Рыдая, Энни трясла и била ее, кричала в уши, пытаясь разбудить. Но Муся не подавала признаков жизни. В доме больше не было ни души. У Бониты как раз был выходной, Вэл тоже куда-то умчался. В полной безнадежности Энни думала: «Я еще маленькая, я не могу сама спасти Лори!» Но в голове уже звучал требовательный голос – действуй!

Она вспомнила, что давным-давно, когда у нее самой был сильный кашель и хрипы в груди, Муся устроила ей парную баню, и после этого ей стало гораздо легче.

Энни притащила малышку в ванную комнату матери и открыла кран с горячей водой. Положив ее к себе на колени лицом вниз, принялась шлепать по спине, моля Бога, чтобы таким образом из девочки выскочило то, что ее душило. Ничего подобного, конечно, не произошло, но пар быстро наполнил комнату, и постепенно дыхание Лорел стало спокойнее, а пугающий багровый цвет лица исчез. Вслед за этим последовал сокрушительный кашель и плач. Девочке стало лучше, это совершенно точно! По лицу Энни текли горячие струйки – она думала, от пара. Но тут же поняла – это слезы.

И еще одну вещь она поняла в тот день – что истинной матерью Лорел Бог призвал быть именно ее, Энни, и всю жизнь заботиться о младшей сестре и оберегать ее.

Она нагнулась над постелью Лорел и поцеловала сухой прохладный лобик. Ее всегда немножко удивляло, что Лорел никогда не потеет, даже в самые жаркие дни. От нее всегда исходил свежий детский запах, словно от маленькой связки высушенных цветов, завернутых в марлю, которые Бонита кладет между простынями в бельевом шкафу.

Сама Энни потлива до безобразия. На уроках физкультуры при игре в баскетбол к ее великому смущению футболка прилипала к спине уже через две минуты после начала. На контрольных, особенно по математике, ладони становились совсем мокрыми, а в туфлях чавкало, будто в болоте.

Когда она училась в четвертом классе, был праздник, и все должны были взяться за руки и петь «Прекрасный край Америка». Джойс Леонарди бросил ее руку с отвращением и заныл: «У нее руки, как лягушки!»

У нее и сейчас совсем мокрые ладони. Она по привычке запустила пальцы в волосы и сразу вспомнила, что остриглась. На прошлой неделе она обрезала их Мусиными портновскими ножницами и все никак не могла привыкнуть, что длинных волос у нее больше нет. Впрочем, это нисколько не огорчало. Наоборот, глядя на темную груду, упавшую к ногам, она почувствовала облегчение, будто сбросила старую кожу и освободила дорогу новой Энни – сильной, смелой, прекрасной.

Возле стеклянных дверей террасы, ведущих во дворик, в больших терракотовых кадках стояли карликовые пальмы, отбрасывая при лунном свете кинжально-острые тени на плиты пола. Выйдя в сухую прохладу сентябрьской ночи, Энни направилась к бассейну, поблескивающему в темноте. Гладкая поверхность мерцала искрами оранжевых огоньков, отраженных от электрических китайских фонариков.

Она сбросила халат и нырнула вглубь. Проплыла под водой сразу полбассейна, с наслаждением ощущая мягкое сопротивление воды. Вынырнув на поверхность, захватила открытым ртом большой глоток ночного воздуха, напоенного ароматом жимолости. С каньонов, где горели кустарники, дул легкий ветерок со слабым привкусом дыма, тихо шелестели кусты гибискуса, окружающие дворик, за пригорком виднелся ряд конических пальм. Земля под ними устлана сухими коричневыми листьями, которые давным-давно никто не убирал. Садовник Гектор ушел от них, а Вэл сроду не шевельнул и пальцем ради семьи. Правда, в последнее время он носился с идеей открыть лечебницу минеральных вод и искал спонсоров.

От мысли о Вэле ей снова стало плохо. Уцепившись за поручень бассейна, она стала бить по воде ногами. Она должна что-то предпринять! И как можно скорее! Иначе ей не отделаться от Вэла. Она застрянет в конуре, которую он снимет, и там негде будет даже спрятаться от него. Ей останется только целыми днями, как на привязи, сидеть за машинкой и строчить дурацкие письма для этого тролля Руди.

Она вспомнила, как Руди всегда рассматривает выпученными глазами Лорел. Будто жаба, которая подстерегает стрекозу с радужными крыльями. Он никогда не обращается к ней, но глаза – они всегда тут. Энни содрогнулась. Что ему надо от Лорел? Неужели то же самое, чего добивается от нее самой Вэл?

Нет, это было бы… просто немыслимо! Но если так, она действительно обязана увезти Лорел. В уме вдруг зазвучал голос матери – тот ясный голос, который Энни слышала в детстве: «Милосердный Бог всегда дает нам по нашим молитвам, детка, но удары судьбы лучше принимать стоя на ногах, чем на коленях».

Энни вдруг разозлилась. А ты сама? Как ты могла убить себя?

Оттолкнувшись ногами от скользких плиток бортика, она яростно заработала руками. Плавание удавалось ей легче других видов спорта. Потому что здесь борешься только за себя и не зависишь от неудачных действий других членов команды. И если ты потеешь, никто этого не заметит.

Ее гнев постепенно уступал место печали. Если бы только Муся поговорила с ней, прежде чем принять эти таблетки! Или, по крайней мере, попрощалась бы с ней.

Выбравшись из воды и натянув на мокрое тело халат (надо же было забыть полотенце!), она вдруг с сокрушающей ясностью поняла – ее жизнь зависит теперь только от нее самой.

Ах, если бы она имела право пользоваться своим наследством! Надо поговорить с мистером Мелчером из Хибернии, объяснить, как сильно она нуждается в деньгах. Завтра она позвонит ему и попросит назначить встречу.

Вздрагивая от холода и оставляя на полу террасы мокрые следы, Энни вдруг заметила краем глаза какое-то движение. Помертвев, подняла глаза. В проеме под аркой, ведущей из гостиной к небольшой лесенке на террасу, стоял Вэл. Тени вокруг из черных уже становились серыми. На мгновение она подумала, что сможет ускользнуть. Было так тихо, что звук падающих с ее мокрых волос капель был хорошо слышен.

Двигаясь со странной скользящей медлительностью, он спустился по четырем ступенькам лесенки и направился к ней. В оранжевом свете китайских фонариков, видневшихся сквозь широкие стеклянные двери террасы, его крупное загорелое лицо с перебегающими полосами теней казалось мордой тигра. На нем была морская атласная пижама с монограммой по белому фону – «ВК» – его инициалы.

– Тебе надо надеть что-нибудь потеплее, – сказал он. – Ты простудишься.

– Я как раз возвращаюсь в дом.

Звук собственного голоса вывел ее из оцепенения, словно распрямилась сжатая пружина. Она быстро пошла к лесенке. «Господи, пусть он оставит меня в покое!»

Она чувствовала па себе его взгляд и тут только сообразила, что в мокром халате, прилипшем к телу, она все равно что голая. При этой мысли ее бросило в жар.

В мрачной, как пещера, гостиной Энни прошла по ковру перед камином, который казался ей еще одной пещерой, черной и достаточно большой, чтобы изжарить там целого буйвола. Внезапно на плечо легла рука Вэла, пугающе горячая и сухая. Сердце словно остановилось. Она резко отпрянула в сторону, ударившись коленом о массивный резной стул с тисненым кожаным сиденьем. Вспышка боли прострелила ногу, вызвав безудержное сердцебиение. Кровь бросилась в лицо и ударила в виски.

Но оказалось, что он всего лишь предлагает ей накинуть свою пижамную куртку, которую успел снять, идя следом. Растерявшись, она не знала, как быть. На свой грубый лад он старается быть вежливым. Но эта вежливость казалась еще более отвратительной. Почему, ну почему он не оставляет ее в покое!

Энни стояла неподвижно, уставив взгляд на его протянутую руку, пока пижама не упала на пол и осталась лежать, белея в темноте. Его глаза сузились. Широкое лицо с крупными чертами приняло выражение мрачной злобы.

Она попыталась уйти, но он резко схватил ее и прижал к себе. Положив ладонь ей на затылок и грубо поглаживая его, зашептал:

– Не отталкивай меня, детка! Мне ведь тоже не легко!

Запах, шедший от его дыхания, был до отвращения знакомым – он пьян. Она испугалась еще больше. Он не был алкоголиком, как Муся, но редко отказывал себе в порции двойного виски. А если этих порций было две или три, он становился очень гнусным и немного сумасшедшим.

Энни смотрела остановившимся взглядом на старинный корабельный сундук, который Муся отыскала в какой-то антикварной лавке много лет назад. Огромный и неуклюжий, с поржавевшими металлическими скобами, скрепляющими кожаную обшивку, он впитал в себя запахи веков и темных корабельных трюмов. Когда она была маленькая, то влезла однажды в этот сундук, чтобы испробовать его, а крышка вдруг захлопнулась, погрузив ее в ужасную душную темноту. Она кричала очень долго, пока Муся наконец не услышала и не вытащила ее.

Теперь, стиснутая, придушенная, она будто снова попала в сундук. И на сей раз можно не сомневаться – кричать бесполезно, Муся слишком далеко, чтобы прийти на помощь. Все внутренности в ней ныли от страха.

Внезапный прилив ярости помог ей вырваться. Стараясь сдержать дрожь, чтобы не стучали зубы, она прошипела:

– Это ты виноват в ее смерти! Ты никогда не любил ее! Ты женился только потому, что она была богата и знаменита. И потом… когда она… когда она уже не могла работать, ты обращался с ней, как… как с пустым местом!

– Она была алкоголичкой, – прорычал он в праведном гневе, сверкая на нее налитыми кровью глазами. – Притом задолго до того, как я с ней познакомился. Помнишь поговорку: кто пил, тот всегда будет пить.

Ее взгляд остановился за спиной Вэла, на уровне каминной полки. Отблески света скользили по отполированной металлической поверхности. Там стоял Мусин «Оскар» – за главную роль в фильме «Дорога бурь». Энни помнила, как была счастлива в тот далекий вечер, когда Мусю показывали по телевизору. Было уже очень поздно, но она не ложилась и видела, как Грегори Пек надорвал конверт и провозгласил Мусино имя. А потом сама Муся взошла на сцену, сияя блестками своего платья, благодаря всех и принимая под всеобщие аплодисменты сверкающую статуэтку.

От навернувшихся слез у Энни защипало глаза. Но она не позволила им пролиться. Не хватало только заплакать в присутствии Вэла! Уж он не замедлит воспользоваться таким промахом.

– Если моя мать пила, то это твоя вина! – крикнула она.

Может, это не совсем так, но Энни ни капельки не жалела о своих словах.

– Ах ты маленькая стерва! – Вэл снова схватил ее, и пальцы больно впились ей в плечи, словно щипцы. – Ты всегда кривила физиономию при виде меня. Этакая отличница с задранным носом, которая вечно спешит в свою страшно умную школу, где учат, какой вилкой пользоваться за обедом и как сидеть на лошади, чтобы походить на английского гермафродита! Ты с самого первого дня, как увидела меня, маленькая принцесса Анна, считала, что я всего лишь кусок дерьма!

Его глаза вспыхнули в полумраке. Ей еще не приходилось видеть его в таком бешенстве. Даже, когда он бил Мусю. Опасность висела в воздухе, словно терпкий запах дыма, принесенного ветром.

– Пусти, я пойду, – сказала она, дрожа и кусая губы, чтобы не дрожали, – я замерзла.

Жесткая улыбка растянула его рот. Нагнувшись, он подцепил мясистым пальцем свою пижаму на ковре и бросил ей.

– Надень. – Это прозвучало совсем не как просьба. Энни глядела на скомканную ткань, как на змею. Уронив ее снова на пол, быстро отступила назад.

Издав тихий стон, он бросился к ней. На миг ей показалось, что он ударит. И правда, это было совсем, как удар, – губы, разбившись изнутри о зубы, сразу онемели. От сильного толчка голова мотнулась назад, во рту появился привкус крови и резкая боль. И только после этого она сообразила – он целует ее.

Она пыталась кричать, вырывалась, но он не отпускал руки. Легкий запах одеколона и удушливая вонь перегара совсем оглушили, обессилили ее. В голове зазвенела неизвестно откуда взявшаяся фраза: «Есть на свете чудеса…»

Истерический смех клокотал в ее горле. Нет, этого не может быть! Господи, молю тебя, пусть этого не случится!

– Я хотел, чтобы ты полюбила меня, – заговорил он тоном обиженного ребенка. – Я старался… А ты! Ты вообще не желала меня замечать. Я относился к тебе, как к родной дочери. Потому что я… я всегда любил тебя.

Обезумев от страха, она снова попыталась высвободиться.

– Прошу тебя… отпусти. – На ум вдруг пришло еще одно опасение: – Лори может проснуться.

– Я был нужен ей, – продолжал он свою мысль, словно не слыша. – Она взяла меня потому, что я был сначала с ее сестрой… Черт, мне, конечно, надо было жениться на Долли! Думаешь, я хотел, чтобы все повернулось таким образом? Да разве ты поймешь, каково мне теперь!

– Вэл, – с мольбой произнесла она, доведенная до полного отчаяния.

Снова зажав ее одной рукой, он принялся шарить другой по ее телу. Захватив грудь, гладил ее со странной, нестерпимой осторожностью. Энни казалось, что она сейчас умрет.

– Я только хотел, чтобы ты полюбила меня, – с печалью в голосе повторил он.

Собрав все силы и яростно извернувшись, Энни каким-то образом удалось вырваться. Метнувшись ему за спину, она сразу ощутила фантастическую легкость во всем теле, словно комета, вылетевшая в необозримые пространства галактики. Руки ее простирались все дальше и дальше, пока не захватили нечто твердое и холодное. Мусин «Оскар». В это невероятное мгновение перед глазами снова возник образ матери на сцене в Пентадже: «…но прежде всего я хочу поблагодарить мою маленькую дочку, которая в эту минуту смотрит на меня, хотя ей давно пора спать…»

В полном смятении она, не глядя, сгребла статуэтку с полки массивной золотой подставкой кверху, словно дубинку. Впоследствии она сообразила, что, если бы он стоял неподвижно, она бы промахнулась. Ведь у него отличная реакция, а она вообще не способна нормально ударить. Но она не промахнулась. Удар отдался ей в плечо, словно электрошок. Казалось, ее поразило не меньше, чем Вэла.

Кровь хлынула из его рассеченной правой брови. Ошеломленный, с лицом цвета плавленного сыра, он медленно и робко, будто во сне, дотронулся пальцами до лба. Затем взглянул на окровавленную руку и с его губ сорвался слабый возглас изумления. Внезапно он рухнул на широкую кожаную софу. Руки и ноги у него судорожно подергивались, принимая самые странные позы. Как марионетка, которую дергает за веревочки неумелая рука. Через несколько мгновений он повернулся на бок и застыл неподвижно. Пугающе неподвижно.

«Я убила его», – подумала Энни.

Но ужас случившегося еще не дошел до нее. Единственное, что она чувствовала теперь, – это оцепенение. Словно ей влили изрядную дозу новокаина. Глядя немигающим взглядом на окровавленное тело отчима, она раскладывала в уме свои будущие действия – спокойно, вполне разумно:

«Много я не возьму. Смену одежды, белья, зубную щетку. И Мусины драгоценности. Возьму большую сумку, она не такая тяжелая, как чемодан».

Машину теперь брать нельзя. Да и с самого начала это была глупая идея. Если Вэл не убит, а только ранен, он моментально пошлет за ними дорожный патруль.

Сборы не заняли много времени. Самым трудным оказалось разбудить Лорел. Она спала мертвым сном. И когда Энни все-таки расшевелила ее, у нее был такой вид, будто она не понимает, сон это или явь. Она смотрела отсутствующим взглядом на Энни, на джинсы и свитер, которые та подавала ей.

– Скорее, прошу тебя! – торопила Энни. – У нас совсем нет времени.

Лорел хлопала глазами, словно моргающая кукла, которую наклоняют вперед и назад. Именно кукла, голубоглазая и розовощекая, не имеющая ни малейшего понятия о том, что ей говорят.

– Я должна уехать отсюда, – более спокойно объяснила Энни. – И уже никогда не вернусь. Хочешь поехать со мной?

Бессмысленное выражение лица Лорел тут же сменилось испугом.

– А куда мы поедем?

Это «мы» очень ободрило Энни.

Она задумалась, но так и не нашлась, что ответить. Вероятно, ей с самого начала не надо было планировать каждый шаг так детально. Все решится само собой, когда придет время действовать.

– На автобусе. – Это было лучшее, что ей удалось придумать. – Прошу тебя, скорее, надо уехать, прежде чем… чем он проснется!

Заметив, что сестренка встревожена и испугана, Энни обняла ее.

– Все будет хорошо, – сказала она. – Вот увидишь, как все отлично устроится. У нас будет столько приключений!

Для нее самой эти приключения равнялись удовольствию спуститься в бочке с Ниагарского водопада.

Прежде всего надо добраться до автостанции. Она даже не представляла, где это находится. Ну ладно, что-нибудь придумаем.

– А деньги у нас есть? – Лорел была уже на ногах, стаскивая через голову ночную сорочку. – Нам же придется покупать билеты.

Энни об этом не подумала. Ей не удастся заложить ожерелье и серьги до утра, когда откроются магазины. А к этому времени ей хотелось быть уже за тридевять земель от Бель Жардэн.

Но тут снова раздался звонкий голосок младшей сестры:

– У меня есть деньги, Энни. Почти сто долларов. Помнишь, Муся устраивала званый вечер на Рождество и мистер Оливер сказал, что потерял бумажник со всеми своими деньгами? Ну, я нашла его под диваном… через неделю. – Она смутилась. – Я знаю, что надо было сказать тебе, но… – Ее голосок умолк.

– Лори! Ты ведь не взяла его себе, нет?

Краска проступила на бледных щеках девочки.

– Конечно, нет! Я просто не стала говорить тебе, сколько он дал мне в награду. Мне хотелось на эти деньги купить тебе подарок ко дню рождения. А потом Муся… – Она перестала застегивать пуговки на блузке. – Энни, ты сердишься на меня?

Энни снова обняла ее с чувством облегчения:

– Умрешь с тобой, Лори! Одевайся скорее, или мы никогда в жизни не выберемся отсюда.

Лорел посмотрела на старшую сестру долгим взглядом. Казалось, ее обременяла ноша, которая чересчур тяжела для одиннадцатилетней девочки.

– Это из-за… из-за Вэла, да? – прошептала она. – Он что-то натворил?

Она никогда не называла его папой или хотя бы отцом. Только Вэл, с тех пор, как начала говорить. Энни кивнула, чувствуя, как сжалось все внутри. Перед самым выходом Лорел робко прошептала:

– Энни, а можно взять «бай-бай»? – Так она называла свое детское байковое одеяло, свалявшееся и поношенное от тысячи стирок. Она стеснялась признаваться в том, что до сих пор спит под ним, в ее-то возрасте, но Энни понимала, как много значит для нее это «бай-бай».

– Конечно, – отозвалась она.

И уже у самой входной двери Энни вспомнила еще одну вещь – Мусин «Оскар». Его ни в коем случае нельзя оставлять. Но необходимость вернуться за ним в ту комнату приводила ее в ужас. А вдруг Вэл очнулся и снова попытается напасть на нее? И все-таки она не может уйти, бросив единственную вещь, которой дорожила мать.

– Подожди меня здесь, – прошептала она. Сердце до боли стучало по ребрам, когда Энни вновь появилась в гостиной. Она подняла статуэтку, валявшуюся на ковре, и быстро отвела взгляд от неподвижной фигуры на кушетке.

Вернувшись к сестренке, сразу заметила, что глаза ее вдруг начали наполняться ужасом. Энни взглянула на статуэтку, освещенную тусклым светом лампочки над крыльцом, и увидела, что блестящая подставка испачкана кровью. О Господи!

Без единого слова, с побледневшим как мел лицом и огромными, ставшими вдруг совсем черными глазами, Лорел взяла у Энни статуэтку и вытерла своим драгоценным «бай-бай». Затем отдала назад, и Энни сунула ее в переполненную сумку. Взглянув в доверчивые глаза младшей сестры, Энни преисполнилась решимости распахнуть дверь.

Прошло несколько минут, прежде чем они, миновав в темноте длинную, закругляющуюся подъездную аллею, добрались до резных чугунных ворот. Энни обернулась и последний раз взглянула на Бель Жардэн. В неярком сиянии ущербной луны дом вставал огромным белым утесом над волнующимся морем жимолости, олеандров и гибискуса. Над пальмами, обрамляющими подъездную аллею, угадывались первые молочно-белые полосы рассвета, уже тронувшие черепицу на кровле. Энни отвернулась и поспешила за ворота.

Тяжелая сумка оттягивала руку, Мусин «Оскар» твердым выступом задевал за ногу. Внезапно решимость Энни ослабла. Господи, куда ее несет! И что она будет там делать? А вдруг телефон в будке на станции не работает и нельзя будет вызвать такси?

Но словно невидимая рука ласково подтолкнула ее вперед. И хрипловатый родной голос произнес: «Когда уходишь навсегда, не теряй времени на завязывание шнурков».

Она резко выпрямилась и, сразу ощутив, что сумка стала легче, ускорила шаг. Рука Лорел, которую она взяла своей вспотевшей ладонью, была прохладна и суха. Биение сердца отдавалось в ушах. Никогда в жизни она не чувствовала себя такой испуганной и растерянной. Но самое трудное – это обмануть Лорел, уверяя, что она в точности знает, куда идти и нисколько не волнуется. А ведь сейчас это, кажется, важнее всего на свете.

– Ты не забыла надеть носки? – строго спросила она сестренку, которая покорно трусила рядом, прижимая к себе старенькое детское одеяльце, выпачканное кровью ее отца. Бледное золотоволосое существо в розовых штанах и кофточке с пышными рукавами. – Без носков ты мигом набьешь себе мозоли, а нам еще много придется ходить.

2

Нью-Йорк

Лорел отодвинула сосиску на край тарелки. Может, если накрыть ее тостом, Энни не заметит? Уж очень не хочется опять выслушивать нотацию по поводу того, что она такая худая. А если заставить себя съесть еще один кусок, то ее просто стошнит.

В конце концов лучше бы на себя посмотрела! Ее зеленый кашемировый свитер висит на ней, как на вешалке. С такими впалыми щеками и коричневыми кругами возле глаз она могла бы сойти за скелет. Почему бы ей не заказать сосиску для себя? У нее такой голодный вид, будто она готова подобрать любую крошку, упавшую на стол. Только и говорит о том, что надо беречь каждый пенни. Это чтобы хватило на квартиру. А где ее искать, эту квартиру? Они уже две недели в Нью-Йорке и все никак не выберутся из прокуренной темной комнатушки в Аллертоне. Но Лорел до сих пор верит, что Энни все может устроить. А если не может? А вдруг она вообще не выдержит такой жизни и заболеет?

В начале девятьсот семьдесят долларов, вырученные за Мусины драгоценности, казались несметным сокровищем. Но теперь от него остались жалкие крохи. Здесь ужасно все дорого стоит. Энни не признается, что они на грани полной нищеты. Но Лорел заметила, какое беспокойное у нее было лицо, когда вчера вечером она считала оставшиеся деньги. Лорел вспомнила это теперь, видя, как Энни откусывает от своего тоста самые маленькие кусочки, чтобы растянуть его подольше, и запивает большими глотками чая.

Как нелегко ей казаться веселой, несмотря на то, что ее не берут на работу! Сколько времени Энни сможет так выдержать? Жизнь в Бель Эр и учеба в школе Грин-Окс слишком неподходящие места для того, чтобы приобрести профессию горничной или официантки. Зато Энни гораздо догадливее, чем кто-либо другой. Она ухитрилась договориться с Мэнкуси, чтобы он уменьшил недельную плату за комнату на пять долларов, если они будут подметать холл и приемную каждый день.

Нет, Энни обязательно все устроит! Она всегда все улаживала, даже когда была жива Муся. Один раз они были в Пэлисейдс-парке, и Муся выпила слишком много пива. А когда они собрались домой, заснула за рулем. Энни каким-то непостижимым образом удалось перетащить ее на заднее сиденье, а потом она их всех довезла домой живыми и невредимыми. Раздумывая об этом теперь, Лорел сообразила, что Энни было тогда всего четырнадцать лет. Не слишком подходящий возраст для водителя. И как она ухитряется все всегда знать? Лорел очень хотелось быть такой, как Энни.

Скорей бы мне вырасти! Я смогу тогда работать, и Энни не придется делать все самой.

А сейчас и думать об этом нечего. Кто возьмет на работу одиннадцатилетнего ребенка, когда даже Энни, которая выглядит старше своих лет, не может ничего найти?

Лорел следила, как Энни, вскрыв еще одну пачку виноградного джема, стала густо намазывать его на оставшийся кусочек тоста. Острый прилив нежности к старшей сестре охватил ее. Какое счастье, что на свете есть Энни!

Как бы она жила без нее! От одной только мысли об этом начинает замирать сердце, и вся комната раскачивается перед глазами.

И словно боясь скатиться со стула, она вцепилась в сиденье обеими руками. И стала глядеть на соседние столики, почти все пустые. Обычно здесь бывало много народу, но сегодня воскресенье. Через проход мужчина в штанах цвета хаки и рабочих башмаках пил кофе и курил сигарету. У стойки сгорбилась над коктейлем дама с отекшим лицом и в обтягивающей мини-юбке, зацепив острые каблуки черных лакированных туфель за перекладину под табуреткой.

Может, здесь и не очень вкусно кормят, зато дешево. И никто из посетителей, по-видимому, не замечает, что все пропахло подгоревшим салом – и воздух, и салфетка, которой она вытирает губы, и даже молоко.

Энни подняла на нее глаза и сказала:

– У меня предчувствие, что сегодня нам повезет. Голос у нее был такой веселый и решительный, что Лорел поверила, и ей стало легче. Но тут же вспомнила, что эти слова Энни говорит каждый день.

Лорел поставила свой стакан с молоком на противоположную сторону покрытого пластиком стола перед Энни.

– На, допей.

Та нахмурилась и поставила стакан на прежнее место перед Лорел.

– Тебе молоко гораздо нужнее, чем мне. К тому же я уже сыта.

Это была неправда. Лорел захотелось закричать, умолять, чтобы она – пожалуйста, ну, пожалуйста, – перестала быть такой самоотверженной! Пускай не покупает больше ни яиц, ни сосисок, когда она просит всего лишь кукурузных хлопьев. Конечно, Энни хочет, как лучше. Но было бы в сто раз лучше, если бы она перестала обращаться с ней, как с двухлетним младенцем.

«Если бы Энни только позволила, я бы нашла выход», – тоскливо думала она. Но вслух сказала:

– Можно я посмотрю газету?

Единственная вещь, которую они покупали каждый день, была газета «Нью-Йорк таймс». Толстый воскресный номер с сегодняшней датой сверху, 9 октября, лежал свернутый возле тарелки Энни. Она еще не заглядывала и него. Обычно она начинала просматривать объявления в ту же минуту, как газета попадала ей в руки. Неужели сегодня она совсем пала духом? От этой мысли у Лорел заныло все внутри.

Все квартиры, которые они находили по объявлениям, оказывались чересчур дорогими. Или совсем не подходящими. Тротуары там загромождали переполненные мусорные контейнеры, а под ногами попадались осколки стекла. В домах было темно и пахло кислым, не лучше, чем в Аллертоне. В одном месте, стоило включить свет, как целый парад тараканов кинулся врассыпную по кухонному столу, стараясь спрятаться, прежде чем хозяин, ругаясь вполголоса, смахнет их свернутой газетой.

Этот город такой огромный! Может, Энни просто не там ищет. Почему бы, например, не съездить в Бруклин? Там в детстве жили Вэл и дядя Руди. На карте Бруклин выглядит уединенно, с Манхэттеном его связывают разноцветные линии, изображающие метро.

Но больше всего Лорел хотелось вернуться домой, в Бель Жардэн. Она сильно тосковала по своей комнатке, залитой солнцем. И по своему другу Бони Пелу, который знает наизусть все до одной песни «Битлз», и когда на спортивном уроке составляют команды, он прежде всего выбирает ее, Лорел.

И, как ни странно, – ведь он вообще редко обращал на нее внимание, когда они жили вместе, – она скучала по отцу. Она представила, как Вэл спит один в огромной, словно ложе короля, постели, в которой раньше они спали вместе с Мусей. Гектор подстригает траву в парке, а Бонита наливает на сковороду оладьи, напевая высоким, вибрирующим голосом испанские песни.

Но через мгновение большое кровавое пятно заслонило все. Кровь Вэла. Когда они ехали по бульвару Сансет, в желтом свете уличных фонарей она увидела кровавые пятна на «бай-бай». Потом она сунула старое одеяльце в контейнер, мимо которого они шли, и на душе осталось такое чувство, будто ее саму выбросили в мусор. Той девочки, какой Лорел была прежде, больше не существовало, и о ней не хотелось даже вспоминать.

Ах, если бы Энни рассказала, чем Вэл так обидел ее в ту ночь, что она даже ударила его! Представляя, как он лежит мертвый на полу в луже крови, она начинала дрожать в ледяном ознобе.

Нет, успокаивала она себя вслед за тем, Вэл не может быть мертв. Потому что она хочет, чтобы он был живой.

Но если он жив, значит он их ищет. Энни говорила, что их могут поймать и Вэл разлучит их. И тогда Энни посадят в тюрьму за похищение.

Энни – в тюрьму? Даже мысль такая невыносима! Да и просто разлучиться с ней – это конец всему. Уж лучше соблюдать все предосторожности и ни с кем не разговаривать.

Но цепляться за Энни, словно новорожденный младенец, – это тоже не жизнь. Энни и без того вымотана и встревожена. Как было бы чудесно, если бы они могли все делать вместе! Вот бы Энни доверилась ей, ну хоть один раз в жизни!

Я должна доказать ей, что я уже вполне взрослая!

Стараясь не обращать внимания на легкое головокружение, Лорел взяла газету и стала искать раздел объявлений о сдаче квартир. Еще две недели назад она не понимала этих сокращений, но теперь знала, что «к» означает «с кондиционерами», «кс» – что столовая совмещена с кухней. Наконец она нашла одно предложение за 300 долларов. Энни говорила, что большего они позволить себе не могут. Но когда она показала это объявление, Энни заметила, что Сто шестнадцатая улица находится в Гарлеме, а это – район воров и наркоманов.

Лорел почувствовала себя так же глупо, как в тот раз, когда впервые играла в игру, похожую на теннис, где вместо мяча – поролоновый шарик. Она ударила изо всех сил, а шарик оказался чересчур легким.

Между тем Энни углубилась в раздел «Приглашаем на работу».

– Посмотри-ка! – вдруг сказала она и прочла вслух: – «Вниманию девушек-секретарш: «Шляпной компании требуется энергичная молодая особа для ведения делопроизводства». Ну как? Я же тебе говорила? Это именно для меня.

– Но там нужно будет печатать. Разве ты умеешь?

– Я умею… Только не быстро.

– А вдруг они станут проверять?

Энни вымученно улыбнулась.

– В прошлый раз я очень нервничала. Теперь я буду держаться уверенно. Я знаю, я смогу. – Взглянув на тарелку Лорел, нахмурилась. – Ты почти ничего не съела.

Ты не больна?

– Сколько могла, я съела. Может, ты доешь за меня, а?

Энни строго посмотрела на сестру. Но через мгновение взяла вилку и быстро проглотила яичницу и сосиску. После чего насухо вытерла тарелку кусочком хлеба. Лорел с облегчением тихо вздохнула.

В это время к ним направилась официантка, худая прыщавая девица с темными волосами, заколотыми сзади, примерно одних лет с Энни. Один из ее длинных полированных ногтей был сломан у самого основания, а на голубом форменном платье виднелось пятно, видимо, от клубничного джема.

– Вы закончили? – спросила она так быстро, что они едва уловили вопрос. Не дожидаясь ответа, бросила счет на стол и унесла посуду.

Нагнувшись поближе к Лорел, Энни прошептала:

– Она злится, потому что я в прошлый раз не дала ей чаевых.

И резко поднявшись, так что подол ее хлопчатобумажной юбки метнулся в сторону, Энни кинулась по проходу между столиками вслед официантке. Лорел видела, как она вложила в руку девушке несколько монет и обе остановились, разговаривая. Когда Энни вернулась, губы ее растягивала улыбка.

– Помнишь, когда мы пришли сюда, то видели в окне объявление: «Требуется опытная официантка»? Ну вот, в пять часов я пойду к их боссу.

Ее чернильно-синие глаза сияли, а бледные щеки порозовели.

– Но, Энни, ты же ничего не смыслишь в работе официантки! – взорвалась Лорел.

И увидев, как улыбка исчезла с лица Энни, ей захотелось изо всех сил ударить себя по голове.

– Я научусь, – сказала Энни тем же решительным голосом, но уже без малейшего воодушевления. – Подумаешь, какая премудрость, – принести человеку блюдо, которое он заказал!

– Да, конечно, – неуверенно согласилась Лорел. Энни не слушала, уставившись на запыленное окно кафе с видом исследователя, готовящегося к восхождению на очередную гору.

– Ничего, мы обязательно найдем приличное жилье, – сказала она наконец, обернувшись к Лорел, и глаза у нее снова заблестели. – Я думаю, надо посмотреть газету «Вилледж войс». – Она взяла сумочку и встала со стула. – Пошли, мистер Сингх на углу разрешает мне читать ее бесплатно.

Проходя мимо стойки, Лорел заметила свернутую газету, оставленную на одной из табуреток, гораздо меньшего формата, чем «Таймс». Она схватила ее и сунула под мышку.

Сестры вышли на улицу и направились к перекрестку Восьмой и Двадцать третьей улиц. Энни вошла в кондитерскую просмотреть «Войс», а Лорел развернула свою находку. Это оказался «Еврейский вестник». Интересно, нет ли в нем объявлений о сдаче квартир? Какая разница, где искать, верно? Перевернув пять-шесть страниц, она нашла заголовок «Квартиры». Первое же объявление, как ей показалось, чуть ли не выпрыгнуло на нее:

«Мидвуд. Дом на две семьи, верхний этаж, одна спальня, сад, тихое место, 290 долларов, Шомер Шаббат, 252-1789».

Сердце забилось так сильно, что стало трудно дышать. Но где этот Мидвуд? Судя по цене, это должно быть в Бруклине. Даже если так, все равно это как раз то, что нужно!

А странное имя – Шомер Шаббат. Хотя здесь, в Нью-Йорке, почти у всех чудные имена. Ночного дежурного в Аллертоне, например, зовут мистер Тенг-бо.

Итак, у нее есть возможность доказать Энни, что она не просто тяжкий груз. Теперь самое главное удостовериться, что квартиру еще не заняли. Сколько раз уже на звонки Энни отвечали, что она опоздала.

– Ты что делаешь? – спросила Энни, выходя из кондитерской.

Чтобы казаться старше своих лет, она начала носить туфли на высоких каблуках. Но стоило взглянуть на ее нетвердую походку, как любому становилось ясно, что она надела их в первый раз. Быстро нагнувшись, Энни сунула палец в туфлю, чтобы проверить, на месте ли пластырь, который она налепила на пятку.

Воспользовавшись моментом, Лорел спрятала газету под мышкой.

– Ничего, – ответила она. – Ой… Я только что вспомнила… я забыла на столе одну вещь. Подожди! Я сейчас.

В зале кафе у входной двери был телефон-автомат, недалеко от гардеробной. Она достала монету из кармана джинсов (Энни снабдила ее мелкими монетами, чтобы она могла позвонить, если потеряется в городе) и набрала номер, напечатанный в газете. После одного гудка подняли трубку.

– И не надо держать меня в подвешенном состоянии, – раздался звучный женский голос, прежде чем Лорел успела раскрыть рот. – Либо вы покупаете, либо нет. Сами знаете, что новые холодильники на деревьях не растут.

Лорел оробела в первую минуту. Однако заставила себя произнести:

– Здравствуйте.

Какое-то мгновение в трубке молчали. Затем раздался глубокий женский смех, такой добродушный, что Лорел сразу вспомнила пухлую миссис Потер, медсестру в школе Грин-Окс, у которой в кабинете был целый запас поп-корна на любой вкус.

– Это не Фэги, нет? Кто это?

– Это Лорел… ну, Дэвис.

Ой, наверное, следовало сказать «Дэвидсон». Энни всегда столько врала, когда хозяева квартир расспрашивали их, что Лорел вообще не представляла, что можно говорить, а что нельзя. Она начала паниковать. А вдруг она сказала какую-нибудь нелепость, которая вызовет у женщины подозрение?

– Про вашу квартиру… – пролепетала она. – Про которую вы давали объявление в газете… Можно мне…

Вернее, мне и моей сестре, то есть… Вы еще не сдали ее другим?

– Сколько тебе лет, деточка?

– Двенадцать. – Она была уверена, что с таким же успехом могла бы сказать «девятнадцать» или «двадцать». Все равно ей никто не поверит. – Но моей сестре двадцать один, – поспешно добавила она.

– Замужем?

– Ну… нет… Но она кончила школу на отлично, кроме математики. И она умеет печатать.

Ей снова стало страшно.

– Твоя сестра где-нибудь работает?

– Да, конечно… работает… В шляпной компании. В офисе. Понимаете, мы… ну… из Аризоны. И нам очень-очень нужна квартира. Особенно с садом.

«Чтобы в хорошую погоду я могла посидеть там с альбомом для этюдов и ящичком красок», – добавила она про себя. Может быть, тогда ее перестанет так мучить тоска о Бель Жардэн.

– В нашем саду в основном одни сорняки. И даже траву они заглушили.

– О, это ничего! Если хотите, я буду подстригать газоны. Гектор… то есть мой папа, показывал мне, как это делается. Я знаю, как вносить удобрения и как готовить к зиме розы.

Лорел на секунду закрыла глаза, чтобы яснее представить твердые коричневые руки садовника, осторожно копающего ямку под розовым кустом и высыпающего туда спитой кофе, который Бонита неделями собирала для него после завтрака.

– Розы? Я была бы просто счастлива! – И миссис Шаббат рассмеялась мелодичным, вибрирующим смехом.

У Лорел сильно забилось сердце. Неужели она зашла слишком далеко в своей лжи? Но ведь как раз последнее было правдой. Она действительно могла бы ухаживать за садом. Как Мэри и Колин в «Таинственном саду», она могла бы сделать его прекрасным – посадила бы множество цветов: пионы, темноглазые маргаритки, львиный зев.

– А нельзя ли нам посмотреть вашу квартиру? – слабым голосом спросила она.

– Скажи-ка, детка, а есть ли у вас с сестрой деньги, чтобы платить за квартиру?

– О, конечно! – и добавила, вспомнив, что так всегда говорила Энни: – Наличные.

Затем последовала долгая пауза, в течение которой Лорел казалось, что сердце не выдержит и вырвется наружу. Наконец миссис Шаббат со вздохом сказала:

– Если честно, то я не знаю, подойдут ли мне такие жильцы. Но ты, по-моему, хорошая девочка. Ну что ж, приезжайте, посмотрите. Когда вы собираетесь, сегодня, да?

– Да, конечно! – ответила Лорел, стараясь скрыть волнение в голосе. – Сколько времени ехать на метро до вашего района? Ведь это в Бруклине, да? Час, наверно? Вы будете дома?

– А где ж еще? Я на девятом месяце, Лорел Дэвис. Один Господь знает, почему этот младенец не торопится на свет Божий. Помолись за меня, детка, чтобы мне не пришлось ждать лишних три недели, как было с предыдущим.

Хотя Лорел и в глаза еще не видела этой женщины, но уже почувствовала к ней расположение. Она узнала адрес и дорогу, повесила трубку и поспешила к сестре.

– Почему ты так долго?

– По-моему, я нашла квартиру!

Стараясь не слишком заноситься, Лорел рассказала о своем телефонном разговоре. Дул холодный ветер, но ей было жарко от волнения.

Энни крепко обняла ее:

– Лори! Это же колоссально! Ой, только бы не сглазить!

Лорел еще ни разу не была так горда. Разве это не доказательство того, что она вполне взрослая и на нее можно положиться? Теперь она не сомневалась, что все будет отлично.

Сестры вышли из метро на станции «Авеню Джей». Они прошли не более, чем два квартала, и Лорел стало казаться, что они в какой-то неведомой стране. Словно Дороти и Тотошка, занесенные ураганом в волшебную страну.

Сначала она разинула рот от удивления на кучку мальчишек ее возраста и постарше, сгрудившихся под рыночным навесом и переговаривающихся на каком-то иностранном языке. Все они были в черных шляпах и больших не по росту черных костюмах с кисточками на поясе. По обеим сторонам головы каждого мальчика свисало по длинному локону.

Затем мимо прошла темнокожая дама, обернутая в яркое небесно-голубого цвета полотнище, напоминающее простыню. На оба запястья были нанизаны чуть ли не до самых локтей серебряные браслеты, а середину лба украшало красное пятнышко. Она вела за руку маленькую девочку с крысиным хвостиком на затылке, в розовой плиссированной юбочке и лакированных туфельках. Лорел так увлеклась осмотром, что чуть не врезалась в ряды чернокожих дошкольников под предводительством упитанной леди, которая то и дело покрикивала:

– Эй, Рафэс! Да-да, я к тебе обращаюсь. Твоя задница опять выбилась из строя! Смотри, как бы я по ней не нашлепала.

В своих почти новых джинсах «Левис» и в старенькой розовой кофточке, на которой Энни когда-то вышила розовый букетик цветов, с длинными белокурыми волосами, завязанными в конский хвост, Лорел казалась здесь чуть ли не марсианкой.

Она взглянула на сестру. Энни гораздо больше походила на окружающих. Ее огромные темные глаза и впалые щеки, смуглая кожа и коротко остриженные волосы – все это выглядело здесь вполне обычным. Внезапно Лорел перехватила быстрый взгляд сестры через плечо и вздрогнула, сразу вспомнив о Вэле.

А вдруг он узнает, что они здесь? Если он найдет их и отправит Энни в тюрьму, это будет частично и ее вина, разве нет? Потому что втайне она все время мечтает позвонить ему или хотя бы написать открытку, что все хорошо и она здорова.

Но оказалось, что Энни просто смотрит на уличный знак, и у нее отлегло от сердца.

– Ты думаешь, мы правильно идем? – спросила Энни.

– Она сказала, Четырнадцатая улица, пятый дом слева.

Они миновали кондитерскую с витриной фруктовых пирожных, от которой сразу во рту собралась слюна, обувной магазин «Лучший в мире», гастроном с сырами, похожими на спелые дыни, и с такими длинными батонами салями, словно это бейсбольные биты, висящие в окне. На углу при повороте на Четырнадцатую улицу им встретилось ателье мод «Лана», на дверях которого висело объявление: «Детские коляски не оставлять». Все тротуары были наводнены детскими колясками. Казалось, каждая женщина толкала перед собой коляску, некоторые из которых были двойными, и вела за руку еще одного ребенка.

Лорел ощутила знакомое чувство тошноты, которое почти не отпускало ее с той самой ночи, когда они пришли на автобусную станцию возле площади Таймс, – будто она проглотила живую рыбину, которая все время бьется внутри. В автобусе она была слишком занята происходящим за окном, чтобы обращать на это внимание. Номерные знаки машин мелькали мимо них – голубые, зеленые, желтые, в зависимости от цвета штата. Проносились кукурузные поля и пастбища, леса и горы, будто куличи с глазурью снежных вершин, и сотни мелких городков с шерстепрядильными мастерскими и ресторанами на главной улице. Ей даже как будто нравились сэндвичи с красной рыбой, которые она запивала «кока-колой». И нравилось засыпать, вытянувшись на сиденье, под жужжание мотора, напоминающее колыбельную песню. Она словно не совсем верила в случившееся. Словно эта ночь в автобусе, уносящем их куда-то от Бель Жардэн, была только длинным кошмарным сновидением. А когда она проснется, то опять окажется у себя дома.

Потом Энни показала ей ломаную линию Манхэттена на горизонте. Они въехали в туннель под рекой Гудзон, и Лорел боялась, что туннель не выдержит, река хлынет внутрь и затопит их, прежде чем они доберутся до выхода. Она сжимала руку Энни, и сердце стучало в груди молоточком, а рыба в желудке била хвостом, как шальная.

Прошло уже две недели, а рыба все еще была там. Иногда, как сейчас, Лорел мучил вопрос, правильно ли она поступила, что убежала из дому. Но ведь тогда Энни могла уехать без нее! Это было бы ужасно. Гораздо хуже, чем так.

А Вэл? Может, ей следовало остаться с ним? Он никогда не делал ей ничего плохого. Но и хорошего тоже она от него не видела. Без Энни она осталась бы совсем одна. Это было бы настоящее горе.

– По-моему, мы добрались, – голос Энни вернул ее к действительности.

Лорел остановилась, глядя в ту сторону, куда указывала сестра, – двухэтажный деревянный дом, выкрашенный серой краской, с маленьким крыльцом и крошечным палисадником, огороженным аккуратно подстриженной живой изгородью. У тротуара под большим деревом была собрана куча листьев. Конечно, это не Бель Жардэн. Но здесь так уютно и… совсем как дома. Перед входной дверью лежал перевернутый трехколесный велосипед, а на крыльце расположился гостеприимный полукруг стульев. На дверях висела табличка «Груберманы». Лорел вздрогнула – дом занят.

Но как же так? Должно быть написано «Шаббат», а не «Груберман». Может, это не тот дом? Или это фамилия прежних жильцов?

– Никогда не надейся заранее, – предупредила Энни, но Лорел понимала, что она и сама волнуется. – Скорее всего, получится, как в прошлый раз. Нам скажут, что мы слишком маленькие и потребуют документы.

«Пускай даже так, но все равно, – молилась Лорел, зажмурив глаза, – Господи, пожалуйста, пусть миссис Шаббат возьмет нас».

Чувствуя, что Энни тянет ее за руку, она пошла вслед за ней по дорожке к дому.

– Да, здесь у нас вряд ли что получится, – пробормотала Энни и нажала кнопку звонка.

– Иду-иду, одну минуточку! – закричал за дверью чей-то голос.

Прошла нескончаемо долгая минута. Наконец дверь распахнулась. На пороге стояла женщина. Клетчатый передник покрывал ее огромный живот, а на голове был повязан цветастый шарф. Круглое лицо с добрыми карими глазами улыбалось.

– Мисс Дэвис?

– Да, – без запинки ответила Энни.

– Что?.. А, да… – одновременно с ней забормотала Лорел. Тут же, покраснев, прикусила губу, чувствуя, что гораздо лучше предоставить дело Энни.

– Я Энни. А это моя сестра Лорел. Это она вам звонила.

– А я Ривка Груберман, – с улыбкой глядя на Лорел, сказала женщина. – Ты очень понравилась мне по телефону, дорогая, но я впервые вижу, чтобы такие юные девочки, как вы, искали квартиру. Поймите меня правильно, мне совсем не нужны такие жильцы, которые сегодня хотят въехать, а завтра – передумали и решили вернуться к маме.

– У нас нет мамы, – тихо ответила Энни. – Она умерла.

– О! – сказала Ривка, несколько раз понимающе кивнула и, посторонившись, пригласила их в дом. – Что ж, посмотрите, посмотрите.

Войдя вслед за ними в полутемную прихожую, пропахшую вареной морковью, Ривка бросила на них острый взгляд, но не сказав больше ни слова, пыхтя и отдуваясь, повела их наверх по узкой лесенке. Лорел, радуясь про себя, подумала: «Вряд ли она поверила, что Энни двадцать один, но ведь не стала же она заострять на этом внимание!»

Квартирка наверху была очень мала – тесная кухня с желтыми шкафчиками, гостиная с выцветшим зеленым ковром и спальня, чуть больше чулана в Бель Жардэн. Но кругом было очень чисто, а стены недавно окрашены в светло-голубой цвет. Вкусный запах горячего хлеба привлек Лорел к окну. Она выглянула на улицу, чтобы узнать, где пекут хлеб. За лужайкой, густо поросшей сорной травой, она увидела огромный вентилятор, стрекочущий над крышей небольшого строения.

– Это пекарня? – спросила она.

– Бейгл[1] – объяснила Ривка. – Работают целыми днями и ночами, по двадцать четыре часа в сутки. Не дай Бог кому-то не хватит, и что тогда мой муж будет приносить мне каждый день после шул? – Она усмехнулась и взмахнула руками.

Лорел хотела спросить, что значит «бейгл», но, заметив предостерегающий взгляд Энни, промолчала.

– Нам очень нравится эта квартира, – сказала Энни. – Мы согласны снять ее. – Она старалась говорить твердым взрослым голосом, но нотка неуверенности все же проскользнула в ее речи. – То есть… если вы… если вы согласны.

– Далековато вы забрались от своей Аризоны, – сказала Ривка, внимательно глядя на обеих. – Но прежде чем вы решите, как быть, вам, конечно, надо познакомиться с нашим шул, ведь правда?

Что-то было не так. Лорел поняла это потому, как сильно забилась рыба в желудке. И еще потому, что Энни начала грызть ноготь большого пальца.

– С вашим шул? – эхом повторила Энни и покраснела.

Ривка поглядела на них долгим взглядом и ласково сказала:

– Прошу вас, шейнинке[2] пойдемте вниз. У вас было долгое путешествие из Манхэттена. Сейчас самый раз выпить горячего чаю с кусочком пирога, ведь правда?

Первый этаж дома Груберманов напоминал детский сад. Куда ни кинь взгляд – везде были дети. На софе расположилось несколько мальчиков постарше, читая по очереди вслух книгу на том же иностранном языке, который Лорел слышала на улицах. Два малыша с игрушечными грузовиками ползали по ковру с большими, как кочаны капусты, розами. В манеже сидел младенец, гремя связкой пластмассовых ключей, привешенных к перекладине. Шум был невообразимый.

– Ша! У нас гости! – крикнула Ривка, проходя через комнату и переступая через кукол и плюшевых медведей. Но никто не обратил на нее ни малейшего внимания.

В большой опрятной кухне девушка, ровесница Энни, с темными волосами и розовыми щеками раскатывала тесто на столе.

– Моя старшая, – сказала Ривка, махнув рукой в ее сторону. – Ее зовут Сара.

Девушка смущенно кивнула и снова взялась за скалку.

Этот дом и эта женщина напомнили Лорел сказку про старушку, жившую в башмаке. У нее было так много детей, что она не знала, куда от них деться. Но только миссис Груберман совсем наоборот выглядела счастливой со своими детьми. И очень доброй.

Сестры сели за длинный стол, покрытый желтой потрескавшейся клеенкой. Оглянувшись вокруг, Лорел заметила, что всех предметов было по два: две раковины, два серванта, два холодильника.

– Вижу, вы обратили внимание на мои холодильники, – заметила Ривка. – Знаете, почему их два?

– Наверное, потому, что у вас такая большая семья, – отважилась на предположение Лорел, но тут же смутилась и испугалась, – ведь миссис Груберман явно ожидала, что они скажут «не знаем».

– Нет, дорогие мои. Это потому, что кошерное мясо и молоко надо хранить отдельно.

Вопрос «почему» едва не сорвался с губ Лорел, но она сразу поняла, что лучше не задавать его.

– Я знаю про кошер, – сказала Энни. – Я один раз была с мамой на Фэрфакс-авеню. Мы покупали горячие сосиски. Она сказала, что вкуснее их ничего нет.

Ривка засмеялась и, подойдя к плите, зажгла огонь и поставила чайник. Затем повернулась к ним лицом и уперла руки в толстые бока.

– Так что же мне с вами делать, деточки? Ведь вы даже не знаете, что такое «Шомер Шаббат», правда?

У Лорел упало сердце. Ей стало ясно, что «Шомер Шаббат», это не имя мужа Ривки. И еще яснее, что Ривка Груберман не собирается сдавать им квартиру.

– Мы не знаем еврейский, – призналась Энни. Ривка вздохнула и с сожалением кивнула головой.

– Но есть и вторая причина, почему я не решаюсь принять вас. Мы не позволяем несовершеннолетним девочкам жить без взрослых. – На лице ее не осталось и следа улыбки, словно солнце заволокло тучами. – Мне очень жаль. А «Шомер Шаббат» означает – «Только для тех, кто соблюдает субботу».

– Мы тоже будем соблюдать субботу, – умоляла Энни. – У нас с сестрой нет ни телевизора, ни даже радио.

Ривка молча покачала головой, хотя в этот миг ставила перед ними кружки с дымящимся чаем.

– Вы хорошие девочки. Только не принимайте этого близко к сердцу.

Она поставила перед ними тарелку с пирогом из дрожжевого теста, начиненного изюмом и орехами. Судя по запаху, его только что достали из печки.

Лорел почувствовала, как у нее потекли слюнки. Одновременно из глаз потекли слезы. Голодная и несчастная, она взяла в руку большой кусок пирога.

– Деньги у нас есть. Я могу заплатить вперед прямо сию минуту, – не отступала Энни, и отчаяние звенело в ее голосе. – Наличными.

– Пожалуйста, не надо о деньгах, – с печалью сказала Ривка. – Это не из-за них, а из-за нашего образа жизни.

– Но… – с мольбой начала Энни и внезапно замолчала, плотно сжав губы. Напряженно выпрямившись на стуле, развернула назад плечи, будто невидимая игла уколола ее в спину. Лорел знала эту позу. Так Энни выражала свою обиду. Она никогда не просила пощады, в каком бы бедственном положении ни оказывалась.

– О'кэй, – холодно сказала Энни. – Я все поняла.

Лорел сделала большой глоток горячего чая и обожгла язык. Слезы ручьями хлынули из ее глаз. Почему Энни не может объяснить ей, что они искали повсюду и больше не в состоянии искать? Почему она не признается, что хочет есть? Лорел видела, какими глазами она украдкой смотрит на пирог, но ни за что не возьмет ни кусочка из гордости.

У Лорел сдавило желудок. Показалось, что ее сейчас вырвет. Внезапно ей пришла в голову еще одна мысль.

– Я могла бы нянчить ваших детей, – робко предложила она. – Для меня это была бы даже не работа.

Снова с сожалением качнув головой, Ривка повернулась к плите и продолжала дело, которым, видимо, занималась до их появления, обваливая в муке цыплячьи ножки и отправляя их в сковороду, где трещало горячее масло.

Энни поднялась из-за стола.

– Спасибо за гостеприимство. Лори, нам пора…

Ее слова были прерваны громким воплем из соседней комнаты. Старшая дочь Сара кинула на мать умоляющий взгляд и сказала:

– Ма, можно я дам Шейни ее бутылочку? Мне ведь надо закончить, прежде чем придет Рахиль. Она будет помогать мне по алгебре.

– А мне, выходит, – Ривка вскинула кверху выпачканные мукой ладони, – надо иметь четыре руки вместо двух?

Словно по наитию, Лорел вошла в соседнюю комнату и взяла на руки ребенка из манежа. Дитя брыкалось и извивалось, не переставая оглушительно кричать, причем маленькое круглое личико совсем сморщилось от напряжения. Чувствуя себя ужасно неловко, Лорел делала все, что могла, лишь бы утихомирить его. Как жаль, что она так мало знает о детях. Ей только однажды пришлось помогать Бонни няньчить ее братца. Маленький Джимми тоже кричал. Но потом они сменили пеленки, и он перестал. Может и теперь надо сменить штанишки?

Мальчики на софе, словно зачарованные, следили за ее действиями. А Лорел тем временем стащила с ребенка непромокаемые трусы. Подгузник под ними оказался совсем мокрым. Тут же Лорел обнаружила и основную причину крика – расстегнувшаяся застежка колола маленькое тельце.

Она успела убрать застежку и вытащить подгузник, когда появилась Ривка, поспешно вытирающая о посудное полотенце только что вымытые руки.

– Ну, что тут случилось? О, моя маленькая шейнинке!

Она подняла дитя на свой большой живот и вытерла посудным полотенцем голый задик, с улыбкой глядя на Лорел.

– Ну и ну! Ты, выходит, умеешь обращаться с детьми? Ты же сама еще ребенок!

– Я про детей все знаю, – солгала Лорел, стараясь не встречаться глазами с Энни.

– Там была булавка и она уколола Шейни! – крикнул темноволосый мальчик в круглой, обтягивающей голову шапочке, которая съехала на одну сторону, что придало ему задиристый вид. – А девочка ее вытащила.

Ривка безудержно целовала ребенка.

– Мой муж считает, что у меня достаточно помощниц среди старших дочерей. – Она вздохнула. – Но верите ли, Сара, Хава и Лия целыми днями в школе, а этой каждую минуту чего-нибудь надо. Так что я совсем разрываюсь.

Лорел взглянула в доброе лицо Ривки и сразу заметила неуверенность, которой в нем прежде не было. Надежда сразу воспряла в сердце. А может, она изменит свое решение? Или уже изменила?

Лорел глубоко вздохнула и подумала: «Здесь мы были бы спасены». Спасены от грабителей, и от злых квартировладельцев, и от их тараканов. Спасены от полиции и от Вэла.

– Не уходите пока, – мягко сказала Ривка. – Скоро придет мой муж Эзра, пусть поглядит на вас. Может, понравитесь ему, и он согласится вас оставить.

У Лорел перехватило дыхание. Чувство счастливого облегчения переполнило сердце. Улыбаясь, она взглянула на Энни. Та тоже улыбалась в ответ.

Сама не зная почему, Лорел уже не сомневалась, что все будет хорошо. Во всяком случае сегодня. Что будет завтра или послезавтра, думать пока что не хотелось. Не хотелось вспоминать о том, что придется ходить в школу с такими странными ребятами и еще более не хотелось гадать о том, найдет ли Энни работу до того, как они окажутся полностью на мели.

А потом, если муж хозяйки позволит им занять квартиру, она спросит Ривку про бородатых мужчин в круглых меховых шапках и с локоном возле каждого уха. И про дам с алыми пятнышками на лбу.

И еще много о чем надо будет спросить.

3

Энни потянулась за пустой тарелкой. Стопка грязной посуды, которую она удерживала в другой руке, накренилась и зазвенела. В этот критический момент она не сомневалась, что вся груда сейчас рухнет на пол. Но каким-то непостижимым образом ей удалось сохранить равновесие.

– Прошу прощения, – как можно более вежливым и приятным голосом проговорила она, собирая ножи, вилки и прочую сервировку с пластикового столика, за которым толстый посетитель со своей еще более толстой женой доканчивал обед.

– Осторожнее, – раздраженно сказала жена толстяка, потому что Энни случайно задела ее за плечо.

Заметив, что мадам Жиртрест завернула и убрала в сумку два чизбургера с колечками лука и капустой, а также клубничную ватрушку на десерт, Энни подумала:

«Наверно, у нее просто изжога, ведь она столько всего съела». Но затем вспомнила, что старая корова нагрубила ей еще до того, как расправилась со своей порцией, разозлившись, что Энни перепутала ее заказ и принесла салат и помидоры вместо шинкованной капусты.

Обида охватила Энни до глубины души. На лбу выступили капли пота, но руки были заняты, и вытереть лоб она не могла и от этого расстроилась еще больше. Но тут же подумала: «Я сама виновата. Просто я очень плохо работаю». Ее гнев остыл.

Сегодня уже неделя, как она работает в «Парфеноне», но все еще не может освоиться. И самое ужасное, что она, видимо, никогда не освоится. Почему другим официанткам удается хорошо работать? Лоретта, к примеру. Она совсем ненамного старше Энни, но все это для нее так легко! Она будто прогуливается от столика к столику. Да еще и жует резинку!

В первый день Лоретта сказала:

– Между прочим, дорогуша, у меня плоскостопие. Затем, оглядев Энни с головы до ног, втянула внутрь свои прыщавые щеки и добавила:

– Чего я не могу понять, так это что здесь делаешь ты?

И теперь Энни задала себе тот же вопрос. Хотя прекрасно понимала, что ей надо зарабатывать деньги, покупать еду и оплачивать квартиру.

Нет, надо приложить все свое старание, чтобы работать, как другие. Иначе им с Лорел придется ночевать в метро. И уж тогда их непременно заберут в полицию, где Вэл – если он не умер – тут же их найдет.

Эта мысль отозвалась ознобом во всем теле. Вполне вероятно, что он ищет их даже сейчас, в эту самую минуту. Не исключено, что он был в Лос-Анджелесе и выяснил на вокзале, куда они взяли билеты.

– …и тогда я сказала ему: «Если у вас нет более приличных оправданий, молодой человек, можете сами лезть вверх по этим ступенькам и…»

Визгливый голос мадам Жиртрест подействовал на нее так же, как скрип ногтя по меловой доске. Все тело снова облилось потом. Еще нет и полудня, а она уже вся взмокла до безобразия. Вечером снова придется стирать униформу и сушить возле плиты. И один Бог знает, избавится ли она хоть когда-нибудь от этого запаха прогорклого сала, которым провоняло здесь все вокруг. И теперь ее волосы, руки, даже белье пахнут прошлогодним гамбургером. В один прекрасный день ее учует голодная собака и придет откусить кусочек.

Вытерев столик, она повернулась, чтобы уйти, и неловко ударилась об угол. Чашка с недопитым кофе на вершине горы тарелок закачалась и полетела вниз. Сердце у нее остановилось. Она почти поймала ее, но чашка выскользнула из влажных пальцев. И в следующее мгновение Энни в немом ужасе наблюдала, как, словно в замедленной съемке круглая белая чашка катилась ниже и ниже и жирный розовый мазок, оставленный на ободке губами посетительницы, будто ухмылялся ей. Она ударилась о стол, обдав его фонтаном брызг, затем со скоростью пущенного в лунку биллиардного шара пронеслась по поверхности и опрокинулась вместе с остатками своего содержимого па увесистые колени толстой дамы.

Мадам Жиртрест издала вопль. Затем принялась ожесточенно тереть пятно, разлившееся по ее лимонно-зеленым синтетическим брюкам.

– Ты, глупая дрянь! Посмотри, что ты наделала! Это теперь ничем не очистить!

– Простите, – сказала Энни.

Не помня себя, она схватила скомканную салфетку и стала вытирать пятно. Но преуспела только в том, что добавила к нему мазок кетчупа.

Мадам Жиртрест с яростью оттолкнула ее руку.

– Управляющего сюда! Я требую управляющего! – Она поглядела на мужа. – А ты что сидишь, как неживой? Делай что-нибудь!

Энни казалось, что на все последующее она смотрит из-под воды. Открывался и закрывался резиновый рот посетительницы, будто выброшенный на сушу карп. Затем на ноги тяжело поднялся толстый муж. Уши наполнял шум низвергающейся воды, и свет, просачивающийся сквозь запотевшее зеркальное стекло окна, странно колебался.

Наконец по залу пронесся Ник Димитреу, босс, и все, кто был в зале, замерли с вилками на весу, глядя на Энни. А она хотела только одного – провалиться сквозь землю. Сердце тяжело билось, и пот ручьями тек по шее и позвоночнику.

Но она выстоит! Ее не так просто запугать. Она не ребенок, который падает от первого удара. Но, Боже мой, Ник, видимо, готов описаться от страха. Его широкие брови сдвинулись к переносице, его темные глаза пылают!

– Уходи, уходи, – прошипел он. – Подожди в кухне. Я поговорю с ними. А потом мы поговорим с тобой.

Энни с горящими щеками отнесла грязные тарелки в кухню и сложила их в большой резиновый бак для судомойки. Слезы, словно грозовые тучи, собирались где-то в глубине за глазными яблоками. Но она не позволит им пролиться! Только не на виду у Лоретты, Джей-Джей и Спиро. Она искоса глянула на облако пара, поднимающееся от раковины, где взлохмаченная Джей-Джей чистила необъятный котел. В другом конце кухни на сковороде промышленных размеров что-то немилосердно жарилось, наполняя уши треском, похожим на отдаленную автоматную очередь.

Неожиданно Лоретта дотронулась до ее руки. Энни поняла, что она все видела.

– Не волнуйся, – сказала Лоретта, и в ее выцветших голубых глазах появилось сочувствие. – Ник может взбеситься на какое-то время, но ненадолго. Притом ты не виновата. Со всяким может случиться.

Но Энни знала, что это одни слова. С Лореттой никогда бы не случилось такого.

Что и говорить, Лоретта никогда не изучала ни французского, ни тригонометрии, но что касается работы официантки – тут она гений по сравнению с Энни.

Внезапно перед ее внутренним взором возник длинный в испанском стиле обеденный стол в Бель Жардэн. И дородная Бонита в белом с черным форменном платье, с сияющим смуглым лицом протягивает ей огромное блюдо ростбифа с таким видом, словно предлагает некий чудесный дар.

А ведь я считала это само собой разумеющимся. Мне и в голову не приходило, как тяжела ее работа.

Острая боль потери охватила ее. Она сама не ожидала, что так сильно скучает по Бель Жардэн. Горячие слезы были готовы хлынуть из глаз. Сейчас хотелось только одного – уткнуться лицом в посудное полотенце и зарыдать в голос. Но разве это возможно? Лорел ждет ее в пустой квартире. В холодильнике ничего нет, кроме пачки молока и половины банки консервированного тунца. Этого едва хватит и кошке. Если у нее не будет сегодня чаевых, придется попросить у Ника аванс и купить по дороге домой немного овощей.

Но когда в крутящихся дверях появилось плечо босса, Энни затрясло с ног до головы. До чего же она была глупа, до чего наивна, когда думала, что легко справится с работой официантки!

Подавив неудержимое стремление выбежать через заднюю дверь, она заставила себя стоять с высоко поднятой головой, и только одна мысль билась в мозгу: «Мне нельзя потерять работу».

Она твердо шагнула навстречу боссу, жилистому греку с сизым шрамом от правого глаза до подбородка. До того, как он скопил деньги и смог открыть собственное дело, по словам Лоретты, он работал грузчиком. И однажды конец лопнувшего такелажного троса отскочил ему в лицо. Шрам задел уголок рта, придав ему неизменное злодейское выражение.

Энни замерла. Она смотрела на босса прямым взглядом. «Никаких слез, никаких жалобных объяснений, – приказала она себе. – Муся никому не позволяла хныкать в своем присутствии, а от нее самой вообще никто не слышал ни одной жалобы, как бы ни была она больна и несчастна».

– Я очень сожалею, что так получилось, – сказала Энни. – Я старалась сделать, как лучше.

Его лицо несколько смягчилось. Он покачал головой:

– Я понимаю. Но видишь ли… мне надо, чтобы дело шло без проблем. Я готов простить одну ошибку, ну, две. Но ты, Энни… наверно, чересчур стараешься. Поэтому все и валится у тебя из рук. Ты мне все портишь. Эта дама – моя постоянная клиентка. Она требует, чтобы я заплатил за испорченную одежду. Я, естественно, улыбнулся и сказал: «Николас Димитреу всегда отвечает за свои ошибки». Но такой способ вести дело меня не устраивает. Поэтому, прошу прощения, но тебе придется уйти.

Он повернулся и отошел.

– Подождите! – крикнула ему вслед Энни.

Она не должна унижаться, но и позволить себе потерять работу она тоже не может. Сдавленное рыдание сотрясло ей грудь, отчего голос стал тонким и дрожащим.

– Я заплачу за эта. Запишите мне долг. Мистер Димитреу, мне очень нужна эта работа, правда! Пожалуйста, ну, в последний раз!

В этот отчаянный момент все закачалось и вспыхнуло у нее перед глазами. Показалось, что она не выдержит и разразится рыданиями, как последняя дура.

Изувеченный рот Ника сложился в печальную улыбку.

– Я дам тебе совет, Энни. Наша работа не для таких девушек, как ты.

Энни замерла глядя, как он быстро вышел через крутящуюся дверь.

К ней подошла Лоретта и обняла за плечи.

– Тебе это тяжело сейчас принять, но, поверь мне, он прав. Ты слишком нежная для этой помойки. Мне почему-то кажется, что ты актриса или фотомодель, у которой полоса невезения. Что, скажешь, не угадала?

Водянисто-голубые глаза Лоретты приобрели тоскующее выражение. Однажды она призналась Энни, что самое худшее в их работе – это необходимость каждый вечер пропускать телесериал «Дни нашей жизни».

Энни, тщательно избегавшая каких бы то ни было откровенных разговоров, почувствовала себя польщенной. Ей сейчас так не хватало сочувствия! Но черные мысли, собиравшиеся на горизонте сознания, уже надвинулись на нее. Как она найдет другую работу? Как заплатит за квартиру? Как прокормит себя и Лорел?

У нее осталось всего сорок два доллара и семьдесят два цента – чаевые, заработанные с таким трудом, и остаток от продажи драгоценностей. Этого, если прибавить недельный заработок в «Парфеноне», едва хватит, чтобы протянуть до конца месяца. И то, если они будут очень-очень экономны. А потом…

«Господи, что же я буду делать!» Трясясь от страха, как в ту последнюю ночь в Бель Жардэн, Энни взяла конверт со своим жалованием, приготовленный для нее мистером Димитреу, и ушла.

На Восьмой авеню, проходя мимо овощного магазина с пучками салата, помидоров и яблок на витрине, она вспомнила эпизод из фильма «Унесенные ветром», где Скарлетт, которую рвет от редиски, грозит кулаком в небо и клянется: «Я больше никогда в жизни не буду голодать».

Размышляя о том, насколько киношная ситуация походила на ее собственные затруднения, Энни горько усмехнулась: «Как же теперь быть?»

Надо что-то придумать. Обязательно.

– Барух ата адонай, элохейну мелех хаолам…[3]

Энни закрыла глаза, и поющий голос Ривки, молящейся при свечах, успокоил ее.

Втихомолку присоединившись к молитве, Энни добавила про себя:

«Господи, помоги мне, пожалуйста, найти работу! Что-нибудь такое, с чем я бы справилась… чтобы я была там на месте».

Открыв глаза, Энни взглянула на Ривку, с ее аккуратно завитыми темными волосами, в цветастом платье с длинными рукавами, сидящую напротив мужа за обеденным столом, окруженную многочисленным семейством, между Лорел и Сарой. Затем непонятные слова молитвы на еврейском языке подхватили все остальные, но на этот раз хор вел мистер Груберман. Голоса накладывались один на другой. Нежные высокие тона Сары, Лии и четверых младших братьев сливались с вибрирующим самоуверенным контральто тринадцатилетнего Мойши. Неожиданно Энни услышала рядом с собой тонкий голосок Лорел, подтягивающей то одну, то другую фразу. Оглянувшись на ее клетчатый сине-белый джемпер и курточку с матросским воротником, Энни еле слышно ахнула от удивления. Когда Лорел успела запомнить слова?

Ривка, видимо, тоже заметила это. Улыбнувшись Лорел, она сказала:

– Молодец, шейнинке. А хлеб освящать ты мне поможешь?

Лорел смущенно кивнула, и Ривка подала ей хлебный нож. В широком лезвии отразились колеблющиеся язычки зажженных субботних свечей, стоящих на буфете в серебряных подсвечниках.

– Барух ата адонай, – начали вместе Ривка и Лорел. Затем Ривка замолчала и кивнула Лорел, предоставляя ей продолжать. Лорел запнулась, ее бледные щеки зарделись. Подняв глаза, она бросила пугливый взгляд на сидящих за столом, но, поняв, что никто не собирается над ней смеяться, глубоко вздохнула и, запинаясь на каждом слове, закончила:

– …элохену… мелех… хаолам… хамон… лехем… мин хаоре…

Счастливо улыбнувшись, Лорел сняла белоснежный плат с большой плетеной халы и подождала, пока Ривка отрежет от нее край и передаст ей. Затем, следуя указаниям Ривки, отщипнула от этого хлеба небольшой кусочек и положила в рот, передав остальное Энни. Один за другим каждый из сидящих за столом отломил свой кусочек халы и съел, и таким образом был разделен весь отрезанный Ривкой ломоть.

Это было уже второе празднование субботы, на которое Ривка пригласила своих квартиранток. Вечером в прошлую пятницу было точно так же – зажженные свечи, молитвы над вином и хлебом. Но тогда Лорел сидела молча во время пения, не поднимая глаз от своей тарелки. А теперь она подпевает, да еще по-еврейски!

Энни всегда знала, что сестра быстро усваивает все новое – так бывало, например, с карточными играми. И теперь ей оказалось достаточно двух недель общения с Ривкой, чтобы научиться прекрасно готовить. Энни была поражена. На что еще способна эта девочка?

Ривка, Сара и Лия поднялись из-за стола и стали носить из кухни горячие блюда с жареными цыплятами, картофелем, спаржей, лапшой. Мальчики переговаривались между собой на идише. Лорел наклонилась к Энни и спросила:

– Тебе понравилась хала? Это я готовила.

– Ты!

– Да. Обычно я только помогала. Но для этой халы я месила тесто, а потом плела ее. Видишь, она сверху блестит – это из-за яичного белка.

– Яичного белка? – повторила Энни, внимательно глядя в лицо сестры и замечая, как сильно она повзрослела за последнее время. В глазах Лорел появилась уверенность и какое-то воодушевление. Даже прическа изменилась. Больше не было ни косичек, ни «конского хвоста». Волосы свободно ниспадали сзади на шею.

Вчера вечером, вернувшись из «Парфенона», пропахшая горелым жиром и потом, голодная и до такой степени измученная, что едва держалась на ногах, она застала Лорел в их маленькой кухне за приготовлением обеда. На столе уже поджидала кулебяка с печеной картошкой и слегка увядшие листья салата. И хотя кулебяка подгорела с одного края, а картошка чуть-чуть не дошла, Энни сглотнула все в один момент. И нисколечко не покривила душой, когда призналась сестренке, что ничего более вкусного никогда в жизни не ела.

Лорел еще не знает, что ее вышибли с работы. Пока что у нее не хватает смелости признаться в этом. Особенно Ривке. Интересно, что сделает Ривка, если в следующий месяц Энни не сможет заплатить за квартиру, – оставит их из милости? Вряд ли. Совершенно ясно, что Груберманы при таком количестве детей переживают тяжелые времена и сами едва сводят концы с концами. Им необходимы деньги от сдачи квартиры наверху.

Нет, Энни просто обязана найти работу… и как можно скорей!

Но сейчас… какое же удовольствие сидеть здесь, вдыхая чудесный запах, идущий от полных блюд и чаш, расставленных на столе, наслаждаясь теплом и единодушием, царящими в этой комнате. Даже перепалки между младшими Груберманами не нарушают общего очарования.

– Ма, а чего Хайм пинается под столом!

– Хайм, прекрати, – тихо отзывается Ривка, не поднимая глаз от тарелки с цыпленком, которого режет на мелкие кусочки для Шейни. Малышка сидит на высоком стульчике рядом с матерью.

– Что такое, Йонки, – продолжает Ривка, – почему ты кладешь спаржу в салфетку, а не в рот?

Энни взглянула на пятилетнего Йонкеля в ермолке, косо сидящей на коротко остриженных кудряшках, на его сразу порозовевшие круглые щеки. Покорно развернув салфетку, он вытряс измятую спаржу обратно в тарелку.

– А я не хочу спаржу, – заявил тонкий, как трость, Мойша.

Он казался намного моложе своих тринадцати лет. И только подбородок, опушенный, словно персик, подтверждал его возраст. От пара, идущего от тарелки, в которую он наложил себе картошку, его квадратные очки с толстыми стеклами сразу запотели.

– Я же не знаю – а вдруг там клоп? – объяснил он.

– Какой еще клоп? – быстро спросила Ривка, оглянувшись на него.

– Ну… я, конечно, никакого клопа не видел… но если я его съем по ошибке, то он размножится у меня в желудке.

– Кто это тебе сказал?

– Рабби Мандельбаум.

– Что ж, если Рабби Мандельбаум придет к нам обедать, пускай самолично моет каждую стрелку спаржи. Но покуда здесь готовлю я, ты будешь есть, что тебе дают. – Голос Ривки звучал с возмущением, но все лицо выдавало ее веселое настроение.

– Посмотри, Йонки, я ем спаржу, – подбадривающим тоном сказала Лорел и, набрав на вилку как можно больше, отправила все в рот. – Правда, очень вкусно!

Все, кроме Лорел и Энни, разразились смехом.

– Ты-то можешь есть все, что хочешь, – хихикнула пятнадцатилетняя Лия, темноглазая, розовощекая, с гладкими коричневыми волосами, уложенными, как у мальчика-пажа, – более яркая копия своей старшей сестры Сары. – Ты же не еврейка!

– Мойша не ест спаржу не потому, что он еврей, – рассудительно ответила Лорел. – Он ее просто не любит.

Улыбнувшись и одобрительно глядя на Лорел, Ривка сказала:

– Умница, девочка!

И Энни снова преисполнилась уважением к младшей сестренке. Подумать только, брошенная в дебри незнакомого города, все равно что куда-нибудь в Венгрию, к людям, с которыми у нее нет ничего общего, она каким-то непостижимым образом нашла свое место в этой ситуации, сумела извлечь из нее все лучшее… хотя бы то, что узнала много нового и полезного. И вполне возможно сама научила чему-то окружающих.

Бремя заботы о сестренке, тревога о ее и своем будущем вдруг показались легче, чем все последнее время. А может, это не Лорел целиком зависит от нее, а она сама, пусть в малой степени, но зависит от Лорел?

4

Долли с размаху бросила трубку на рычаг. Она готова была ругаться и плеваться. Эти таможенные дятлы задержали доставку ее заказа на целых четыре дня! Да за это время патриарх Моисей успел вывести израильтян из Египта. И ни один инспектор, хотя она, кажется, переговорила со всеми, не мог дать вразумительный ответ о причинах задержки.

Она снова взяла трубку и принялась накручивать диск. Надо устроить им хороший разгон. Причем на этот раз она не станет тратить время на инспекторов. Уж если жаловаться, так самому Макинтайру. Он у них там голова, так пускай наводит порядок. Что он прикажет ей делать теперь с испорченным шоколадом стоимостью в две тысячи долларов, который размяк и расползся на их таможенных складах, черт бы их всех побрал? А День памяти уже через две недели!

Внезапно Долли задумалась и глубоко вздохнула. Затем положила трубку обратно на рычаг.

«Разве это уж так сильно волнует тебя? Ты просто ищешь выход своему отчаянию…»

Единственное, что занимало ее последние несколько недель, – это телефонный звонок Нэда Оливера, дорогого, женственно нежного, встревоженного донельзя Нэда, сообщившего, что девочки Ив убежали из дома! Долли показалось, что она получила удар в живот. Нэд, ее старый друг и Ив тоже, много лет подряд тайно осведомлял ее обо всем, касающемся Энни и Лорел, посылал фотографии и вручал им под видом своих собственных маленькие подарки и небольшие суммы денег, которые Долли посылала для них. Будь ее воля, она задарила бы девочек, но это неминуемо вызвало бы подозрения Ив.

Бедные, бедные детки! Скорее всего, это вина Вэла. После разговора с Нэдом Долли тут же позвонила ему. Стараясь не выказывать своего отвращения, умоляла объяснить все, что произошло. Но, как выяснилось, он знает едва ли больше ее. Долли показалось, он что-то не договаривает. Возможно, ему неизвестно, куда уехали девочки. Но Долли готова дать голову на отсечение, что он знает причину, заставившую их покинуть дом среди ночи.

Но кто тут, однако, обвиняет Вэла! Разве она сама не виновата больше всех, если посмотреть в суть вопроса? Разве могло бы произойти хоть одно из несчастий, обрушившихся на семью Ив, если бы Долли не всадила ей тогда нож в спину?

Долли снова предалась привычному чувству самобичевания. Но тут же пресекла себя. Что пользы хныкать над этим теперь! Пришла пора действовать.

Она должна во что бы то ни стало найти племянниц. Частный сыщик в Лос-Анджелесе уже нанят. Если бы только у нее была возможность тоже вести поиски, а не дожидаться, когда О'Брайен сообщит свои результаты!

Дрожа от нетерпения, Долли снова схватила трубку и стала набирать междугородний номер.

– О'Брайен. – Отозвался приятный ровный голос, напоминающий, скорее, по интонации страхового агента или молодого банковского клерка, чем видавшего виды сотрудника полиции. Но она знала, что он отработал в полицейском управлении более десяти лет.

– Долли Дрейк, – ответила она. – Что вы можете сообщить о моих племянницах?

Голос вдруг осип, будто она произнесла не короткую фразу, а говорила уже часа четыре кряду. Раньше, когда она звонила ему, он в ответ только призывал еще потерпеть и уверял, что незамедлительно даст знать о малейшем прояснении. Вряд ли сегодня она услышит что-то иное.

Но, слава Богу, на этот раз его ответ всколыхнул в ней надежду.

– Удивлен, что вы позвонили. Я как раз набирал ваш номер, но телефон был занят. Только, пожалуйста, не волнуйтесь. Я узнал, где они. По крайней мере, в каком регионе Их фотографии опознал водитель автобуса дальнего следования. – О'Брайен помолчал, и в наступившей тишине она слышала, как шелестят его бумаги. – Он сказал, что они ехали в Нью-Йорк. Но…

– В Нью-Йорк! Сюда? – Сердце замерло.

– …но шансы отыскать пару беглянок в таком огромном городе должен вам сказать, равняются одному на миллион. Они все равно, что канули в океан. Можете мне поверить.

– Это означает, что вы отказываетесь? – В ней все забурлило от негодования, и сердце забилось у самого горла, словно вспугнутая птица.

– Как вам будет угодно. Но если хотите знать мое мнение лучше всего сидеть и ждать. Рано или поздно они так намучаются, что сами позвонят домой.

«Как бы не так! – подумала Долли. – Куда домой? Он не знает, что такое Вэл Каррера».

Она велела ему продолжать поиски. И черт с ними, с расходами (этого она ему не сказала). Хотя бы будет какая-то надежда. Но повесив трубку, тяжело задумалась.

Нет, на О'Брайена рассчитывать не стоит. Он не верит в успех дела. Надо придумать что-то еще. Так или иначе ей надо самой приниматься за поиски. Делать что-нибудь. И тогда может прийти нужная идея.

Долли сидела в маленьком кабинете на верхнем этаже своего магазина. Встав из-за стола, подошла к холодильнику, где помещался ее НЗ. Сквозь чистую стеклянную панель виднелись коробки, уложенные на сетчатых полках. Четырнадцать градусов. Достаточно, чтобы избежать конденсата и сохранить драгоценный шоколад от таяния и побурения. Она по опыту знала, что хороший шоколад требует не меньшего ухода, чем хрупкий цветок орхидеи или гортензии. Его также надо холить и лелеять.

Она еще раз просмотрела накладную. Какие подлецы, ведь все было прямо от Бушонов. Во что превратились теперь конфеты с темным шоколадным кремом и коньяком, которые всегда заказывает миссис Ван Дайн? Каждый четверг, будь дождь или солнце, ее вечно улыбающийся водитель-филиппинец приезжает на огромном допотопном «пакарде», чтобы купить фунт[4] этих конфет. По слухам, старушка живет только шоколадом и шампанским. Чем будет отчитываться перед ней этот на редкость преданный слуга? Может предложить ему взамен начинку с бурбоном?

А Пти-Кёр, сердечки из горького шоколада с арахисом и начинкой крем-фрэш, которые пользуются самым большим спросом, и не только на Валентинов день! На следующую субботу ей заказано восемь коробок к свадьбе в «Карлейле», а здесь не наберется и на одну.

Да что там говорить – вообще ничего нет. Ни конфет с начинкой пралине, ни «Нуа карак» ни чудесных маленьких «Эскарго нуар» в форме улиток с темным кофейным кремом. Боже правый, а завтрашние переговоры, которых она добивалась чуть ли не целый год? Разве можно вести диалог с поставщиком продуктов для дворца Плаза без фирменных трюфелей от Жирода!

У нее вдруг ужасно разболелась голова. Казалось, в переносицу немилосердно давит невидимый палец. Чтобы отвлечься, стала думать о приятном. Сегодня возвращается Анри. Его самолет будет в аэропорту около пяти. Если бы она знала, что так получится, обязательно попросила бы его захватить с собой чемодан шоколада. В его парижском магазине «Ля Мезон де Жирод» (свой магазин она назвала «От Жирода») свежий шоколад делают каждый день.

Внезапно ей пришла в голову мысль. Почему бы не убить двух зайцев разом – сначала попробовать освободить из-под ареста свой заказ в личной теплой беседе с Макинтайром, а затем встретить самолет Анри.

О, какое же будет счастье снова увидеть его! И быть с ним рядом каждый день. Может быть, ему на ум придет какая-нибудь идея по поводу поисков Энни и Лорел.

Ее настроение поднялось. И даже головная боль стала утихать. Вот обрадуется Анри, когда увидит ее в аэропорту! Обычно она ждала его у себя дома, с шампанским во льду, в одной черной шелковой сорочке на теле. Ну, с шампанским-то проблем никаких – Фелипе принесет бутылку «Кристалла». Но белье на ней сейчас не совсем подходящее – черные шелковые трусики и лифчик.

Долли взглянула на свое отражение в стеклянной дверце холодильника. Черный цвет выглядит, конечно, элегантно. Но это не то, в чем бы ей хотелось предстать перед Анри после долгой разлуки. Сейчас была бы очень кстати фуксия. Или оранж. Или нежно-зеленый. Все, что угодно, только не черный.

На ней было яркое платье густого красного цвета с широким воротником шалькой в горошек. Желая придать платью вид вечернего туалета, воротник можно было отстегнуть, и таким образом для обозрения открывался глубокий вырез. В ушах блестели рубиново-алмазные серьги, подаренные Дейлом к пятой – и последней – годовщине их свадьбы. На запястьях она носила широкий браслет кованого золота и два поуже. Длинные ногти были вызывающего огненного цвета.

Долли верила, что яркие краски приносят счастье, как другие верят в заклинания или амулеты. Говорят, в сумасшедших домах стены красят в бледные голубоватые тона, чтобы депрессивные больные не выпрыгивали из окон. Что спасало от депрессии Долли, так это именно яркие цвета – алый, желтый, оранжевый, розовый, бордовый. Она обожала сверкающие и переливающиеся украшения – пуговицы из искусственного бриллианта, блестящие лакированные туфли, крупные бусы. Дейл однажды пошутил, что ее стенной шкаф изнутри похож на турецкий тюрбан. А Долли считает, что жизнь была бы слишком скучна, если не украшать ее собственными силами.

Она поправила перламутровые гребешки в зачесанных кверху медово-желтых волосах (дважды в неделю Майкл подкрашивал седеющие места, которые все явственней стали обозначаться в последнее время) и нанесла свежий слой огненно-красной помады на губы. О, она хорошо знала, какие сплетни распускают о ней занудные чиновные вдовы на Парк-авеню и их образцово-нравственные экономки и дворецкие. Их шепот будто наяву отдавался в ушах:

«Вульгарная, дешевая, безвкусная… Ее последний муж сколотил себе состояние на махинациях с маслом. А она работала в какой-то забегаловке. Там он ее и подобрал… Угробил на нее уйму денег. Если бы в этом был хоть какой-то прок – она все равно выглядит как торговка». Пускай болтают, что ей за дело!

Анри. При мысли о нем Долли ощутила прилив тепла во всем теле. Словно она вошла с мороза в уютный родной дом и села у весело пылающего камина. Блаженное тепло охватило пальцы ног, затем устремилось горячими струями по всему телу, успокаивая и возбуждая одновременно. О, как же долго его не было! Ведь прошло целых три месяца. Нет, она больше не может ждать ни минуты!

В то же время ей было немного не по себе. Сегодня она должна дать ему ответ. Она обещала.

«А если я скажу «да»? И соглашусь переехать в Париж?» Она представила себе их совместную жизнь. Ночи, пролетающие в его объятиях, выходные дни, наполненные поездками в галереи на Левом Берегу, и пикники в Шавийе. Удобная квартира возле Трокадеро, свежие французские булочки каждое утро. Да, это было бы прекрасно, но ведь Анри все еще женат! «С какого боку ни взгляни на осла, а все равно это не конь», – говорила мама Джо. Так что, сколько ни вертись, а все равно ты была и останешься не более, чем его любовницей.

А ее магазин «От Жирода»? Глория, конечно, смогла бы справиться и без нее, но дело не в этом.

Она любила свой бизнес. Каждый раз, отпирая по утрам чугунную калитку на Мэдисон, 870, она преисполнялась чувством удовлетворения – это ее магазин, никто не может выгнать ее отсюда, отстранить от дел, как после неудачной кинопробы. Дейл так и не смог этого понять.

«Ты удивляешь меня, дорогая! – говорил он. – Ради Бога, покупай себе все, что твоей душе угодно. Но зачем самой стоять за прилавком, когда можно нанять для этого других?»

Но Долли знала, что ее благополучие, а может, и сама жизнь, заключены в этом магазине.

Он необходим ей. И короткие беседы с покупателями, и ребята из полиции, и почтальоны; все эти расчеты, заказы, прибыли от удачной торговли и удовольствие украшать витрины. И, конечно, сам этот божественный шоколад.

Она вспомнила, как ей впервые пришла мысль открыть шоколадный магазин. Был промозглый весенний день. Прошло уже несколько месяцев с того дня, как умер Дейл. Мир пошатнулся, и единственное, оставшееся в душе желание – провести последние дни свои в одиночестве – почти уложило се навеки в постель. И вот в какой-то непредвиденный момент она собрала чемодан, сунула в сумку путеводитель Бедекера, потрепанный французский разговорник и уехала… в Париж.

И на улице Фобур Сент-Оноре, слоняясь между элегантными магазинами, случайно набрела на «Ля Мезон де Жирод». Это произошло возле какого-то старинного здания, где она любовалась орнаментом с купидонами. Вдруг взгляд ее упал на противоположную сторону улицы. Из старомодного магазина с оконными рамами отполированного темного дерева выходила молодая женщина, ведя за руку ребенка. В свободной руке мальчик сжимал какой-то пакетик, а его пухлые щеки, вымазанные шоколадом, так и сияли от удовольствия.

Заинтересованная, Долли перешла улицу и толкнула входную дверь, над которой зазвенел колокольчик.

А через час, – совершив увлекательную экскурсию в кухню, где варился шоколад, надышавшись ароматов, поистине приведших ее в экстаз, произведя пробы, вкус которых казался слишком невероятным для чего-либо земного, и узнав, что месье Батист страстно мечтает открыть филиал «Ля Мезон де Жирод» в Нью-Йорке, – после всего этого Долли уже не сомневалась, чем именно она займется, когда вернется домой.

И теперь, спустя пять лет, маленький магазин на Мэдисон-авеню казался ей гораздо роднее, чем ее затейливая квартира на Парк-авеню. Неужели у нее хватит сил уехать отсюда? Неужто ее любовь к Анри крепче, чем этот маленький мир, который она создала для себя здесь с таким трудом?

Хватит мотать нервы. Когда увидишь его, сама поймешь, как поступить.

Горя желанием поскорее отправиться в аэропорт, она позвонила домой. К телефону подошла Луэлла и позвала Фелипе. Долли велела своему шоферу немедленно приехать к магазину «От Жирода» и захватить бутылку «Кристалла» во льду.

А теперь ей надо придумать, как очаровать начальника по импорту Джулио Макинтайра. Взятка тут, естественно, дела не сделает. Нужно нечто воздействующее на чувства. Но освободить товар необходимо сегодня же.

Долли вошла в крохотную, словно стенной шкаф, каморку в углу, служившую небольшим складом. Она принесет Макинтайру коробку конфет. Что еще можно предложить не напоминающее взятку? Значит, надо выбрать упаковку. Что-нибудь такое… особенное. Ее взгляд скользил по стопкам картонных листов, из которых складывают коробки для конфет. Поблескивая золотым тиснением Жирода, они лежали в пакетах прямо на полу. На полках по стенам располагались емкости позатейливее, которые она приберегала для собственных нужд: старинные оловянные кубышки для печенья, круглые жестянки с затейливым узором в стиле арт-деко, разноцветные мексиканские коробочки, шкатулки, отделанные морскими ракушками, сундучок для драгоценностей, обшитый изнутри атласом. Глория называет эту каморку сорочьим гнездом. Начало коллекции положил сверкающий индейский ящичек, обитый кожей, в которую были вшиты крошечные зеркальца. Долли подхватила его на барахолке на Двадцать шестой улице. Ей пришла в голову мысль, украсив его золотой фольгой и наполнив шоколадными конфетами, выставить в центре витрины по умопомрачительно высокой цене. Через час он был продан.

И теперь, делая смотр своим сорочьим сокровищам, Долли ломала голову, что может впечатлить все на свете повидавшего таможенного инспектора. Наконец она нашла то, что искала. Это будет банка из-под печенья в форме яблока. Она наполнит ее ромовой карамелью и трюфелями к шампанскому. И изобразит из себя Еву-искусительницу.

Зажав свой трофей под мышкой, Долли стала спускаться вниз. Это была самая узкая лестница, по какой только может пробраться человеческое существа. Наклонив голову, чтобы не удариться лбом о площадку, она пыталась представить себе карлика, для которого строили эту лестницу, явно не рассчитывая на се рост – метр шестьдесят пять плюс десятисантиметровые каблуки.

Глория сидела внизу, склонившись над столом, и складывала коробки. Увидев Долли, выпрямилась. Ее огромные медные серьги закачались и зазвенели, словно колокольчики под ветром.

– Намереваетесь поднять скандал против таможенников?

– Лучше! – Долли приподняла в руках банку в виде яблока и коварно улыбнулась. – Я намерена предпринять личную атаку. Смерть от шоколада!

– Ну что ж, с Богом! – рассмеялась Глория.

Никогда в жизни Долли не встречала таких негритянок, как Глория. В Клемскотте они назывались цветными, и их можно было увидеть только за чисткой особняков на Шейди Хил-авеню или мойкой автомашин на Мэйне. Но Глория никогда не опускала глаз, если с ней разговаривали, и не видела никаких причин распрямлять свои волосы, которые вздымались вокруг головы причудливым черным облаком. Ее одежда имела тот же непредсказуемый стиль – то сшитое из пестрых шарфов платье, то мужской свитер с высоким воротником и мини-юбка с лосинами. Сегодня на ней был пушистый розовый свитер, черные тореадорские слаксы и балетные тапочки. Она была еще одной броской деталью в экзотике магазина «От Жирода». И, конечно, было бы совсем хорошо, если бы Глория не болтала так много по телефону. Но ведь у нее столько ухажеров, сколько мужей у Мэрилин Монро.

Заканчивая наполнять конфетницу в виде яблока, Долли взглянула в окно и заметила Фелипе, который нелегально поставил машину на автобусной остановке у противоположной стороны улицы. Схватив фирменную сумку, накинула пальто, из кармана которого свисал шарф от Кашарель (этот шарф, шелковая копия витража в окне церкви Сен-Шапель, был подарком Анри в память их последней встречи). Затем пронеслась через улицу, почти не глядя по сторонам, и проскочила к машине перед самым носом вылетевшего из ниоткуда такси.

– Как можно быть такой неосторожной! В один прекрасный день вы останетесь без головы! – заворчал испуганный гватемалец, когда она уселась на заднем сиденье. Долли взглянула в зеркальце над рулем, где отражалась его широкая физиономия с забавным плоским носом, к тому же сморщившимся от укоризны, и пожала плечами. Анри тоже недоволен ее рискованными передвижениями через улицы. Но иначе в этом городе вообще никуда не успеешь.

Ее мысли вновь вернулись к Энни и Лорел… ведь они где-то неподалеку от нее. Есть ли у них деньги? Где они спят? Не ходят ли голодными? За долгие годы они стали частью ее жизни. Хотя ей приходилось довольствоваться пустяками – некачественными фотографиями Нэда Оливера и его благожелательными, но схематичными описаниями.

Господи, что они только не пережили в последнее время! Бесконтрольное пьянство Ив, усиливающееся год от года, все более короткие передышки между запоями. Никаких денежных поступлений, необходимость проживать то, что есть, – пока совсем ничего не осталось.

Долли страстно желала помочь сестре. Не было ни одного дня в ее жизни, чтобы она не сожалела о том роковом письме. Но всякий раз, как она звонила, какая-то горничная-испанка брала трубку и говорила: «Миссы Дерфилд нету дома». Сама Ив ни разу не пыталась позвонить сестре. В Бэррвуде было то же самое – требование Ив оставалось непреклонным: никаких визитеров.

Однажды Долли все-таки удалось проскользнуть через приемную и добраться до комнаты Ив. Та сидела на кровати, куря сигарету и глядя в окно. При виде ее спины, обозначившейся сквозь полупрозрачную ткань платья, Долли чуть не заплакала. Она была так тонка, что выпирало каждое ребрышко, каждый позвонок. Когда-то роскошные волосы, отливавшие золотом, приобрели тусклый желтый оттенок.

Но больше всего ее поразила происшедшая в сестре быстрая деградация. Прошло всего несколько месяцев с тех пор, как она с каменным лицом отказалась назвать сенатору Маккарти хоть одно имя. Голливуд все еще переживал приглашение на съемки Грейс Келли вместо Ив. Сид, как оказалось, просчитался, вообразив, что Преминджер возьмет на эту роль Долли. Но для нее это уже не имело значения. Единственное, о чем она теперь заботилась, – это загладить свою вину перед Ив. Как бы жестоко Ив не обходилась с ней раньше – по недомыслию или эгоистичности – она все-таки не заслуживала такой кары.

Обернувшись, Ив увидела ее. Синие глаза, пустые и плоские, мгновенно вспыхнули. Она заулыбалась, но это была страшная улыбка, от которой у Долли похолодело сердце. Дым сигареты потянулся вверх, клубясь над ее головой.

– Это ты… – сказала Ив бесцветным голосом. – Ну что ж, посмотри. И уходи. – Она погасила окурок в пепельнице возле кровати.

– Прости меня, – сказала Долли. Эти слова показались такими же незначительными, как камешки, брошенные в глубину океана. Но что еще она могла сказать? Что предпринять? – Иви, дорогая, неужели ты никогда в жизни не сможешь простить меня? Я даже не представляла…

Ив пригвоздила ее к месту острым ледяным взглядом.

– Ах вот чего ты добиваешься? – ответила она тем же лишенным выражения голосом. – И тогда ты уйдешь? Хорошо, в таком случае я прощаю тебя.

Долли почувствовала, как что-то перевернулось в ее душе. Она заплакала. И тут же осознала нелепость своего положения – при ней не было носового платка. Не было даже клочка бумаги. А Ив ничего не предложила ей. Из носу сразу потекло, и Долли стала вытираться рукавом жакета.

– Как ты узнала, что это я? – отважилась она на вопрос.

– Неужели не знаешь? А Сид, ты про него забыла? – Ив усмехнулась с хриплым кашлем. – Боже, это бесподобно… поистине бесподобно. Могу поклясться, что он пообещал тебе за это райские кущи. А сам попросту водил тебя за нос. Вернее, нас обеих. На какой-то миг он даже заставил меня поверить, что это была твоя идея и что он готов был пасть на колени, лишь бы отговорить тебя. Благородный герой. Несокрушимая верность, несмотря на мою прежнюю измену. Поняв, что это конец, обесчещенная героиня с благодарностью падает в его объятия, обещая стать его любимой маленькой женой. Он не знал, что я уже замужем за Вэлом. Он воображал, что теперь, когда любой в городе может плюнуть мне в лицо, когда я стала скромной и смирной, он поднимет меня, смоет с меня грязь. Полный идиотизм, да?

Долли казалось, что сестра бьет ее ногами в живот.

Но в следующее мгновение Ив обмякла, будто ослабли нити, управляющие движениями ее тела, и руки бессильно упали на постель.

– А теперь – самое интересное. – Голос снова стал механическим, как скрежет. – Я беременна. Грандиозное предложение Вэла было просто вынужденным шагом. А путешествие в Вегас я придумала сама. Наверно, если копнуть меня поглубже, то окажется, что я как была, так и осталась простой деревенской дурочкой.

Криво улыбаясь, Ив повернулась боком, так что Долли ясно увидела округлость ее живота под платьем широкого покроя. Затем улыбка исчезла и снова зашелестел безжизненный, молящий голос:

– А теперь уходи. Оставь меня, забудь, что я есть. Двенадцать лет. Такой срок потребовался Ив, чтобы умереть. Это единственное, чем она занималась все эти годы. Умирала.

Глядя через стекло машины на серую мокроту лонг-айлендской дороги, Долли подумала: «Я убила ее. Я, а вовсе не вино, не таблетки, которые она приняла».

И теперь именно из-за нее, Долли, девочки Ив вынуждены где-то скитаться…

Она закрыла лицо руками и заплакала. Нет ей никакого прощения. Разве она достойна счастья с Анри? Так же, как не достойна дорогого великодушного Дейла, несколько лет бывшего ее мужем, который подобрал ее, когда она обслуживала столики в ресторане у Сиро, расточал на нее свою любовь и деньги и умер, оставив ее невероятно богатой вдовой.

Но скоро к ней вернулась способность рассуждать. Что пользы лить слезы? Все равно что пытаться наполнить дырявый сосуд – никому от этого не холодно и не жарко. Слезы не помогут ни ей, ни племянницам. Нет, она должна придумать что-то такое, до чего ни Вэл, ни О'Брайен не додумались. Должен быть какой-то намек, тоненькая путеводная нить, которая укажет путь.

Закрыв глаза, она напрягла свой мозг. Может, у Энни есть какой-то друг в Нью-Йорке, к кому она могла обратиться? Долли уже обзвонила всех, кого удалось вспомнить из прежних знакомых Ив. Но почти все выразили изумление по поводу ее звонка и сказали, что много лет ничего не слышали об Ив. Учителя из школы Энни тоже ничего не знают. Одна старая крыса даже отшила ее: она, видите ли, «уже сообщила полиции все, что ей известно».

Долли отдалась мечтам о том времени, когда девочки найдутся. Им, конечно же, надо жить всем вместе. А что, если сейчас они остановились у кого-то из друзей и не захотят уходить? А вдруг Ив рассказала им о ее предательстве, и девочки ненавидят ее? Тогда она сделает все возможное, чтобы загладить свою вину. Сначала короткие визиты, потом, когда они узнают друг друга, можно будет поехать в какое-нибудь приятное путешествие. В Париж. Они остановятся в «Ланкастере». Девочкам понравится маленький садик, вьющиеся по стенам растения, пышные французские булочки к завтраку. Они втроем будут бродить под огромным стеклянным куполом «Галери Лафайет», примеряя туфли и шикарные платья, выбирая чудесные шелковые шарфы.

Долли воспрянула духом. Кто знает, может быть ей удастся заменить Ив? Почему бы не стать ей для них второй матерью? Ей всегда хотелось иметь детей, но после неудачного первого года супружества Дейл прошел обследование, которое показало его полную неспособность к отцовству.

– Хобот, как у слона, а возможности, как у кастрата, – грустно шутил он, тяжело переживая свое несчастье.

Так что детей у них не было.

Но в конце концов это даже к лучшему. Она станет матерью девочкам Ив, и, может быть, это хоть как-то искупит ее вину перед сестрой.

Машина пошла быстрее, и скоро сквозь начинающийся дождь впереди замаячили зеленые подъездные знаки аэропорта. Через несколько минут шофер затормозил перед зданием в форме серого бетонного куба, где помещалась таможня, и Долли, подхватив сумку под мышку, понеслась по скользкому от дождя асфальту.

Внутри помещение выглядело еще более мрачным, чем снаружи. Стены цвета горохового супа, линолеум на полу, мебель, будто из тюрьмы. Она справилась у дежурной, как пройти к мистеру Макинтайру, и утомленное подобие женщины указало ей путь вдоль по коридору, даже не спросив, назначено ли ей.

Кабинет она нашла довольно легко – там висела пластмассовая табличка с именем Макинтайра. А через открытую дверь Долли увидела и его самого за письменным столом, где он разбирал необъятную кипу бумаг. Это был мужчина средних лет с оспинами на болезненно-желтоватом лице, миндалевидными карими глазами и рыжими, тронутыми сединой волосами.

Долли подождала, пока он кончит писать. И, заметив, что он положил ручку, осторожно постучала в открытую дверь.

Не поднимая головы, он кинул взгляд исподлобья. Увидев незнакомую привлекательную даму, выпрямился, пристально глядя на нее. «Оценивает», – подумала Долли. Им приходилось пару раз разговаривать по телефону, но воочию они еще не встречались.

– Долли Дрейк, – представилась она и усмехнулась про себя, заметив, как он глуповато дернулся. – Думаю, вы догадались, почему я здесь? Вашим сотрудникам чем-то не понравился мой груз. Надеюсь, вы поможете мне получить его?

И кокетливо поводя ресницами, спросила, не будет ли он так любезен, чтобы отвлечься на несколько минут от своей важной работы и посмотреть, в чем там дело. Он немедленно встал, всем своим видом выражая готовность прийти на помощь, и ее взору открылся полновесный объем его желудка, нависающего над ремнем. Человек здорового аппетита. Прекрасно!

Пока мистер Макинтайр искал нужные бумаги, уйдя в противоположный угол комнаты, Долли вынула из сумки конфетницу в виде яблока и поставила ему на стол.

Прошло несколько томительных минут. Наконец он вернулся, держа в руке то, что искал. Но, судя по его виду, ничего хорошего эта находка не предвещала.

Применив улыбку из серии убивающих продюсера наповал, она певуче сказала, указывая на свой подарок:

– А я вам кое-что принесла. Симпатичная, правда? Но вы еще не знаете, что там внутри!

Макинтайр нахмурился:

– А вот это уж ни к чему. Сами понимаете, не положено. Вы ведь не хотите навлечь на меня неприятности?

Ей вдруг стало жарко. И стыдно. Словно любимый учитель заметил, что она списывает на контрольной. Но отступить перед ним она тоже не могла. Надо показать ему содержимое коробки. «Ну, ты же актриса», – подбодрила она себя. И, изобразив обворожительную улыбку, воскликнула:

– Что вы, мистер Макинтайр! Вы просто не поняли…

– Факт есть факт, Долли, что тут не понять? – Он зашелестел бумагами. – Однако, боюсь, вы напрасно нанесли мне визит. Ваш груз будет растаможен только после заключения экспертизы.

– Заключения экспертизы?

– Обычная процедура. Мы осуществляем выборочный контроль за тем, чтобы содержание алкоголя не превышало пяти тысячных процента на массу шоколада. Небольшая доля превышения – и вы нарушили правила.

Долли в раздражении сжала губы. Черт возьми, за кого он ее принимает? За идиотку, что ли? Она хорошо знает законы. И Анри тоже. От конфет Жирода не запьянеет и блоха!

Как же быть? Макинтайру стоит только захотеть, и конфликт будет улажен. И ей необходимо, чтобы он был улажен немедленно, а вовсе не через неделю!

Силы оставили ее. Неужели все пропало? Если она не способна придумать, как добиться такой простой вещи, с чего она вообразила, что сможет найти племянниц?

Внезапно ее осенило. Зачем посылать пробы на экспертизу, когда чертов тест можно провести прямо здесь и сейчас!

– Джулио, я прошу вас, сделайте мне и себе маленькую и вполне законную поблажку – попробуйте. – И она указала на конфетницу, все еще стоящую на его столе. – Ну-ну, не стесняйтесь! Всего одну конфету, просто для пробы. Не думаю, чтобы в истории Соединенных Штатов нашелся хотя бы один случай, когда человек потерял работу из-за шоколадной конфеты.

– Я уже просил вас, Долли. Я занят серьезным делом.

– Я тоже говорю серьезно. Я хочу, чтобы вы составили свое мнение. Это наш новый сорт. – Она приподняла за черенок верхнюю часть яблока и осторожно достала одну черную карамель. – Попробуйте ее и скажите, много ли в ней алкоголя.

И как только потерявший терпение чиновник открыл рот, чтобы запротестовать, она сунула туда конфету. Выражение досады исказило его лицо. Однако он не выплюнул и не проглотил поспешно, а стал жевать. Она сидела как на иголках, глядя на него, будто на продюсера на просмотре. Он продолжал мерно жевать, полузакрыв глаза. Лицо его разгладилось, приняв довольное коровье выражение. И вдруг – хвала Господу! – он улыбнулся! Пожевав еще немного, потянулся за другой.

– Не чувствую никакого алкоголя, – еще шире заухмылялся он.

– Черт возьми, арест надо немедленно снять. Чувство восторга было таким сильным, что у нее даже закружилась голова. Через пять минут, сжимая в руке форму СФ 7501 с его подписью и печатью, она вскочила в свой «линкольн», и машина помчалась в грузовое отделение «Эр Франс» забирать злополучный товар. А теперь – встреча с Анри.

Ожидая его, она снова задумалась о пропавших племянницах. Но теперь лихорадочное напряжение исчезло. Разве она только что не проявила стойкость и находчивость в разговоре с чиновным лицом? Не мытьем, так катаньем, но она умеет добиваться своего.

И все же найти Энни и Лорел будет потруднее, чем уломать Макинтайра.

– Долли, – нежно позвал из темноты Анри.

Она отвела глаза от телевизора, куда рассеянно смотрела. Одна из тех слезливых поделок Ланы Тернер, от которых невольно возникает вопрос: то ли они всегда так отвратительно ставят, то ли у меня сегодня дурное настроение?

Анри стоял у входа в комнату – коренастая фигура в шелковом халате. Густые с оловянным отливом волосы спутались после сна. Этот халат она сама подарила ему – дорогой бургундский атлас со стегаными лацканами, пояс с кистями. Он придавал чуть-чуть таинственности простому земному характеру Анри. Притом он носил его только для нее. Халат вместе с запасной бритвой, зубной щеткой и парой рубашек хранились в ее квартире. Когда Анри был за тридевять земель, – а это случалось чаще всего, – Долли надевала этот халат сама, чтобы вспомнить о нем, вдохнуть едва уловимый едкий запах сигарет «Голуаз», которые он любил курить в постели.

– Я не могу спать, – ответила Долли.

Ее мучила тревога об Энни и Лорел. Хотелось поговорить об этом с ним.

По пути из аэропорта Анри сообщил ей как само собой разумеющееся, что подыскал прелестную квартиру с садом, возле Пляс де Терн, в двух шагах от Жирода, там ей будет очень хорошо, и цена вполне сносная. Он даже заплатил за неделю, в течение которой будет думать. Это, конечно, не означает, что она обязана согласиться, поторопился он добавить, но предположил, что, возможно, если она приедет и посмотрит сама…

«Что я отвечу ему?» Мысль о том, что они всегда будут вместе, не ограниченные краткими трансатлантическими свиданиями, показалась ей счастливым зеленым оазисом среди пустыни.

На самом деле пустыни уже не существовало. Все изменилось с тех пор, как она дала обещание подумать о своем переезде в Париж. Разве можно уехать сейчас, когда Энни и Лорел исчезли? Ни в коем случае! Но даже если они найдутся, у Анри все-таки останется жена и дети. Нельзя же отметать это?

Как ни крути, а мысль о переезде придется пока оставить.

Анри сел рядом с ней на мягкий диван, обняв за талию. Поцеловал ей плечо, приятно пощекотав кожу пушистыми усами. О, какое же счастье! Она думала, что после Дейла ей уже никогда не ощутить того чудесного тянущего чувства, которое возникает в теле женщины, когда ее целует любимый мужчина.

– Ты спал? – спросила она.

– Я видел тебя во сне, – пробормотал он, трогая губами мочку ее уха. – Такой волшебный сон! Проснулся, а тебя нет. Ты что, уже устала от меня?

Долли улыбнулась. Ей вспомнилось, как два года назад после их первого свидания, она вернулась из Парижа в Нью-Йорк, и тут же отправилась в «Бергдорфс» в отдел дамского белья, где напугала пожилую продавщицу, потребовав все самое нескромное и кокетливое из их товара. А потом накупила чуть ли не на тысячу долларов, включая последний крик моды у проституток – донельзя соблазнительный атласный пеньюар цвета воздуха и пару тапочек, отделанных пухом марабу. Все это она надевала только для Анри – то есть очень редко.

Долли обвела комнату критическим взглядом. Вот уж о чем она не станет скучать, если придется уехать в Париж, так это о своей квартире с огромными, как полигон, комнатами. Покупка дома на Парк-авеню была идеей Дейла. А она чувствовала себя гораздо удобнее среди одинаковых уютных домиков Уэст-Вилледж. Но уж таким был Дейл – если он решил заняться грузовыми перевозками и купить транспортную компанию «Метсон шиллинг» («Деньги делает не тот, кто разводит, а тот, кто развозит, Долли, детка») и жить в Нью-Йорке, где расположена штаб-квартира «Мэтсон», значит у него должен быть не меньше, чем пентхауз[5] на Парк-авеню. Но как же неуютно и тоскливо было ей поначалу среди этих ореховых панелей, пожелтевших обоев, полов, которые не полировались, наверное, с довоенных времен. Прежние владельцы жили наследными капиталами, то есть очень экономно. Долли никогда не могла понять, зачем копить деньги, если их потом не тратить?

Следующей идеей Дейла было нанять этого дизайнера с лицом сатира по имени Олдо, который придал мрачным панелям цвет мореного дуба и заменил обои холстиной бежевого цвета. От стены до стены он протянул ковровое покрытие, так что не стало видно ни одной доски паркета, а прогоревшие дворцовые светильники были заменены модными бра с коническими плафонами.

Ее взгляд упал на авангардистскую скульптуру на колонке с радиоаппаратурой. Дейл выложил за нее целое состояние, но для Долли это все равно не более, чем цементная глыба с воткнутой в нее вешалкой для платья.

– Сбылась мечта идиота, – шутил Дейл, осматривая свое новое жилище, когда оно было наконец закончено.

Впрочем, он говорил это с большой гордостью. Для него этот дом был средством утереть нос своим прежним компаньонам, а также законникам из «Кэдуолэдер, Уикершэм и Тафт». Пускай у него образование всего восемь классов и он раньше жевал дешевый табак «Ред мен», зато он понимает, что значит истинное произведение искусства, хотя невежды видят здесь не более, чем испорченную вешалку для платья.

В некотором отношении Анри очень похож на Дейла. Он, например, обладает той же неистощимой энергией. Анри не способен сидеть без дела, если есть возможность чем-то заняться. И он также предпочитает все самое лучшее.

Она увидела его в первый раз в кухне, где готовился шоколад. Склонившись над дымящимся медным котлом, он подносил ко рту деревянную ложку с шоколадом. Впервые в жизни окруженная со всех сторон такой роскошью – ароматными четырехкилограммовыми плитками, обернутыми в силиконовую бумагу, листовым шоколадом, остывающим на сетках, подносами с фигурными заготовками, мягкой шоколадной смесью для трюфельной начинки, – Долли чувствовала себя так, словно попала в рай. А этот человек мог в таком месте недовольно качать головой, сварливо лопотать что-то по-французски, грозить в потолок кулаком! Это казалось невероятным. Заметив ее, он галантно перевел свои слова: «Видимо, эти мошенники считают меня дураком, если поставляют мне сливки от недокормленных коров!»

Положив голову ей на плечо, Анри прошептал:

– Без тебя постель кажется такой холодной! Ты так уютно похрапываешь.

– Ах, я еще и храплю, оказывается!

Он улыбнулся:

– Ну а как же!

– Мой дед говорил, что если посадить лягушку в золотую клетку, она все равно не станет петь как птица. – Долли шутливо ткнула его локтем в ребро. – Ты когда-нибудь бывал в устье Миссисипи?

– Я в детстве был с родителями в Йеллоустоне.

Она захихикала.

– Это название ты произносишь с таким акцентом, что оно напоминает мне лекарство, которое мама Джо принимала на ночь для улучшения пищеварения. Он округлил глаза и фыркнул.

– Знаешь, за что я еще люблю тебя, ma poupee?[6] – сказал он. – Ты всегда смешишь меня. Это так редко бывает в женщине – заставить мужчину смеяться. А еще, – он поцеловал ее в нос, – я обожаю тебя за то, что ты обожаемая и сладкая, и нежная… и за то, что у тебя такая неотразимая грудь!

Долли рассмеялась:

– А знаешь, как Дейл ее называл? Две сдвигающиеся скалы Средиземного моря.

– О, чувствую, мне надо съездить на Средиземное море. Причем поскорее. Сию минуту!

Сквозь тонкую ткань своего халата она ощутила тепло его ладони, охватившей ей грудь. Долли повернула голову, и губы их встретились. Словно электрическая искра прошла сквозь ее тело, отозвавшись глубоко внизу. Сама того не сознавая, она застонала. Третий раз за ночь! Она чувствовала, что больше не в состоянии. Если так пойдет дальше, к утру у нее разболится спина, словно ее всю ночь таскали по камням.

– Подожди, – проворковала она, отодвигаясь. – Анри, мне надо поговорить с тобой.

Серо-голубые глаза взглянули на нее из-под пушистых бровей с выражением… может быть, страха?

– Ну, давай, – кивнул он без энтузиазма.

В этот миг решение, которое она не могла принять весь вечер, стало твердым и непреклонным. И сразу стало ясно, что она с самого начала хотела этого. Единственное, чего она не ожидала, – это острый приступ боли, внезапно царапнувший по сердцу.

Набравшись решимости, произнесла:

– Я не могу ехать с тобой в Париж. Во всяком случае, не теперь. Очень хотела бы, но… обстоятельства. Во-первых, у тебя есть жена… – Она резко выдохнула, отгоняя закипающие слезы.

Анри попытался возразить, но она жестом остановила его.

– Ты уже говорил, что не любишь Франсину. И я помню все твои причины, почему ты не разводишься, – дети, религиозные препятствия, отец Франсины…

Он сидел как в воду опущенный. Лицо приобрело тот же серый оттенок, что и волосы. В этот момент ему можно было дать все шестьдесят, а вовсе не сорок семь.

– Но ты не знаешь, как она презирает меня. Она говорит, что без ее отца я все еще был бы на побегушках у Фуке. Это не правда, конечно, но… – Он передернул плечами, как это свойственно французам. – Но покуда старый козел вершит делами, я остаюсь у него в кулаке.

Однажды, когда Долли была в Париже, ей пришлось встретиться по делам фирмы с женой Анри, суровой женщиной, которая, казалось, все сорок лет своей жизни посвятила умению улыбаться, не двигая губами. Чуть приподнятая бровь, небольшое подергивание века – и улыбка готова. Хотя нельзя отрицать, она по-своему привлекательна – насколько может быть привлекательна плоская тонкая фигура в шикарном платье, совершенный цвет лица и тяжелый черный пучок волос, удерживаемый на затылке четырьмя (Долли сама считала) черепаховыми шпильками. После двадцати лет супружества Франсина стала чем-то вроде изящного музейного стула, на который запрещено садиться.

И Долли почувствовала бешеный протест против этой женщины. Ненависть, будто мерзкая черная жаба, покрытая бородавками, заявила о своих правах. Как он может жить с ней, если любит меня! Пускай немедленно идет и подает на развод! И плевать на папу Жирода вместе с французским попом, черт их всех побери!

Впрочем, она прекрасно понимала, что все не так просто. Оставив Франсину, Анри должен будет оставить и фирму Жирода. А фирма для него не только бизнес – это его жизнь Его сын достаточно взрослый, уже в Сорбонне. Но Анри отчаянно предан своей одиннадцатилетней Габриэле. И, естественно, все они там католики. Он говорил, что Франсина ни за что на свете не пропустит ни воскресной, ни пятничной мессы и часто ходит к вечерне. Раз в месяц непременно исповедуется в грехах отцу Бонару. Можно не сомневаться, что она предпочитает стать вдовой, чем претерпеть кощунство развода.

Ну хорошо, пусть без развода. Но если бы можно было обойтись без трагедий, перестать прятаться по углам и открыто быть вместе!

Что толку погонять павшую лошадь? Никакого будущего у них не предвидится.

– Меня останавливает совсем не это, – продолжала Долли и рассказала ему об Энни и Лорел. – Понимаешь теперь, почему я не могу поехать? – Она сжала его руку. – Они остались совсем одни. Им нужна моя помощь. Если не считать Вэла, я им единственный родной человек. Я должна их найти. Ты ведь сам понимаешь, правда?

Анри нахмурился, видимо, борясь с эгоистическим желанием увезти ее в Париж. Лицо приняло напряженное выражение, но он быстро справился с собой.

– Конечно, понимаю. Ты найдешь их, ma poupee, – печально заверил он. И, помолчав, добавил: – Но вместо того, чтобы без всякой системы заглядывать в каждую дыру и под конец отчаяться, не лучше ли как-нибудь дать им о себе знать?

– Как же это?

– Надо подумать… Может быть, объявление в газете?

Долли задумалась на мгновение, чувствуя, как в душе нарастает волнение. Конечно, частное объявление! Это вполне может попасться им на глаза. Если Энни знает, что она в Нью-Йорке и хочет найти ее, то будет смотреть по газетам.

Она обняла Анри в порыве восторга. Завтра надо непременно дать объявление.

– Ты гений. Что бы я без тебя делала! – И ощутив бесконечное желание исчезнуть в его объятиях, прошептала – О, как же я хочу тебя, дорогой!

Они вошли в спальню Долли, где стояла кровать огромных размеров (сделанная на заказ, чтобы выдерживала вес двухметрового Дейла). Анри тщательно развязал все три воздушных банта, удерживающих вместе полы ее пеньюара, благоговейно спустил ладонями бретельки с плеч до локтей. Долли ощутила тяжесть освободившейся груди, прохладное движение воздуха по обнаженному телу и затем горячее прикосновение Анри, отчего соски стали твердыми и болезненно напряглись. Бессознательным движением она скрестила руки на груди.

Он ласково убрал их и поцеловал сначала одну, затем другую грудь.

– Средиземное море выглядит отсюда бесконечно прекрасным, – пробормотал он.

Долли взглянула вниз на его торс и счастливо засмеялась:

– Йеллоустон-парк с французским акцентом тоже с такой позиции весьма соблазнителен.

Через мгновение они соединились, и Долли позабыла все на свете, кроме сладких ощущений своего тела и нарастающего огненного жара, охватившего ее, текущего сквозь нее, словно она погрузилась в горячую ванну в холодный день. Она целовала его, стараясь захватить ртом как можно больше, наслаждаясь настойчивостью его языка и острым покалыванием усов. Что на свете может сравниться с этим? Мужчина, который любит тебя. Который считает, что ты прекрасна. В такое мгновение не жалко и умереть. Потому что самое главное в этом мире ты уже познала.

Нарастающий жар оборвался захватывающим дух падением сквозь пространство. Это было ослепительно и немного страшно, будто она и в самом деле умирает. Будто она станет теперь проваливаться все глубже и глубже в вечность и уже никогда не вернется на землю. А Анри, любимый, он сдерживал себя, он ждал начала этого стремительного полета, чтобы тоже присоединиться к ней в неистовом наслаждении.

И потом, лежа в его объятиях, слушая его ровное дыхание, постепенно переходящее в сон, она все никак не могла опуститься на землю в радостном изнеможении.

– Я люблю тебя, Анри, – прошептала в его невнемлющее ухо.

Но она хорошо знала, что острота любви с временем пройдет. Любовь только в кино вечна. А в жизни все постепенно стирается. Поэтому она вряд ли ошиблась в своем решении.

– А что, такое трудно не заметить, – сказала Глория.

– Хорошо бы! – Долли скрестила пальцы.

Перед ней на прилавке-витрине лежал развернутый номер «Таймс» с ее объявлением на полстраницы. Сверху была реклама шоколада, предлагаемого в ее магазине, затем, как обычно, упоминалось о семидесятипятилетней международной деятельности парижской фирмы «Жирод», о первом призе, полученном в этом году на ежегодной шоколадной ярмарке журнала «Гурман». А прямо в центре – старинная фотография Долли времен Голливуда – толстый слой губной помады, торчащий, словно сливочное мороженое, бюст, обтягивающий свитер, – самая невероятная реклама шоколада, какую только можно вообразить. Но Долли надеялась – поистине, надежда хватающегося за соломинку, – что Энни увидит фотографию и узнает ее. Внизу стояла бросающаяся в глаза подпись: «Долли Дрейк, глава фирмы».

Она разослала это объявление по всем популярным газетам: «Таймс», «Пост», «Ньюс», «Войс». Пока что безуспешно.

Идея дать развернутую рекламу в газетах пришла к ней по дороге из аэропорта, когда она проводила Анри. Обнимая его на прощание, весело обещала, что две сдвигающиеся скалы Средиземного моря будут свято ждать его следующего приезда в Нью-Йорк. И после этого сразу вспомнила ту фотографию. Почему бы не дать ее в увеличенном размере? Тогда Энни, даже мимоходом просматривая газету, не сможет ее не заметить. Очень важно найти их как можно скорее, пока с ними ничего не случилось. Покрывшись мурашками при этой мысли, она надела в рукава свой розовый свитер, который перед тем накинула на плечи.

– А не выйдет, придумаем что-нибудь другое. – Тоненький голосок Глории отвлек ее от страшных предчувствий. – Вы лучше подумали бы, мэм, куда пристроить пасхальные яйца, которые нам прислали по ошибке, а найти двух пропавших девчонок – невелика задача.

Подмигнув Долли, она направилась за прилавок, чтобы обслужить вошедшую покупательницу в меховом пальто и с нервозным йоркширским терьером под мышкой.

Пасхальные яйца? Господи, она и позабыла о них! Да, надо как следует пораскинуть мозгами. И поскорее.

Подойдя к окну, принялась убирать витрину последнего месяца. Вынула небольшие корзинки с красными и золотистыми кленовыми листьями, достала старинный пресс для винограда, выкрашенный в тон всего оформления. Затем пришла очередь умывального тазика времен королевы Виктории, наполненного грецкими орехами и яблоками из марципана. Кувшин к нему в пару изображал рог изобилия, из которого сыпались трюфеля: горько-сладкие с имбирем и коньяком, кофе с молоком, коньяком с арахисом, белым шоколадом с сицилийскими фисташками, карамелью с мягким пралине.

Очень приятно убирать прежнее, освобождая место новому. Хотя у нее не возникло пока ни малейшей идеи по поводу того, каким будет это новое. Глядя на свое призрачное отражение, сюрреалистически раздробленное в маленьких квадратных стеклышках витрины, перебегающее из одного в другое, на уверенное движение рук и мелькание пальцев, она преисполнилась странной уверенностью, что все решится, как надо.

Сбросив на пол охапки сухой, сладко-пахнущей травы, она внезапно придумала, как поступить с таинственными шоколадными яйцами, которые ей прислали вместо заказанных конфет. Она выставит в витрине яйцо Фаберже, которое Дейл подарил ей к свадьбе, а вокруг положит шоколадные яйца. В прелестные лаковые рамочки из России, которые она купила в последний раз в Сан-Франциско, можно вставить фотографии царя и его семьи – и все это на фоне старинной вышитой шали. Тут, кстати, подошел бы самовар, как в «Русской чайной». Картинка живо сложилась в мозгу. Покупатели будут заинтригованы. Начнут спрашивать. «А я скажу, что любая женщина, которая всю жизнь проводит в домашней работе или портит свою красоту на службе, достойна гораздо большего, чем обглоданные куриные косточки».

Конечно, это будет выглядеть несколько экстравагантно. Но в конце концов все оригинальные идеи поначалу кажутся нелепыми. А вот Анри способен оценить такое. Он будет ужасно доволен, когда она скажет ему. При этой мысли у нее сразу поднялось настроение.

Освободив витрину полностью, Долли огляделась, оценивая все изменения, которые сделала здесь за последние два года, чтобы превратить старинное здание аптеки в уютный магазин. Домик сам по себе был настоящим чудом, уцелевшим среди бурь двадцатого веха, с массивным, встроенным в витрину резным шкафом, предназначенным для выставки лекарств. Долли не стала трогать зелено-голубых плиток пола, только установила дополнительные витрины под стать дубовому шкафу, который покрыла свежим лаком. Теперь он приятно поблескивал медными ручками и замочками, отполированными, как зеркальца. Его полочки и ниши, предназначенные теперь для подарочных коробок конфет от Жирода и конфитюров из садов Жирода, она заполняла всякой всячиной: хрустальная чаша, оловянные подсвечники, оправленное зеркальце для бритья, старинная фарфоровая кукла в шляпке из итальянской соломки со страусовым пером. Как когда-то во времена нуждающейся юности Долли украшала свое убого обставленное жилище трофеями, принесенными с барахолки, так и теперь она любила наведываться туда в поисках неизвестных сокровищ.

Однако приятные размышления о новом убранстве витрины не могли заглушить снедающей тревоги об Энни и Лорел. По радио объявили, что сегодня будет снег. А вдруг девочки… У нее закололо сердце Господи, объявление объявлением, но что она делает здесь, в то время, как нужно немедленно ехать искать! Охваченная порывом, она кинулась в маленькую комнату позади прилавка и сдернула с крючка шубу.

Когда она подъехала к Центральному вокзалу, повалил снег. Крупные хлопья мелькали перед глазами и липли к рукавам пальто и шляпе. Она вошла внутрь, радуясь, что леденящий холод остался позади.

Это было одно из самых бойких мест, каких в Нью-Йорке множество. Пробираясь по огромному залу под высоким куполом, между несущихся во всех направлениях пассажиров, она недоумевала, зачем приехала сюда. Что здесь можно найти? Все эти люди, одержимые единственной мыслью добраться до дому, чем они могут помочь ей? Но скоро она заметила, что не все здесь торопятся. У выхода на перрон сидели мужчина и женщина в лохмотьях и просили милостыню, держа в руках по бумажному стаканчику.

Внезапно кто-то тронул Долли за рукав, и она обернулась. Перед ней стояла девочка в матросской курточке и обтрепанных джинсах, заискивающе глядя ей в лицо. У Долли сжалось сердце. Такая маленькая… совсем дитя… Боже, может ли это быть!

– Энни? – прошептала она.

– Да, – пробормотала девочка, и на лице ее появилось напряженное выражение, от которого она стала старше лет на десять. В этот безумный момент Долли почувствовала, как ослабли коленки и закружилась голова. Казалось, она сейчас упадет в обморок. Девочка протянула к ней грязную ручку.

– Энни, Френни, Дженни, зовите, как хотите, только дайте несколько центов.

Дрожа от волнения, Долли открыла кошелек и вынула банкноту. Нищенка вырвала ее из руки и стрелой помчалась прочь, только стоптанные каблуки застучали по плиточному полу.

Долли захотелось бежать отсюда. Какой смысл оставаться здесь? Даже если она на самом деле встретит Энни, то вряд ли узнает ее по любительским фотографиям Нэда. Но в какой-то отчаянной решимости она продолжала искать. Спустилась на перрон, высматривая пару девочек, прошла по всем платформам, по туннелям, где стук ее каблуков отдавался от стен, словно шаги преследующего ее безумца. Снова поднялась в зал ожидания, переходя от скамьи к скамье, боясь, что не найдет… и боясь, что найдет.

«Идиотизм какой-то, – ругала она сама себя, не прекращая всматриваться в незнакомые лица. – Я просто сойду с ума, как моя сестра».

Потом она поехала на автовокзал. Новый, ярко освещенный, он казался еще более неприютным. Поднявшись на эскалаторе к платформам для высадки пассажиров, она заметила негра в длиннополой шубе с перстнями чуть ли не на каждом пальце – сутенер в поисках новых талантов. Она представила себе наивных девочек, попавших в эти усыпанные драгоценностями руки, и озноб заходил у нее по спине. Но ей-то его нечего бояться. Почему бы не поговорить, вдруг он что-то знает?

Подойдя поближе, она постучала пальцами по его плечу.

– Прошу прощения… Я ищу своих племянниц, – вынув из сумочки потрепанную карточку более чем годовой давности, но наиболее четкую изо всех, подала ему. – Вам случайно не попадались на глаза эти девочки? Они пропали три недели назад.

Сутенер взглянул и, покачав головой, проворно удалился, словно заподозрил в ней переодетого полицейского. Глядя ему вслед, Долли испытывала одновременно облегчение и разочарование.

Она вернулась в магазин очень поздно, измученная и продрогшая, с онемевшими от холода пальцами ног в своих замшевых ботинках. Единственным желанием было добраться поскорее домой и залезть в горячую ванну. А потом выпить порцию крепкого бренди. А то и не одну.

Глория, которой следовало час назад запереть магазин и уйти, завязывала какой-то сверток. Подняв на Долли вопросительный взгляд, произнесла:

– Неудача? По крайней мере, теперь у вас есть утешение, что вы хоть как-то действуете.

Долли пожала плечами, слишком опустошенная, чтобы поддерживать разговор.

– Спасибо, что дождалась. Но тебе давно пора домой. Завтра она продолжит поиски. Надо будет осмотреть Пенсильванский вокзал, а потом связаться с христианскими ассоциациями. Скорее всего, она ищет ветра в поле, но пусть даже так.

Через два дня снег на обочинах превратился в грязную слякоть. Угнетенная непогодой, Долли почти совсем утратила надежду. Подсчитывая дневную выручку, она услышала звон старинного дверного колокольчика и подняла глаза. В магазин вошла высокая угловатая девушка и, помедлив на пороге, с глубоким вздохом вступила в зал. На ней было поношенное легкое пальтишко и промокшие тапочки. Темные волосы до плеч были не покрыты. Не было даже шарфа.

Долли уже готова была удалиться, предоставив дело Глории, но что-то в облике посетительницы остановило ее. Эта длинная шея, эти высокие скулы, эти искрящиеся глаза цвета индиго.

Девушка пристально поглядела на нее, и от этого взгляда сердце Долли вдруг забилось сильнее.

– Энни, – прошептала она, – дорогая, это ты?

– Тетя Долли?

«Если бы сейчас ударила молния и убила меня наповал, это было бы вполне справедливо», – подумала Долли.

Но молнии не было. Только то затишье, которое наступает в природе перед бурей.

Откуда-то из глубин памяти всплыл тот день, когда она ездила с Энни на берег океана – девочке едва исполнилось три года – и они обедали в маленьком домике-ракушке. Когда к ним подошел официант, малышка, вся вытянувшись за слишком высоким для нее столом, одетая в клетчатый фартучек и белые спустившиеся носочки, произнесла:

– Я буду гамбургер. И картофель-фри, пожалуйста, только кетчуп не сверху, а на тарелочку.

Даже в то время Долли видела в ней нечто особенное, ясно предвещавшее в будущем незаурядную своевольную даму.

И вот это дитя вновь перед ней… Почти взрослая леди. И прекрасная, как и представлялось когда-то Долли. Чересчур худенькая, но эта беда легко поправима.

– Просто сон какой-то! – прошептала Долли и заплакала. – Девочка моя, я так боялась… Да что ж ты стоишь в дверях! Иди сюда, я обниму тебя, дорогая! – И она прижала к себе исхудавшую племянницу.

В первое мгновение Энни оставалась неподвижной, но постепенно ее руки тоже сомкнулись за спиной тетушки, и голова склонилась ей на плечо. Так усталый путешественник слагает свою тяжелую ношу.

– Я увидела вашу фотографию в газете. – Энни чуть отступила назад, и легкая улыбка тронула ее губы. – То есть это Лори первая заметила. А я вас сразу узнала.

Тысячи вопросов распирали Долли, готовые выскочить все одновременно. Но она задала только один, самый важный:

– Ты здорова, детка?

– Вполне.

Энни замолчала, напряженно и даже со страхом осматриваясь вокруг, словно ожидая, что сейчас кто-то выбежит из-за двери и наденет на нее наручники.

– Не бойся, я не кусаюсь, – весело отозвалась из-за прилавка Глория. Протянув руку, она обменялась с Энни рукопожатием.

– Привет. Я Глория. Мне кажется, вам обеим нужно многое сказать друг другу. Поэтому лучше сразу подняться наверх.

Долли привела свое сокровище в кабинет и включила калорифер, чтобы стало еще теплее.

– Снимай скорее мокрые туфли, – скомандовала она. – Сейчас я согрею чай. Ты любишь шоколад?

Энни кивнула, осматриваясь вокруг все с тем же подозрением.

– Хорошо. Потому что это единственное, чего у меня в избытке. А тебе явно надо поправляться. Так что в самый раз объедаться шоколадом, да?

– Прошу вас… – умоляющим голосом произнесла Энни, и ее ясные густо-синие глаза взглянули на Долли с выражением страха и отчаяния, но та почувствовала в этом взгляде еще и твердый блеск стали. – Не говорите Вэлу!

Долли растерялась. Ей не хотелось давать обещание, которое нельзя выполнить, но в то же время она чувствовала, что любое неверное слово вызовет у Энни панику затравленного животного. Сказать по правде, она давно подозревала, что Вэл не чист в этом деле. Иначе она тут же позвонила бы ему, узнав, что девочки в Нью-Йорке.

– Расскажи мне, почему ты просишь об этом, – ответила Долли, – и я подумаю, как поступить. Согласна?

Энни довольно долго молчала. Затем сказала:

– Да, согласна.

Долли вскипятила чайник на плитке и заварила чай в толстой керамической кружке. Не отпив ни глотка, Энни поставила кружку себе на колено и стала греть посиневшие от холода пальцы. И начала рассказывать.

Сначала запинаясь и подыскивая слова, а затем с нарастающей страстностью, она поведала тетке об Ив, подробностях ее смерти, поспешных похоронах, на которых присутствовало всего несколько человек. И затем – про Вэла. О его странном поведении в течение нескольких недель и наконец о той ночи – ночи их побега.

– Я не могла остаться, – сказала Энни, подавшись вперед всем корпусом, с блестящими от возбуждения глазами и покрасневшим, смущенным лицом. – Он бы снова… Я уже давно думала об этом. И тогда я просто схватила Лори и…

– Он обвиняет тебя в похищении ребенка.

Все краски мгновенно исчезли с лица Энни, кроме двух лихорадочно горящих пятен на щеках.

– Это неправда! Лори сама хотела быть со мной! – В глазах Энни вдруг появилось отчуждение, отчего у Долли похолодело сердце. – Я бы ни за что не пришла к вам. Даже если бы знала ваш адрес. Только в самом крайнем случае. Я… я не знала, как вы к нам отнесетесь.

Простая искренность этих слов отозвалась ноющей болью в груди Долли.

«А как же иначе! Ты ведь ей практически чужая. С какой стати она будет доверять тебе, если мать, скорее всего, рассказала ей о твоем предательстве!»

– Твоя мама… – Долли облизала пересохшие губы, чувствуя как сердце отчаянно застучало в груди. – Она говорила обо мне?

– Я знаю, что у вас была какая-то ссора, да? Но она никогда не говорила из-за чего.

Долли вся обмякла от наступившего чувства облегчения. «Слава Всевышнему, она не знает!»

– Бывает, люди скажут друг другу… или сделают что-нибудь… непоправимое… и потом сожалеют об этом всю жизнь. И чем больше была любовь между ними, тем мучительнее раскаяние. – Она вздохнула, превозмогая боль от вновь открывшейся старой раны.

Но синие глаза Энни, неотрывно глядевшие на нее, словно говорили: «Я не претендую на твою тайну, обещай только сохранить мою».

Но разве она имеет право обещать? Даже после того, что рассказала Энни. Долли, безусловно, верит ей, но тем не менее Вэл остается отцом Лорел. Разве справедливо отнимать у отца ребенка? Притом у Вэла могут быть оправдания, надо выслушать и его сторону.

Она взглянула в знакомые глаза Энни – такие похожие на глаза Ив, что в них больно было смотреть, и, сама того не ожидая, произнесла:

– Вэл ничего не будет знать. Можешь положиться на меня. Пей чай, а то остынет. И давай подумаем, как исправить положение, пока дела не зашли слишком далеко.

5

– Энни, а почему мы не будем праздновать Рождество у тети Долли? – Лорел остановилась посреди тротуара, глядя на сестру снизу вверх. Энни подавила приступ раздражения. «Ну сколько раз повторять одно и то же! Неужели нельзя просто взять и поверить мне?»

Но ни одного резкого слова не сорвалось с ее губ. Конечно, Лорел трудно это понять. Почему она должна провести праздник без гостей и без угощения, когда можно поехать к Долли, где их ждет елка и куча подарков?

Энни взяла руку сестренки, одетую в перчатку, и пожала ее.

– Понимаешь, Лори, мы не можем пойти к ней, потому что это не безопасно, – осторожно объяснила она. – Люди увидят нас, кто-нибудь сообщит Вэлу.

Что если как раз в эту минуту самолет Вэла приближается к Нью-Йорку? Конечно, ему мало дела до Лорел, в этом можно не сомневаться, но он не замедлит разлучить их при малейшей возможности, просто чтобы отомстить Энни.

Опустив голову, Лорел молча стояла перед ней. А вдруг она хочет вернуться в Бель Жардэн к Вэлу без нее? Сердце сразу оцепенело от холода, совсем как ее потрескавшиеся от мороза красные руки. А может рассказать Лорел обо всем, что произошло той ночью между ней и Взлом, – настоящую причину побега?

Нет, это слишком жестоко по отношению к сестре. Лучше вообще позабыть обо всем этом.

Боже мой, разве она может понять, как я боюсь! Она ведь еще ребенок.

– Но ты же ходишь к тете Долли на работу, – напомнила Лорел. – Это, значит, не опасно?

– В магазине никто, кроме Глории, не знает, что она моя тетя, – объяснила Энни. – А в доме у нее есть консьерж, уборщик, любопытные соседи. Если мы начнем бывать там, очень скоро вся округа об этом узнает. – Она слегка подтолкнула сестру: – Ну, пошли, а то опоздаем.

Почти всегда Лорел ходила в школу с подружкой Рупой Бадриш, которая жила в их доме, но сегодня Рупа заболела. Конечно, Лори вполне большая, чтобы ходить без провожатых, но Энни любила быть в ее компании. Впрочем, сегодняшний разговор заставил ее пожалеть, что она не пошла сразу на работу.

Лорел снова взглянула на нее:

– Ну и пускай знают! Я ненавижу эту квартиру! Там холодно и противно… и… и… – голос у нее задрожал, – и нам придется быть одним все Рождество!

– С нами будут Груберманы.

– Они же не празднуют Рождество! – Большие голубые глаза Лорел наполнились слезами.

Боясь, что Лорел заметит слезы на ее глазах, Энни стала смотреть в сторону, глядя на стоящие у обочины пустые машины, на грязь вперемешку с солью, истыканную желтыми собачьими струйками, – все, что осталось от прошедшего на прошлой неделе снегопада.

– Я знаю, что они не верят в Рождество, – ответила она наконец, стараясь говорить ровным голосом. – Они евреи. – От ее слов в воздухе появлялись и исчезали легкие облачка морозного пара.

– Им даже запрещено произносить это слово! – воскликнула Лорел. – Сара мне говорила. Потому что оно связано с Христом. – Она ожесточенно поддала ногой смятый картонный стаканчик, так что он отлетел далеко в сторону. – Мы и сами скоро будем, как евреи, если у нас не будет даже елки!

Энни не знала, что ответить. Ей тоже хотелось праздника, и не только ради Лорел. Может, взять деньги, которые предлагает Долли? В тот день, сжимая в руке кучу банкнот, Долли умоляла ее взять их. Но что-то удержало Энни от этого шага. Даже когда Долли предложила дать их взаймы. Разве Энни сможет хоть когда-нибудь выплатить этот долг? А если она примет их как милость, не будет ли это предательством по отношению к Мусе? Мать как-то назвала Долли двуглавой змеей в траве. Разве это не доказательство, что Долли, хотя она и выглядит очень доброй, нельзя доверять?

Она не взяла деньги, но согласилась работать у тетки в магазине, попросив небольшой аванс. С тех пор прошло три недели, а ей не удалось скопить денег даже на самое необходимое. Список вещей казался бесконечным – теплое белье, зимняя одежда, сапоги. Тарелки, простыни, полотенца.

Она взглянула на полушерстяное пальто Лорел, купленное в магазине Армии Спасения, – рукава едва доставали ей до запястий – на золотистые волосы Лорел, рассыпавшиеся словно солнечные лучи из-под бесформенной вязаной шапочки, на посиневшие от мороза губы и кончик носа.

– Ты замерзла? – встревожилась Энни, сама покрываясь мурашками под своим мужским габардиновым пальто, которое при ходьбе хлопало ей по лодыжкам.

– Нет, – ответила Лорел, – я же в свитере. Ривка отдала мне свитер Хавы, ей он уже не лезет.

Вероятнее всего, Ривка заметила, что Лорел мерзнет и подыскала ей подходящий свитер. Она так добра к обеим сестрам, что практически приняла их в свою большую шумную семью. Энни то и дело приходится благодарить ее то за одежду и одеяла, то за свежеиспеченную халу.

– Хорошо, – сказала она, поворачивая на более широкую Кей-авеню, застроенную домами из красного кирпича.

– Знаешь, сегодня после школы Ривка обещала поучить меня шить. Вот выучусь и сошью тебе что-нибудь. – Голос Лорел звучал виновато, а глаза смотрели на старшую сестру из-под красной шапочки с выражением покорности. – Энни, я больше не буду ругаться на тебя. Но было бы так здорово, если бы у нас была маленькая елочка. Или хотя бы еловые ветки.

– Да… было бы здорово, – стараясь говорить весело, хотя внутри у нее все дрожало, отозвалась Энни.

Вспышку недовольства Лорел было гораздо легче вынести, чем эту овечью покорность. Энни пожертвовала бы многим, лишь бы устроить своей маленькой сестричке настоящий праздник. Но елки, которые продавали прямо с грузовиков по всему городу, были гораздо дороже, чем Энни могла себе позволить. А об украшениях и говорить не приходится, они требуют целого состояния.

В прошлом году они отмечали Рождество в Бель Жардэн вместе с Мусей. Мать была в необычайно хорошем настроении. Они втроем наряжали елку, Муся пела «Рудольф, красноносый северный олень», а потом Лорел прочитала детские стишки собственного сочинения. Вереница разноцветных фонариков, свисающие с веток украшения, гипсовые фигурки Девы Марии, сидящей у яслей, Иосифа, трех мудрецов, ослика, овец и, конечно, Младенца Христа. Одна из ножек Младенца отломилась, и Муся, достав тюбик с клеем, сказала:

– Ну-ка приклеем твою ножку, чтобы ты потом смог ходить по воде, мой маленький человечек. Да и не только по воде. Тебе предстоит еще совершить немало чудес!

Ах, если бы сейчас произошло совсем маленькое чудо – пусть они найдут елку!

На перекрестке Кей-авеню и Шестнадцатой улицы они прошли через газон возле аккуратного дома из красного кирпича с картонным лицом Санта-Клауса, торчащим из трубы. Мерзлая трава хрустела, словно ломающееся стекло под туфлями Энни. На другой стороне улицы уже виднелась табличка «Начальная школа № 99» на фасаде мрачного кирпичного здания, окруженного высокой металлической оградой в виде цепей. Ничего похожего на школу Грин-Окс с ее лужайками, футбольным полем, теннисными кортами! Просто бетонный двор и охрана – как в тюрьме. Ужасно жаль бедную Лорел, которой приходится ходить сюда каждый день.

Энни вспомнила, как трудно было устроить сестру в школу. Она до неприличия нервничала, сказала, что Лорел у нее под опекой, что у них был пожар и все документы уничтожены. К счастью, школьная секретарь оказалась не столько, подозрительной, сколько раздраженной. Теперь Энни знала, что в этой школе много детей, родители которых сбежали из Никарагуа или Гаити и не имеют даже вида на жительство.

При виде школы Лорел замедлила шаги, словно преодолевая невидимую преграду. «Она тоже ненавидит это место», – подумала Энни, чувствуя, что сейчас заплачет, и с трудом превозмогая стеснение в груди, чтобы вздохнуть.

– Рождественское представление нашего класса будет в пятницу вечером, – сообщила Лорел, когда они подошли к бетонным ступеням, ведущим к исцарапанным дверям. – Я ответственная за декорации. Они очень хорошо получились.

– Жаль, что у меня нет времени посмотреть!

Лорел настоящий художник. Стоит только вспомнить чудесные маленькие картинки, которые она рисовала Мусе в больницу, – удивительно живые собачки, обезьянки, белки. Она так тонко чувствует цвет! Однажды Ривка хотела выбросить заношенную пеструю шаль, а Лорел сразу представила себе, как живописно будет выглядеть их старая тахта, если покрыть ее этой шалью.

– Ты думаешь, Долли тоже придет?

– Я не спрашивала. Но можно не сомневаться, она любит такие вещи, – вымученно улыбнувшись, Энни добавила: – Смотри, Лорел, я предупредила тебя насчет Рождества. Притом мы можем пригласить Долли к себе. Купим ветки остролиста повесим белую омелу и будем петь рождественские гимны.

– Груберманы нас услышат, – сказала Лорел, но в уголках ее губ наконец-то появилась едва заметная улыбка.

– Пускай, – ответила Энни, тоже воспрянув духом. – Пускай хоть весь Бруклин слушает.

– Нет, дорогая, так не пойдет! Видишь, как ты скривила? Дай-ка я покажу тебе.

Ривка пододвинула стул поближе к Лорел, сгорбившейся перед старой машинкой «Зингер» в углу шумной гостиной. Куски материи, которые Ривка дала ей для тренировки, лежали у нее на коленях. Ривка показала, как размечать швы, закалывая булавками, и как потом направлять ткань под иглу, нажимая ножную педаль, чтобы привести машину в действие.

Кивнув, Лорел попробовала еще раз. Пальцы ее побелели от чрезмерного усилия, придерживая ткань, чтобы ни одна морщинка не застрочилась в шов.

«Бедная маленькая шейнинке, – думала Ривка, глядя на слабые детские ручки, торчащие из рукавов слишком большой тенниски, такие прямые и тоненькие, словно булавки, которыми она скалывала куски материи. – Такая старательная! Слишком рано ты хочешь стать хозяйкой, деточка!»

А посмотреть, как она порхает вокруг Ривки в кухне! Не то, что Сара в ее годы. То просит покатать тесто, то возьмется бить яйца, обрезать крылышки цыплят. Даже картошку для кугеля чистит с удовольствием. А вопросы так и сыплются из нее:

– Ривка, а почему ты выбросила это яйцо?

– Там на желтке кровь, дорогая, поэтому оно не годится для кошера.

Или вчера:

– Ривка, а почему у тебя шарики мацы такие пышные, а у меня – как мячи для гольфа?

– Маленький секрет. Я замешивала тесто на сельтерской воде, а не на простой. Притом катать шарики нужно очень осторожно, так же осторожно, как пеленать новорожденного младенца.

А теперь она исполнена решимости научиться шить. И научится, в этом Ривка нисколько не сомневается. У нее крепкая хватка Может, пока не такая крепкая, как у старшей сестры. Но она, словно солдат, готовящийся к войне. Вроде бы тихоня, а такая умница! Вон как сумела выманить застенчивого Шмуэля из его скорлупы – попросила поучить ее еврейскому языку. Эта девочка поняла то, чего никто больше не понял, – что девятилетний Шмуэль, средний между распорядительным Хаймом и неугомонным Яковом, нуждается во внимании.

Лорел закончила новый шов и подала Ривке для оценки.

– Теперь лучше? Та кивнула:

– Отлично. Завтра я покажу тебе, как надо кроить, – и, наклонившись к Шейни, ползающей под ногами, воскликнула: – Что это у тебя во рту? Яков, сколько раз тебе повторять, чтобы ты не разбрасывал свои игры! – И она протянула ему обсосанный до блеска маленький шарик, взятый у ребенка.

Шейни отчаянно закричала.

– А можно я уложу ее спать? – спросила Лорел, протягивая к малышке руки.

– Ах ты умница! Прямо-таки читаешь мои мысли! – И, зная, что у нее еще не приготовлен назавтра холент и не сделана целая куча дел для Хануки,[7] с благодарностью возложила заботы о ребенке на Лорел.

Глядя, как маленькая нянька уносит Шейни, с довольным видом прикорнувшую к ее плечу, Ривка почувствовала прилив горячей материнской любви к этой чужой девочке. Кто бы мог подумать, что за короткие несколько недель пришедшая неизвестно откуда квартирантка станет членом ее семьи!

Через некоторое время, когда Ривка принялась резать лук, Лорел появилась снова, держа под мышкой большой блокнот, и, положив его на табуретку, принялась заглядывать Ривке через плечо.

– Холент, – стала объяснять Ривка, – готовится всю ночь на очень медленном огне. Поэтому в Субботу, когда готовить ничего нельзя, у нас будет горячая и свежая пища.

– А как его делать? Я хочу приготовить такой для Энни. Она очень любит тушеную капусту. – И, понизив голос, доверительно добавила: – Может, этого не следует говорить, но Энни никудышная стряпуха. У нее все сгорает. Если бы я не готовила, мы бы просто умерли с голоду.

Заметив лукавый огонек в глазах Лорел, Ривка усмехнулась. Поистине не устаешь удивляться на это маленькое голубоглазое золотоволосое чудо.

Наконец Лорел открыла блокнот, усевшись за кухонным столом.

– Ривка, ты такая хорошая, – застенчиво произнесла она, вытаскивая карандаш из спиральки, которая скрепляла листки. – Мне очень хочется что-нибудь тебе подарить. Хочешь, я тебя нарисую?

Ривка всплеснула руками.

– Меня? А где я наберу столько времени, чтобы сидеть смирно, пока будет готов мой портрет?

– А тебе совсем не надо сидеть смирно. Делай все, что тебе надо, будто меня здесь нет.

Из соседней комнаты доносились крики ребят и пронзительный голос Хавы, требующей, чтобы ей, пожалуйста, не мешали делать уроки. Ривка вздохнула, вспомнив о своем единственном в жизни портрете, где она была сфотографирована в восемнадцать лет в белом наряде невесты. С тех пор никто не смотрел на нее иначе, как на пару непокладаемых рук, уютных колен, плечо, на котором можно поплакать. И вот является эта девочка, чтобы нарисовать ее портрет!

Через час, когда лук и помидоры уже стояли на медленном огне, а фасоль была залита водой, Ривка вымыла руки и вытерла их о фартук. Лорел продолжала сидеть на прежнем месте, склонившись над столом, настолько сосредоточенная, что не заметила, как Ривка села рядом. Взглянув на рисунок, Ривка испуганно закрыла рот ладонью.

– Это я? – тихо вскрикнула она.

Сходство было поразительным. Но – Господи, помилуй! – это было нечто вроде Моны Лизы… А, может, и лучше. Лицо ее было одухотворено. Маленькие завитки волос, выбившиеся из-под шарфа, – в точности, как у нее. Даже белое пятно от муки на щеке! Казалось, что нарисованная женщина движется, что она живая.

В неудержимом порыве Ривка нагнулась и поцеловала маленькую художницу в золотистую макушку.

– Значит, тебе понравилось? – всматриваясь в ее лицо, спросила Лорел.

– Нет слов!

– Я хочу стать художницей, – призналась Лорел. – Буду продавать картины, и Энни не надо будет работать.

– Прямо-таки Пикассо! – улыбалась Ривка.

– Ты думаешь, я смогу?

– Ах, дорогая моя, ты сможешь все, что захочешь, уж это я точно знаю!

– Вот счастье-то привалит! – шутливо произнесла Лорел любимую фразу Ривки.

– Привалит, когда выйдешь замуж да начнешь ворочать кастрюли вроде меня, – засмеялась Ривка.

Она вспомнила, как вначале сомневалась, что такие юные девочки смогут прожить без мамы и папы. И вот, пожалуйста, – смогли, теперь это ясно видно. Отлично проживут, Бог даст!

Энни проверяла правильность накладной на товар.

2 дюж. – «улитки» пралине;

1 дюж. – темный шоколад с орехами и ромом;

1 дюж. – белый шоколад;

4 дюж. – трюфели к шампанскому;

3 ф. – горький шоколад с миндалем;

1 шт. – «Морской гребешок».

Все это, сложенное на литых лотках в большую коричневую с золотом коробку «Жирод», стояло перед ней на прилавке. И только «Морской гребешок» был упакован отдельно, в коробке поменьше.

Она сняла ее с полки над головой. Ей еще не приходилось видеть «Гребешок» – фирменные конфеты Жирода. Разве только на картинке в каталоге. Охваченная внезапным любопытством, осторожно сняла крышку. Волшебный аромат пахнул в лицо – шоколад, ваниль, кофе, орехи. Стараясь не помять, приподняла гофрированную бумажную прокладку и не удержалась от легкого восхищенного вскрика. Бесподобно! Огромная раковина со створками белого молочного шоколада, наполненная маленькими ракушками. Улитки из черного горького шоколада, витые удлиненные рапаны, заостренные личинки литорины, пятнистые каури, морские коньки из молочного шоколада. И словно сокровище из пещеры Али-Бабы – совсем как жемчужное, – ожерелье из бусинок белого шоколада!

Если бы только Лорел могла увидеть все это! На типа, которому предназначена эта коробка она не произведет и половины того впечатления, которое получила бы сестра.

Энни взглянула адрес: «Ресторан Ломик Джо», Мор-тон-стрит. Джо Догерти».

Да далековато. Придется ехать в Вилледж. А на улице снег валит, как сумасшедший. Хорошо, хоть можно будет взять такси. К тому же скоро четыре часа. Наверное, Долли отпустит ее домой после доставки заказа.

Она вошла в небольшой чулан под лестницей, где висели пальто. Но не успела даже застегнуть пуговицы, как в раздевалку ворвалась встревоженная Долли.

– Боже мой, куда ты собираешься! Ты же простудишься насмерть! – И принялась расстегивать пальто обратно. – Ну что ты, дорогая, разве можно выходить из дому в такую погоду в пальто, тонком, как носовой платок! Если ты не позволяешь мне купить для тебя новое, то, по крайней мере, возьми пока мою шубу. Я вообще редко куда выхожу, только уж если очень нужно.

Следя за ее взглядом, Энни посмотрела в окно. Тротуар и вся улица напоминали скомканную простыню.

Долли протянула руку к своей шубе, висевшей на крючке, – шикарный русский соболь в полную длину, который стоил целое состояние. Энни даже испугалась. Хороший видок у нее будет в этой шубе – нищенка маскирующаяся под герцогиню.

– Нет, благодарю… Мне лучше в моем. Я могу случайно запачкать…

– Ерунда. – Долли сняла шубу с крючка. – Если бы я беспокоилась за каждое грязное пятно, которое появляется на моей одежде, мне пришлось бы ходить голой.

Сейчас гораздо важнее, чтобы ты не простудилась. Возьми, пожалуйста, и даже не думай.

Энни понимала, что тетка искренне заботится о ее здоровье, поэтому так трудно отказаться. Но как было бы хорошо, если бы Долли перестала навязывать ей свою одежду. На прошлой неделе пришлось взять у нее шарф. Он, конечно, оказался очень кстати, но ведь он кашемировый. Простой шерстяной подошел бы гораздо больше.

Почему бы теперь не позаимствовать и шубу? «Я от этого не умру, а Долли будет приятно».

Тем не менее она отвернулась и сделала вид, что занялась накладной, проверяя все ли уложила в сумку.

– Может быть, вы сами проверите по списку? – спросила она. – Я принимала заказ по телефону, но было так плохо слышно, что я могла напутать. Взгляните, пожалуйста.

Долли засмеялась.

– Наверное, грохотало как в стиральной машине. Это он, видимо, звонил из кухни. Джо Догерти днюет и ночует в своем заведении с тех пор, как взялся за это дело.

– Вы, верно, хорошо его знаете, – поддержала разговор Энни, радуясь, что тема шубы угасла сама собой.

– Главным образом из-за его отца, Маркуса Догерти. Он был компаньоном моего Дейла в одном предприятии – Дейл купил основную часть здания, где был его синдикат. Жутко щепетильный, упрямый, Догерти впал в панику, когда его единственный сын бросил юридический факультет и занялся рестораном. А парень молодец, у него дело сразу пошло. – Глаза у Долли вспыхнули от внезапной идеи. – А знаешь, мне кажется, он тебе понравится. Он ненамного тебя старше, года на три-четыре, не больше. – Она подмигнула Энни. – И вполне симпатичный.

Энни округлила глаза. Да, только прекрасного принца ей сейчас и не хватает, особенно в белом поварском колпаке. С ее заботами о Лорел, работой и вечной боязнью Вэла у нее вряд ли наберется и полчаса свободных в неделю. Завести своего парня? Этого она не может себе позволить. Во всяком случае, не теперь.

– Хорошо, я все поняла. Мне пора, – торопливо сказала Энни, надеясь, что успеет ускользнуть за дверь, прежде чем Долли предпримет повторную атаку с меховым пальто. – Я…

В это время дверь распахнулась, и с облаком морозного пара в магазин вошел мужчина в костюме Санта-Клауса с мочальной бородой, похожей на козлиную, и забитых снегом ботинках.

– Уф-фу! Счастливого, черт побери, Рождества!

Он оперся локтями о прилавок. Кислый запах, исходящий от него, заставил Энни отшатнуться, живо напомнив о матери. Но посетитель даже не заметил ее, уставившись на Глорию, которая в это время развязывала ленту из шотландки на только что полученном ящике с партией шотландского шоколада.

– В щем дело? Вы не празднуете Рождество? – Налитые кровью глаза немигающе глядели на Глорию.

Резко отбросив ленту, Глория с силой хлопнула раскрытыми ладонями по мраморному прилавку с обеих сторон от него, так что голова его дернулась от неожиданности, как у марионетки.

– О'кэй, Санта, – воскликнула она. – Тебе чего надо – хорошего или плохого? Хорошее ты уже получил, хватит с тебя. А плохого тебе не миновать, если через две секунды твоя задница не исчезнет за дверью.

Его лицо помрачнело, в глазах появился укор.

– Я просто ж-желал всем пож-желать счастливого празд-д-ника.

– Щас такого щастья тебе устрою, что просидишь под замком весь праздник! – закричала Глория.

Тогда Долли в алом жакете болеро и черных туфлях на высоких каблуках поспешила на помощь. Энни уже воображала себе, как она схватит Санта за воротник и вышвырнет отсюда в сугроб.

Однако тетка положила руку ему на плечо и произнесла:

– Хэй, Билл. Ты меня помнишь? Долли. Долли Дрейк. Я знаю, ты одно время работал у Мейси. Хочешь, я вызову тебе такси?

Санта отрицательно потряс головой. Борода зацепилась за пуговицу и съехала набок, обнажив седой небритый подбородок. Слеза застряла в морщинке на его щеке.

– Я хочу только одно – выпить. Холод собачий. Снег везде, чтоб его… в ботинках, в глазах.

Выдержав небольшую паузу, Долли потрепала его по плечу:

– Держись, Билл. У меня кое-что есть для тебя. Нырнув в заднюю комнатенку, она появилась через мгновение с вишневым ликером в подарочной упаковке, который ей презентовал один покупатель.

– Счастливого Рождества, Билл, – произнесла она, вручая бутылку.

Он одарил Долли долгим, сразу протрезвевшим взглядом, переполненным благодарностью, затем заковылял к выходу. Дверной колокольчик звякнул, и посетитель канул в снежную завесу метели. Энни повернулась к Долли:

– Вы что, действительно его знаете? Долли пожала плечами.

– Я иногда встречаю его в нашем квартале. Бывает, он у кого-то подрабатывает, а чаще болтается без дела. Жаль, неплохой парень, а совсем спился.

– Зачем тогда вы дали ему бутылку? Долли печально улыбнулась.

– Холодно очень, он же объяснил. – Неожиданно ее глаза странно заблестели, и Энни показалось, что это слезы. Долли подняла руку и нежно, словно пушинка, коснулась щеки Энни. – В этом мире много грехов, детка… Но доброта – не грех. Если ему надо выпить, он это сделает независимо от того, дала я ему бутылку или нет.

Энни вдруг стало стыдно за себя. В то же время она почувствовала уважение к тетке. Отчего Муся так не любила ее? Что такого могла сделать ей родная сестра?

Подойдя к стулу, на который Долли бросила свою соболиную шубу, Энни надела ее.

Тетка в восторге захлопала в ладоши, и искры забегали по перстням, унизывающим ее пальцы.

– Да, поглядеть на тебя – прямо кинозве… – Поймав себя на слове, она закончила по-другому: – Как манекенщица.

«Неужели это может быть правдой? Что я похожа на Мусю?»

Но прежде чем она по-настоящему загрустила, вспомнив о матери, Долли обняла ее и воскликнула:

– А теперь в путь, девочка. Джо от меня привет.

* * *

Энни не догадалась взглянуть под ноги, вылезая из такси. А когда сделала это, было уже поздно. Поскользнувшись на обледеневшем тротуаре, она с размаху села в снег и тяжело ударилась о наледь, так что сумка с шоколадом отлетела в сторону.

Поднявшись на ноги, поспешно схватила туго набитую драгоценную сумку. Господи, только бы ни одна из конфет не разбилась! Ей и без того впору завыть волком, а тут еще придется объяснять и извиняться.

«Домик Джо» оказался старинной кирпичной постройкой казенного типа, каких много в Вилледже. Узкий, как труба, несколько ступенек перед панельной дверью с застекленным овалом окна в верхней части. Энни едва заметила среди сугробов знак указателя и узкую лесенку, ведущую в подвал, где помещались ресторанные службы.

Пройдя через чугунную калитку и спустившись вниз, она сразу ощутила запах горячего хлеба, наполнивший маленький вестибюль. В открытые двери виднелось неярко освещенное помещение кухни. Безупречно вычищенная стальная и медная утварь висела в ряд над огромной черной плитой. Повсюду раздавались голоса, лязг котлов и шипение пара.

Внезапно, перекрывая остальные звуки, по всему помещению прокатился грохот рухнувшей посуды.

– Черт бы тебя побрал! – раздался вслед за тем отчаянный рев. – Осел поганый! Идиот!

Энни вздрогнула. Ей показалось, что эта речь была обращена непосредственно к ней. Она отпрянула назад с таким чувством, словно попала к злому волшебнику, как сказочная девочка Дороти, и грозный голос требует ее ответа: «Кто ты такая, чтобы тревожить великого и ужасного Оза?»

Сначала из кухонных глубин появилась, танцуя по стенам, длинная тень, за нею последовал владелец – худощавый молодой человек чуть старше двадцати лет, такой длинный, что Энни со своими ста семьюдесятью пятью сантиметрами почувствовала себя коротышкой. На нем был надет заляпанный фартук поверх голубых джинсов и выцветшая рубашка из шамбре с закатанными выше локтей рукавами. Длинные волосы он откидывал со лба назад, глаз не было видно за запотевшими от кухонного пара очками. Нет, на великого и ужасного Оза он, к счастью, не походил.

Это несколько успокоило ее, хотя молодой человек не только не улыбался, но совсем наоборот – пылал гневом.

– Так. Вы что хотели? – отрывисто осведомился он.

– Я… – растерялась она.

Не дав ей собраться с мыслями, он заворчал:

– Понимаете, я в самом деле очень занят. У меня через пару часов должен быть готов заказ на двадцать четыре персоны, а одна из печей вышла из строя, два официанта больны и на верхнем этаже – как после погрома. Поэтому, умоляю, не тяните резину, что вам нужно?

Энни вдруг разозлилась.

– Лично мне ничего не нужно, – высокомерно ответила она, швырнув ему в руки наполненную сумку. – Если вы Джо Догерти, подпишите накладную, и я оставлю вас в покое.

Он внимательно глядел на нее. Стекла очков почти прояснились, обнаружив добрые карие глаза с такими густыми ресницами, что им могла позавидовать любая девушка. Огонь негодования потух, и лицо приняло сконфуженное выражение.

– Ой, Боже мой! Прошу прощения. Может, начнем все сначала, а? – Он запустил длинные пальцы в свои прямые темные волосы и на губах его появилась овечья улыбка: – Разрешите представиться, я – Джо Догерти. Вы вообразить себе не можете, какой у меня сегодня денек! По-моему, я даже немного тронулся головой.

Энни представила себе того беднягу, на которого он только что орал. Скорее всего, это какой-нибудь мойщик посуды, работающий за 50 центов в час. Даже мистер Димитреу в «Парфеноне» не обзывал никого такими словами. Но она хорошо ответила этому сопляку. Пускай теперь разыгрывает из себя джентльмена, ее этим не купишь.

– Понятно, – сказала она и решительным жестом вручила ему бумагу. – Подпишите, пожалуйста. – Но в эту минуту вспомнила о своем падении. Сглотнув слюну, заставила себя продолжить: – Подождите. Вам необходимо проверить, все ли в порядке. Я… я нечаянно поскользнулась и упала на лед, когда шла сюда. Некоторые конфеты могли… ну… поломаться.

Она ожидала неминуемого второго взрыва негодования. Но прошло несколько напряженных секунд, и, к ее изумлению, он рассмеялся. Негромким, чистосердечным смехом, который заставил ее улыбнуться против воли.

– Да, я вижу, у вас тоже день не из легких, – сочувственно сказал он. – Примите мои соболезнования. И, прошу вас, перестаньте смотреть на меня так, будто я собираюсь разделать вас и зажарить к банкету. Я, правда, отчаянно извиняюсь, что напал на вас. Не верите, да? Ну, ей-богу, я же свой парень! У меня очень долгий запал, но если я взрываюсь, это бывает страшно.

– Понятно. А как себя чувствует тот человек, на которого вы так страшно взорвались?

Сначала Догерти смотрел на нее озадаченно. Затем фыркнул. А через минуту по всему помещению раздался его рокочущий смех. Сотрясаясь всем телом, он привалился спиной к стене и стащил с носа очки, чтобы вытереть навернувшиеся на глаза слезы.

– Это же я, я сам уронил тарелки! И сам себе дал взбучку! – Он встряхнул головой все еще не в силах перестать смеяться. – Пардон за мой французский, конечно, но я ведь не знал, что здесь дама.

Энни почувствовала себя полной идиоткой. Она не знала, что сказать. И вдруг тоже засмеялась.

– Мне кажется, нам надо пройти в мою контору и посмотреть, что там приключилось с этими конфетами, – предложил Джо, неуверенно приподняв бровь. Он провел ее через тускло освещенный зал и открыл дверь в крошечную загроможденную комнатушку. – И, честное слово, не беспокойтесь, если что испортилось. Я только что напортил гораздо больше.

Он поставил ее сумку на письменный стол, заваленный бумагами, и пригласил сесть на стул, втиснутый между картотекой и пустым аквариумом, наполненным стеклянными пепельницами.

– Кстати, я – Джо Догерти. Или я это уже говорил?

– Говорили.

– А вы? – Он вопросительно взглянул на нее.

– Энни, – не подумав, ответила она и сразу пожалела. В магазине все называли ее вторым именем – Мэй. Но теперь уже этого не исправишь.

– Вы недавно у Долли? – спросил он.

– С прошлой недели.

– Странно, но я принял бы вас за студентку.

Энни пожала плечами и равнодушно ответила:

– Ну и ошиблись бы.

Колледж, в котором она собиралась учиться, казался ей теперь недостижимым.

– А я как раз из таких. Просидел шесть лет в юридическом. И все только ради того, чтобы открыть ресторан. Но самое ненормальное во всем этом, – он ухмыльнулся, – что я, несмотря ни на какие своды законов, обожаю это дела Мой старик надеется, что это временное помешательство. Он даже приготовил табличку с моим именем, чтобы повесить на дверях моего кабинета в своей компании, – «Пот, Ван Гельдер, Догерти и блудный сын».

– Ваш отец – адвокат? – удивилась Энни, помня, что Долли изобразила его как некоего великого могола недвижимости.

– А, был когда-то. Теперь он судья. Почтенный Маркус Догерти. – Он снял очки и принялся протирать их передником. – Вот такие дела. История моей жизни перед вами. Как видите, не только вы способны удрать из дому.

Энни помертвела. Откуда он знает? Неужели Долли… Выдавив улыбку, произнесла:

– С чего вы взяли, что я способна удрать из дому? – Ей казалось, что голова сейчас треснет от напряжения.

Джо пожал плечами и упер ногу в сиденье вертящегося стула перед столом.

– Тем или иным образом мы все рано или поздно откуда-нибудь сбегаем. Или от кого-нибудь. По-моему, этот город для таких и существует.

Теперь, когда он снял очки, она увидела что глаза у него вовсе не карие, а нечто среднее между карим и зеленым, переменчивого оттенка. И еще она увидела, что он захватывающе красивый. Причем не столько правильностью черт, сколько поистине беспощадным обаянием. Будто кинозвезда. В этом удивительном лице все линии чуть-чуть не совпадали. Одна скула была немного выше другой, нос слегка косил влево. И несколько косая улыбка – будто он никак не мог решить, улыбнуться ему или не стоит. Даже нет, не кинозвезда, подумалось ей, а настоящий рок-идол. Мик Джеггер, к примеру. Или Джордж Харрисон. Или Питер Нунэн. Они могли быть даже очень неприятными на внешность, но обладали какой-то… невероятной энергией. Все сметающей, покоряющей, почти стихийной, которая заставляла девушек в экстазе бросаться на сцену.

Сообразив, что она чересчур внимательно смотрит ему в лицо, Энни отвела взгляд.

– Да наверно. – У нее отлегло от сердца. Кажется, он не имел в виду именно ее случай. – Значит, вы сбежали сюда, вроде как в цирк?

Джо засмеялся.

– А что, разве я не канатоходец? Одно неверное движение – и сразу зарываешься носом в песок. – Взяв у нее из руки накладную, витиевато подписался. – И знаете, Бог с ним, с шоколадом. Даже если что-то поломалось. У меня нет ни малейшего желания гонять вас туда-сюда в такую погоду.

– Мне будет спокойнее, если вы все-таки посмотрите, – настаивала она. А вдруг все окажется в порядке? Тогда ей нет никакого резона считать его благодетелем. – Я должна сказать Долли, чтобы она исключила из вашего счета попорченный товар.

Джо пожал плечами и взялся за сумку.

– Если вы так настаиваете…

С первой коробкой все оказалось в порядке. Только несколько миндальных крошек осыпалось на дно. Но когда Джо открыл «Морской гребешок», Энни едва не вскрикнула. Все изящные, нежные раковинки превратились в бесформенную массу, а жемчужное ожерелье раскатилось по бусинкам.

Джо довольно долго разглядывал содержимое коробки. Затем пожал плечами:

– In arena aedificas. Что по-латыни означает: «Если строишь дом на песке, будь готов к тому, что он рухнет». Как бы там ни было, это не пропадет. Мои ребята едят все, что не ползает.

Понимая, что он изо всех сил пытается загладить свое грубое поведение в самом начале, Энни решила улыбнуться.

– Вы недавно в Нью-Йорке? – спросил он утвердительным тоном.

– Ну… разве это заметно?

– Ваша улыбка. Это же западные штаты, Миссисипи!

Надо же, заметил!

– А как улыбаются в Нью-Йорке?

– Как на рекламе зубной пасты.

Она усмехнулась:

– Вы такие тут непростые?

– Скорее слишком прижимистые. Вот поживете здесь подольше – сами увидите.

Энни поднялась.

– Мне пора. Домой надо. – У двери остановилась и обернулась. – Да… спасибо вам.

Она была уже у выхода на улицу, когда он крикнул:

– Постойте! Что еще?

Он промчался мимо, одним махом взлетев на лестницу, ведущую, видимо, в салон ресторана, и через мгновение вернулся с большим пластмассовым судком.

– Во искупление своего безобразного поведения, – сказал он, подавая подарок с таким видом, словно это царская корона. – Счастливого Рождества!

Почувствовав внутри какое-то движение, она подняла крышку. Огромный омар с клешнями, перевязанными резинкой, шевелился в воде на пучке водорослей. Она так испугалась, что чуть не выронила судок. Но взглянув на Джо, в его притягательное, несимметричное лицо, в зеленовато-карие глаза, полные искреннего желания угодить, поняла, что это не розыгрыш.

Но, Боже мой, что она будет делать с этим чудовищем? У нее нет даже такой кастрюли, чтобы он туда влез. Подумать только, ей столько всего нужно и так много хочется, что кажется, нет такой вещи, которая бы не пригодилась. И вот – надо же ему было выкопать именно то, что ни в какие ворота не лезет!

– Да… спасибо, – с усилием произнесла она, слегка краснея. – Надеюсь, он окажется… ну, вкусным.

– Он готовится со сливочным маслом. И, конечно, – лимон.

– Спасибо, поняла.

– Не за что. И – не поминайте лихом!

С трудом пробираясь сквозь снегопад к подземке на Четвертой Западной и размышляя, как отнесется к этому созданию Лорел, которая переживала, даже если случайно наступит на муравья, а ведь омаров варят живыми, Энни увидела, что какой-то человек продает с грузовика елки. Сердце у нее заныло. Ах, если бы удалось достать елку! Этот омар по стоимости вполне мог окупить маленькую елочку, но где же его продать?

Внезапно ее осенило.

Она решительно направилась к машине. Бородатый жилистый дядька в красной клетчатой куртке лесоруба, стоя в кузове грузовика, прибивал крест к стволу пушистой елки.

В знак приветствия он помахал ей молотком.

– Чем могу служить, мисс?

«Только бы согласился!» – мысленно молилась она.

– Понимаете… Я только хотела спросить… может быть, вы отдадите мне одну маленькую елку за… за…

– Что там такое? – Он опустил молоток.

Энни открыла судок и подняла вверх, чтобы можно было разглядеть содержимое.

Он посмотрел на нее так, будто в судке лежал кусок зеленого сыра, упавшего с луны. Но потыкав пальцем и убедившись, что омар еще шевелится, согласился дать в обмен самую неказистую тощую елку, которую иначе вряд ли ему удалось бы пристроить, – и сделка была совершена.

На станции метро, с трудом пройдя со своей ношей через контроль и неловко таща ее за собой по платформе, Энни думала только о том, как будет рада Лорел и как они вдвоем станут наряжать елку бумажными цепями, попкорном и звездами из фольги.

Может быть, все окажется не так плохо, и у них будет настоящее Рождество.

6

«Даже в Лос-Анджелесе в декабре – дерьмово», – думал Вал.

Взбалтывая муть, он плыл через бассейн, стараясь не обращать внимания на холодную воду и головную боль, отгоняя назойливые мысли об оценщике имущества, о покупателях «Не-тронь-чтоб-не-воняло», которые шныряют по всему дому, рассматривая клозеты и тыча пальцами в щели на штукатурке.

Он стал думать об Энни. Подлая маленькая сука. Посмела так поступить с ним! За что? Что он такое сделал ей?

Ну хорошо, он немного выпил в ту ночь. Ну и что теперь, надо за это распять человека? Что бы он там не сказал или не сделал, это не повод для нападения. Даже если он поднял на нее руку, она сама виновата. Мало ли как он себя ведет, она не имеет права драться. Пятнадцать швов, Господи! Такая же шизофреничка, как мамаша. Вот ведь стерва, обвинила его в ее смерти! Он что ли засовывал ей в глотку эти таблетки?

Уж если кто из них двоих виноват, так это Ив – оставила его на мели, да еще с двумя спиногрызами на шее. Черт, если бы он не был полным банкротом! У него нет даже на билет, чтобы слетать в Нью-Йорк к Долли. Вдруг у нее еще не все остыло? В последний раз, разговаривая с ним по телефону, она вела себя так, словно он был ее давно пропавшим братом, а не обманувшим любовником, который бросил ее ради сестры. Может, ей что-нибудь известно про девчонок. А вдруг она узнала, где они?

Он не суетился по поводу Энни. Пусть проваливает на все четыре стороны. Он задержит ее только на десять минут, не больше. Десять минут и шлепок под задницу, чтобы знала, как ему перечить.

Но Лорел – дело другое. Если дочь будет в его руках, он найдет способ получить ее наследство. Он уже спрашивал об этом у одного адвоката в клубе каратэ. Тот сказал, что если совсем нет средств к существованию, то отец имеет право получить на содержание дочери какую-то часть суммы.

Он представил себе уютный дом, может, не такой большой, как этот, но на уровне. Где-нибудь в Уэствуд-Вилледж или Пэлисейдс на побережье. У него есть один приятель, который играет на скачках и все ходы-выходы там знает… Вполне можно удвоить, а то и утроить свои деньги.

Но прежде всего надо найти Лорел. Без нее он скорее доберется до ада, чем до этих денег.

И когда он получит ее обратно, он сделает все возможное, чтобы Энни Кобб больше никогда ее не увидела. Это будет ей хорошим уроком, чтобы знала, с кем ссориться.

Пятьдесят поворотов. Вэл подплыл к лесенке и вышел из воды. Он тяжело дышал, сердце учащенно билось, и кровь пульсировала во всем теле.

– Господи, как можно плавать в этой моче? – Раздался мрачный голос, перекрывая гул в ушах. – Почему ты его не почистишь?

Вэл взглянул налитыми водой и хлоркой глазами на бесформенную фигуру, развалившуюся на пляжном стуле, и, как всегда при виде Руди, почувствовал себя немного застигнутым врасплох. Ни один самый проницательный человек никогда не догадался бы, что Руди, коротконогий, чуть не на полметра ниже Вэла, лысый и безобразный, как призрак ночного кошмара, – его родной брат.

Из ворота гавайской рубашки выглядывала его круглая розовая физиономия, блестя кремом для загара, а из розовых шорт торчали столь же розовые и жирные от крема обрубки-ноги. Он напомнил Вэлу жареного поросенка на блюде.

– Чем? – Завернувшись в полотенце, Вэл уселся в соседнее кресло. – Ты думаешь, моя старуха позаботилась о том, как я буду жить без нее? – Он махнул рукой в сторону заглохшего от сорняков луга, раскинувшегося за внутренним двориком. – Знаешь, сколько я получил за «альфу» и «линкольн»? Стыдно сказать. А этот дом? Насмешка идиота! Когда я оплачу все счета после похорон и налоги за склеп, у меня не останется даже ночного горшка. Если бы со мной была Лорел, все было бы гораздо проще, но… – Он осекся при виде брата, внезапно взвившегося со своего места.

– Забудь про ее деньги! – рявкнул Руди. – Даже если тебе что-то перепадет, – в чем я далеко не уверен, – много взять ты все равно не сможешь. Если бы у тебя были мозги, ты обделал бы дело до того, как Ив откинула коньки.

Вэл смотрел в его плотно прилегающие темные очки и видел два своих отражения, каждое не больше мухи.

– И как же я мог бы это обделать?

– Выходы всегда есть. И умный человек их всегда находит. Немного мартини, а затем: «Дорогая, подпиши эту маленькую бумажечку». Хлоп – и ты вступаешь во владение наследством!

– Ив была алкоголичкой, но дурой она не была.

– Иногда не вредно дать почувствовать свою мужскую силу. – Он неотрывно глядел на кольцо с бриллиантом, вспыхивающее на мизинце Вэла. – Боже мой, и это все, что ты заслужил за двенадцать лет беспорочной службы, – грошовое кольцо и несколько костюмов, годных разве что для вокзального сводника? Да ты романтик, знаешь ли! – Его голос стал совсем тихим, приобретя нарочитую озабоченность, затем он ласково тронул Вэла за плечо: – Ох, Вэл, у меня иногда так душа болит за тебя!

Вэл сбросил с плеча его руку.

– Да? А у меня нет! Может, тебе просто надо отдохнуть, позаниматься спортом?

Его обидели слова Руди, но как ни странно, он в то же время чувствовал в них какую-то благотворную силу, словно ему помазали рану йодом.

– Ты зря волнуешься, – продолжал Руди. – Через неделю или две девчонки растратят все деньги и, устав от приключений, прибегут домой. И будут скрестись у тебя под дверью. Как ты думаешь, куда могли податься две соплячки без гроша за душой?

– Не знаю. – Вэл потрогал шрам над бровью. Он все еще не затвердел и под сморщившейся кожей ясно чувствовался рубец. – Если бы у них было куда уйти, они не убежали бы так поспешно.

– Так-таки совсем некуда?

– Если только к Долли.

– Ты думаешь, они могли обратиться к Долли, зная, что Ив не любила ее?

Вэл пожал плечами.

– Кто их знает. Слышал бы ты, как Долли разговаривала со мной по телефону, – мы такие хорошие, у нас и дерьмо не воняет. Я, конечно, не утверждаю, но у меня такое чувство, что она что-то не договаривает. – Сжав кулак, он стукнул им по ладони другой руки. – Господи, если бы только у меня были деньги, я слетал бы к ней сам и все выяснил! – Он подумал, что мог бы занять у брата сотню-другую, но вспомнил, что уже порядочно должен ему и тот предупреждал, что не даст больше ни цента.

Руди заухмылялся, будто прекрасно понял размышления Вэла. Он снова коснулся плеча Вэла и сказал:

– Тебе нужно чего-нибудь выпить. Не против, если я сделаю по стакану «Кровавой Мэри»?

Они устроились под магнолией возле бара. Потягивая из своего стакана, Руди сказал:

– Извини, что я не пришел на помощь раньше. В последнее время у меня так много всяких трудностей.

Трудностей? Его адвокатская практика дает столько денег, что ему вообще не о чем беспокоиться.

– У меня сейчас один тяжелый случай, – продолжал Руди. – Не сдвигается с мертвой точки уже несколько месяцев. – Он посмотрел вдаль, потирая подбородок. – Застежки для подгузников. Кто теперь вспоминает умника, придумавшего эти застежки? Он обратил детское дерьмо в сотни миллионов долларов. Три отставных жены, не меньше, восемь отпрысков. А сейчас дает отставку моей клиентке, жене номер четыре, ради двадцатилетней шлюхи. Она, естественно, в таком состоянии, что не может дать ему как следует – я имею в виду – по морде. Видел бы ты весь этот взрыв чувств! Уже восемь месяцев не могут договориться о дне развода. – Он подергал пальцем воротник с внутренней стороны. – С ума сойти можно! Даже в пасмурный день жарко как в пекле. – Затем взглянул на пустой стакан Вэла. – Еще налить?

– Нет, хватит. Теперь мне надо сделать еще пару поворотов.

Руди поглядел на покрытую водорослями поверхность воды и произнес:

– Она совсем в твоем вкусе.

– Кто?

– Моя клиентка. Которая скоро станет экс-женой номер четыре. Симпатичная бабенка. Сиськи, как два арбуза. На тебя клюнет с ходу. – Сделав длинный глоток, он снова взглянул на Вэла. – И с деньгами. Во всяком случае, будет, когда мы закончим.

– Ты что, считаешь, я буду спать с бабой ради денег? Руди пристально посмотрел на него и пробормотал:

– В первый раз, что ли?

Вэл вскочил на ноги. Ах вот как! Он вспомнил, какими взглядами его провожали в клубе, как перешептывались, замолкая при его приближении. «Я знаю, они болтали, будто я женился на Ив, чтобы выкачивать из нее деньги!» В порыве бешенства он схватил брата за воротник и сбросил с табуретки, словно ребенка, который вывел его из терпения. Копошась и извиваясь, Руди сжал кулаки и сучил ногами по полу. Его лицо, красное, словно ошпаренное кипятком, выражало крайнюю степень ярости.

– Возьми свои слова назад! – потребовал Вэл.

– Подними меня! Я не собирался тебя злить, можешь не выпендриваться.

Вэл поднял его и с размаху усадил обратно на стул, так что тот чуть было снова не опрокинулся. Взмахнув руками, Руди сшиб со стойки свой стакан с недопитой «Мэри». Вэл почувствовал мелкие брызги на своих ногах. И, словно еще один штрих к полному абсурду происходящего, в голове прозвучала фраза телерекламы: «А как насчет гавайского пунша?»

Его гнев прошел, уступив место угрызениям совести. Зачем он так грубо обошелся с братом? На свой извращенный лад Руди вполне чистосердечно старался помочь ему.

Что уж тут говорить! Если бы не Руди, он бы до сих пор прыгал по тротуару на Таймс-сквер, выделывая задние сальто и прохаживаясь на руках за мелкие монеты. Голливудский каскадер – тоже идея Руди. И после того, как они проехали чуть ли не всю страну на попутках без гроша в кармане, кто, как не Руди, сумел договориться с охраной, а двумя часами позже – устроить Вэла на работу? Господи, если бы он сам мог хоть с кем-то договориться! Разве только с женщинами.

Их мать, упокой Господи ее вечно пьяную душу, никогда не ставила Вэла и в грош. Вот уж, наверное, теперь она торжествует, глядя на него откуда-нибудь сверху и судача с кем-нибудь пропитым голосом: «Ну как, разве я не говорила, что из этого мальчишки ничего путного не выйдет?»

Руди умен. У него башка как энциклопедия. Он разбирается в цветах и деревьях, знает, как устроена атомная бомба и может выговорить любое пятнадцатисложное слово, которыми разговаривают законники. Он партнер фирмы высшего класса, у него дом в Брентвуде, «мерседес», дача в Малибу. Единственное, что ему недоступно, на взгляд Вэла, – это женщины. Их он всегда мог получить только за деньги. Видимо, за такого низкорослого и уродливого ни одна не способна выйти замуж. Но кто его знает, может у него еще чего-нибудь не достает?

Руди вытер рубашку салфеткой.

– Посмотри, что наделал! Новая рубашка… Первый раз надел.

– В молоке замочи.

– Откуда это у тебя такие познания? – в изумлении вытаращился на него Руди.

– Когда я работал на трюках, меня мазали какой-то красной дрянью, чтобы было похоже на кровь. Главное, надо сунуть в молоко, пока не засохло. В газете вычитал.

Руди захаркал, словно подавился. Звук, вырывавшийся из его глотки, напоминал треск мотора, который никак не заводится. Только через несколько мгновений Вэл понял, что брат смеется.

Затем он похлопал Вэла по плечу.

– Знаешь, маленький братец, ты меня иногда поражаешь. Честное слово. Мне кажется, вы с Робертой составите чудесную пару.

– С какой еще Робертой?

– Сперва пусть это будет с твоей стороны обыкновенное сочувствие. Ты просто хочешь успокоить ее. По-моему, у нее не было мужика со времен потопа. И если в ответ на твое внимание у нее возникнет естественное стремление отблагодарить тебя, что ж, на то и дружба. Ты вычесываешь моих блох, а я твоих. Американский образ жизни.

– Сочувствие, да? – слегка разволновался Вэл, шаря глазами по шишковатой физиономии брата: может, и впрямь он открывает ему новый ход? – А тебе-то это зачем? С чего ты так забеспокоился, с кем мне спать?

Тот сделал простодушное лицо, но Вэл слишком хорошо знал его, чтобы поверить.

– Дело в том, что Роберта готова от всего отказаться, – объяснил Руди.

– То есть?..

– То есть ее супруг так заполоскал ей мозги, что она считает его королем вселенной и готова подписать любое грабительское соглашение, которое он ей подсунет. И плакали тогда немалые миллиончики.

– Вместе с твоим жирным гонораром, да? Тот пожал плечами.

– Да. Я получил солидный задаток.

Но какая-то жестокость в его взгляде подсказывала Вэлу, что у него есть на примете кое-что поважнее солидных задатков. Может, он сам не прочь спать с Робертой и, чтобы не упускать ее совсем, хочет привлечь на помощь брата? И тогда, поняв, что значит настоящий мужчина, она не откажется с такой легкостью от целого состояния?

Согнув руку, Вэл любовался игрой лучей в бриллианте на своем мизинце. Совершенно ясно, что братец хочет получить за паршивую овцу быка-производителя.

– Я подумаю, – сказал он. – Это единственное, что могу обещать.

Но соблазн уже проник в его сердце Дело денежное, в этом нет сомнений. К тому же сейчас ничего лучшего у него нет.

– Пока ты думаешь, пригласи ее в бар, – настаивал Руди. – Это ни к чему не обязывает.

– На кой черт, Руди? – снова засомневался Вэл. – Ты же знаешь, у меня сейчас совсем другие планы.

– Ну, как знаешь. – Глаза Руди сузились, почти исчезнув между толстых, нависающих век. – Так ты на самом деле думаешь, Долли что-то известно?

– Я же сказал: это только предположение.

– Знаешь, что я тебе посоветую, – произнес Руди мягким вкрадчивым голосом. – Послезавтра я собираюсь в Нью-Йорк по одному делу, для снятия показаний. На сей раз дело об опеке. Прежняя жена моего клиента препятствует ему встречаться с ребенком из-за того, что он голубой. Вот я и должен доказать, что, несмотря на свою склонность к дамскому белью, он все-таки остается «папой, который лучше всех на свете». Но эти хлопоты не займут много времени. Так что я успею заглянуть к Долли и выяснить, что там у нее.

Вэл напряженно выпрямился.

– Правда? Это будет отлично! – Как он мог усомниться в Руди? Разве не вызволял его брат из самых запутанных ситуаций? – Спасибо, – нехотя пробурчал он.

Руди пожал плечами.

– Какие благодарности? Разве я не брат тебе?

Через два дня, завершив свои дела в Нью-Йорке, Руди взял такси и, подскакивая на ухабах Мэдисон-авеню, отправился к магазину Долли.

Интересно, прав ли Вэл в своих предположениях. И что может быть известно Долли об Энни и Лорел? Он так разволновался, что едва мог сидеть спокойно. Желудок ныл как перед концом света.

А если Долли нечего скрывать? И ему придется возвращаться ни с чем или пересказывать Вэлу то, что он и без него знает?

При воспоминании о Вэле он на миг забыл о своем нетерпении, невольно заулыбавшись. Здорово он управляет своим братцем! Вэл по гроб жизни будет ему благодарен за знакомство с Робертой. У него теперь столько обязанностей – и в постели, и кроме этого, – что он не знает, за какой конец хвататься. Теперь уже ему не до разговоров с Долли. И, естественно, этому дурню, поглощенному только собственной персоной, никогда не придет в голову, что Руди сделал это не ради него, а ради Лорел.

Он представил свою маленькую племянницу стоящей на крыльце Бель Жардэн – вне пределов его досягаемости. Он ясно видел ее нежное лицо и огромные синие глаза. Она боялась его, как привидения, он это знал. Но разве это ее вина? Любой ребенок испугался бы.

Если бы только он мог убедить ее, что никогда не сделает ей ничего плохого! Он такой неуклюжий, такой глупый по сравнению с ней. Однажды он подарил ей куклу. Самую дорогую, какую смог найти, фарфоровую, в шелковом платье с оборками, не понимая, что такая вещь слишком непрочна для ребенка. Лорел было всего шесть лет, и она случайно уронила эту куклу на кафельные плиты крыльца. И в ужасе глядела на тысячу разлетевшихся осколков. А потом долго плакала.

О, как он хотел обнять ее, вытереть слезы, купить сотню других кукол, еще лучше этой! Но он знал, что, если подойдет слишком близко, она будет кричать еще громче. Поэтому он не стал утешать ее. И всегда держался поодаль, чтобы только видеть. А теперь он лишен даже этого.

Уже несколько месяцев прошло с тех пор, как Вэл позвонил ему, ругаясь и невнятно бормоча что-то о «маленькой суке», врезавшей ему в глаз, и Руди тогда здорово перепугался. Даже после того, как успокоил Вэла и отвез в «травму», все еще не мог подавить подспудного чувства ярости против брата. Он был уверен, что Вэл здесь не чист. Самовлюбленный олух. Он отродясь ни о ком не заботился, даже о Лорел, собственной дочери. И хотя он клянется, что не сделал Энни ничего плохого, можно не сомневаться, должно было произойти нечто по-настоящему гнусное, чтобы вынудить изнеженную девочку убежать ночью из дома, куда глаза глядят, захватив к тому же с собой маленькую сестру.

Следя глазами за проносящимися за окном антикварными магазинами и модными лавками, Руди подумал: «Он не достоин Лорел».

Если ему удастся найти ее, он станет относиться к ней совсем по-другому. Та, вторая, его не интересует. Ее непримиримый взгляд и резкие жесты всегда заставляли его держаться на расстоянии. Нет уж, она пусть делает, что хочет. Он мечтал только о нежной Лорел. И если найдет ее, то сумеет оградить от Вэла и стать нужным ей.

«А сама Лорел? Обрадуется ли она мне? Или опять будет смотреть огромными от ужаса глазами, словно я какой-нибудь монстр?»

Они попали в пробку. Такси с трудом пробиралось через столпотворение машин на Мэдисон-авеню. Все отчаянно гудели, водители высовывались из окон и орали друг на друга, шипели гидравлические тормоза. Но Руди был далек от всего этого. Ему вспомнился один случай. С тех пор прошла целая вечность, но события запечатлелись в мозгу, словно вырезанные на крышке стола инициалы.

Она училась вместе с ним в средней школе. Звали ее Марлен Киркленд. Хорошенькая блондинка, популярная, как кинозвезда. Мог ли он надеяться хотя бы на мимолетное внимание с ее стороны? Марлен, возле которой всегда было, по крайней мере, полдюжины мальчишек, готовых нести ее сумку, – все с ежиками, в замше, в свитерах с монограммами. Марлен, носившая тонкую золотую цепочку на лодыжке и прелестный браслет, который нежно позванивал в тишине класса, – эта Марлен могла сделать с человеком все, что угодно.

И вот однажды, подталкиваемый Вэлом и даже выспросив у него предварительно, что говорить, Руди набрался храбрости и пригласил Марлен на вечер. Еле живой от смущения, но с наигранным спокойствием, даже небрежностью, вразвалочку подошел к ее столику в кафетерии, причем все сто шестьдесят два сантиметра его тела сотрясались на кубинских каблуках дешевых ботинок.

– Я слышал, тебя еще никто не пригласил сегодня на вечер, – забормотал он, позабыв все интонации, которым обучил его Вэл. – Поэтому, как насчет того, чтобы пойти со мной?

Невозможно забыть выражение шока на прелестном лице Марлен. Вся команда спортивной поддержки, членом которой она была, захихикала. Руди почувствовал, что лицо его охватило пламенем и жар поднялся до самых корней его немодно подстриженных волос. Она бросила гневный взгляд на Вэла, стоявшего позади, и ее глаза сузились от гнева. Руди понял, но слишком поздно, чтобы спастись: она приняла его приглашение за насмешку.

Ах Марлен! Глядя на Руди немигающим взглядом, она ответила:

– Я скорее соглашусь жрать собачье дерьмо! Каждое слово оставило в его сердце пулевое отверстие на всю жизнь.

А Вэл? Сказал ли он что-нибудь? Этого Руди никогда не мог вспомнить.

И теперь Руди готов сделать все на свете лишь бы никогда не увидеть такого презрения в глазах Лорел.

Машина снова резко затормозила. До перекрестка Мэдисон и Семьдесят седьмой остался один квартал. Расплатившись с водителем, он вышел, сгорбив плечи под мелким дождиком. День уже клонился к вечеру, на улице было сумрачно, как в пещере. Наступил тот час, когда высотные здания загораживают снижающееся солнце, сами не зажигая света. Руди казалось, что он ползет между глухими стенами, словно таракан в щели. Пройдя лавки одежды, наполненные дорогостоящими нарядами, шляпами, антиквариатом, драгоценностями, он вдруг усомнился в целесообразности своего посещения.

Но в это самое время между шикарной ювелирной лавкой и магазином мужской одежды он заметил вывеску магазина «От Жирода»: золотые рукописные буквы названия на зеленовато-коричневом фоне. В цветочном ящике под окном лежала только почерневшая горка снега – все, что осталось от последнего снегопада. В витрине стояла маленькая рождественская елка, мигая крохотными белыми огоньками, увешанная конфетами в золотых обертках. Он подумал о том, какой праздник ждет его дома, – одиночество, дурной сон после чрезмерного количества выпитого виски, которого он не минует в тот день на вечеринке в своей конторе.

Сердце у него заныло. Почему Вэл должен иметь все, а он ничего. Вэл так одержим заботами о самом себе и о деньгах, что даже не понимает, какое величайшее сокровище ускользает у него между пальцев.

«Если бы Лорел была моей дочерью, разве я так относился бы к ней?»

Но, черт возьми, об этом пока рано рассуждать. Прежде всего надо узнать, что известно Долли. Сейчас все зависит только от нее. Сказала ли она Вэлу всю правду? Или это его паранойя подогревает в нем подозрительность?

Но если она что-то и знает, можно голову дать на отсечение, что перед ним не расколется. Для нее это все равно, что сказать Вэлу.

Ну ладно, он хотя бы увидит, врет она или нет. Один из его талантов читать в человеческой душе. По выражению лица своего клиента он всегда сразу определял, если тот не искренен. Точно так же, когда Роберта Сильвер поклялась ему, что была верна мужу все время, он поверил ей на сто процентов, как папе римскому.

Да, это он узнает. И тогда достаточно будет проследить за Долли, чтобы рано или поздно добраться до Лорел.

Воспрянув духом, Руди толкнул застекленную входную дверь магазина.

7

Лорел смотрела через щель между занавесом и стеной. С того места где она стояла в самом темном конце сцены, она хорошо видела весь зал. Все откидные сиденья были заняты, и зрители толпились сзади и у стен.

Она просматривала ряд за рядом, но ни Энни, ни тети Долли еще не было. Почему они так долго? Уже почти полседьмого, и половина пьесы уже прошла. Что могло случиться? Вчера в «Новостях» сообщили об ужасной аварии на Океанской магистрали, погибло шесть человек. А вдруг они сейчас лежат возле шоссе, истекая кровью, или…

Нет. Этого не может быть. И вообще об этом не надо думать. Иначе она сойдет с ума. Живот и без того бурлит, как стакан шипучки. Не дай Бог, вырвет.

– Четвертая группа, – зашептала мисс Родригес. – Китти, Лорел, Хесус, вы следующие. Скорее к выходу, я сейчас буду давать сигнал.

Лорел взглянула на взволнованную учительницу, которая собирала всех к выходу на сцену, и с удовольствием присоединилась к остальным, встав рядом с Хесусом. И сразу услышала противный звук, будто кто-то пукал. Этот дурак, засунув руку себе под мышку, работал локтем, словно насосом. Лорел захотелось треснуть его своим скипетром из папье-маше, но она не посмела. Вчера был конкурсный диктант. Хесус хотел выйти на первое место, но написал неправильно слово «конституция». Первое место присудили ей, и он пытался подставить ей ножку, когда она шла по проходу. А перед этим украл у нее деньги на молоко и угрожал побить, если она пожалуется.

Учительница строго посмотрела на них и погрозила Хесусу пальцем.

– Тише. Если мне понадобится шумовое оформление, я скажу.

Мисс Родригес со своим тучным телом, длинным лицом и большими нежными глазами, немного навыкате, похожа на пони. И такая же добрая. В свой первый школьный день Лорел была так напугана что ее вырвало в туалете. И мисс Родригес никого не впускала туда пока все не было убрано. Поэтому ребята не дразнили ее.

– Самое главное, каждый из вас должен помнить, – сказала мисс Родригес тихим доверительным голосом, – что ваши мамы и папы смотрят на вас и ждут, что вы выступите лучше всех. И я знаю, вы хотите, чтобы они гордились вами так же, как я.

Пока мисс Родригес говорила свою ободряющую речь, Лорел снова подошла к занавесу и взглянула в зал. Сплошное море лиц. В полумраке зала они казались пузырями, вскипающими на поверхности воды, одни лопались, другие возникали вновь. Она начала приглядываться, различая мам с малышами на коленях, отцов, не успевших сменить рабочей одежды, бабушек в черных платьях и платках. Но Энни среди них не было. Не было и ярко одетой тети Долли.

Тревога вспыхнула с новой силой, словно горячий пульсирующий поток затопил ее с ног до головы.

А вдруг что-нибудь и вправду случилось? Вдруг они ранены? А что если Вэл нашел Энни и… и… она не может убежать?

Она вспомнила про дядю Руди. Он всегда так смотрел на нее, будто хотел проглотить. Ей стало жутко. А вдруг дядя Руди тоже ищет ее?

Эта мысль была так страшна, что она начала дрожать всем телом, чувствуя в голове странную легкость и пустоту, будто это не голова, а привязанный за ниточку воздушный шарик.

– Моей мамы здесь нет, – раздался голос Хесуса, заставив Лорел обернуться. – Она дома.

– Может, она еще придет, – предположила мисс Родригес, затем зашептала погромче: – Лорел, что ты там делаешь? Встань на место.

Лорел отошла от занавеса. Глаза у нее были полны слез. Ее охватило отчаяние. Единственное, что удерживало ее от рыданий, – это боязнь насмешек.

– Не-а, она спит, – с нарочитой небрежностью ответил мальчишка. – И сказала, чтобы я не приставал к ней.

– Потому что она знает, ты ужасно липучий, – громко зашептала Рупа Бадриш и ткнула его костылем. У нее была роль крошки Тима, поэтому Лорел придумала для нее рваную блузку и штанишки по колено. Длинные черные кудри были спрятаны под вязаную шапочку.

– Замолчите немедленно, – приказала мисс Родригес, хлопнув в ладоши. – Педро, поправь корону, она сейчас упадет.

– Да-а, мисс Эр… А так он неклассно выглядит.

– Ты Дух Прошедшего Рождества, Педро. Причем тут «классно – неклассно»? Ты же не Элвис Пресли. К тому же корона – она.

Глядя под свернутый экран, который отделял ее группу от ярко освещенной сцены, Лорел видела Макалистера, который играл Скруджа.[8] Он прохаживался по сцене в ночной сорочке и полосатой шапочке, совсем как по школьному двору во время перемены, и декламировал свою роль с гнусавым бруклинским акцентом. Лорел не выдержала и захихикала.

Но тут же прикусила губу. Через минуту ей выходить на сцену самой.

Лорел изображала Дух Нового Рождества. Для этой роли она придумала красную накидку, такую длинную, что она волочилась по полу, и пластмассовую корону в виде венка из листьев падуба. Ей придется декламировать целых шестнадцать строк. Но если думать только о сестре и тете, как можно вспомнить все нужные слова?

А декорации – она столько над ними работала! Она придумала сделать дверной молоточек Скруджа из фольги. Дверь изображал большой кусок картона, который дал отец Марты Соседо, работающий на мебельном складе. Она покрасила его и приклеила ручку – голову льва с кольцом в пасти, чтобы было похоже на дверь. Для Рога Изобилия, который несет с собой Дух Нового Рождества, она сделала несколько яблок, апельсинов, виноградную гроздь и даже одну тыкву, побрызгала на них золотой краской и сложила в огромную стеклянную вазу для пунша, которую в школе ставили на День открытых дверей. А сколько сил ушло на костюмы! Высокую черную шляпу для Скруджа она позаимствовала у мистера Грубермана. Платье для Красавицы сделала из старой комбинации с кружевами, которую Хава помогла ей покрасить в розовый цвет.

Сначала, когда мисс Родригес назначила ее делать декорации, Лорел очень растерялась. Но учительница, которой нравились картинки, выполненные Лорел на уроках рисования, уверила ее, что все получится прекрасно. Теперь Лорел знала, что мисс Родригес была права. Она очень волновалась, думая о том, как обрадуется Энни, когда придет на праздник и увидит, какую огромную работу сделала ее маленькая сестричка.

И вот Энни не пришла.

Теперь только бы не забыть самое важное, иначе… Что-то случилось, разве можно в этом сомневаться? В животе все заледенело, как бывает, если слишком быстро съешь мороженое.

– Кого это ты все высматриваешь, Дыня, – прошептал ей в ухо насмешливый голос. Опять этот Хесус! С первого дня в школе он стал звать ее этим прозвищем. – Думаешь, сам президент приедет смотреть на тебя?

– Н-нет, – запинаясь ответила Лорел, чувствуя, что краснеет. Она ненавидела этого мальчишку. И что он все время пристает?

– Твоя мать тоже не пришла, да? – тоном заговорщика зашептал он, придвинувшись к самому ее уху.

От него исходил кисловатый запах, будто он давно не мылся в ванне. Но она впервые за все время их знакомства подумала, что он не такой уж противный.

– Моя мама умерла, – сказала Лорел и сама испугалась невероятной правды этих слов.

– Ага, моя тоже. Она все время это говорит, чтобы мы с братом не мешали ей спать. Она всегда очень усталая.

– Почему?

– Работает. Днем делает пиццу у Села, а по вечерам убирается в Санни-вью, знаешь, на Кони-Айленд-авеню, там старики сидят, как мумии. Это все потому, что мой отец – сукин сын.

– Почему?

Черные глаза мальчика наполнились презрением.

– Когда у человека нет матери или отца, он не бывает такой тупой, как ты, Дыня.

Лорел смутилась и взглянула на него с неприязнью. С чего она взяла, что он не такой противный?

– Ну и иди отсюда! – ответила она.

Тот пожал плечами и засунул кулаки в карманы.

– Вот и она ему то же самое говорила. А он взял да ушел. И больше уже не вернулся.

Он уставился глазами в пол, так что подбородок уперся в грудь, а густой черный чуб, который он зачесывал назад, поднялся надо лбом веером.

Лорел напряженно смотрела на него. И внезапно поняла, что он не насмехается. Все, что он говорил раньше, и все его грубости – это просто так. А теперь он говорит по-настоящему.

Она тронула его за руку:

– Эй, ты что?

Он вздрогнул, словно ужаленный, и поднял голову. На лбу блестели капли пота, на каждой щеке вспыхнуло по красному пятну, будто у клоуна, черные глаза горели огнем.

– А я рад, что он свалил, – зашептал мальчик. – Я этого сукина сына ненавижу!

Лорел подумала о своем отце. Однажды, еще в детском саду, она сделала ему подарок на Валентинов день – коробочку для сигар, которую вырезала из плотной бумаги, покрыв сверху слоем сухих макарон и золотой краской. Она просидела над подарком целый день, приклеивая и раскрашивая, радуясь, что так красиво получается. Вэлу понравится подарок, и он полюбит ее тоже, думала она.

Вэл действительно казался очень довольным, когда получил подарок. Он поцеловал ее и сказал, что очень ее любит.

А потом, через некоторое время, она нашла свою коробочку у него в чулане, раздавленную другими коробками. Она вынула ее оттуда и выбросила в мусорный бак. Боль была так сильна, что она не могла даже плакать. Она не сказала Вэлу ни слова, и он тоже никогда не говорил об этом.

Да, Хесуса можно понять. Только не надо ему этого говорить, а то он застесняется. Она слегка толкнула его в бок:

– И правильно! Топиться, что ли, из-за него теперь?

– Черта ему лысого! – Он заухмылялся.

– Тс, – нахмурилась мисс Родригес, приложив к губам палец.

На сцене Дики Дамбровский бубнил монотонным голосом:

– И голос у дверей молил: впусти меня скорей… Мисс Родригес легонько подтолкнула Лорел:

– Иди!

Лорел показалось, что лицо у нее сжалось, как резиновое, глаза еле удерживали слезы. Она боялась, что заплачет. Как раз, когда все будут смотреть на нее! Господи!

– Всю ночь метель под дверью выла, сугробы навалила, – продолжал Дики Домбровский воющим голосом.

– …и себе в штаны тоже, – пробормотал ей в спину Хесус, и она, сама того не желая, хихикнула. И слезы сразу отпустили.

Выйдя на сцену, Лорел забыла все свои горести.

Голос Руди скрежетал снизу. С того места, где она притаилась, – между стеной и письменным столом Долли в кабинете наверху – Энни не могла разобрать слов, только раскат его монотонного голоса, будто работала хорошо отлаженная машина. Каждое мгновение она ожидала, что раздастся скрип ступеней и тогда, даже если она забьется под стол, он все равно ее обнаружит. И потом приведет Вэла, а Вэл увезет Лорел с собой.

Ей вспомнилось «Сердце-предатель» Эдгара По. Учительница английского языка миссис Померантц поставила эту пластинку на уроке, и все слушали глубокий голос британского чтеца. Через открытое окно пахло влажной после дождя, недавно скошенной травой, блестевшей на солнце множеством капель, и в тишине класса гулко отдавалось хихиканье Сюзи Белл в особо страшных местах.

И теперь, за три тысячи миль от Бель Эр, скорчившись в неудобной позе у стены с поднятыми к лицу коленями, Энни чувствовала себя как тот герой из рассказа По, который слушал биение собственного сердца. Ее сердце тоже билось так громко, что содрогались доски пола под ногами и вибрировал стол. И, наверное, Руди тоже мог услышать его.

Но, может быть, он не догадается подняться сюда. Как же ей повезло, что она оказалась наверху, когда он появился! Она уже спускалась, когда раздался звон колокольчика и вслед за тем знакомый скрежещущий голос!

– Привет, Долли! – И затем смешок. – Принимай сюрприз! Я так рад видеть тебя, ты просто не поверишь! Да ты все цветешь, как я погляжу, по-настоящему цветешь! Ну как, удивил я тебя сегодня, а?

Энни метнулась обратно наверх и съежилась за большим столом Долли.

Сколько времени она сидит здесь? Ей казалось, что прошли долгие часы, хотя на самом деле не более 15 минут. Ужасно хотелось в туалет, но она не смела и шевельнуться. Господи, о чем они с Долли так долго говорят? Знает ли Руди что-нибудь? И где Вэл?

Руди казался ей страшнее Вэла. Потому что он гораздо умнее. Вэл всегда слушает его и делает, как он скажет. Когда Муся стала очень сильно пить, Руди уговорил Вэла увезти ее в Брэрвуд, чтобы оформить все юридические бумаги. Она отсутствовала три месяца, а когда вернулась, выглядела, как зомби. Часами сидела на одном месте, уставив неподвижный взгляд в пространство. А через полгода Энни нашла ее на полу в ванной, холодную как лед бездыханную, и пустой пузырек валялся в раковине. Ее похоронили через два дня.

А теперь Руди охотится за Лорел. Он давно высматривает ее своими отвратительными глазками. Никогда ничего не говорит, не играет с ней, только смотрит не отрываясь. Будто толстый карп, подстерегающий мелкую рыбешку.

Руди гораздо труднее обмануть, чем Вэла. Сможет ли Долли убедить его? Как жаль, что Глория уже ушла. Она могла бы посторожить Энни и держать в курсе всего, что происходит.

И вдруг новая мысль обожгла ее огнем. А что, если Долли не смогла солгать и сейчас рассказывает ему обо всем? Она казалась такой доброй и хорошей. Но ведь Муся предупреждала, что ей нельзя верить.

Энни начала дрожать. Зубы стучали, словно на морозе. В то же время ее бросило в жар, и пот лил с нее ручьями, сбегая по лбу и застилая глаза, соленый, едкий. Рубашка прилипла к лопаткам, белье тоже намокло, словно она оделась, не вытеревшись после бани.

Вот сейчас, еще мгновение… можно не сомневаться… заскрипят ступени под тяжелыми шагами, и толстая самодовольная рожа с лысеющими черными волосенками начнет восходить над площадкой.

Он будет заставлять ее сказать, где Лорел, но она ни за что не скажет. Даже если он пригрозит тюрьмой. Потому что он скажет Вэлу, а Вэл сразу заберет ее.

«Господи, молю Тебя, не теперь… а потом, когда Лорел сможет постоять за себя».

Она успела полюбить магазин «От Жирода». Хотя сначала и не думала об этом. И Лорел в конце концов привыкла к своей школе. Всю последнюю неделю только и говорит, что о представлении к Рождеству.

Господи, представление! Если они с Долли не выедут сию минуту, они опоздают. Или вообще не успеют. Да, вот будет сюрприз для Руди, если она сейчас спустится вниз и напомнит Долли об этом!

Но что подумает бедняжка Лорел! Она будет так разочарована. И, может, даже переволнуется до смерти.

«Если бы можно было дать ей знать, что со мной ничего не случилось!»

Ривка! Можно как-нибудь позвонить Ривке и попросить ее послать кого-нибудь в школу, сообщить Лорел, что Энни немного опоздает. Конечно, неудобно просить, но Ривка такая добрая. Притом сейчас очень экстренный случай. Даже раздумывать нечего!

Но ведь сегодня пятница, вечер накануне Субботы! Ривке запрещено даже зажигать свет. В Субботу она никогда никуда не ходит, только в синагогу. Энни не сможет даже дозвониться ей. С закатом солнца Ривка отключает телефон.

Перед прошлой Субботой они с Лорел сидели в это время за столом вместе с семьей Груберманов. Ривка зажгла две свечи в старинных серебряных подсвечниках и, закрыв лицо ладонями, стала читать на идише молитву. Хотя Энни не понимала ни слова, она чувствовала что это святые, древние, очищающие слова, словно всесмывающий поток, который течет уже многие века и будет течь еще столько же.

Энни закрыла глаза, стараясь снова попасть в то умиротворенное состояние, которое навеяла на нее тогда молитва. Она вспомнила свои руки, сложенные на белоснежной скатерти, лица детей вокруг стола, блестящие при свете свечей, будто начищенные ложки, их шевелящиеся в молитве губы.

Энни молилась. Испуганная насмерть, она радовалась, что никто не видит ее сейчас, замершую, словно мышь в щели. Впрочем, чувство страха стало для нее привычным. Интересно, догадывается ли об этом Лорел? Как она сможет верить своей старшей сестре, если узнает, что иногда Энни просыпается по ночам и без всякой причины, в поту и в ознобе, с сильно бьющимся сердцем боится неизвестно чего?

Внезапно она заметила, что голос Руди больше не скрежещет. Вместо него зазвучал голос Долли, тихий и ласковый, словно ветер с туманных гор, словно отдаленная музыка. В этот момент он был совсем как молитва Ривки при свечах – такой же успокаивающий. Желудок сразу перестал ныть.

Она медленно встала на ноги, чувствуя, как затекли все мышцы, пробывшие так долго в напряженной неподвижности, сначала слегка покалывая в онемении, затем начали болеть. Все еще дрожа, она потянулась к телефону на столе и на цыпочках понесла его в туалет, как всегда делала Долли, если звонил из Парижа Анри, чтобы никто не слышал ни одного слова.

Энни вспомнила еще одного человека. Конечно, она ему еще ни разу не звонила… и едва знала этого человека. Но ей казалось, что ему можно смело звонить.

Она вспомнила дружескую улыбку Джо Догерти, когда он вошел вчера в магазин и сказал: «Привет!» Объяснил, что собрался в центр, где у него встреча с поставщиками, и заодно забежал к Долли. Но весь вид его говорил о том, что он никуда не торопится. Энни немного напряглась, опасаясь, что он начнет говорить Долли об испорченных конфетах, но он, казалось, забыл об этом. А потом он пригласил ее в кафе, видимо, просто из вежливости. Кто знает! Но после того, как в маленьком кафе за углом они заказали себе по коктейлю с бутербродами и более часа болтали и смеялись, она начала верить, что и у нее появился настоящий друг.

Но разве можно быть уверенной, что он захочет ей помогать в таком деле? Она вспомнила, как он наорал на нее в их первую встречу. А вдруг он будет недоволен, что она пристает с просьбами как раз тогда, когда в ресторане наплыв посетителей? Да и с какой стати ему бегать по ее поручениям! Он ей ничего не должен. Но все же…

Она нашла в телефонном справочнике Долли номер ресторана и побыстрее набрала его, боясь передумать.

На проводе раздались долгие гудки – один, другой. Может, никого уже нет?

– Ресторан «Домик Джо», – послышался наконец запыхавшийся женский голос на фоне гула других голосов и звяканья стекла.

Стараясь говорить спокойным официальным тоном, Энни спросила:

– Будьте любезны Джо Догерти. Он на месте?

– Минуточку.

Прошла действительно целая минута, показавшаяся ей часом. Ее сердце, почти было успокоившееся, вновь принялось отчаянно биться.

Затем раздался голос Джо, прерывающийся тяжелым дыханием, словно он пронесся по нескольким лестницам. Скорее всего, это так и было.

– Алло, Джо слушает.

Нет голос не был раздраженным, просто напористым.

– Это Энни. Энни Кобб, – заговорила она. – Джо… Я понимаю, моя просьба может показаться странной… но мне очень нужна твоя помощь.

Глубоко вздохнув, она рассказала ему о своем побеге из дома, чтобы он понял, почему она в таком отчаянии. Необходимость раскрыться перед ним, доверить тайну своей жизни привела ее в состояние, похожее на опьянение, – пол закачался под ногами. Но, в конце концов, разве ей остался выбор?

Последовало долгое молчание, Энни испугалась. Он хочет отказаться, он сейчас очень занят. Или еще хуже – посоветует во всем признаться, объяснить, и Руди якобы все поймет. О Господи, сказал бы хоть что-нибудь! Почему он молчит?

Трубка выскользнула из вспотевших пальцев. На нее со всех сторон навалилась черная пустота, почти поглотив ее.

Наконец Джо отчетливо заговорил:

– Тебе повезло. Сегодня весь мой штат в сборе, и мы почти все уже приготовили. Поэтому через полчаса я буду в школе у твоей сестренки. Если, конечно, не попаду в пробку на дороге. Привезу ее домой, и мы будем вместе ждать тебя.

Она объяснила, куда ехать.

Повесив трубку, Энни вдруг расплакалась, уткнувшись лицом в свитер, чтобы никто не услышал ни звука. Конечно, опасность не миновала, но мысль о том, что там будет Джо и что он готов помочь, вселяла надежду.

Лорел кланялась вместе со всеми, стараясь, чтобы ее длинные волосы заслоняли лицо. Тогда, может быть, никто не увидит, что она плачет.

Все артисты выступали ужасно, но хлопали им долго и дружно. Казалось, никто не заметил, что Хесус позабыл все свои слова. Что Мэри Дрискол уронила рождественского гуся из папье-маше со сцены кому-то на колени в первом ряду. Все мамы, папы, бабушки были в восторге.

Низко опустив голову, Лорел не видела никого в зале от застилающих глаза слез, но ей и не на кого было смотреть.

Хесус, не дожидаясь конца аплодисментов, с самым наплевательским видом спрыгнул со сцены. У него тоже было прескверное настроение. Но такой тертый калач, как он, скорее расхохочется всем в лицо, чем станет плакать. Лорел хотелось пойти вслед за ним и сказать, что она все понимает… но ему, наверно, вообще нет до нее дела.

Тем временем все родители достали фотоаппараты и стали делать снимки. Вспышки слепили глаза.

Лорел понуро спустилась по ступенькам в зал. Другие ребята тоже устремились вниз – к своим семьям. Отовсюду слышались вскрики и поздравления. Но ни один человек не пробирался сквозь толпу, чтобы обнять ее или сфотографировать. Она увидела родителей Мэри, таких же толстых, коротконогих и темнокожих, как дочка. Они налетели на свое чадо и так крепко обнимали, что, казалось, глаза у Мэри вот-вот выскочат из орбит.

Лорел вытерла мокрые щеки и потекший нос широким рукавом своего праздничного костюма и вышла в коридор, надеясь добраться до туалета, прежде чем кто-то заметит, какой у нее несчастный вид. Внезапно большая рука легла ей на плечо.

Лорел обернулась. Перед ней стоял высокий-превысокий мужчина в вылинявших джинсах и голубой футболке, которую, видимо, столько раз стирали, что она стала почти белой. Он был в очках, как директор мистер Мосс – плоская черпая оправа с толстыми стеклами съезжала с его носа. Только мистер Мосс старый и сердитый. А этот совсем молодой. И даже через такие толстые очки видно, что глаза у него добрые и улыбаются.

– Лорел? – спросил он.

Она смутилась и кивнула. Откуда он знает ее? Может, это учитель. А может и нет. Даже совсем маленькие детишки знают, что с чужими разговаривать нельзя.

Она отступила назад. Он не удерживал, а продолжал улыбаться.

– Меня зовут Джо. Твоя сестра велела мне отыскать на сцене самую красивую девочку. «Это и будет Лорел», – сказала она.

Все он врет! Она выглядела ужасно, она это знает! Но все-таки он хороший. Он, наверно, сказал это, чтобы утешить ее. Он же видит, что она плачет. Она шумно всхлипнула.

– На, – сказал он и подал аккуратно сложенный носовой платок из заднего кармана.

– Спасибо, – ответила она, вытирая нос и глаза.

– Ну и порядок. Теперь давай подумаем, где нам сесть и подождать Энни с тетей Долли. Энни прислала меня сказать, что у них все хорошо, но она сама объяснит тебе, почему не смогла прийти на праздник.

Нет, этот человек совсем не казался ей чужим. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, какой он хороший.

И вдруг она вспомнила: Джо! Который подарил омара! Конечно, это он. Очки, волнистые темно-русые волосы, которые он то и дело с серьезным видом прочесывал растопыренной пятерней. Именно такой, как описывала Энни.

Ей показалось, что вокруг стало теплее. И может от этого на нее вдруг навалилась тяжелая усталость.

– С Энни, значит, ничего не случилось? – переспросила она. – И с тетей Долли тоже? – И с трудом подавила зевоту.

– В общем, ничего. Они просто… Да она сама расскажет. Одним словом, беспокоиться не о чем. Не успеешь оглянуться, как Энни уже будет дома. Поэтому нам лучше тоже поехать домой и подождать ее там. Как ты думаешь?

– Да, так лучше, – согласилась Лорел и зевнула. – Вы тогда увидите, какая у нас елка. Это та которую вы подарили.

– Я? Когда это?

– То есть вы подарили омара а Энни сменила его на елку.

Какое-то мгновение Джо недоуменно смотрел на нее, затем расхохотался.

– Ну и дела! Ох и хитроумная у тебя сестрица! – Он присел на корточки так, чтобы она могла заглянуть в его глаза, и положил руки ей на плечи. – Она рассказала мне… что вы сбежали из» дома и приехали сюда. По-моему, вы ужасно отчаянные девчонки!

Лорел снова вздрогнула. Он знает? Энни сказала ему! Но ведь она хотела никому не говорить, кроме тети Долли.

– Вы никому не скажете? – прошептала она. Джо все так же серьезно и твердо смотрел на нее, как бывало мисс Родригес, когда стоя перед классом, читала с ними Символ Веры.

– Нет, – ответил он. – Я никому не скажу. И она поверила.

Повернувшись на каблуках, он поднялся и стал еще выше, чем был. Лорел смотрела на него снизу с уважением. Он подал ей руку, и она не колеблясь приняла ее. Большая, теплая и сухая ладонь укутала ее маленькую ладошку со всех сторон, дав ощущение защиты.

Ей вспомнился Рождественский Санта-Клаус, толстый эльф в красном полушубке и с пушистой белой бородой. Она думала, что он действительно есть на свете. Но теперь ей показалось, что он выглядит совсем не так, как его рисуют. Он вовсе не старый, не коротышка и без бороды. Он, наверно, высокий и молодой, ненамного старше Энни. И носит вылинявшие джинсы и голубую футболку, застиранную чуть не добела. И еще у него большие, съезжающие на кончик носа очки. И глаза, в уголках которых появляются складочки, когда он улыбается.

Провожая глазами уходящего Руди, Долли спрашивала себя: «Интересно, поверил ли он?»

Чувствуя легкое головокружение, она оперлась рукой о прилавок одновременно с облегчением и с тревогой. Не переиграла ли она? Была ли убедительна? А после того, как сказала, что не имеет ни малейшего представления, куда делись племянницы, может быть, надо было сделать предположения о том, где они, порассуждать об этом побольше? А вдруг ее чрезмерная приветливость насторожила его? Бог знает… Руди был ей всегда неприятен, и в прежние времена она не очень-то старалась скрыть это.

Они познакомились на большом пикнике в Беверли-Хиллз, куда ее пригласил Вэл. Когда Вэл представил ей уродливого, напоминающего выкорчеванный пень гнома как своего брата, она была уверена, что это шутка. Найти хоть какое-то сходство между этими двумя было практически невозможно. Потом Руди застал ее в беседке, куда она скрылась, чтобы прийти в себя от множества кавалеров. Он был изрядно пьян, и в поросячьих глазках ясно проглядывало желание.

– Ты зря теряешь время с Вэлом, – сказал он тогда. – Он любит совсем не тебя.

Краска бросилась ей в лицо, и, не успев подумать, она воскликнула:

– А кого?

Он ухмыльнулся и выплеснул в траву остатки виски из своего стакана.

– Самого себя. Исключительно. И можешь мне поверить, такого соперника тебе нипочем не обскакать.

И теперь, стоя у себя в магазине, обхватив руками дрожащие плечи, она думала: «Он грубый, по умен. Не потому ли Вэл прислал его сюда?»

Вэл говорил ей, что Руди адвокат высшего класса и поистине мастер вести перекрестный допрос на суде, заставляя свидетелей путаться и соглашаться с тем, что они хотели отрицать.

А вдруг у нее тоже проскользнуло неосторожное слово? Или он заметил брошенный на лестницу взгляд, откуда она с ужасом ожидала появления Энни?

«Нет, я была на высоте. Я ведь актриса, разве нет?» Даже неудавшаяся второстепенная актриса вроде нее способна сыграть такую простую вещь, как полное неведение того, куда могли скрыться две девчонки, которых она не видела много лет.

Однако последние слова Руди перед уходом назойливо бились в ее голове, как муха о стекло: «Ты сообщишь мне, когда что-нибудь узнаешь?»

Она ответила: «Да, конечно, можешь не сомневаться».

И только поднимаясь по лестнице к Энни, вдруг сообразила, что он не сказал «если узнаешь». Он сказал «когда».

Не имеет значения? А вдруг имеет?

Как бы там ни было, в тот день, когда коротконогий пройдоха Руди и его зацикленный на самом себе, братец что-нибудь пронюхают, начнется жестокая игра.

8

Джо яростно уставился в кастрюлю со свернувшимся яичным соусом и едва сдержался, чтобы не швырнуть ее об пол. Холт опять оставил соус на огне! И он, как всегда, вскипел!

Один Бог знает, где просидел этот парень два года, когда учился в Кулинарном институте, – в туалете, что ли? Его до сих пор туда тянет в самые ответственные моменты.

Если бы Рафаэль был сейчас здесь! К сожалению, повар по соусам уехал в Пуэрто-Рико – собака заболела. Племенной бультерьер не просто бобик.

Джо не интересовало, куда Рафаэль с братьями девают собак, которых разводят у себя на ферме. Главное, Рафаэль был непревзойденным мастером по приготовлению соусов, будь то беарнэз, сабайон или белый крем.

А сейчас он особенно необходим. Потому что наверху, именно в этот момент, Нэн Уэтерби готовится погрузить свою ложку в суп навако из сладкого картофеля.

Когда она вошла сегодня в салон со свитой в семь человек, безо всякого предварительного заказа, пришлось спешно послать дегустатора на помощь Мэрли накрывать столы. Предполагалось, что ведущая рубрики «Чем нас кормят» журнала «Метрополитэн» будет обедать инкогнито. Но Джо сразу узнал ее лошадиный хохот, тонкие лиши, нарисованные черным карандашом на том месте, где должны быть брови, хотя прошло много лет. Она приезжала тогда к отцу брать интервью для статьи о судьях апелляционного суда штата Нью-Йорк. И даже сфотографировала маленького Джо рядом с отцом. Ему было тогда лет двенадцать. Естественно, она его не помнит.

Она может погубить его одним только словом. И сразу сбудутся многократные предсказания отца. В животе тянуло так, словно он проглотил утюг, сердце теснило, а во рту собиралась горькая слюна.

«Хватит ныть! Я нормально готовлю. Может, не гений, но… В конце концов, все вполне может обойтись». Черт, да он просто должен выкрутиться! Но… соус морни? Уэтерби, как нарочно, заказала красную рыбу. Придется делать заново.

Джо схватил кастрюлю с испорченным соусом, не заметив, что та все еще на огне. Черт! Едва не выпустив кастрюлю из руки, молниеносно перекинул ее на разделочный стол. И сразу сунул ладонь под холодную воду.

Возле холодильной камеры в дальнем конце кухни стояли картонки с яйцами. Он перетащил их в центр. Проворно разбивая и разделяя содержимое, вдруг вспомнил Клоету, их семейную кухарку, вечно склоненную над древним разделочным столом, крытым кафельной плиткой. Вспомнил ее большие, грубые, в цвет красного дерева, руки, разбивающие яйца в желтую миску, затем свои – маленькие, белые и неловкие, пытающиеся делать то же.

Клоета верила в него, несмотря на множество испорченных продуктов. И он действительно научился. Всем тайнам, которыми владели ее большие темные руки. Душистый суп из окры, как готовят в Вирджинии. Взбитые бисквиты, легкие, словно пух. Пряные, пахнущие гвоздикой печенья с медово-мармеладной глазурью, сосиски с фенхелем и тмином, запеченные в кукурузные лепешки. И ни одного рецепта – она не умела ни читать, ни писать. Но смогла передать своему ученику нечто более ценное – удивительную легкость рук, верность глазомера и то чутье, которое безошибочно позволяет угадать момент готовности.

Сбивая яичную массу, Джо мечтал о своей будущей славе.

Три звезды от Нэн Уэтерб, или пускай две – не будем слишком жадными – позволят ему войти во все справочники, мыслимые и немыслимые. Посетите «Белгравию», «Л'Асьетт», «Перпл-Брокколи». Посетите «Домик Джо». Почему бы и нет?

Если удастся выплатить через тринадцать дней четыре тысячи за аренду, можно будет вздохнуть свободнее. Уж с оставшимися двумя-тремя тысячами он как-нибудь выкрутится.

Он разволновался. Но в ту же минуту с отчаянием вспомнил, какие уничтожающие ревю пишет Нэн Уэтерби. Недавно она поистине смешала с грязью бедного Марэ:

«Освещение в зале, как на похоронах, чему очень соответствовал понурый, много претерпевший салат. Несчастное подобие соуса беарнэз, как саваном, окутывало давно почившую форель. Все это вызывало самое искреннее соболезнование».

Ресторан Марэ, один из лучших, прогорел через три месяца.

Вслед за этой мыслью в голове Джо пронеслись монотонные слова отца:

«У меня нет права запрещать тебе, Джозеф. Эти деньги мать положила на твое имя. И твое дело, как ими распорядиться. Но запомни мои слова: ты обанкротишься. Не пройдет и года, как ты окажешься не у дел. Это даже не предположение, это факт. Ты погубишь и себя и нас из-за одного только легкомыслия, как погубил уже эту несчастную девушку из Йеля».

Кэрин… Теперь ей исполнилось бы уже двадцать четыре года. Он закрыл глаза, чувствуя, как сразу больно забилось сердце.

Господи, не надо о Кэрин! Во всяком случае, не теперь. Не теперь…

Схватив с крюка чистую кастрюлю, он вылил растопленное масло, всыпал несколько ложек муки. Затем добавил крепкого рыбного бульона из алюминиевого котелка, томившегося на задней конфорке на медленном огне. Когда смесь закипела, влил еще несколько половников бульона. Теперь самое трудное – ждать и не опоздать.

Помешивая соус в ожидании, когда загустеет, Джо глядел вокруг. Длинное и узкое помещение, словно железнодорожный вагон, со стенами из старого кирпича цвета гнилых помидоров; уложенный белой и черной плиткой пол, стоптанный посредине добела; чешуйчатый потолок из прессованной жести. Когда отец увидел все это, он воскликнул: «Это здание нуждается только в одном – в сносе». Джо даже приуныл на мгновение. Но не более. Он обожал все эти глубокие эмалированные раковины, массивную восьмиконфорочную плиту «Вулкан» и огромный кирпичный очаг, занимавший дальний конец помещения.

«Нет, па, ты не прав, – думал Джо. – Я не прогорю. Но если даже такое произойдет, это падет только на мою голову. Можешь не опасаться, я к тебе за подаянием не приду».

Он вспомнил вчерашний вечер. Звонок Энни Кобб. Неужели прошел только один день! С какой отчаянной гордостью она просила помощи. А он тоже хорош – заказов по горло, одна печь вышла из строя, а он помчался выручать девушку, которую едва знает.

Он не мог объяснить даже самому себе, почему так сделал. Что-то в ней есть, в этой Энни. Глаза такие огромные, будто у полуголодной бездомной кошки. Независимые до черта и одновременно какие-то беззащитные.

Теперь она вместе со своей сестренкой считает его спасителем. Смех, да и только. Ему бы самому удержаться на плаву, не то что других вытаскивать. Джо вернулся к действительности при виде соломенной шевелюры Холта, который лениво приплелся в кухню, вытирая о передник огромные руки. Несмотря на свое раздражение против дурня, Джо почувствовал к нему нечто вроде жалости.

Тоже мне – Холт Стетсон! Такое умопомрачительное ковбойское имя досталось такому неповоротливому олуху. Это нелепое обстоятельство служило мишенью нескончаемых шуток.

Стараясь говорить ровно, Джо позвал:

– Холт! – И указал на испорченный соус. – Куда ты предлагаешь употребить вот это? Клеить обои? Прошу тебя, сосредоточься. У меня всего десять минут, чтобы создать шедевр кулинарии для Нэн Уэтерби, а ты только и знаешь, что чешешь себе задницу! Холт покраснел.

– Виноват, Джо, я…

– Вот, возьми. – Джо передал ему мутовку. – Следи за соусом, а я пойду жарить горбушу. Не забудь положить лимонный сок.

– Эй, Джо! Водонагреватель снова загудел! – тревожно крикнула из судомоечной Джулио. – Пускай кто-нибудь подержит шланг!

Господи, конечно, он слышит это угрожающее гудение, этот трескучий звук среди шипения горячего пара. Да, дрянь дело.

Но прежде чем он успел что-либо предпринять, через двойные двери влетела Мэрли, словно воздушный змей, сорвавшийся с бечевы в ветреную погоду.

– Все! Я больше не могу!

Она чуть не швырнула тарелку, которую несла в руках, – еда на ней была не тронута – на стол грязной посуды. И погрозила кулаком в потолок, вытянув средний палец.

– Ублюдок! Уже не знает, как меня достать, и так каждый раз! А сегодня что придумал? Заказал бифштекс прожаренный, а теперь говорит, что хотел с кровью. Надо было швырнуть ему этот бифштекс в рыло! – Ее осветленные волосы торчали в разные стороны, словно наэлектризованные.

Господи! Этого еще только не хватало! Джо еле удержался, чтобы не схватить ее за плечи и как следует встряхнуть вместе с ее шикарным бюстом и узкими бедрами, обтянутыми черным джерси, чтобы очнулась.

Но он сдержался.

– Ах вот как! – произнес он и на самом деле взял ее за плечи, только осторожно. – Хочешь, я пойду и превращу его самого в бифштекс с кровью? И немедленно! Я покажу ему, что значит знаменитый удар великого Догерти. В Йеле некоторые смельчаки разбегались, когда я предлагал им дружеское рукопожатие.

Глаза Мэрли округлились.

– Вы занимались борьбой?

– Греблей. – Он хмыкнул. – В 1963 мы выиграли регату в Хенли.

– Ясно, – с неостывающим возмущением ответила она.

– Ну так я серьезно. Дай мне весло, и я отделаю твоего клиента. Еще лучше, если мы привяжем его к мачте и всыпем пятьдесят кошек.

Она уже почти сдалась. Он видел подавленную улыбку, упорно пробивающуюся на поверхность.

Наконец она высвободилась из его рук, пробормотав:

– Ох уж эти мне студенты.

Это означало, что все в порядке. Алые пятна на ее скулах потускнели.

Со вздохом облегчения Джо направился к холодильнику и достал филе горбуши в маринаде с чесноком и лимоном. Огонь в большом кирпичном очаге превратился в мерцающие угли, и жар распространялся по кухне горячими волнами. Он сложил филе в уголке решетки, где было не так жарко, как раз достаточно, чтобы слегка подпеклась кожица, а внутренняя часть осталась влажной и красной.

– А что он пьет, этот твой мучитель? – спросил он, не оборачиваясь и укладывая очередной кусок рыбы.

– «Манхэттен». Он уже принял три коктейля и со стула валится.

– Принеси ему еще. За счет заведения. Если повезет, к тому времени как будет готов его бифштекс, он будет в таком виде, что не отличит говядины от крысиных хвостов. И знаешь, Мэрли, запомни его имя, как он подпишет чек. И в следующий раз, когда он будет заказывать по телефону столик, скажи, что все места заняты на десять лет вперед.

Мэрли улыбнулась.

– Обязательно. – И она поплыла из кухни, покачивая узкими бедрами в черном.

Через минуту Джо осторожно сложил куски горбуши в нагретое блюдо и залил вокруг заново приготовленным соусом морни, украсил жареными чесночными головками и добавил хрустящий пудинг Санта-Фе, изготовленный из муки самого тонкого помола с кусочками среднеострого перца и сыра «чеддер». Для компании Нэн, которая заказала тушеную оленину, он взял глубокое блюдо и сложил в него мясо с гарниром из молодой моркови с имбирем и кукурузными палочками.

Затем оглянулся в поисках Мэрли или Берка, но тех и след простыл. Вот это да! Пока кто-то из них вздумает спуститься, все остынет. Проклятье!

Значит, подавать придется самому. Что еще остается? Это даже хорошо, так как он сможет взглянуть на Уэтерби, когда она примется за еду. И, возможно, это будет знак того, жить ему или умереть.

Через секунду Джо уже был наверху, осторожно продвигаясь между занятыми столиками. Его салон был выдержан в строгом стиле – он называл его «Жилище Квакера» – гладкий, выскобленный сосновый пол, столы из цельного дерева, стулья с высокими спинками, обитые ситцем. Над буфетной стойкой висело слегка поблекшее свадебное покрывало, которое он купил на сельском аукционе. На противоположных стенах из побеленного кирпича висели вышивки в рамках и даже детские выщербленные салазки. Вместо свечей он поставил на каждый столик старую масляную лампу. Просто и чисто – именно так, как он хотел бы устроить все в своей жизни.

Он увидел яркую белокурую прическу Уэтерби – залакированный шлем волос, казавшийся настолько непроницаемым, что мог бы выдержать штыковую атаку. Напротив нее сидел мужчина средних лет с брюшком и с нездоровым цветом лица, как бывает у страдающих несварением желудка. Будто он съел нечто не пригодное для употребления. Джо ощутил, что его собственный желудок болезненно сжался.

Изобразив непринужденность и даже улыбаясь, он поставил блюда на домотканые салфетки перед леди-драконом и ее компанией.

Отойдя в проход, окинул взглядом другие столики, замечая где какой непорядок. Под столом валялась незамеченная вилка, в одном из светильников мигала прогоревшая лампочка, отбрасывая красный отблеск на белую блузку Мэрли, будто пятно томатного сока. Затем он снова перевел взгляд на Уэтерби и увидел, что она поднесла ко рту кусочек рыбы.

Наверно, он ничего в жизни еще не хотел так сильно, как увидеть сейчас улыбку на губах Нэн Уэтерби.

Вилка Нэн скрылась между ее губ.

Джо с надеждой затаил дыхание. Кровь стучала у него в ушах.

Черта с два. Не улыбается. Она вообще никак не реагирует. Это конец.

Он сжал зубы. Отчаяние охватило его. Внезапно на ум пришли слова Клоеты: в жизни нет ни белого, ни черного, если не считать цвета нашей кожи, Джо.

Ну что ж, все не так плохо. Она же ест в конце концов! А ведь могла отослать обратно.

Может быть, он слишком многого хочет. Одна звезда – («довольно приятно и цены приемлемые») – это не смертельно. Это он как-нибудь переживет. Будет продолжать работать, стиснув зубы. Пока все не забудется. По крайней мере, половина салона у него всегда будет заполнена.

Как бы там ни было, через пару недель все решится. А пока что не стоит предаваться унынию. Принимайся за работу и не бери в голову.

Спускаясь по крутым ступенькам служебной лестницы, он вспомнил об Энни Кобб. О том, как она поменяла омара на елку. Рождество уже послезавтра. Интересно, где они будут праздновать, эти две девчонки. Неужели так и просидят вдвоем у себя в Бруклине? Вот это будет праздник! Особенно для Лорел. Что-то непохоже, будто старичок Санта-Клаус собирается лезть к ним в трубу с подарками в этом году.

В тот раз, ожидая возвращения Энни, он пробыл в их крохотной, скудно меблированной квартирке на Четырнадцатой улице не меньше часа. Поначалу Лорел сидела как в воду опущенная. Но понемногу освоилась и принялась щебетать, словно они были давние друзья. А через некоторое время даже вынула потрепанную колоду карт, и они сыграли в джин-ром. И можно голову дать на отсечение, что этот ангел с фарфоровым личиком теперь предан ему телом и душой.

Завтра Сочельник, ресторан закрыт. Хорошо бы заехать к ним в гости, если они никуда не собираются. Да, это было бы лучше всего. Ему полезно побыть немного в роли старшего брата, тогда может быть удастся выбросить из головы Кэрин.

Но память неумолимо возвращала его к тому, что он пытался забыть. Внезапно остановившись на последней ступеньке, он привалился спиной к стене, и снова, как в кино, завертелась в мозгу та проклятая ночь. Снова раздался в трубке безжизненный голос Кэрин, и снова он бежал по Нью-Йоркской улице, мимо колледжей, мимо Йельского театра драмы, мимо музея Искусства и Архитектуры, задыхаясь от бега. Наконец пересек Колледж-стрит, обогнул здание, в котором помещалась ее маленькая студия и взлетел по трем пролетам лестницы.

Он нашел ее скорчившейся на полу, тело еще не остыло, но уже побелело, даже посинело. И кровь… кровь везде – на постели, на коврике, в ее длинных черных волосах, – все еще сочащаяся из глубоких порезов на узеньких запястьях.

Затем «скорая помощь» и полицейская машина, пульсирующие огни, красные отсветы фар, как кровь, разлитая по темной улице, потрясенные, бледные лица соседей. И нескончаемо звучащие в ушах, словно заезженная пластинка, вновь и вновь прокручивающаяся в голове, ее последние слова по телефону:

– Я все сделала, Джо. Тебе не о чем беспокоиться. Он понял, что она сделала аборт. Господи, а что же еще? На его месте любой бы так подумал. Они столько обсуждали возможность оставить этого ребенка! Говорили, говорили. Она была явно в отчаянии от его идеи. Но он думал… он был уверен, что она через некоторое время успокоится.

Она успокоилась, ублюдок, успокоилась навеки!

Чего он так боялся тогда? Почему не стал ее слушать? Такая веселая, и умница, и… как огонь! И он любил ее, проклятье, любил! Но женитьба, дети, хозяйство в двадцать лет… Даже мысль об этом казалась абсурдной.

Он словно воочию видел, как она сидела тогда понурившись на каменной скамье возле Библиотеки Стерлинга, впервые сообщив ему, что беременна, и черные, как вороново крыло, волосы переливались на майском солнце. Она плакала. Глаза опухли, молочно-белое лицо покраснело.

– Господи, Джо… что же делать? Что он мог сделать?

Он стоял и улыбался. Как идиот!

Но разве можно было поверить, глядя на эту маленькую девочку в коротких шортиках и матросской блузе, что она беременна? Хотя бы совсем немножко? Нет, это какая-то бессмыслица.

Наконец до него дошло. Ведь это серьезно. Она не шутит. Коленки сразу заходили ходуном, словно кто-то дергал за них. Захотелось сесть рядом, утешить. Но он остался стоять.

Он не мог приблизиться к ней, и только теперь понял почему. В тот миг он бессознательно отстранился от нее… и от него. Он был так ошеломлен, что не понимал ни своих действий, ни своих мыслей.

Она зарыдала. И только тогда он опустился на скамью рядом с ней.

– Что-нибудь придумаем, – нерешительно попытался успокоить ее. Но она наверно, видела его насквозь. Она поняла что он ни в коем случае не готов принять это.

– Это все, что ты можешь сказать? – Она обожгла его горячим, обвиняющим взглядом.

– Ты что, думаешь я брошу тебя в беде? Можешь не сомневаться… – пробормотал он.

– В беде? – повторила она с таким выражением, словно впервые слышала это слово. – Нет… Я так не думаю. Я думаю… Впрочем, какая разница!

– Что ты собираешься делать? – осторожно спросил он.

– Разве я могу выбирать?

– Ведь ты… ты не думаешь его оставлять?

Он представил себе пеленки, детский крик по ночам, когда ему надо заканчивать курсовую работу. Боже!

Кэрин смотрела мимо него в пространство, загородив глаза ладонью, словно от солнца. Но он видел слезы на ее щеках и едва удерживался, чтобы не обнять ее. В то же время он чувствовал себя загнанным зверем, он в ловушке, и солнце давило ему на плечи.

– Я не могу… по крайней мере в таких обстоятельствах… – Внезапно вспомнив назидательный голос отца он смешался, чувствуя себя посрамленным, и поспешно прибавил: – Я имел в виду, что… мы должны будем сначала пожениться… когда закончим учебу… Боже мой, Кэрин, я даже не знаю, что я буду делать со своей собственной жизнью, не только что с твоей! А тут еще ребенок.

Вот и все. Конец. Он сказал это тогда. Кэрин встала, разгладив шорты быстрым движением ладоней. Затем еще, и еще раз, словно хотела содрать кожу с рук. Наконец выпрямилась, как статуя, волосы упали ей на лицо, так что он почти не видел его.

– Кэрин. – Он протянул к ней руку, но она увернулась, как от удара.

– Ты хочешь, чтобы я убила его, да?

И тогда, одинаково боясь солгать и сказать правду, он пробормотал, стараясь придать голосу как можно больше мягкости:

– Да… хочу…

В этот миг невидимая нить, связывающая их, оборвалась.

Целую неделю он пытался дозвониться до нее. Приходил, стучал в дверь, старался поймать на лекциях. Ее нигде не было. Кэрин исчезла. Никто ее не видел. Он даже звонил ее родителям в Плейнвью.

Где она была неделю и как ухитрилась проскользнуть в свою комнату незамеченной, этого он так и не узнал. А потом она позвонила сама: «Я все сделала Джо».

Да, конечно, он не знал тогда что она была на учете у психиатра – это сообщили ее убитые горем родители. И что в школе с ней был приступ и она лежала в психушке – он же не знал. Он старался собрать для себя как можно больше оправданий, достаточно веских, чтобы сбросить с души тяжесть вины. Но разве он мог не знать, что Кэрин, не окажись он таким ублюдком, осталась бы жива?

Он провел по лицу дрожащей рукой, словно пытаясь заслониться от этих видений, которые слепили его, будто прожекторы. Заметив, что все еще стоит на лестнице, он глубоко вздохнул и, взяв себя в руки, решительно направился в кухню.

– Привет, стряпчий, чем сегодня кормишь? – Довольный собственной шуткой, Вейн хихикнул в трубку.

Джо тоже заулыбался и, прижав головой трубку к плечу, снова вернулся в центр кухни, где месил тесто для хлеба, растянув провод по всему полу. Вот так сюрприз! Давненько не слышал он голос старого друга.

Вейн – помощник редактора журнала «Метрополитэн». Хотя они давно не встречались, он, естественно, знает, какой топор грозит его другу со стороны Уэтерби.

Вероятно, ему уже пришлось быть свидетелем не одной бесславной кончины подающих надежды предпринимателей. Кто на очереди? Почему бы не Джо? Прошло уже более двух недель. Если статье вообще суждено увидеть свет, то она определенно появится в последнем выпуске. Не потому ли Вейн решил позвонить и выразить свои соболезнования?

– Всякое бывает, – ответил он беззаботно, хотя сердце тревожно забилось. – Самое лучшее берегу для друзей.

– То пусто, то густо, да?

– Вроде того.

– Поэтому я и звоню, старик. Уэтерби состряпала о тебе статью. В выпуске этой недели появится. Так что сегодня или завтра жди атаку.

– А что, она… – Он замолк, почувствовав внезапное стеснение в груди.

– Думаешь, зарежет? Брось, старик! Уверен, что нет. Правда, я пока не смотрел; просто знаю, что ее напечатали. Вот и сообщаю тебе факт, достойный твоего внимания.

– Спасибо, – через силу выдавил Джо.

– Может быть, в следующий раз я сам получу задание изобразить тебя на бумаге. Тогда я обязательно напишу, что ты меня не отравил. – Он снова хохотнул, но на сей раз Джо не улыбнулся.

– Ну и на том спасибо.

– Ладно тебе. Друг я или нет, в конце концов? Повесив трубку, Джо продолжал раздумывать. Надо будет спросить у мистера Шамика в газетном ларьке через три дома отсюда, когда поступит свежая пресса. Если сегодня вечером, надо попросить Энни пусть захватит экземпляр журнала по дороге в ресторан. Она заедет сюда за Лорел, которая согласилась работать у него во время каникул – писать меню.

Пока не подошло тесто, Джо успел позвонить Рафи в Пуэрто-Рико – просто чтобы быть в курсе дел. Затем выскочил на улицу и пронесся полквартала под леденящим дождем к газетному киоску. Мистер Шамик был очень любезен. Он тут же позвонил поставщику и узнал, что вечерняя доставка ожидается после четырех. Еще несколько часов! С ума можно сойти за это время. А может, это и к лучшему. Ведь пока он не знает, что там написано, у него есть надежда.

Вернувшись назад, Джо поднялся в салон посмотреть, что делает Лорел. Она сидела в маленькой комнате на том же месте, где он оставил ее утром, склонившись над столом, и стопка готовых меню возвышалась у локтя. Взглянув на ее работу, Джо увидел нечто необыкновенное. Он поручил ей попросту аккуратно заполнить графы: аперитивы, закуски, десерт и прочее. Но это…

Взяв один листок из стопки, он увидел, что все уголки и пустые места заполнены тонкими, изящными рисунками, выполненными пером. Вокруг рамки вились спелые виноградные лозы. Птичье гнездо с крохотными пятнистыми яичками. Мышка в дамской шляпке пьет из большой ложки с затейливой ручкой. Джо почувствовал, как по всему телу прокатилась волна восторга.

Это напомнило ему мальчика-гитариста, которого он встретил много лет назад, когда с рюкзаком за спиной путешествовал по Мексике с другом по колледжу Нилом. Они сидели тогда в убогой придорожной харчевне, потягивали «Куэрво-Голдс» и били мух. Внезапно к ним подошел этот мальчик-калека, лет двенадцати, не больше, и совершенно слепой. Он играл так прекрасно, что Джо забыл обо всем на свете. Это были и «Малагуэнья», и Вилла Лобос, даже кое-что из Вивальди. Жара, пыль, мухи – все отступило и исчезло перед чудом таланта. Прошло много лет, но та музыка до сих пор звучала в душе Джо.

И вот теперь он снова услышал ее.

Рассматривая один листок за другим, он преисполнился таким благоговением, что позабыл даже о статье в «Метрополитэне». Господи, неужели эта девочка сделала такое чудо? Она же совсем ребенок. Такое впечатление, что это рисовал Теннель[9] или Беатрис Поттер.[10] Каждое меню было уникальным. Корзина полевых цветов, пикник божьих коровок. Медвежонок коала лукаво выглядывает сквозь листья эвкалипта. Хоровод крылатых фей, танцующих на венчике подсолнуха. Крошечные обезьянки, изображающие буквы названий. Белый медведь с целым семейством эскимосов на спине.

Понимает ли она сама, каким талантом наделена?

Он вдруг вспомнил о недавнем Рождестве. Сначала он поехал к Ma и Па на их ежегодное совместное празднование. Все было, как обычно. Ma в длинном восточном халате изысканно изображала примадонну. Па рассказывал бесконечные банальные анекдоты так называемым друзьям, соседям, троюродной сестре, которую едва знал. Он шумно рассматривал подарки – все, кроме Ван Гога, которого принес Джо. Потом Джо заметил, что Сэми, их шофер, ходит в рубашке, которую он подарил Па на Рождество в прошлом году. И прежде чем успел что-либо сказать или сделать, о чем бы потом пришлось сожалеть, Джо пробормотал какое-то извинение и уехал, прихватив свой подарок. Па так никогда и не вспоминал о нем.

Поймав такси возле Блумингдейла, он поехал в Бруклин, предполагая стать сюрпризом для Энни и Лорел. Но сюрприз ждал его самого. Он никак не думал, входя в скромную гостиную, что здесь так уютно и празднично. Долли пришла чуть раньше его, вооруженная горой подарков.

Когда он вручил Лорел сумку со своими подарками, она взглянула на него так, словно он преподнес луну на серебряной тарелочке. О брошенной в сумку книге Ван Гога он совершенно забыл, но когда, достав духи для Энни и игру «Монополия» для себя, Лорел извлекла ее со дна и сдернула оберточную бумагу, ее благодарности не было границ. Широко открытыми глазами рассматривала она репродукции и, завороженная, надолго застыла над «Звездной ночью», которая ему тоже нравилась больше всего.

– Вот это, – произнесла она таким тоном, словно ее привели в магазин и разрешили выбрать то, что хочется.

Джо поднял голову и встретился глазами с Энни. И в них он прочел совсем другую реакцию. Благодарность тоже. Но и какую-то грустную усталость. И словно вопрос, почему ты не купил ей что-нибудь более нужное, если уж тебе пришло в голову потратить такую крупную сумму денег? Он невольно окинул взглядом убого обставленную комнату, протертую до ниток обивку тахты, единственный стул, тощую елку, украшенную бумажными цепями, бусами из попкорна и звездочками из фольги, – и смутился. Действительно, для чего человеку Ван Гог, если у него нет теплых перчаток, одеяла, простыней, полотенец?

Но переведя взгляд на Лорел, охваченную счастьем созерцания, он понял, что подарил ей нечто гораздо более важное, чем любая из этих вещей.

И теперь, глядя на ее неподвижно сидящую фигурку, на поскрипывающее перышко ручки, Джо вдруг преисполнился необычайной нежности. Солнечный блик, пробравшийся сквозь вентиляционное отверстие и фрамугу над столом, придал ее коже прозрачный серебристый оттенок.

– Лори, – ласково произнес он имя, которым ее звала только Энни. Она подняла голову слегка мигая. Ее глаза и щеки вспыхнули от смущения, словно он грубо пробудил ее от глубокого сна. Джо взял листки: – Это по-настоящему прекрасно. Я просто изумлен. Кто учил тебя рисовать?

Она смутилась еще больше, но он видел, как ей приятна его похвала.

– Никто, – ответила она. – Я сама. Я все это просто придумываю.

– У тебя потрясающее воображение. Ее лицо стало совсем красным.

– Энни говорит, что я слишком много мечтаю. И если бы я в это время учила уроки, я стала бы отличницей.

Джо немного подумал и ответил:

– Может и так, но я уверен, что мечты тоже очень важны для человека. Ван Гог, когда писал «Звездную ночь», не мог сообразить, сколько получится, если восемьдесят семь разделить на шесть.

– Но вы не подумайте, что я могу только рисовать, – быстро поправила она его. – Я еще умею шить. Вот это я сшила сама. – И она с гордостью расправила на груди клетчатую кофточку, в которой была.

Он присвистнул.

– Я сражен. Это твоя сестра научила тебя?

– Энни? – Лорел засмеялась и округлила глаза. – Каждый раз, когда она вздумает что-нибудь пришить, она укалывает палец и пачкает все кровью. Она говорит, что у нее совсем нет терпения.

Джо вспомнил, как беспокойна всегда Энни. Даже сидя на одном месте, не может расслабиться – то взмахивает руками, то скрестит колени, то поставит рядом, то начнет покачивать ногой. А глаза большие, тревожные – как у бездомной кошки!

– Нет, все это меня не удивляет, – засмеялся он. – А вот это… – он постучал пальцами по ее картинкам, – это достойно того, чтобы напечатать в книге. Или повесить на стенку в рамке. Они слишком хороши для этих меню.

Лорел опустила голову, и пушистые ресницы отбросили на лицо трепещущие тени. Он никогда не видел таких длинных ресниц, как у нее.

– Спасибо, что вы так говорите. Вы очень добры, – вежливо сказала она, будто копировала манеры из какой-нибудь книги этикета. Затем добавила шепотом: – Но это просто так, уверяю вас. Совершенно ничего особенного. Когда мисс Родригес заметила, что я занимаюсь этим на уроке, она очень ругалась. Она говорит, что я невнимательная. Но знаете, когда я рисую… – она снова подняла на него большие синие глаза, – у меня пропадают грустные мысли. Вы понимаете, Джо?

– Конечно. Я тоже так чувствую, когда стряпаю омлет.

– Что?

– Не думай, это не простой омлет. Я говорю об омлете а-ля Джо. Хочешь, пойдем со мной на кухню, я тебе покажу. Кстати, ты есть хочешь, чудо природы?

Лорел заколебалась.

– Энни сказала, чтобы я не напрашивалась на обед.

– Не можем же мы смотреть на омлет с пустыми желудками? А знать, как его делают, каждому необходимо. Вдруг ты попадешь когда-нибудь на необитаемый остров?

Лорел захихикала:

– Да там и яиц-то нет!

Джо сделал внушительное лицо: сжал губы и направил на нее очки.

– Ты хочешь сказать, что никогда не ела яиц чаек? Или, может, ты не знаешь, что из одного-единственного яйца страуса можно приготовить омлет на десять человек?

Ее ответная улыбка показалась ему выглянувшим солнцем.

Они спустились в кухню, и Джо показал ей, как бить яйца одной рукой и чтобы ни одна скорлупка не попала в миску. Пока Рафи и Холт чистили мерилендских крабов для супа, Джо стоял возле разделочного стола для мяса, наблюдая, как Лорел сбивает яйца на спор.

Глядя на нее, он почти забыл – почти, но не полностью, черт возьми, – что его карьера ресторатора по всей вероятности находится под угрозой.

Мерное постукивание мутовки о миску внезапно нарушил скрип входной двери. Джо направился ко входу и едва не столкнулся со стремительно влетевшей высокой фигурой в совершенно мокром пальто. Неужели Энни? Почему так рано с работы?

– Джо, ты просто не поверишь! Это невероятно! О… я еле перевожу дух. Льет как из ведра. Я пробежала шесть кварталов без остановок! – Встряхнув мокрыми волосами, она обрызгала ему лицо ледяными каплями.

Он молча ждал, пока она переведет дух, хотя его собственное сердце готово было выскочить из груди и от нетерпения трудно было дышать, будто это он сам пробежал шесть кварталов. Хорошие новости? Наверно… иначе она гораздо меньше была бы озабочена своими мокрыми волосами. Ее покрасневшее лицо было усеяно прозрачными капельками. Она расстегнула пуговицы поношенного мокрого пальто. Под ним оказалась юбка с кофтой. Мокрые туфли и гольфы, спустившиеся к лодыжкам, чавкали при каждом шаге, наполненные ледяной водой. Но он смотрел только на журнал, зажатый под мышкой, и его сердце продолжало неистово биться. Он едва сдерживался, чтобы не взять его.

– Три звезды! – воскликнула наконец Энни, обхватив его обеими руками. Он успел почувствовать запах мокрой шерсти, смешанный с шоколадом. – Джо, я так счастлива за тебя! Ты рад? – Она отошла к свету и раскрыла журнал. – Вот, послушай. «Как только вы входите в дверь, вас охватывает ощущение, что вы в уютной сельской гостинице… так… вас угощают кушаниями, приготовленными от всего сердца… Традиционные для наших ресторанов устрицы Рокфеллер здесь нетрадиционно вкусны. Жареная горбуша и тушеная дичь со специями достойны представлять собой образцы блюд местной кухни на самом высоком уровне».

Джо лишился способности говорить и двигаться. И вдруг, с головокружительной ясностью, ему представилось, что все это означает: рента, кредиты, сверхзаказы. Все это он сможет оплатить. И когда-нибудь в будущем – новое помещение…

Словно огромный колокол загудел в его голове.

– Джо! – Энни потянула его за рукав, чтобы привлечь к себе внимание. – Телефон! Тебе звонят!

Джо побежал в свой кабинет и взял трубку. Наверно, первый заказ по прочтении статьи. Поистине, молва летит на крыльях.

– Джозеф! Это ты?

Никто, кроме матери, не называл его полным именем. Он внутренне сжался, словно анемон, сворачивающий лепестки, если до него дотронуться.

Не дожидаясь ответа, она возбужденно заговорила:

– Дорогой! Мы все прочли. Как это замечательно, правда? Мы обнимаем тебя, целуем и все такое. А знаешь, кто мне только что звонил… буквально минуту назад? Фрэнк Шелберн. Ты ведь помнишь Фрэнка, он ужасно не любит платить налоги. Так вот, когда он прочитал обзор, то очень заинтересовался, не хочешь ли ты продать ему свой бизнес Я обещала поговорить с тобой и, мне кажется, тебе стоит встретиться с ним. Джозеф… ты меня слышишь?

– Слышу, Ma, – отозвался он без всякого выражения. Его волнение прошло. Он чувствовал себя совсем как бегун, споткнувшийся о камень перед финишем. – Я слушаю, – повторил он безразличным голосом.

– Пообещай, что ты, по крайней мере, подумаешь, – настаивала она. – Па говорит, что тебе еще не поздно подать документы в Йель на следующий семестр. Он поговорит с…

– Мама, я сейчас очень занят, – прервал он, изо всех сил стараясь быть вежливым.

После смерти Кэрин он сказал им, что собирается бросить учебу. Отец устроил ему страшный разнос. Мать плакала.

– Ты не можешь так поступить с нами после всего, что мы для тебя сделали! – причитала она.

Почему-то всегда так получалось, что каждый его шаг в жизни грозил погубить их всех. Поэтому всякий раз он заставлял себя поступать согласно их требованиям. Ему было не больше одиннадцати лет, когда Ma заставила его вернуть в магазин цепочку, которую он хотел подарить Клоете на день рождения. Это был крошечный золотой крестик, он копил на него несколько месяцев из своих карманных денег. Но Ma сказала, что это слишком экстравагантно для Клоеты и только поставит ее в неловкое положение. Но на сей раз он дал отцу отпор. Он кричал, что сын ему нужен только для того, чтобы демонстрировать его как охотничий трофей перед своими судейскими коллегами. И бросившись в отчаянии за дверь, случайно сшиб и разбил вдребезги маминого любимого стаффордширского льва.

Теперь он говорил ровным и вежливым тоном:

– Как ты считаешь, не пообедать ли вам с отцом у меня на этой неделе? Мне кажется, если вы хоть раз здесь побываете, вы не пожалеете. Может, вам даже понравится, черт побери!

– Только без грубых слов, Джозеф! – Он словно увидел, как недовольно сжались ее красные губы и неодобрительная морщинка появилась между безупречно ровными дугами бровей.

Джо подавил язвительный смешок, заклокотавший в горле:

– Что мне прикажешь теперь – взять четки и покаяться? Почитать молитвы? Мне кажется, будет достаточно, если ты сама замолвишь за меня словечко перед Всевышним.

– Джозеф! Если бы отец слышал тебя! Эта твоя бравада очень расстроила бы его, и ты сам это знаешь. Что за глупое желание делать все по-своему, лишь бы только противоречить ему! – Ее голос дрогнул. – Мне очень хотелось бы надеяться, что ты примешь во внимание больное сердце своего отца, но боюсь, ты слишком увлекся своим маленьким пристрастием, чтобы сделать родителям хоть какое-то снисхождение. По временам ты бываешь страшным эгоистом, Джозеф.

– Я знаю, – согласился он. – Прости, мама, я действительно очень занят.

Медленно и аккуратно он положил на место трубку и, стоя в своей маленькой, беспорядочно заваленной разной всячиной комнатушке, уставился в узкое, забранное решеткой оконце, расположенное на уровне тротуара. Мимо его глаз мерно процокали высокие женские каблуки.

Снова вспомнилась Кэрин. Интересно, как бы все сложилось, если бы она осталась жива и родила ребенка? Ему сейчас было бы пять лет. Достаточно большой, чтобы многое понимать. Наверно, уже понял бы, что мамы и папы бывают подчас настоящей дрянью. Господи, что за жуткие мысли приходят иногда в голову!

Внезапно он почувствовал теплое прикосновение к руке и, слегка вздрогнув, обернулся. Это Лорел. Просунув ладошку в его руку, она смотрела на него таким взглядом, словно в точности знала, о чем он думает. Как она догадалась? Он ведь не стеклянный?

Он был тронут… и в то же время запаниковал. Появилось неудержимое желание скрыться, поскорее и подальше, от этих все понимающих доверчивых глаз, от тонких нежных пальчиков, дотрагивающихся до него.

Из кухни донесся строгий голос Энни, беседующей с Рафи и Холтом. Его вдруг потянуло к ней, к ее неистощимой энергии, словно под освежающий душ.

Он сам хотел, чтобы Лорел вошла в его жизнь, привязал ее к себе теплом и вниманием. И вот теперь готов бежать от нее охваченный леденящим страхом. Неужели она в конце концов раскусит его и разочаруется? Может, не так скоро, но… когда-нибудь? Поймет ли она то, что открылось в свое время Кэрин, – на Джо Догерти полагаться нельзя?

9

– Восемь дюжин… девять… десять, – Энни перестала считать и оглядела пачки конфет, сложенные на столе склада. – Долли, неужели вы думаете, что мы успеем все это подготовить за такой срок?

Она взяла пальцами одну конфетку бон-бон – молочный шоколад со сливочно-ирисовой начинкой, – специальный заказ для бармиц вах[11] Давида Леви. Каждую такую конфетку надо положить в отдельную серебристую коробочку из фольги размером пять на пять сантиметров. А коробочек этих заказчик прислал более двухсот. И мало того, что все их надо свернуть, необходимо еще написать «Счастья тебе, Давид». А если учесть, что печатная машинка убрана и что уже вечер и некогда с ней возиться, а заказ должен быть готов завтра к утру – то поневоле схватишься за голову.

– Надо придумать для них что-нибудь другое. Как же так могло случиться, дорогая! – воскликнула Долли, теребя шелковый шарф, повязанный на шее. За два месяца, пока Энни работает здесь, она ни разу не видела Долли в такой растерянности. – Так, сейчас подумаем. А что, если сложить их в красивые пакетики из тисненой бумаги и перевязать бантами? Ох, нет, слишком обыденно. Леви будет недоволен. Я обещала что-нибудь необыкновенное.

– А если в серебряную фольгу?

– Нет. Они будут выглядеть слишком просто. Надо что-то такое… чтобы все рот разинули. Помнишь, как мы удачно придумали на свадьбу Нэнси Эверсон? Завернули шоколадные сердечки в красную обертку и связали по два серебряными нитками?

– Ах, да, они еще приклеили сзади коробки фотографию жениха и невесты. Как же это я забыла!

– Да, люди такое не забывают. После этого у меня появилось целых четыре новых клиента, которые были тогда среди гостей. И они заказали мне придумать что-нибудь для их праздников.

Долли взглянула через открытую дверь в салон магазина, где Глория обслуживала седовласую женщину в плаще. Ежедневная торговля – это очень хорошо, очень важно… Но заказы на оформление приемов и контракты с отелями – вот что дает настоящие деньги.

– Это как пластинки, – сказала Энни.

– Не поняла?

– Я просто подумала, что артистка может петь одну песню сколько угодно долго, но не разбогатеет, пока не выпустит свой сольный диск и не продаст огромный тираж.

– У тебя богатое воображение. Но мы так и не решили нашей проблемы. – И Долли махнула рукой на подносы с конфетами, которые Энни только что вынула из картонных упаковок, причем ее серебряные браслеты зазвенели и блеснули длинные, крашенные ярким фуксином ногти.

Энни взглянула на броское с зигзагообразным узором платье Долли и внезапно вспомнила один эпизод. Был день ее рождения – ей исполнилось лет семь или восемь, – и Муся устроила чудесный праздник. Маленькие сэндвичи со срезанной корочкой, торт в виде лица клоуна, человечек в расшитой галуном рубашке с обезьянкой на коротеньком красном шнурке.

Но самое главное – пиньята, ярко раскрашенный ослик, сделанный из папье-маше и наполненный леденцами в разноцветных фантиках. Он свисал с потолка подвешенный на шнурке. Ей завязали глаза и дали длинную палку, чтобы сбить ослика вниз. Она промахивалась несколько раз пока наконец он не рухнул и не раскрылся от падения. Сняв с глаз повязку, она смотрела на рассыпавшиеся у ног конфеты и на своих маленьких гостей, которые с шумом и криком бросились собирать их. Она была так взволнована, словно совершила какое-то чудо, достав для своих друзей такой замечательный подарок.

– У меня есть одна мысль, – произнесла Энни и вдруг разволновалась. – Можно завернуть их в фольгу или в фантики, не важно, и положить в три или четыре пиньяты. Пускай дети сбивают их и открывают, а взрослым будет забавно на все это смотреть.

Энни не успела еще закончить описание своей идеи, как уже усомнилась в ее ценности. Мексиканская забава на еврейском празднике в баре? Но ведь две недели назад Долли понравилось ее предложение для банкета благотворительного общества «Марч-оф-Даймс» с целью сбора средств. Она положила экзотические трюфели Лапсанг Сушанг в радужных целлофановых фантиках по одной штучке в двустворчатые ракушки от устриц, которые насобирала задаром в рыбных рядах на рынке, покрасила безвредной золотой краской и скрепила тоненькими золотистыми проволочками.

Однако новая ее идея, видимо, не понравилась Долли. Та сидела слегка нахмурившись и постукивая пальцами по подбородку. Наверно, обдумывает, как бы помягче сказать, насколько это глупо.

– Пиньяты, – повторила тетка, как бы рассуждая вслух, и вдруг принялась усмехаться, а затем и вовсе рассмеялась, безудержно, всем телом, так что вздрагивала даже талия, стянутая широким ремнем.

Энни почувствовала, что краснеет. Конечно, она и сама понимает, что сморозила чушь. Уж лучше бы молчала. Но Долли, вытирая платочком уголки глаз, неожиданно сказала:

– А что! Блестящая мысль! – Затем снова помрачнела. – Но где, шут их побери, мы достанем эти самые пиньяты, можно сказать, в последнюю минуту?

Энни снова просияла:

– Я уверена, что с этим отлично справится Лори. Она делала однажды из папье-маше маску льва. Надо только подумать, каких животных лучше всего сделать.

– Великолепно. Но сначала все-таки надо позвонить миссис Леви и посоветоваться. – И Долли кинулась наверх, где лежал ее толстый потрепанный телефонный справочник.

Вернувшись, она объяснила:

– Поначалу миссис Леви отнеслась к этому немного скептически. Но когда я сказала, какая ты изобретательная и какой успех имели твои ракушки на банкете «Марч-оф-Даймс», она начала понимать, как здорово они будут выглядеть, эти самые пиньяты. Но объясни мне, ради Бога, как такое могло прийти тебе в голову?

Энни взглянула на нее с высоты своего роста.

– Это Муся показала мне. Она устроила такую штуку на мой день рождения, когда я была маленькая.

Энни тяжело сглотнула, охваченная печальными воспоминаниями. И вдруг, как когда-то в детстве, крепко сжала руку тети, унизанную кольцами и браслетами, и, глядя ей в ярко-красные губы, спросила:

– Долли, а почему вы поссорились?

Вздох тетки был сильнее, чем просто вздох. Он прозвучал словно медленно вышедший воздух из проколотой камеры или баллона. И совсем как баллон, она вся опала, плечи повисли, лицо побледнело и осунулось, покрывшись множеством морщин, которых мгновение назад не было. Браслеты не звенели.

Один из пальцев с длинным красным ногтем надавил на висок, словно в этом месте была кнопка, включающая память, которую старались держать отключенной.

– Господи… Это было так давно… – Она попыталась улыбнуться, но губы опустились, так и не поднявшись. – Твоя мама и я… Мы разочаровались друг в друге.

– Это я знаю. Но из-за чего?

– Это началось из-за Вэла, ты, наверно, знаешь. Хотя теперь я благодарна твоей маме. Она избавила меня от большого несчастья, выйдя за него замуж.

– Из-за Вэла? – Энни уставилась на нее, ошеломленная до глубины души. – Вы были с Вэлом?

– Была… – Она прижала ладонь к своей полной груди и на сей раз слегка улыбнулась. – Но, видишь ли, это было давным-давно. И я, сказать по правде, даже не помню, что я тогда чувствовала к нему. – Она выпрямилась, стараясь взять себя в руки, на что, видимо, потребовалось огромное усилие. – Ну так вот, по поводу этих пиньят. Позвони сейчас Лорел, может она уже дома и сядет поскорее за работу.

Энни чувствовала, что не только Вэл уничтожил отношения двух сестер. Иначе, это не было бы так фатально для них обеих. Определенно, было что-то еще. Но она не стала допытываться. Да и не время сейчас. Кроме того, она стала уважать Долли. А вдруг прошлое скрывает что-то такое, что заставит ее возненавидеть свою тетю? Может, не стоит рисковать?

Энни взглянула на часы. Да, Лорел, наверно, уже пришла из школы. Энни позвонила по телефону со склада и спросила, не возьмется ли она сделать пиньяты. Лорел сказала, что с удовольствием, только боится, что им не понравится. Затем продиктовала Энни список материалов, которые ей понадобятся.

Надев пальто, Энни уже направилась было к выходу, но остановилась и, подбежав к Долли, обняла ее. Взглянув в лицо тетке, увидела на глазах слезы.

– Спасибо, – прошептала Энни.

– За что? – с совершенно искренним недоумением спросила та.

– За… – Энни хотелось сказать: за то, что вы такая хорошая, что вы даете мне работу, что вы так добры ко мне и Лори, – но она только пробормотала: – За все.

Кто-то шел за ней.

Энни заметила его, когда вышла с работы в шесть часов, – приземистый мужчина в помятом плаще цвета хаки, задержавшийся возле почтового ящика. И теперь, перейдя через Лексингтон-авеню в направлении Семьдесят седьмой улицы, она снова бросила взгляд через плечо и увидела что он тоже пересекает авеню. Это значит, он шел за ней несколько кварталов. Зачем? Что ему надо?

Энни показалось, что ледяная рука сжала ей сердце. «Ну ты даешь! – сказала она самой себе. – Десятки людей ходят здесь на метро».

С чего она решила, что он идет за ней? А если и идет, неужели его надо обязательно бояться? Может, это какой-нибудь псих, который любит высматривать девушек. Конечно, ему скоро надоест таскаться за ней. А если нет, она легко сбежит от него.

Но в глубине души она знала, что напрасно успокаивает себя. Одного взгляда было достаточно, чтобы пульс участился до невероятной силы, ноги стали словно ватные.

Я схожу с ума. Совсем, как Муся.

С того дня, когда у Долли побывал Руди, с Энни стало твориться что-то невообразимое. Она вскакивала при малейшем шуме, озиралась по сторонам, тщетно пытаясь убедить себя в собственной глупости. Вэл находится за тысячи миль отсюда. И Руди тоже. Долли уверяет, что сумела направить его по ложному следу.

А если она ошибается?

Увидев впереди мелочную лавку, Энни нырнула туда. Разглядывая витрину и стараясь протянуть время, она нашла кое-что из списка Лорел – гофрированную бумагу, стеклянные колбы, плакатные краски. А крахмал и муку, которые нужны, чтобы изготовить клей для папье-маше, можно купить в бакалее на авеню Джей.

Встав в очередь в кассу, она старалась забыть о мужчине в плаще цвета хаки. Потому что ко времени, как она выйдет из магазина он уже исчезнет. Будто его вообще не существует. Просто стыдно быть такой истеричкой. Глядя на светящиеся полоски ламп на потолке, на полки, уставленные конфетами, почтовыми открытками, фотопленкой, – обычными вещами, которые постоянно покупают люди, хорошие нормальные люди, почтальоны, учителя, – она чувствовала себя глупой паникершей, которой мерещатся всякие киношные страсти. Ни Вэл, ни Руди не могут преследовать ее. Прошло уже три месяца с тех пор, как она привезла Лори в Нью-Йорк, и больше месяца со времени посещения Руди. И до сих пор от них не было ни слуху ни духу.

И все-таки она продолжала тянуть время, медленно проверяя и пересчитывая деньги, стараясь дать кассиру в точности ту сумму, которая требовалась.

Выйдя на улицу, сначала не нашла но затем уголком глаза заметила, что он остановился у газетного стенда неподалеку, делая вид, что просматривает заголовки. Было уже достаточно темно, но она узнала плащ. Ясно, что он ждал ее.

Кровь бросилась ей в голову, и будто горячие тиски сдавили череп. Колени задрожали, и она чуть не налетела на женщину с портфелем. Проходя мимо газетного киоска, не посмела кинуть на него взгляд – боялась, что после этого не сможет двинуться с места. Но он был там. Она знала это. Кожа на руках и шее натянулась, словно уменьшилась в размерах.

Ступив на эскалатор в метро, Энни схватилась за поручень, боясь упасть. Верхняя часть ее тела казалась все легче и легче, словно вся жизнь уходила в ноги, которые стали совсем тяжелыми и неповоротливыми.

Определенно, он связан с Руди и Вэлом. Может, это частный детектив. Иначе, зачем ему преследовать ее? Мысли устремились к Лорел. Она дома. Неужели он пойдет вслед за ней прямо домой? Тогда им придется немедленно уезжать, прямо завтра пока Вэл и Руди не нагрянули сами и не увели Лорел.

При мысли о необходимости покинуть Долли, Джо, Ривку в горле встал комок. Придется начинать все сначала жить в грязном отеле, пока не найдется подходящая квартира…

Колени совсем ослабели, и пришлось сделать неимоверное усилие, чтобы сойти с эскалатора на нижней ступеньке.

На платформе было много народу – час «пик». Может, ей удастся затереться в толпе. Пассажиры стремительно бежали по эскалаторам, застревали у турникетов, пробиваясь сквозь них на платформу. Как раз подошел поезд. Если она успеет влететь в вагон перед самым закрытием дверей, то сможет оторваться от него.

Глянув через плечо, заметила его у самого эскалатора в толпе пассажиров. Но перед ней тоже была толпа. Нет, не успеть! Если только поезд задержится, а такого никогда не бывает. Или если…

Следуя внезапному решению, Энни метнулась вперед. Зажав под мышкой пакет и сумочку, она перемахнула через металлическое ограждение, проходящее на уровне талии, и очутилась за турникетами. Узкая юбка треснула по шву, когда она подняла ногу. А, Бог с ней, пусть хоть вообще лопнет! Только бы успеть, пока не закрылись двери. Несокрушимая энергия наполнила каждую мышцу ее тела, тараном пробивающегося сквозь толпу.

– Хэй, хэй, ты! Стой! – услышала она мужской голос позади. Господи, это ей! Краем глаза успела заметить синюю форменную тужурку возле грязно-белой стены из кафеля, отраженным светом блеснула полицейская бляха.

Ее обдало холодом. Неповиновение полиции! Такого с ней еще не бывало. Когда она училась в пятом классе, учительница водила их на экскурсию в полицейское управление в Беверли-Хиллз, и седовласый полицейский в синей отутюженной форме по-отечески угостил их леденцами. «Нет! Если он поймает меня, я упущу поезд. Он узнает, кто я, и арестует… и… и… О Господи!»

Она рванулась вперед изо всех сил и оказалась у дверей в тот миг, когда они захлопнулись. Она чуть не завизжала на всю станцию, едва сдерживаясь, чтобы не замолотить по дверям кулаками. Это несправедливо!

Оглянувшись, увидела, что полицейский пробирается к ней сквозь толпу. А мужчина в плаще цвета хаки как раз проходит через турникет. Она в ловушке. Вопрос только в том, кому она в конце концов достанется. Ей показалось, что сознание покидает ее.

И тут произошло чудо. Двери снова разошлись. – Не держите двери! – раздался повелительный голос кондуктора.

В эту секунду Энни метнулась в вагон, вжавшись всем телом в почти непроницаемую стену уже стоявших внутри людей. Двери сошлись, пройдя по ее спине.

И вот поезд задрожал, дернулся вперед, пошел, набирая скорость. Упершись плечом в стекло двери и повернув голову, она смотрела, как уносится прочь, будто кошмарный сон, вся платформа вместе с ее преследователем в плаще цвета хаки. Она успела взглянуть в его лицо под полями шляпы – светло-голубые глаза, рыжеватые усы, тонкие сжатые губы.

Затем он исчез. Поезд ворвался в туннель, черный, как угольная шахта, и только белый свет в вагоне защищал всех от этого гремящего мрака. В горле встал комок, но она глубоко вздохнула, подавив рыдание.

Развернувшись, уперлась в затуманившееся стекло лбом и закрыла глаза. Она была почти счастлива, чувствуя плотный напор тел сзади и с боков, – все эти влажно пахнущие шубы, шляпы, свертки, портфели, толкающие ее при малейшем наклоне поезда, словно удерживая от падения, помогая стоять прямо.

Мысли расплывались, и единственное, о чем хотелось думать, – это о Джо. Если бы он был сейчас рядом! Он обязательно утешил бы ее.

В прошлый уик-энд он пригласил их с Лорел в Рокфеллер-центр на каток и терпеливо учил Лорел кататься. Держа ее одной рукой за талию, медленно возил по льду. А Энни, тоже никуда не годный конькобежец, не имея ничьей поддержки, без конца падала, с трудом поднимаясь каждый раз на ноги. Одно падение совсем доконало ее. Показалось, что она сейчас лишится сознания. Ужасно заломило бедро, и она никак не могла подняться – коньки выезжали из-под нее, и ноги ножницами раздвигались в разные стороны. Но она и не думала звать на помощь. Лучше умереть, чем так унизиться! Но в этот миг будто рука Господня возникла из ниоткуда, легко подняла ее и поставила на ноги. И без малейших усилий она понеслась по льду, словно воздушный змей по небу, направляемая умелой рукой Джо. Он крепко держал ее за талию, и его длинный шарф задевал на ходу ее щеку. В первый раз после смерти Муси она почувствовала себя под надежной защитой, словно ребенок. Хотя это было и немножко стеснительно: быть ребенком значит подчиняться, не иметь права решать за себя.

В то же время одной быть тяжело. У нее, конечно, есть Лорел. Но Лорел целиком и полностью зависит от нее. Притом разве не Лорел причина всех нынешних бедствий – необходимости скрываться, держаться подальше от людей, убегать?

Не то чтобы Энни тяготилась сестрой. Нет, ни в коей мере. Но иногда… вот как сейчас… трудно избавиться от мысли, что, не будь ее, жизнь была бы намного легче.

Но эта мысль принесла немедленную боль. Господи, до чего только не додумаешься иногда! Без Лорел жизнь стала бы сплошным мраком и тоской. Кого бы она любила? Кто любил бы ее?

А Долли? И Ривка? И… и Джо? Может, она совсем по-другому любит их, но они ведь тоже заботятся о ней.

В памяти всплыло лицо Джо, это прекрасное, асимметричное лицо. Загадочные карие глаза. В нем тоже какая-то боль. Она не раз чувствовала это. Он чем-то напоминает Мусю – за кажущейся шутливостью и бесшабашностью скрыта изнурительная внутренняя борьба. Но в отличие от Муси Джо, по всей видимости, идет по восходящей.

Может, это и сближает с ним Энни – чувство, что они борются против одного и того же. Как Нэнси Дрю и Нэд Никерсон, пробирающиеся во мраке мимо склепов, запалив для храбрости факелы. Только опасности, угрожающие Джо, к счастью, не имеют никакого отношения к темным личностям или полицейскому преследованию.

Энни открыла глаза и увидела надпись карандашом на металлической раме дверей: «Долорес Кристо любит Рамона де Вега, 1964». Совсем как эпитафия. Интересно, где они теперь, эти двое? Поженились, и у них уже есть дети? Или проходят мимо друг друга по улице, глядя в разные стороны? Ей вдруг очень захотелось, чтобы они были вместе. Печально думать, что единственным следом их любви осталась эта надпись на стенке поезда:

«Если я полюблю, то это будет на всю жизнь».

Эта мысль показалась до того нелепой, что она улыбнулась. Еле убежала от преследователя, чудом ускользнула от полиции и еще мечтает о любви! Нет уж, придется оставить это Нэнси и Нэду.

Но, убаюканная равномерным ходом поезда, снова, незаметно для себя, стала думать о Джо, воображая, что ее имя тоже нацарапано на стене вагона рядом с его.

* * *

– О, как хорошо, что ты уже пришла, Энни. У нас большая радость. Зайди, посмотри сама, – сияющая Ривка стояла в дверях своей квартиры.

Энни заглянула в маленькую, тесную гостиную и увидела большие перемены. Сара, которой недавно исполнилось восемнадцать лет, стояла на расшитом коврике посреди комнаты в красивом наряде. На ней была плиссированная фланелевая юбка ниже колен и розовый свитер с высоким воротником и длинными рукавами. И все это несмотря на то, что сегодня четверг и, насколько Энни помнила, никакого еврейского праздника не было. Притом Сара казалась очень смущенной и даже прикрывала руками свое пылающее лицо. На пальце переливался перстень с крохотным бриллиантом.

– Сара собирается выйти замуж! – объявила Ривка, положив ладонь на плечо дочери. – Сегодня произошла помолвка. Вот так! Представь себе, наша маленькая Сара теперь невеста! Что-то невероятное, правда?

Энни в изумлении смотрела на Сару. Действительно, невероятно! Сара всего на несколько месяцев старше ее. Можно сказать, подросток! А парень кто? О нем ни разу никто не говорил до этого. Тихая, нежная Сара, ты только представь, что ты делаешь! Не успеешь оглянуться, как твой дом будет полон младенцев. Она и Ривка выглядят такими счастливыми, а для Энни это был удар.

Но она тоже постаралась изобразить радость. И может быть потом, когда привыкнет к этой мысли, действительно будет рада за Сару, но теперь все это казалось ужасной нелепостью.

Она сделала шаг вперед и обняла Сару. Хорошо, что хоть с дочерьми Ривки можно обращаться попросту, не то что с мальчиками. Мужчинам у них вообще запрещено касаться женщины, нельзя даже пожать ей руку. Ривка объяснила это тем, что у женщины могут быть в этот момент месячные и она считается нечистой. Энни вспомнила, в какой просак попала в первый день, когда, знакомясь с мистером Груберманом, протянула ему руку. А он вдруг отшатнулся, словно она прокаженная.

– Поздравляю, Сара! – сказала Энни. – А кто он? Я не помню, чтобы сюда заходил хоть один парень.

Сара смущенно хихикнула, а Ривка ответила:

– Они познакомились месяц назад. Но с помолвкой пришлось поторопиться, потому что Ицек через месяц уезжает в Израиль изучать Талмуд у знаменитого рабби. Поэтому у него нет возможности ждать.

– То есть… вы хотите сказать, просто… встретились и решили пожениться?

– Мы уже почти целый месяц встречаемся, – объяснила Сара таким тоном, словно этого вполне достаточно, чтобы принять подобное решение. – Притом его рабби говорит, что он человек замечательный.

И ни слова о том, какой он нежный или что он подарил ей цветы. Или даже о том, как он делал предложение.

Ривка поддакивала, нагнувшись к Шейни, которая пыталась выбраться из своего манежа.

– Все это только на словах быстро, – объяснила она. – На самом деле мы не сразу так решили. Сначала пришлось отказаться от двух других.

– От двух других? – ахнула Энни, не успевшая еще переварить прежних откровений. Мысль о том, что уравновешенная, робкая, еле слышная Сара уже успела отфутболить целых двух мужчин, казалась каким-то розыгрышем.

– Пойдем посидим. Я сейчас заварю чай и расскажу тебе, как все получилось. – Ривка потянула ее в кухню, где Энни, кажется, провела гораздо больше времени, чем даже в своей комнате наверху.

– Я сейчас накрою, – предложила Сара.

Лорел, которая тоже спустилась к Ривке, как только Энни вернулась домой, занялась в комнате с Шейни и пятилетним Йонкелем, помогая запускать юлу, которую ему подарили на Хануку. На швейном столе в углу комнаты были разложены выкройки, наколотые на материю фиолетового цвета, – платье, которое Лорел собиралась шить под руководством Ривки.

– Вот так, нажимай вот так, и она будет быстрее вертеться, – слышался ласковый голос Лорел среди лепета других детей, терпеливый и внимательный, словно она сама их вырастила.

«Когда-нибудь она станет прекрасной матерью», – подумала вдруг Энни.

Лорел взяла на себя почти все заботы о детях. Она не только готовила, но и каждую субботу носила их одежду в прачечную на углу Джей и Шестнадцатой улиц.

Наверху, на ее рабочем столе, уже лежал целый ворох газетных полосок, приготовленных для папье-маше. Не хватало только муки и крахмала, чтобы сварить клейстер и обклеить колбы, которые должна была купить Энни. Слой бумаги нужно сделать достаточно толстым, чтобы пиньята приобрела прочность.

Пока Ривка суетилась, наливая чайник, доставая пирог, Сара поставила на стол чашки и тарелки. Ее движения были точны и уверенны, словно она впервые ощущала свою значимость, уже воображая себя хозяйкой дома, а не дочерью-помощницей. Энни внимательно приглядывалась к ней, стараясь уловить в выражении лица или манере вести себя что-то особенное, отличающее ее от девушек-ровесниц. Нет, ничего особенного в ней не было. Обыкновенная девчонка, собирающаяся на первый бал или только что поступившая в колледж. Или может…

«А если бы я была на ее месте?» Она даже вздрогнула от этого предположения и расплескала чай. «Нет, я не хочу замуж!» Во всяком случае не теперь. Не раньше, чем лет через десять. Или вообще никогда.

– Тех двоих первых, как и Ицека, прислала к нам сатхен[12] – объяснила Ривка, тяжело опускаясь на стул против Энни, пока Сара выбежала к новорожденному, крик которого слышался из соседней комнаты. Ривка улыбнулась. – О, я вижу, ты понятия не имеешь, что такое сатхен.

Ривка тоже принарядилась ради праздника. На ней была цветастая блузка, красиво облегающая ее складную фигуру, а вместо неизменного шарфа на голове красовался шейтель – короткий коричневый парик, причесанный с небольшим напуском. Ривка объяснила, что истинная еврейка, выйдя замуж, должна всегда носить этот парик, снимая только, когда остается наедине с мужем. Чтобы никто, кроме мужа, не мог любоваться красотой ее волос. Энни даже удивилась: вот так красота! Можно вообразить себе, во что превратятся волосы, целыми днями примятые париком!

– Составлением пар, – принялась объяснять Ривка, – занимается посредница Эстер Гринбаум. Она имеет списки, рассылает фотографии, устраивает встречи. Если б ты видела, какую суматоху устроила Сара, когда надо было сфотографироваться! Будто она снимается не меньше, чем на конкурс «Мисс Америка». Можно подумать, хоть один парень способен отказаться от такой невесты, будь у нее хоть самая плохая фотография!

Энни не сдержала улыбку.

– Что же в таком случае произошло? Саре не понравились два первых жениха?

– В первый раз, стоило ей взглянуть на фотографию, как она расплакалась. Это точно, видела бы ты его – зубы, как у осла. Эстер клянется, что он будет чудесным мужем для любой девушки, но Сара не пожелала даже еще раз взглянуть на фотографию. И я полностью с ней согласна. Зачем мне нужны внуки с мордами ослов? – Ривка навалилась грудью на стол, приблизив к Энни лицо и подняла палец к губам в знак молчания. – А второй был посимпатичнее. Но, когда они встретились, он не мог сказать Саре и двух слов. Сара и сама не из говорливых. Поэтому я сразу поняла, что от такой парочки мне внуков не дождаться. Я раньше умру, чем они решатся хоть о чем-нибудь договориться.

– А этот… – Энни замялась, пытаясь вспомнить имя жениха.

– Ицек, – нежно сказала Сара.

Ривка резко выпрямилась, смущенно улыбнувшись.

– Ицек будет хорошим мужем для Сары. Солидный и уверенный, masmid, как она говорит, очень грамотный. Но в глазах у него есть огонек. Уж он-то разговорит нашу Сару. Притом из очень видной семьи, такого не часто встретишь. Отец – раввин, к вашему сведению. Очень образованный человек.

Энни хотелось спросить Сару, что она подумала, когда в первый раз увидела его фотографию. Но это, наверно, слишком бестактный вопрос. К счастью, Ривка сама ответила на него.

Снова пригнувшись к Энни поближе, она зашептала:

– Только это между нами… Ицек очень и очень недурен собою. Как говорится, все при нем. В общем, от такого человека не отмахнешься. Это точно. – Ривка взяла в рот ломтик рогалика и с гордостью взглянула на дочь, которая стояла на пороге с новорожденным на руках. Кончив жевать, Ривка спросила:

– А у тебя как дела, Энни? Тебе ведь тоже пора подумать о замужестве. Разве это хорошо для девушки – бегать целый день по городу, без семьи, без мужа?

Энни засмеялась:

– Без посредницы, боюсь, мне не удастся сделать это так скоро. Кроме того, я совсем не готова к семейной жизни.

– А тот молодой человек? Который ходит к вам в гости? Он что, не жених разве?

– Джо? – переспросила Энни, и голос ее предательски дрогнул. Она покраснела. – О, он… он просто друг. Притом он приходит главным образом к Лори. Как старший брат.

Ривка глядела на нее, слегка запрокинув голову. Может, она и не слишком много общалась с разными людьми, но в таких вопросах разбиралась безошибочно и сразу поняла, что Энни не совсем откровенна.

Не так давно, чувствуя, что Ривке можно доверять, Энни рассказала ей о Вале. Чтобы Ривка, если он здесь появится, защитила их. Внезапно Энни почувствовала неудержимое желание рассказать Ривке о том, что произошло сегодня. О мужчине в плаще цвета хаки. Не хотелось только пугать Лорел. К тому же жаль было портить Ривке праздник. Нет уж, пусть лучше это останется тайной.

– Разве? – засмеялась Ривка. – Ох, я носом чую, что-то здесь не так. Еще чаю хочешь? Я налью тебе. И возьми себе плюшечку, я только что испекла.

В это время вернулся мистер Груберман – возле входной двери послышался его голос. Ривка пошла встречать.

Попивая сладкий чай в большой уютной кухне Ривки, слыша неясный гул возбужденных голосов из передней, Энни почувствовала, как покой и радость сходят на нее.

Может, человек в хаки просто торопился на поезд, а разочарование, которое она успела заметить на его лице, появилось потому, что он этот поезд упустил. Все это только показалось ей, убеждала она себя.

И в конце концов поверила.

Почти.

10

Сидя в темпом зале кинотеатра, где показывали старые фильмы в Ист-Вилледже, Долли чувствовала тянущее напряжение во всем теле. Пальцы сами собой сжались в кулаки так крепко, что почти впились в ладони.

Она взглянула на часы. Скоро двенадцать, фильм почти кончился.

Интересно, он тоже сейчас в зале? Неужели сел где-нибудь в первых рядах смотреть кино? Когда она входила, его как-будто не было среди других зрителей. Но может быть он вошел, когда фильм уже начался?

Он назначил ей встречу в фойе после кино. Странно, почему именно здесь? Приступ ностальгии по прошлому?

Оглянувшись по сторонам, она заметила, что народу совсем мало. Опасаясь, что ее опознают как престарелую звезду, когда-то сыгравшую в этом фильме, она уселась в самом последнем ряду возле выхода. Здесь-то ее точно никто не заметит. И с чего она так разволновалась? В зале одна молодежь, большинство из них лежали в пеленках, когда снимались «Дамы в цепях». А по внешности она годится теперь в мамы востроглазой красотке на экране.

Полный идиотизм считать это теперь классикой. Видимо, это такая дрянь, что со временем стала выглядеть даже смешной. Сначала Долли решила, что смеются над ней. Почему-то те слова, в которые она вкладывала всю душу, вызывали раскаты хохота в зале. Но вскоре и сама стала замечать юмор, то и дело посмеиваясь и фыркая. Оказалось, что там действительно есть над чем посмеяться.

Когда на экране возникло ее собственное трехметровое изображение, с туго затянутой талией, с чуть ли не вываливающимся на колени адвокату бюстом, с рыданиями: «Как я могла натворить такое!», Долли рассмеялась, чувствуя себя в превосходном расположении духа. Что и говорить, эта красотка похожа на нее не более, чем зеленый помидор на томатную пасту. Да, тогда она играла шутя, а теперь придется играть не на жизнь, а на смерть.

Она отвлеклась, думая о текущих делах. Скоро Валентинов день. А в одном только следующем месяце две свадьбы и благотворительный банкет музея Метрополитэн. И как раз вчера позвонил кузен миссис Леви, который присутствовал на детском празднике на прошлой неделе, – он поставляет на Лонг-Айленд продукты для торжеств. Его так впечатлили пиньяты Лорел, что он заключил с Долли соглашение на поставку шоколада для всех его мероприятий.

Наконец все перипетии сюжета были окончены, в зале загорелся свет. Люди вставали с мест, надевали пальто, пробирались к выходу.

Долли не спешила. В душе вспыхнула тревога. Она боялась человека, ожидающего в вестибюле.

Руди Каррера. Что ему надо? Разве она не сказала, что уже много лет не имеет никаких вестей ни об Ив, ни о ее девочках, а перед тем говорила это все Вэлу? Объяснять все в третий раз? Ее снова бросило в дрожь воспоминание о его звонке вчера вечером. В его голосе было что-то такое… неуловимое. Будто какая-то недоговоренность. Не было прежнего жадного любопытства, нетерпеливой дотошности в вопросах, ничего такого, казалось, будто… он знает… Долли почувствовала, как от ужаса сжалось сердце.

Вначале она пыталась отказаться от встречи. Но он настаивал. Поистине собака, почуявшая мясо. В конце концов она подумала, что так будет даже лучше, – она выяснит, что именно ему известно. Может быть, ничего. Тогда они, по крайней мере, немного успокоятся.

Взяв пальто и поднявшись с места, она даже удивилась, что смогла просидеть целых два фильма. «Дорога бурь» давным-давно исчезла с афиш. Какое приятное волнение принес ей этот фильм! И боль, конечно. Она вновь видела Ив, блестящую и обворожительную, полную сил. Настоящая звезда, ничего общего не имеющая с тем потухшим созданием, каким стала в конце жизни.

А сколько удовольствия получила Долли от этой вертушки с сердцем из чистого золота – Мэкси Мэгир, когда она отомстила неверному Джино, сказав, что у нее последняя стадия рака, и затем довела его до тюрьмы за покушение на убийство. Поистине душещипательная история. Кто, кроме Ив, мог сыграть такую чепуху, чтобы она выглядела совершенно естественно! Под конец по залу начали разноситься тихие всхлипы и сморкания. Долли тоже не отставала от других. И, может быть, не только из сочувствия к сюжету.

Теперь она внимательно оглядывала зал. Потертые плюшевые сиденья, захватанные до дыр занавеси, облезлая позолота орнаментов в египетском стиле. Если бы Ив, прежняя Ив, увидела, что из нее пытаются сделать какой-то позолоченный образец, она послала бы их ко всем чертям.

Долли вспомнила рекламу, напечатанную в «Таймс»: «Сестры серебряного экрана». Затем перечислены три пары имен сестер Голливуда и фильмы с их участием, ставшие шедеврами (в ее случае – не совсем шедеврами). Оливия де Хавиланд в фильме «Остановите рассвет» вместе с Джоан Фонтэн в «Подозрении». Две настоящих звезды Лилиан и Дороти Гиш. А потом ее имя вместе с Ив. Дурное предзнаменование, подумалось ей тогда.

И точно – откуда ни возьмись – Руди Каррера со своим звонком и требованием встречи.

Может, ему нужны деньги? Что еще можно предположить? Если он нашел Энни и Лорел, причем здесь она?

Медленно поднявшись на ноги, Долли заметила, что в зале уже никого нет, кроме одного мужчины, неторопливо пробирающегося между передних рядов. Голова его была низко опущена, поэтому она не видела лица. Но его необычайная гротескная фигура и петушиная походка были столь знакомы, что она похолодела.

– Руди, – хотела она произнести, но задохнулась. Он остановился и приветственно нагнул голову.

– Привет, Долли, рад видеть тебя снова!

Он ухмылялся. У него был вид лиса, только что полакомившегося яйцами в курятнике. На мужчине более высокого роста его одежда выглядела бы элегантно: светлые брюки, такие же светлые туфли и спортивная рубашка с надписью, расстегнутая у ворота. Через руку было перекинуто пальто. Но Руди был настолько коротконогим, – даже в туфлях на платформе его голова едва доставала Долли до подбородка, – что все его наряды выглядели шутовским костюмом. Для полного комического эффекта ему не хватало только Мики Руни, вышагивающего рядом на длинных, как циркуль, ногах.

Но стоило посмотреть на Руди Каррера внимательнее, как становилось не до смеха. Долли почувствовала жалость, представив его обиженным ребенком. Наверно, немало ему пришлось хлебнуть горя рядом со своим красавцем-братом.

– Представляешь, ни разу не видел «Дамы в цепях», – с удовольствием рассматривая ее, дружелюбно признался он.

– Не много потерял.

– Нет, это ты напрасно. Ты там просто потрясающая.

– Спасибо. Так ты позвал меня, чтобы это сказать? И посмотреть, какой я была?

– Не только. Хотя это, конечно, тоже одна из причин. – Он полез в карман рубашки и извлек оттуда жвачку «Джуси фрут», аккуратно развернул, согнул пополам и отправил в рот. – Да, ты действительно была актрисой, – продолжал он, жуя челюстями. – И прехорошенькая. Обстоятельство, которое мой брат не учел, когда разговаривал с тобой по телефону.

Несмотря на внешнее добродушие, в его интонациях проскальзывала издевка.

Долли почувствовала, что она в ловушке. И не желая больше тянуть, резко сказала:

– Хватит болтать. Чего ты хочешь?

Руди огляделся по сторонам. Служитель стоял у выхода, требовательно глядя на них в ожидании, когда они выйдут и можно будет запереть дверь. Было уже около двенадцати ночи.

– Выйдем отсюда, – сказал Руди. – Ты не знаешь, куда здесь можно пойти поговорить?

Она привела его в ночной бар. Руди заказал по чашке кофе и бутерброды. В ожидании заказа он зажег сигарету и откинулся на спинку стула, рассматривая собеседницу сквозь струйки дыма.

– Я нашел их, – произнес он наконец.

Долли показалось, что она сунула палец в розетку. Ей потребовалась вся ее выдержка, чтобы сохранить непроницаемое выражение лица и не опустить глаз под пронизывающим взглядом Руди. Она прижала под столом ладони к крышке стола, чтобы унять дрожь.

– О чем ты говоришь? – спросила она.

– Давай не будем прятаться, ладно? Я знаю, что ты лгала мне в прошлый раз и пытаешься лгать теперь. Я нанял парня, чтобы проследил за Энни. Девчонка оказалась не промах и в первый раз обманула его. После этого он проявил гораздо большую осторожность. У меня есть их адрес. – Руди похлопал себя по нагрудному карману. – Четырнадцатая улица, Мидвуд, Бруклин. Неплохое гнездышко для пары беглянок, как выразился мой помощник.

Долли захотелось ударить по этой самодовольной роже. Вся кровь бросилась ей в голову, и череп словно раскалился от жары! Да, здорово он ее срезал. Ну что же, больше нет смысла разыгрывать невинность, придется говорить начистоту.

– Что тебе надо от меня?

Прежде чем он успел ответить, появилась официантка с их заказом. Он взял сандвич с соусом и, откусив огромный кусок, принялся жевать с такой тщательностью, что казалось прошло не менее часа, пока он проглотил. Затем оторвал салфетку и стал возить ею по губам. Все это не сводя с нее маленьких свиных глазок, которые буравили ее без всякого стеснения.

– Мне? От тебя? Ровно ничего, можешь мне поверить.

Врет? Что за махинацию он хочет провернуть с ее помощью? Она готова заплатить, только пусть сам назовет сумму.

– Не юли, – отрезала она. – Скажи, что тебе надо. Если это в разумных пределах… и в моей власти, обещаю выполнить твои требования.

Вряд ли он нуждается в деньгах – у него должен быть вполне приличный доход. Может быть, карточные долги? Или неудачные финансовые аферы?

Ухмыляясь, Руди стер пятно горчицы в уголке рта.

– Когда я узнал, что ты вышла замуж за толстую суму, я подумал, что это весьма умный ход. Но я и раньше считал тебя умной бабой. Потому что ты не вышла за моего брата.

– Надеюсь, ты все-таки позвал меня не для того, чтобы потом залезть ко мне в постель? Говори, что тебе понадобилось?

– Но когда я узнал, какую штуку ты сумела устроить своей сестричке, – продолжал Руди словно не слыша, – как ловко отплатила ей… Черт возьми, это достойно восхищения. И я обязан выразить его, Долли, причем немедленно. Такая женщина, сказал я себе, просто должна быть на моей стороне.

Долли старалась не думать о том, как было бы хорошо, если бы очередной кусок сэндвича вдруг стал ему поперек горла.

– Как… как ты узнал об этом? – Ей показалось, что кусок стал поперек горла ей самой и она сейчас задохнется насмерть.

– Вэл исподволь вызнал от твоей сестрицы. Черт, он готов был удавить тебя на месте! Но Ив запретила ему вообще касаться этой темы. Не могла позволить, чтобы хоть кто-то узнал, как ее дорогая сестричка поступила с ней. Стыдилась, я думаю. Видимо, опасалась, что люди будут считать ее настоящей дрянью, когда узнают, что родная кровь не пощадила ее. – Он долго молчал, ожидая, пока глоток пунша уляжется в желудке, затем продолжал: – Сразу же после смерти Ив Вэл прискакал ко мне, желая узнать, нельзя ли повернуть это дело так, чтобы он мог получить энную сумму. Может быть, иск на удовлетворение претензий заставит тебя платить по некоему соглашению. Но я сказал, что он ничего не добьется. Прошло слишком много времени. На такие вещи существует юридический лимит.

Долли так сильно дрожала, что не смела даже прикоснуться к своей чашке.

– Ладно, Руди, не тяни. На что ты рассчитываешь? Что я должна сделать?

– Что ты должна сделать? – Его подбородок запрокинулся, и глаза сузились в раздумье. – Небольшая помощь, вот и все. Устрой мне встречу с дочерью Вэла – Лорел. Подготовь ее, чтобы она не восприняла меня как привидение с того света.

Долли пыталась вздохнуть поглубже, но грудь сдавило, будто на ней все еще был корсет, в котором она снималась в этом фильме. Она не на шутку испугалась и целую минуту не могла ответить. Затем выдавила:

– Почему я?

– Потому что ты заботишься о ней, хочешь ей добра, вот почему. – Он нагнул голову и смотрел на нее исподлобья змеиным, завораживающим взглядом. – Потому что сейчас ты так ведешь себя, что я ни секунды не сомневаюсь, – ты до сих пор терзаешься виной перед Ив. Тебе хотелось загладить ее на детях, верно? Ты мечтаешь устроить им райскую жизнь… и себе заодно, да? – Он шумно затянулся и выпустил облачко дыма. – Ну как?

Долли казалось, что он содрал с нее всю одежду и она сидит перед ним голая. Захотелось немедленно бежать отсюда сломя голову, поднимая тучи пыли, чтобы за ними навсегда скрылось это ненавистное лицо. Но она продолжала сидеть неподвижно. Иного выхода не было. Ради Энни и Лорел, а совсем не ради себя.

– Почему бы тебе не обратиться с этим к Вэлу? – спросила она. – Где он сейчас?

– Вэла это не касается. – Не обращая внимания на пепельницу, он затушил окурок в блюдце.

Долли содрогнулась. Что он в конце концов затевает, этот дьявол? Что-нибудь… ну… мерзкое? Неужели как Пип Фарради когда-то давно в Клемскотте, которого поймали в задней комнате его аптеки, где он пытался порезвиться с маленькой Нэнси Андервуд? Долли еле сдержалась, чтобы не вскочить и не впиться ногтями в его жирную свиную шею.

– Знаешь что, ублюдок, лучше раз и навсегда забудь про свои извращения!.. Или…

– Ну, ну, поехала! – Его глаза, сдавленные нависающими складками кожи по обеим сторонам плоского носа, глядели с упреком. – Ты вообразила, что я один из подонков такого рода? Брось, какая чушь! Я просто хочу повидаться с ребенком. Поговорить, пообщаться поближе. Ведь она не только твоя племянница, но и моя тоже, не забывай.

– С чего это тебе пришла в голову такая забота? Я никогда не слышала, чтобы ты проявлял хоть какой-то интерес к ней или Энни раньше.

– Раньше? – Он помолчал. – Раньше многое было иначе. А теперь вот так.

Он скосил глаза, равнодушно разглядывая девушку в розовой униформе, нарезающую у стойки лимонный пирог.

– Так почему все-таки ты не обращаешься к Вэлу? – повторила она.

Глаза Руди дернулись, словно его в чем-то уличили.

– Забудь про Вэла… Это его не касается. Он ни о чем не знает. И я не намерен говорить ему.

– Меня это тоже не касается. И вообще не понимаю, причем здесь я.

– Ну хорошо. Я тебе скажу. – Он снова направил на нее немигающий взгляд. – Ты мне действительно не нужна. Я хочу сделать это ради нее. Мне казалось, ты сможешь облегчить ей встречу со мной, объяснить ситуацию, убедить. Зачем доводить ребенка до обморока моим внезапным появлением?

– Но ведь я могу просто спрятать их от тебя. Завтра вечером они будут в другом городе. Или вообще в другой стране.

Он улыбнулся.

– Уверен, что на это ты не пойдешь. Потому что ты хочешь того же, что и я. Ведь мы с тобой только внешне разные.

Долли вздрогнула. Конечно, она эгоистична. Разве можно отрицать это? Ей самой нужны Энни и Лорел, здесь, рядом, чтобы стать им матерью. Разве это преступление?

Хорошо, пускай Руди хочет того же, и это тоже не преступление. Но что за радость отдать ему Лорел и видеться с ней только в парке на прогулке?

«Я должна отправить его обратно в Лос-Анджелес, чтобы он и думать перестал об этом».

Но, к сожалению, Руди далеко не такой, как Вэл. От него не избавишься звонком по телефону. В него лучше стрелять от бедра.

– Назови, сколько ты хочешь, – сказала она. – Давай договоримся. Я понимаю, ты затеял это не ради денег. Но за ту сумму, которую я дам, ты добудешь себе суперклассную девочку. Она сделает все, что ты пожелаешь, и по два раза в сутки будет говорить, что ты ужасно похож на Пола Ньюмена.

Его лицо помрачнело. Он сжал кулаки, и ей вдруг показалось, что он ударит ее. Но он выпрямился и заухмылялся.

– Все дело в том, что я хочу совсем не это. Но я, как и ты, не хочу вспоминать о Стивене.

– О к-ком? – заикаясь, переспросила она.

– Ты же не хочешь, чтобы Лорел узнала, кто предал ее мать в руки сенатора Маккарти? В награду за твою помощь я обещаю не говорить Энни ни слова о нашем… маленьком соглашении.

Долли казалось, что кровь по капле уходит из ее тела.

– Ты… подонок… – с усилием двигая губами, произнесла она. – Ты хочешь отдать ее Вэлу, я уверена. Разве нет?

– Нет. Ты ошибаешься. Это не входит в мои планы. – Он наклонился вперед, его одутловатые щеки слегка порозовели, а в голосе послышалась сдержанная сила чувства. – Я ни в коем случае не отдам ее Вэлу. Просто хочу кое-чего добиться с его помощью.

– А Энни? Что сказать ей?

– Это я улажу. У меня есть одна идея.

Долли поняла, что все погибло. Ее снова втягивают в обман и предательство. Она должна обмануть Энни, устроить за ее спиной встречу Руди и Лорел. Если Энни узнает, она снова убежит. Схватит Лорел и исчезнет навсегда. Долли захотелось уронить голову на стол и зарыдать в голос.

Но допустить, чтобы Энни узнала о ее прошлом, тоже нельзя. С кем она тогда останется? Анри в Париже, надежды на развод нет. А племянницы неминуемо бросят ее.

«Я предала свою сестру, – думала Долли, чувствуя, как разрывается от боли сердце. – А теперь я предаю ее детей».

– А почему это надо хранить в секрете?

Лорел вглядывалась в лицо дяди Руди в полумраке.

Тетя Долли сказала, что встретиться с ним лучше всего на Кони-Айленд. Она часто возила Лорел по субботам в парк или в зверинец. А сегодня выбрала Аквариум. Пока они ехали сюда, тетя объяснила, что дядя Руди не сделает ей ничего плохого и не будет бранить за побег. Он просто хочет повидать ее, убедиться, что у нее все в порядке. Но если так, то почему у тети такое смущенное и красное лицо? Будто она плакала? И почему дядя Руди теперь просит никому не говорить, даже Энни?

Лорел очень хотелось, чтобы тетя была сейчас рядом. Но Долли уехала, пообещав вернуться за ней через час. Поначалу Лорел немного испугалась, но дядя Руди был очень добр, водил ее по зеленым от сумрачного света переходам, окаймляющим огромные аквариумы, и показывал разных рыб. Он расспросил ее о школе, о Бруклине и Груберманах. И ни разу не попытался обнять или даже дотронуться до руки – она бы этого не вынесла. И ни слова не сказал об их с Энни побеге из дома… до сих пор.

– Поверь мне, так будет гораздо лучше, – настаивал он.

– Но ведь тетя Долли знает, почему же Энни нельзя? – спросила она шепотом, хотя было раннее утро и другие посетители еще не пришли.

– Твоя сестра… она просто не поймет, – сказал он, пряча глаза с таким видом, как обычно делают взрослые, если не хотят рассказывать детям того, что им еще рано знать.

Чувствуя, что ей снова становится страшно, она во все глаза смотрела в его резиновое лицо с нависающим лбом, ужасно похожее на ламантина, который плавал перед ней за толстым стеклом. До сих пор она ни разу не вспоминала о своем дяде. Он всегда был для нее просто странным маленьким человеком, который приходил в гости к Вэлу и почти не обращал на нее внимания, если не считать пристального взгляда, который наводил на нее страх. Теперь он разговаривал с нею впервые в жизни. И на самом деле интересовался, как она живет. Может, он совсем не такой плохой?

– Но если я ей объясню…

– Послушай, – прервал он. – Ты уже большая девочка, и я могу говорить с тобой, как со взрослой. – Он слегка придвинул к ней лицо – они были почти одного роста. Жирная шея, выпирающая из воротника помятого плаща, напряглась, маленькие черные глазки подернулись печалью. – Вэл… твой папа… в ту ночь, как вы убежали из дома… ну… ему было очень плохо. К тому времени, как я узнал об этом и довез его в больницу, он умер. Не знаю, чем Энни ударила его, но это повредило мозг. Врачи сделали все возможное, чтобы спасти его, но увы… – закончил Руди, глядя в сторону и кося глазом на ламантина, медленными кругами плавающего за зеленоватым стеклом. – Он не оправился от удара.

Умер? Мой папа умер? Внезапно закружилась голова и пересохло во рту; бутерброд, который он купил ей по дороге, остановился в горле, превратившись в нечто огромное, наполненное горечью. Но ведь тетя Долли говорила, что недавно звонила Вэлу по телефону. Как же он может быть мертвым?

– Это неправда! – закричала она. – Он жив! Тетя Долли говорила с ним.

– Твоя тетя Долли очень хорошая. Она заботится о тебе и сестре… как и я. Она понимает, что об этом лучше никому не рассказывать. Если полиции станет известно, что это Энни… – Его голос пресекся.

Лорел вздрогнула, вспомнив кровь на Мусином «Оскаре» и на своем одеяльце.

– Энни не хотела этого! Я знаю, что не хотела! – с рыданием в голосе закричала она, чувствуя, что задыхается.

– Я знаю. – Он неловко потрепал ее по плечу. – Я так и сказал врачам. И полиции, которая пыталась разнюхать правду. Что это несчастный случай, что он, видимо, поскользнулся и ударился об угол стола.

– Ты не сказал им про…?

– Энни? Конечно, нет. Именно это я и хочу тебе рассказать, детка. Я на твоей стороне. И сейчас и всегда. Я буду помогать тебе. Пока я в Нью-Йорке, я буду навещать тебя. А потом… если тебе хоть что-нибудь понадобится… любой пустяк… тебе стоит только позвонить. Вот мой телефон. Только никому не говори об этом. Идет?

Лорел глотала слезы. Сумрачные переходы, странный мерцающий свет аквариумов… Словно она на дне, без воздуха, захлебывается в воде.

– Но почему… почему нельзя говорить Энни? – сдавленным голосом произнесла она.

– Ты хочешь сказать ей, что она убийца? А ты подумала, как она будет себя чувствовать после этого? Я, конечно, понимаю, что Вэл не из тех, с кем легко и просто. Но вряд ли твоя сестра стала бы убивать за это человека.

– Но…

– Ты любишь сестру, да? – мрачным шепотом спросил он, придвинувшись к ней так близко, что его дыхание, горячее, пахнущее сигаретами и «Джуси фрут», обдало ей лицо. – Зачем же ты хочешь расстроить ее?

Такой поступок может настолько замучить человека, что он и сам жить не захочет.

«Как Муся? Неужели он думает, что Энни так расстроится, даже… Нет, – сразу же подумалось ей, – нет, Энни не такая. Она не станет убивать себя».

От волнения ее стало подташнивать. По щекам катились слезы. Ламантин остановился у самого лица за стеклом и смотрел большими, печальными, все понимающими глазами.

Она вспомнила, как ей хотелось сделать для Энни что-нибудь по-настоящему важное, помимо еды и прачечной. И вот теперь она может помочь ей. Только это слишком трудно – хранить такой ужасный секрет.

Но ведь если она расскажет, что Вэл умер, будет еще ужаснее. Может быть, Энни даже позабудет, что это несчастный случай, и станет думать, что специально ударила его. И тогда… дядя Руди, наверно, прав – это будет мучить ее, пока… пока она не умрет, как Муся.

Она вспомнила обгрызанные до крови ногти Энни и как иногда, проснувшись ночью, заставала ее сидящей на постели с неподвижным лицом.

– Я не скажу, – произнесла она твердым шепотом.

Головокружение прошло. И зеленоватые отблески воды под ногами перестали казаться морским дном, так что стало можно дышать. Появилось даже чувство удовлетворения за себя.

Она будет оберегать Энни от этого ужасного известия. И будет радоваться, что оказывает ей такую важную услугу. Потому что она не просто глупое дитя, которое только цепляется за шею тяжким грузом. Это будет для нее возможность проявить свою заботу об Энни, так же как Энни всегда заботится о ней.

ЧАСТЬ II

1972 год

Королева очень испугалась и предложила маленькому человечку все богатства королевства, если он оставит ей ребенка. Но маленький человечек сказал: – Нет, всем сокровищам мира я предпочитаю живое человеческое существо.

Из сказки братьев Гримм «Гном Тихогром».

11

– Мне кажется, я непременно упаду лицом в грязь.

Энни поглядела на девушку, сидящую рядом с ней на заднем сиденье лимузина. В мелькающем свете проносящихся мимо фонарей она выглядела даже моложе своих девятнадцати лет и казалась очень испуганной.

– Нет, в грязь лицом ты не ударишь, – заверила Энни. – Сама же говоришь, что пела эту арию сотни раз. Притом тебе совсем не надо петь ее всю, только чтобы Донато понял идею.

– Я имею в виду не это. – Девушка (кажется, ее зовут Сюзанна) округлила глаза. – Я говорю про платье. Оно же длиной в целую милю! Я почти уверена, что запутаюсь в нем и грохнусь. Подумать только, ведь женщины в прежние века постоянно носили такие юбки! – Она приподняла с пола тяжелые складки пурпурного бархата.

Споткнешься? Как бы не вышло чего похуже! Энни оглядела лиф платья – вышивка шириной в ладонь украшала грудь студентки консерватории Джульярда. Над вышивкой угрожающе округло возвышались два пухлых бугорка. А что, если в тот миг, как Сюзанна вздохнет поглубже, чтобы начать свою арию, эти упругие шарики выскочат над вырезом лифа? Господи, вот это будет сюрприз! Донато и другие мужчины на банкете разинут рты, а женщины покраснеют от оскорбления. А ведь там соберутся самые крупные воротилы пищевой индустрии.

Если это случится и Донато выяснит, кто привел эту непристойную певицу, на магазине «От Жирода» можно будет ставить крест.

Нет, этого пи в коем случае нельзя допустить. Магазин «Донато», филиал знаменитой фирмы «Донато» в Милане, будет самым элитным в Ист-Сайде и даже во всем городе. Он откроется на Медисон-авеню в шикарном здании с мраморными полами и фресками на потолках. И надо во что бы то ни стало добиться того, чтобы среди избранных поставщиков шоколада оказался и магазин «От Жирода». Энни решила, что непременно добьется этого.

Конечно, можно было действовать обычным способом: послать Донато образцы товара и один или два раза заявить о себе по телефону. Но ведь каждый поставщик в городе будет действовать точно так же. Какой смысл ждать у моря погоды среди толпы конкурентов?

Гораздо лучше сделать ход самой. Придумать что-нибудь необыкновенное, способное привлечь внимание Донато. Такое, чтобы этот магнат пищевой индустрии вспомнил магазин Жирода на смертном одре.

Как любит говорить Долли: только скрипучее колесо получает масло. И за шесть лет своей работы в ее магазине Энни тысячи раз убеждалась в этом. Взять хотя бы случай с огромным бородатым Натом Кристиансеном, который обеспечивает продовольствие для Карлейля. Энни несколько месяцев охотилась за ним, звонила, посылала записки, даже приглашала в ресторан. Но Нат, всегда веселый, дружелюбный, даже немного влюбленный, добродушно хохочущий над ее шутками и уже совсем готовый к заключению контрактов… всегда, черт его побери, в последнюю минуту от них увиливал. И разве не чудо, что после тщательного прочесывания самых захудалых книжных лавчонок Энни удалось выкопать первое издание детектива про отца Брауна с автографом Честертона, ярым поклонником которого был Нат? Это-то и раскололо поставщика. Завернув книгу в цветную бумагу, Энни отправила ее Кристиансену с фунтом шоколадных трюфелей ассорти от Жирода. Через неделю она была его гостьей в ресторане, после чего был заключен контракт на поставку шоколада для отеля.

Почему бы не приподнести сюрприз и Донато? Эта девушка, Сюзанна Макбрайд, студентка консерватории, обладает поистине ангельским голосом. У нее и внешность соответствующая – кожа цвета персика в шампанском и рыжеватые волосы как на картинах прерафаэлитов. А Донато, как она узнала, пока обустраивал свой филиал в Нью-Йорке, использовал не один, а целых два сезонных абонемента в «Метрополитэн-Опера». В таком случае, что может быть лучше для сюрприза, чем внезапное появление прекрасной девушки с арией Джульетты на балконе?

– Не беспокойся. – Энни взяла Сюзанну за руку. Рука была влажной и холодной. – Ты там всех поразишь. Только не забывай придерживать шлейф.

К сожалению, платье оказалось ей слишком длинно, но времени для подгонки не оставалось. К тому же платье взято напрокат – подруга Глории, продавщица костюмерной лавки на Бродвее, подыскала его для них, и Энни клятвенно обещала вернуть платье к завтрашнему дню.

Наконец «линкольн» Долли завернул на Пятьдесят седьмую улицу, на Саттон-плейс и затормозил перед крыльцом великолепной кирпичной городской усадьбы с фестонами в английском стиле. Энни выбралась из машины вместе с серебристой сумкой от Жирода и подала другую руку Сюзанне, которая старательно придерживала подол платья, чтобы не испачкать. Они поднялись по ступенькам крыльца.

Не обращая внимания на узорчатый медный молоточек в центре массивной двери, Энни нажала кнопку звонка.

Вздрагивая от сырого вечернего воздуха в ожидании, когда откроется дверь, чувствуя, как сильно бьется в виске кровь, Энни покусала ноготь. А что, если после всех ухищрений ее все-таки отправят восвояси? Или Сюзанна допустит какую-нибудь оплошность на глазах у магнатов? Энни глубоко вздохнула и расправила платье спереди. Это было простое черное трикотажное платье, вполне элегантное само по себе, но совершенно неуместное рядом с костюмом ее наемной помощницы в стиле ретро.

«Уж если кто ударит лицом в грязь, так это я. И потом мне придется помахать ручкой вслед моим шансам съездить в Париж».

Даже в этот мучительный момент сомнений Энни не удержалась, чтобы не вспомнить об обещании Долли устроить ей через Анри стажировку у Жирода. То есть целых три месяца она будет учиться делать шоколад. Господи, как это было бы отлично! Ей по-прежнему нравилось работать у Долли, но все тонкости профессии менеджера небольшого магазина она уже изучила, включая оформление витрин, упаковку и обслуживание покупателей. Она мечтала открыть собственный магазин, но непременно изготовлять шоколад сама. А кто может быть лучше в таком деле, чем месье Помпо, работающий с Анри, который в свое время прошел стажировку в Швейцарии и уже в течение пятидесяти лет изготавливал для Жирода восхитительные конфеты!

Итак, все должно пройти гладко. Если Донато понравится их маленький сюрприз и он согласится на контракт с Жиродом, это не сможет не впечатлить Анри. Товарооборот Донато покроет двойной объем всех торговых операций Жирода в Штатах. Быть племянницей Долли – не достоинство, как выразился однажды Анри. Те, кого он берет па обучение, должны иметь собственные заслуги перед фирмой.

Мысли Энни прервались, потому что дверь перед ней распахнулась и на пороге показался молодой человек в темном костюме и полосатом шелковом галстуке. Слишком элегантный для дворецкого, но с такими черными глазами, какие могли быть только у…

– Добрый вечер, – приветствовал он ее. – Я Роберто… Роберто Донато.

Его взгляд скользнул по платью Сюзанны, и одна из густых черных бровей поползла вверх от изумления.

Энни назвала себя.

Прежде чем ступить через порог, помедлила, опасаясь, что он потребует их приглашения или, еще хуже, начнет расспрашивать, почему Сюзанна нарядилась в это невероятное платье. И, не дав ему раскрыть рта, добавила: «Мы несколько опоздали».

Но молодой человек, вынужденный, видимо, против желания помогать отцу в делах фирмы, казался утомленным от скуки и с полным равнодушием дал им пройти.

– Они наверху, – объяснил он. – Вы пропустили большую речь моего отца.

– Это не страшно, – усмехнулась ему Энни через плечо. – Мы вызовем его на «бис».

Затем крепко сжала влажную руку Сюзанны и повела ее через мраморный вестибюль в круглый зал, в центре которого у подножия спиральной лестницы стояла бронзовая скульптура ню в натуральную величину.

Сверху доносились голоса, смех и музыка. Энни взглянула на Сюзанну. Девушка была бледнее, чем прежде, тонкое лицо приобрело оттенок слоновой кости. Энни сильнее сжала ей руку.

Не вздумай только подвести меня… не вздумай…

Лестница привела их к высоким дверям, распахнутым по обе стороны от входа в огромный зал, заполненный элегантно одетыми мужчинами и дамами, их мелодичные голоса перемежались со звуками фортепиано. Энни почувствовала, как Сюзанна рванулась назад.

– Ой, зачем я пришла сюда! Господи, ты только погляди на всех этих людей! – Ее голос, полный ужаса, упал до шепота. – Я, конечно, в консерватории пою перед зрителями, но это совсем-совсем по-другому. Я даже не представляла…

Энни сжала пальцами локоть девушки.

– У тебя все классно получится, – зашептала она в ответ. – Не забывай только, что я тебе говорила… Донато – это вон тот седовласый мужчина с пышными усами, – указала Энни, сразу узнав его по фотографии, которую видела в «Таймс».

Он стоял возле выложенного черным мрамором камина с группой мужчин. В одном из них Энни узнала Стэнли Забара, чей всемирно известный магазин на Бродвее она регулярно снабжала трюфелями и фруктами с марципаном.

Ей показалось странным, что в ее голосе столько твердости… намного больше, чем в душе. Хотя она сегодня не обедала, ее слегка подташнивало, как бывает, когда съешь слишком много макарон с сыром. Но зато насколько будут рады Долли и Анри, если удастся заключить контракт.

Энни слегка подтолкнула Сюзанну вперед. В этот миг ей почему-то вспомнилась Лорел, которой через три дня исполнится восемнадцать лет, – почти ровесница этой девушке. Лорел тоже стеснительная, но, если надо, она может проявлять поразительную стойкость. Когда ей было семь лет, она училась кататься на роликах и беспрестанно падала, так что коленки ее превратились в сплошные синяки и ссадины. Но она упорно поднималась и продолжала свое дело. Если бы вместо Сюзанны сейчас была Лорел, она бы не подвела.

Но в это мгновение, слегка покачиваясь под тяжестью своего массивного бархатного наряда, Сюзанна двинулась вперед. Заметив ее появление в зале, присутствующие замолкли и расступились в разные стороны, давая ей дорогу к Донато. Легкий шепоток висел в воздухе. Люди спрашивали друг друга, откуда взялась эта принцесса эпохи Возрождения.

Остановившись в нескольких шагах от Донато, принцесса открыла ротик. Но никакого звука не последовало. Сердце Энни замерло. Но в следующий момент воздух наполнило невероятно чистое, нежное, чарующее сопрано: «Ah, tu sais que la nuit te cache mon visage…» Донато смотрел на нее не отрываясь. Его яркий рот, казавшийся совсем маленьким под кустистыми усами, полуоткрылся от изумления.

Энни почувствовала, что сердце снова начало биться. Все идет как по нотам. Сюзанна великолепна. Но пройдет первое потрясение, и что тогда? Не будет ли Донато раздражен сталь внезапным вторжением?

Когда Сюзанна пропела последние жалобные ноты, в зале повисла всеобъемлющая тишина. Энни показалось, что она плавает в невесомости. Пол начал крениться под ногами, прекрасный зал с лепным потолком, обтянутыми бледным шелком стенами, античными столиками и стульями с обивкой густо-вишневого цвета стал медленно раскачиваться из стороны в сторону. Она видела, что Донато все еще ни разу не улыбнулся. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

Затем раздались аплодисменты, сдержанные возгласы восхищения. Наконец Донато тоже захлопал, и концы его усов поднялись вверх, открыв широкую улыбку. Зал снова приобрел реальные очертания, и Энни снова ощутила твердость своих ног, стоящих на полу. Глубоко вздохнув, она решительным шагом двинулась по направлению к Донато. «Кажется, все нормально… Все отлично!»

Остановившись, достала из фирменной сумки Жирода прелестную старинную супницу Уэджвудского фарфора – один из трофеев Долли с барахолки, – которую она наполнила трюфелями и бон-боном. С улыбкой протягивая свой подарок вместе с визитной карточкой, произнесла:

– Поздравления от фирмы Жирода.

И после этого с величественной осанкой королевы, какую только удалось изобразить, быстро развернулась и удалилась, ведя за руку Сюзанну.

Удобно устроившись в глубоком кресле-качалке в гостиной Джо, Энни смотрела, как сестра распаковывает подарок ко дню рождения. Сегодня она подарила Лорел изящную лаковую шкатулку, наполненную акварельными красками, и набор тонких кисточек.

– Это японские, – объяснила Энни.

Она отыскала эти сокровища в восточной художественной лавчонке, похожей на нору в стене, когда шла по Бэрроу-стрит. Там ее поджидал старик китаец и, узнав, что это будет подарок для ее сестры к восемнадцатилетию, добавил от себя стопку листков рисовой бумаги ручного изготовления.

– Ой! – только и смогла произнести Лорел, глядя на шкатулку и поглаживая пальцем перламутровую розу на крышке. – Это просто… Энни, я так рада!

Она сидела, скрестив ноги на ковре возле кушетки, где расположился Джо, так что ее плечо почти касалось его колена. Мгновенно повернувшись к нему, подняла обеими руками подарок сестры так, словно передавала свое самое дорогое – ему:

– Джо, посмотри, какое чудо!

– Действительно чудо, – согласился Джо.

И тогда Энни заметила, что он смотрит вовсе не на шкатулку, а на Лорел.

Босая, в выцветших джинсах и вышитой мексиканской крестьянской кофте, с рассыпавшимися по плечам лучистыми волосами Лорел так сияла, была так прекрасна, что Энни ощутила странный укол зависти.

Внезапно ее осенило: она любит его.

От этой мысли все в комнате вдруг вспыхнуло. Дубовый диван и стулья в миссионерском стиле, навахский ковер, ажурные чугунные подсвечники на низком массивном столике красного дерева – все это стало каким-то огромным, словно она смотрела в телескоп. Долли в затейливо расшитом изумрудно-зеленом платье, в туфлях на высоких серебряных каблуках, похожая на яркого попугая, пристроившегося на краешке стула, как на жердочке, возле окна. Ривка, сидящая возле Джо на диване, с сердечной улыбкой, в новом пепельного цвета шайтеле, кажущаяся неправдоподобно молодой для матери девятерых детей. Джо в морском пуловере и светло-голубых, застиранных почти добела джинсах. Он поставил локти на колени и с улыбкой глядел на Лорел.

– Мне казалось, тебе это должно понравиться, – сказала Энни и, кашлянув, чтобы прочистить горло, добавила: – Я рада, что угадала.

И быстро опустила голову, с большим вниманием разглядывая черный зигзаг на ковре, похожий на молнию, бьющую из-под ножки ее стула. Если она посмотрит сейчас на сестру, то вся душа ее подернется мраком.

– Понравится?! – воскликнула Лорел. – Ты всегда находишь для меня что-нибудь изумительное… что мне по-настоящему нужно.

– На то и существуют сестры, – пропела Долли. – А подарить по-настоящему ненужную вещь могут себе позволить только родные тети, потому что сами вы этого и за сто лет не купите. Вот, посмотрите. – И она протянула Лорел крошечную круглую, как голубое яичко малиновки, шкатулку, перевязанную голубой атласной ленточкой: – С днем рождения!

От Тиффани, как с одного взгляда определила Энни и усмехнулась. Ей не трудно было догадаться, что это за подарок. Точно такие же голубые яички стояли в ящике ее туалетного столика – шесть штук, и в каждой находилась маленькая серебряная заколка, или браслет, или цепочка, или пара серег – по одной на каждый день рождения с тех пор, как она приехала в Нью-Йорк.

Она наблюдала, как Лорел развязывает ленточку и открывает шкатулку. Там, в голубом фланелевом мешочке, находился золотой медальон в виде сердечка с крошечным бриллиантом в середине. «Хорошенький, – подумала Энни, – но какой-то чересчур детский, наивный».

Лорел, наверно, думает так же, потому что, несмотря на свою неувядающую улыбку, она как будто немного погрустнела.

– Да, это истинная правда – засмеялась Лорел. – Я никогда в жизни этого не куплю, потому что вполне могу обойтись и так. Но я очень-очень рада. И очень люблю тебя, тетя Долли!

Энни смотрела, как сестра вскочила и обняла Долли. Сразу мелькнула мысль, что Лорел очень искусно умеет притворяться, – Долли ни за что на свете не догадается, что племянница не в восторге от ее подарка.

Если бы я была хоть немного похожа на Лорел. Не такая резкая, более грациозная… более откровенная в проявлении эмоций. Увы, Энни до сих пор не смогла сблизиться с Долли. Где-то в глубине души навсегда осталось подозрение, что тетка скрыла самое важное относительно своей ссоры с Мусей. И от этого вся ее любовь к ним с Лорел казалась какой-то не совсем чистой.

– У моей Сары точно такой же медальон, – сказала Ривка. – С фотографией ее мужа Ицека.

Она многозначительно взглянула на Лорел. И Энни поняла этот взгляд. Будь Лорел дочерью Ривки, ей нечего было бы и думать о втором семестре в Сайракьюз-колледже, что на севере штата. Она бы вышла замуж, стала вести хозяйство. Энни же в свои двадцать четыре считалась бы у них старой девой.

Словно продолжая эти мысли Ривка вздохнула и сказала:

– Никак не могу привыкнуть, что вы, мои девочки, живете теперь так далеко!

Энни засмеялась:

– Вы так говорите, словно мы уехали не на Манхэттен, а на другой континент.

– Почти что так. Я должна целый час слушать грохот метро, если захочу навестить моих калифорнийских шейнинке.

Энни тоже очень не хватало Ривки, хотя прошло уже пять лет с тех пор, как они с Лорел переселились в эту квартиру с одной спальней, на два этажа выше Джо. Они продолжали часто видеться, но это совсем не то, что в прежние времена, когда все вместе жили в Бруклине.

– Я к вам скоро приеду, – пообещала она.

– А я в следующий раз приеду сюда только по приглашению на твою свадьбу, – шутливо сказала Ривка, грозя Энни пальцем.

Энни вспыхнула, стараясь как-нибудь случайно не взглянуть на Джо.

Она смотрела на Ривку. Та встала с дивана, смахнула невидимые пылинки с белой блузки с глухим воротом, разгладила элегантную юбку ниже колен.

– А сейчас, может быть, попьем чаю с пирогом? Она испекла его к празднику, кошерный, конечно, и привезла его в шляпной картонке.

– Может, зажечь свечи? – спросила Лорел.

– Нет, сначала ты посмотришь мой подарок, – сказал Джо.

Он встал и вышел в спальню, но через мгновение появился с маленьким плоским пакетиком, неровно завернутым в папиросную бумагу, перевязанную толстым красным шнурком.

Лорел медленно развернула обертку и достала маленькую ручной работы деревянную коробочку. В ней был плетеный серебряный обруч.

– Это работа мексиканских индейцев, – объяснил Джо. – Кольцо дружбы.

Лорел молча разглядывала подарок, передвигая его между большим и указательным пальцами, завороженная мерцанием огней на затейливом узоре. Голова ее была опущена и волосы упали вперед, поэтому Энни не видела выражения ее лица.

На мгновение Лорел подняла глаза, а затем снова опустила. Но Энни сразу поняла, почему сестра не бросается на шею Джо и даже не говорит ни слова о том, как она рада. Ее глаза были полны слез, на щеках зажглись алые пятна. Казалось, она сейчас заплачет.

Прошла целая вечность, прежде чем Лорел неловко встала и, двигаясь как-то угловато и порывисто, приблизилась к Джо. Нагнувшись, поцеловала его, но не в щеку, а в губы, осторожно, не прячась, задержавшись на мгновение дольше, чем требовала простая вежливость. – Спасибо тебе, Джо, – пробормотала она. Джо был счастлив, Энни видела это, и чуточку смущен. Как если бы он ответил – или это только ее воображение? – на поцелуй Лорел.

В этот миг самые мучительные мысли, которые возникли не сегодня, а задолго до отъезда Лорел и потом месяцами точили ее, хотя она изо всех сил старалась их подавить, весь этот мрак охватил ее душу.

Сразу вспомнилось очень многое. Худенькая двенадцатилетняя девочка, бегущая ему навстречу. Лорел в ресторане у Джо, замешивающая тесто бок о бок с ним. Лорел, примостившаяся рядом с ним на кушетке перед телевизором, прижимающаяся лицом к его плечу в страшных местах «Нападения зубастиков».

А однажды, ей было тринадцать – и надо же быть такой неловкой, – поскользнулась на грязном месте в Проспект-парке и страшно разбила коленку. Джо схватил ее на руки, и они кинулись на шоссе. Ему пришлось долго стоять и ждать, пока Энни, яростно махая, не поймала такси. Но, увидев столько крови, водитель стал заводить мотор, пытаясь уехать. И тогда Джо, уже не соображая, что делает, схватил его за рубашку и чуть не выволок через окно из машины.

– Ей всего тринадцать лет. Она ранена, – говорил он тихим, ровным голосом. – Довезите нас до больницы. Сейчас. За чистку машины я заплачу. Что-нибудь не ясно, сэр?

Седовласый таксист с побелевшим лицом все время отрицательно тряс головой. Затем, не говоря ни слова, довез их до приемного покоя «Кингс Каунти», где Лорел, которая отчаянно моргала, чтобы отогнать слезы, наложили восемь швов на коленку.

Но самым ярким воспоминанием того ужасного дня оказались не кровь и не швы. А то, как потом Лорел смотрела на него.

Она любит его. Эта мысль вращалась в мозгу, возникая снова и снова, как навязчивая рекламная фраза, которую невозможно выкинуть из головы. Она всегда это знала, разве нет? Разница только в том, что Лорел больше не дитя. И больше нет смысла убеждать себя, что это просто переходный возраст.

Но самое мучительное даже не в этом. Энни поняла это только сейчас. Мысль, от которой сердце вдруг стало разрываться от боли, пришла неведомо откуда, убивающая, невозможная, мысль о том, что он, наверно, тоже любит ее.

Почему бы и нет?

В свои восемнадцать Лорел казалась гораздо старше ровесниц. Все еще немного мечтательная, но по-взрослому спокойная, грациозная и сведущая не только в рисовании и шитье, но и во всех жизненно важных делах.

Она могла бы прекрасно обойтись и без меня, ведь она все умеет.

«Наша маленькая хозяйка», – называет ее Ривка. Конечно, Джо уже тридцать один, но мужчины часто женятся на молоденьких девушках. Притом, в последнее время Джо стал поговаривать о том, что пора бы ему осесть и завести семью. И шутит, что ему нужно не меньше полдюжины ребятишек. А что, если…

Хватит! Ты становишься смешной. Конечно, Джо любит ее, но не так, как ты думаешь. Он видит в ней просто младшую сестренку.

Нет, как раз так он любит тебя.

Эта мысль вызвала острую боль в груди, словно судорожная спазма. Неужели Джо смотрит на нее только как на сестру, друга?

– С днем рождения, с днем рождения, – ворвался в ее мысли сочный контральто Долли. К ней присоединился Джо и затем вибрирующее сопрано Ривки. Ее круглое лицо сияло в отсветах неровного пламени свеч, лесом стоящих на пироге, который она несла из кухни. – С днем рождения, дорогая Лори.

Энни смотрела, как Лорел, набрав побольше воздуху и не сводя глаз с Джо, потушила свечи на пироге.

«Не надо быть ясновидящей, чтобы узнать, чего она желает». Энни почувствовала себя виноватой в том, что и сама желает того же. Но, черт возьми, кто сказал, что у Лорел больше прав на него, чем у нее? В своем колледже Лорел живо отвыкнет от него. Там за ней будут таскаться целые толпы молодых парней. Не понадобится особо много времени, чтобы нашелся такой, который увлечет ее, и Джо вернется к своей роли старшего брата.

Пока Ривка резала душистый кокосовый пирог, а Лорел раскладывала порции по тарелочкам, Энни встала и села рядом с Джо.

– Как прошел вчера твой вечер? – спросила она.

«Домик Джо» недавно стал обслуживать банкеты и торжества, поэтому появилось множество проблем с поставкой продуктов. Ресторан справлялся теперь сам, почти без помощи Джо, и почти каждый вечер бывал полон до отказа. За прошедшие шесть лет он приобрел в Вилледже хорошую репутацию.

– Неплохо, – ответил Джо. – Правда, у нашей хозяйки перегорела плита и Рафи пришлось попросить печку у соседки. И если не считать того, что эта самая соседка явилась со своей печкой в засиженных домашних штанах и шлепанцах, сразив мою клиентку вместе с ее благородным собранием в черных галстуках, все было прекрасно.

Энни засмеялась и округлила глаза:

– Так всегда и бывает, если хочешь сделать как лучше.

– У тебя тоже такое случалось?

– Не далее как вчера. Один покупатель попросил у меня каких-нибудь конфет без орехов, потому что у него аллергия. Я дала ему попробовать малиновый трюфель и сказала что знаю абсолютно точно, что он без орехов. Он откусил кусочек и вдруг побледнел как бумага.

– Ого! – поморщился Джо. – Ты до сих пор не запомнила, какие у тебя конфеты?

– Да нет, я правильно сказала про малиновый трюфель, но по ошибке дала ему другую. Это оказалась пралине с ромом.

Энни вспомнила свое крайнее смущение и бесчисленные извинения, но сейчас, рассказывая об этом Джо, не могла удержаться от смеха. Так бывало всегда – стоило рассказать ему о своих неприятностях, и она начинали казаться совсем не такими страшными.

– Ты все еще не оставляешь идеи открыть собственный магазин? – Его глаза за круглыми очками в стальной оправе, которые заменили прежние квадратные очки, смотрели на нее с легким вызовом.

– Если бы мне это когда-нибудь удалось! Мне не хватает сущих мелочей – не умею делать шоколад и нет денег. – Она пожала плечами, стараясь говорить шутливым голосом, чтобы ни он, ни кто-либо другой не догадался, как отчаянно увлечена она этой идеей. А вдруг Анри – даже после ее победы над Донато (который, кстати, звонил ей сегодня и пригласил на встречу) – не согласится взять ее в ученицы? А если согласится, то вдруг деньги, которые она рассчитывает взять из Мусиного наследства, чтобы начать дело, каким-нибудь образом ей не достанутся? Вдруг Вэл все-таки ухитрился украсть их? Его молчание все эти годы беспокоило ее не меньше, чем его былые притязания.

– Я не сомневаюсь, что все у тебя будет хорошо, – сказал Джо. – Если ты что-нибудь по-настоящему захочешь, ты найдешь возможность добиться своего.

Она заглянула в его глаза, зеленовато-коричневые, наполненные тихой улыбкой, и почувствовала, как уверенное и щедрое тепло распространяется по всему телу. Неудержимо захотелось обнять его, припасть лицом к его свитеру, услышать биение сердца.

Ах, Джо, если бы ты знал, чего я хочу теперь, был бы ты так же уверен, что я добьюсь этого?

Она должна сказать ему. Хватит играть в прятки, как дитя. Даже если он не любит ее, по крайней мере, она будет это знать. И сможет как-то с этим бороться.

Я скажу ему послезавтра, когда Лорел уедет и он будет принадлежать мне целиком. И если он согласен… Лорел простит нас. Она большая девочка. Она сумеет пройти через это. Разве я не делала для нее все на свете? Могу я хоть один-единственный раз взять что-то себе?

– О чем это вы здесь шепчетесь?

Энни подняла голову и увидела, что перед ними стоит Лорел, держа по блюдечку с пирогом в каждой руке. Она улыбалась, но в ее глазах Энни заметила какую-то напряженность.

– О тебе, конечно, – поддразнил Джо. – Мне интересно, может быть, теперь, когда тебе исполнилось восемнадцать лет и ты стала взрослая, ты познакомишь нас со своим таинственным другом?

– Другом? – глядя ему в глаза, переспросила она и поставила перед ними блюдца.

– С тем, к которому ты бегаешь украдкой.

– Не понимаю, о чем ты, – смеясь сказала Лорел, но покрасневшие щеки выдали ее.

Энни знала об этих секретных исчезновениях. Каждый раз, возвращаясь с работы и не заставая Лорел ни дома, ни у Ривки, Энни задавалась вопросом: где она может быть? Лорел неизменно объясняла, что делала домашнее задание у подруги или задержалась в библиотеке, но при этом прятала глаза и краснела.

Энни посоветовалась с Долли, и та ответила, что скорее всего Лорел таким образом выражает свою независимость. Может быть, она действительно была у подруги, но не хочет, чтобы Энни контролировала ее, как ребенка.

Несколько лет назад Джо начал поддразнивать Лорел на тему ее «таинственного друга», но Лорел всегда делала вид, что не понимает его. Энни казалось, что ей даже приятно беспокойство Джо по этому поводу.

– Почему же ты покраснела? – не отставал Джо, и глаза его весело поблескивали.

– С чего ты взял? – воскликнула Лорел, закрывая щеки ладонями. Улыбка ее стала какой-то напряженной, и она бросила на Энни растерянный взгляд.

Что она скрывает?

Решив, что зашел чересчур далеко, Джо попытался загладить свою оплошность:

– Хорошо-хорошо, молчу. – И, приподняв брови, добавил тихим, дразнящим и в то же время нежным голосом: – Может, я ревную. Может, я хочу, чтобы ты всегда была со мной?

Энни ощутила, как ее обдало жаром с ног до головы и вслед за тем – ледяным холодом. Что с ней происходит? Ведь Джо просто разыгрывает, он всегда такой с Лорел… Разве он сказал что-нибудь необычное?

А разве нет? Хотя он, может быть, сам этого не понимает.

Хватит. Надо сказать ему о своих чувствах, пока он не задел Лорел слишком больно.

Сегодня вечером. Когда Лорел уйдет спать. Какой смысл ждать ее отъезда в колледж?

В это время Долли поднялась и взяла сумку.

– У меня есть небольшое сообщение, – сказала она, глядя на Энни, улыбаясь и вся порозовев от предвкушения, как ребенок, готовый выпалить самый удивительный секрет. – Я знаю, что сегодня день Лорел, но у меня, дорогая, сюрприз для тебя. – Сунув руку в свою сумочку из крокодиловой кожи, она достала конверт и протянула Энни. – Возьми, это тебе.

В конверте лежал билет на самолет в Париж. Энни уставилась на него словно в каком-то столбняке.

– Я разговаривала с Анри, – объяснила Долли. – Все улажено. Ты будешь работать с месье Помпо. Хочу тебя предупредить, что это старый зануда, но о шоколаде он мог бы написать роман в дюжину томов.

Энни наконец-то разглядела дату отъезда – через неделю!

– Так… так скоро, – произнесла она онемевшими губами.

– Дело в том, что ты у него не одна. Будет еще ученик, который начинает со следующей недели, и Помпу хочет, чтобы вы приступили к работе вместе.

Наконец ее скованность прошла, и все чувства отступили. Все, кроме одного – неудержимой радости. Она едет в Париж! Она наконец-то станет настоящей шоколадницей, а не помощницей менеджера в магазине.

Внезапно ее радость померкла. Три с половиной месяца без Джо. Это же целая вечность!

Значит, пока не стоит говорить ему. Все равно их ждет разлука. А Лорел? Ведь Сиракузы несравненно ближе, чем Париж. Они будут видеться на уик-энды и в каникулы. И может быть, воспользовавшись ее отсутствием, он и Лорел…

– Ну вымолви же хоть слово, ради Бога! – взмолилась Долли, беря ее за руки. – Если уж мне суждено потерять своего лучшего менеджера, то только ради его счастья!

– Я… я не знаю, что говорить… Все это так… – Энни встала и обняла тетку: – Я не знаю, как мне благодарить вас.

Энни понимала что это большая удача но не могла отделаться от подспудного раздражения, что тетка выбрала столь неудачный момент для своих благодеяний.

Зарегистрировав свой билет у стойки «Эр Франс», Энни услышала как объявили ее рейс, и повернулась к Джо:

– Мне пора.

Она нагнулась, чтобы взять чемодан, но Джо, опередив ее, с легкостью поднял его сам.

– Я провожу тебя к выходу, – сказал он.

– Зачем?

Она чувствовала себя очень не ловко, стоя рядом с ним в этом запруженном иностранцами коридоре. Люди неслись в обоих направлениях, и Джо казался чужим человеком, по воле случая оказавшимся ее спутником. Ей захотелось схватить его в охапку, прямо здесь, на виду у всех, и заорать: «Я же люблю тебя, черт побери! Неужели ты не видишь?»

Но, конечно, не сделала этого. Она просто тяжело шла рядом, непрестанно бросая на него косые взгляды. Он немного принарядился по сравнению с обычным: отглаженные фланелевые брюки, рубашка с кнопками под кожаной курткой, шарф. Волосы лежали так аккуратно, точно он их только что расчесал. Лишь очки сидели косо, и одна дужка не доставала уха.

В груди была пустота губы пересохли от снедающего ее волнения. Ну почему он молчит? Скажи хоть что-нибудь, дай мне знать, будешь ли ты скучать обо мне.

Он так и не произнес ни слова до самого выхода на посадку. Поставив чемодан на один из пластиковых стульев, привинченных к полу длинными рядами, он слегка дотронулся до ее щеки прохладными пальцами:

– Извини, писать не обещаю. Это кончится только разочарованием для тебя: не умею писать письма.

– И не надо. Я, наверно, тоже не смогу, буду слишком занята. – Она опустила голову, чтобы он не видел ее огорчения.

– Энни… – Он приподнял пальцем ее подбородок и заглянул в глаза. Теплая волна мгновенно разлилась по ее телу, кожа покрылась мурашками под свитером с капюшоном и новой твидовой юбкой, которую ей сшила Лорел. – Но это не значит, что я не буду скучать по тебе.

– Разве?

«Боже мой, какое глупое слово!»

– Кто станет теперь будить меня по воскресеньям, звонить в дверь и кричать: «Экстренное сообщение! Читайте на страницах газет!»

– Мистер Абдулла и без меня прекрасно доставит «Таймс» к твоему пробуждению.

– Правда? Тебе ведь так нравилось, что я выбегаю открывать дверь, не успев прикрыть свою мускулистую грудь?

Она засмеялась, чувствуя облегчение от того, что они перешли на свое обычное подшучивание.

– Можешь не обольщаться. На коробках с геркулесом я видела куда более мускулистую грудь.

– Энни, я правда буду очень скучать. – Его озорные глаза посерьезнели.

– Джо, я… – Внезапно горло ее сжало тупой болью, словно кто-то придавил пальцем адамово яблоко.

По радио объявили, что посадка заканчивается. Зал ожидания опустел.

– …я должна идти, – упавшим голосом закончила она и повернулась к выходу.

Внезапно он поймал ее за руку и прижал к себе – так крепко, что она почти почувствовала его тело. Остро заломило где-то в горле, как бывает, если откусишь зеленое яблоко, – больно и вкусно одновременно, рот наполнился влагой, а глаза слезами.

Он поцеловал ее. Сильно, в самые губы, глубоким поцелуем, пронзившим ей сердце. Она ощутила нежность его губ, кончик языка и край зубов и глубоко вдохнула чудесный, волнующий запах, которым всегда пахли его свитеры, когда он давал ей их поносить. Его руки напряглись еще сильнее, прижимая ее еще крепче, так что она ощутила все его тонкое мускулистое тело. Господи Боже, что же это происходит? Невыразимое счастье нахлынуло на нее, наполнило до краев, так что кончики пальцев едва выдерживали давление изнутри. Голова кружилась, и одно слово мелькало в мозгу – обморок. Она была почти в обмороке, словно героиня старинного романа.

Запрокинув голову и глядя в его неподвижные зеленовато-карие глаза за стеклами очков в стальной оправе, она увидела, что, несмотря на его кажущееся спокойствие, его трясет не меньше, чем ее.

«Скажи, – беззвучно молила она, – скажи, что ты любишь, что ты хочешь меня!» Но он сказал только: – Ну пока, детка.

Уходя по направлению к трапу, она чувствовала почти ненависть к нему. За то, что поцеловал и позволил уехать, ничего не объяснив, и ей придется теперь, дни и ночи вспоминая об этом, гадать, что же все-таки это значит.

12

Лорел пристально глядела на обнаженного мужчину, лежащего перед ней. Темные волосы спускались на плечи, повязка вокруг лба, тонкий мускулистый торс, не намного светлее, чем пастельный карандаш жженая охра, которым она делала набросок. А ниже, под этим торсом… его… Нет, ей еще не приходилось видеть мужчину с таким… Но ведь она еще так мало знает. Разве много обнаженных мужчин она видела так близко? В последний раз у них в классе был совсем не такой натурщик – тощий, бледный, с серо-розовым пенисом, застрявшим между ног, словно гриб поганка во мху.

Этот натурщик – видимо, ее ровесник – совсем другой. В нем есть какая-то… резкость, стремительность, упругость. Словно слишком туго натянутый кабель. Она рисовала яростно, короткими, легкими штрихами. Так. А теперь – это. Несколько больше определенности… А здесь – лишь легкий намек, тень.

Ее мысли кружились вокруг Джо. Воображая, что она рисует именно его, оттеняла изгибы грудной клетки, размазывая штрихи большим пальцем. Не пройдет и часа, как урок кончится, и она поедет домой. И там, поскольку Энни в Париже, она впервые в жизни будет совсем одна в квартире… и Джо… будет только с ней. Вчера она звонила ему, чтобы предупредить о своем приезде. Но его не было. Наверное, задержался на работе. И теперь она молила Бога, чтобы сегодня вечером, когда она приедет, он оказался дома.

У нее даже перехватило дыхание при этой мысли.

Может быть, теперь что-нибудь изменится в их отношениях. Неужели он не видит, что она уже взрослая?

«Я заставлю тебя увидеть! Ты узнаешь, что я люблю тебя, что я создана для тебя».

Раздумывая о своей встрече с Джо, Лорел чувствовала, что тепло, возникшее возле ключиц, поднимается выше разливаясь по щекам. Она заставила себя сосредоточиться на рисунке, приколотом к мольберту, и на натурщике. Он лениво лежал на боку на покрытой простыней скамье в центре классной комнаты, опершись головой на руку, приподняв колено и поставив ступню на скамейку, будто Тарзан, отдыхающий на скале.

Она фыркнула и так сильно надавила на грифель, что карандаш с треском сломался. В напряженной тишине класса другие студенты подняли на нее глаза от своих мольбертов. Она покраснела, а когда снова взглянула на натурщика, встретилась с его немигающим взглядом. Индейские глаза цвета крепкого чая буравили ее.

В нем было что-то знакомое Но где именно она видела его? Эти глаза? Может, он тоже студент? Но если он студент, почему позирует для класса живой натуры? Зарабатывает на карманные расходы? Вроде того как она сама ходит два раза в неделю преподавать в местной школе?

Когда занятие окончилось и она принялась складывать карандаши и пастель в коробку, к ней подошел натурщик.

– Неплохо, – оценил он, откинув назад волосы и разглядывая ее рисунок.

– Спасибо, – сказала Лорел, с облегчением заметив, что он уже в одежде – заплатанных джинсах и темно-синей футболке. Даже теперь, когда он стоял рядом и разговаривал с ней… сознание того, что она почти целый час смотрела на его… на него всего… вызывало какое-то странное отношение к нему. Кроме того, она все еще не могла избавиться от ощущения, что знает его.

– Пытаешься вспомнить, откуда меня знаешь, но никак не удается, да?

Лорел вздрогнула. Он смотрел на нее с тем же вызывающим видом, что и прежде. Как он догадался?

– Даю тебе две подсказки… Дыня. – Его полные губы раскрылись в улыбке, и он запрокинул голову, с насмешкой глядя на нее через щелки полузакрытых глаз.

Дыня? Ее прозвище в школе. Ее осенило: озорной мальчишка из шестого класса мисс Родригес, который не давал ей проходу!

– Хесус! – воскликнула она. – Господи, нет ничего удивительного, что я тебя не узнала. Ведь в последний раз, когда я тебя видела, ты был ростом метр с кепкой и… и…

– И в штанах, – поддразнивая ее, захохотал он. Казалось, ему известно, что его откровенная, безмятежная нагота смутила ее.

Лорел чувствовала, как по лицу до самых волос разливается горячая волна. Неужели это так заметно? Неужели по одному ее виду парни угадывают, что она еще… еще девушка? Может, поэтому Джо относится к ней как к ребенку?

Она смотрела на Хесуса, вспоминая Рождественскую постановку, как они потом стали друзьями… до некоторой степени. Вернее, это была не дружба, а вооруженное перемирие. Он редко разговаривал с ней, но приставать перестал. И даже защищал иногда от других. Потом его мать умерла, и он исчез. Кто-то говорил, что его усыновили.

– А ты…

– Джес, – подсказал он, не дав кончить фразы. – Я теперь не Хесус, а Джес Гордон.

– Я слышала, тебя взяли на воспитание?

– Ты правильно слышала. Мои приемные родители Гордоны меня усыновили. Сам удивляюсь, с чего это им вздумалось. Я в то время был далеко не пай-мальчик. Плевать хотел на всех и на все на свете.

– Это точно, я помню.

– А ты была молодец, Дыня. Ты мне нравилась. – Он засмеялся открытым, глубоким смехом. – Ужасно рад, что наши с тобой пути снова пересеклись.

– И я рада, что у тебя все хорошо сложилось.

– Это уж точно. Мой папаша… он бы тебе понравился. Он сейчас уже не работает, а раньше был учителем английского в школе в Ньюбурге. Мы там жили. Он и в меня вогнал этот свой английский; все, что надо… правописание тоже. Помнишь, как ты меня обскакивала на всех диктантах?

– Это было нетрудно. Ты вообще был бы первым от конца, если бы не пригрозил другим ребятам, что вышибешь мозги каждому, кто напишет лучше тебя.

– А ты не боялась.

Она пожала плечами и махнула рукой подружке – миниатюрной кудрявой Шери Мак-олиф. Та была уже у дверей, придерживая тоненькой ручкой огромную черную папку, чуть ли не с нее ростом. Лорел взглянула на часы. Без десяти четыре. Ей тоже пора, иначе она опоздает на манхэттенский автобус. Но насмешливая улыбка Джеса каким-то образом удерживала ее.

– Просто у меня было много более страшных вещей в жизни, – ответила она.

И подумала о дяде Руди – о секретах, которые хранит от Энни так много лет. Сначала секрет о смерти Вэла, потом секрет о самом дяде Руди, ее «таинственном друге».

Все школьные годы и потом, когда она поступила в колледж, Руди навещал ее по три-четыре раза в год. Приезжал к концу занятий и забирал в свой лимузин. Расспрашивал о каждой мелочи – о преподавателях, о тех, кто ей нравится и не нравится, какие рок-группы она любит и какие телепередачи. В один погожий день они ездили в Риверсайд-парк и сидели на берегу озера, бросая хлебные крошки голубям и орехи белкам. Дядя Руди никогда ничего не рассказывал о себе. Это даже удивляло… Но о ней хотел знать все на свете. Иногда она замечала, что он смотрит на нее с таким напряжением, как, бывает, смотришь на классную доску, пытаясь выполнить домашнее задание. В такие минуты ей становилось страшно. Он никогда и пальцем не дотрагивался до нее – не обнимал, не брал за руку. Всегда только: «Привет, детка!» – и сразу распахивал дверцу машины, приглашая садиться.

В этом году он подарил ей на день рождения прекрасную статуэтку Мадонны из слоновой кости. Вещь была старинная и, видимо, очень дорогая. И было странно, что такой грубый человек, как дядя Руди, способен чувствовать такую тонкую красоту. Может быть, он втайне верит в Бога. Или думает, что она верит. Она была очень тронута. Но когда поцеловала его в щеку, он взглянул на нее так, словно получил некий бесценный дар.

– Да, ты была крепкий орешек, я помню.

Слова Джеса прозвучали так неожиданно, что она выронила тяжелый рулон с эскизами. Он упал на линолеум и рассыпался по листам. Подняв бумаги, она недоуменно взглянула на него – о чем это он?

– Я жила тогда в непрерывном страхе.

– Вот и я говорю – крепкий орешек.

– Наверно.

Она подумала об Энни, ухитрявшейся всегда сводить концы с концами, работавшей каждый день допоздна в магазине тети Долли. Энни распределяла их деньги с большой тщательностью (всегда говорила «наши» деньги, хотя Лорел за свою помощь Ривке с детьми получала такой мизер, что о нем и говорить было нечего) и всегда находила средства для нее – на ткани, на которых Лорел училась шить, на обувь, на рисовальные принадлежности, даже на кино, чтобы она могла пойти с подружками.

Охваченная внезапной нежностью к старшей сестре, она подумала, что уж если кто из них крепкий орешек, так это именно Энни – куда крепче ее.

– Знаешь, – продолжал Джес, – на следующей неделе мы хотим организовать антивоенное выступление. Может, слышала об этом?

– Видела афишу.

– Ну и как? Заинтересовалась?

– Не знаю.

Она конечно, против войны, но сейчас ее интересует только одно – скорее добраться до Джо. Слава Богу, по близорукости Джо освобожден от армии.

Джес стоял, слегка выпятив вперед бедро и зацепив большой палец за пряжку потертого ремня. Его глаза не отпускали ее ни на мгновение, оглядывая с головы до ног.

– Есть у тебя несколько минут? Зайдем в кафетерий, я тебе расскажу об этом.

– Я бы не против, Хес… ой, Джес. Но я жутко тороплюсь.

Она оглянулась. Класс уже опустел, только пара студентов заканчивала укладывать вещи и рисунки. Преподаватель мистер Хэнсон стоял у дверей в измазанных краской брюках и помятой рабочей рубашке, разговаривая с Эми Ли, тихой китаянкой с нежным голоском, чьи холсты и рисунки с их смелым и живым сочетанием цвета казались полной противоположностью ей самой.

Наверно, она тоже такая, как Эми, – снаружи совсем другое, чем внутри. Если бы только Джо понял это!

И она снова окунулась в мечты о предстоящей встрече. Представила себе Джо, его удивление, когда она войдет. Она сделает вид, что приехала совсем не ради него. Скажет, что хочет пойти на выставку прерафаэлитов в среду. У него как раз будет выходной, и она предложит пойти вместе. И потом они, наверно, зайдут пообедать, может быть, в кино, а потом…

Лорел заметила, что Джес по-прежнему не сводит с нее полуприщуренных глаз. Она оглядела его выступающие скулы, блестящие черные волосы с выцветшей красной повязкой на лбу. И вдруг вздрогнула, испугавшись, сама не зная чего.

Джеса?

Может быть. А может, не его, а Джо. Вернее, того, что он может сказать или… сделать, когда… когда она…

Господи, разве она посмеет? Разве это возможно? Может ли Джо любить ее так?

Джес пожал плечами, обернулся и вытащил из-под стула потрепанный рюкзак.

– Без проблем, – бросил ей, хитро подмигнув, будто прочел ее мысли. – В другой раз. Буду рад тебе в любое время, Дыня. Как-нибудь встретимся.

– Лори! Ты приехала?

Джо уставился на нее. Она была в индейском малинового цвета хлопчатобумажном блузоне со складками. По всему переду сверкали отраженным светом вшитые в материю крохотные круглые зеркальца.

– Джо! – Она обняла его и поцеловала в щеку, но так быстро, так мимолетно, что он едва успел ощутить ее прикосновение. – Удивлен?

– Точнее сказать, не ожидал.

– Но это не значит, что ты не пригласишь меня войти?

– Дело в том, что я как раз собираюсь уйти, – и, заметив ее разочарованное лицо, добавил: – Мать просила прийти сегодня в Художественную галерею. У одного художника, ее друга, сегодня вернисаж. Хочешь, пойдем вместе?

– Ой, конечно! – Радостная вспышка в ее глазах отдалась острой и короткой дрожью в его груди.

Он знал этот взгляд. Все эти годы он тщательно избегал его. Делал вид перед самим собой, что это совсем не то, что он думает. Старался ни в коем случае не догадаться о его значении. Уклонялся от всякого решения по поводу того, как следует поступить с этим. И вот теперь она здесь. И если говорить честно, разве это неожиданность для него? Конечно, она не предупредила, что приедет именно в этот вторник, но разве он не знал где-то в глубине сердца, что она приедет, придет, должна прийти, не сейчас, так потом?

И ему все равно, рано или поздно, придется столкнуться с этим.

«Трус, – подумал он. – Хочешь увильнуть, как увильнул от Кэрин».

Нет, Лорел не Кэрин, это совсем другое. С ласковым голосом, немного не от мира сего… но она своего не упустит. Не такая вспыльчивая, как Энни, но, хотя и тихой сапой, Лорел может действовать так же решительно, как и сестра.

Он знал, что она не оставит это… эту мысль… до тех пор, пока… «пока ты что-нибудь не ответишь».

Но что, черт побери, он может ответить? Что можно сказать, не разбив ей сердце, не вызвав ненависти?

Нет, он не хочет этого. Он не вынесет ее ненависти.

– А я думала, ты порвал с родителями, – сказала Лорел, когда они пересекали Двадцать вторую улицу в направлении к Седьмой авеню, где можно взять такси до центра. – Это многое значит, если твоя мама позвала тебя на такой вечер.

Небольшой дождик затуманивал ему стекла очков, и все вокруг приняло расплывчатые, неясные очертания, а огни фонарей стали большими радужными кругами. Он остро переживал ее присутствие, ее руку на своем локте, пряди волос на плечах старого вельветового пиджака, который дал ей перед уходом, чтобы она прикрылась от дождя.

– Давай не будем делать глубоких выводов, – ответил он. – Во-первых, меня с самого начала никто не выгонял. Но в последнее время паши отношения действительно стали немного полегче. Даже знаешь, до чего дошло? На прошлой неделе мать вместе с великим Маркусом Догерти сподобились позавтракать у меня в ресторане. Я даже думаю выгравировать дату столь значительного события на медной дощечке и поставить на том столе, где они сидели.

– Не смейся, Джо. Мне кажется, это так отлично, что они пришли!

Она произнесла это таким тоном, что живо напомнила ему Ривку. Он и Энни часто подшучивали по поводу того, что Лорел любит делать ему замечания и по-матерински опекать его. Как будто это не он, а она на одиннадцать лет старше. «Одиннадцать лет. Вот и считай их, ты, молодой-красивый!» Но теперь ему было не до смеха. Последнее время он только и делал, что напоминал самому себе об этой разнице.

– Мне и самому так кажется, ей-Богу.

И он действительно был рад. Или, может быть, просто испытывал облегчение. Эта война между ним и родителями длилась так долго, что он уже не способен ощутить радости победы… если, конечно, это победа. Он просто рад, что все кончилось. Отец, видимо, тоже так чувствует. Попивая кофе с парой бокалов арманьяка, Маркус казался почти веселым. Может, он просто стал мягче с годами. А скорее всего, они оба стали мягче.

– Жаль только, что он не оставил чаевых. Мне пришлось выдать их Мэрли из собственного кармана.

– Может, просто забыл? – улыбнулась Лорел.

– Мой отец? Никогда в жизни. Это был его способ сказать мне: не воображайте, молодой человек, что, если я здесь, это означает, что я вас одобряю. Думаю даже, он таким образом напомнил мне, что юристы получают несравнимо больше рестораторов.

Лорел засмеялась:

– Мне он нравится, твой отец. У него есть… характер.