Энн Фортье

Джульетта


Энн Фортье

Джульетта

<p><strong> Энн Фортье </strong></p> <br /> <p><strong> Джульетта </strong></p>

OCR: Marochka; Spellcheck: лейла

Энн Фортье «Джульетта»: ACT, Астрель, Полиграфиздат, 2011

Оригинальное название: Anne Fortier « Juliet» 2010

ISBN 978-5-17-069021-3, 978-5-271-32010-1, 978-5-4215-1556-2

Перевод: О.А. Мышаковой


Аннотация

<p><strong> Аннотация </strong></p>

Поразительный роман о любви, веками вдохновлявшей писателей, скульпторов, художников и режиссеров.

Молодая американка Джулия Джейкобе обижена: любимая тетушка все свое состояние оставила ее родной сестре, а самой Джулии - только ключ к депозитному сейфу в банке Сиены.

Разочарованная девушка отправляется в Италию, не подозревая, что это путешествие навсегда изменит ее жизнь.

Потому что именно ей предстоит раскрыть тайну Ромео и Джульетты, подлинная история которых во многом отлична от той, что изложена в пьесе Шекспира.

Романтика, приключения, страсть и ненависть… Возможно ли, чтобы история великой любви повторилась уже в наше время?


Энн Фортье

<p><strong> Энн Фортье </strong></p> Джульетта

Нам грустный мир приносит дня светило

Лик прячет с горя в облаках густых.

Идем, рассудим обо всем, что было.

Одних - прощенье, кара ждет других.

Но нет печальней повести на свете,

Чем повесть о Ромео и Джульетте [1] .


ПРОЛОГ

<p><strong> ПРОЛОГ </strong></p>

Сказали, я умерла.

Мое сердце остановилось, я не дышала - в глазах всего мира я была мертва. Одни утверждают, что меня не было на свете три минуты, другие говорят - четыре. Сама я склоняюсь к мнению, что смерть вообще достаточно спорный вопрос.

Будучи Джульеттой, я должна была предугадать подобное развитие событий, но мне так хотелось верить, что в этот раз давняя трагедия не повторится, мы вечно будем вместе, Ромео и я, и темные века изгнания и смерти не станут препятствием нашей любви.

Но Барда не обманешь, поэтому, в полном соответствии с сюжетом, я умерла - строки моей роли иссякли - и вновь упала в колодец творения.

О, счастливое перо, пред тобою чистый лист. Вот чернила. Начнем же!


I.I

Кровь на земле! - Эй, обыскать кладбище!

Ступайте. Всех, кто встретится, хватайте.

Я долго думала, с чего начать. Вы можете возразить, что моя история началась больше шестисот лет назад с ограбления на большой дороге средневековой Тосканы или не так давно - с танца и поцелуя в кастелло Салимбени, где познакомились мои родители, но я никогда не узнала бы об этом, не случись то, что в одночасье изменило мою жизнь и заставило бросить все, поехать в Италию и заняться поисками разгадок старинных секретов. Я говорю о смерти нашей тетки, точнее, двоюродной бабки Роуз.

Умберто нашел меня и сообщил печальную новость лишь спустя три дня. Учитывая мое виртуозное умение исчезать, я до сих пор поражаюсь, как ему вообще удалось меня отыскать. Впрочем, Умберто всегда отличался необъяснимой способностью читать мои мысли и предсказывать поступки, да и шекспировских летних лагерей в Виргинии раз, два и обчелся.

В тот день у нас было представление. Я, как обычно, скрывалась за кулисами, слишком занятая детьми, репликами и реквизитом, чтобы замечать что-либо вокруг, пока не опустился занавес. На генеральной репетиции кого-то угораздило потерять склянку с ядом, и за неимением лучшего Ромео пришлось покончить с собой, махнув полфлакона драже «Тик-так».

- Я же ими траванусь! - возмущался четырнадцатилетний талант.

- Ну и отлично, - сказала я, подавляя материнское желание поправить ему бархатный берет. - Натуральнее сыграешь.

Только когда загорелся свет, и дети вытащили меня на сцену и наперебой принялись благодарить, я заметила у дверей знакомую фигуру, серьезно взиравшую на меня под гром аплодисментов. Строгий и величавый как статуя, в темном костюме и при галстуке, Умберто смотрелся одинокой тростинкой цивилизации в первобытном болоте. Он всегда так выглядел. Сколько себя помню, он никогда не носил повседневную одежду. Шорты хаки и рубашки-гольф, по мнению Умберто, носили мужчины, лишенные каких бы то было добродетелей, в том числе и стыда.

Позже, когда натиск растроганных родителей схлынул и я смогла, наконец, сойти со сцены, дорогу мне преградил наш режиссер. Он схватил меня за плечи и радостно тряхнул, слишком хорошо меня зная, чтобы отважиться на объятия.

- Вот умеешь ты найти подход к подросткам, Джулия! - восхищенно воскликнул он. - Надеюсь, ты приедешь к нам на следующее лето?

- Ну конечно, - солгала я, обходя режиссера и направляясь к выходу. - Куда ж я денусь?

Добравшись, наконец, до Умберто, я тщетно высматривала признаки радости в уголках его глаз, где при виде меня обычно намечались смешливые морщинки, но на этот раз на лице его не было и следа улыбки, и сразу поняла цель его приезда. Молча подойдя и обнявшись с Умберто, я искренне пожалела, что не в моей власти перевернуть реальность, как песочные часы, чтобы жизнь не заканчивалась, а продолжала течь через маленькую дырочку во времени.

- Не плачь, принчипесса [2] , - сказал он мне в волосы. - Ей бы это не понравилось. Все там будем. Ей было уже восемьдесят два.

- Я знаю. - Я отступила, вытирая глаза. - Что, Дженис уже там?

Глаза Умберто привычно сузились при упоминании моей сестры-близняшки.

- Ну а ты как думаешь?

Только вблизи я разглядела, что он помят и мрачен, словно несколько дней подряд напивался, чтобы заснуть. А может, так оно и было. Что будет с Умберто без Роуз? Сколько я себя помню, это двое составляли классический симбиоз взаимно необходимых денег и физической силы: она играла роль увядающей красотки, он - терпеливого дворецкого, и, несмотря, на диаметрально противоположные характеры, никто из них и представить себе не мог жизни без другого.

«Линкольн» был припаркован у места для лагерного костра. Никто не видел, как Умберто положил в багажник мой старый рюкзак и церемонно открыл заднюю дверцу.

- Я хочу сидеть впереди. Можно?

Он неодобрительно покачал головой, но все-таки открыл правую дверцу:

- Я знал, что без нее все пойдет не так.

К слову, тетя Роуз никогда не настаивала на соблюдении формальностей. Хотя Умберто был в доме чем-то вроде дворецкого, она всегда обращалась с ним как с членом семьи. Впрочем, он свое место знал четко. Приглашение сесть с нами за стол всякий раз натыкалось на его озадаченно-корректный взгляд, словно для Умберто оставалось непостижимой тайной, как это возможно - хозяйка настойчиво просит, но отчего-то не получает желаемого. Он всегда ел на кухне, и даже раздраженное «Иисусе сладчайший» не могло убедить его сесть за стол с хозяевами, хотя бы в День благодарения.

Тетя Роуз привычно списывала особенности поведения Умберто на европейское воспитание и не упускала повода поднять тему тирании, свободы и независимости, всякий раз заканчивая лекцию направленной в нашу сторону вилкой и безапелляционным:

- Вот почему на каникулах мы не поедем в Европу, особенно в Италию. И никаких разговоров!

Лично я была уверена, что Умберто предпочитал есть отдельно, потому что питаться в одиночестве ему было приятнее. Он наслаждался на кухне итальянскими операми, вином и выдержанным пармезаном, а мы - тетка Роуз, я и Дженис - без конца пререкались и пикировались в продуваемой сквозняками столовой. Будь у меня возможность, я бы вообще просидела на кухне всю свою жизнь.

Проезжая темную долину Шенандоа, Умберто рассказал мне о последних часах тетки Роуз. Она умерла мирно, во сне, прослушав вечером все свои любимые песни Фреда Астера, одну потрескивающую пластинку за другой. Когда отзвучали аккорды последней песни, она встала и открыла застекленные двери в сад, чтобы насладиться ароматом жимолости. Она стояла там с закрытыми глазами и, по словам Умберто, длинные кружевные занавески трепетали вокруг ее иссохшего тела, словно она уже стала бесплотным духом.

- Правильно ли я поступила? - тихо спросила она.

- Конечно, правильно, - дипломатично ответил Умберто.

Уже в полночь мы подъехали к теткиному дому. Умберто предупредил, что еще днем Дженис вернулась из Флориды с калькулятором и бутылкой шампанского, однако это не объясняло присутствия второго спортивного автомобиля, припаркованного прямо перед входом.

- Надеюсь, это не гробовщик, - сказала я, взяв рюкзак из багажника прежде, чем Умберто успел до него дотянуться.

Еще не договорив, я содрогнулась от собственной бестактности. Мне совершенно несвойственно говорить подобные вещи. Это случается, только когда я нахожусь в непосредственной близости от моей сестрицы.

Взглянув на машину, Умберто одернул пиджак, словно бронежилет перед боем:

- Боюсь, профессия гробовщика становится на редкость многогранной.

Переступив порог теткиного дома, я сразу поняла, что он имел в виду. Большие портреты в холле были сняты и прислонены к стене, как преступники перед расстрельной командой. Венецианской вазы, всегда стоявшей на круглом столике под канделябром, уже не было.

- Эй! - заорала я, чувствуя прилив ярости, о которой не вспоминала с последнего приезда сюда. - Есть кто живой?

Мой голос гулко разнесся по тихому дому, но едва улеглось эхо, как я услышала топот в коридоре наверху. Несмотря на виноватую спешку, Дженис не смогла обойтись без своего традиционного медленно-торжественного появления на широкой лестнице. Тончайшей ткани летнее платье подчеркивало роскошные формы моей сестрицы так откровенно, словно она была вообще не одета. Выдержав эффектную паузу, она с томным самодовольством отбросила назад длинные волосы, послала мне высокомерную улыбку и медленно поплыла вниз по лестнице.

- Кто к нам пожаловал, - пропела она со сладкой дрожью в голосе. - Еще не протянула ноги, виргитарианка [3] ?

Только тут я заметила «мужской аромат недели», тенью следовавший за ней со взъерошенно-воспаленным видом, который появлялся у мужчин после тесного общения с моей сестрицей.

- Не дождетесь, - сказала я, с глухим стуком опуская рюкзак на пол. - Тебе помочь обирать дом или сама справишься?

Смех Дженис немного напоминал китайские колокольчики на крыльце соседей, которые они повесили специально, чтобы раздражать окружающих.

- Это Арчи, - сообщила она в своей одновременно деловой и небрежной манере. - Он дает нам двадцать косых за весь этот хлам.

Сладкая парочка направилась ко мне. Я смотрела на них с отвращением.

- Этот щедрый мужчина явно питает слабость ко всякому хламу.

Взгляд Дженис стал ледяным, но она быстро справилась с собой. Сестра очень хорошо знала, что мне начхать на ее мнение и что ее гнев меня только забавляет.

Я родилась на четыре минуты раньше, и что бы Дженис ни сделала и ни сказала, всегда буду на четыре минуты старше. Даже если, по мнению Дженис, она ультразвуковой заяц, а я тормозная черепаха, мы обе понимали - она может самоуверенно нарезать вокруг меня круги сколько душе угодно, но ей никогда не сократить этот крохотный разрыв.

- Ну ладно, - решился Арчи, с надеждой поглядывая на открытую дверь. - Я, пожалуй, поеду. Приятно было познакомиться, Джулия… вы же Джулия, верно? Дженис мне о вас все рассказала. - Он нервно засмеялся. - Продолжайте трудиться во благо!

Дженис любезно помахала вслед Арчи, подождав, пока за ним захлопнется дверь, затянутая москитной сеткой. Едва он оказался за пределами слышимости, ангельское личико сестры вмиг превратилось в демоническую маску.

- Нечего на меня так смотреть! - прошипела она. - Я пытаюсь выручить для нас хоть какие-то деньги. Ты же ничего не зарабатываешь!

- Но у меня нет и твоих… расходов, - кивнула я на ее последний апгрейд, мощно выпирающий под облегающим платьем. - Слушай, Дженис, а как они проталкивают туда эти штуки? Через пупок?

- Слушай, Джулия, - передразнила меня Дженис, - а каково ходить плоской как доска?

- Прошу извинить меня, леди, - сказал Умберто, вежливо вставая между нами, как делал десятки раз, - но нельзя ли перенести этот увлекательный обмен любезностями в библиотеку?

За Дженис было не угнаться. Когда мы вошли, она уже вальяжно развалилась в любимом кресле тети Роуз, пристроив джин и тоник на вышитой подушке с изображением охоты на лис, которую я собственноручно вышила крестиком в старших классах, пока моя сестрица азартно охотилась на двуногую дичь.

- Что? - взглянула она на нас с плохо скрываемой ненавистью. - Вам не кажется, что половина бабкиной выпивки по праву принадлежит мне?

Затевать свару над чьим-либо мертвым телом - классический репертуар Дженис. Отвернувшись от нее, я подошла к застекленной двери на веранду. Любимые терракотовые цветочные горшки тетки Роуз стояли, словно ряды плакальщиков; цветы безутешно опустили головки. Это показалось мне странным - обычно Умберто поддерживал в саду идеальный порядок. Видимо, это занятие в одночасье ему опостылело с уходом хозяйки и благодарного зрителя.

- Странно, что ты еще здесь, Берди [4] , - сказала Дженис, покачивая бокалом с коктейлем. - На твоем месте я бы уже катила в Вегас с нашим столовым серебром.

Умберто не ответил (он перестал общаться с Дженис напрямую много лет назад) и обратился ко мне:

- Похороны завтра.

- Ушам не верю, - вновь подала голос Дженис, перебросив ногу через подлокотник. - Ты все распланировал, не спросив у нас?

- Это ее пожелание.

- Что еще интересного скажешь? - Высвободившись из мягких объятий кресла, Дженис поправила платье. - Мы хоть получим свою долю? Надеюсь, тетка не воспылала любовью к Обществу защиты домашних животных?

- Нельзя ли поуважительнее? - резко сказала я.

На секунду-другую Дженис вроде бы присмирела, но тут же передернула плечами, как делала всегда, и снова взялась за бутылку с джином.

Я не стала обращать внимание на ее притворную неловкость - сестрица подняла идеально выщипанные брови в знак того, что вовсе не хотела наливать себе так много. Как солнце за горизонт, Дженис скоро опустится в шезлонг и предоставит другим решение острых проблем. Лишь бы не заканчивалась выпивка…

Сколько себя помню, сестрица отличалась ненасытностью. Когда мы были детьми, тетка Роуз восхищенно смеялась и восклицала: «Вот уж эта девчонка точно прогрызла бы стенку пряничного домика!» - словно прожорливость Дженис была чем-то достойным похвалы. Впрочем, тетка Роуз была наверху пищевой цепочки, и в отличие от меня бояться ей было нечего. Всю жизнь Дженис находила мои сладкие заначки, где бы я их ни прятала, и пасхальные утра у нас вечно проходили в склоках, гадких животных сценах и резкостях. Дело всякий раз заканчивалось тем, что Умберто сурово отчитывал Дженис за кражу моих пасхальных яиц, а Дженис с коричневыми от шоколада зубами шипела из-под кровати, что он ей не отец и не имеет права читать ей нотации.

Самое обидное, что на внешности Дженис проделки никак не отражались. Кожа Дженис была атласно-гладкой, как глазурь на свадебном торте, а черты лица - тонкими, как марципановые фрукты и цветы, сотворенные искусным кондитером. Ни джин, ни кофе, ни стыд, ни раскаяние не вызывали трещин на этом фасаде. Каждое утро она просыпалась, будто умывшись водой из колодца вечности, - ни на день старше, ни на унцию тяжелее и со всегдашней вороньей жадностью к жизни.

К сожалению, мы не однояйцевые близнецы. Однажды на школьном дворе кто-то назвал меня Бэмби на ходулях, и хотя Умберто рассмеялся и сказал, что это комплимент, у меня было другое мнение. Даже миновав переходный возраст, рядом с Дженис я все равно выглядела вялой и анемичной. Куда бы мы ни пошли, чем бы ни занимались, она казалась яркой и энергичной, я - бледной и замкнутой. Дженис всегда мгновенно попадала в центр всеобщего внимания, а я, хоть и стояла рядом, автоматически зачислялась в зрительскую аудиторию.

Постепенно я свыклась со своей ролью. У меня никогда не было возможности договаривать предложения - Дженис обязательно перебивала и заканчивала за меня. А в тех редких случаях, когда меня спрашивали, о чем я мечтаю и кем собираюсь стать - обычно за чашкой чая у какой-нибудь соседки тетки Роуз, - Дженис силком уводила меня к пианино, на котором пыталась что-то сыграть, требуя переворачивать страницы нот. Даже сейчас, в двадцать пять лет, я всякий раз сгораю от неловкости и с трудом выговариваю слова при общении с малознакомыми людьми, привычно ожидая, что меня перебьют прежде, чем я подберу сказуемое к своему подлежащему.

Когда хоронили тетку Роуз, шел проливной дождь. На кладбище было почти так же мрачно, как у меня на душе. Я стояла у открытой могилы, и капли с волос смешивались со слезами, капавшими со щек. Бумажные платки, которые я захватила из дома, давно превратились в кашу у меня в карманах.

Проплакав всю ночь, я, тем не менее, оказалась не готова к ощущению скорбной безысходности, охватившему меня, когда гроб опустили в землю. Такой большой гроб для почти бесплотного тела тетки Роуз… Я вдруг пожалела, что не попросила открыть его, чтобы в последний раз взглянуть на родного человека, пусть тетке и безразлично. Или нет? Может, она смотрит на нас из своего далека, желая сообщить, что добралась нормально? Эта мысль немного утешила меня и даже отвлекла от происходящего, настолько мне хотелось в это поверить.

Единственной, кто не выглядел мокрой крысой к концу траурной церемонии, была Дженис в пластиковых сапогах на каблуках высотой четыре дюйма и черной шляпе, означавшей что угодно, только не траур. В отличие от сестрицы я надела то, что Умберто однажды окрестил одеянием Атиллы-монахини: если сапоги и колье Дженис выглядели откровенным приглашением к знакомству, мои старомодные боты и наглухо застегнутое платье без обиняков предлагали отвалить.

На похороны пришло всего несколько человек, и заговорил с нами лишь мистер Гэллахер, наш семейный поверенный. До этого печального дня ни Дженис, ни я не были с ним знакомы, но тетка Роуз говорила о нем так часто и с таким обожанием, что личная встреча не могла не разочаровать.

- Вы, насколько мне известно, пацифистка? - спросил он, когда мы шли к выходу с кладбища.

- Джулс обожает воевать, - встряла Дженис, радостно шагая посередине, не обращая внимания, что с полей ее шляпы вода льется на нас обоих, - и швырять в людей всякую дрянь. Вы слышали, что она сделала с Русалочкой?…

- Помолчи, - оборвала ее я, пытаясь отыскать сухое место на рукаве, чтобы в последний раз вытереть глаза.

- О, не надо скромничать, ты же попала на первые полосы!

- Я слышал, ваш бизнес имеет большой успех? - Мистер Гэллахер посмотрел на Дженис, пытаясь улыбнуться. - Должно быть, очень сложно сделать всех счастливыми?

- Счастливыми? Фу-у-у! - Дженис едва не наступила в лужу. - Счастье - худшая угроза моему бизнесу. Мечты - вот мой главный козырь. Разочарование, неосуществимые фантазии, несуществующие мужчины, недоступные женщины - вот где деньги! Одно свидание, за ним другое, потом третье, затем…

Дженис трещала без умолку, но я не слушала. По иронии судьбы сестрица у меня профессиональная сваха, притом, что от природы напрочь лишена романтики. Несмотря на привычку флиртовать с каждым мужиком, она относится к ним как к шумным бытовым электроприборам, которые включаешь, когда нужно, и выключаешь, когда надобность минует. С самого детства у Дженис была страсть все раскладывать по парам: два медвежонка, две подушки, две щетки для волос, - и даже в те дни, когда мы были в ссоре, она сажала наших кукол на ночь на полку рядом, соединяя их ручонки. Может, этим и объясняется ее выбор карьеры: в подборе пары каждой твари Дженис даст фору самому Ною. Единственная проблема заключается в том, что, в отличие от строителя ковчега, моя сестрица давно забыла, для чего эти пары соединяют. Сложно сказать, когда все изменилось. В старших классах Дженис поставила своей задачей развенчать все мои возвышенные представления о любви. Меняя бойфрендов как дешевые колготки, Дженис находила особенное удовольствие в том, чтобы шокировать меня подробными рассказами, пересыпанными презрительным сленгом, от которых я переставала понимать, для чего женщинам вообще иметь дело с мужчинами.

- Так что вот так, - сказала она накануне выпускного вечера, накручивая мои волосы на розовые бигуди. - Это твой последний шанс.

Я взглянула на нее в зеркало, озадаченная таким ультиматумом, но не смогла ничего ответить из-за мятно-зеленой грязевой маски на лице, засохшей до корки и уже растрескавшейся.

- Ну, ты меня поняла, - нетерпеливо сгримасничала сестрица. - У тебя последний шанс расстаться с девственностью. В этом весь смысл выпускного вечера. Для чего, по-твоему, парни наряжаются в пух и прах? Потому что им потанцевать захотелось? Ага, как же… - Она посмотрела на меня в зеркало, проверяя, какое впечатление произвели ее слова. - Если девушка не сделает этого на выпускном, знаешь, что о ней говорят? Что она слишком высоко задрала нос. А недотрог никто не любит.

На следующее утро я стала жаловаться на боли в животе, которые значительно усилились к вечеру, и, в конце концов, тетке Роуз пришлось звонить соседям и сообщать, что их сыну придется пойти на выпускной с другой девушкой. Дженис же подхватил мускулистый атлет по имени Трои и с визгом покрышек умчал в сизом облаке выхлопных газов.

Напуганная моими стенаниями, тетка Роуз настаивала, что нужно ехать в больницу - вдруг аппендицит, но Умберто успокоил хозяйку, сказав, что температуры нет и, по его мнению, со мной ничего серьезного. Поздно вечером он стоял у моей кровати, наблюдая, как я выглядываю из-под одеяла. Было видно - он прекрасно понял, что происходит, но отчего-то моя афера пришлась ему по душе. Мы оба знали, что в соседском парне нет, по сути, ничего плохого, просто он не соответствовал образу идеального возлюбленного, который я себе создала. А если нельзя получить желаемое, я предпочитала пропустить выпускной.

- Дик, - сказала Дженис, пощекотав мистера Гэллахера шелковой улыбочкой. - Почему бы нам сразу не перейти к делу? Сколько?

Я даже не стала вмешиваться, зная, что, получив деньги, Дженис сразу вернется к своей вечной охотничьей деятельности неутомимой недоучки, и избавит меня от своего присутствия.

- Кгхм, - кашлянул мистер Гэллахер, неловко остановившись на парковке рядом с Умберто и «линкольном». - Боюсь, наследство почти полностью состоит из усадьбы…

- Да знаем мы, что все пополам до последнего никеля, поэтому давайте не будем размазывать кашу. Тетка завещала нам провести белую черту посреди дома? Что ж, это справедливо, можно так и сделать. Или… - Она пожала плечами, словно это было то же самое. - Продадим дом и попилим денежки. Так какова цена вопроса?

- Дело в том, что перед самым концом, - мистер Гэллахер взглянул на меня с каким-то сожалением, - миссис Джейкобе решила оставить все мисс Дженис.

- Что?! - Я переводила взгляд с Дженис на мистера Гэллахера, на Умберто, но ни в ком не нашла поддержки.

- Елки-палки! - просияла Дженис. - Все-таки старуха была не лишена чувства юмора!

- Тем не менее, - продолжал мистер Гэллахер, подняв брови, - отдельно оговорена сумма, причитающаяся мистеру Умберто, и упомянуты фотографии в рамках, которые ваша двоюродная бабушка решила оставить мисс Джулии.

- Забирайте все! - Дженис не скрывала ликования. - Меня обуяла щедрость!

- Подождите. - Я отступила на шаг, не в силах поверить услышанному. - Это ерунда какая-то!

Всю жизнь тетка на пределе сил старалась относиться к нам абсолютно одинаково. Однажды я даже застала ее за пересчитыванием орехов пекан в наших утренних мюсли - тетка никак не могла допустить, чтобы одной из нас досталось больше, чем другой. Роуз всегда говорила о доме как о нашем совместном будущем владении. «Девочки, вам обязательно нужно научиться ладить друг с другом, - твердила она. - Не вечно же я буду с вами. Когда я умру, у дома и сада будут две хозяйки».

- Я понимаю ваше разочарование… - начал мистер Гэллахер.

- Разочарование? - Мне очень захотелось сгрести его за лацканы, и я сунула руки поглубже в карманы. - Даже не мечтайте, что я этому поверю. Я хочу видеть завещание. - Я посмотрела адвокату прямо в глаза и заметила, что он беспокойно заерзал под моим взглядом. - Явно что-то творится за моей спиной…

- Простоты клиническая неудачница, - констатировала Дженис, упиваясь моим бешенством. - Вот и все, что творится.

- Вот. - Дрожащими руками мистер Гэллахер открыл портфель и подал мне листок. - Это ваш экземпляр завещания. Боюсь, оспорить что-либо будет трудно.

Умберто нашел меня в саду, в беседке, которую когда-то сам для нас построил, когда тетка слегла с воспалением легких. Присев на мокрую скамью, он никак не прокомментировал мое ребяческое бегство, лишь вручил мне безукоризненно отглаженный носовой платок и проследил, чтобы я высморкалась.

- Дело не в деньгах, - с вызовом начала я. - Ты слышал ее насмешки? Слышал, что она сказала? Ей наплевать на тетку, да и всегда было наплевать! Это несправедливо!

- А кто тебе сказал, что жизнь справедлива? - поднял брови Умберто. - Я такого не говорил.

- Но я просто не могу понять… Я сама виновата - поверила, что тетка действительно относится к нам одинаково. У меня же долги… - Я судорожно схватилась за лицо, чтобы не видеть взгляда Умберто. - Ничего не говори!

- Ты закончила?

Я покачала головой.

- Ты даже представить себе не можешь, сколько всего у меня закончилось.

- Вот и хорошо. - Он расстегнул пиджак и вынул сухой, хотя и слегка помятый, коричневый конверт. - Потому что она хотела, чтобы ты получила вот это. Это большая тайна. Об этом не знают ни Гэллахер, ни Дженис. Это только для тебя.

Я сразу заподозрила неладное - не в характере тетки Роуз было оставлять мне что-то по секрету от Дженис. С другой стороны, для меня многое сегодня стало новостью - например исключение из завещания. Очевидно, я плохо изучила тетку моей матери, хотя всю жизнь была уверена в обратном, да и себя до настоящего момента толком не знала. Подумать только, чтобы я сидела в беседке - в день похорон! - и плакала из-за денег! Тетке было уже под шестьдесят, когда она нас удочерила, но она стала нам настоящей матерью. Желать большего - неблагодарность.

Когда я наконец открыла конверт, там оказалось письмо, паспорт и ключ.

- Мой паспорт? - ахнула я. - Но как она… - Я еще раз взглянула на страничку с фотографией. Снимок был мой, и дата рождения тоже, но имя было чужое. - Джульетта?! Джульетта Толомеи?

- Это твое настоящее имя. Джулией ты стала, когда тетка привезла вас из Италии. И Дженис имя тоже поменяли.

Я не поверила своим ушам.

- Почему? И давно ты об этом знаешь?

Умберто потупился.

- Ты письмо почитай.

Я развернула два листа бумаги.

- Это ты писал?

- Под ее диктовку, - печально улыбнулся Умберто. - Она желала, чтобы ты смогла разобрать почерк.

В письме было следующее:

«Моя дорогая Джули!

Я велела Умберто отдать тебе это письмо после похорон, поэтому, полагаю, сейчас я мертва. Я знаю, ты до сих пор дуешься, что я так и не свозила вас в Италию, но поверь, это для вашего же блага. Как я смогла бы простить себе, если бы с вами что-нибудь случилось? Но теперь вы уже выросли, а в Сиене есть кое-что, оставленное тебе матерью. Тебе одной. Не знаю почему, это надо спрашивать у Дианы, царство ей небесное. Она что-то нашла; скорее всего, оно до сих пор там. С ее слов я сделала вывод, что это стоит во много раз больше, чем все мое имущество. Поэтому я решила распорядиться своим состоянием именно так и оставить дом Дженис. Я надеялась, мы сможем всего этого избежать и забыть об Италии, но сейчас мне кажется неправильным так ничего тебе и не рассказать.

Вот что ты должна сделать: с этим ключом иди в банк в палаццо Толомеи в Сиене. Я думаю, это ключ от депозитного ящика. Его нашли в сумке твоей матери, когда она погибла. У нее в Сиене был финансовый консультант по имени Франческо Макони. Найди его и скажи, что ты дочь Дианы Толомеи. Да, чуть не забыла: я поменяла вам имена. По-настоящему ты Джульетта Толомеи. Мне показалось, в Америке уместнее называться Джулией Джейкобе, хотя думаю, что это все равно никто не может выговорить. И куда катится этот мир? Нет, не подумай, я прожила хорошую жизнь - благодаря вам. О, и еще одно: Умберто передаст тебе паспорт на твое настоящее имя. Я не разбираюсь, как делаются такие вещи, но не бери в голову, это его забота.

Я не прощаюсь - мы увидимся в раю, если будет на то воля Божья, но я хочу, чтобы ты получила то, что по праву твое. Только будь там осторожна. Помни, что случилось с твоей матерью. Италия - то еще местечко. Там родилась твоя прабабка, но на историческую родину ее клещами было не затащить. Никому не говори, что я тебе открыла, и старайся почаще улыбаться - у тебя такая прелестная улыбка!

С сердечной любовью, и да благословит тебя Бог.

Твоя тетя».

Не сразу я пришла в себя после письма. Читая строки, я будто слышала голос диктующей его тетки Роуз, безалаберной и в жизни, и в смерти. Я вконец промочила платок Умберто, и он отказался взять его назад, предложив мне забрать платок с собой в Италию, чтобы я вспомнила о нем, когда найду мое большое сокровище.

- Да брось ты! - Я высморкалась в последний раз, успокаиваясь. - Мы оба отлично знаем, что никакого сокровища нет.

Он взял ключ двумя пальцами.

- Разве тебе не интересно? Роуз была убеждена, что твоя мама нашла вещь огромной ценности.

- Почему же она мне раньше не сказала? Почему тянула, пока не… - Я всплеснула руками: - Это нелогично!

Глаза Умберто сузились.

- Она хотела, но ты постоянно была в разъездах.

Я потерла лицо ладонями, чтобы избежать его обвиняющего взгляда.

- Даже если она права, я не могу вернуться в Италию. Меня сразу посадят. Помнишь, что они мне сказали?

К слову, они - итальянская полиция - сказали мне намного больше, чем я решилась передать Умберто, но суть он ухватил. Он знал, что меня арестовали в Риме за участие в антивоенной демонстрации, продержали ночь в местной тюрьме, а на рассвете вышвырнули из страны, закрыв въезд в Италию. И еще Умберто знал, что в этом нет моей большой вины. Мне было восемнадцать, и я во что бы то ни стало хотела съездить в Италию и увидеть город, где я родилась.

Однажды, стоя у доски объявлений в колледже, увешанной кричаще-яркими приглашениями принять участие в образовательном туре или записаться на дорогущие языковые курсы во Флоренции, я наткнулась на маленький постер, осуждающий войну в Ираке и страны, принимающие в ней участие. Одной из этих стран, как я с восторгом узнала, была Италия. Внизу страницы приводился список дат и городов; все заинтересованные лица приглашались принять участие. За неделю в Риме, включая дорогу, просили всего четыреста долларов, то есть ровно столько, сколько было у меня на счете. Мне как-то не пришло в голову, что дешевизна объясняется тем, что мы наверняка не проведем в Италии всю неделю и что расходы на обратные билеты и жилье-питание возьмет на себя итальянская полиция, то бишь итальянские налогоплательщики.

Слабо понимая истинную цель поездки, я несколько раз возвращалась к объявлению, а потом все-таки записалась. Ночью, ворочаясь в кровати, я чувствовала, что поступаю неправильно, и мне следует как можно быстрее отказаться. Но когда утром я поделилась своими опасениями с Дженис, она лишь плечами пожала, съязвив: «Здесь лежит Юлия, мало вкусившая от жизни, но однажды почти съездившая в Италию».

Ясное дело, я тут же поехала.

Когда в здание итальянского парламента полетели первые камни, брошенные моими попутчиками Сэмом и Грегом, мне больше всего на свете захотелось оказаться дома в спальне, броситься на кровать и накрыть голову подушкой. Но выбраться из толпы мне, как и многим другим, не удалось; когда итальянским полицейским надоели наши камни и бутылки с коктейлем Молотова, из нас изгнали бесов слезоточивым газом.

Впервые в жизни мне в голову пришло, что вот сейчас я могу умереть. Упав на асфальт и глядя на мир - ноги, руки, лужи рвоты - сквозь пелену недоверчивого удивления и боли, я совершенно забыла, кто я и чем занимаюсь: как средневековые мученики, я открыла для себя иное пространство где-то между жизнью и смертью. Но вскоре вернулись боль и панический страх, и через секунду происходящее утратило сходство с религиозным действом.

Даже спустя несколько месяцев я все еще не могла до конца оправиться от римских каникул. Пытаясь вытащить из памяти, что произошло на площади, я испытывала досадливо-тянущее чувство, будто я забыла о себе что-то очень важное, отныне навсегда оставшееся на том итальянском асфальте.

- Помню. - Умберто открыл мой паспорт и внимательно посмотрел на фотографию. - Но въезд в Италию запрещен Джулии Джейкобе, но не Джульетте Толомеи.

Я изобразила возмущение. Тот самый Умберто, который осуждает меня за то, что я одеваюсь как хиппи, подталкивает нарушить закон?

- Ты мне предлагаешь…

- Почему ты решила, что это моя идея? Последней волей твоей тетушки было, чтобы ты поехала в Италию. Не разбивай мне сердце, принципесса.

Видя в его глазах лишь искренность, я с трудом удержалась от нового потока слез.

- А ты как же? - сипло спросила я. - Почему ты со мной не едешь? Давай искать сокровище вместе! Не найдем - ну его к черту, станем пиратами, будем бороздить моря…

Умберто очень нежно коснулся моей щеки, словно зная - если я уеду, назад уже не вернусь. А буде нам суждено встретиться снова, мы уже не сможем устроить посиделки в детской беседке, повернувшись спинами к реальному миру.

- Кое-что, - мягко сказал он, - принцессы должны делать сами. Помнишь, я говорил тебе, что однажды ты найдешь свое королевство?

- Это же просто слова, в жизни все иначе!

- Все, что мы говорим, слова. Но иное слово куму говорится.

Я порывисто обняла его, не готовая проститься навсегда.

- Но как же ты? Здесь же ты не останешься?

Умберто, прищурившись, смотрел на мокрые рейки.

- Пожалуй, Дженис права - пора старому Берди на покой. Стяну серебро и уеду в Вегас. На недельку вольной жизни хватит, с моим-то везением. Ладно, звони, когда найдешь свое сокровище.

Я уткнулась в его плечо.

- Ты узнаешь первым.


I.II

<p><strong> I.II </strong></p>

Вытаскивай свой меч: сюда идут двое из дома Монтекки!

Сколько себя помню, тетка Роуз держалась кремнем, чтобы не дать мне или Дженис съездить в Италию.

- Сколько раз вам повторять, - возмущалась она, - что это неподходящее место для приличных девушек?

Позже, поняв, что пора менять стратегию, тетка мелко трясла головой, стоило затронуть эту тему, и хваталась за сердце, словно собираясь умереть от одной мысли об Италии.

- Поверьте мне, - пифией вещала она, - Италия - сплошное разочарование, а итальянские мужчины - свиньи!

Меня всегда задевало необъяснимое теткино предубеждение против страны, где я родилась, но после достопамятной поездки в Рим я была готова с ней согласиться. Италия действительно разочаровала, а после знакомства с итальянцами - по крайней мере, их подвидом в полицейской форме - свиньи сильно выросли в моих глазах.

Стоило спросить тетку Роуз о наших родителях, она заводила старую пластинку.

- Сколько раз вам повторять? - ворчала она, раздраженная, что ее отрывают от чтения газет, которые она брала в руки не иначе как в маленьких хлопковых перчатках, чтобы краска не пачкала руки. - Ваши родители погибли в автомобильной аварии в Тоскане, когда вам было по три года.

К счастью для Дженис и меня, продолжала тетка Роуз, они с покойным дядей Джимом, благослови Господь его душу, удочерили нас сразу после трагедии, плюс нам просто сказочно повезло, что у них никогда не было своих детей. Мы избежали итальянского сиротского приюта и не жуем спагетти каждый день, а живем себе припеваючи в насквозь прогнившем деревянном доме в Виргинии, и самое меньшее, что мы можем сделать в благодарность, это прекратить изводить тетку Роуз вопросами, на которые она не знает ответов. И пусть кто-нибудь из нас сделает ей еще один мятный джулеп, потому что от нашего бесконечного нытья у нее разболелись суставы.

Ночью на борту самолета, летевшего в Европу, глядя в иллюминатор на непроглядно-черный Атлантический океан, я перебирала в памяти старые ссоры, тоскуя даже по сердитой воркотне тетки Роуз. Вот бы побыть с ней хоть часок, пусть она даже брюзжала бы все шестьдесят минут. Теперь мне даже не верилось, что тетка доводила меня до того, чтобы я хлопнула дверью и, демонстративно топая, убежала наверх. Столько драгоценного времени бездарно потрачено на упрямое молчание в запертой ванной!

Тонкой салфеткой я сердито вытерла слезу, катившуюся по щеке, твердо сказав себе: сожаления - пустая трата времени. Надо было чаще писать тетке Роуз, чаще звонить и говорить, что я ее люблю, но теперь слишком поздно. Я не в силах исправить грехи прошлого.

К горю примешивалось что-то другое, не дававшее мне покоя. Мучили ли меня плохие предчувствия? Нет, предчувствия подсказывают, что впереди ждет что-то плохое. Я же не находила себе места, потому что не знала, ждет меня хоть что-нибудь или нет. Скорее всего, и на этот раз я прокачусь без толку. Но в собственном банкротстве мне было некого винить, кроме себя.

Я выросла с уверенностью в то, что унаследую половину состояния тетки Роуз, и даже не пыталась заработать собственное. Мои ровесницы упорно карабкались вверх по скользкому карьерному шесту, изо всех сил впиваясь в него наманикюренными ногтями, а я выбирала работу, к которой лежало сердце - например летние лагеря с шекспировским уклоном, зная, что рано или поздно теткино наследство покроет мой растущий долг по кредитному счету. В результате, сейчас мне практически было не на что надеяться, кроме призрачного сокровища матери, котирую я почти не помнила, на давно потерянной родине.

После окончания аспирантуры я не обзавелась своей квартирой, ночуя в основном у друзей по антивоенному движению и съезжая всякий раз, когда подворачивалась халтурка с преподаванием Шекспира. Отчего-то пьесы Барда прочно засели в моей голове (остальное там не задерживалось), и мне совсем не надоедало в тысячный раз возвращаться к «Ромео и Джульетте».

Иногда я учила взрослых, но предпочитала работать с детьми, которые относились ко мне как к ровне. Я радовалась, хотя и понимала, что это, строго говоря, не комплимент. Должно быть, мудрые дети чувствовали, что я так и не повзрослела и в свои двадцать пять осталась неуклюжей девчонкой, пытающейся выразить - а чаще скрыть - поэзию, буйствующую в моей душе.

Карьере отнюдь не помогало то, что я совершенно не представляла, чему себя посвятить. Когда люди спрашивали, кем я хочу стать, я не знала, что ответить. Пытаясь представить себя лет через пять, я всякий раз словно заглядывала в большую черную воронку. Под плохое настроение я интерпретировала черноту как знак того, что мне суждено умереть молодой, а причину, по которой я не в состоянии представить свое будущее, видела в его отсутствии. Мои мать и бабушка, родная сестра тетки Роуз, прожили совсем мало - семью словно преследовал злой рок, и когда подворачивалась выгодная ипотека или рабочий контракт, я всякий раз отказывалась в последнюю минуту из тайного опасения не дожить до завершения начатого.

Всякий раз, когда я приезжала домой на Рождество или летние каникулы, тетка Роуз умоляла меня остаться у нее и покончить с этим бессмысленным существованием. «Ты же знаешь, Джулия, - говорила она, обирая сухие листья с цветка на окне или вешая на елку ангелочков, - что всегда можешь пожить у меня и подумать, к чему себя применить».

Искушение было сильным, но согласиться я не могла. Дженис, прекрасно зарабатывая на элитарном сватовстве, снимала трехкомнатную квартиру с видом на искусственное озеро, поэтому, вернуться под теткино крылышко означало признать позорное поражение.

Теперь все изменилось. Возможность поселиться у тетки Роуз отпала навсегда. Мир, который я знала, принадлежал теперь Дженис, а мне оставалось довольствоваться содержимым коричневого конверта. Сидя в кресле самолета с пластиковым стаканчиком кислого вина, я перечитывала письмо тетки Роуз, с болью в сердце сознавая, что после ее смерти я стала совсем одинока. От прежней жизни у меня остался только Умберто.

Подростком я никогда не умела заводить друзей. В отличие от меня, Дженис своих закадычных и задушевных и в двухэтажный автобус не затолкала бы. Всякий раз, когда сестрица тусовалась по вечерам со своей хихикающей свитой, тетка нервно кружила по комнате, притворяясь, что ищет увеличительное стекло или свой особый карандаш для кроссвордов, и, в конце концов, присаживалась на диван, якобы заинтересовавшись книгой, которую я читала.

«Ты же знаешь, Джулия, - говорила она, снимая крошечные ниточки с моих пижамных брюк, - я легко могу себя занять. Если ты хочешь куда-нибудь сходить с подругами…» Ее предложение на некоторое время повисало в воздухе, пока я наскоро придумывала подходящий ответ. Ведь дома я оставалась не потому, что жалела Роуз, просто мне было неинтересно ходить по клубам. Всякий раз, когда я позволяла вытащить себя в какой-нибудь бар, рано или поздно вокруг собирались разномастные придурки и офисные ботаники, уверенные, что они попали в сказку и, прежде чем кончится ночь, я выберу одного из них.

Воспоминания о тетке Роуз, деликатно, как умела только она, подсаживавшейся ко мне и настаивавшей, чтобы я отправлялась веселиться, болезненно отозвались в сердце. Печально глядя через засаленное маленькое окошко самолета в пустоту снаружи, я думала, уж не стала ли вся эта поездка наказанием за то, как я обращалась с теткой. Может, Бог собрался устыдить меня авиакатастрофой или мне суждено добраться до Сиены и узнать, что кто-то уже завладел семейным сокровищем?

Чем больше я об этом думала, тем крепче становилась моя уверенность, что все это «утка». Не исключено, что под конец тетка повредилась рассудком, и сокровище на поверку окажется ее заветной мечтой. Даже если, против ожиданий, двадцать с лишним лет назад, когда мы уехали в Америку, в Сиене и оставалось что-то ценное, где гарантии, что оно до сих пор там? Учитывая плотность населения в Европе и изобретательность человечества в целом, я очень удивлюсь, если в центре лабиринта все же окажется кусочек сыра, когда - и если - я туда доберусь.

Единственное, что поддерживало меня в бессонном полете, - мысль, что с каждой крошечной порцией спиртного, предложенной улыбающимися стюардессами, я уношусь подальше от Дженис. Сестрица, наверное, бегает сейчас по дому, пританцовывая от счастья, и смеется над моей незадачливостью. Слава Богу, она и понятия не имеет, что я лечу в Италию, потому что бедная старуха послала меня охотиться за золотым гусем. Если поездка, как всегда, закончится ничем, лучше, чтобы никто не плясал от радости.

Мы приземлились во Франкфурте при освещении, отдаленно напоминающем солнечный свет. Я вышла из самолета, шаркая шлепанцами, с набрякшими веками и застрявшим в горле куском яблочного штруделя. До самолета во Флоренцию оставалось больше двух часов. В зале ожидания я улеглась поперек трех сидений и закрыла глаза, подложив под голову сумку-макраме и от усталости махнув рукой на остальное.

Уже проваливаясь в сон, я почувствовала, что меня гладят по руке выше локтя.

- Ай-ай, - послышался голос, в котором смешивались кофе и табачный дым. - Mi scusi! [5]

Я открыла глаза. Сидевшая рядом женщина торопливо стряхивала крошки с моего рукава. Пока я дремала, зал заполнился людьми, и на меня поглядывали как на бездомную - с брезгливым сочувствием.

- Не беспокойтесь, - сказала я, садясь. - Я все равно выгляжу как черт-те что.

- Возьмите. - Она протянула мне половинку своего круассана, видимо, в качестве компенсации. - Вы, должно быть, голодны.

Я взглянула на незнакомку, удивившись ее доброте.

- Спасибо.

Слово «элегантная» по отношению к ней звучало бесцветно. Дама была в годах, но возраст явно не убавил ветер в ее парусах. Все у нее в наряде было тщательно подобрано и прекрасно сочеталось одно с другим: не только помада с лаком для ногтей, но и золотые жуки на туфлях, и сумочка, и броская шляпка поверх безукоризненно уложенных волос. Я сразу заподозрила - а дразнящая улыбка незнакомки убедительно подтвердила, - что эта женщина имеет все основания быть довольной собой. Обладательница крупного состояния (или мужа с толстым кошельком), она ничуть не беспокоилась о том, чтобы замаскировать закаленную опытом душу тщательным уходом за телом.

- Вы летите во Флоренцию? - спросила она с сильным, очень приятным акцентом. - Смотреть так называемые произведения искусства?

- Нет, в Сиену, - сказала я с набитым ртом. - Я там родилась, но ни разу не приезжала.

- Как чудесно! - воскликнула она. - Но как странно! А почему не приезжали?

- Это долгая история.

- Расскажите! Вы должны мне все рассказать. - При виде моей нерешительности она, спохватившись, протянула руку: - Извините, я ужасно любопытна. Меня зовут Ева-Мария Салимбени.

- Джу… Джульетта Толомеи.

Женщина чуть не упала с кресла.

- Толомеи? Ваша фамилия Толомеи? Ушам не верю! Это невозможно! Подождите, у вас какое место? В самолете? Дайте мне взглянуть… - Она ловко выдернула посадочный талон у меня из пальцев. - Секундочку! Никуда не уходите!

Я проводила ее взглядом до регистрационной стойки, соображая, всегда ли эксцентричная Ева-Мария Салимбени так себя ведет. Насколько я поняла, она пыталась поменять мое место, чтобы мы сидели рядом весь полет, и, судя по улыбке, ей это удалось.

- Вуаля! - вручила она мне новый талон. Взглянув на него, я чуть не засмеялась от радости: чтобы продолжать разговор, синьора Салимбени пересадила меня в первый класс.

Когда мы взлетели, Ева-Мария живо вытянула из меня всю историю. Единственное, что я утаила, - мои двойные имя-фамилию и якобы оставленное матерью сокровище.

- Итак, - подытожила синьора Салимбени, - вы направляетесь в Сиену смотреть Палио?

- Что смотреть?

Мой вопрос заставил ее поперхнуться.

- Палио! Скачки! Сиена славится скачками Палио! Разве домоправитель вашей тетки, этот умный Альберто, вам о них не рассказывал?

- Умберто, - поправила я. - Вроде бы рассказывал, но я не знала, что они проходят и сейчас. Его рассказы о Палио звучали как старинный роман, с рыцарями в сверкающих доспехах и прочим антуражем.

Ева- Мария закивала.

- История Палио уходит корнями в самую… - она замялась, подыскивая английское слово, - глушь Средневековья. Сейчас скачки проходят в Кампо перед зданием городской ратуши с участием профессиональных жокеев, а когда-то силами мерялись благородные юноши на боевых конях. Участникам Палио полагалось проскакать предместья и еще полгорода и остановиться перед Сиенским собором.

- Просто драма из старинной жизни, - сказала я, все еще несколько теряясь от столь активной любезности. Может, итальянка считает своим патриотическим долгом просвещать иностранцев об истории Сиены?

- О! - воскликнула Ева-Мария, округлив глаза. - Это величайшая драма нашей жизни. Месяцами сиенцы говорят исключительно о лошадях, соперниках и сделках с жокеями. - Она с любовью покачала головой. - Это у нас называется «дольче паззия» - «сладкое безумие». Однажды заразившись, не захочешь уезжать.

- Умберто всегда говорил, что Сиена не поддается объяснению, - сказала я, вдруг остро захотев, чтобы он оказался рядом и тоже послушал эту необычную даму. - Нужно быть там и услышать барабаны, чтобы понять.

Ева- Мария благосклонно улыбнулась, словно королева, принимающая комплимент.

- Он прав. Это нужно почувствовать… - Она положила руку мне на грудь. -…там.

У другой этот жест вышел бы крайне неприличным, но Ева-Мария принадлежала к тому сорту людей, которые умеют себя подать.

Стюардесса подливала шампанское, а новая знакомая все рассказывала мне о Сиене.

- Не попадите в неприятности, - поучала она, подмигивая. - Туристы вечно попадают в неприятности. Они не понимают, что Сиена - это не просто город, но семнадцать округов-контрад, и у каждой контрады своя территория, собственный магистрат и свой герб. - Ева-Мария с заговорщическим видом коснулась своим бокалом моего. - Если заблудились, ищите на углах домов маленькие фаянсовые таблички. Они помогут сориентироваться в какой контраде вы находитесь. Ваша семья, Толомеи, принадлежит к контраде Совы; вашими союзниками являются Орел, Дикобраз и… остальных забыла. Для сиенцев контрады составляют смысл и суть жизни: это и ваши друзья, и ваши соседи, ваши союзники и ваши соперники. И так круглый год.

- Значит, моя контрада - Сова, - с удовольствием повторила я, вспомнив, как Умберто порой называл меня встопорщенной совой, когда я была не в настроении. - А к какой контраде принадлежите вы?

В первый раз за весь наш долгий разговор Ева-Мария опустила глаза: вопрос оказался ей неприятен.

- Ни к какой, - пренебрежительно сказала она. - Нашу семью изгнали из Сиены много веков назад.

Задолго До приземления во Флоренции синьора Салимбени настояла на том, чтобы подвезти меня в Сиену. Это ей по дороге домой в Валь-д'Орсию, объяснила она, и никакого тут беспокойства. Я возражала, что прекрасно доберусь на автобусе, но Ева-Мария явно не доверяла общественному транспорту.

- Dio santo! [6] - воскликнула она, когда я отклонила ее сердечное предложение. - Почему вы хотите ждать автобус, который ходит раз в три часа, если можете прекрасно доехать со мной на новой машине моего крестника? - Видя, что я готова сдаться, она очаровательно улыбнулась и, конфиденциально наклонившись, выложила основной козырь: - Джульетта, я буду страшно разочарована, если нам не удастся продолжить этот интересный разговор!

Рука об руку мы прошли таможню, где офицер едва взглянул в мой паспорт, будучи не в силах оторваться от декольте Евы-Марии. Потом, когда я писала претензию на пропавший багаж, заполняя целый ворох бланков карамельного цвета, Ева-Мария стояла рядом, постукивая по полулодочкой от Гуччи, а багажный клерк клялся жизнью, что лично займется поисками моих чемоданов, пусть даже для этого придется обыскать полмира, и в любое время дня и ночи привезет их в Сиену, в отель «Чиусарелли», - адрес, который Ева Мария написала на листке губной помадой и сунула ему в карман.

- Понимаешь, Джульетта, - объяснила она, когда мы вместе вышли из терминала, катя в тележке одинокую сумочку Евы-Марии. - Пятьдесят процентов они видят, а остальные пятьдесят процентов им кажется, что они видят. А! - Она возбужденно замахала черному седану с работающим мотором, занявшему полосу для пожарных машин. - Вот и он! Прекрасный автомобиль, правда? - Она ткнула меня локтем и подмигнула: - Новая модель.

- Вот как? - вежливо сказала я. Машины никогда не были моей страстью, в основном потому, что к машине, как правило, прилагался парень. Дженис с ходу определила бы марку и модель и внесла бы в список дел непременно переспать с владельцем тачки, припарковавшись где-нибудь в живописном местечке на побережье Амальфи. Нет нужды говорить, что ее список дел радикально отличался от моего. Ничуть не задетая моим равнодушием, Ева-Мария притянула меня поближе и прошептала на ухо:

- Ничего не говори, я хочу сделать сюрприз. О, ну какой кс он у меня красавец! - Она воркующе засмеялась и повела меня к машине: - Чао, Сандро!

Молодой человек обошел седан, чтобы нас приветствовать.

- Чао, madrina [7] ! - Он расцеловал крестную мать в обе щеки и без возражений вытерпел поглаживание по густым верным волосам. - Bentornata! [8]

Ева- Мария сказала правду. Ее крестник был убийственно хорош собой, и хотя меня вряд ли можно считать авторитетным источником в отношении типичного поведения женщин, думаю, при виде него женщины падали штабелями.

- Алессандро, я хочу тебя познакомить. - Было заметно, какого труда бедной женщине стоит сдержать ликование. - Это моя новая подруга, мы познакомились в самолете. Ее зовут… Джульетта Толомеи, представляешь?!

Алессандро заинтересованно посмотрел на меня глазами цвета сушеного розмарина, от которых Дженис заплясала бы румбу по всему дому, извиваясь в нижнем белье и подвывая в импровизированный микрофон из щетки для волос.

- Чао! - сказала я, соображая, уж не поцелует ли он и меня заодно.

Не поцеловал. Оглядев мои косички, мешковатые бермуды и шлепанцы, Алессандро криво улыбнулся и что-то сказал по-итальянски.

- Извините, я не понимаю по…

Увидев, что непривлекательная американка еще и ни бум-бум по-итальянски, крестник Евы-Марии потерял ко мне всякий интерес. Не повторив по-английски предыдущую фразу, он бросил:

- Багажа нет вообще?

- Куча. Но все отправилось в Верону.

Через пару секунд я уже сидела на заднем сиденье седана рядом с Евой-Марией, и мы мчались по прелестной Флоренции. Убедив себя, что угрюмое молчание Алессандро явилось сугубым следствием плохого знания английского - мне-то что? - я упивалась бурлившим внутри возбуждением. Я снова здесь, в стране, дважды выплюнувшей меня за свои границы, да еще и успешно инфильтрировалась в модный класс. Мне не терпелось позвонить Умберто и обо всем рассказать.

- Ну что, Джульетта, - сказала Ева-Мария, с удобством устроившись на мягком сиденье. - Я буду осторожна и не скажу… слишком многим, кто ты.

- Я? - чуть не засмеялась я. - Я же никто!

- Как так - никто? Ты Толомеи!

- Вы мне только что сказали, что Толомеи жили очень давно.

Ева- Мария коснулась указательным пальцем кончика моего носа:

- Нельзя недооценивать влияние событий, случившихся много времени назад. Это прискорбный недостаток современных мужчин. Советую тебе, гостья из Нового Света, больше слушать и меньше говорить. Здесь родилась твоя душа. Поверь мне, Джульетта, здесь ты встретишь людей, для которых ты значишь очень много.

Я покосилась в зеркало заднего вида и встретилась взглядом с прищуренными глазами Алессандро. Виной тому английский или нет, он явно не разделял симпатии крестной мамы к моей особе, но был слишком хорошо воспитан, чтобы озвучить свое мнение. Поэтому он согласился терпеть мое присутствие в своей новой машине, коль скоро я буду благодарно знать свое место.

- Толомеи, - продолжала Ева-Мария, которую ничуть не заботила очевидная неприязнь ко мне ее крестника, - это одно из самых богатых и влиятельных семейств в истории Сиены. Они были частными банкирами и исконно соперничали с нами, Салимбени, за влияние в городе. Доходило до того, что наши предки поджигали друг другу дома и убивали детей в постелях.

- Так мы были врагами? - поразилась я.

- Еще бы! Смертельными! Ты в судьбу веришь? - Ева-Мария положила руку на мою и легонько сжала. - Я верю. Наши семейства, Толомеи и Салимбени, исстари враждовали, тяжко, кроваво… В средние века мы бы резали друг дружке глотки, как Монтекки с Капулетти. - Она посмотрела на меня в упор: - В двух семьях, равных властностью и славой, И Сиене пышной разгорелся вновь вражды минувших дней раздор кровавый [9] … - знаешь эту пьесу?

Я молча кивнула, слишком взволнованная, чтобы ответить, и Ева-Мария ободряюще похлопала меня по руке.

- Не волнуйся, я уверена, что мы с тобой подружимся и похороним, наконец, эту старую распрю. Вот почему… - Она вдруг резко подалась вперед: - Сандро! Я рассчитываю, что ты позаботишься о безопасности Джульетты в Сиене! Ты меня слышишь?

- Мисс Толомеи, - сухо отозвался Алессандро, не поворачивая головы, - нигде не будет в безопасности, кто бы ее ни охранял.

- Это что за разговоры? - вскинулась Ева-Мария. - Она Толомеи, и наш долг ее защищать!

Алессандро снова взглянул на меня в зеркало заднего вида. У меня возникло ощущение, что он видит меня насквозь и понимает гораздо лучше, чем я его.

- Может, она сама не захочет нашего покровительства. - В его словах мне послышался скрытый вызов. Я поняла, что, несмотря на акцент, крестник Евы английский знает прекрасно. Значит, у его подчеркнутой сдержанности иные причины.

- Я очень благодарна вам за то, что подвезли, - сказала я, улыбнувшись самой очаровательной из своих улыбок. - Но я уверена: в Сиене совершенно безопасно.

Он принял комплимент, едва обозначив кивок.

- Что привело вас в эти края? По делу приехали или отдохнуть?

- Э-э… отдохнуть, конечно.

Ева- Мария восторженно захлопала в ладоши.

- Тогда мы должны позаботиться, чтобы ты не разочаровалась! Алессандро знает все тайны Сиены, не правда ли, саго [10] ? Он покажет тебе достопримечательности, замечательные уголки, которых без него ты нипочем не найдешь! О, это будет лучший отпуск в твоей жизни!

Я открыла рот, но не нашлась, что сказать, поэтому просто его закрыла. По хмурой мине Алессандро стало ясно, что последнее, чем он хотел бы заняться - водить меня по Сиене.

- Сандро! - Голос Евы-Марии стал резким. - Ты ведь позаботишься, чтобы Джульетта не скучала, да?

- Для меня нет большего счастья, - буркнул Алессандро, включая радио.

- Вот видишь! - Ева-Мария ущипнула меня за побагровевшую щеку. - Что бы ни писал Шекспир, мы все-таки можем быть друзьями!

Окружающий мир превратился в сплошной виноградник, заботливо прикрытый широким, надежным голубым плащом небес. Это мой родной край, здесь я родилась, но, тем не менее, чувствовала себя чужой, непрошеной гостьей, прокравшейся через черный ход, чтобы отыскать и присвоить то, что мне не принадлежит.

Когда мы, наконец, остановились перед отелем «Чиусарелии», я почувствовала огромное облегчение. Ева-Мария, более чем любезная всю поездку, много рассказывала мне о Сиене, но после бессонной ночи и потери багажа меня хватало только на краткие вежливые реплики.

Все мое имущество уместилось в двух чемоданах. В ночь после похорон я упаковала туда все мое детство и около полуночи уехала на такси под торжествующий хохот Дженис. Одежда, книги, всякие безделушки теперь отправились в Верону, а я оказалась в Сиене с зубной щеткой, недоеденной плиткой гранолы и наушниками от плеера.

Остановившись у отеля и галантно открыв мне дверцу машины, Алессандро сопроводил меня в вестибюль, чего ему делать явно не хотелось. Меня соответственно тоже не радовала эта вынужденная любезность, но Ева-Мария следила за нами с заднего сиденья, а я уже убедилась, что эта женщина умеет настоять на своем.

- Прошу, - сказал Алессандро, открыв мне дверь. - После вас.

Мне ничего не оставалось, как войти. Гостиница встретила нас холодным безмятежным спокойствием. Гладкие мраморные колонны поддерживали высокий потолок, и лишь откуда-то снизу, из-под пола, доносились едва слышные звуки - пение и звяканье кастрюль и сковородок.

- Buongiorno! - Из-за приемной стойки с монаршим величием поднялся мужчина в костюме-тройке. Бронзовая табличка сообщала, что это диретторе Россини. - Benvenu… A! - перебил он себя, увидев Алессандро. - Benvenuto, Capitano [11] .

Положив руки на зеленый мрамор, я, как мне казалось, обаятельно улыбнулась.

- Здравствуйте, я Джульетта Толомеи. Для меня забронирован номер. Извините, секундочку… - Я обернулась к Алессандро: - Ну, все, теперь я в безопасности.

- Простите, синьорина, - возразил диретторе Россини, - но у нас нет брони на ваше имя.

- Как же так, я была уверена… А что, мест нет?

- Сейчас же Палио! - развел руками диретторе. - Гостиница полна! Но… - Он постучал по монитору. - У меня есть номер кредитной карты на имя Джулии Джейкобе. Номер забронирован на неделю для одного человека, который должен приехать из Америки. Может, это вы?

Я покосилась на Алессандро. Он встретил мой взгляд с великолепной невозмутимостью.

- Да, это я.

Диретторе Россини удивился.

- То есть вы и Джулия Джейкобе, и Джульетта Толомеи?

- Э-э… да.

- Но… - Диретторе Россини сделал маленький шажок в сторону, чтобы лучше видеть Алессандро, и приподнял брови в вежливом вопросе: - Се un problema? [12]

- Nessun problema [13] , - отозвался Алессандро, глядя на нас обоих с, как я уверена, намеренным отсутствием какого-либо выражения. - Приятного вам пребывания в Сиене, мисс Джейкобе.

Не успела я глазом моргнуть, как крестник Евы-Марии ушел, оставив меня наедине с диретторе Россини в неловком молчании. Только когда я заполнила все бланки, которые он передо мной выложил, директор гостиницы позволил себе улыбнуться:

- Значит, вы подруга капитана Сантини?

Я оглянулась.

- Вы имеете в виду человека, который только что ушел? Нет, мы не друзья. Как, вы сказали, его фамилия? Сантини?

Диретторе Россини явно счел меня непонятливой.

- Его зовут капитан Сантини! Он, как это по-вашему сказать… Глава службы безопасности Монте Паски, что в палаццо Салимбени.

Наверное, у меня сделался ошарашенный вид, потому что Россини поспешил меня успокоить:

- Не беспокойтесь, у нас в Сиене нет преступников! Сиена - очень тихий город. Был один негодяй… - хмыкнул директор, вызывая звонком коридорного, - и того давно посадили.

Несколько часов я мечтала о том, чтобы завалиться спать, но теперь, оказавшись в номере с кроватью, принялась бегать из угла в угол, переживая, что Алессандро Сантини пробьет меня по полицейской базе и откроет мое темное прошлое. Меньше всего мне хотелось, чтобы кто-то в Сиене вытащил на свет старое дело Джулии Джейкобе и досрочно прервал мои поиски сокровищ.

Чуть позже, когда я позвонила Умберто сказать, что добралась нормально, он, должно быть, что-то угадал по моему голосу.

- Ничего не случилось, - ответила я на его расспросы. - Просто один «костюм от Армани» разнюхал, что у меня два имени.

- Он же итальянец, - разумно возразил Умберто. - А итальянец сквозь пальцы посмотрит на мелкое правонарушение, если нарушительница в красивых туфлях. Ты в красивых туфлях? Ты надела туфли, которые я велел тебе надеть? Принципесса?…

В отчаянии я посмотрела на свои шлепанцы.

- Мне хана.

Заснув, наконец, поздно вечером, я сразу увидела сон, который не повторялся уже несколько месяцев, но преследовал меня с самого детства. Во сне я бродила по роскошному замку с мозаичными полами и сводчатыми, как в церкви, потолками, проходя через лес массивных мраморных колонн, открывая одну позолоченную дверь за другой и гадая, куда подевались люди. Единственным источником света служили узкие витражные окна высоко над головой. Цветные лучи тускло освещали темные углы пустых громадных залов.

Бродя по замку, я чувствовала себя потерявшимся ребенком, но особенно пугало ощутимое присутствие иных существ, которые никогда не показывались. Если я останавливалась, они начинали перешептываться и толкаться вокруг подобно призракам. Но и эти эфирные создания тоже были в ловушке и метались в поисках выхода.

Только прочитав в старших классах шекспировскую пьесу, я поняла, что мои невидимые демоны шепчут отрывки из «Ромео и Джульетты» - не как актеры со сцены, но невнятно и со сдержанной силой, словно заклинания или проклятия.


I.IІІ

<p><strong> I.IІІ </strong></p>

Через три часа проснется милая Джульетта.

Понадобились колокола базилики на пьяцца, чтобы меня разбудить. Через две минуты в дверь постучал диретторе Россини, справедливо решив, что я не могла не проснуться от такого звона.

- Извините! - Не дожидаясь приглашения, он втащил в номер огромный чемодан и пристроил его на подставку для багажа. - Вот, прислали для вас вчера вечером.

- Подождите! - Я отпустила дверь и запахнула гостиничный халат как можно плотнее. - Это не мой чемодан!

- Я знаю. - Вытащив фуляровый платок из нагрудного кармана, диретторе вытер со лба капли пота. - Это от contessa [14] Салимбени. Вот записка.

- Что такое «contessa»? - полюбопытствовала я, принимая записку.

- Обычно, - с некоторым достоинством заявил Россини, - я не таскаю чемоданы. Но для contessa Салимбени…

- Она одолжила мне свою одежду? - Не веря глазам, я уставилась на лаконичное, написанное от руки письмо. - И туфли?

- Пока не прибудет ваш багаж. Он сейчас во Фриттоли.

Обладательница изящного почерка, Ева-Мария заранее сокрушалась, что платья будут сидеть на мне неважно, но, как писала она, все лучше, чем бегать нагишом.

С упоением рассматривая наряды из чемодана, я снова обрадовалась, что Дженис нет рядом. В доме тетки Роуз двум модницам было бы тесно, и, к вящему огорчению Умберто, я выбрала антимодный стиль. В школе Дженис осыпали комплиментами подружки, чья жизнь проходила под созвездием имен известных дизайнеров, а мне доставалось восхищение девчонок, проторивших тропку к секонд-хэнду, но лишенных чутья, чтобы купить то, что покупала я, и смелости это носить. Не то чтобы я не любила красивую одежду, просто не хотела показывать сестрице, что и я неравнодушна к своей внешности: ведь что бы я ни придумала, она и здесь легко превзошла бы меня.

К окончанию колледжа у меня сложился имидж одуванчика на клумбе хорошего общества - по-своему красивого сорняка. Расставив - справа и слева - на рояле наши выпускные фотографии, тетка грустно улыбнулась и заметила, что из всех наук я больше всего преуспела в искусстве быть анти-Дженис.

Поэтому прекрасная дизайнерская одежда Евы-Марии была не в моем стиле, но что оставалось делать? После вчерашнего разговора с Умберто я решила забыть на время про шлепанцы и уделить внимание своей bella figura [15] . В конце концов, меньше всего мне нужно, чтобы Франческо Макони, мамин финансовый консультант, счел меня сомнительной особой, не вызывающей доверия.

Один за другим я примеряла наряды Евы-Марии, поворачиваясь то так, то этак перед зеркальной дверцей шкафа, пока нечаянно не скомбинировала узкую мини-юбку и ярко-красный с черными акцентами жакет. Вид у меня стал такой, словно я только что вышла из «ягуара» с четырьмя идеально подобранными друг к другу чемоданами и крохотной собачкой по кличке Бижу. А главное, я выглядела так, словно ем фамильные сокровища и финансовых советников на завтрак.

Кроме того, в чемодане нашлись подходящие туфли.

Чтобы добраться до палаццо Толомеи, как объяснил диретторе Россини, надо либо идти вверх по виа дель Парадизо, либо вниз по виа делла Сапиенца. Обе улицы, по словам диретторе, пешеходные, как большинство улочек в историческом центре Сиены, но на Сапиенце можно запутаться, так что спокойнее идти по Парадизо.

Я выбрала виа делла Сапиенца. Фасады старинных домов нависали со всех сторон, и вскоре я уже кружила по лабиринту прошедших веков, следуя логике прежнего стиля жизни. Ленту голубого неба над головой пересекали баннеры - их кричащие цвета странно смотрелись на фоне средневековой кирпичной кладки. Кроме растяжек да изредка попадавшейся пары джинсов, сушившихся у кого-то за окном, ничто не напоминало о современной жизни.

Окружающий мир развивался и совершенствовался, но Сиене не было до этого дела. Диретторе Россини говорил, что золотым веком Сиены было позднее Средневековье, и я убедилась, что он прав. Город цеплялся за старые добрые времена, упрямо отвергая заманчивые достижения прогресса. Кое-где угадывалось влияние Возрождения, но в целом, как пошутил диретторе, Сиена слишком мудра, чтобы соблазниться очарованием плейбоев истории, так называемых мастеров, превративших дома в слоеные пироги.

В результате, самым прекрасным в Сиене была ее целостность. Даже сейчас, в безразличном ко всему современном мире, она оставалась Sena Vetus Civitas Virginis, или, в моем переводе, Старой Сиеной, городом Пресвятой Девы. И по этой причине, заключил диретторе, опираясь на зеленую мраморную стойку всеми десятью пальцами, это единственное место на планете, где стоит жить.

- А где еще вы жили? - невинно поинтересовалась я.

- Два дня в Риме, - с достоинством ответил он. - Для чего там дольше торчать? Отведав гнилое яблоко, станет ли сто доедать?

Вдоволь поплутав по тихим, безмолвным улочкам, я, наконец, вышла на оживленную пешеходную улицу. Если я ничего не перепутала, это была улица Корсо, где находятся старейшие банки, обслуживавшие в средние века паломников co всего света - здесь пролегала знаменитая дорога пилигримов. За столетия через Сиену прошли миллионы людей, и многие заморские сокровища и чужеземные монеты сменили тут хозяев. Сегодняшний наплыв туристов был всего лишь продолжением старой прибыльной традиции.

Так, по словам диретторе Россини, разбогатели мои Толомеи и их соперники Салимбени. Торговцы и банкиры, они построили свои укрепленные палаццо по разные стороны главной улицы Сиены и увенчали их непомерно высокими башнями, которые все надстраивали и надстраивали, пока обе не обрушились.

Проходя мимо палаццо Салимбени, я поискала взглядом остатки старой башни. Здание до сих пор выглядело внушительно, с мощной входной дверью а-ля Дракула, но назвать палаццо средневековой крепостью было уже нельзя. Где-то здесь, подумала я, торопливо семеня мимо, подняв воротник, находится кабинет крестника Евы-Марии, Алессандро. Оставалось надеяться, что сейчас он не проверяет полицейские записи на предмет темных пятен в биографии Джулии Джейкобе.

Чуть дальше по улице возвышалось палаццо Толомеи, где сотни лет жили мои предки. Стоя задрав голову и глядя на великолепный средневековый фасад, я вдруг ощутила гордость за свою кровную принадлежность к строителям и обитателям этого замечательного дома. С четырнадцатого века здесь мало что изменилось. Единственным указанием на то, что влиятельные Толомеи выехали, а здание занял современный банк, были рекламные плакаты в глубоко утопленных в стене окнах - яркие обещания были аккуратно нарезаны на равные порции толстыми железными прутьями.

Внутри дом предков выглядел не менее сурово, чем снаружи. Охранник распахнул передо мной дверь, когда я входила, хотя ему и мешала полуавтоматическая винтовка в руках, но едва я увидела интерьер, как сразу забыла о его дежурной галантности. Шесть титанических колонн красного кирпича возносили сводчатый полоток на недосягаемую для человека высоту, и хотя в банке были многочисленные стойки, и стулья, и люди, сновавшие по безбрежному каменному полу, все это занимало столь ничтожную часть зала, что белым львиным мордам, выступавшим из средневековых стен, наше карликовое соседство досаждало не больше случайной мухи.

- Si? [16] - взглянула на меня банковская служащая поверх модных узких очков, пропускавших к глазам лишь тонкий ломтик реальности.

Я конфиденциально подалась вперед:

- Нельзя ли мне переговорить с синьором Франческо Макони?

Служащая все-таки ухитрилась сфокусировать на мне взгляд через свои очочки, но увиденное явно не внушило ей доверия.

- Здесь нет синьора Франческо, - твердо сказала она с сильнейшим акцентом.

- Нет Франческо Макони?

Служащая сочла необходимым вообще снять очки. Осторожно положив их на стол, она посмотрела на меня с той особой доброй улыбкой, какую можно видеть на лице медсестры за долю секунды до того, как в тебя вонзится игла шприца.

- Нет.

- Но мне известно, что раньше он здесь работал… - Я недоговорила, потому что сидевшая на соседнем месте операционистка наклонилась к моей собеседнице и что-то шепнула по-итальянски. Та раздраженно отмахнулась, но через пару секунд задумалась.

- Извините, - ровно начала она, немного подавшись вперед, чтобы привлечь мое внимание. - Вы имели в виду президенте Макони?

Я едва усидела на месте от волнения.

- А двадцать лет назад он здесь работал?

- Президенте Макони был здесь всегда! - ответила служащая, явно шокированная таким вопросом.

- Нельзя ли мне с ним переговорить? - вежливо улыбнулась я, хотя мадам этого и не заслуживала. - Он старый друг моей матери, Дианы Толомеи. Я Джульетта Толомеи.

Обе женщины уставились на меня, словно я была призраком, сгустившимся из воздуха прямо у них на глазах. Не сказав ни слова, служащая, чуть не отправившая меня восвояси, кое-как нацепила очки, натыкала какой-то номер и быстро проговорила что-то подчиненно-робким голосом по-итальянски. Когда краткий разговор закончился, она благоговейно положила трубку и повернулась ко мне со слабым подобием улыбки на лице:

- Он примет вас сразу после ленча, в три часа.

В первый раз после приезда в Сиену я поела - в оживленной пиццерии «Каваллинобианко». Притворившись, что читаю купленный по пути итальянский разговорник, я украдкой поглядывала на улыбки и бурную жестикуляцию жительниц Сиены, постепенно убеждаясь - одолженного костюма и десятка заученных фраз недостаточно, чтобы быть здесь на должном уровне. Итальянки обладали тем, чего у меня никогда не было, какой-то черточкой, которую я затрудняюсь точно охарактеризовать, но которая является основой мимолетного состояния души - счастья.

Побродив по улице и чувствуя себя еще более неуклюжей и неуместной, чем обычно, я заказала чашку эспрессо в баре на пьяцца Постьерла и неожиданно для себя спросила грудастую баристу, нет ли поблизости дешевого магазина одежды - в чемодане Евы-Марии (возможно, к счастью) не оказалось никакого белья. Моментально забыв об очереди, бариста смерила меня взглядом и уточнила:

- Вы хотите все новое? И одежду, и прическу?

- Э-э…

- Не волнуйтесь, мой двоюродный брат лучший парикмахер в Сиене, а может, и в мире. Он из вас красавицу сделает! Идемте!

Взяв меня за руку и велев называть ее Маленой, бариста, не откладывая дела в долгий ящик, повела меня к своему кузену Луиджи, несмотря на явный кофейный час пик. Клиенты разочарованно заорали нам вслед, но бариста и бровью не повела, лишь пожала плечами и посмеялась, зная, что все будут лебезить перед ней, когда она вернется. Может, даже сильнее, чем раньше, после того как поживут немного без нее.

Луиджи подметал волосы на полу, когда мы вошли в салон. Он был не старше меня, но обладал проницательным взглядом Микеланджело. Впрочем, когда этот взгляд остановился на мне, Луиджи остался недоволен.

- Чао, каро, - сказала Малена, расцеловав его в обе щеки. - Это Джульетта. Ей нужен новый имидж.

- Вообще-то только подстричь концы, - вмешалась я. - На пару дюймов.

Произошел короткий, но энергичный спор на итальянском (который я, к счастью, не поняла), но Малена все же убедила Луиджи взяться за мой тяжелый случай. Парень подошел к делу серьезно. Едва Малена вышла из салона, Луиджи усадил меня в парикмахерское кресло и уставился в зеркало, поворачивая меня то так, то этак и разглядывая под разным углом. Стянув с моих косичек резинки, он с отвращением швырнул их в корзину.

- Bene… [17] - сказал он наконец, распустив мне волосы и еще раз оглядев меня в зеркало. - А все не так уж плохо.

Через два часа в палаццо Толомеи я вошла по уши в долгах, но результат стоил каждого несуществующего пенни. Красно-черный костюм Евы-Марии, аккуратно сложенный, лежал на дне бумажного пакета с подходящими туфлями сверху, а на мне красовался один из пяти новых нарядов, которые одобрил Луиджи и его дядя Паоло, владелец магазинчика одежды буквально за углом от парикмахерской. Дядя Паоло, ни слова не говоривший по-английски, но знавший о моде все, что о ней можно знать, скинул мне тридцать процентов со всей покупки, взяв с меня обещание никогда больше не одеваться как серая мышка.

Сперва я пробовала протестовать, объясняя, что мой багаж вот-вот доставят, но потом отступилась. Ну и что, если в гостинице меня уже ожидают чемоданы? В них все равно нет ничего, что можно носить в Сиене, разве что туфли, подаренные мyе Умберто на Рождество, которые я даже не примерила.

По дороге из магазина я разглядывала себя в каждой витрине. Куда я только раньше смотрела? Еще со школы я стриглась собственноручно - подрезала концы кухонными ножницами примерно каждые два года. На это у меня уходило минут пять, и никто ничего не поймет, считала я. Теперь я увидела разницу. Луиджи каким-то образом умудрился оживить мои волосы, и они, упиваясь новой свободой, развевались на легком ветру, окружая пушистым ореолом мое лицо, словно и впрямь достойное оправы.

Когда я была маленькой, тетка Роуз водила нас к местному мастеру. При первом посещении, когда мы сидели в креслах перед большими зеркалами, корча друг другу рожи, старый парикмахер подержал наши «конские хвосты» на весу и заметил:

- Гляди-ка, у одной волосы как медвежья шерсть, а у другой просто королевские локоны!

Тетка Роуз ничего не сказала. Она молча подождала, пока он закончит, заплатила за работу и поблагодарила характерным отрывистым тоном, после чего вытащила нас за дверь, словно это мы, а не парикмахер, повели себя бестактно. С этого дня Дженис не упускала возможности похвалить мои «красивые, как у медведя, волосы».

От воспоминаний на глазах выступили слезы. Я тут гуляю по Сиене, разодетая как кукла, а тетя Роуз уже не увидит, какая бабочка вылетела из кокона макраме. Она пришла бы в восторг, хоть раз увидев меня в нормальном виде, но я была слишком озабочена тем, чтобы лишить этой возможности Дженис.

Президенте Макони оказался учтивым человеком лет шестидесяти, в неброском костюме и галстуке и с удивительно удачно зачесанными сбоку на лысину длинными прядями. Он держался с вызывающим достоинством, но неподдельная теплота, светившаяся в его глазах, сразу перевешивала смешные черточки в его внешности.

- Мисс Толомеи? - Он сердечно пожал мне руку, словно старому другу. - Какое неожиданное счастье!

Ведя меня по банку, президенте Макони на безукоризненном английском рассыпался в извинениях за неровные стены и кривые полы. Даже самый современный дизайн интерьера, с улыбкой пояснил он, не в силах помочь, если зданию восемьсот лет.

После целого дня лингвистических инцидентов я с удовольствием общалась на родном языке. Легкий британский акцент президенте Макони заставлял предположить, что он некоторое время жил в Англии - возможно, учился там, - и это до некоторой степени объясняло, почему мама выбрала его своим поверенным.

Кабинет президенте находился на верхнем этаже. Из створчатых окон открывался изумительной красоты вид на церковь Святого Христофора, окруженную старинными зданиями, но, сделав шаг вперед, я споткнулась о пластмассовое ведро, красовавшееся в центре большого персидского ковра. Убедившись в отсутствии ущерба моему здоровью, президенте Макони аккуратно поставил ведро точно на то место, где оно стояло, пока я его не опрокинула.

- Крыша протекает, - объяснил он, подняв лицо к потрескавшимся гипсовым потолочным украшениям. - Никак не можем найти где. Очень странно. Даже когда нет дождя, вода продолжает капать. - Пожав плечами, он жестом предложил мне присесть на один из двух покрытых искусной резьбой стульев красного дерева. - Прежний президенте считал, это дом плачет. Кстати, он лично знал вашего отца. Усевшись за стол, президенте Макони откинулся назад, насколько позволяла спинка кожаного кресла, положил руки перед собой и соединил кончики пальцев. - Итак, мисс Толомеи, чем могу служить?

Вопрос застал меня врасплох: сосредоточившись на поисках маминого консультанта, я как-то мало обдумывала дальнейшие шаги. Мне представлялось, что Франческо Макони сразу смекнет - я приехала за сокровищем моей матери, потому что больше двадцати лет ждет возможности отдать наконец то, что по праву принадлежит ее наследнице.

Реальный Франческо Макони оказался не так прост. Я начала объяснять цель моего визита; он слушал молча, иногда кивая. Когда я замолчала, он некоторое время выжидательно смотрел на меня с непроницаемым видом.

- И вот я хочу спросить, - договорила я, спохватившись, что упустила самую важную часть, - не могли бы вы передать мне содержимое ее депозитной ячейки?

Достав ключ из кармана, я положила его на стол, но президенте Макони едва взглянул на него. Спустя секунду неловкого молчания он поднялся, подошел к окну и хмуро уставился на крыши Сиены, заложив руки за спину.

- Ваша мама, - сказал он, наконец, - была мудрой женщиной. Когда Господь забирает людей в рай, их мудрость он оставляет на земле. Души мудрых витают вокруг беззвучными совами, и глаза душ видят в темноте, непроницаемой для нас. - Он сделал паузу и потрогал слегка ослабший свинцовый переплет. - В каком-то смысле сова - символ всей Сиены, а не только нашей контрады.

- Потому что все сиенцы мудрые? - предположила я, не понимая, к чему он клонит.

- Потому что сова - наш древний предок. У греков она олицетворяла богиню Афину, деву-воительницу. Римляне звали ее Минервой. Во времена римского владычества в Сиене был храм, посвященный Минерве. В наших сердцах всегда горела любовь к Деве Марии, даже в глубокой древности, когда еще не родился Иисус. Для нас она всегда была здесь.

- Президенте Макони…

- Мисс Толомеи, - повернулся он, наконец, ко мне, - я пытаюсь понять, чего хотела бы от меня ваша мама. Вы просите отдать вам нечто, причинившее ей много горя. Пожелала бы она, чтобы я отдал это вам? - Его губы тронула слабая улыбка. - Впрочем, это решать не мне. Она оставила это здесь, не уничтожив, - значит, хотела, чтобы я передал это вам или кому-то другому. Вопрос в том, уверены ли вы, что хотите это получить?

В наступившем молчании четко слышался дробный звук капель, падавших в пластмассовое ведро в ясный солнечный день.

Вызвав хранителя второго ключа от банковского сейфа, похоронно-серьезного синьора Виргилио, президенте Макони повел меня по отдельной лестнице - винтовой спирали из древнего камня, явно ровеснице дома, - в самые глубокие недра банка. Так я впервые узнала, что под Сиеной есть особый мир - мир пещер и теней, резко контрастировавший с залитыми солнцем оживленными улицами.

- Добро пожаловать в Боттини, - сказал президенте Макони, когда мы шли по похожему на грот коридору. - Это подземный акведук, построенный тысячу лет назад. Здесь сплошной известняк, поэтому даже с помощью существовавших тогда примитивных инструментов сиенские инженеры смогли создать разветвленную сеть туннелей, подведя пресную воду к общественным фонтанам и даже к подвалам нескольких частных домов. Сейчас акведук, разумеется, не используется.

- Но люди туда спускаются? - спросила я, трогая шершавую стену из песчаника.

- Нет, конечно! - Президенте Макони забавляла моя наивность. - Это опасно. Легко заблудиться - никто не знает Боттини целиком. Существует великое множество историй о всяческих тайных проходах, но нам не нужно, чтобы по подземельям носились толпы искателей. Известняк - пористый камень, легко крошится, а наверху - вся Сиена.

Я отдернула руку.

- Но ведь стена укреплена?

Президенте Макони ответил как-то робко:

- Да, в общем, нет…

- Но здесь же банк! Такой риск!

- Однажды, - отозвался президенте, неодобрительно подняв бровь, - кто-то попытался вломиться. Один-единственный раз. Прорыли туннель. Это заняло у них несколько месяцев.

- И что с ними случилось?

Президенте Макони указал на камеру видеонаблюдения, установленную в углу потемнее.

- Самая современная система наблюдения. Когда включилась тревожная сирена, они сбежали через свой туннель, ничего не украв.

- А кто это был, выяснили?

Он пожал плечами:

- Какие-то гангстеры из Неаполя. Больше они сюда не совались.

Когда мы пришли к подвалу, где хранились ценные вклады, президенте Макони и синьор Виргилио одновременно провели картами-ключами по хитроумным замкам, и массивная дверь открылась.

- Видите? - сказал президенте Макони, явно гордясь этим чудом техники. - Даже президент банка не может открыть сейф в одиночку, ибо абсолютная власть приводит к полной коррупции.

Стены подвала от пола до потолка закрывали шкафы с депозитными ячейками. В основном ячейки были маленькими, но некоторые могли с успехом соперничать с камерой хранения в аэропорту. Ячейка моей матери оказалась по размеру средней; президенте Макони показал ее мне и помог вставить ключ, после чего они с синьором Виргилио тактично оставили меня одну. Несколько секунд спустя я услышала за дверью чирканье спичек и поняла, что мужчины решили воспользоваться возможностью покурить в коридоре.

После прочтения теткиного письма я успела придумать тысячи вариантов, каким окажется мамино сокровище, изо всех сил сдерживая необузданную фантазию, чтобы не слишком расстроиться в итоге. В самых смелых мечтах я видела великолепный золотой сундук, запертый и приятно тяжелый, как пиратские сокровища, закопанные на пустынных островах.

Моя мать оставила мне лишь старинную деревянную шкатулку с золотым орнаментом, и хотя она была не заперта (там вообще не было замка), ржавая защелка приросла намертво. Я слегка встряхнула ларчик, чтобы определить его содержимое. Размером с маленькую микроволновку, шкатулка оказалась неожиданно легкой, что сразу исключило возможность найти там золото и драгоценности. Впрочем, фортуна любит разнообразие форм и материй, и я отнюдь не собиралась презрительно морщиться при виде, скажем, денежных купюр с тремя нулями.

Прощаясь, президенте Макони настойчиво предлагал вызвать мне такси, но я отказалась: шкатулка отлично поместилась в один из моих бумажных пакетов, да гостиница «Чиусарелли» была совсем рядом.

- Я бы с этим по городу не расхаживал, - предупредил президенте. - Ваша мама проявляла крайнюю осторожность.

- Да кто знает, что я здесь? Или что я несу ларец?

Макони пожал плечами:

- Салимбени.

Я вытаращила глаза, гадая, уж не шутит ли президенте.

- Только не говорите, что они не успокоились и требуют реванша!

Президенте Макони отвел глаза - ему явно было неудобно говорить на эту тему.

- Салимбени всегда останутся Салимбени.

Удаляясь от палаццо Толомеи, я повторяла эту фразу на все лады, стараясь уяснить, что она означает. В конце концов, я решила, что другого от Сиены нечего и ждать, судя по рассказам Евы-Марии об ожесточенном соперничестве между контрадами на Палио и не утихших до сих пор старинных распрях, пусть оружие и изменилось со времен Средневековья.

Занятая мыслями о полученном наследстве, вновь проходя мимо палаццо Салимбени, я демонстративно пошла уверенной походкой, чтобы Алессандро, выгляни он из окна, понял - власть в городе опять переменилась.

Незаметно покосившись через плечо, чтобы проверить, достаточно ли выразительно у меня получилось, я заметила, что за мной идет человек, странно выделявшийся на общем фоне. Улицу заполняли любопытные туристы, молодые мамаши с колясками, чернявые бизнесмены, которые разговаривали по сотовым, оживленно жестикулируя, а подозрительный тип был одет в заношенный спортивный костюм и очки е зеркальными стеклами, не скрывавшими, однако, что он не сводит взгляд с моих пакетов.

Или это у меня разыгралось воображение? Может, прощальные слова президенте Макони так подействовали на нервы? Я остановилась перед витриной магазина в надежде, что бродяга пройдет мимо, но он тоже замедлил шаг, отвернулся к стене и притворился, что читает постер.

Только тут я впервые ощутила блошиные укусы страха, как это называла Дженис. Пары глубоких вздохов мне хватило, чтобы перебрать все возможные варианты, хотя фактически выход был один. Если продолжать уличное дефиле, рано или поздно бродяга нагонит меня и выхватит сумку или проследит до гостиницы и подкараулит позже.

Мурлыкая себе под нос какой-то мотивчик, я вошла в магазин. Едва за мной закрылась дверь, я бросилась к продавцу с вопросом, можно ли мне выйти через черный ход. Не поднимая головы от каталога мотоциклов, он молча ткнул пальцем в направлении противоположной двери.

Через десять секунд я пулей вылетела в переулок, чуть не опрокинув целый ряд скутеров, припаркованных бок о бок. Я понятия не имела, где нахожусь, но это ничего: важно, что сумки были при мне.

Выходя из такси позади отеля «Чиусарелли», я рада была отдать водителю все, что угодно, но при виде слишком щедрых чаевых таксист покачал головой и вернул большую часть.

- Мисс Толомеи! - чуть ли не в панике кинулся ко мне диретторе, едва я вошла в вестибюль. - Где вы были? Только что заходил капитан Сантини. В форме! Что происходит?

- О! - попыталась улыбнуться я. - Может, он хотел пригласить меня на чашечку кофе?

Диретторе Россини гневно глянул на меня, приподняв брови заостренной аркой неодобрения.

- Мне не показалось, что капитан был здесь с романтическими намерениями, мисс Толомеи. Я настоятельно предлагаю вам ему позвонить. Вот его телефон. - Он благоговейно подал мне визитку, словно святую облатку. - На обратной стороне, видите? Я полагаю, - повысил голос диретторе Россини, когда я прошла мимо него по гостиничному холлу, - что вам следует позвонить ему немедленно!

Чтобы открыть мамину шкатулку, мне потребовался почти час и несколько походов на ресепшен. Перепробовав все имевшиеся в моем распоряжении инструменты: ключ от номера, зубную щетку и телефонную трубку, - я сбегала вниз одолжить пинцет, затем кусачки для ногтей, иголку и, наконец, отвертку. С каждым моим появлением диретторе Россини становился все мрачнее.

В конце концов, мне удалось справиться с задачей, не просто открыв заржавевшую защелку, а отвинтив весь запорный механизм, что заняло довольно много времени - отвертка оказалась маловата. Но я опасалась, что диретторе просто взорвется, если я еще раз спущусь на ресепшен с просьбой.

Упрямство замка сверх всякой меры подогрело мои ожидания, поэтому я откинула крышку, задыхаясь от нетерпения и предвкушения. Исходя из легкости шкатулки, я убедила себя, что там что-то хрупкое и очень ценное, но, открыв ее, увидела, что ошиблась.

Внутри не оказалось ничего хрупкого, там были только бумаги, и без всяких водяных знаков. Ни денег, ни акций, ни купчих на крепости, лишь письма в конвертах и разные печатные тексты, скрепленные степлером либо скатанные в трубку и удерживаемые потрескавшимися резинками. Единственными более-менее вещественными предметами были блокнот, исписанный каракулями и закорючками, дешевое издание «Ромео и Джульетты» в мягкой обложке и старое распятие на серебряной цепочке.

Некоторое время я рассматривала распятие, размышляя, достаточно ли оно старинное, чтобы оказаться ценным, но это было сомнительно. В любом случае это всего лишь серебро и, насколько я понимала, в нем нет ничего примечательного.

То же самое можно было сказать и о томике «Ромео и Джульетты». Я несколько раз перелистала книгу, пытаясь уяснить, в чем ее ценность, но ни на страницах, ни между ними не оказалось ничего, что давало бы надежду. Не было даже пометок на полях.

В блокноте, напротив, нашлись интересные наброски, которые при наличии узкоспециального опыта можно было интерпретировать как имеющие отношение к поискам сокровищ, но с равным успехом это могли оказаться рисунки, вдохновленные походами по музеям и паркам со скульптурами. Внимание матери - если это был ее блокнот и ее рисунки - особенно привлекла одна работа, двухфигурная композиция: коленопреклоненный мужчина держит в объятиях полулежащую женщину. Не будь ее глаза открыты, я бы решила, что она спит или даже мертва. В блокноте скульптура была зарисована раз двадцать, но в основном фрагменты - черты лица, например. Признаюсь, ни один рисунок не пролил свет на загадку, отчего мама так заинтересовалась этим произведением.

На дне шкатулки лежали шестнадцать писем - пять от тетки Роуз, умолявшей мою мать бросить «дурацкие идеи» и вернуться домой, еще четыре тоже от Роуз, но они пришли, видимо, уже после маминой гибели и остались невскрытыми. Оставшиеся письма, адресованные моей матери, были на итальянском, и имена отправителей были мне незнакомы.

Помимо этого, в шкатулке не было ничего, кроме напечатанных на машинке текстов - одни помятые и выцветшие, другие не такие старые и более гладкие, все, кроме одного, на английском. Ни один листок не походил на подлинник; за исключением итальянского все это были переводы, напечатанные не раньше двадцатого века.

По мере знакомства с моим бумажным наследством мне постепенно становилось ясно, что в кажущейся неразберихе есть и ритм, и логика, и когда я это поняла, мне сразу удалось разложить листки на кровати в некоем подобии хронологического порядка:

дневник маэстро Амброджио (1340);

письма Джульетты к Джианноцце (1340);

признание брата Лоренцо (1340);

la Maledizione sul Muro (1370) [18] ;

тридцать третий рассказ Мазуччо Салернитано (1476) [19] ;

«Ромео и Джульетта» Луиджи Да Порто [20] (1530);

«Ромео и Джульетта» Артура Брука [21] (1562);

«Ромео и Джульетта» Уильяма Шекспира (1597);

генеалогическое древо Джульетты и Джианноццы.

Разложить было легко; труднее оказалось разгадать принцип составления этой коллекции. Первые четыре текста, относившиеся к четырнадцатому веку, были загадочны и часто фрагментарны; позднейшие казались более понятными и имели общую черту: это были версии истории Ромео и Юлии, нашедшей свою кульминацию в шекспировской трагедии «Ромео и Джульетта».

Хотя я считала себя до некоторой степени экспертом по этой пьесе, для меня стало совершенной неожиданностью, что Бард не сочинил сюжет самостоятельно, а, простите, выехал на наработках ранних авторов. Да, строки, выходившие из-под пера Шекспира, гениальны, и не пропусти он сюжет о двух влюбленных через станок своего пентаметра, вряд ли трагедия получила бы известность, но, по моему скромному суждению, пьеса была очень хороша еще до того, как легла на стол Шекспира. Интересно, что действие первого варианта пьесы Мазуччо Салернитано от 1476 года разворачивалось не в Вероне, а в Сиене.

Литературное открытие почти отвлекло меня от изрядного разочарования: в маминой шкатулке не оказалось ничего имеющего материальную ценность, и среди бумаг, которые я успела просмотреть, не было ни малейшего намека на припрятанные фамильные сокровища.

Возможно, мне нужно было устыдиться подобных мыслей и с большим уважением отнестись к тому, что я, наконец, держу в руках то, что раньше принадлежало моей матери, но я была слишком сбита с толку, чтобы мыслить рационально. С чего, черт бы побрал, тетка Роуз решила, что мать оставила какую-то огромную ценность, ради которой стоит рискнуть и съездить в опаснейшее, по ее убеждению, место на земле - Италию? И почему мать хранила шкатулку с бумагами в банковском сейфе? Вспомнив о мужчине в спортивном костюме, я почувствовала себя совсем глупо. Конечно, человек шел по своим делам. Просто у меня разыгралось воображение.

Я без энтузиазма принялась пролистывать ранние тексты. Два из них - признание брата Лоренцо и письма Джульетты Джианноцце - представляли собой набор отдельных фраз вроде «клянусь Пресвятой Девой, я действовал по воле Небес» и «весь путь до Сиены в гробу из-за страха перед бандитами Салимбени».

Дневник маэстро Амброджио оказался более связным, но я пожалела, что вообще начала его читать. Кто бы ни был этот маэстро, он страдал словесным недержанием в тяжелой форме и заносил в дневник любой пустяк, случившийся в его жизни, и, как стало ясно, в жизни его друзей тоже, - в 1340 году. Насколько я могла судить, содержание дневника неведомого маэстро не имело отношения ко мне и к остальным бумагам из маминой шкатулки.

Неожиданно мой взгляд наткнулся на имя в середине страницы: Джульетта Толомеи.

Я кинулась к ночнику на тумбочке и перечитала чуть не по слогам. Нет, я не ошиблась: после размышлений о трудностях рисования идеальной розы велеречивый маэстро Амброджио страницу за страницей писал о молодой женщине, носившей такое же имя, как у меня. Совпадение?

Усевшись на кровати, я начала читать дневник с самого начала, периодически сверяясь с тем или иным текстом из шкатулки. Так началось мое путешествие в Сиену 1340 года и протянулась ниточка родства с женщиной, носившей мое имя.


II.I

<p><strong> II.I </strong></p>

И вот в таком подобье страшной смерти

Ты ровно сорок два часа пробудешь.

Сиена, год 1340-й от Рождества Христова

О, фортуна показала им свой переменчивый нрав!

Три дня в пути они играли в прятки со смертью, подкрепляя силы лишь твердыми как камень сухарями. Наконец, в самый знойный, душный день лета они приблизились к концу путешествия - на горизонте как по волшебству возникли башни Сиены, - и в эту минуту, к несчастью, покровительство Небес закончилось.

Устало покачиваясь в повозке между шестью верховыми - как и он, монахами, - молодой чернец Лоренцо мысленно уже видел шипящее пиво и освежающее вино, ожидавшие их в конце путешествия, когда дюжина зловещего вида всадников галопом вынеслись из-за виноградника в туче пыли и окружили путников. Заступив дорогу с обеих сторон, они обнажили мечи.

- Приветствую вас, незнакомцы! - зычно крикнул главарь, беззубый, грязный, но в роскошной одежде - несомненно, с плеча какой-нибудь жертвы. - Кто посмел посягнуть на землю Салимбени?

Брат Лоренцо натянул поводья, сдерживая лошадей. Его спутники постарались по возможности встать между повозкой и разбойниками.

- Как видите, - ответил старший из монахов, немного оттянув грубую рясу и показывая ее капитану, - мы лишь смиренные братья из Флоренции, мой благородный друг.

- Ха! - Предводитель шайки, подозрительно прищурившись, разглядывал монахов. Наконец его взгляд остановился на испуганном лице брата Лоренцо. - Какие сокровища везете в телеге?

- Ничего, что покажется вам ценным, - ответил старший, заставив лошадь немного попятиться и загородить повозку от бандита. - Прошу, позвольте нам проехать. Мы всего лишь ничтожные чернецы и не представляем угрозы для вас или ваших благородных родственников.

- Это дорога Салимбени, - чеканя каждое слово, произнес атаман, подчеркнув свои слова движением клинка - знак своим товарищам подъехать ближе. - Хотите проехать - платите пошлину. Для вашей же безопасности стараемся.

- Мы уже заплатили Салимбени пять пошлин.

Негодяй пожал плечами.

- Покровительство стоит недешево.

- Кто станет нападать на горстку монахов, направляющихся в Рим? - упрямо, но спокойно возразил монах.

- Как кто? Презренные собаки Толомеи! - Капитан дважды сплюнул на землю. Бандиты не замедлили последовать его примеру. - Эти воры, насильники и убийцы!

- Тогда, - вставил монах, - нам лучше добраться до Сиены до темноты.

- Сиена недалеко, - кивнул предводитель. - Но ворота нынче закрывают рано из-за опасных беспорядков, учиняемых бешеными собаками Толомеи и возмущающих спокойствие достойных трудолюбивых жителей Сиены и даже - я бы сказал, особенно - знатного и миролюбивого дома Салимбени, где обитает мой благородный хозяин.

Речь атамана была встречена полным согласием и праведным возмущением в адрес Толомеи со стороны его подручных.

- Как вы, несомненно, поняли, - продолжал бандит, - мы, в меру наших скромных сил, охраняем эту и большинство других дорог гордой республики, Сиены то есть, поэтому, мой вам совет как знающего человека и друга ваших друзей - не мешкая, заплатить пошлину, чтобы продолжить путь и въехать в город прежде, чем закроют ворота. Иначе мирные путешественники вроде вас рискуют стать жертвами подлой шайки Толомеи, которые после полуночи выходят на большую дорогу и творят такие беззакония, что мне даже неловко рассказывать вам о них, святой отец.

Когда бандит договорил, наступила глубокая тишина. Брат Лоренцо съежился на своей повозке за спинами товарищей и отпустил поводья; сердце прыгало у него в груди, словно подыскивая место, где спрятаться. На секунду он даже испугался, что сейчас упадет в обморок. Этот день, с его безжалостным палящим солнцем, без малейшего дуновения ветерка, напоминал одно из описаний ада, а вода у них закончилась много часов назад. Если бы брат Лоренцо заведовал общей казной, то заплатил бы бандитам любую сумму, лишь бы их пропустили.

- Ну что ж, - нарушил молчание старший монах, словно отвечая на неслышную мольбу брата Лоренцо. - Сколько вы хотите за ваше покровительство?

Негодяй ухмыльнулся:

- Смотря, что у вас в повозке.

- Это гроб, благородный друг, с телом погибшего от ужасной чумы.

Большинство бандитов попятились при этих словах, но предводителя было не так легко напугать.

- Да ну? - Его улыбка стала еще шире. - Тогда давайте взглянем, что ли.

- Нельзя, - серьезно сказал монах. - Гроб должен остаться запечатанным, такой у нас приказ.

- Приказ? - воскликнул атаман. - С каких пор чернецы исполняют приказы? И с каких пор… - он выдержал паузу, стараясь не фыркнуть от смеха, -…смиренные монахи ездят на липицианских лошадях?

В молчании, наступившем после этих слов, брат Лоренцо почувствовал, как все его мужество ухнуло свинцовым грузилом на самое дно души, угрожая пробить дыру и выпасть наружу.

- А гляньте-ка сюда! - продолжал атаман, желая ободрить своих головорезов. - Кто видывал чернецов в такой превосходнейшей обуви? Вот это, - он указал мечом на стоптанные сандалии брата Лоренцо, - обычай предписывает носить монахам, мои непредусмотрительные друзья, если хотите избежать пошлин. Как я вижу, единственный настоящий смиренный монах здесь немой паренек в повозке. Что касается остальных, я готов заложить свои яйца, что вы на службе менее могущественного патрона, чем наш Господь, и ценность этого гроба для вас намного превосходит пять жалких флоринов, которые я собираюсь взять с вас за его провоз.

- Вы ошибаетесь, - возразил старший монах, - думая, что мы в силах позволить себе такие траты. Два флорина - все, на что вы можете рассчитывать. Берегитесь: столь безмерная жадность навлечет гнев Небес на вашего покровителя!

Такое предупреждение только позабавило бандита:

- Жадность, говоришь? Нет, я повинен лишь в грехе любопытства. Платите пять флоринов, или я вот что сделаю: гроб останется здесь, под моей охраной, пока ваш патрон лично за ним не явится. Я уже мечтаю познакомиться с пославшим вас богатеньким ублюдком.

- Вскоре вы будете охранять лишь трупный смрад.

Разбойник пренебрежительно усмехнулся:

- Запах золота, друг мой, заглушит любую вонь.

- Твоей вони не забить даже горе золота, - съязвил монах, отбросив, наконец, притворное смирение.

Услышав оскорбление, брат Лоренцо прикусил губу и начал лихорадочно искать пути спасения. Он достаточно хорошо знал своих попутчиков, чтобы предсказать исход перебранки, и не хотел в этом участвовать.

Предводитель бандитов словно не обратил внимание на дерзость жертвы.

- Значит, ты твердо намерен умереть на моем клинке? - спросил он, склонив голову набок.

- Я твердо намерен, - ответил монах, - завершить мой поход, и ни один из твоих ржавых мечей не станет препятствием на моем пути.

- Поход? - дурашливо завопил бандит. - Смотрите, кузены, на монаха, возомнившего, что Бог посвятил его в рыцари!

Шайка загоготала, видимо, поняв шутку. Атаман кивнул на повозку:

- Избавьтесь от этих болванов и отведите лошадей и телегу к Салимбени.

- У меня предложение получше, - насмешливо сказал монах и сбросил рясу, под которой оказались боевые доспехи. - Почему бы нам сперва не проведать моего господина Толомеи с твоей головой на моем копье?

Брат Лоренцо застонал про себя - его худшие опасения начали сбываться. Уже не скрываясь, его попутчики, переодетые вассалы Толомеи, выхватили мечи и кинжалы из-под плащей и седельных сумок. Звук доставаемого из ножен оружия заставил бандитов отшатнуться, но они тут же с воплями, не раздумывая, бросились в атаку.

Шарахнувшись от внезапного шума, лошади брата Лоренцо испуганно присели на задние ноги, а затем бешено рванулись вперед, унося за собой повозку, и чернецу ничего не оставалось, кроме как натягивать ставшие бесполезными поводья и взывать к благоразумию и сдержанности двух животных. Несмотря на три дня в дороге, лошади показали замечательную прыть, увозя свою поклажу по ухабистой дороге подальше от схватки. Колеса пронзительно скрипели, а гроб опасно подскакивал, угрожая свалиться на дорогу и разлететься в щепки.

Не дождавшись от лошадей никакой реакции на свои увещевания, брат Лоренцо обратился к гробу как к более покладистому попутчику. Руками и ногами он пытался сдерживать его прыжки, но пока он пытался половчее обхватить громоздкий ящик, движение на дороге отвлекло его, и он сразу понял, что безопасность гроба должна занимать его сейчас меньше всего.

Потому что за ним во весь опор неслись два бандита, спешивших вновь заявить права на предполагаемое сокровище. Шаря в телеге в поисках какого-нибудь оружия, годного для обороны, брат Лоренцо нашел лишь кнут и собственные четки. Трепеща, он смотрел, как один из бандитов поравнялся с повозкой, зажав кинжал в беззубых деснах, и вытянул руку, чтобы ухватиться за деревянный бортик. Собрав неизбежную дань ярости со своей кроткой души, брат Лоренцо занес кнут над этим решившимся на абордаж пиратом; тот заорал от боли, когда воловий хлыст до крови рассек ему кожу. Впрочем, второго удара негодяй избежал: перехватив опустившийся бич, он выдернул его из руки чернеца. Оставшись под защитой единственно четок и распятия, болтавшегося у него на шее, брат Лоренцо запустил в бандита остатками своей трапезы. Но как ни черств был хлеб, он не остановил разбойника, заскочившего, наконец, в повозку.

Видя, что молодой монах безоружен, негодяй торжествующе выпрямился, вынул кинжал изо рта и повертел туда-сюда длинным лезвием перед дрожащей жертвой.

- Остановитесь во имя Господа! - воскликнул брат Лоренцо, воздев четки. - У меня на небесах есть покровители, которые поразят вас внезапной смертью!

- Да что ты? Ну, зови их сюда!

В ту же секунду крышка гроба отлетела, подброшенная изнутри, и молодая девушка с развевающимися огненными волосами и горящими глазами, придававшими ей вид ангела мщения, в страхе села на своем ложе. Бандит с посеревшим лицом в ужасе выронил нож. Без колебаний ангел протянул руку из гроба, подхватил кинжал и резко воткнул в плоть его обладателя, метя в бедро, - гнев удесятерил ее силы.

Завопив от боли, раненый потерял равновесие и вывалился из повозки, получив при этом, судя по всему, еще худшие увечья, С пылающими от волнения щеками девушка повернулась к брату Лоренцо, улыбнулась ему и собралась уже вылезти из гроба, но монах ее удержал.

- Нет, Джульетта! - шепотом закричал он, заставляя девушку лечь. - Именем Иисуса заклинаю вас оставаться там и лежать тихо!

Захлопнув крышку над ее негодующим лицом, брат Лоренцо огляделся, соображая, где второй преследователь. К несчастью, тому в отличие от первого было не чуждо благоразумие: он не собирался прыгать в бешено мчащуюся повозку. Вместо этого он обогнал брата Лоренцо и схватил одну из лошадей за узду, пытаясь остановить. Через четверть мили лошади перешли на легкий галоп, затем на рысь и, в конце концов, остановились.

Негодяй не спеша подъехал к повозке, и брат Лоренцо узнал роскошно одетого предводителя разбойников, по-прежнему посмеивавшегося и, казалось, ничуть не пострадавшего в кровопролитной схватке. Заходящее солнце окружило бандита совершенно незаслуженно бронзовым ореолом. Брат Лоренцо про себя поразился контрасту сверкающей красоты окрестностей Сиены и откровенной порочностью их обитателей.

- А давай вот как поступим, монах, - начал разбойнике неожиданной учтивостью. - Я подарю тебе жизнь. Более того, ты заберешь эту крепкую повозку и благородных коней и сохранишь при себе свою казну в обмен на эту девку.

- Благодарю вас за щедрое предложение, - отозвался брат Лоренцо, щурясь на солнце. - Но я поклялся защищать эту благородную даму и не могу отдать ее вам. В противном случае мы оба будем гореть в аду.

- Ба! - Разбойник явно много раз слышал это раньше. - Эта девка не больше благородная дама, чем я или ты. Я вообще подозреваю, что она шлюха Толомеи!

Из гроба раздался вопль негодования. Брат Лоренцо быстро поставил ногу на крышку.

- Вы правы, эта дама - истинная драгоценность для мессира Толомеи, - сказал он. - Любой мужчина, коснувшийся ее, втянет весь свой род в нескончаемую войну. Вы же не хотите втянуть вашего хозяина Салимбени в кровавую распрю?

- Ах, эти монахи с их церемониями! - Бандит подъехал вплотную к повозке, и его ореол померк. - Нашел чем угрожать, сопливый проповедник. Война - моя работа!

- Умоляю, отпустите нас! - настаивал брат Лоренцо, подняв в дрожащей руке четки в надежде, что их осветят последние солнечные лучи. - Иначе, клянусь этими святыми бусинами и ранами сладчайшего Иисуса, Господь наложит на вас проклятие, и херувимы сойдут с небес и поразят смертью ваших детей в постели!

- Пускай приходят! - Негодяй вновь обнажил свой меч. - А то слишком много ртов кормить приходится. - Перебросив ногу через шею лошади, он перемахнул на телегу с легкостью танцора. Видя, что молодой монах в ужасе попятился, он засмеялся: - Чему удивляешься? Неужели и впрямь решил, что я тебя пощажу?

Капитан занес меч для удара. Поручив душу Небесам, брат Лоренцо опустился на колени, сжимая четки. Обидно умирать в девятнадцать лет, особенно если никто не видит твоего мученичества, кроме божественного Отца, который не всегда вовремя посылает помощь своим погибающим сыновьям.


ІІ.ІІ

<p><strong> ІІ.ІІ </strong></p>

Присядь, присядь, любезный братец мой!

Для нас с тобой дни танцев уж прошли.

Не помню, сколько времени я провела за чтением, но когда, наконец, переплыла бумажное море, на улице уже проснулись птицы. Теперь я понимала связь между бумагами в маминой шкатулке: все это были дошекспировские версии «Ромео и Джульетты». Текст, датированный 1340 годом, вообще не был художественным произведением, а скорее походил на описание подлинных событий глазами очевидца.

Еще не появившийся на страницах собственного дневника маэстро Амброджио, судя по всему, лично знал людей, ставших прообразами одних из самых трагических фигур мировой литературы. Хотя описанное им пока ничем не напоминало бессмертный шедевр Шекспира, нужно учитывать, что между реальными событиями и творением Барда прошло два с половиной века и сюжет успел пройти через множество рук.

Сгорая от нетерпения поделиться новостью с тем, кто сможет оценить ее по достоинству - ведь не всякому понравится, что много веков миллионы туристов приезжают искать балкон и могилу Джульетты не в тот город, - сразу после утреннего душа я позвонила Умберто на мобильный.

- Поздравляю! - воскликнул он, услышав, что я очаровала президенте Макони и он отдал мне мамину шкатулку. - И насколько ты разбогатела?

- Понимаешь, - замялась я, посмотрев на бумажный ворох на кровати, - сокровище, по-моему, не в шкатулке, если оно вообще существует.

- Конечно, существует, - возразил Умберто. - Иначе к чему твоей матери хранить ларец в банке? Ищи внимательнее.

- Тут такое дело… - Я на секунду замолчала, соображая, как это сказать, не выставив себя идиоткой. - По-моему, я прихожусь какой-то родней шекспировской Джульетте.

Нельзя винить Умберто за искренний смех, но я с трудом подавила раздражение.

- Звучит, конечно, глупо, - продолжала я, прерывая его веселье, - но иначе почему у нас одинаковые имена - Джульетта Толомеи?

- Ты хотела сказать - Джульетта Капулетти, - поправил меня Умберто. - Жаль выводить тебя из приятного заблуждения, но, боюсь, это вымышленный персонаж…

- Разумеется, вымышленный, - перебила я, пожалев, что вообще начала этот разговор. - Но все выглядит так, что у трагедии были реальные прототипы… Ладно, проехали. Что у тебя нового?

После разговора я решила заняться письмами двадцатилетней давности. Наверняка в Сиене найдутся ныне здравствующие люди, знавшие моих родителей и способные ответить на все вопросы, от которых неизменно отмахивалась тетка Роуз. Однако, не зная итальянского, трудно было определить, кто писал - друзья или родственники. Единственным ключом стало обращение «carissima Diana» [22] и подпись - Пия Толомеи.

Развернув карту города, купленную накануне вместе с разговорником, я некоторое время искала адрес, указанный на конверте, и, наконец, нашла крошечную площадь Кастелларе. Дом Пии Толомеи оказался в самом центре Сиены и контрады Совы, моей исконной территории, недалеко от палаццо Толомеи, где я встречалась вчера с президенте Макони.

Если мне повезет, эта Пия Толомеи по-прежнему живет там же, где и двадцать лет назад, отличается словоохотливостью, мечтает поболтать с дочерью Дианы Толомеи и достаточно крепка рассудком, чтобы помнить о чем.

Площадь Кастелларе походила на маленькую крепость, однако ее не так легко оказалось отыскать. Пару раз пройдя мимо, я, наконец, поняла, что нужно пройти через крытый переулок, который я сперва приняла за вход в частный двор. Маленький пятачок плотно обступали высокие безмолвные здания. Глядя на закрытые ставни на потемневших стенах, легко было представить, что они как закрылись в средние века, так и остались до сих пор.

Не будь на углу двух скутеров, полосатой кошки в блестящем черном ошейнике, с важным видом сидевшей на пороге, и музыки, доносившейся из единственного открытого окна, я бы предположила, что дома давно обезлюдели и населены лишь крысами и призраками.

Вытащив конверт, найденный в маминой шкатулке, я еще раз сверила адрес. Согласно карте, я была на месте, но сколько ни ходила от двери к двери, имени Толомеи не нашлось ни на одном из звонков, да и дома с таким номером, как на письме, не было. Чтобы работать здесь почтальоном, подумала я, нужно быть ясновидящим.

Не зная, что предпринять, я начала звонить в двери. Когда собиралась нажать кнопку четвертого звонка, над головой распахнулись ставни, и женщина что-то прокричала по-итальянски.

В ответ я помахала конвертом:

- Пия Толомеи?

- Толомеи?

- Да! Вы знаете, где она живет? Она все еще проживает здесь?

Женщина показала пальцем на другую сторону крохотной площади, добавив что-то, явно означавшее «попытайся там». Только тут я заметила в дальней стене современную дверь с вычурной черно-белой дверной ручкой. Когда я нажала на нее, дверь открылась. Я на секунду замерла, не зная, как в Сиене принято вести себя в частных домах. Женщина в окне продолжала громко настаивать, чтобы я входила, - она явно сочла меня редкостной занудой. Ну, я и вошла.

- Здравствуйте, - робко сказала я, переступив через порог и очутившись в прохладной темноте. Когда глаза привыкли к полумраку, я разглядела, что стою в холле с необычайно высоким потолком, в окружении гобеленов, картин и старинных вещей, выставленных в застекленных шкафах. Я отпустила дверь и сказала громче: - Есть кто-нибудь? Миссис Толомеи? - Но ответом мне стал лишь тихий звук закрывшейся двери, похожий на вздох.

Не зная, что делать дальше, я двинулась по залу, рассматривая экспозицию. Здесь была целая коллекция длинных вертикальных баннеров с изображениями лошадей, башен и женщин, очень похожих на Деву Марию. Некоторые были очень старые и выцветшие, другие - современные и кричаще-яркие. Только тут до меня дошло, что я нахожусь не в частном доме, а в учреждении вроде музея.

Наконец я услышала звук шагов, и низкий звучный голос нетерпеливо позвал:

- Сальваторе?

Я обернулась как ужаленная, чтобы увидеть нежданного призрака, появившегося из соседней комнаты, опираясь на костыль. Это был старик лет за семьдесят, а привычная хмурая гримаса делала его еще старше.

- Сальва…

Он остановился как вкопанный при виде меня и буркнул что-то, прозвучавшее довольно негостеприимно.

- Чао! - мажорно сказала я и выставила перед собой письмо, словно распятие перед известным представителем трансильванской знати. - Я ищу Пию Толомеи. Она знала моих родителей. - Я ткнула пальцем себе в грудь: - Джульетта Толомеи. То-ло-меи.

Старик подошел, тяжело опираясь на костыль, и вырвал письмо из моих пальцев. Он подозрительно взглянул на конверт и повертел несколько раз, перечитывая адреса отправителя и получателя.

- Письмо послала моя жена, - сказал он наконец на неожиданно хорошем английском. - Много лет назад. Диане Толомеи. Она была моей… э-э-э… теткой. Где вы его нашли?

- Диана - моя мама, - ответила я неожиданно тонким голосом, мышиным писком прозвучавшим в просторном зале. - Я Джульетта, старшая из близнецов; приехала увидеть Сиену, посмотреть, где она жила. Вы мою маму… помните?

Старик ответил не сразу. Он посмотрел на меня с явным интересом, затем поднял руку и коснулся моей щеки, чтобы убедиться, что я не призрак.

- Малышка Джульетта? - сказал он. - Поди сюда! - Он схватил меня за плечи и заключил в объятия. - Я Пеппо Толомеи, твой крестный.

Я слегка растерялась. Обычно я ни с кем не обнимаюсь, потому, что так делает Дженис, но этот симпатичный старикан мне понравился.

- Простите за бесцеремонное вторжение… - забормотала я и замолчала, не зная, как продолжать.

- No-no-no-no-no! - сразу отмел мои извинения Пеппо. - Я счастлив, что ты здесь! Давай я тебе музей покажу! Это музей контрады Совы. - Он не знал, откуда начать экскурсию, и живо прыгал на своем костыле, прикидывая, что мне показать, однако, заметив выражение моего лица, спохватился: - Нет! Ты не хочешь смотреть музей, ты хочешь говорить! Да, нам надо поговорить! - Он взмахнул руками, чуть не свалив какую-то скульптуру своим костылем. - Я должен все услышать. Моя жена… мы обязательно должны пойти к ней. Она будет так счастлива! Она дома. Сальваторе! Ну, где же он?…

Через десять минут я пулей вылетела с площади Кастелларе, сидя на заднем сиденье красно-черного скутера. Пеппо Толомеи усадил меня на скутер с галантностью фокусника, помогающего своей прелестной молодой ассистентке забраться в ящик, который он намерен распилить пополам, и как только я крепко ухватила его за подтяжки, мы вылетели через узкий крытый проход, чудом никого не сбив.

Пеппо решил немедленно запереть музей и познакомить меня со своей женой Пией и всеми, кто окажется дома. Я с радостью приняла приглашение, полагая, что он живет где-нибудь за углом. Но когда мы пролетели по улице Корсомимо палаццо Толомеи, я поняла, что ошиблась.

- Далеко еще? - проорала я на ухо водителю.

- Нет-нет-нет! - ответил Пеппо, едва разминувшись с мужчиной, катившим старика в инвалидном кресле. - Не волнуйся, всех созовем и как следует отметим воссоединение семьи.

Возбужденный, взволнованный, он с жаром принялся описывать мне родственников, с которыми я скоро познакомлюсь, хотя я едва слышала его сквозь ветер. Он настолько увлекся, что даже не заметил, как, проезжая палаццо Салимбени, мы заставили не то что расступиться, а отскочить в сторону группу охранников.

- Bay! - воскликнула я, прикидывая, понимает ли Пеппо, что семейную пирушку нам, возможно, придется устраивать в каталажке. Но охранники не сделали попытки нас задержать, лишь проводили тяжелым взглядом, словно собаки на коротком поводке пушистую белку, нагло переходящую дорогу.

Один из них был крестник Евы-Марии, Алессандро, и я почти уверена - он меня узнал, потому что дважды посмотрел на мои заметно удлинившиеся ноги, видимо, гадая, куда подевались шлепанцы.

- Пеппо! - крикнула я, дернув кузена за подтяжки. - Я не хочу попасть в тюрьму!

- Не волнуйся. - Старик свернул за угол и прибавил скорость. - Я езжу слишком быстро для полиции.

Через несколько секунд мы вылетели в старинные городские ворота, как пудель в обруч, и попали прямо в жаркие объятия чудесного, спелого тосканского лета.

Разглядывая окружающий пейзаж из-за плеча Пеппо, я очень хотела испытать что-то похожее на возвращение домой или хоть почувствовать что-нибудь смутно знакомое, но все вокруг меня казалось новым: теплые волны запахов трав и пряностей, лениво перекатывающиеся пологие холмы и даже незнакомая нотка в одеколоне Пеппо, абсурдно привлекательная, учитывая обстоятельства.

Впрочем, много ли мы помним о первых трех годах жизни? Иногда мне удавалось вызвать воспоминание, как я обнимаю чьи-то голые ноги, явно не принадлежавшие тетке Роуз, а еще мы с Дженис хорошо помнили большую стеклянную вазу, полную винных пробок, но трудно было сказать, где все это происходило. Когда мы принимались вспоминать раннее детство, всякий раз возникала путаница.

- Сто процентов, шаткий ломберный столик был в Тоскане, - настаивала Дженис. - Где еще ему быть? У тетки никогда ничего подобного не водилось.

- Тогда как объяснить, - возражала я, - что именно Умберто тебя отшлепал, когда ты этот столик опрокинула?

Этого Дженис объяснить не могла и неохотно бурчала:

- Значит, это был кто-то другой. В два года мужчины еще кажутся одинаковыми. - И фыркала: - Черт, да, по мне, они до сих пор на одно лицо!

В юности я часто фантазировала о возвращении в Сиену и внезапном озарении, когда вспомню все о своем детстве. Но оказавшись здесь, бродя по узким улочкам и ничего не узнавая, я начала опасаться, что жизнь вдали от родных мест высушила важную часть моей души.

Пия и Пеппо Толомеи жили на ферме в маленькой долине, окруженной виноградниками и оливковыми рощами. Невысокие холмы обету пал и усадьбу со всех сторон, и прелесть мирного уединения с успехом возмещала отсутствие видов. Дом отнюдь не блистал роскошью: из трещин в желтых стенах росли сорняки, зеленые ставни нуждались в более серьезном ремонте, чем подкраска, черепичная крыша грозила обвалиться не то что от грозы, но даже от очередного чиха обитателей дома, но ползучие виноградные лозы и с умом расставленные цветочные горшки хорошо маскировали упадок и разрушение и делали усадьбу очаровательной.

Поставив скутер и подхватив костыль, прислоненный к стене, Пеппо повел меня прямо в сад. Там, в тени дома, на табурете сидела его жена Пия в окружении своих внуков и правнуков, как не имеющая возраста богиня плодородия в окружении нимф, и учила их плести косы из свежего чеснока. Пеппо лишь с пятой попытки удалось ей объяснить, кто я и почему он меня привел, но когда Пия все же осмелилась поверить своим ушам, она втиснула ступни в шлепанцы, встала с помощью своей свиты и заключила меня в слезные объятия.

- Джульетта! - воскликнула она, прижав меня к груди и одновременно целуя в лоб. - Che meraviglia! Это чудо!

Ее радость казалась такой искренней, что мне стало стыдно. Утром я пришла в Музей Совы вовсе не в поисках давно потерянных крестных - я и представить не могла, что у меня есть крестные, которые будут счастливы видеть меня живой и здоровой. Я была невероятно растрогана их неподдельной радостью и вдруг поняла, что до сих пор мне еще нигде не были по-настоящему рады, даже дома. По крайней мере, когда рядом ошивалась Дженис.

Через час дом и сад наполнились людьми и провизией, словно вся толпа ожидала за углом - местная деликатность - повода чего-нибудь отпраздновать. Были тут и родственники, и друзья, и соседи Пии и Пеппо, и все в один голос заявляли, что хорошо знали моих родителей и гадали, что же случилось с их дочками-близняшками. Никто не сказал напрямую, но я догадалась, что тетка Роуз налетела коршуном и забрала Дженис и меня против желания остальных Толомеи (дядя Джим имел связи в Госдепартаменте), и мы бесследно исчезли, к огромному огорчению Пии и Пеппо, наших, как ни крути, крестных родителей.

- Но это все в прошлом! - повторял Пеппо, похлопывая меня по спине. - Теперь ты здесь, и мы можем, наконец, поговорить.

Трудно было решить, с чего начинать: столько вопросов ждало ответа, столько лет - отчета, плюс нужно было как-то объяснить отсутствие моей сестрицы.

- Она занята и не смогла приехать, - соврала я, отводя глаза, - но обязательно наведается к вам в самом скором времени.

Дело усложнялось тем, что мало кто из гостей говорил по-английски, и каждый вопрос мне растолковывала третья сторона, но все держались так дружелюбно и тепло, что даже я через некоторое время немного расслабилась и стала вести себя свободнее. Пусть мы не понимали сказанного друг другом, но улыбки и кивки были красноречивее слов.

Вскоре Пия вышла на террасу с фотоальбомом и принялась показывать мне свадебные фотографии моих родителей. Не успела она открыть альбом, как вокруг нас собрались другие женщины и принялись наперебой дополнять ее рассказ и помогать переворачивать страницы.

- Вот! - Пия указала на большое парадное фото. - Твоя мама в моем венчальном платье. Какая все-таки прелестная пара!… А это твой двоюродный братик Франческо…

- Подождите! - Я попыталась удержать ее руку, но тщетно. Пия, видимо, не понимала, что я не помню отца и никогда не видела его фотографий, а единственный снимок моей матери, стоявший на рояле тетки Роуз, был сделан на школьном выпускном вечере.

Альбом Пии стал для меня неожиданностью, и не столько потому, что мама была на солидном сроке беременности (живот выпирал под свадебным платьем), но оттого, что наш отец оказался каким-то древним старцем. Конечно, ему было не сто лет, но по сравнению с мамой, молоденькой выпускницей колледжа, бесенком с ямочками на щеках, он походил на Авраама из моей детской Библии с иллюстрациями.

Однако они выглядели счастливой парой, и хотя снимков с поцелуями не нашлось, почти на всех фотографиях наша мама висла на руке супруга, глядя на него с обожанием. Поэтому спустя некоторое время я, пожав плечами, скрепя сердце предположила, что в этом благословенном солнечном краю прожитые годы не ложатся на мужчин тяжким бременем.

Женщины, столпившиеся вокруг, подтвердили мою мысль: ни одна из них явно не считала такой брачный союз сколько-нибудь странным. Насколько я поняла по их мелодичной итальянской скороговорке, обсуждали в основном свадебное платье, вуаль и сложное генеалогическое родство каждого гостя с моим отцом и с самими собой.

После свадебных фотографий настал черед фоторепортажа с наших крестин, но папы с мамой на них почти не было. На снимках Пия держала младенца: либо Дженис, либо меня - узнать было невозможно, а сама Пия не помнила, - а Пеппо гордо нес на руках другого. Крестили нас, оказывается, дважды: первый раз в церкви, а второй - снаружи, под солнцем, в купели контрады Совы.

- Такой был хороший день, - вспоминала Пия с грустной улыбкой. - Ты и твоя сестричка стали маленькими civettini, совятками. Очень жаль, что… - Она недоговорила, но закрыла альбом очень нежно. - Как давно это было… Иногда мне кажется - неправда, будто время хороший лекарь… - Тут ее прервала какая-то суматоха в доме. Кто-то нетерпеливо несколько раз громко позвал ее по имени. - Пойдем. - Пия поднялась, отчего-то встревожившись. - Это, должно быть, Нонна.

Бабуля Толомеи, которую все называли Нонной, жила у одной из своих внучек в центре Сиены, но сегодня ее позвали на ферму, чтобы познакомить со мной. Поездка явно не входила в ее планы сегодня. Она стояла в коридоре, одной рукой раздраженно поправляя свое черное кружево, а другой тяжело опираясь на внучку. Будь я такой же язвительной, как Дженис, с ходу назвала бы Нонну идеальной моделью для сказочной ведьмы. Клянусь, ей только вороны на плече не хватало.

Пия стремительно помчалась приветствовать старуху, с ворчанием позволившую расцеловать себя в обе щеки и отвести в любимое кресло в гостиной. Несколько минут Нонну устраивали с наивозможнейшим комфортом - принесли подушки и обложили ими почтенную матрону, а из кухни прибежали со специальным лимонадом, который был немедленно забракован и тут же заменен новым, на этот раз с ломтиком лимона на кромке бокала.

- Нонна - твоя тетка, - шепнул мне на ухо Пеппо. - Младшая сестра твоего отца. Пойдем, я тебя представлю.

Он поставил меня перед старухой по стойке «смирно» и в приподнятом тоне объяснил ситуацию по-итальянски, явно ожидая признаков радости на ее лице.

Но Нонна даже не улыбнулась. Как Пеппо ни уговаривал, даже умолял ее разделить всеобщее ликование, ничто не убедило старуху усмотреть толику приятного в моем присутствии. Он даже подвел меня вплотную, чтобы бабка меня хорошенько рассмотрела, но то, что разглядела во мне новоявленная тетя, заставило ее помрачнеть еще сильнее. Не успел Пеппо оттащить меня на безопасное расстояние, как она подалась вперед и прошипела что-то, чего я не поняла, зато остальные замерли от неловкости.

Пия и Пеппо буквально эвакуировали меня из гостиной, рассыпавшись в извинениях.

- Прости нас, ради Бога, - как заведенный повторял Пеппо, от стыда не решаясь поднять на меня глаза. - Не понимаю, что на нее нашло. Из ума выжила, не иначе!

- Не беспокойтесь, - отвечала я, не в силах волноваться от переизбытка эмоций. - Я не виню ее за недоверие. Все это так неожиданно даже для меня…

- Давай-ка прогуляемся, - предложил все еще расстроенный Пеппо. - И вернемся попозже. Я покажу тебе могилы.

Местный погост оказался уютным сонным оазисом, разительно отличавшимся от других кладбищ, где мне доводилось бывать. Это был лабиринт белых, отдельно стоящих стен без крыши, сверху донизу покрытых мозаикой ниш для захоронений. Сплошные имена, даты и фотографии упокоившихся за мраморными плитами и медные кольца, державшие вместо выбывшего из строя хозяина цветы, принесенные посетителями.

- Вот. - Хромая, Пеппо опирался на мое плечо, но это не помешало ему галантно открыть скрипучую железную калитку в маленький склеп рядом с главной аллеей. - Это часть… э-э-э… гробницы Толомеи. Старая, большая часть под землей, но туда уже не ходят. Здесь, наверху, лучше.

- Как красиво. - Я переступила порог маленькой комнаты, оглядывая множество мраморных табличек и букет свежих цветов на алтаре. Маленькая свеча ровно горела в лампадке красного стекла, показавшейся мне смутно знакомой. Видно было, что за склепом Толомеи тщательно ухаживали родственники. В душу закралось чувство вины, что я здесь одна, без Дженис, но я поспешила его подавить. Будь сестрица здесь, наверняка испортила бы трогательный момент язвительными комментариями.

- Здесь твой отец, - показал Пеппо. - А рядом твоя мать. - Он замолчал, погрузившись в воспоминания. - Она была такой молодой… Я думал, она намного меня переживет.

Со стесненным сердцем я смотрела на две мраморные таблички - все, что осталось от профессора Патрицио Сципионе-Толомеи и его жены, Дианы Ллойд Толомеи. Всю жизнь родители были для меня смутными, чуть ли не пригрезившимися тенями, и я никогда не думала, что когда-нибудь окажусь к ним так близко - физически, разумеется, - как сейчас. В фантазиях о путешествии по Италии мне отчего-то не приходило в голову, что мой первейший долг по приезде в страну - навестить могилу родителей, и меня охватила горячая благодарность Пеппо, который без слов подсказал мне поступить достойно и прилично.

- Спасибо, - тихо сказала я, сжав его руку, опиравшуюся на мое плечо.

- Их смерть стала огромной трагедией, - сказал он, покачав головой. - Все записи Патрицио погибли в огне. У него была прелестная ферма в Малемаренде - все пропало. После похорон твоя мать купила маленький дом возле Монтепульчано и поселилась там с тобой и твоей сестрой, но она уже никогда не стала прежней. Каждое воскресенье она носила цветы на его могилу, но, - он вытащил из кармана носовой платок, - никогда больше не изведала счастья.

- Подождите. - Я тупо смотрела на даты смерти на табличках. - Отец умер раньше матери? Они же вроде погибли одновременно… - Еще недоговорив, я сообразила, что отец погиб больше чем за два года до мамы. - Так вы говорите, пожар?…

- Кто-то… Нет, я не должен этого говорить! - Пеппо нахмурился от досады на самого себя. - Произошел пожар, ужасный пожар. Усадьба твоего отца сгорела полностью. Диане повезло - в тот день она была в Сиене, ходила с вами по магазинам. Это была огромная трагедия. Я думал, Господь простер над Дианой оберегающую длань, но два года спустя…

- Дорожная авария, - пробормотала я.

- Ну да… - Пеппо поковырял пол мыском ботинка. - Я не знаю, что произошло на самом деле, и никто не знает, но я тебе кое-что скажу… - Он впервые поднял на меня глаза. - Я всегда подозревал, что к этому приложили руку Салимбени.

Я не знала, что сказать. Мне вспомнилась Ева-Мария и ее чемодан одежды. Она была так добра, так искренне предлагала дружбу…

- Был такой молодчик, - продолжал Пеппо. - Лучано Салимбени. Отъявленный негодяй. Ходили слухи. Я не хочу… - Пеппо нервно взглянул на меня. - Пожар. Пожар, в котором погиб твой отец. Поговаривали, что это был поджог, вроде кто-то хотел его убить и уничтожить его записи. А какой красивый дом пропал!… Так вот, кажется, твоя мать что-то спасла из огня. Что-то важное. Документы. Она боялась говорить об этом, но после пожара начала задавать странные вопросы…

- О чем?

- О самом разном. Я не знал ответов. Она спрашивала меня о Салимбени, о подземных ходах, хотела найти могилу, как-то связанную с эпидемией чумы…

- Бубонной чумы?!

- Да, которая в 1348 году выкосила чуть не всю Сиену. - Пеппо откашлялся, справляясь с неловкостью. - Понимаешь, твоя мать верила, что над Толомеи и Салимбени висит старинное проклятие, и пыталась узнать, как его снять. Она была одержима этой идеей. Хотелось ей верить, но… - Пеппо оттянул ворот, словно ему вдруг стало жарко. - Она была непреклонна. Она считала, что все мы прокляты - смерть, разорение, несчастные случаи, чума на оба ваших дома - так она повторяла. - Пеппо глубоко вздохнул, переживая заново болезненные воспоминания прошлого. - Она постоянно цитировала Шекспира, вообще очень серьезно относилась к «Ромео и Джульетте», считала, что все это случилось здесь, в Сиене. У нее была на этот счет своя теория… - Пеппо снисходительно покачал головой. - Не знаю, я не профессор. Мне известно лишь о существовании молодчика Лучано Салимбени, который охотился за сокровищем.

Не удержавшись, я живо спросила:

- Каким сокровищем?

- Да кто ж его знает? - всплеснул руками Пеппо. - Твой отец головы не поднимал, читая старые легенды, бредил потерянными сокровищами. Твоя мать сказала мне однажды о… Как же она это назвала? А, «Глаза Джульетты». Не знаю, что она имела в виду, но, по-видимому, это большая ценность, и именно за ней охотился Лучано Салимбени.

Я сгорала от желания узнать больше, но Пеппо выглядел очень измученным, почти больным. Он пошатывался и все хватал меня за руку, пытаясь удержать равновесие.

- На твоем месте, - продолжил он, - я был бы очень, очень осторожен. И не доверял никому по фамилии Салимбени. - Увидев выражение моего лица, он нахмурился: - Ты думаешь, я pazzo… сумасшедший? Вот мы стоим у могилы молодой женщины, безвременно нас покинувшей. Она была твоей матерью. Кто я такой, чтобы говорить тебе, кто ее убил и почему? - Его рука на моем плече сжалась. - Она мертва. Твой отец мертв. Это все, что я знаю. Но мое старое сердце Толомеи подсказывает, что ты должна быть очень осторожна.

Старшеклассницами мы с Дженис участвовали в школьном спектакле. Так совпало, что в тот год ставили «Ромео и Джульетту». После проб Дженис утвердили на Джульетту, а мне досталась роль дерева в саду Капулетти. Разумеется, сестрица основное внимание уделяла красоте ногтей, а не заучиванию строф, и всякий раз, когда мы репетировали сцену на балконе, я шепотом подсказывала ей первые слова каждой реплики - все равно торчала на сцене с ветками вместо рук.

В вечер премьеры Дженис особенно жестоко дразнила меня, насмехаясь над коричневым гримом, и выхватывала листья из моих волос - сама-то она выглядела куколкой с золотистыми косами и розовыми щеками, поэтому к сцене на балконе у меня не только пропала охота подсказывать бездельнице, но появилось жгучее желание как следует ее подставить. Когда Ромео спросил: «Так чем поклясться?» - я прошептала: «Тремя словами!» И Дженис повторила как попугай: «Тремя словами! Желаю доброй ночи сотню раз!», чем совершенно сбила Ромео с толку, и сцена получилась скомканной.

Позже, изображая канделябр в спальне Джульетты, я заставила Дженис проснуться рядом с Ромео и тут же выпалить: «Уж день давно, нет, милый, уходи!», что задало неверный тон всей нежной сцене. Нет нужды говорить, что после спектакля Дженис гонялась за мной по всей школе, осатанело вопя, что ночью сбреет мне брови. Поначалу я от души веселилась, но, в конце концов, сестрица заперлась в школьном туалете и прорыдала целый час; даже мне стало не до смеха.

Далеко за полночь, когда я в гостиной разговаривала с теткой Роуз, боясь заснуть и рисковать бровями, вошел Умберто, неся на подносе бутылку кагора и два бокала. Странно, но тетка даже не заикнулась, что мне еще рано пить вино.

- Значит, тебе нравится эта пьеса? - спросила Роуз. - Ты, похоже, знаешь ее наизусть.

- Не то чтобы нравится, - призналась я, пожав плечами и мелкими глотками отпивая вино. - Просто она… застряла в голове и не идет из мыслей.

Тетка медленно кивнула, смакуя кагор.

- Твоя мать тоже знала наизусть «Ромео и Джульетту», была просто одержима этой пьесой…

Я затаила дыхание, боясь спугнуть теткино настроение. Я ожидала услышать о маме еще что-нибудь, но так и не дождалась. Тетка Роуз подняла глаза, нахмурилась, кашлянула и сделала еще глоток. На том разговор и кончился. Это было единственным, что Роуз сама, без расспросов, открыла мне о матери. Я из мести ничего не сказала Дженис. Одержимость шекспировской пьесой осталась маленькой тайной между мной и мамой, как и мой тайный страх умереть, как мама, в двадцать пять лет.

Как только Пеппо высадил меня перед отелем «Чиусарелли», я зашла в ближайшее интернет-кафе, открыла «Гугл» и набрала «Лучано Салимбени». От меня потребовалось множество непростых трюков вербальной акробатики, чтобы придумать сколько-нибудь подходящую фразу для поиска. Лишь спустя, по меньшей мере, полтора часа досадных осечек с итальянским языком я узнала, что, во-первых, Лучано Салимбени давно мертв, во-вторых, он был, как мы говорим, плохим парнем, чуть ли не серийным убийцей, а в-третьих, состоял в каком-то родстве с Евой-Марией Салимбени. В-четвертых, с автомобильной аварией, в которой погибла моя мать, действительно было нечисто, и Лучано Салимбени объявили в розыск с целью снятия свидетельских показаний по этому делу.

Я распечатала все страницы, чтобы позже перечитать со словарем. Поиск мало что дал сверх того, что Пеппо рассказал в склепе, но, по крайней мере, я убедилась, что мой пожилой кузен ничего не придумал: около двадцати лет назад в Сиене действительно находился на свободе опасный тип Лучано Салимбени.

Я немного приободрилась, узнав, что он мертв. Значит, Лучано Салимбени ни под каким видом не мог быть давешним занюханным преследователем в спортивном костюме, который провожал меня из палаццо Толомеи, пожирая глазами пакет с маминой шкатулкой.

Затем мне в голову пришло поискать «Глаза Джульетты». Естественно, ни один результат не имел ничего общего с легендарными сокровищами. Почти все ссылки были околонаучными дискуссиями о значении глаз в творчестве Шекспира. Я добросовестно прочитала пару отрывков из «Ромео и Джульетты», пытаясь разгадать их тайный смысл.


В твоих глазах страшнее мне опасность,

<p><strong><emphasis> В твоих глазах страшнее мне опасность, </emphasis></strong></p> Чем в двадцати мечах.

Ну, подумала я, если этот негодяй Лучано Салимбени действительно убил мою мать из-за дорогостоящего артефакта под названием «Глаза Джульетты», тогда реплика Ромео - чистая правда: какова бы ни была природа этих таинственных глаз, они потенциально опаснее любого оружия. Следующий отрывок был сложнее, чем расхожая цитата:


Прекраснейшие в небе две звезды
Принуждены на время отлучиться,
Глазам ее свое моленье шлют -
Сиять за них, пока они вернутся.
Но будь ее глаза на небесах,
А звезды на ее лице останься, -
Затмил бы звезды блеск ее ланит,
Как свет дневной лампаду затмевает;
Глаза ж ее с небес струили б в воздух

Такие лучезарные потоки,

<p><strong><emphasis> Такие лучезарные потоки, </emphasis></strong></p> Что птицы бы запели, в ночь не веря.

Я обдумывала эти строки всю дорогу по виа дель Парадизо. Ромео явно пытался сделать Джульетте комплимент, сказав, что ее глаза подобны сияющим звездам, но выразился довольно чудно. По-моему, не самая удачная мысль кадрить девушку, живописуя, на что она была бы похожа без глаз.

Но любимая поэзия хотя бы отвлекла меня от других фактов, которые я узнала за день. Мои родители умерли ужасной смертью, порознь; не исключено, что от рук убийцы. Покинув склеп несколько часов назад, я все еще не могла до конца осознать ужасное открытие. К шоку и скорби примешивались пресловутые блошиные укусы страха, как и накануне, когда мне показалось, что за мной идут от банка. Но прав ли был Пеппо, призывая меня к осторожности? Неужели и я теперь в опасности, ведь столько лет прошло? Если так, пожалуй, лучше вернуться в Виргинию. Но вдруг здесь меня и вправду ждет сокровище? Что, если где-нибудь среди бумаг из маминой шкатулки и впрямь откроется намек на местонахождение «Глаз Джульетты», что бы это ни было?

Занятая своими мыслями, я забрела в уединенный монастырский сад возле площади Святого Доменико. Уже начинались сумерки, и я секунду постояла в портике крытой галереи, впитывая последние лучи заходящего солнца. Вечерние тени медленно подползали к моим ногам. Мне еще не хотелось возвращаться в гостиницу, где меня ждал дневник маэстро Амброджио и вторая захватывающая бессонная ночь с путешествием в 1340 год.

Растворившись в лучезарном свете заката, я думала о родителях, когда впервые увидела его - маэстро.

Он шел по темной уже галерее напротив с мольбертом и всякой мелочью, которую то и дело ронял, останавливался и перехватывал поудобнее. Сперва я молча смотрела на него - не смотреть было невозможно. Со своими длинными седыми волосами, потертым пиджаком и открытыми шлепанцами, маэстро был не похож на других итальянцев. Скорее он смахивал на путешественника во времени из Вудстока, шаркающего по миру, который заполонили симуляторы и копии.

Сперва он меня не заметил, и когда я нагнала его и подала оброненную кисть, маэстро подскочил от испуга.

- Извините, - сказала я. - Кажется, это ваше.

Маэстро недоуменно взглянул на кисть, но все же взял ее - неловко, словно не осознавая, что это. Затем он перевел взгляд на меня, все еще ничего не понимая, и спросил:

- Мы знакомы?

Не успела я ответить, как на его лице расплылась улыбка и он воскликнул:

- Как же, как же, я вас знаю! Я вас помню. Вы… Напомните, как вас зовут?

- Джульетта Толомеи, но я не думаю…

- Да-да-да, конечно! Где же вы были?

- Я? Я только приехала.

Он поморщился от собственной недогадливости.

- Конечно, вы только что приехали! Не обращайте на меня внимания. Вы только что приехали и вот стоите здесь, Джульетта Толомеи, прекраснее, чем когда-либо. - Он улыбнулся и покачал головой: - Никогда я не понимал механизм времени, никогда.

- С вами все нормально? - спросила я, ничего не понимая.

- Со мной? О да, благодарю вас. Но вы должны обязательно наведаться ко мне. Я хочу вам кое-что показать. Знаете мою мастерскую на улице Святой Екатерины? Синяя дверь. Не стучите, заходите без церемоний.

Только тут до меня дошло, что он принял меня за туристку и хочет всучить мне сувенир. Ага, сейчас, подумала я, так я и попалась на эту удочку.

Когда вечером я позвонила Умберто, он пришел в сильное волнение, узнав о моих открытиях, связанных с гибелью родителей.

- Ты уверена? - повторял он. - Ты точно уверена, что это правда?

Я сказала, что да. Факты не только указывали, что двадцать лет назад отец с матерью перешли дорожку каким-то темным личностям, но, судя по всему, эти личности до сих пор не успокоились. Иначе с чего кому-то идти за мной от банка?

- Ты уверена, что он за тобой следил? - не поверил Умберто. - Может, он…

- Умберто, - перебила я, - он был одет в тренировочный костюм.

Мы оба знали, что для Умберто лишь последний негодяй пойдет по центральной улице в спортивном костюме.

- Может быть, он хотел залезть к тебе в карман? - неуверенно предположил Умберто. - Увидел, как ты выходишь из банка, и решил, что ты сняла деньги.

- Может. Вот чего я точно не пойму, с какой радости кому-то красть шкатулку. В ней нет ничего о «Глазах Джульетты»…

- «Глазах Джульетты»?!

- Так сказал Пеппо. - Я со вздохом плюхнулась на неразобранную постель. - Вроде бы это и есть сокровище. Но если тебе интересно мое мнение, я думаю, все это просто большая афера. Наверное, мама с теткой Роуз сидят сейчас в раю и хохочут надо мной. Ладно… Как у тебя дела?

Мы поговорили еще добрых пять минут, прежде чем я выяснила, что Умберто живет не в доме тетки Роуз, а в нью-йоркской гостинице и ищет работу. Я не могла представить его в качестве официанта на Манхэттене, натирающего пармезан на макароны посетителям. Видимо, он разделял мои чувства, но голос у него был усталый и подавленный. Мне очень хотелось утешить Умберто, сказав, что я вышла на след большого сокровища, но, несмотря на обретение маминой шкатулки, я не представляла, с чего начать.


ІІ.ІІІ

<p><strong> ІІ.ІІІ </strong></p>

Смерть выпила мед твоего дыханья,

Но красотой твоей не овладела.

Сиена, год 1340-й от Рождества Христова

Смертельного удара так и не последовало.

Вместо этого брат Лоренцо, все еще стоявший на коленях и шептавший молитву в шаге от негодяя, услышал короткий отвратительный хрип. Дрожь сотрясла всю повозку, послышался глухой звук упавшего на дорогу тела, и наступила тишина. Робко приоткрыв один глаз, брат Лоренцо убедился, что несостоявшийся убийца уже не нависает над ним с обнаженным мечом. Тогда чернец нервно вытянул шею - посмотреть, куда это бандит так внезапно исчез.

Он лежал на краю придорожной канавы, изломанный и окровавленный, - человек, который еще несколько секунд назад был самоуверенным предводителем шайки грабителей. Каким простым и хрупким он выглядит теперь, подумал брат Лоренцо, с кинжалом, торчащим из груди, и струйками крови, стекавшими из дьявольского рта в ухо, немало слышавшее напрасной слезной мольбы.

- Матерь Божья! - Чернец благодарно воздел к небесам сложенные руки. - Спасибо тебе, о Пресвятая Дева, спасшая жизнь твоего недостойного служителя!

- Пожалуйста, пожалуйста, брат, только я не дева.

Услышав какой-то загробный голос и спохватившись, что говоривший находится совсем близко и весьма грозно выглядит в шлеме с плюмажем, кирасе и с копьем в руке, брат Лоренцо вскочил на ноги.

- Святой Михаил! - воскликнул он с восторгом и ужасом. - Ты спас мне жизнь! Этот человек - негодяй, он едва не убил меня!

Святой поднял забрало, открыв юное лицо.

- Да, я так и понял, - сказал он вполне человеческим голосом. - Но вынужден снова тебя разочаровать - я и не святой.

- Кто б ты ни был, благородный рыцарь, - вскричал брат Лоренцо, - твое появление поистине чудо, и я уверен, что Пресвятая Дева щедро вознаградит тебя за этот поступок в раю!

- Спасибо, брат, - отозвался молодой рыцарь. В его зеленых глазах заплясали лукавые искры. - Будешь говорить с ней в следующий раз, передай, что меня вполне устроит награда на земле. Другая лошадь, например. С этой я уж точно опозорюсь на Палио.

Брат Лоренцо моргнул раз-другой. Он постепенно начинал осознавать, что его спаситель сказал правду: он отнюдь не святой. А судя по вольным речам о Деве Марии, он, как ни прискорбно, еще и не слишком благочестив.

В тишине отчетливо послышался тихий скрип крышки гроба - его обладательница пыталась украдкой рассмотреть своего храброго спасителя. Брат Лоренцо поспешно уселся сверху, чтобы ей помешать. Чутье подсказывало ему, что эти двое молодых людей не должны знать друг друга.

- В каких краях ты воевал, доблестный рыцарь? - начал он, решив держаться учтиво. - Едешь ли ты в Святую землю или возвращаешься домой?

Собеседник в кирасе не поверил своим ушам:

- Откуда ты взялся, чудак? Уж монах-то должен знать, что времена Крестовых проходов миновали! - Он показал на Сиену: - Эти холмы, эти башни и есть моя святая земля!

- Тогда я искренне рад, - поспешно заверил брат Лоренцо, - что прибыл сюда не с дурными намерениями!

Рыцарь, однако, не был в этом убежден.

- Позволь спросить, - начал он, прищурившись, - что привело тебя в Сиену, монах? И что ты везешь в этом гробу?

- Ничего.

- Ничего? - Рыцарь оглянулся на мертвое тело у канавы. - Станут Салимбени проливать кровь из-за пустяка! Уж наверняка у тебя там что-то ценное?

- Вовсе нет! - настаивал брат Лоренцо. Он еще не оправился от потрясения и не мог вложить достаточно убедительности в свои слова, чтобы развеять подозрения незнакомца, столь хорошо владеющего искусством убивать. - В этом гробу лежит один из моих бедных братьев, ужасно изуродованный после падения с нашей колокольни три дня назад. Я должен сегодня доставить его мессиру… семье в Сиену.

К огромному облегчению монаха, подозрительное выражение на лице рыцаря сменилось сочувствием, и он больше не расспрашивал о гробе. Отвернувшись, он нетерпеливо посмотрел на дорогу. Проследив за его взглядом, брат Лоренцо не увидел ничего, кроме закатного солнца, и тут же вспомнил, что лишь благодаря этому юноше, дерзкому посланцу Небес, он может продолжать свой путь, и, слава Создателю, без всяких опасностей.

- Кузены! - крикнул его спаситель. - Наш пробный заезд встретился с препятствием в лице этого несчастного монаха!

Только тут брат Лоренцо увидел пятерых всадников, возникших прямо на фоне солнечного диска. Когда они подъехали, он разглядел, что это совсем молодые люди, занятые какими-то состязаниями. Они не были вооружены; один из них, сущий мальчишка, держал большие песочные часы. При виде мертвого тела у края канавы он выронил свою ношу, и на стекле появилась большая трещина.

- Дурная примета перед скачками, - заметил рыцарь. - Может, наш святой отец отгонит нечистого парой молитв? Так что, брат, найдется у тебя благословение для моей лошади?

Брат Лоренцо гневно посмотрел на своего спасителя, подозревая какую-то каверзу. Но тот сидел в седле с совершенно искренним видом, словно в кресле у себя дома. Увидев, что монах нахмурился, молодой человек улыбнулся и сказал:

- Ладно, этой заезженной кляче все равно никакое благословение не поможет. Но скажи мне, прежде чем мы расстанемся, друга я спас или врага?

- Благородный господин! - Устыдившись своих сомнений в человеке, которого Господь послал избавить его от смерти, брат Лоренцо вскочил на ноги и прижал ладони к сердцу: - Я обязан тебе жизнью! Отныне и навсегда я твой преданный слуга!

- Хорошо сказано, но чей ты сторонник?

- Сторонник? - Брат Лоренцо в замешательстве переводил взгляд с одного на другого, как бы ища подсказки.

- Да, - сказал мальчишка, уронивший часы. - Чью сторону ты держишь на Палио?

Шесть пар глаз сузились, когда брат Лоренцо замялся с ответом. Взгляд чернеца упал на золотой клюв на украшенном плюмажем шлеме рыцаря, на черные крылья на штандарте, привязанном к его копью, и на огромного орла, распростершего крылья на нагруднике его кирасы.

- А, ну конечно, я держу сторону… орла! Да! Великого орла, властелина неба!

К его облегчению, ответ был встречен приветственными возгласами.

- Значит, ты и вправду друг, - заключил рыцарь. - Я рад, что убил его, а не тебя. Поехали, мы проводим тебя в город. Через ворота Камоллии после захода солнца не пропускают повозки, поэтому поспешим.

- Ваша доброта, - сказал брат Лоренцо, - оставляет меня в неоплатном долгу. Дозвольте мне узнать ваше имя, чтобы вечно повторять его в смиренной молитве!

Шлем с клювом коротко качнулся в сердечном кивке.

- Я из контрады Орла. Люди зовут меня Ромео Марескотти.

- Значит, ваше бренное имя - Марескотти?

- Что значит имя? Орлы живут вечно.

- Только Небеса, - возразил брат Лоренцо, чья природная въедливость временами пересиливала благодарность, - могут даровать вечную жизнь.

Рыцарь улыбнулся.

- Тогда орел, - ответил он, развеселив своих спутников, - любимая птица Девы Марии.

Когда Ромео и его кузены доставили монаха с повозкой к названному им дому в Сиене, сумерки уже сменила темнота и недоверчивая тишина накрыла город. Двери и ставни были закрыты, засовы задвинуты, чтобы в дома не проникла нечисть, просыпающаяся с приходом ночи, и если бы не луна или случайный прохожий с факелом, брат Лоренцо неминуемо заблудился бы в густом лабиринте крутых городских улиц.

Когда Ромео спросил, к кому он направляется, монах солгал. Он слишком хорошо знал о кровавой вражде между Толомеи и Салимбени, чтобы понимать - в случае неудачного стечения обстоятельств признание о его визите к великому мессиру Толомеи может оказаться роковым. Он не знал, как поступят Ромео и его кузены, при всей их готовности помочь, и какие непристойные сплетни поползут по городу, скажи он правду. Поэтому монах ответил, что едет в мастерскую маэстро Амброджио Лоренцетти - из всех сиенцев он знал лишь его одного.

Амброджио Лоренцетти был даровитый художник, снискавший широкую известность своими фресками и портретами. Брат Лоренцо никогда не встречал его лично, но помнил, как кто-то рассказывал, что этот великий мастер живет в Сиене. Не без трепета чернец назвал это имя Ромео, но когда молодой человек ничего не возразил, монах уверился, что поступил правильно.

- Ну что ж, - сказал Ромео, осаживая лошадь посреди узкой улочки. - Вот мы и приехали. Синяя дверь.

Брат Лоренцо огляделся, удивившись, что прославленный мастер живет в столь убогом месте. От мусора и помоев было некуда ступить, и тощие кошки сверкали глазами с порогов и из темных углов.

- Благодарю вас, - сказал он, слезая с повозки, - за неоценимую помощь, добрые господа. Небеса по справедливости вознаградят ваше великодушие.

- Отойди в сторону, монах, - отозвался Ромео, спешиваясь. - Мы внесем гроб в дом.

- Нет! Не трогайте его! - Брат Лоренцо попытался встать между Ромео и гробом. - Вы мне и так достаточно помогли.

- Чепуха! - Ромео едва не отпихнул монаха в сторону. - Сак ты собираешься его втаскивать без помощи?

- Я не… Бог подскажет мне способ! Маэстро поможет!

- У художников острый глаз и верная рука, но не сила. - На этот раз Ромео действительно отодвинул собеседника в сторону, но сделал это мягко, помня, что имеет дело со слабым противником.

- Нет! - воскликнул он, чуть ли не кидаясь на гроб грудью, желая заботиться о нем в одиночку. - Я вас умоляю… Нет, я приказываю!

- Ты мне приказываешь? - чуть не рассмеялся Ромео. - Эти слова разжигают во мне любопытство. Я же спас тебе жизнь, монах! Отчего это ты вдруг не в силах принять мою доброту?

По другую сторону синей двери, в мастерской, маэстро был занят обычным для этого времени суток делами: смешивал и пробовал краски. Ночь принадлежит смелым, безумцам и художникам - часто в одном лице, - и это прекрасное время для работы, потому что все заказчики уже дома, едят, пьют и спят. Никто не побеспокоит маэстро после заката.

Поглощенный любимым занятием, маэстро Амброджио не обратил внимания на шум на улице, пока не зарычал его пес Данте. Прямо со ступкой в руках художник подошел к двери и попытался оценить ожесточенность спора, разгоревшегося, судя по звукам, буквально у его порога. Ему пришла на ум величественная гибель Юлия Цезаря, павшего под ударами кинжалов римских сенаторов и очень красиво умершего - с кровью на белом мраморе и в гармоничном обрамлении колонн. Может, какой-нибудь знатный сиенец погибнет похожим образом, позволив маэстро запечатлеть эту сцену на какой-нибудь местной стене?

В этот момент забарабанили в дверь. Данте залаял.

- Тихо! - сказал Амброджио псу. - Советую тебе спрятаться, на случай если сюда ворвутся разъяренные спорщики. Я знаю таких людей куда лучше, чем ты.

Едва он открыл дверь, как в мастерскую ворвался шум скандала - несколько мужчин говорили на повышенных тонах, - и маэстро сразу оказался вовлеченным в горячий спор о чем-то, что надлежало непременно внести в дом.

- Скажите им, мой дорогой брат во Христе, - умолял запыхавшийся монах. - Скажите, что мы справимся сами!

- С чем? - заинтересовался маэстро Амброджио.

- С гробом! - ответил кто-то другой. - С телом мертвого звонаря! Смотрите сами!

- Боюсь, вы ошиблись домом, - сказал маэстро. - Я это не заказывал.

- Умоляю вас, - просил монах, - впустить нас. Я все объясню.

Маэстро ничего не оставалось, как уступить. Он распахнул двери, чтобы молодые люди смогли занести гроб в мастерскую. Его поставили посреди комнаты. Маэстро ничуть не удивился при виде молодого Ромео Марескотти и его кузенов, занятых - в который раз! - очередной проказой; что на самом деле озадачило художника, так это присутствие ломавшего руки монаха.

- Это самый легкий гроб, который мне доводилось поднимать, - сказал один из спутников Ромео. - Ваш звонарь, должно быть, ничего не весил. В следующий раз выбирайте монаха потолще, чтобы не сдуло с колокольни.

- Обязательно! - клятвенно заверил брат Лоренцо, едва сдерживая нетерпение. - Позвольте же поблагодарить вас за доброе дело, благородные господа. Спасибо вам, мессир Ромео, за спасение наших жизней… Моей, моей жизни! Вот, прошу принять… - Откуда-то из-под рясы он извлек маленькую погнутую монетку - чентезимо [23] за беспокойство.

Его рука с монетой повисла в воздухе. Никто чентезимо не взял. Помедлив, брат Лоренцо затолкал ее обратно под рясу. Уши его горели, как угли при внезапном порыве ветра.

- Все, чего я прошу, - повторил Ромео, больше для потехи, - это показать нам содержимое гроба, потому что, клянусь жизнью, там не монах, ни толстый, ни тощий.

- Нет! - Тревога брата Лоренцо сменилась настоящей паникой. - Я не могу этого допустить! Свидетельница мне Пресвятая Дева, я клянусь вам, каждому из вас, что гроб должен оставаться закрытым, или огромное несчастье постигнет нас всех!

Маэстро Амброджио пришло в голову, что он незаслуженно обходил вниманием своеобразие птиц. Маленький воробушек, выпавший из гнезда, со встопорщенными перьями и испуганными глазками-бусинками - именно так выглядел молодой монах, окруженный известными сиенскими буянами.

- Брось, монах, - увещевал Ромео. - Я же спас тебе жизнь. Разве я не заслужил толику твоего доверия?

- Боюсь, - сочувственно сказал маэстро Амброджио брату Лоренцо, - вам придется исполнить угрозу и навлечь на нас всех несчастье. Это уже дело чести.

Брат Лоренцо безнадежно покачал головой.

- Ну что ж, будь по-вашему. Я открою гроб. Но позвольте мне сперва объяснить… - Его глаза заметались по комнате - чернец придумывал объяснение, но уже через секунду кивнул и сказал: - Вы правы, в гробу лежит не монах, но не менее святое существо. Это единственная дочь моего щедрого патрона… - Он откашлялся и заговорил громче: -…которая трагически скончалась два дня назад. Он послал меня отвезти ее тело к вам, маэстро, чтобы запечатлеть ее черты на картине, прежде чем тлен навсегда исказит их…

- Два дня назад? - ужаснулся маэстро Амброджио, позабыв обо всем на свете, кроме нового заказа. - Она мертва уже два дня? Дорогой мой… - Не дожидаясь позволения монаха, он приподнял крышку гроба, чтобы оценить изменения. Но к счастью, покойница еще не была тронута тлением. - Похоже, время еще есть, - сказал он, приятно удивленный. - Но все равно придется начать прямо сейчас. Ваш хозяин уточнил, в каком роде делать портрет? Обычно я пишу поясную фигуру в стандартном образе Девы Марии. В вашем случае могу бесплатно пририсовать младенца Иисуса, раз уж вы ехали издалека.

- Пожалуй, изобразите ее в виде Девы Марии, - сказал брат Лоренцо, нервно поглядывая на Ромео, который опустился перед гробом на колени, с восхищением глядя на мертвое лицо. - С нашим Божественным Спасителем на руках, раз уж бесплатно.

- Ай-мэ! - воскликнул Ромео, не обращая внимания на предупреждающий жест монаха. - Как Господь мог быть таким жестоким?

- Нельзя! - крикнул брат Лоренцо, но поздно: юноша уже коснулся рукой щеки девушки.

- Такая красавица, - мягко сказал он, - не должна была умереть. Наверное, даже смерти противен ее промысел. Смотрите, она еще не похитила алость ее губ…

- Будьте же благоразумны! - не своим голосом воззвал брат Лоренцо, пытаясь опустить крышку. - Вы не знаете, какую болезнь могут передать эти губы!

- Будь она моей, - продолжал Ромео, не давая монаху закрыть гроб и нимало не заботясь о своей безопасности, - я пошел бы за ней в рай и привел ее назад. Или навеки остался с ней там.

- Да-да-да, - не выдержал брал Лоренцо, захлопнув крышку и чуть не отдавив Ромео пальцы. - Смерть превращает всех мужчин в идеальных возлюбленных. Куда только девается их пылкость, когда их дамы живы?

- Истинно так, монах, - кивнул Ромео, поднимаясь на ноги. - Ладно, довольно с меня несчастий за один вечер. Таверна ждет. Оставляю тебя с твоим скорбным поручением и пойду выпью за упокой души бедной девицы. Пожалуй, что и не одну кружку. Быть может, вино отправит меня в рай, где я ее встречу и…

Брат Лоренцо подался вперед и прошипел, понизив голос:

- Держите себя в руках добрейший мессир Ромео, прежде чем скажете недопустимое!

Молодой человек ухмыльнулся:

- …и засвидетельствую свое почтение.

Только когда все гуляки покинули мастерскую и стук подков их лошадей стих, брат Лоренцо снова поднял крышку гроба.

- Опасность миновала, - сказал он. - Можно выходить.

Девушка наконец открыла глаза и села. Ее лицо осунулось от усталости.

- Боже всемогущий! - задохнулся маэстро Амброджио, перекрестившись ступкой. - Каким чародейством вы это…

- Молю вас, маэстро, - перебил его брат Лоренцо, заботливо помогая девушке встать, - проводить нас в палаццо Толомеи. Эта молодая госпожа - племянница мессира Толомеи, Джульетта. Она стала жертвой страшного несчастья, и я как можно скорее должен доставить ее в безопасное место. Вы поможете нам?

Маэстро Амброджио смотрел на монаха и его спутницу, все еще не веря своим глазам. Измученная путешествием, девушка все равно стояла очень прямо, ее спутанные волосы в свете свечей мерцали прелестными золотистыми бликами, а глаза были цвета неба в солнечный день. Несомненно, перед художником предстало самое прелестное создание, которое ему доводилось видеть.

- Могу я узнать, - начал он, - что заставило вас довериться мне?

Брат Лоренцо широким жестом обвел картины, прислоненные к стенам.

- Человек, умеющий видеть божественное в земных вещах, безусловно, является братом во Христе.

Маэстро тоже огляделся, но увидел лишь пустые винные бутылки, незаконченную картину и портреты людей, расхотевших забирать заказы при виде счета.

- Вы слишком щедры на похвалу, - сказал он, покачав головой. - Но я не стану придираться. Не бойтесь, я отведу вас в палаццо Толомеи. Но удовлетворите же мое мужланское любопытство и расскажите, что случилось с этой юной девицей и почему она лежала в этом гробу подобно мертвой!

Тут впервые заговорила Джульетта. Ее голос звучал мягко и ровно, но лицо выдавало напряжение, будто она едва сдерживала слезы.

- Три дня назад, - сказала она, - в наш дом ворвались Салимбени. Они убили всех, кто носил имя Толомеи, - моих отца и мать, братьев и всех, кто пытался встать у них на пути, кроме этого человека, моего дорогого духовника, брата Лоренцо. Я была на исповеди в часовне, когда произошел налет, иначе и меня тоже… - Она отвела глаза, сдерживая отчаяние.

- Мы приехали сюда искать защиты, - продолжил брат Лоренцо. - И рассказать мессиру Толомеи, что произошло.

- Мы приехали сюда в поисках мести, - поправила Джульетта. Ее глаза расширились от ненависти, сжатые кулаки она прижала к груди, словно справляясь с искушением совершить акт возмездия. - Чтобы вспороть брюхо Салимбени и повесить это чудовище на его кишках…

- Кгхм, - решился вставить брат Лоренцо. - Как добрые христиане, мы, конечно, постараемся простить наших врагов…

Джульетта страстно кивнула, ничего вокруг не слыша:

- И скормить его же собственным собакам, кусок за куском!

- Я скорблю о вашем горе, - сказал маэстро Амброджио, больше всего желая заключить прелестное дитя в объятия и успокоить. - На вашу долю выпали такие испытания…

- Я не испытала ничего! - Ярко-голубые глаза пронзили сердце художника. - Не надо меня жалеть, лучше будьте любезны проводить нас в дом моего дяди без дальнейших расспросов… - Она сдержала гнев и добавила уже другим тоном: - Пожалуйста.

Доставив без приключений монаха и девицу в палаццо Толомеи, маэстро Амброджио вернулся в мастерскую не просто бегом, а буквально галопом. Никогда еще он не испытывал такого душевного волнения. В нем бурлила любовь, клокотал ад, он был как одержимый, ибо вдохновение било колоссальными крылами в его голове и когтило ребра, как прутья клетки, ища выхода из своей темницы - смертного тела талантливого человека.

Растянувшись на полу, не устающий дивиться человечеству Данте следил прищуренным, налитым кровью глазом, как хозяин смешал краски и начал набрасывать черты Джульетты Толомеи на почти готовое - оставалось прописать только лицо - изображение Девы Марии. Не в силах сдерживать себя, он начал с глаз. В мастерской не было красителя столь чарующего цвета; более того, во всем городе не сыскался бы такой оттенок. Маэстро составил его в эту необыкновенную ночь, почти в лихорадке, пока образ юной красавицы еще не высох на стене его памяти.

Ободренный немедленным результатом, он, не колеблясь, принялся писать незабываемое юное лицо, обрамленное волнистыми огненными прядями. Его кисть двигалась нечеловечески быстро и точно; если бы молодая особа позировала ему сейчас, желая остаться в истории, художник не мог бы точнее запечатлеть ее образ.

- Да! - сорвалось с его уст, когда он страстно, почти жадно вызвал к жизни удивительное лицо. Картина была закончена; маэстро отступил на несколько шагов и наконец взял со стола бокал с вином, которое налил себе еще в другой жизни - пять часов назад.

Тут в дверь снова постучали.

- Ш-ш! - цыкнул маэстро на залаявшего пса. - Вечно ты каркаешь! Может, это еще один ангел! - Но, открыв дверь посмотреть, кого черт принес в неурочный час, маэстро понял, что Данте был прав, а он сам ошибался.

Снаружи, освещенный неверным светом факела на стене, стоял Ромео Марескотти с пьяной улыбкой от уха до уха на обманчиво красивом лице. Маэстро слишком хорошо знал молодого человека - не далее чем в прошлом месяце все мужчины семьи Марескотти позировали ему, один за другим, для набросков, кои потом надлежало объединить в огромную групповую фреску на стене палаццо Марескотти. Глава семьи, команданте Марескотти, настаивал на изображении своего клана от истоков до нынешнего года, со всеми легендарными (а также нафантазированными) предками в центре, чтобы все были при деле в знаменитой битве при Монтеаперти, а живые Марескотти пусть парят в небесах над полем битвы в одеждах и позах семи добродетелей. Немало позабавив присутствующих, Ромео оделся совершенно неподобающим для его персонажа образом. В результате маэстро Амброджио пришлось сочинять не только прошлое, но и настоящее, искусно наделив величественную фигуру, восседавшую на троне Целомудрия, чертами известного сиенского гуляки и волокиты.

Сейчас воплощенное целомудрие отпихнуло своего доброго создателя и ввалилось в мастерскую, где посередине по-прежнему стоял закрытый гроб. Молодому человеку явно не терпелось открыть его и еще раз взглянуть на тело, но это означало бы грубо сбросить палитру маэстро и несколько влажных кистей, лежавших на крышке.

- Картина уже закончена? - спросил он вместо этого. - Я хочу посмотреть.

Маэстро Амброджио тихо закрыл за ним дверь. Он видел, что имеет дело с очень молодым человеком, который так напился, что не в силах твердо держаться на ногах.

- Зачем вам изображение мертвой девицы, когда кругом полно живых?

- Это правда, - согласился Ромео, оглядывая комнату, пока не заметил новую работу. - Но это было бы слишком просто. - Подойдя к портрету, он уставился на него взглядом знатока - не искусств, но женщин - и через некоторое время кивнул: - Неплохо. Удивительные глаза вы ей сделали. Но откуда…

- Благодарю вас, - поспешно перебил маэстро. - Но лишь Господь - истинный творец, мы же жалкие подражатели. Хотите выпить?

- Разумеется. - Юноша принял кружку и уселся на гроб, обогнув кисти с краской. - Что, поднимем кружки за вашего друга Бога и игры, в которые он с нами играет?

- Уже поздно, - отозвался маэстро Амброджио, сдвинув палитру и присаживаясь на гроб рядом с Ромео. - Вы, должно быть, устали, друг мой.

Словно зачарованный стоявшим перед ним портретом, Ромео долго не мог отвести глаз и взглянуть на художника. Когда он, наконец, заговорил, в его голосе зазвучала непривычная искренность, новая даже для него самого.

- Я не очень устал, - сказал он, - раз не сплю. И еще никогда не ощущал себя настолько полно.

- В полусне это часто бывает. В такие минуты открывается внутреннее зрение.

- Но я не сплю и не хочу спать! Я вообще больше спать не лягу. Буду приходить каждую ночь и сидеть здесь вместо сна!

Улыбнувшись горячности Ромео, самой лучшей привилегии юности, маэстро Амброджио взглянул на свой шедевр:

- Значит, она вам нравится?

- Нравится?! - чуть не поперхнулся Ромео. - Да я обожаю ее!

- И вы поклонялись бы такой святыне?

- Разве я не мужчина?… И как мужчина, я не могу не горевать при виде столь безвременно ушедшей красоты. Ах, если б смерть можно было убедить вернуть ее назад…

- И что тогда? - Маэстро смог подобающе нахмуриться. - Что бы вы сделали, будь этот ангел женщиной из плоти и крови?

Ромео набрал в грудь воздуха для ответа, но заговорил сбивчиво, словно нужные слова покинули его:

- Я… не знаю. Любил бы ее, конечно. Я знаю, как нужно любить женщину. Я уже многих любил!

- Тогда, возможно, оно и к лучшему, что она ненастоящая. Мне кажется, любовь к этой девице потребовала бы от вас напряжения всех сил. Ухаживая за такой, нужно входить через переднюю дверь, а не лазить по балконной решетке, как ночной вор. - Увидев, что его собеседник со слегка запачканной охрой щекой промолчал, маэстро продолжал смелее: - Есть, знаете ли, распутство, а есть любовь. У них есть общие черты, но это совершенно разные вещи! Для первого достаточно медоточивых речей и смены платья; чтобы добиться второго, мужчине придется пожертвовать своим ребром. В ответ женщина искупит грех праматери Евы и приведет его обратно в потерянный рай.

- А как мужчине угадать, когда расставаться с ребром? У меня полно приятелей, у которых уже и ребер не осталось, а они и близко к краю не подошли!

При виде искренней обеспокоенности юноши маэстро Амброджио кивнул.

- Вы сами дали ответ, - сказал он. - Мужчина знает. Мальчик - нет.

Ромео расхохотался.

- Восхищен вашей смелостью! - сказал он, положив руку на плечо маэстро.

- А что такого замечательного в смелости? - ответил художник, почувствовав, что его приняли за советчика. - По-моему, эта добродетель погубила больше доблестных мужей, чем все пороки, вместе взятые.

И снова Ромео захохотал, словно он нечасто имел удовольствие сталкиваться с таким дерзким спорщиком, а маэстро неожиданно почувствовал, что ему очень импонирует этот юноша.

- Я часто слышу, как мужчины говорят, - продолжал Ромео, которому явно не хотелось оставлять тему, - что они на все готовы ради женщины. Но стоит ей о чем-то попросить, как они сразу поджимают хвост, как псы.

- А вы? Тоже поджимаете хвост?

Ромео сверкнул белым рядом здоровых зубов, удививших бы любого, кто был наслышан о его многочисленных стычках на кулачках.

- Нет, - ответил он улыбаясь. - У меня отличное чутье на женщин, которые не попросят больше, чем я захочу дать. Но если такая женщина существует, - он кивнул на картину, - я с радостью вырву себе все ребра, лишь бы добиться ее. Я даже войду через переднюю дверь, как вы сказали, и попрошу ее руки, прежде чем прикоснусь к ней хоть пальцем. И не только это! Я сделаю ее своей женой, и буду ей верен, и никогда не взгляну на другую женщину. Клянусь! Уверен, она бы того стоила.

Возрадовавшись услышанному и очень желая верить, что его живопись способна перевернуть душу молодого шалопая и отвратить его от прежних проказ, маэстро кивнул, в целом довольный проведенной за ночь работой:

- Она этого стоит.

Ромео посмотрел на него вдруг сузившимися глазами:

- Вы говорите так, словно она жива?

Секунду маэстро Амброджио молчал, вглядываясь в лицо молодого человека, словно испытывая силу его решимости.

- Джульетта ей имя, - сказал он, наконец. - Полагаю, вы, друг мой, своим прикосновением пробудили ее от смертного сна. Когда вы уехали в таверну, я увидел, как этот дивный ангел восстал из гроба…

Ромео вскочил с крышки, словно под ней вдруг развели огонь.

- Это дьявольское искушение! Не знаю, отчего дрожит моя рука - от блаженства или ужаса?

- Вас страшат людские козни?

- Людские - нет. Дьявольские - да, и очень!

- Тогда утешьтесь тем, что я вам скажу. Не Господь и не дьявол уложили ее в гроб, но монах Лоренцо, из опасений за ее жизнь.

Рот Ромео приоткрылся от удивления.

- Вы хотите сказать, она вообще не умирала?

Маэстро Амброджио не сдержал улыбки при виде довольно комичной мины юноши.

- Живехонька, как мы с вами.

Ромео схватился за голову:

- Вы насмехаетесь надо мной! Я не верю вам!

- Это как вам будет угодно, - вежливо сказал маэстро, поднимаясь и собирая кисти. - А для уверенности откройте гроб.

Не столь обрадовавшись отсутствию в последнем доме его обитательницы, сколько разгневавшись, юноша взглянул на художника с подозрением:

- Где она?

- Этого я вам не скажу, а то получится, что я злоупотребил оказанным доверием.

- Но она жива?

Маэстро пожал плечами:

- Была жива, когда вчера я откланялся на пороге дома ее дяди, и помахала мне на прощание.

- Кто ее дядя?

- Этого я вам не скажу.

Ромео шагнул к маэстро, ломая пальцы:

- То есть мне придется спеть серенаду под каждым балконом в Сиене, прежде чем выглянет та, кого я ищу?

Данте вскочил, едва Ромео направился к его хозяину с угрожающим, как показалось псу, видом, но вместо рычания пес вдруг поднял морду и издал долгий выразительный вой.

- Она пока не выйдет, - отозвался маэстро Амброджио, нагнувшись и ласково потрепав собаку. - У нее сейчас нет настроения слушать серенады. Может, оно вообще не появится.

- Тогда зачем, - в отчаянии воскликнул Ромео, готовый от горя толкнуть мольберт с портретом на пол, - вы мне это рассказали?

- Затем, - ответил художник, исподтишка забавляясь огорчением юноши, - что глазу художника невыносимо видеть белоснежного голубя, теряющего время в компании ворон.


III.І

<p><strong> III.І </strong></p>

Что в имени? То, что зовем мы розой, -

И под другим названьем сохраняло б

Свой сладкий запах!

Вид с крепости Медичи открывался великолепный. Я видела не только терракотовые крыши Сиены, раскаленные полуденным солнцем, но и, по меньшей мере, на двадцать миль вокруг покатые холмы, вздымавшиеся застывшими океанскими волнами всех оттенков зеленого и - вдалеке - синеватого. Снова и снова я поднимала голову от чтения, упиваясь красотой пейзажа в надежде, что он выгонит из моих легких застоявшийся воздух и наполнит душу летом, и всякий раз, опуская голову и вновь принимаясь за дневник маэстро Амброджио, я окуналась в мрачные события 1340 года.

Утро я провела в баре Малены на пьяцца Постьерла, листая ранние пьесы «Ромео и Юлия» пера Мазуччо Салернитано и Луиджи Да Порто, написанные в 1476 и 1530 годах. Интересно было следить за развитием и усложнением сюжета; в частности, Да Порто ввел литературные повороты в трагедию, основанную, по заверению Салернитано, на реальных событиях.

В изложении Салернитано Ромео и Джульетта, вернее, Мариотто и Джианноцца, жили в Сиене, причем их родители не враждовали. Они тайно обвенчались, подкупив священника, но подлинная трагедия разыгралась, когда Мариотто убил знатного горожанина и вынужден был отправиться в изгнание. А родители Джианноццы, не зная, что их дочь уже обвенчана, потребовали от нее выйти замуж за кого-то другого. В отчаянии Джианноцца упросила монаха составить сильное снотворное зелье; эффект оказался столь велик, что ее безмозглые родители поверили, что дочь умерла, да сразу ее и похоронили. К счастью, монах смог вынести ее из склепа, после чего Джианноцца тайно отбыла на корабле в Александрию, где Мариотто жил себе припеваючи. Однако посланец, который должен был сообщить ему о снотворном зелье, был захвачен пиратами, и, получив весть о смерти Джианноццы, Мариотто стремглав кинулся назад, в Сиену, чтобы умереть подле жены. В городе он был схвачен солдатами и обезглавлен. Джианноцца же провела остаток жизни в монастыре, промочив слезами не один платочек.

Получалось, основными элементами этой оригинальной версии были тайное венчание, изгнание Ромео, несуразный план со снотворным зельем, не достигший цели посланец и возвращение Ромео в Сиену на верную гибель по получении вести о смерти Джульетты.

Неожиданный поворот заключался, конечно, в том, что все предположительно случилось в Сиене. Окажись Малена рядом, я бы спросила ее, знают ли об этом сиенцы. Сильно подозреваю, что нет.

Интересно, что когда Да Порто спустя полвека взялся за этот сюжет, ему тоже непременно хотелось добавить в пьесу реальности - например, назвать Ромео и Джульетту настоящими именами, - но при этом он не решился развернуть действие в Сиене и перенес его в Верону, сменив все фамилии, - возможно, чтобы избежать мщения со стороны влиятельных кланов, замешанных в трагедии.

По моему мнению, Да Порто написал куда более закрученную историю. Именно он придумал бал-маскарад и сцену на балконе, и именно этот автор впервые ввел двойное самоубийство. Единственное, мне не понравилось, что он заставил Джульетту умереть, задержав дыхание. Но возможно Да Порто считал, что аудитория не одобрит кровавую сцену - щепетильность, которой Шекспир, к счастью, не страдал.

После Да Порто некто по имени Банделло решил написать третью версию, добавив множество мелодраматических диалогов без значительного изменения основных сюжетных линий, и после этого итальянцы к этой истории больше не обращались. Трагедия попала сперва во Францию, а затем и в Англию, где получила окончательную огранку на письменном столе Шекспира и обрела бессмертие.

Основная разница между тремя версиями и дневником маэстро Амброджио заключалась в том, что в реальной истории участвовали три семьи, а не две. Толомеи и Салимбени были враждующими кланами, как Монтекки с Капулетти, но Ромео относился к роду Марескотти и, получается, семейная вражда здесь была ни при чем. В этом отношении самая ранняя версия Салернитано ближе всего к истине: трагедия разыгралась в Сиене, и семейства не враждовали между собой.

Позже, возвращаясь пешком из крепости, прижимая к груди дневник маэстро Амброджио, я наблюдала за счастливыми людьми, по-прежнему ощущая, что нас разделяет невидимая стена. Совсем рядом сиенцы гуляли, бегали трусцой или ели мороженое, не ломая голову над событиями прошлого и, не тяготясь, подобно мне, мыслью о своей чуждости этому миру.

Утром я крутилась перед зеркалом в ванной, примеряя серебряное распятие из маминой шкатулки, и решила, что буду его носить. В конце концов, оно принадлежало ей, и, оставив его среди бумаг, мама явно предназначила его мне. Возможно, подумала я, оно каким-то образом защитит меня от проклятия, обрекшего ее на безвременную гибель.

Я свихнулась? Может, и так. С другой стороны, безумие довольно многогранно. Тетка Роуз, например, утверждала, что мир вообще находится в состоянии постоянно флуктуирующего безумия и что невроз не болезнь, а факт жизни вроде прыщиков - у одних больше, у других меньше, и только у ненормальных их нет вообще. Эта замешенная на здравом смысле философия, утешавшая меня раньше, помогла и сейчас.

Когда я вернулась в гостиницу, диретторе Россини кинулся ко мне, как курьер из Марафона, сгорая от желания сообщить новости.

- Мисс Толомеи! Где вы были? Вы должны идти! Прямо сейчас! Графиня Салимбени ждет вас в палаццо Публико! Идите, идите! - гнал он меня как собаку, выпрашивающую объедки. - Нельзя заставлять ее ждать.

- Подождите, - указала я на два чемодана, демонстративно выставленных посреди вестибюля. - Это же мои вещи!

- Да-да-да, их доставили секунду назад.

- Ну, так я поднимусь в номер и…

- Нет! - Диретторе Россини рывком открыл входную дверь и жестом предложил мне выйти на улицу. - Вы должны идти сейчас же!

- Но я даже не знаю, куда идти!

- Санта Катарина! - Наверняка радуясь в глубине души очередной возможности рассказать мне о Сиене, диретторе Россини вытаращил глаза и отпустил дверь. - Идемте, я нарисую, как пройти.

Зайдя на Кампо, я словно оказалась внутри гигантской раковины-жемчужницы: по окружности кромки располагались рестораны и кафе, а там, где обычно находится жемчужина, в нижней точке наклонной пьяцца, возвышалось палаццо Публико, здание, служившее городской ратушей уже шесть или семь веков.

Я постояла несколько секунд, впитывая многоголосый гул, звучавший под куполом ярко-синего неба, летающих над головой голубей и шум фонтана из белого мрамора с бирюзовой водой, прежде чем нахлынувшая сзади волна туристов подхватила меня и увлекла за собой, бурля живейшим интересом к красоте огромной величественной площади.

Рисуя плащ диретторе Россини заверил меня, что Кампо - красивейшая площадь в Италии, и так думают не только сиенцы. Он уже сбился со счета, сколько раз постояльцы со всех концов света - даже из Флоренции - превозносили великолепие Кампо. Он, конечно, возражал, напоминая о чужеземных красотах - есть же и в других местах чудесные уголки! - но люди не желали слушать и упрямо стояли на своем: Сиена - красивейший, чуть ли не единственный уберегшийся от влияния прогресса город на земном шаре, и при виде такой убежденности могли он, диретторе Россини, сомневаться, что сказанное про Кампо и в самом деле истина?

Я затолкала листки с чертежами в сумку и пошла к палаццо Публико. Здание сразу бросалось в глаза из-за высокой Торре дель Манджия, описанной Россини так подробно, что я подумала, уж не на его ли глазах возводили средневековую колокольню. Лилия, как он ее назвал, гордый монумент женской чистоте, с белым каменным цветком, вознесенным на высоком красном стебле. Интересно, что построена колокольня без фундамента. Торре дель Манджия, заявил диретторе, стоит более шести столетий, опираясь исключительно на милость Божию и веру сиенцев.

Заслоняясь ладонью от солнца, я смотрела на колокольню, устремленную в бесконечное голубое небо. Никогда еще не видела, чтобы девичью чистоту прославлял явный фаллический символ высотой двести шестьдесят один фут. С другой стороны, что я в жизни-то видела…

Ансамбль палаццо Публико и колокольни казался таким тяжелым, что площадь словно просела под их весом. Диретторе Россини сказал, что в случае сомнений надо представить, что у меня есть мяч и я кладу его на землю. В какой бы точке Кампо я ни стояла, мячик, в конце концов, обязательно прикатится к палаццо Публико. Образ показался мне завораживающим - может, виной тому возникшая у меня в воображении картина мячика, скачущего по старинному мощеному тротуару, или манера диретторе говорить драматическим шепотом, как фокусник с четырехлетней аудиторией.

С возрастом палаццо Публико, как и любое правительство, разрослось. Изначально это был просто зал для встреч девяти магистратов Сиены; сегодня городская ратуша представляла собой огромный комплекс. Я вошла во внутренний двор с ощущением, что за мной наблюдают, и не столько люди, сколько бледные тени прошлых поколений, посвятивших свои жизни Сиене, этому маленькому клочку земли. Исчезали города, но эта крошечная замкнутая вселенная, казалось, будет существовать всегда.

Ева- Мария Салимбени ждала меня в зале Мира. Она сидела на скамье в центре, глядя куда-то вверх, словно разговаривая с Богом. При виде меня она отвлеклась от раздумий, и ее лицо осветила улыбка искренней радости.

- Вот ты и пришла, наконец! - воскликнула она, поднимаясь со скамьи и целуя меня в обе щеки. - Я уже начала волноваться.

- Извините, что заставила себя ждать, но я не знала…

Ее улыбка служила подтверждением, что мне прощают все причины, какие я могла бы найти себе в оправдание.

- Ты здесь, и это главное. Смотри, - широким жестом она указала на огромные фрески, покрывавшие стены зала. - Ты видела когда-нибудь что-то подобное? Наш великий маэстро Амброджио Лоренцетти написал их в конце 1330-х, а часть фрески над дверью закончил в 1340 году. Она называется «Доброе правление».

Я обернулась посмотреть на фреску, о которой говорила Ева-Мария. Живопись покрывала всю стену от пола до потолка; мастер наверняка работал на сложных лесах с подмостками или даже на платформе, подвешенной к потолку. Левую часть занимала мирная городская сцена - горожане, занятые своими делами, - а в правой открывался широкий вид на окрестности Сиены за городской стеной. У меня в голове что-то неслышно щелкнуло, и я поражение переспросила:

- Вы сказали, это работа маэстро Амброджио?

- О да, - кивнула Ева-Мария, ничуть не удивившись, что мне знакомо это имя. - Одного из величайших мастеров Средневековья. Он написал эти фрески в ознаменование конца долгой вражды между двумя семействами, Толомеи и Салимбени. В 1339 году, наконец, настал мир.

- Неужели? - Мне вспомнилось, как Джульетта и брат Лоренцо чудом спаслись от головорезов Салимбени на дороге близ Сиены. - У меня сложилось впечатление, что в 1340 году вражда между нашими предками была в самом разгаре. По крайней мере, за городскими стенами.

Ева- Мария как-то неловко улыбнулась: либо ей понравилось, что я взяла на себя труд ознакомиться с семейными преданиями, либо возмутило, что я осмелилась возразить. Но она любезно согласилась с моей точкой зрения и ответила:

- Ты права, примирение повлекло непредсказуемые последствия. Так всегда бывает, когда вмешиваются бюрократы. - Она всплеснула руками: - Если люди хотят воевать, их не остановишь. Если прекратить вражду в пределах городских стен, они перенесут вражду в предместья и далее, где им все сойдет с рук. Но, по крайней мере, в Сиене мятежи успевали вовремя пресечь. А все почему?

Она взглянула на меня, словно предлагая угадать ответ, но я, разумеется, не угадала.

- Потому что, - продолжила Ева-Мария, назидательно крутя указательным пальцем у моего носа, - в Сиене всегда существовала собственная милиция. Чтобы держать в рамках Салимбени и Толомеи, горожанам Сиены пришлось научиться мобилизовываться и выдворять разбушевавшихся смутьянов с городских улиц за считанные минуты. - Она уверенно кивнула, как бы соглашаясь с собой. - Мне кажется, именно поэтому противоречия до сих пор столь сильны. Эффективность нашей старой доброй милиции заложила основу для создания Сиенской республики. Если хотите обуздать плохих парней, вооружите хороших!

Я улыбнулась этому выводу, сделав вид, будто в этих скачках у меня нет лошади. Еще не время было говорить Еве-Марии, что я не верю в силу оружия и по личному опыту знаю, что так называемые хорошие парни на поверку ничуть не лучше плохих.

- Мило, не правда ли? - кивнула на фреску Ева-Мария. - Город в ладу с собой.

- Пожалуй, - согласилась я. - Хотя, должна сказать, горожане что-то не ликуют от счастья. Смотрите, - я указала на молодую женщину, стоявшую в кольце танцующих девушек словно в западне. - Она, похоже, очень… Ну, не знаю… погружена в свои мысли.

- Может, она засмотрелась на свадебную процессию? - предположила Ева-Мария, показав на вереницу людей, следовавших за невестой на лошади. - И вспомнила о собственной потерянной любви?

- Она смотрит на барабан, - указала я. - Вернее, на тамбурин. А остальные танцовщицы выглядят… зловеще. Смотрите, как они окружили ее во время танца. Одна из них смотрит на ее живот… - Я быстро взглянула на Еву-Марию, но по ее лицу ничего нельзя было прочитать. - Или у меня разыгралось воображение?

- Нет, - тихо сказала она. - Маэстро Амброджио действительно хотел привлечь к ней внимание. Он сделал группу танцующих женщин больше всех остальных на фреске. Если присмотреться, лишь одна эта девушка увенчана тиарой - вон, в прическе.

Я прищурилась и убедилась, что Ева-Мария не ошиблась.

- А известно, кто она?

Ева- Мария пожала плечами:

- Официально - нет, не известно. Но между нами… - Она подалась ко мне и понизила голос: - Я думаю, она одна из твоих прабабок, Джульетта Толомеи.

Меня настолько шокировало произнесенное ею имя - мое имя - и моя же догадка, которую я высказала в телефонном разговоре Умберто, что я выпалила:

- Как вы узнали?… Что это моя прабабка, я имею в виду?

Ева- Мария чуть не рассмеялась:

- Но это же очевидно! Иначе, зачем твоей маме называть тебя в ее честь? Кроме того, она мне лично говорила, что вы ведете свой род напрямую от Джульетты и Джианноццы Толомеи.

От ее уверенности я пришла почти в ужас. В голове образовался информационный смерч.

- Я и не знала, что вы были знакомы с моей матерью, - тихо проговорила я, гадая, отчего она не сказала мне раньше.

- Один раз она приезжала с визитом с твоим отцом, еще до свадьбы. - Ева-Мария помолчала. - Она была очень молода, моложе, чем ты сейчас. На празднике была сотня гостей, но мы весь вечер толковали о маэстро Амброджио. Именно твои родители рассказали мне все, что я сейчас говорю. Они были очень эрудированны, много знали об истории наших кланов. Как жаль, что все так обернулось…

Минуту мы молчали. Ева-Мария смотрела на меня с кривой улыбкой, словно зная, что у меня на языке раскаленным железом горит вопрос, но я не могла заставить себя спросить: кем ей приходится преступный Лучано Салимбени и что ей известно о гибели моих родителей?

- Твой отец считал, - продолжала Ева-Мария, нарушив неловкое молчание, - что маэстро Амброджио зашифровал в этой фреске целую историю, трагедию, о которой нельзя было открыто говорить. Смотри, - указала она на фреску. - Видишь маленькую птичью клетку на верхнем окне? Что, если я скажу тебе, что это здание - палаццо Салимбени, а человек, которого можно разглядеть внутри, - сам Салимбени, восседает на троне как король, и у его ног пресмыкаются люди, униженно умоляя ссудить их деньгами?

Почувствовав, что этот разговор причиняет боль Еве-Марии, я твердо решила не позволить прошлому разделить нас.

- Кажется, он у вас не в почете?

Она ответила с гримасой:

- О, это был великий человек. Но маэстро Амброджио его недолюбливал, разве ты не замечаешь? Смотри, здесь свадьба, здесь танцует печальная девица, а там - птичка в клетке. О чем говорят эти символы? - Я не ответила, а Ева-Мария посмотрела в окно: - Мне было двадцать два, когда я вышла за него. За Салимбени. Ему было шестьдесят четыре. По-твоему, это неравный союз? - Она посмотрела мне в глаза, пытаясь прочесть мои мысли.

- Не обязательно, - ответила я. - Вы же знаете, что моя мать, например…

- Ну, а я вышла, - оборвала меня Ева-Мария. - Мне казалось, он очень стар и скоро умрет. Зато он был богат, и теперь у меня красивый дом. Ты обязательно должна приехать ко мне в гости в самое ближайшее время.

Озадаченная неожиданной откровенностью и последовавшим приглашением, я ответила только:

- Да, конечно, с удовольствием.

- Отлично! - Она покровительственно положила руку мне на плечо. - А теперь найди на фреске героя!

Я чуть не прыснула. Ева-Мария Салимбени была непревзойденным виртуозом в искусстве менять тему.

- Ну же, - нетерпеливо сказала она, как учительница перед классом ленивых детей. - Где здесь герой? На фресках всегда есть герой, это закон жанра.

Я послушно принялась разглядывать фигуры.

- Кто угодно может быть им.

- Героиня в городе, - сказала Ева-Мария, ткнув пальцем в воздух. - И очень печальна. Значит, герой должен быть?… Смотри! Слева изображена жизнь в пределах городской стены. Посередине Порта Романа, южные городские ворота, делят фреску на две части. А на правой стороне…

- О'кей, поняла, я уже вижу, - перебила я, оказываясь способной ученицей. - Это парень на лошади, уезжающий из города.

Ева- Мария улыбнулась -не мне, а фреске.

- Красивый юноша, правда?

- Сногсшибательный. А почему на нем такая эльфийская шляпа?

- Он же охотник. Видишь, у него ловчий сокол, и он явно собирается его пустить, но что-то его удерживает. Другой мужчина, более смуглый, который идет пешком с ящиком с красками и кистями, что-то ему говорит, и наш молодой красавец наклоняется назад в седле, чтобы расслышать.

- Может, пеший человек хочет, чтобы он остался в городе? - предположила я.

- Может. Но что случится, если он останется? Смотри, что маэстро Амброджио поместил прямо у него над головой, - виселицу! Малоприятная альтернатива, не правда ли? - Ева-Мария улыбнулась. - Как ты думаешь, кто он?

Я ответила не сразу. Если фреску написал тот самый маэстро Амброджио, чей дневник я сейчас читаю, и если несчастная девушка в тиаре, окруженная танцующими подругами, действительно моя прапрапра… Джульетта Толомеи, тогда человек на лошади может быть только Ромео Марескотти. Но у меня не было желания посвящать Еву-Марию в мои недавние открытия, равно как и говорить об источнике моих знаний. В конце концов, она Салимбени. Поэтому я лишь пожала плечами:

- Понятия не имею.

- А если я скажу тебе, что это Ромео из «Ромео и Джульетты» и что твоей прабабкой была шекспировская Джульетта?

Я выдавила смешок.

- Но это же произошло в Вероне! К тому же Шекспир придумал своих героев. Вот в фильме «Влюбленный Шекспир»…

- «Влюбленный Шекспир»?! - Ева-Мария взглянула на меня так, словно я ляпнула непристойность. - Джульетта… - Она коснулась ладонью моей щеки. - Поверь мне, это произошло здесь, в Сиене. Задолго до Шекспира. Они изображены здесь, на этой стене. Ромео едет в изгнание, а Джульетта готовится к свадьбе с человеком, которого не может полюбить. - При виде выражения моего лица она улыбнулась и убрала руку. - Не волнуйся. Когда ты приедешь ко мне в гости, мы вволю наговоримся об этих печальных событиях. Что ты делаешь сегодня вечером?

Я отступила на шаг в надежде скрыть удивление от столь близкого знакомства Евы-Марии с историей моего рода.

- Привожу в порядок балкон.

Ева- Мария и глазом не моргнула.

- Когда закончишь, я хочу, чтобы ты пошла со мной на очень хороший концерт. Вот. - Она покопалась в сумочке и вынула входной билет. - Программа прекрасная. Я сама выбирала, тебе понравится. В семь часов. После концерта мы поужинаем, и я расскажу тебе о наших предках.

Когда вечером я шла к концертному залу, меня не оставляло какое-то щемящее беспокойство. В этот погожий вечер город был наводнен счастливыми людьми, но что-то мешало мне искренне разделить их беззаботную радость. Шагая по улице и глядя себе под ноги, я постепенно разобралась и поняла причину своего раздражения.

Мной манипулировали.

С самого приезда в Сиену люди наперебой указывали мне, что делать и что думать, и больше всех Ева-Мария. Ей, видимо, казалось естественным, что ее эксцентричные желания и непонятные планы должны определять мое поведение, включая манеру одеваться, а теперь ей захотелось заставить меня и думать как ей хочется. А если у меня нет желания обсуждать с ней события 1340 года, тем хуже для меня, потому что выбора мне не оставили. Ну почему все так? Ева-Мария - живой антипод тетки Роуз, которая настолько боялась сделать что-нибудь не так, что вообще ничего не делала. Может, меня тянет к Еве-Марии, потому что все предостерегают меня от общения с Салимбени? Подначивать - всегда было излюбленным методом воспитания Умберто. Вернейший способ заставить меня якшаться со старинным врагом - сказать мне бежать от него как от чумы. Не иначе от Джульетты унаследовала.

Ну, так вот: пора Джульетте сменить амплуа на что-нибудь более рациональное. Президенте Макони сказал: Салимбени только могила исправит. Кузен Пеппо верит, что причина всех бед клана Толомеи кроется в старинном проклятии. Похоже, это справедливо не только для неспокойного Средневековья - и в наши дни по Сиене бродит призрак предполагаемого убийцы Лучано Салимбени.

С другой стороны, может, именно из-за предрассудков старинная семейная междоусобица длится веками? Может, неуловимый Лучано неповинен в смерти моих родителей, а заподозрили его из-за принадлежности к враждебному клану? Неудивительно, что он залег на дно. Там, где вас могут обвинить исключительно из-за фамилии, палач не будет терпеливо дожидаться окончания суда.

Чем больше я об этом думала, тем больше чаша весов склонялась в пользу Евы-Марии. В конце концов, именно она больше всего хотела доказать, что, несмотря на фамильную распрю, мы можем быть друзьями. И если это правда, я не должна строить из себя зануду, отравляющую другим веселье.

Концерт проходил в музыкальной академии Чигиана в палаццо Чиги-Сарацини, как раз через улицу от парикмахерской Луиджи. Я прошла через арку, выходившую во внутренний двор с галереей и старым колодцем посередине. Рыцари в сверкающих доспехах, подумала я, вытягивали бадьи с водой из этого колодца для своих боевых коней. Под каблуками босоножек каменные плитки, сглаженные лошадиными подковами и колесами повозок, были очень ровными. Здание показалось мне не слишком большим и не чересчур внушительным. От него веяло спокойным достоинством. Все происходящее за пределами этого квадратного двора, где словно остановилось время, как-то сразу теряло свою важность.

Пока я стояла там, восхищенно разглядывая мозаичный потолок галереи, билетерша подала мне брошюру и указала вход в концертный зал. Поднимаясь по лестнице, я полистала книжечку, думая, что это программа концерта, но оказалось, что я держу в руках краткую историю здания на нескольких языках. Английская версия начиналась так:

«Палаццо Чиги-Сарацини, один из красивейших дворцов Сиены, изначально принадлежало семье Марескотти. Центральная часть палаццо очень старая. В Средние века Марескотти пристроили к ней оба крыла и, как многие влиятельные сиенские кланы, возвели высокую башню. Именно с нее в 1260 году под звуки тамбурина объявили о победе при Монтеаперти».

Я остановилась на середине лестницы, чтобы перечитать отрывок. Если это правда, и я не путаю имена из дневника маэстро Амброджио, тогда в здании, на лестнице которого я сейчас стою, в 1340 году жил Ромео Марескотти.

Только когда спешащие на концерт зрители стали раздраженно протискиваться мимо, я очнулась и пошла вверх. Ну и что, если тут жил Ромео? Нас с ним разделяют почти семьсот лет, и у него была своя Джульетта. Несмотря на новую одежду и прическу, я по-прежнему всего лишь неуклюжее долговязое потомство самого прелестного создания, которое когда-либо украшало землю.

Как хохотала бы Дженис, узнай она о моих романтических бреднях! «Приплыли, - сказала бы она. - Джулс снова втюрилась в мужика, которого ей не получить!»

И была бы права. Но ведь иногда недоступные мужчины - самые лучшие!

Курьезная одержимость историческими личностями пробудилась во мне в девять лет. Все началось с президента Джефферсона. Другие девочки, включая Дженис, оклеивали стены постерами всяких поп-цыпочек с оголенными животами, а я свою комнату превратила в святилище любимого отца-основателя. После долгих мучений я научилась каллиграфически выводить «Томас» и даже вышила огромную букву Т на подушке, в обнимку с которой засыпала каждый вечер. К сожалению, Дженис нашла мой тайный альбом и пустила его в классе по рядам. Помнится, все выли от хохота над моими невообразимыми рисунками, как я стою у Монтичелло [24] в фате и свадебном платье рука об руку с очень мускулистым президентом Джефферсоном.

После этого все называли меня не иначе как Джефф, даже учителя, не подозревавшие, откуда взялось это прозвище, и не замечавшие, как я вздрагиваю, когда меня вызывают к доске. В конце концов, я вообще перестала поднимать руку и пряталась за распущенными волосами на задней парте, надеясь, что меня не заметят.

В старших классах с подачи Умберто я заболела античностью. Мои фантазии перескакивали со спартанца Леонида на римлянина Сципиона и даже - недолго - на императора Августа, пока я не узнала оборотную сторону этой их античной романтики. К колледжу я уже настолько глубоко продвинулась в истории, что моим героем стал безымянный пещерный человек из русских степей, охотящийся на мохнатых мамонтов и наигрывающий однообразные мотивчики на костяной флейте при полной луне в одиночестве.

Единственной, кто углядел в моих бойфрендах нечто общее, была все та же Дженис.

- Жаль только, - сказала она однажды вечером, когда мы пытались уснуть в палатке в саду, и она вытянула из меня все секреты в обмен на карамельки, которые вообще-то были мои, - что все они мертвее мертвого.

- Неправда! - запротестовала я, уже жалея, что рассказала ей обо всем. - Выдающиеся личности бессмертны!

Дженис только фыркнула.

- Может, и так, но кто захочет целоваться с мумией?

Как ни старалась моя сестрица, я все же испытала - не наваждение, но лишь привычный легкий трепет, узнав, что нагрянула домой к призраку Ромео. Единственное условие для продолжения наших высоких отношений - чтобы он оставался таким, как есть, то есть мертвым.

В концертном зале царила Ева-Мария, окруженная мужчинами в темных костюмах и женщинами в сверкающих платьях. Это был высокий зал цвета молока и меда, сверкавший элегантной позолотой. Для слушателей поставили примерно двести кресел, и, судя по числу собравшихся, свободных мест остаться было не должно. На сцене оркестранты настраивали инструменты, и, по-моему, нам угрожало пение крупной дамы валом платье, затесавшейся среди музыкантов. Как почти везде в Сиене, здесь не было ничего оскорблявшего глаз современностью, кроме одинокого бунтаря-подростка, явившегося в кроссовках и клетчатых штанах.

Едва я вошла, Ева-Мария подозвала меня царственным мановением длани. Приблизившись к группе людей, я расслышала, что она представляет меня своей свите, обильно употребляя прилагательные в превосходной степени, которых я вовсе не заслуживала. Через пару минут я уже была накоротке с «хот-догами» сиенской культуры, в том числе президентом банка Монте Паски, расположенного в палаццо Салимбени.

- Монте Паски, - объяснила Ева-Мария, - крупнейший меценат Сиены. Все, что сейчас нас окружает, было бы невозможно без финансовой поддержки ассоциации.

Президент банка посмотрел на меня с легкой улыбкой, как и его жена, цепко повисшая на руке супруга. Элегантность дамы затмевала ее возраст, и хотя я тщательно оделась для торжественного вечера, при взгляде на мадам поняла, что мне предстоит еще многому научиться. Банкирша даже шепнула это своему мужу - по крайней мере, мне так послышалось.

- По мнению моей супруги, вы этому не верите, - не без скрытого вызова пошутил президент. Акцент и некоторая театральность делали его речь похожей на декламацию лирических песен. - Возможно, мы производим впечатление… - секунду он подбирал слово, - слишком гордых собой?

- Не совсем так, - ответила я. Щеки у меня горели от пристального внимания собравшихся. - Мне лишь показалось парадоксальным, что существование дома Марескотти зависит от щедрости Салимбени.

Президент отметил мою логику легким кивком, словно соглашаясь, что высокие эпитеты Евы-Марии вполне оправданны.

- Да, это парадокс.

- Мир вообще полон парадоксов, - произнес кто-то у меня за спиной.

- Алессандро! - игриво воскликнул президент банка, внезапно переменив тон. - Вы обязательно должны познакомиться с синьориной Толомеи. Она невероятно… сурова ко всем нам. Особенно к вам.

- Не сомневаюсь! - Алессандро взял мою руку и поцеловал с наигранной галантностью. - В противном случае мы бы не поверили, что она Толомеи. - Он взглянул мне прямо в глаза, прежде чем отпустить руку. - Не так ли, мисс Джейкобе?

Это был странный момент. Алессандро явно не ожидал встретить меня на концерте, и его реакция была неприятна и мне, и ему самому. Но я не виню его за допрос с пристрастием - в конце концов, я ему не перезвонила, после того как он заходил в гостиницу три дня назад. Все это время его визитка лежала на моем письменном столе, как плохое предсказание из китайского печенья, и лишь сегодня утром я наконец разорвала ее надвое и бросила в мусорную корзину, рассудив - если он действительно хотел меня арестовать, давно бы так и сделал.

- Не правда ли, Джульетта сегодня выглядит особенно прелестно, Сандро? - сказала Ева-Мария, неправильно растолковав напряжение между нами.

Алессандро выдавил улыбку:

- Колдовское очарование.

- Си-си, - вмешался в разговор президент банка, - но кто охраняет наши деньги, пока вы тут?

- Призраки Салимбени, - ответил Алессандро, по-прежнему глядя прямо мне в глаза. - Это огромная сила.

- Баста! - Довольная в душе его словами, Ева-Мария притворно нахмурилась и хлопнула его по плечу скатанной программкой. - Все там будем рано или поздно. А сегодня давайте наслаждаться жизнью.

После концерта Ева-Мария настояла, чтобы мы поехали куда-нибудь ужинать втроем. Когда я запротестовала, она пустила в дело козырь своего дня рождения и сказала, что в эту особенную ночь, «когда она перевернет очередную страницу возвышенной и жалкой комедии жизни», ее единственное желание - поехать в любимый ресторанчик с двумя любимыми людьми. Как ни странно, Алессандро не возразил ни словом. В Сиене явно не принято противоречить крестным матерям в день их рождения.

Любимый ресторан Евы-Марии был на улице Кампане, то есть на территории контрады Орла. Ее любимый столик, как я сразу догадалась, стоял на высокой веранде снаружи, напротив закрытого на ночь цветочного магазина.

- Стало быть, - сказала она мне, заказав бутылку игристого белого вина и легкую закуску, - оперу ты не жалуешь.

- Вовсе нет! - запротестовала я, сидя в неловкой позе - мои скрещенные ноги едва умещались под столом. - Я обожаю оперу. Домоправитель моей тетки без конца слушал оперную музыку, особенно «Аиду». Дело не в этом… Аида по сюжету была эфиопская принцесса, а не чучело, разменявшее шестой десяток и шестидесятый размер одежды, извините.

Ева- Мария искренне засмеялась:

- А ты поступай как Сандро - закрывай глаза.

Я покосилась на Алессандро. На концерте он сидел позади меня, и я чувствовала на себе его взгляд все два часа.

- К чему? Ведь поет все та же дама!

- Но голос исходит из души! - заспорила Ева-Мария за своего племянника, подавшись ко мне. - Все, что от тебя требуется, - слушать, и ты увидишь Аиду такой, как она действительно была.

- Это очень великодушно. - Я взглянула на Алессандро. - Вы всегда столь великодушны?

Он ничего не ответил, да я и не ждала.

- Великодушие, то есть величие души, - сказала Ева-Мария, попробовав вина и сочтя его достойным своего стола, - есть величайшая добродетель. Сторонитесь скаредных людей - они заперты в ловушках своих мелких, тесных душ.

- А теткин домоправитель говорил, - возразила я, - что величайшая добродетель - красота. Впрочем, он бы сказал, что великодушие - это одна из ипостасей красоты.

- Красота - это истина, - заговорил, наконец, Алессандро. - А истина есть красота, как писал Китс. Жизнь по таким принципам становится простой и легкой.

- А вы так не живете?

- Я не греческая ваза [25] .

Я захохотала, но его лицо не дрогнуло. Явно желая, чтобы мы подружились, Ева-Мария все же органически была не способна выпустить инициативу из рук.

- Расскажи о своей тетушке! - попросила она меня. - Как тебе кажется, почему она так и не сказала, кто ты на самом деле?

Я смотрела на них обоих, понимая, что они много говорили обо мне - и разошлись во мнениях.

- Понятия не имею. Наверное, боялась, что… Или может, она… - Я потупилась. - Ну, не знаю.

- В Сиене, - сказал Алессандро, поигрывая с бокалом с водой, - от фамилии зависит все.

- Имена, фамилии, - вздохнула Ева-Мария. - Чего я не понимаю, так это почему твоя тетка - Роуз, да? - никогда не привозила вас в Сиену.

- Может, боялась, - ответила я, на этот раз резче, - что человек, убивший моих родителей, прикончит и меня.

Ева- Мария отпрянула в ужасе:

- Какое ужасное предположение!

- Ну ладно, еще раз с днем рождения. - Я отпила вина. - И спасибо за все. - Я тяжелым взглядом впилась в Алессандро, заставив его посмотреть мне в глаза. - Не беспокойтесь, я надолго не задержусь.

- Не сомневаюсь, - холодно ответил он. - В наших краях для вас слишком мирно и пресно.

- Я люблю мир.

В темной зелени его глаз мне почудилось предупреждение, словно в глазах молодого человека на мгновение проглянула его душа. Зрелище, признаюсь, было пугающим.

- Просто бросается в глаза.

Решив не отвечать, я сжала зубы и уткнулась в тарелку с закуской. К сожалению, Ева-Мария не разобралась в тонких нюансах эмоций, заметив только мое разгоревшееся лицо.

- Сандро, - с флиртующей, как ей казалось, интонацией проворковала она. - Почему ты еще не показал Джульетте город? Ей бы очень понравилось!

- Не сомневаюсь. - Алессандро проткнул оливку вилкой, но есть не стал. - К сожалению, у нас тут нет статуй Русалочек.

Теперь я точно знала, что он проверил мое дело и нашел все, что числилось по Джулии Джейкобе, рьяной участнице антивоенных выступлений, которая в свое время, не успев вернуться из Рима, полетела в Копенгаген протестовать против вмешательства Дании в военный конфликт в Ираке и допротестовалась до акта вандализма над андерсеновской Русалочкой. К сожалению, некому было объяснить Алессандро, что все это было ужасной ошибкой и Джулия Джейкобе полетела в Данию с единственной целью - доказать сестре, что ей не слабо.

Хлебнув коктейль из ярости и страха, от которого голова пошла кругом, я, как слепая, потянулась к хлебной корзинке, стараясь не выдать охватившей меня паники.

- Но у нас много других прелестных статуй! - Ева-Мария перевела взгляд с меня на Алессандро, пытаясь понять, что происходит. - И фонтанов! Обязательно отведи ее к Фонтебранда…

- Может, лучше на улицу Недовольных - виа де Мальконтенти? - предложил Алессандро, перебив Еву-Марию. - По ней уводили на виселицу преступников, а жители швыряли в них отбросы и мусор.

Я спокойно выдержала его холодный взгляд, чувствуя, что в прятки можно больше не играть.

- И всех вешали? Или были помилованные?

- Некоторым казнь заменяли изгнанием. Они покидали Сиену и никогда не возвращались. В обмен им оставляли жизнь.

- А, понятно, - желчно сказала я. - Как, например, и в случае вашей семьи, Салимбени. - Украдкой я посмотрела на Еву-Марию, которая буквально онемела (первый раз за все время нашего знакомства). - Или я ошибаюсь?

Алессандро ответил не сразу. Судя по тому, как заходили желваки у него на щеках, ему очень хотелось ответить мерой за меру, но в присутствии крестной мамы он этого сделать не мог.

- Семья Салимбени, - сказал он, наконец, напряженным голосом, - в 1419 году была лишена всех владений и выдворена за пределы Сиенской республики.

- Навсегда?

- Как видите, нет. Но изгнание продолжалось долгие годы. - То, как он посмотрел на меня, дало понять, что мы снова говорим обо мне. - Видимо, они это заслужили.

- А что, если бы они вернулись, несмотря на запрет?

- Для этого… - Для пущего эффекта он выдержал паузу, и я вдруг подумала, что его глаза ничуть не напоминают живую листву, но кажутся холодными и твердыми, как кусочек малахита, который в четвертом классе я показывала как редкое сокровище, пока учитель не объяснил, что это минерал, который добывают при разработках меди, нанося большой ущерб окружающей среде. -…им понадобилась бы чертовски веская причина.

- Довольно! - Ева-Мария подняла бокал. - Хватит об изгнании и распрях. Теперь мы друзья.

Минут десять мы вели вполне нормальную беседу, после чего Ева-Мария, извинившись, вышла освежиться, оставим нас с Алессандро на съедение друг другу. Взглянув на него, я увидела, что он разглядывает меня с ног до головы, и на кратчайший миг мне почти удалось себя убедить, что вся эта игра в кошки-мышки имела целью проверить, достаточно ли во мне живости и горячности, чтобы выбрать меня в подружки на неделю. Ну что ж, подумала я, что бы кот ни замышлял, его ждет неприятный сюрприз.

Я протянула руку за кусочком колбасы.

- Вы верите в искупление?

- Мне все равно, - сказал Алессандро, пихнув тарелку ко мне, - что вы делали в Риме или в других местах. Но Сиена - это мой город. Что вы здесь забыли?

- Это что, допрос? - спросила я набитым ртом. - Мне позвонить адвокату?

Он подался вперед, понизив голос:

- Да для меня вас посадить… - Он прищелкнул пальцами у меня перед носом. - Вы, правда, этого хотите?

- Знаете, - сказала я, накладывая побольше еды себе на тарелку в надежде, что он не заметит, как у меня дрожат руки. - Силовые методы со мной никогда не срабатывали. Может, с вашим семейством они творили чудеса, но, если вы забыли, мои предки никогда особо не пугались.

- О'кей. - Он откинулся на спинку стула, меняя тактику. - Тогда так: я оставлю вас в покое при одном условии - держитесь подальше от Евы-Марии.

- А почему вы при ней это не сказали?

- Она особенная женщина, и я не хочу, чтобы ей было больно.

Я отложила вилку.

- А я, значит, хочу? Вот как вы обо мне думаете?

- Хотите знать, что я о вас думаю? - Алессандро оценивающе посмотрел на меня как на дорогой артефакт, выставленный на продажу. - Я думаю, что вы красивы, умны… отличная актриса… - Видя мое замешательство, он нахмурился и продолжил более резким тоном: - И кто-то заплатил вам круглую сумму, чтобы вы приехали и притворились Джульеттой Толомеи…

- Что?!

- …и частью вашего задания является втереться в доверие к Еве-Марии. Но этого я не допущу.

Я просто не знала, что отвечать. К счастью, его обвинения были настолько абсурдны, что я от изумления даже не обиделась.

- Почему, - сказала я, наконец, - вы не верите, что я Джульетта Толомеи? Потому что у меня глаза не голубые?

- Вы хотите знать почему? Я вам скажу почему. - Он подался вперед, поставив локти на стол. - Джульетта Толомеи мертва.

- Тогда как вы объясните, - тоже подалась я вперед, - что я сижу здесь?

Казалось, он смотрел на меня целую вечность, что-то ища в моем лице - и не находя. В конце концов, он отвел глаза. Его губы были сжаты в тонкую линию. Я поняла, что по какой-то причине мне не удалось его убедить и, возможно, никогда не удастся.

- Знаете что? - Я оттолкнула стул и встала. - Я, пожалуй, приму ваш совет и не буду обременять Еву-Марию своим обществом. Поблагодарите ее от меня за концерт и ужин и скажите, что она может забрать свою одежду в любой момент. Я ее уже не ношу.

Не дожидаясь ответа, я гордо отошла от стола и покинула ресторан, не оглядываясь. Свернув за первый же угол, я почувствовала, как на глаза навернулись злые слезы. Несмотря на высоченные каблуки, я перешла на бег. Меньше всего мне хотелось, чтобы Алессандро меня нагнал и принялся извиняться за грубость, если у него хватит на это такта.

Возвращаясь в гостиницу, я выбирала малоосвещенные и малолюдные улочки. Шагая в темноте и надеясь, что иду правильно, я была так занята напряженным пережевыванием разговора с Алессандро, вернее, запоздало пришедшими в голову колкостями, что не сразу заметила слежку.

Поначалу было странное ощущение, что я не одна. Но вскоре я поняла: сзади кто-то идет. Когда я шла, я различала тупые звуки шагов в обуви на мягкой подошве и шорох одежды моего преследователя, но стоило остановиться, как все стихало и меня обступала зловещая тишина.

Круто свернув на первую попавшуюся улицу, я боковым зрением заметила сзади движение и силуэт мужчины. Либо я схожу с ума, либо это тот же отморозок, который шел за мной от палаццо Толомеи. В памяти та встреча отпечаталась в разделе опасных, и теперь, распознав фигуру и походку, мозг врубил оглушительную тревожную сирену, от которой все рациональные мысли вылетели из головы. Я скинула туфли, и второй раз за вечер припустила бегом.


ІІІ.ІІ

<p><strong> ІІІ.ІІ </strong></p>

И я любил? Нет, отрекайся взор:

Я красоты не видел до сих пор!

Сиена, 1340 год от Рождества Христова

Ночь обещала немало веселья и проказ.

Едва Ромео с кузенами немного отошли от башни Марескотти, как бросились за угол дома, задыхаясь от смеха. Сегодня вечером улизнуть из дома оказалось легче, чем обычно: в палаццо Марескотти все было вверх дном по случаю нагрянувшей в гости родни из Болоньи. Отец Ромео, команданте Марескотти, не переставая ворчать, велел устроить званый обед с музыкантами, чтобы утереть болонцам нос. В конце концов, что может предложить Болонья, чего не в силах удесятерить Сиена?

Отлично зная, что они в очередной раз нарушают комендантский час, Ромео с братьями торопливо надели яркие карнавальные маски, верные спутницы своих ночных эскапад.

Пока они возились с узлами и завязками, мимо в сопровождении мальчишки с факелом прошел знакомый мясник, неся на крюке огромный окорок. Впрочем, мяснику хватило смекалки не подавать виду, что он их узнал: когда-нибудь Ромео станет хозяином палаццо Марескотти и сам будет выбирать поставщиков провизии.

Справившись, наконец, с масками, молодые люди снова надели бархатные шляпы, надвинув их поглубже. Один из них перехватил лютню, которая висела у него за спиной на ленте, и взял несколько мажорных аккордов.

- Джу-у-у-льетта! - запел он задорным фальцетом. - Я стал бы твоей пти-и-ичкой, такой маленькой нескромной пти-и-ичкой. - Пение он сопровождал птичьими прыжками, и все, кроме Ромео, покатывались со смеху.

- Очень смешно, - нахмурился Ромео. - Посмейся еще над моими ранами - и получишь парочку собственных!

- Идемте же, - вставил кто-то, воспользовавшись паузой. - Иначе она ляжет спать, и твоя серенада станет колыбельной!

Если говорить о расстоянии, идти им было недолго - каких-то пятьсот шагов, - но на деле это обернулось настоящей одиссеей. Несмотря на поздний час, на улицах было не протолкнуться: горожане общались с приезжими, продавцы - с покупателями, пилигримы - с ворами, и на каждом углу торчал пророк с восковой свечой, громогласно проклинавший мерзости бренного мира, провожая проходящих мимо проституток тоскливым взглядом, какой можно увидеть у собак, следящих за длинной связкой сосисок.

Проложив себе путь локтями, перепрыгнув через канаву там, через нищего - здесь, пробравшись, согнувшись в три погибели, под телегами с товаром и портшезами, молодые люди оказались у площади Толомеи. Вытянув шею посмотреть, почему толпа застыла в неподвижности, Ромео разглядел раскрашенную статую, покачивавшуюся в ночном воздухе на лестнице церкви Святого Христофора.

- Смотрите, - сказал один из его кузенов. - Толомеи пригласили на ужин Святого Христофора! Что-то он не потрудился приодеться. Стыд, да и только!

Они благоговейно смотрели на факельное шествие от церкви к палаццо Толомеи, и Ромео вдруг понял, что это шанс войти в запретный дом через парадный вход, вместо того чтобы глупо отираться под предполагаемым окном Джульетты. Длинная процессия знатных горожан тянулась за священнослужителями, несшими статую святого, и все они были в карнавальных масках. Все знали, что мессир Толомеи несколько раз в год устраивает маскарады, чтобы изгнанные из Сиены союзники и провинившиеся перед законом родственники могли спокойно попасть в дом (иначе на балу попросту было бы некому танцевать).

- Сдается мне, - сказал Ромео, чтобы подбодрить кузенов, - что мы повисли на каблуках Фортуны. Неужели она помогает нам только затем, чтобы в единый миг раздавить и хорошенько посмеяться? Идемте!

- Подожди! - сказал один из них. - Я боюсь…

- Ты боишься слишком рано! - оборвал его Ромео. - О, храбрые господа!

Суматоха на ступенях церкви Святого Христофора была именно тем, чего не хватало Ромео, чтобы вынуть факел из подставки и выбрать ничего не подозревавшую жертву: пожилую вдову без компаньонки.

- Прошу вас, обопритесь на мою руку, - сказал он. - Мессир Толомеи велел позаботиться о вас.

Женщина отнюдь не выказала недовольства при виде крепкой, мускулистой руки и нахальной молодой улыбки.

- Впервые такое внимание, - сказала она с достоинством. - Но Толомеи явно умеет загладить вину.

Все, кто не видел своими глазами, сочли бы это невозможным, но, оказавшись в палаццо, Ромео вынужден был признать, что Толомеи перещеголяли Марескотти в количестве фресок. Не просто каждая стена открывала очередную страницу триумфа Толомеи в прошлом и благочестия в настоящем, но даже потолки служили прославлению богобоязненности семейства. Будь Ромео один, он бы задрал голову и с открытым ртом рассматривал мириады экзотических существ, бороздивших этот частный рай, однако об уединении приходилось только мечтать. Ливрейные стражи в полном вооружении истово вытянулись у каждой стены, и страх быть узнанным пересилил дерзость и заставил Ромео рассыпаться в подобающих комплиментах вдове, когда все выстроились для первого танца.

Если у вдовы и были какие-то сомнения насчет истинного положения Ромео - благоприятное впечатление от его богатых одежд несколько портило подозрительное знакомство, - то изящество танца и грация поз красноречиво свидетельствовали о благородном происхождении юнца.

- Какая неожиданная удача посетила меня сегодня, - понизив голос, сказала она, чтобы расслышал только Ромео. - Но скажите же, вы проникли сюда с каким-то умыслом или просто желали… потанцевать?

- Каюсь, - без запинки ответил Ромео, обещая голосом не слишком много и не слишком мало, - грешен в страстной любви к танцам. Могу отплясывать часами.

Женщина тихо засмеялась, вполне успокоившись. В танце она постепенно раскрепостилась, больше, чем хотелось бы Ромео, иногда проводя шаловливой рукой по бархату одежды и с наслаждением ощущая молодую крепкую плоть, но Ромео был слишком занят своими мыслями, чтобы отстранить эту руку.

Он пришел сюда в надежде увидеть девушку, которую спас и чьи прелестные черты запечатлел маэстро Амброджио. Художник отказался назвать ее имя, но Ромео быстро разузнал и это. Не прошло и недели после приезда в Сиену монаха с телегой, как по городу поползли слухи, что мессир Толомеи водил к воскресной мессе красавицу чужестранку с глазами голубыми, как океан, по имени Джульетта.

Оглядывая зал - красивых, кружащихся в танце женщин в ярких платьях и мужчин, выставивших руки, чтобы вовремя поймать своих дам, - Ромео не понимал, почему той девушки нигде не видно. Разумеется, такую красавицу приглашали бы наперебой, она не сидела бы ни одного танца; единственной трудностью было бы пробиться сквозь толпу кавалеров, жаждавших ее внимания. Но с этим препятствием Ромео справлялся много раз и эту игру любил.

Терпение всегда было его тактикой, как у греческого принца под стенами Трои, терпение и выжидание, пока соперники по очереди выставят себя на посмешище. Затем наступала очередь первого контакта: дразнящая многозначительная улыбка, говорившая о чем-то, понятном только им двоим, потом долгий взгляд с другого конца зала, потемневший от страсти взор без улыбки, и, ей-богу, в следующий раз, когда их руки соприкасались в танце, ее сердце начинало колотиться так, что можно было видеть, как бьется голубая жилка на обнаженной шее. И именно в этот момент он впервые ее целовал…

Но понемногу терпение Ромео истощилось. Один танец сменял другой, гости кружились подобно небесным телам, образуя всевозможные созвездия, кроме того единственного, о котором он мечтал. Все были в масках, но по цвету волос и улыбкам Ромео видел, что девушки, ради которой он пришел, на балу нет. Не увидеть ее было бы катастрофой; получалось, кроме бала-маскарада, тайное проникновение в палаццо Толомеи ничего ему не принесло. Придется снова гадать, где ее балкон, и распевать серенады голосом, который Творец позабыл приспособить для пения.

Существовала опасность, что слухи ввели его в заблуждение и иноземная голубоглазая красавица на мессе была не той, кого он ищет. Если это так, тогда танцевальные па в бальном зале мессира Толомеи были напрасной тратой времени. Девушка, о которой он мечтал, скорее всего, сладко спит где-нибудь в другом доме Сиены. Ромео почти уже потерял покой, когда внезапно ощутил на себе чей-то жгучий взгляд.

Сделав пируэт там, где никакого пируэта не требовалось, Ромео бешено стал вращать глазами, оглядывая зал, - и увидел лицо, полускрытое вуалью, наброшенной на волосы, и глаза, смотревшие прямо на него с темной галереи второго этажа. Но едва он узнал этот тонкий овал лица, как женская головка скрылась в тени, словно не желая быть замеченной.

Он резко повернулся к своей даме, залившись краской от возбуждения. Судьба дала ему возможность лишь на кратчайший миг издали увидеть незнакомку, но сердце подсказывало, что девушка на галерее - его любимая Джульетта, и что она тоже смотрела на него, словно зная, кто он и зачем пришел.

Новый танец увлек его в грандиозное величественное шествие по залу, и лишь после следующего танца Ромео, наконец, углядел в толпе своего кузена и красноречивым взглядом заставил его подойти.

- Где ты был? - прошипел он. - Ты что, не видишь, что я тут подыхаю?

- Скажи мне спасибо, а не брани, - прошептал его кузен, заменяя Ромео в танце. - Это паршивый бал с паршивым вином, и паршивыми бабами, и… Постой, куда ты?

Но Ромео уже бежал, глухой к обескураживающим словам нелепой к укоризненному взгляду вдовы. В такую ночь, как эта, для смелого человека нет запертых дверей. Все слуги и стражи заняты внизу, поэтому верхние этажи для любовника - то же самое, что лесной пруд для охотника: обещание сладкой награды для терпеливого.

На втором этаже одуряющая атмосфера маскарадного веселья превращала старого в молодого, мудрого - в глупца, скрягу - в щедрого. В галерее, Ромео миновал много темных ниш, откуда доносилось шуршание шелка и приглушенный смех. То здесь, то там белевшая в темноте полоска выдавала неосторожно обнаженную часть тела, а проходя мимо особенно сладострастного уголка, Ромео чуть было не остановился поглазеть, заинтригованный безграничной гибкостью человеческого тела.

Однако чем дальше он уходил от лестницы, тем тише становилось вокруг, и когда он, наконец, вошел в галерею, откуда открывался вид на бальный зал внизу, вокруг не оказалось никого. Там, где стояла Джульетта, полускрытая мраморной колонной, теперь была только пустота, а в дальней стене Ромео увидел закрытую дверь, открыть которую не решился.

Разочарование было велико. Ну почему он не вырвался из круга танцующих раньше, как падающая звезда из вечной скуки незыблемого порядка вещей? Почему он был так уверен, что она непременно дождется его? Безумец, он сплел себе сказку, а теперь пришло время печального финала.

И когда он уже повернулся, чтобы уйти, дверь в дальней стене открылась, и стройная фигура с пышными волосами огненного цвета проскользнула в галерею, словно античная дриада через трещину во времени. Створка закрылась с глухим стуком. Секунду стояла тишина, нарушаемая лишь звуками музыки снизу, однако Ромео казалось, что он различает чье-то дыхание - кто-то неожиданно для себя увидел неясную тень, едва различимую во мраке лоджии, и замер, стараясь не дышать.

Нужно было сказать что-нибудь успокаивающее, но волнение Ромео было слишком велико, чтобы впрячь его в одну повозку с хорошими манерами. Вместо того чтобы извиниться за вторжение или учтиво представиться, он просто сорвал карнавальную маску и пылко шагнул вперед, желая вытащить девицу из тени и откинуть наконец вуаль с этого живого лица.

Девушка не подалась ему навстречу, но и не отстранилась; она просто подошла к краю балкона и стала смотреть на танцующих. Приободрившись, Ромео последовал ее примеру. Когда она нагнулась над перилами, он ощутил безмерную радость, отметив ее тонкий профиль, подсвеченный огнями бала. Маэстро Амброджио несколько преувеличил возвышенность ее прелестных черт, но даже он не смог передать яркость ее глаз и загадочность улыбки. А спелую мягкость ее приоткрытых в дыхании губ маэстро предоставил Ромео наблюдать самому.

- Какая достойная свита, - заговорила девушка, - для короля трусов.

Удивленный горечью в ее голосе, Ромео не нашелся с ответом.

- Кто еще, - продолжала она, не поворачивая головы, - станет проводить ночь, скармливая виноград раскрашенным паяцам, когда убийцы открыто разгуливают по городу, хвастаясь своими подвигами? Разве порядочный человек станет устраивать балы, когда его родной брат совсем недавно… - Голос ее пресекся.

- Большинство людей, - голос Ромео самому ему показался незнакомым, - считает мессира Толомеи храбрым человеком.

- Значит, большинство ошибается, - ответила девушка. - А вы, синьор, теряете время. Сегодня я не буду танцевать, у меня слишком тяжело на сердце. Так что возвращайтесь к моей тетке и наслаждайтесь ее ласками; от меня вы не получите ничего.

- Я пришел сюда не танцевать, - возразил Ромео, дерзко приблизившись. - Я здесь потому, что не мог не прийти. Взглянете ли вы на меня?

Она помолчала, заставляя себя не повернуть головы.

- С какой стати мне смотреть на вас? Неужели ваша душа настолько низменнее вашего тела?

- Я не знал моей души, - сказал Ромео, проникновенно понизив голос, - пока не увидел ее отражение в ваших глазах.

Она ответила не сразу, но когда заговорила, ее голос был достаточно резок, чтобы слегка задеть даже смелость Ромео.

- Когда же вы растлили мои глаза своим обликом? Для меня вы всего лишь искусный танцор, мелькнувший в толпе. Какой же демон украл мои глаза и отдал их вам?

- Виновник - сон, - сказал Ромео, любуясь тонким профилем и надеясь, что девушка улыбнется. - Он забрал их с вашей подушки и принес мне. О, сладкая мука этого сна!

- Сон, - резко ответила девушка, упрямо не поворачивая головы, - отец всякой лжи!

- Но и мать надежды.

- Возможно. Но первенец надежды - трагедия!

- С какой семейной нежностью вы о них говорите, словно о родственниках…

- О нет! - воскликнула она с пронзительной горечью. - Я не смею похвалиться столь высоким родством. Когда я умру, если это случится подобающим образом и с отправлением религиозных ритуалов, пусть ученые мужи спорят, чья кровь во мне текла.

- Мне нет дела до вашей крови, - сказал Ромео, дерзко коснувшись пальцем ее шеи. - Хотя я не отказался бы разобрать тайнопись, выведенную голубыми жилками на вашей коже.

От этого прикосновения девушка на мгновение замерла. Когда она заговорила снова, сбивчивое дыхание подпортило эффект от ее слов.

- Тогда, боюсь, - бросила она через плечо, - вы будете разочарованы. Ибо моя кожа расскажет не прелестную повесть, но лишь историю кровавой резни и мести.

Видя, что дерзкая разведка прошла безнаказанно, Ромео, осмелев, приобнял девушку за плечи и наклонился, чтобы говорить через шелковый занавес ее волос.

- Я слышал о вашей утрате. В Сиене нет сердца, не разделившего вашу боль.

- О, есть! В палаццо Салимбени! Оно не способно на человеческие чувства. - Она сбросила его руки. - Сколько раз я жалела, что не родилась мужчиной!

- Родиться мужчиной не панацея от скорби.

- В самом деле? - съязвила она в ответ на его серьезность, поворачиваясь к нему. - Какая же скорбь точит вас, синьор? - Ее глаза, яркость и живость которых не умалял даже полумрак, оглядели его с ног до головы и уставились прямо в лицо: - По-моему, никакая. Вы слишком красивы, чтобы скорбеть. Вернее, у вас голос и лицо вора. - Заметив негодование Ромео, она резко засмеялась: - Да, вора, которому дают больше, чем он берет, и поэтому считает себя щедрым, а не жадным, и ловким плутом, а не чудовищем. Возразите мне, если можете. Вы человек, отродясь ни в чем не знавший отказа. Откуда же вам знать, что такое скорбь?

Ромео спокойно выдержал ее вызывающий взгляд.

- Ни один мужчина не пускался в путь, не мечтая о его окончании. А в дороге скажет ли пилигрим «нет» предложенной еде и постели? Не корите меня за долгое путешествие. Не будь я странником, я бы никогда не пристал к вашему берегу.

- Но какая экзотическая дикарка способна держать моряка на берегу всю жизнь? Какой пилигрим не устанет от уютного домашнего кресла и не пустится к другим, еще не открытым святыням?

- Эти слова не относятся ни ко мне, ни к вам. Молю, не зовите меня непостоянным, даже не зная моего имени.

- Такова моя необузданная, дикарская натура.

- Я вижу лишь красоту.

- Значит, вы совсем меня не видите.

Ромео взял ее за руку и, преодолев некоторое сопротивление, прижал ладонью к своей щеке.

- Я увидел вас, дорогая дикарка, прежде чем вы меня. Но вы услышали меня раньше, чем я услышал вас. Мы могли бы жить, разделив любовь между этими ощущениями, если бы не сегодняшняя удача, и вот вы глаза, а я уши.

Девушка нахмурилась:

- Ваши стансы загадочны. Вы хотите, чтобы я вас поняла, или надеетесь, что я ошибочно приму собственное скудоумие за вашу мудрость?

- Клянусь Богом, Фортуна - насмешница! - воскликнул Ромео. - Она дала вам глаза, но взамен отняла слух! Джульетта, вы не узнаете голоса своего рыцаря? - Он коснулся ее щеки так же, как и тогда, когда она лежала в гробу, притворяясь мертвой. - Вы не узнаете, - добавил он почти шепотом, - его прикосновения?

На кратчайший из моментов Джульетта смягчилась и прижалась к его ладони. Но едва Ромео решил, что она покорилась, как девушка, вместо того чтобы распахнуть дверь своего сердца, дотоле опасливо приоткрытую, резко отступила назад, уклонившись от его руки:

- Лжец! Кто послал тебя сюда играть со мной?

Ромео задохнулся от изумления:

- Милая Джульетта…

Но она, не слушая, оттолкнула его, требуя удалиться.

- Уходи! Уходи и смейся надо мной со своими дружками!

- Я клянусь тебе! - настаивал Ромео, потянувшись взять ее за руки, которые она упрямо спрятала за спину. Тогда он взял ее за плечи и крепко сжал, отчаянно желая, чтобы Джульетта выслушала его. - Я тот самый человек, который спас тебя и монаха на дороге близ Сиены, и ты попала в город под моим покровительством. Я видел тебя в мастерской художника лежащей в гробу…

Он говорил и видел, как ее глаза расширяются от сознания, что это правда, но вместо благодарности на лице девушки отразилась тревога.

- Понятно, - сказала она нетвердым голосом. - Значит, вы явились за вознаграждением?

Лишь увидев ее страх, Ромео сообразил, что весьма вольно обнимает ее за плечи и что стальная хватка наверняка заставила девушку задуматься о его намерениях. Проклиная свою горячность, он тут же отпустил ее и отступил на шаг, очень надеясь, что она не убежит со всех ног. Свидание оказалось совсем не таким, как он представлял. Много ночей он мечтал, как Джульетта выйдет на балкон, привлеченная серенадой, и отдаст ему свое сердце, очарованная им самим, если уж не его пением.

- Я пришел, - сказал он виновато, - услышать, как твой нежный голос произносит мое имя. Вот и все.

Видя, что юноша говорит искренне, Джульетта отважилась улыбнуться.

- Ромео. Ромео Марескотти, - прошептала она, - благословенный свыше. Что еще я вам должна?

Он снова чуть не кинулся к ней, но овладел собой и остался на месте.

- Ты не должна мне ничего, но я хочу все. Я искал тебя по всему городу, когда узнал, что ты жива. Я знал, что должен увидеть тебя и… говорить с тобой. Я даже молился Богу… - робко пробормотал он.

Джульетта смотрела на него очень долго, и во взгляде ее сквозило изумление.

- И что тебе ответил Бог?

Ромео не мог больше сдерживаться. Он схватил ее руку и поднес к губам.

- Он сказал, что ты будешь сегодня здесь ждать меня.

- Тогда ты ответ на мои молитвы, - сказала она, с удивленным интересом глядя, как он покрывает поцелуями ее маленькую руку. - Еще этим утром в церкви я молилась о мужчине, о герое, кто сможет отомстить за ужасную гибель моей семьи. Теперь я вижу, что напрасно ждала другого, ибо ты убил того бандита на большой дороге и защищал меня с самого приезда. Да… - Она приложила другую ладонь к его щеке. - Я верю, что ты мой герой.

- Ты делаешь мне честь, - сказал Ромео, выпрямляясь. - Я ничего на свете не хочу больше, чем быть твоим рыцарем.

- Хорошо. Тогда окажи мне небольшую услугу. Разыщи этого ублюдка Салимбени и заставь его мучиться так, как он заставил страдать моих родных. А потом принеси мне его голову в коробке, чтобы он шатался безголовый по кругам ада.

Ромео судорожно сглотнул, но заставил себя кивнуть.

- Твое желание - закон для меня, мой ангел. Дашь ли ты мне несколько дней на выполнение этой задачи, или он должен страдать уже сегодня?

- Я оставляю это на твое усмотрение, - сказала Джульетта с изящной скромностью. - Ты лучше знаешь, как убивать Салимбени.

- А когда я выполню твою просьбу, - сказал Ромео, взяв ее за руки, - ты подаришь мне поцелуй за труды?

- Когда ты выполнишь мою просьбу, - ответила Джульетта, глядя, как он прикоснулся губами к ее запястьям - сначала к одному, потом ко второму, - я подарю тебе все, что пожелаешь.


III.IІІ

<p><strong> III.IІІ </strong></p>

Сияет красота ее в ночи,

Как в ухе мавра жемчуг несравненный!

Сиена была погружена в равнодушный сон. Улицы, по которым я бежала в ту ночь, походили на темные туннели тишины. Все, мимо чего я пробегала: скутеры, мусорные баки, машины, - было залито мутным лунным светом и словно зачаровано заклятием, неизменным уже сотню лет. От фасадов домов веяло вековым пренебрежением, двери не имели ручек снаружи, ставни были плотно закрыты. Что бы ни происходило на ночных улицах древнего города, обыватели ничего не желали знать.

Остановившись на секунду, я услышала, что шпион позади меня тоже перешел на бег. Он никак не скрывал, что преследует меня. Его шаги были тяжелыми и неровными, подошвы туфель скрипели на неровных булыжниках мостовой, и даже когда он останавливался уточнить мой путь, то шумно отдувался, как человек, не привыкший к физической нагрузке. И все равно мне не удавалось оторваться: как бы тихо и проворно я ни двигалась, он умудрялся не отстать и тенью следовал за мной, каким-то чутьем угадывая мои мысли.

Босые ноги страшно болели от бега по булыжной мостовой. Ковыляя, я свернула в узкий проход между домами в надежде, что переулок куда-нибудь выведет, а еще лучше - раздвоится. Но проход заканчивался тупиком. Я оказалась в ловушке из высоких домов, обступавших меня со всех сторон. Здесь не было стены или изгороди, на которую я могла забраться, ни мусорного бака, чтобы спрятаться, а единственным оружием самозащиты у меня были туфли на острых высоких каблуках.

Повернувшись навстречу судьбе, я решила встретиться с врагом лицом к лицу. Что ему нужно? Мой кошелек? Распятие с шеи? Я сама? Или он хочет знать, где фамильное сокровище? Я бы тоже не отказалась это узнать, поэтому ничего нового в этой связи преступнику не открою. К сожалению, большинство грабителей, если верить Умберто, страшно не любят разочаровываться, поэтому я быстро покопалась в сумочке и вытащила бумажник. К счастью, мои кредитные карты выглядели эффектно и весьма убедительно, и только я знала, что на них около двадцати тысяч долларов долга.

Пока я стояла в ожидании неизбежного, звук моего колотящегося сердца заглушил приближающийся мотоцикл. Вместо торжествующего отморозка в начале узкого прохода сверкнул белый металл проносящегося мимо байка. Вместо того чтобы умчаться в неведомые дали, он резко, с визгом покрышек остановился и повернул обратно, проехавшись таким образом еще пару раз, не останавливаясь. Тут я различила, как по главной улице удирает кто-то в кроссовках, задыхаясь от страха и ища укромный угол, подальше от страшного мотоцикла.

И вдруг наступила тишина.

Прошло несколько секунд - может, даже полминуты, - но ни бандит, ни мотоциклист не объявлялись. Когда я, наконец, отважилась выйти из переулка, на улице не было ни души - ни справа, ни слева, - по крайней мере, до ближайших поворотов. Впрочем, заблудиться в ночном городе было куда меньшим злом, чем другие обрушившиеся на меня сегодня беды, и как только я отыщу таксофон, позвоню в гостиницу и спрошу дорогу у диретторе Россини. Пусть я самым жалким образом заблудилась, но моя просьба, несомненно, придется ему по душе.

Я прошла по улице всего несколько ярдов, когда мое внимание привлек металлический отблеск впереди. Я присмотрелась.

Это был байкер на своем верном коне, развернувшийся поперек улицы и смотревший на меня. Отблески лунного света играли на шлеме и полированном металле мотоцикла, обрисовывая силуэт в черном кожаном костюме и шлеме с опущенным щитком. Он неподвижно сидел и ждал, когда я выйду.

Страх был бы естественной реакцией, но я в замешательстве застыла на месте, держа туфли в руках. Кто этот человек? Почему он сидит и смотрит на меня? Действительно ли он защищал меня от бандита? И если так, ждет ли он благодарности?

Выражения признательности были оборваны, не успев проклюнуться: неожиданно байкер включил фару мотоцикла, ослепив меня белым лучом, а когда я заслонила глаза руками, он включил зажигание и пару раз газанул, чтобы окончательно вывести меня из заблуждения.

Полуослепленная, я круто развернулась и припустила по улице в другую сторону, проклиная себя на бегу как последнюю идиотку. Кто бы ни был этот тип, он мне явно не защитник - по всей вероятности, это какой-то местный придурок, проводящий ночи в таких вот невеселых развлечениях, гоняя по городу и терроризируя мирных граждан. Волей случая его предпоследней жертвой стал мой недавний преследователь, однако это отнюдь не сделало нас с байкером друзьями.

Некоторое время он позволил мне бежать и даже подождал, пока я сверну за угол, прежде чем поехал за мной. Не на высокой скорости, словно хотел нагнать меня сразу, недостаточно быстро, чтобы дать понять - мне не уйти.

И тут я увидела синюю дверь.

Я только что свернула в очередной проулок, понимая, что это лишь слуховое окошко надежды, прежде чем слепящий белый луч снова меня найдет, и вот, пожалуйста, как по волшебству: синяя дверь мастерской художника, и даже неплотно закрытая. Не раздумывая ни секунды, сколько синих дверей в Сиене и нормально ли вваливаться к людям в дом посреди ночи, я бросилась внутрь. Оказавшись в доме, я закрыла дверь и прижалась к ней всем телом, со страхом слушая, как резкий вой мотоцикла усилился, но вскоре затих где-то вдали.

Признаться, когда накануне мы встретились в монастырском саду, длинноволосый художник показался мне чудаковатым, но когда пробежишься по средневековому городу, преследуемая гнусными негодяями, разборчивости, уверяю, поубавится.

Интерьер мастерской маэстро Липпи тоже был на любителя. Казалось, здесь взорвалась бомба божественного вдохновения, причем не единожды, а многократно: куда ни глянь, повсюду разбросанные рисунки, наброски, картины, скульптуры и причудливые инсталляции. Маэстро явно не принадлежал к тем творческим натурам, чей талант можно пустить через единственную трубу самовыражения. Подобно гениальному лингвисту он говорил на языке, соответствовавшем его настроению, выбирая инструменты и материалы с уверенностью виртуоза. Посреди всего этого бедлама стоял негодующий и очень громогласный пес, на вид - невероятная помесь пушистого тенерифского бишона и деловитого добермана.

- А! - сказал маэстро Липпи, выглядывая из-за мольберта на звук закрывшейся двери. - Вот вы где. А я-то гадал, когда вы придете. - Ничего не добавив, он вдруг исчез и через минуту вернулся с бутылкой вина, двумя бокалами и караваем хлеба. Увидев, что я по-прежнему стою, прижавшись к двери, он засмеялся: - Вы должны извинить Данте, он не доверяет женщинам.

- Его зовут Данте? - Я посмотрела на пса, который уже подошел ко мне с засаленным старым шлепанцем в зубах, видимо, извиняясь за то, что облаял. - Как странно! Так звали собаку маэстро Амброджио Лоренцетти!

- Ну, это же его мастерская. - Маэстро Липпи налил мне стакан красного вина. - А вы его знаете?

- Как, того самого Лоренцетти? Который из 1340 года?

- Разумеется! - Маэстро Липпи улыбнулся и поднял свой бокал: - С возвращением! Давайте выпьем за долгую счастливую жизнь и за Диану.

Я чуть не поперхнулась вином. Художник знал мою мать?! Не успела я что-нибудь брякнуть, как маэстро наклонился поближе и с заговорщическим видом сказан:

- Существует легенда о реке Диане, которая течет глубоко под землей. Найти ее не удается, но люди говорят, что иногда, поздно ночью, очнувшись вдруг от сна, они ее чувствуют. В античные времена на Кампо был храм Дианы-охотницы. Римляне устраивали там игры, охоту на диких быков и дуэли. А теперь у нас скачки Палио в честь Девы Марии, матери того, кто дает нам воду, чтобы мы вновь и вновь могли прорастать из тьмы подобно виноградным гроздьям…

Секунду мы просто стояли, глядя друг на друга, и у меня возникло странное чувство, что при желании маэстро Липни мог поведать много тайн обо мне, о моей судьбе и, главное, о будущем - секретов, на раскрытие которых не хватит всей моей жизни. Но, едва родившись, мысль упорхнула, спугнутая беспечной улыбкой маэстро, который неожиданно отобрал у меня бокал и поставил на стол.

- Пойдемте, я хочу вам кое-что показать. Помните, я говорил?

Он повел меня в соседнюю комнату без окон, походившую на кладовую, где плотность шедевров на квадратный дюйм оказалась еще больше.

- Минуту. - Маэстро Липпи пробороздил залежи хлама, подошел к дальней стене и бережно снял кусок ткани, закрывавший висевшую там маленькую картину. - Смотрите!

Я сделала несколько шагов вперед, желая лучше рассмотреть полотно, но когда подошла слишком близко, маэстро меня остановил:

- Осторожнее! Картина очень старая. Не дышите на нее!

Это был портрет девушки, очень красивой, с большими голубыми глазами, мечтательно смотревшими куда-то сквозь меня. Она казалась грустной и одновременно полной надежды, а в тонких пальцах держала розу с пятью лепестками.

- По-моему, она на вас похожа, - сказал маэстро Липпи, поглядывая то на меня, то на портрет. - Или вы на нее. Не глазами, не цветом волос, а чем-то таким неуловимым. Не знаю. Что вы думаете?

- Я думаю, это комплимент, которого я не заслуживаю. А кто автор портрета?

- Ага! - Маэстро подался ко мне с хитрой улыбкой. - Я нашел ее, когда унаследовал мастерскую. Она была спрятана в стене, в железном ларчике, вместе с книгой. Это оказался дневник. Я думаю… - Липпи еще не договорил, а волоски у меня на руках встали дыбом, и я не сомневалась, что сейчас услышу. - Нет, я просто уверен, что это работа Амброджио Лоренцетти. Он ее и спрятал вместе со своим дневником. Его моделью была ваша тезка, Джульетта Толомеи. Он написал ее имя на задней стороне холста.

Я смотрела на картину, не в силах поверить, что это тот самый портрет, о котором я читала. Он оказался ничуть не менее завораживающим, чем я себе представляла.

- А дневник все еще у вас?

- Нет. Я его продал. Я поговорил об этом с другом, тот поговорил со своим другом, и вдруг нашелся человек, который захотел его купить. Его звали профессор Толомеи. - Маэстро Липпи посмотрел на меня, приподняв брови. - Вы тоже Толомеи. Может, вы его знаете? Он сейчас должен быть глубоким стариком.

Я опустилась на ближайший стул - без сиденья, но мне было все равно.

- Это был мой отец. Он перевел дневник на английский. Я его сейчас читаю. Там все о ней, - кивнула я на портрет. - О Джульетте Толомеи. Она действительно моя прапра и так далее бабка. Он описал ее глаза в своем дневнике… Так вот они какие.

- Я знал! - Маэстро Липпи повернулся к портрету в детском ликовании. - Она ваш предок! - Он засмеялся и снова повернулся ко мне, схватив меня за плечи. - Как я рад, что вы пришли ко мне в гости!

- Я только одного не понимаю, - сказала я. - Для чего маэстро Амброджио спрятал эти вещи в стене? Может, это не он, а кто-то другой?…

- Не думайте слишком много! - предостерег художник. - От этого возникают морщинки на лице. - Он замолчал, охваченный неожиданным вдохновением. - В следующий раз я вас нарисую. Когда вы придете? Завтра?

- Маэстро… - Я сообразила, что нужно хватать его за ноги, пока он окончательно не потерял чувство реальности. - Я как раз хотела спросить, нельзя ли мне у вас сегодня задержаться?

Он посмотрел на меня с любопытством, словно это я не в себе, а не он.

Я почувствовала, что должна объясниться.

- Там кто-то ездит… Я не знаю, что происходит. Но этот тип… - Я покачала головой. - Я понимаю, это глупо прозвучит, но за мной следят, не знаю почему.

- Вот оно что, - протянул маэстро Липпи. Очень бережно он занавесил тканью портрет Джульетты Толомеи и проводил меня обратно в мастерскую. Там он усадил меня на нормальный стул и вставил в руку бокал, а сам сел напротив, глядя на меня, как ребенок в ожидании сказки. - Мне кажется, вы знаете почему. Расскажите, зачем вас кто-то преследует?

В следующие полчаса я рассказала ему все. Сперва я не собиралась этого делать, но, начав говорить, не могла остановиться. Было что-то особенное в самом маэстро и в том, как он смотрел на меня, - глаза сверкали живым интересом, он часто кивал в знак согласия, и в душе моей затеплилась надежда, что он сможет подсказать, что за всем этим кроется (если, конечно, у происходящего есть свои тайные причины).

Я рассказала ему о моих родителях и роковых несчастных случаях, намекнув, что человек по имени Лучано Салимбени может иметь отношение к обоим убийствам. После этого я описала содержимое шкатулки моей матери и кратко передала содержание дневника маэстро Амброджио, упомянув и о словах кузена Пеппо о неведомом сокровище под названием «Глаза Джульетты».

- Доводилось ли вам слышать о таком артефакте? - спросила я, увидев, что маэстро Липпи нахмурился.

Не ответив, он поднялся, секунду постоял, вытянув шею, словно заслышав зов издалека, и двинулся вглубь дома. Я поняла, что должна идти за ним, и поковыляла в другую комнату, а оттуда вверх по лестнице в длинную узкую библиотеку с покосившимися книжными шкафами от пола до потолка. Там мне оставалось лишь смотреть, как маэстро упорно кружит около стеллажей, ища, как я предположила, какую-то книгу, не желавшую попадаться. Наконец, он выдернул с полки какой-то том и торжествующе поднял в воздух:

- Я помню, что видел ее где-то здесь!

Книга оказалась энциклопедией легендарных чудовищ и сокровищ - видимо, эти два явления не поддаются разделению. Маэстро принялся ее листать, и я увидела, что иллюстрации имеют отношение скорее к сказкам, чем к моим резальным проблемам.

- Вот! - воскликнул он, с воодушевлением ткнув пальцем в какую-то колонку. - Что вы на это скажете?

Не в силах ждать, пока мы спустимся на первый этаж, он зажег шаткий торшер и прочитал текст вслух на сумбурной смеси итальянского и английского.

Суть истории была в том, что «Глазами Джульетты» назвали два редкостно огромных сапфира из Эфиопии, вначале носивших название «Эфиопские близнецы», предположительно приобретенных мессиром Салимбени из Сиены в 1340 году в качестве свадебного подарка своей невесте Джульетте Толомеи. Позже, после трагической гибели Джульетты, сапфиры были вставлены в орбиты глаз золотой статуи, воздвигнутой над ее могилой.

- Слушайте, слушайте это! - Маэстро Липпи горячо водил пальцем по строчкам. - Шекспир тоже знал о статуе! - И он перевел мне строфу из финала «Ромео и Юлии», приведенную в энциклопедии на итальянском:


Из золота ей статую воздвигну.

<p><strong><emphasis> Из золота ей статую воздвигну. </emphasis></strong></p> Пусть людям всем, пока стоит Верона,
Та статуя напоминает вновь
Джульетты бедной верность и любовь.

Покончив с чтением, маэстро показал мне иллюстрацию, и я сразу узнала двухфигурную статую - коленопреклоненный мужчина обнимает полулежащую женщину, За исключением некоторых деталей это была та самая скульптура, которую мама раз двадцать зарисовала в своем блокноте.

- О Боже! - Я наклонилась к книге. - А здесь что-нибудь сказано о местонахождении ее могилы?

- Чьей могилы?

- Юлии, в смысле Джульетты. - Я показала на текст, который он только что читал. - В книге сказано, что на ее могиле воздвигли золотую статую, но не сказано, где именно находится могила.

Маэстро Липпи захлопнул книгу и пихнул ее на первую попавшуюся полку.

- Зачем вам ее могила? - спросил он неожиданно враждебным тоном. - Хотите забрать ее глаза? Но если у нее не будет глаз, как она увидит Ромео, когда он придет разбудить ее?

- Я не собираюсь забирать ее глаза! - запротестовала я. - Я просто хочу… посмотреть на них.

- Ну что ж, - сказал маэстро, выключая старый торшер, - тогда поговорите с Ромео. Не знаю, кто еще способен ее найти. Но будьте осторожны: здесь водится много призраков, и отнюдь не все так же дружелюбны, как я. - Он подался ближе, испытывая какое-то дурацкое удовольствие от моего испуга, и прошипел в темноте: - «Чума, чума на оба ваших дома!»

- Великолепно, - холодно сказала я. - Спасибо за спектакль.

Он добродушно засмеялся и хлопнул себя по коленям.

- Бросьте! Не будьте этакой маленькой polio [26] ! Я вас просто дразню!

Внизу после нескольких бокалов вина мне удалось вновь перевести разговор на «Глаза Джульетты».

- Что вы имели в виду, - спросила я, - когда сказали, что Ромео знает, где могила?

- А он знает? - поразился маэстро Липпи. - Не уверен. Вообще лучше спросите у него. Он сможет рассказать больше меня. Он молод, а я уже многое забываю.

Я попыталась улыбнуться:

- Вы говорите так, будто он до сих пор жив.

Маэстро пожал плечами.

- Он наведывается в гости поздно ночью. Придет - и сидит, смотрит на нее, - кивнул он на дверь в кладовую, где висел портрет Джульетты. - По-моему, он до сих пор ее любит. Поэтому я оставляю дверь открытой.

- Бросьте, - сказала я, взяв его за руку. - Ромео не существует, его больше нет. Верно?

Почти оскорбившись, маэстро гневно смерил меня взглядом.

- Вы же существуете? Отчего же и ему не существовать? - Он нахмурился. - Что? Вы тоже думаете, что он призрак? Ха! Конечно, наверняка знать нельзя, но я считаю иначе. По-моему, он реален. - Он замолчал на секунду, взвешивая «за» и «против», и твердо закончил: - Он пьет вино. Призраки вино не пьют. К этому можно пристраститься, а духи не жалуют страстей. Они очень скучная компания. Я предпочитаю людей вроде вас. Вы забавная. Вот, - он снова налил мне вина, - выпейте еще.

- Итак, - заговорила я, послушно отпив еще глоток, - если я решусь задать этому Ромео несколько вопросов, как мне это сделать? Где его найти?

- Ну, - сказал маэстро, поставленный в тупик вопросом, - боюсь, вам придется подождать, пока он сам вас найдет. - Заметив мое разочарование, художник перегнулся через стол и очень пристально посмотрел мне в лицо. - Но, по-моему, - продолжал он, - Ромео вас уже нашел. Я в этом почти уверен. Я вижу это в ваших глазах.


III.IV

<p><strong> III.IV </strong></p>

Я перенесся на крылах любви:

Ей не преграда - каменные стены.

Сиена, год 1340-й от Рождества Христова

Ромео водил точильным камнем по лезвию плавными осторожными движениями. Уже довольно давно ему не выпадало оказии воспользоваться мечом, и на клинке появились точки ржавчины, которые необходимо было счистить, а клинок смазать. Вообще в случае чего Ромео обходился длинным кинжалом, но тот остался в теле бандита с большой дороги - в минуту несвойственной ему рассеянности Ромео позабыл забрать его с собой. Кроме того, Салимбени не подобает закалывать в спину, как обычного преступника. Нет, это будет настоящая дуэль.

Для Ромео было внове ставить под вопрос сердечное увлечение. С другой стороны, еще ни одна женщина не просила его совершить убийство. Ему напомнили разговор с маэстро Амброджио в ту роковую ночь две недели назад, когда он сказал художнику, что у него отличный нюх на женщин, которые не станут просить больше, чем он готов дать, и что в отличие от своих приятелей он не подожмет хвост при первой же просьбе возлюбленной. Так ли это? Неужели он действительно отважится приблизиться к Салимбени с мечом в руке и, что весьма вероятно, встретить смерть, не насладившись желанной наградой и даже не взглянув еще раз в небесные глаза Джульетты, обещавшие рай на земле?

Глубоко вздохнув, он перевернул меч и начал чистить его с другой стороны. Кузены наверняка гадают, куда он подевался, почему не выходит играть. Команданте Марескотти несколько раз заглядывал к сыну - не с вопросами, но с предложением вместе пострелять по мишеням. Пришла и ушла еще одна бессонная ночь, сочувственную луну снова спугнуло безжалостное солнце. Ромео, неподвижно сидя на столе, думай: неужели сегодня все закончится?

В это время он услышал шум на лестнице у своей комнаты, а за ним - беспокойный стук в дверь.

- Нет, спасибо! - зарычал он, как много раз прежде. - Я не голоден!

- Мессир Ромео, к вам гости!

Ромео, наконец, встал; мышцы болели от долгих часов, проведенных без движения и сна.

- Кто?

С другой стороны ответили почтительной скороговоркой:

- Брат Лоренцо и брат Бернардо. Они говорят, у них важные новости, и просят приватной аудиенции.

Упоминание о спутнике Джульетты - или это редкое совпадение? - заставило Ромео отодвинуть засов. На галерее у его комнаты стояли слуга и два монаха в рясах с капюшонами, а внизу, во дворе, еще несколько слуг с любопытством пытались разглядеть, кто это убедил молодого господина открыть, наконец, дверь своей комнаты.

- Входите! - Он пропустил монахов в дверь. - Стефано, - посмотрел он на слугу пристальным, непрощающим взглядом, - отцу об этом говорить не надо.

Монахи не без робости вошли в комнату. Лучи утреннего солнца проникали через открытую балконную дверь, освещая несмятую кровать и тарелку жареной рыбы, к которой Ромео не прикоснулся. Рядом с ней на столе лежал меч.

- Простите наше вторжение в столь ранний час, - сказал брат Лоренцо, убедившись, что дверь плотно прикрыта. - Но мы не могли ждать…

Больше он ничего не успел сказать: второй монах шагнул вперед и откинул капюшон рясы, открыв на редкость сложную прическу. Не с собратом-чернецом пришел сегодня брат Лоренцо во дворец Марескотти. В грубой монашеской рясе Джульетта казалась еще прекраснее. Щеки ее горели от волнения.

- Пожалуйста, скажи мне, - начала она, - ты еще не сделал… это?

Взволнованный встречей, Ромео пристыжено отвел глаза:

- Нет, пока еще нет.

- Хвала небесам! - с облегчением воскликнула Джульетта, молитвенно сложив руки. - Я пришла извиниться и умолять тебя забыть, что я просила о такой ужасной услуге.

В душе Ромео затеплилась надежда.

- Ты уже не хочешь, чтобы он умер?

Джульетта нахмурилась.

- С каждым биением моего сердца я все сильнее хочу видеть его мертвым, но не ценой такой жертвы! С моей стороны было неправильно и очень эгоистично брать тебя в заложники моего горя. Сможешь ли ты простить меня? - Она заглянула в самую глубину его глаз, и когда он не сразу ответил, ее губы задрожали: - Прости меня, умоляю!

И тут, в первый раз за много дней, Ромео улыбнулся:

- Нет.

- Нет? - Голубые глаза потемнели, как небо перед грозой. Джульетта отступила на шаг. - Это весьма нелюбезно!

- Нет, - настаивал Ромео, дразня ее. - Я не прощу тебя, потому что ты обещала мне королевскую награду, а теперь нарушаешь слово.

- Неправда! - задохнулась от обиды Джульетта. - Я спасаю тебе жизнь!

- Да ты меня еще и оскорбляешь, - стукнул в грудь кулаком Ромео, - подозрением, что я не способен выйти победителем в этой дуэли. Женщина! Ты играешь с моей честью как кошка с мышью! Укусишь - и смотришь, как она, хромая, ищет спасения!

- Ах, ты… - Джульетта сузила глаза. - Это ты со мной играешь! Я не говорю, что ты падешь от руки Салимбени, но тебе же никогда не простят убийства! А это, - она отвела глаза, все еще расстроенная, - по-моему, позор.

Ромео смотрел на ее презрительный профиль с огромным интересом. Убедившись, что она твердо решила стоять на своем, он обратился к брату Лоренцо:

- Прошу тебя, оставь нас на минуту.

Монах насупился, но Джульетта не возражала и он не смел отказать. Кивнув, он вышел на балкон и честно повернулся спиной.

- Давай-ка выясним, - начал Ромео так тихо, что лишь Джульетта могла разобрать его слова, - почему будет позором, если я умру.

Она глубоко, но раздраженно втянула воздух.

- Ты спас мне жизнь.

- И все, что попросил взамен, - это стать твоим рыцарем.

- Что проку в рыцаре без головы?

Ромео улыбнулся и сделал шаг к ней.

- Уверяю тебя, пока ты рядом, нет никаких оснований для подобных страхов.

- Даешь мне в этом слово? - Джульетта посмотрела ему в глаза. - Обещай, что не будешь пытаться вызвать Салимбени!

- Похоже, ты просишь меня о второй услуге, - заключил Ромео, очень довольный переменой. - И на этот раз более трудной, чем первая. Но я буду великодушен - моя цена остается прежней.

У Джульетты приоткрылся ротик.

- Твоя цена?

- Ну, моя награда, назови как хочешь. Я ее не меняю.

- Ах ты, негодяй! - прошипела Джульетта, пытаясь скрыть улыбку. - Я пришла освободить тебя от смертельного обета, а ты все равно намерен похитить мою добродетель?

Ромео ухмыльнулся:

- Один поцелуй не нанесет урон твоей добродетели.

Она выпрямилась, словно пытаясь сбросить его чары:

- Это смотря кто поцелует. Боюсь, твой поцелуй в одно мгновение заставит меня расстаться с шестнадцатилетними сбережениями.

- Что проку в сбережениях, если их не тратить?

Ромео уже готов был торжествовать победу, когда громкий кашель с балкона заставил Джульетту отскочить.

- Терпение, Лоренцо, - строго сказала она. - Мы скоро пойдем.

- Ваша тетушка уже теряется в догадках, - отозвался монах, - какая исповедь может занимать столько времени.

- Еще минуту! - Джульетта с огорченным видом повернулась к Ромео. - Я должна идти.

- Исповедуйся мне, - шепнул Ромео, взяв ее за руки. - И я дам тебе благословение, которое никогда не исчезнет.

- Края твоей чаши смазаны медом, - отозвалась Джульетта, позволяя притянуть себя ближе. - Какой же страшный яд таится в ней на дне?

- Если это яд, он убьет нас обоих.

- О Боже… Ты, должно быть, действительно любишь меня, если готов скорее умереть, чем провести жизнь подле другой женщины.

- Это так. - Он заключил ее в кольцо объятий. - Поцелуй меня, или я непременно умру.

- Как, опять? Для дважды обреченного ты что-то слишком живой!

С балкона снова донесся шум, но на этот раз Джульетта не двинулась с места.

- Терпение, Лоренцо! Умоляю вас!

- Возможно, мой яд, - сказал Ромео, поворачивая ее голову к себе и не давая отвернуться, - потерял свою силу.

- Мне, правда, пора…

Как птица камнем падает на добычу и уносит рожденную ползать тварь в райские выси, так Ромео сорвал поцелуй с ее губ, прежде чем они снова ускользнули от него. Застряв где-то между херувимами и чертями, его дичь перестала брыкаться, и тогда он широко расправил крылья и позволил поднявшемуся ветру нести их по небу, пока даже хищник не забыл о возвращении домой.

Так за одно объятие Ромео познал уверенность, недоступную, как он считал прежде, никому, даже обладателям всех семи добродетелей. Какими бы ни были его намерения сразу после того, как он узнал, что девушка в гробу жива, неясными даже ему самому, теперь он верил, что сказанные в мастерской слова оказались пророческими: пока Джульетта в его объятиях, других женщин - ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем - для него не существует.

По возвращении в палаццо Толомеи Джульетту осыпали градом пренеприятнейших вопросов и обвинений, щедро сдобренных едкими комментариями о ее деревенских манерах.

- Может, у крестьян так принято, - ехидничала тетка, таща за собой племянницу за руку, - но здесь, в городе, незамужние благовоспитанные девицы не бегают на исповедь, чтобы вернуться спустя несколько часов с горящими глазами и… - Монна [27] Антония гневно впилась взглядом в племянницу в поисках других доказательств обмана. - И растрепанными волосами! Отныне никаких больше вылазок, а если тебе непременно нужно беседовать с твоим драгоценным братом Лоренцо, будь любезна делать это под нашим кровом. Болтаться по городу, отдав себя на милость каждой сплетне и каждому насильнику, - заключила тетка, втащив племянницу на второй этаж и втолкнув в ее комнату, - тебе больше не позволено.

- Лоренцо! - вскричала Джульетта, когда монах, наконец, пришел проведать ее в эту золоченую клетку. - Мне запретили гулять! Я просто теряю рассудок! О! - Она металась из угла в угол, схватившись за волосы. - Что он обо мне подумает! Я сказала, что мы увидимся! Я обещала!

- Тише, милая, - сказал брат Лоренцо, пытаясь усадить ее на стул. - Успокойтесь. Синьор, о котором вы говорите, знает о ваших неприятностях, и это лишь укрепило его привязанность. Он велел передать вам…

- Вы с ним говорили! - Джульетта схватила монаха за плечи. - О, благословенный Лоренцо! Что он сказал? Перескажите же мне скорее!

- Он сказал… - Монах полез куда-то под рясу и извлек свиток пергамента, запечатанный синим воском. - Передать вам это письмо. Держите. Это для вас.

Джульетта благоговейно взяла свиток и помедлила секунду, прежде чем сломать печать с орлом. Ее глаза расширились, когда она развернула пергамент и увидела густую вязь коричневых строк.

- Как красиво! В жизни не видела ничего столь элегантного! - Повернувшись к брату Лоренцо, она постояла секунду, поглощенная своим сокровищем. - Он поэт! Как красиво он пишет! Какое искусство, какое… совершенство! Должно быть, работал всю ночь!

- Сдается мне, он работал несколько ночей, - сказал брат Лоренцо с капелькой цинизма в голосе. - На это письмо ушло много дорогой телячьей кожи и целый ворох перьев.

- Но я не понимаю эту часть. - Джульетта живо повернулась, чтобы показать монаху отрывок из письма: - Почему он говорит, что мои глаза принадлежат не моему лицу, а звездному небу? Мне кажется, это было задумано как комплимент, но, ей-же-богу, достаточно было сказать, что они у меня небесного цвета. Мне непонятен этот аргумент.

- Это не аргумент, - возразил брат Лоренцо, забирая письмо. - Это поэзия, явление иррациональное. Ее назначение не убеждать, а доставлять удовольствие. Я так понимаю, вы довольны?

Джульетта восхищенно выдохнула:

- О, еще бы!

- Тогда, - чопорно ответил монах, - письмо сослужило свою службу, и я предлагаю нам с вами забыть о нем.

- Подождите! - Джульетта выхватила свиток из рук брата Лоренцо. - Я должна написать ответ.

- Это несколько затруднительно, - парировал монах, - потому что у вас нет ни перьев, ни чернил, ни пергамента.

- Нет, - согласилась Джульетта, ничуть не обескураженная. - Но вы мне все это добудете. Тайно. Я в любом случае хотела вас об этом просить, чтобы написать, наконец, моей бедной сестре… - Она повернулась к брату Лоренцо, ожидая увидеть готовность бежать выполнять ее приказ. Ответом ей было открытое несогласие и нахмуренные брови, и она нетерпеливо всплеснула руками: - Что опять не так?

- Я не поддерживаю это предприятие, - покачал головой чернец. - Незамужней девице не подобает отвечать на тайное письмо, особенно…

- А замужней подобает?

- …Особенно учитывая, кто его прислал. На правах старого доверенного друга я должен предостеречь вас против пагубного влечения к Ромео Марескотти… Подождите! - Брат Лоренцо поднял руку, предупреждая реплику Джульетты: - Да, я согласен, он не лишен своеобразного обаяния, но в глазах Бога он отвратителен.

Джульетта вздохнула.

- Вовсе он не отвратителен. Вы просто завидуете.

- Завидую? - презрительно фыркнул монах. - Мне нет дела до внешности, ибо жизнь плоти длится от утробы до могилы. Я говорю о низости его души.

- Как вы можете говорить такое о человеке, спасшем наши жизни? - резко возразила Джульетта. - О человеке, которого до той минуты не встречали, о котором ничего не знаете!

Брат Лоренцо предостерегающе поднял палец.

- Я знаю достаточно, чтобы предсказать его будущее. В этом мире есть растения и твари, которые служат лишь одной цели - навлекать страдания и несчастия на все, с чем судьба приведет им соприкоснуться. Взгляните на себя! Вы уже страдаете от этой связи!

- Но ведь… - Джульетта замолчала, справляясь с волнением. - Но ведь его добрые дела искупил и любые пороки, которые, может, и коренились в нем раньше! - Видя враждебность на лице Лоренцо, она очень спокойно прибавила: - Небеса не выбрали бы Ромео своим инструментом в деле нашего избавления, не пожелай сам Господь его спасения.

- В силу своей божественной природы боги не имеют желаний, - поправил ее брат Лоренцо.

- Ну а я имею. И хочу быть счастливой. - Джульетта прижала свиток пергамента к сердцу. - Я знаю, о чем вы думаете. Вы хотите меня защитить как старый, верный друг и боитесь, что Ромео причинит мне боль. Великая любовь, считаете вы, несет в себе зерно великой скорби. Возможно, вы и правы. Возможно, мудрый отвергнет первое, чтобы спастись от второго, но я скорее предпочту дать выжечь себе глаза, чем родиться слепой.

Прошло много недель, и много писем было написано, прежде чем состоялось второе свидание Джульетты и Ромео. Пылкость их переписки нарастала неистовым крещендо и разрешилась, наконец, несмотря на все попытки брата Лоренцо унять бурю юных чувств, взаимным признанием в вечной любви.

Лишь один человек был посвящен в романтическую тайну Джульетты - ее сестра-близнец Джианноцца, единственная родная душа, оставшаяся у нее в этом мире после того, как Салимбени вырезали их семью. Джианноццу выдали замуж годом раньше, она уехала в имение мужа на юге Италии, но сестры всегда были дружны и часто обменивались письмами. В те времена чтение и письмо были редким умением для юных девушек, но мессир Толомеи от души ненавидел бухгалтерию и с удовольствием возложил эту часть домашних обязанностей на жену и дочерей, которым все равно было нечем заняться.

Однако при постоянном обмене письмами доставку писем Джианноццы можно было назвать в лучшем случае нечастой, и Джульетта подозревала, что ее собственные письма опаздывают точно так же, если вообще доходят до адресата. После приезда в Сиену она не получила от Джианноццы ни единой весточки, хотя и послала ей несколько сообщений об ужасной резне в их доме и неласковом приеме, а теперь и о настоящем заключении в доме дяди Толомеи.

Доверяя осмотрительности брата Лоренцо, аккуратно отправлявшего ее письма, Джульетта понимала, что монах не в силах проследить их дальнейшую судьбу. Не располагая деньгами для оплаты почтовой доставки, она вынужденно полагалась лишь на доброту и порядочность путешественников, направлявшихся в те края, где жила ее сестра. Но теперь, когда дядя запер ее под домашним арестом, любой мог остановить брата Лоренцо на выходе из палаццо и потребовать вывернуть карманы рясы.

Поэтому Джульетта начала прятать письма Джианноцце под половицей. Довольно и того, что брат Лоренцо доставляет ее любовные письма Ромео; понуждать его распространять и другие свидетельства ее бесстыдных чувств было бы жестоко. Поэтому мечтательно-подробные отчеты об амурных делах томились под полом в ожидании посланца, который доставит их всех разом, - или дня, когда Джульетта бросит их скопом в огонь.

Что до ее писем Ромео, она получала пылкие ответы на каждое. Она изъяснялась сотнями слов - он отвечал тысячами; когда она писала «нравится», он отвечал «люблю». Она была смелой и называла его пламенем, но он был смелее и называл ее солнцем. Она отваживалась мечтать о танцах с ним в бальном зале, а он не мог думать ни о чем другом, кроме как остаться с ней наедине.

После взаимного признания горячая любовь знает лишь два пути: первый ведет к удовлетворению желаний, второй - к разочарованию; покой невозможен. Поэтому однажды в воскресное утро, когда после мессы в соборе Святого Христофора Джульетте и ее кузинам позволили пойти на исповедь, войдя в исповедальню, она обнаружила, что за перегородкой вовсе не священник.

- Простите меня, отец мой, ибо я согрешила, - привычно начала она, ожидая встречных вопросов.

Вместо этого она услышала шепот:

- Как это любовь может быть грехом? Если Господь не предназначал людям любить, зачем он создал такую красоту, как твоя?

Джульетта задохнулась от удивления и страха.

- Ромео? - Она опустилась на колени, пытаясь что-нибудь разобрать сквозь металлическую филигрань, и действительно, за решеткой ей удалось разглядеть смутные очертания улыбки. Так улыбаться мог кто угодно, только не священник. - Как ты посмел сюда прийти? Тетка в десяти шагах от исповедальни!

- В твоем сладком голосе больше опасности, - пожаловался Ромео, - чем в двадцати сварливых тетках. Молю тебя: продолжай, и пусть твои речи погубят меня окончательно. - Он прижал ладонь к решетке, желая, чтобы Джульетта сделала то же самое. Она подчинилась и, хотя их руки не соприкасались, ощутила тепло его ладони.

- Как бы мне хотелось, чтобы мы были простыми крестьянами, - прошептала она, - и встречались когда захочется.

- А если бы мы, простые крестьяне, встречались, - подхватил Ромео, - что бы мы делали?

Джульетта порадовалась, что он не видит, как порозовело ее лицо.

- Тогда между нами не было бы решетки.

- Этого, по-моему, слишком мало.

- Ты, - продолжала Джульетта, просунув кончик пальца через крошечное отверстие решетки, - несомненно, говорил бы рифмованными куплетами, как делают мужчины, обольщая строгих дев. Чем меньше у девушки желания, тем изысканнее стихи.

Ромео с трудом подавил смех.

- Во-первых, я никогда не слышал, чтобы бедный крестьянин изъяснялся стихами. Во-вторых, я точно знаю, к какой поэзии прибегнуть. Не слишком утонченной, в нашем-то случае.

- Негодяй! Отныне я стану образцом благонравия и буду избегать твоих поцелуев!

- Легко говорить, обнимаясь через стенку, - усмехнулся он.

Секунду они стояли молча, словно пытаясь прочесть мысли друг друга через деревянные плашки.

- О, Ромео, - вырвался грустный вздох у Джульетты. - Неужели такой и будет наша любовь? Тайна в темной комнате, когда жизнь кипит снаружи?

- Это ненадолго, если у меня все получится. - Ромео закрыл глаза и представил, что прижимается не к стене, а к гордому лбу Джульетты. - Я искал сегодня встречи, чтобы сказать - я решился просить отца дать согласие на нашу свадьбу и пойти к Толомеи сватать тебя.

- Ты хочешь… жениться на мне? - Джульетта не была уверена, что правильно поняла возлюбленного. Он не спрашивал ее, а говорил как о решенном деле. Сиенская манера, не иначе.

- А что мне остается? - простонал он. - Я должен обладать тобой полностью, есть с тобой и спать с тобой, иначе я иссохну, как изголодавшийся узник. Ну, вот я и сделал тебе предложение. Прости за недостаток романтики.

По другую сторону решетки настала тишина. Ромео уже начал волноваться, что оскорбил девушку. Он уже проклинал свою бесшабашную откровенность, когда Джульетта, наконец, нарушила молчание, сразу спугнув все мелкие страхи запахом крупного зверя.

- Если я жена, которую ты ищешь, тебе придется добиться расположения Толомеи.

- Как бы сильно я ни уважал твоего дядю, - не удержался Ромео, - в мою спальню я надеюсь ввести тебя, а не его.

Джульетта, наконец, рассмеялась, но радость Ромео долго не продлилась.

- Он человек огромного честолюбия. Пусть твой отец прихватит длинную родословную, когда придет в палаццо Толомеи.

Ромео задохнулся от оскорбления.

- Мужчины моей семьи носили шлемы с плюмажами и служили кесарям, когда твой дядя Толомеи в медвежьей шкуре кормил свиней ячменной мешанкой! - Спохватившись, что ведет себя по-детски, Ромео продолжал уже более спокойно: - Толомеи не откажет моему отцу. Между нашими семействами исстари был мир.

- Тогда это лишь ровное течение неволнуемой крови, - вздохнула Джульетта. - Ты все еще не понимаешь? Если наши дома не враждуют, что можно выиграть этим браком?

Ромео не хотелось признавать ее правоту.

- Все отцы желают своим детям добра!

- И поэтому дают горькое лекарство, невзирая на слезы.

- Мне восемнадцать. Отец обращается со мной как с равным.

- А, значит, ты старик? Отчего же еще не женат? Неужели схоронил невесту, сговоренную за тебя с колыбели?

- Мой отец не верит в молодых мамаш, которым самим еще впору грудь сосать.

Ее скромная улыбка, едва различимая сквозь густую вязь решетки, была отрадой после всех мучений.

- Ему больше нравятся старые девы?

- Да тебе шестнадцати нет!

- Ровно шестнадцать. Но кто считает лепестки увядшей розы?

- Когда мы поженимся, - прошептал Ромео, торопясь перецеловать кончики ее пальцев, - я полью тебя, положу на мою постель и пересчитаю их все.

Джульетта попыталась нахмуриться:

- А как насчет шипов? Вдруг я тебя уколю и испорчу все блаженство?

- Доверься мне, и удовольствие намного превзойдет боль.

Так они беседовали, волнуясь и поддразнивая друг друга, пока кто-то нетерпеливый не постучал по стенке исповедальни.

- Джульетта! - прошипела монна Антония, отчего ее племянница подскочила от испуга. - Ты уже все свои грехи перечислила. Поторопись, мы уходим!

Прощание получилось кратким и романтичным. Ромео повторил, что хочет жениться на ней, но Джульетта не осмеливалась верить. Когда Джианноцца выходила за человека, которому впору было гроб покупать, а не с молодой супругой тешиться, Джульетта очень хорошо усвоила, что брак - это не то, что влюбленные планируют самостоятельно, а в первую очередь вопрос политики и наследства, не имеющий ничего общего с желаниями жениха и невесты. Любовь, как писала Джианноцца, чьи первые письма вызывали у Джульетты слезы, приходит много позже и с кем-нибудь другим.

Команданте Марескотти редко бывал доволен своим первенцем. Ему часто приходилось напоминать себе - юность и лихорадка со временем проходят. Либо пациент помрет, либо болезнь, в конце концов, отступит; мудрый должен запастись терпением. Увы, как раз этой монетой команданте Марескотти не был богат, и мало-помалу его отцовское сердце превратилось в многоголовое чудовище, охраняющее огромную пещеру с яростью и страхом, бдительное, но невезучее.

Сегодняшнее утро не стало исключением.

- Ромео! - сказал команданте, опуская арбалет после осатанелой стрельбы по мишеням. - Я не желаю больше слушать. Я Марескотти. Много лет Сиеной управляли представители этого самого дома. Войны задумывались в этом самом дворе. Победа при Монтеаперти была объявлена вот с этой вот башни! Эти стены - сами по себе история!

Команданте Марескотти гордо стоял посреди двора, как полководец перед армией, не сводя глаз с новой фрески и увлеченного работой, что-то мурлыкавшего себе под нос маэстро Амброджио, неспособный оценить ни гений произведения, ни гений художника. Красочная батальная сцена, безусловно, оживляла монастырски суровый атриум, все Марескотти были запечатлены в красивых позах и выглядели правдоподобно доблестно, но отчего эта мазня занимает такую чертову прорву времени?

- Но, отец!…

- Хватит! - На этот раз команданте Марескотти повысил голос. - Я не породнюсь с этими людьми! Неужели ты не в состоянии по достоинству оценить того, что мы столько лет живем со всеми в мире, тогда как всякий пришлый алчный сброд, все эти Толомеи, Салимбени, Малавольти, убивают друг друга прямо на улицах? Это с ними ты хочешь смешать нашу кровь? Чтобы твоих младших братьев и юных кузенов тоже убивали в постелях?

Маэстро Амброджио не удержался и обернулся посмотреть на обычно хладнокровного команданте. Все еще выше сына (хотя скорее за счет гордо выпрямленной спины), отец Ромео был одним из самых достойных людей, с которых когда-либо писал портрет художник. Ни в лице, ни в фигуре не замечалось никакого излишества. Это был человек, который ел ровно столько, сколько требовалось телу для здоровой бодрости, и спал ровно столько, чтобы отдохнуть. В отличие от отца Ромео пил и ел, когда хотелось, и охотно превращал ночь в день для своих эскапад, а день - в ночь для запоздалого сна.

Они стояли друг против друга, очень похожие между собой - высокие, с гордой осанкой. Несмотря на привычку Ромео нарушать правила дома, словесная дуэль, когда отец и сын горячо отстаивали свою точку зрения, была редкостью.

- Но, отец! - повторил Ромео и опять не добился внимания.

- И ради чего? Ради какой-то юбки! - Команданте Марескотти вытаращил бы глаза, но ему нужно было целиться. Стрела пробила соломенное чучело точно в области сердца. - Из-за какой-то девки, хотя этого добра полон город! Уж тебе ли не знать…

- Она не какая-то, - спокойно возразил Ромео своему отцу и господину. - Она моя.

Последовала короткая пауза. Две стрелы одна за другой попали в цель, отчего чучело заплясало на своей веревке как настоящий повешенный. Наконец, команданте Марескотти удалось выровнять дыхание, и он заговорил уже спокойнее, твердой рукой ведя корабль беседы по курсу здравого смысла.

- Возможно, но твоя подруга - племянница дурака.

- Влиятельного дурака.

- Власть и лесть отнимают последний разум.

- Я слышал много хорошего о его щедрости к родственникам.

- А что, их много осталось?

Ромео рассмеялся, отлично понимая, что отец вовсе не острил.

- Несколько уж точно имеется, - сказал он. - Примирение не нарушалось уже два года.

- Это, по-твоему, примирение? - Команданте Марескотти все это уже видел, и пустые обещания коробили его сильнее, чем откровенная ложь. - Если Салимбени нападают на замки Толомеи и грабят странствующих монахов, помяни мое слово: мирной жизни конец.

- Так почему не заключить союз теперь же - с Толомеи? - настаивал Ромео.

- И стать врагами Салимбени? - Команданте Марескотти, прищурившись, посмотрел на сына. - Если бы ты в городе набрался столько ума, сколько выпил вина и познал женщин, ты бы знал, что Салимбени вооружает своих людей и собирает силы. Его цель - не только наступить на горло Толомеи и прибрать к рукам меняльный и ссудный промыслы, но осадить Сиену - крепостей вокруг у него достаточно - и захватить власть в республике. - Команданте, хмурясь, ходил по двору взад-вперед. - Я знаю этого человека, Ромео. Я заглянул в его глаза и сделал выбор - запереть за решеткой и уши, и двери дома от его амбиций. Не знаю, кто лучше - его друзья или его враги, поэтому Марескотти не станут на сторону ни тех, ни других. Совсем скоро Салимбени сделают безумную попытку свергнуть закон и напоят город кровью. Придут иностранные наемники, и сиенцы будут сидеть в своих башнях, ожидая зловещего стука в дверь и горько сожалея о заключенных союзах. Я не хочу быть одним из них.

- Но кто сказал, что эти несчастья нельзя предотвратить? - не сдавался Ромео. - Если объединить силы с Толомеи, другие благородные семейства сплотятся под нашим знаменем с орлом, и Салимбени останется без поддержки. Можно вместе переловить головорезов, и дороги вновь станут безопасными. С деньгами Толомеи и твоей славой можно творить великие дела! Новую башню на Кампо закончим за несколько месяцев, новый собор - за несколько лет, и люди будут благословлять в молитвах предусмотрительность Марескотти.

- Мужчина не должен думать о молитвах, пока жив, - заявил команданте Марескотти, остановившись, и вскинул арбалет. Стрела пробила голову соломенной куклы точно в центре и воткнулась в горшок с розмарином. - Вот после смерти - на здоровье. Живым, сын мой, должно искать славы, а не лести. Истинная слава - в глазах Господа. Лесть - пища бездушных. В глубине души ты можешь гордиться, что спас девушке жизнь, но не нужно требовать признания от других мужчин. Тщеславие не к лицу благородному человеку.

- Мне не нужна награда, - возразил Ромео. Совершенно мальчишеская гримаса обиды стянула его мужественное лицо. - Я хочу ее. Меня мало трогает, что подумают люди. Если ты не благословишь мое намерение жениться на ней…

Команданте Марескотти поднял руку в перчатке, чтобы остановить сына, прежде чем он скажет непоправимое.

- Не угрожай мне поступками, которые причинят тебе больше вреда, чем мне. Не веди себя как сопливый мальчишка, иначе я отменю разрешение на твое участие в Палио. Даже мужские игры - в особенности игры! - требуют этикета взрослых мужчин. Как, кстати, и брак. Я тебя не обручал и не сговаривал…

- Уже за одно это я люблю моего отца!

- …потому что разгадал твой характер с младых ногтей. Будь я дурным человеком и пожелай отомстить злейшему врагу, разрешил бы тебе похитить его единственную дочь и позволить растерзать ее сердце, но я не таков. Я упорно ждал, когда ты, наконец, сбросишь одежды ветрености и научишься гоняться за одним зайцем.

Ромео совсем пал духом, но любовное зелье сладко пощипывало на языке, и улыбка не умела долго прятаться. Радость вырвалась как стригунок от конюха и промчалась по его лицу непривычным галопом.

- Отец, но я научился! - горячо ответил он. - Моя истинная натура - постоянство. Я больше никогда не взгляну на других женщин. Вернее, взгляну, но как на стулья или столы. В смысле, не то чтобы я захочу присесть или пообедать - просто они будут для меня как мебель. Пожалуй, лучше будет сказать, что в сравнении с ней все они как луна рядом с солнцем…

- Не сравнивай ее с солнцем, - покачал головой команданте Марескотти, подходя к соломенному чучелу выдернуть стрелы. - Твоей сообщницей всегда была луна.

- Потому что я жил в вечной ночи! Конечно, луна будет госпожой над тварями, никогда не ведавшими солнца. Но настало утро, отец, оно явилось в свадебном золоте и пурпуре и пробудило рассвет в моей душе!

- Но ведь солнце каждый вечер ложится спать, - увещевал сына Марескотти.

- И я тоже буду ложиться! - Ромео прижал к сердцу кулак с зажатыми стрелами. - Оставлю мрак совам и соловьям и буду деятельно встречать дневные часы, не покушаясь на целительный сон.

- Не давай обещаний насчет ночного покоя, - сказал команданте Марескотти, положив, наконец, руку сыну на плечо. - Ибо если твоя жена будет хоть вполовину так хороша, как ты расхваливаешь, у тебя будет много дела и мало сна.


IV.I

<p><strong> IV.I </strong></p>

Коль встретимся, не миновать нам ссоры.

В жару всегда сильней бушует кровь.

Я снова бродила по замку шепчущих призраков. Как всегда, во сне я шла из зала в зал, разыскивая людей, которые, как я знала, тоже не могут выбраться. Новым на этот раз было то, что золоченые двери открывались, не дожидаясь прикосновения, словно сам воздух был полон невидимых рук, показывающих мне дорогу и мягко подталкивающих в нужном направлении. Так я шла через огромные галереи и пустынные бальные залы, приводившие в дотоле неизвестные мне части замка, пока не уперлась в солидную укрепленную дверь. Может, это и есть выход?

С уважением посмотрев на тяжелые железные скобы, я потянулась к засову, но он вдруг отъехал сам, и дверь широко распахнулась, открыв непроглядную, чернильную темноту.

Стоя в дверях, я щурилась, силясь что-нибудь разглядеть и понять, что передо мной - выход из замка или очередная комната.

Пока я стояла, ослепленная жадным мраком, из вечной ночи налетел ледяной ветер и завихрился вокруг меня, хватая за руки и за ноги. Потеряв равновесие, я ухватилась за дверной косяк, но ветер неожиданно набрал силу и начал трепать мою одежду и волосы, с неистовым воем пытаясь оторвать меня и унести. Шквал был так силен, что дверная рама начала подаваться, а пол - трескаться в мелкую крошку. В поисках спасения я выпустила дверную раму и попыталась убежать в те комнаты, откуда я пришла, но меня окружил плотный рой невидимых демонов, шепчущих и высмеивающих очень хорошо известные мне шекспировские строки. Радуясь возможности наконец-то очистить замок, духи повлекли меня за собой.

Неудержимо съезжая к осыпающемуся порогу, я упала на пол, отчаянно пытаясь уцепиться за что-нибудь прочное. Уже вися на самом краю, я увидела, как откуда-то из комнат выбежал человек в черном мотоциклетном костюме, схватил меня за руки и вытянул наверх. «Ромео!» - позвала я, потянувшись к нему, но под щитком шлема вместо лица увидела зияющую пустоту.

От этого я полетела куда-то вниз, и падала очень долго, пока неожиданно не погрузилась в воду, сразу вспомнив, как в десять лет тонула в густом супе из водорослей и мусора у яхтенного причала в Александрии, штат Виргиния, а Дженис с подружками стояли на пирсе, лизали мороженое и хохотали до упаду.

Рванувшись наверх глотнуть воздуха, изо всех сил пытаясь ухватиться за швартовые концы какой-нибудь яхты, я с громким всхлипом проснулась и увидела, что лежу на диване маэстро Липпи, колючий плед сбился в ком у меня в ногах, и Данте лижет мне руку.

- Доброе утро, - сказал маэстро, ставя передо мной чашку кофе. - Мой Данте не любит Шекспира. Он очень умный пес.

Возвращаясь в отель при ярком утреннем солнце, я вспоминала ночные события как нечто нереальное вроде масштабного театрального представления, устроенного для чьего-то развлечения. Ужин с Салимбени, бегство по темным улицам, невероятное спасение в мастерской маэстро Липпи - все это походило на кошмарный сон, и единственным доказательством реальности случившегося были мои грязные, сбитые в кровь ноги.

Хочешь не хочешь, приходилось признать, что все случилось на самом деле, и чем быстрее я перестану утешать себя фальшивыми надеждами, тем лучше. Это уже второй раз, когда меня преследовали, и не просто какой-то бродяга в грязном спортивном костюме, но и мотоциклист, какими бы мотивами он ни руководствовался. В довершение всего на меня свалилась проблема с Алессандро, который наизусть выучил мое досье и, не задумываясь, пустит его в ход, если я осмелюсь приблизиться к его драгоценной крестной мамаше.

Словом, у меня были все причины выбираться к чертовой матери из Сиены и всей этой аферы, но Джулия Джейкобе не привыкла пасовать перед трудностями, а Джульетта Толомеи и того меньше. В конце концов, на кону весьма ценное сокровище. Если в рассказе маэстро Липпи есть хоть толика правды, и я отыщу могилу Джульетты, то стану обладательницей легендарной золотой статуи с сапфировыми глазами.

Впрочем, может статься, что история со статуей окажется уткой, и наградой за перенесенные испытания станет открытие, что мое родство с шекспировской героиней - чей-то горячечный бред. Тетка Роуз всегда сетовала, что меня совершенно не трогают ни самоотверженная любовь «Ромео и Джульетты», ни литературные достоинства пьесы, и предрекала, что однажды ослепительный свет истины откроет мне мои роковые заблуждения.

Одно из моих первых воспоминаний - поздно ночью тетка сидит за большим столом красного дерева и при свете настольной лампы просматривает через лупу гигантский ворох бумаг. Я до сих пор помню мягкость лапы плюшевого мишки, зажатой в моей руке, и страх, что меня отправят спать. Тетка долго меня не замечала, но когда увидела, то сильно вздрогнула, словно перед ней стоял маленький призрак. Меня посадили на колени, и я оказалась над безбрежным бумажным морем.

- Смотри сюда, - сказала тетка, вручая мне увеличительное стекло. - Это наше генеалогическое древо, а вот твоя мама.

Я помню радостное волнение, тут же сменившееся горьким разочарованием: там не было маминой фотографии, лишь строки, которые я еще не могла прочесть.

- А что здесь написано? - должно быть, спросила я, потому что отчетливо помню теткин ответ.

- Здесь написано, - начала она с несвойственной ей театральностью. - «Дорогая тетка Роуз, пожалуйста, позаботься о моей малышке. Она необыкновенная, и я по ней очень скучаю».

Тут, к своему ужасу, я заметила на ее лице слезы. В первый раз я видела, как плачет большая тетя. До того момента я не догадывалась, что взрослые тоже плачут.

Пока мы с Дженис росли, тетка Роуз упоминала о матери кратко и, я бы сказала, фрагментарно, никогда ничего не рассказывая от начала до конца. Однажды, уже будучи студентками, отрастив немного самостоятельности и дождавшись чудесной погоды, мы повели тетку в сад, усадили в кресло, подставив поближе оладьи и кофе, и начали упрашивать все нам рассказать. Охваченные непривычным единодушием, мы с сестрицей наперебой засыпали тетку вопросами. Какими были наши родители, погибшие в автокатастрофе?

Почему мы не общаемся с родственниками в Италии, если в паспортах сказано, что мы там родились?

Тетка сидела очень тихо, не притрагиваясь к оладьям, и когда мы выдохлись и замолчали, она кивнула:

- Все правильно, вы имели право задать эти вопросы, и однажды вы получите ответы. А пока запаситесь терпением. Я ничего вам не рассказываю для вашего же блага.

Я так и не поняла, что плохого в том, чтобы знать историю своей семьи, хотя бы отчасти, но, видя болезненное отношение тетки Роуз к этой теме, отложила неприятный разговор на потом. Однажды я сяду напротив тетки и потребую объяснений, и тогда она мне все расскажет. Даже когда Роуз исполнилось восемьдесят, я продолжала верить, что когда-нибудь настанет это самое «однажды» и тетка удовлетворит мое любопытство. Как оказалось, я ошибалась.

Когда я вошла в гостиницу, диретторе Россини говорил по телефону в смежной комнате, и я остановилась подождать. По дороге из мастерской маэстро Липпи у меня из головы не шли его слова насчет позднего гостя по имени Ромео, и, в конце концов, я решила, что пора поближе познакомиться с семейством Марескотти и его ныне здравствующими представителями.

Первым делом я собиралась попросить у диретторе Россини телефонный справочник, но, прождав битых десять минут, не выдержала, перегнулась через стойку и сняла ключ со стены.

Досадуя, что не спросила маэстро о Марескотти, пока была возможность, я медленно поднялась по лестнице. Ссадины на подошвах ужасно болели, к тому же я не привыкла ходить и тем более бегать на каблуках. Но едва открыв дверь номера, я сразу забыла о мелочах, ибо в комнате все было не просто перевернуто вверх дном, но, где можно, еще и вывернуто наизнанку.

Кто- то, если не целая компания очень целеустремленных взломщиков, снял дверцы со шкафа и вспорол подушки. Одежда, безделушки, флаконы из ванной были разбросаны по полу. Мои заношенные трусы свисали с угла рамы картины на стене.

Я никогда не видела взрыва бомбы, заложенной в чемодан, но теперь, кажется, представляю, на что это похоже.

- Мисс Толомеи! - Диретторе Россини, тяжело дыша, нагнал меня в дверях. - Графиня Салимбени звонила спросить, лучше ли вы себя чувствуете, но - санта Кристина! - При виде разгромленного номера диретторе забыл продолжение фразы, и секунду мы молча стояли на пороге, взирая на комнату в безмолвном ужасе.

- Ну, - сказала я, понимая, что теперь у меня есть аудитория, - по крайней мере, чемоданы можно не распаковывать.

- Это ужасно! - возопил диретторе Россини, не готовый взглянуть на светлую изнанку событий. - Только посмотрите на это! Теперь люди скажут, что гостиница небезопасна! Осторожно, не наступите на стекло!

Пол был усыпан стеклянными осколками. Злоумышленник явно приходил за маминой шкатулкой, которая, естественно, пропала, но оставался вопрос, почему он перевернул вверх дном мою комнату. Что еще он искал?

- Cavolo! [28] - взорвался диретторе. - Теперь придется вызывать полицию, они сделают снимки, и газеты напишут, что отель «Чиусарелли» ненадежен!

- Подождите, - остановила я его. - Не звоните в полицию, в этом нет необходимости. Я знаю, зачем они приходили. - Я подошла к столу, где оставила шкатулку. - Больше они не вернутся. Уроды.

- О! - вдруг просиял диретторе Россини. - Я забыл вам сказать! Вчера я лично принес ваши чемоданы…

- Да, я это вижу.

- И заметил у вас на столе очень дорогую антикварную вещь, поэтому взял на себя смелость забрать ее из номера и поставить в гостиничный сейф. Надеюсь, вы не возражаете? Обычно я не вмешиваюсь…

Облегчение было таким, что я не стала возмущаться его бесцеремонностью или восхищаться предусмотрительностью, а просто схватила диретторе за плечи:

- Шкатулка у вас?

Разумеется, мамино наследство очень уютно пристроилось в большом сейфе между бухгалтерскими книгами и серебряным канделябром.

- Благослови вас Бог! - искренне сказала я. - Эта шкатулка… особенная.

- Понимаю. У моей бабушки была точно такая же. Сейчас их не делают. Это старая сиенская традиция. Мы называем их шкатулками секретов - ну, из-за секреток. Там можно прятать что-нибудь от родителей, или от детей, или от кого угодно.

- Вы хотите сказать, что там есть потайное отделение?

- Ну да! - Диретторе Россини взял шкатулку и буквально влез в нее носом. - Я вам покажу. Надо быть сиенцем, чтобы отыскать тайник, - он очень хитро устроен. У моей бабки секретка была вот здесь, сбоку… А здесь нет. Как хитро… Дайте-ка проверю. Здесь нет… Здесь нет… И здесь нет.,. - Он вертел шкатулку под всеми мыслимыми углами, как ребенок радуясь загадке. - У нее там хранилась только прядь волос. Я нашел, когда она спала. Я никогда не спрашивал… Ага!

Непостижимым образом диретторе Россини умудрился найти и нажать запорный механизм потайного ящичка. Он торжествующе улыбнулся, когда четвертая часть днища ларца выпала на стол, а за ней вылетел маленький прямоугольный кусочек тонкого картона - так называемой карточной бумаги. Перевернув шкатулку, мы вдвоем осмотрели секретку, но больше там ничего не было.

- Вы что-нибудь понимаете? - Я протянула диретторе клочок картона с буквами и цифрами, напечатанными на старой пишущей машинке. - Похоже на какой-то код.

- Это, - сказал он, принимая карточку, - старая - как вы это называете? - учетная карточка. Ими пользовались до появления компьютеров. Это было еще до вас. Ах, как меняется мир! Вот я помню…

- У вас есть догадки, откуда это может быть?

- Это? Из библиотеки, наверное. Не знаю, я не эксперт. Но… - Он испытующе взглянул на меня, словно решая, стою ли я его доверия. - Я знаком с одним экспертом.

Я довольно долго проискала крохотный букинистический магазин, который описал диретторе, и когда нашла, он, разумеется, оказался закрытым на обед. Я попыталась рассмотреть через витрину, есть ли кто внутри, но увидела лишь полки с книгами.

Свернув за угол, я вышла на пьяцца Дуомо и присела скоротать время на ступеньку лестницы Сиенского собора. Несмотря на толпы туристов, у меня возникало странное ощущение удивительного спокойствия, незыблемости и вневременности; если бы не дела, я могла бы просидеть под крылышком собора целую вечность, глядя на постоянное возрождение человечества со смесью ностальгии и сочувствия.

Больше всего в соборном ансамбле поражала колокольня. Не такая высокая, как та лилия в расцвете сил на Кампо, она выделялась из общей массы колоколен - башня была полосатая, как зебра. Тонкие ровные слои белого и черного камня чередовались до самого верха, как бисквитная лестница в рай, и я невольно задумалась о символическом значении этого узора. Возможно, камень клали так без задней мысли, или просто хотели, чтобы башня бросалась в глаза, или это аллюзия на геральдический герб Сиены - белую с черным «бальцану», похожую на бокал без ножки, до половины наполненный адским красным вином, что тоже, кстати, озадачивало.

Диретторе Россини рассказывал легенду о детях Рэма, сбежавших от злого дяди на черной и белых лошадях, но я не была убеждена, что цвета бальцаны символизируют именно это событие. Здесь просится объяснение, связанное с контрастом, что-нибудь о сложном искусстве объединения противоположностей и заключения компромиссов, или о том, что жизнь - хрупкий баланс великих противоборствующих сил и что добро потеряет свое могущество, если в мире не останется его извечного противника - зла.

Но я не философ, а погода громко шептала, что в такой час лишь бешеные собаки и англичане рискуют находиться на солнцепеке. Обогнув угол, я увидела, что магазин по-прежнему заперт. Вздохнув, я посмотрела на часы, соображая, где укрыться, пока подруга детства матери диретторе Россини не соблаговолит вернуться с обеда.

Сиенский собор был полон золота и теней. Множество массивных черно-белых колонн поддерживали необъятный рай, сверкавший мелкими звездочками. Мозаичный пол казался гигантским сборным паззлом из символов и легенд, которые я узнавала непостижимым образом - так порой человек угадывает смысл сказанного на незнакомом языке, - но не понимала.

Собор отличался от американских церквей моего детства так, как одна религия отличается от другой, но я чувствовала, что сердце отзывается на увиденное со странным узнаванием, словно давным-давно я уже бывала здесь в поисках Бога. Неожиданно мне пришло в голову, что внутри Сиенский собор очень напоминает замок с шепчущими призраками из моих снов. Не исключено, размышляла я, жадно разглядывая усеянный звездами купол над безмолвной рощей колонн, кто-то водил меня в этот собор, когда я была совсем малышкой, и это зацепилось в памяти без привязки к конкретному человеку или месту.

Единственный раз я была в храме такого размера, когда Умберто водил меня в Национальный храм Непорочного Зачатия в Вашингтоне после посещения стоматолога. Мне было лет шесть-семь, но я живо помню, как он опустился на колени рядом со мной посреди огромного пола и спросил:

- Слышишь их?

- Кого? - спросила я, сжимая в руке маленький пакет с новенькой розовой зубной щеткой. Он игриво наклонил голову.

- Ангелов! Если будешь вести себя тихо, услышишь, как они хихикают.

- Над кем они смеются? - захотела я знать. - Над нами?

- Они учатся летать. Здесь нет ветра, только дыхание Бога.

- А как они летают? На этом дыхании Бога?

- В полетах есть свой фокус. Ангелы мне сами сказали. - Он улыбнулся при виде моих восторженно вытаращенных глаз. - Нужно забыть все, что ты знаешь как человек. Когда ты человек, ты черпаешь великую силу в том, чтобы ненавидеть землю. Настолько великую, что готов взлететь. Но этого никогда не происходит.

Я нахмурилась, не понимая.

- А как надо?

- Нужно любить небо.

Я совсем ушла в свои воспоминания, думая о редком у Умберто проявлении чувств, когда сзади прошла группа британских туристов. Их гид оживленно рассказывала о множестве неудачных попыток отыскать и раскопать старинную крипту собора, предположительно существовавшую в Средние века и навсегда утраченную.

Я некоторое время слушала падкую на научные сенсации женщину, после чего оставила собор туристам и бесцельно побрела по виа дель Капитано. Дойдя до конца улицы, я совершенно неожиданно попала на пьяцца Постьерла, прямо к эспрессо-бару Малены.

Маленькая площадь обычно была оживленной, но сегодня здесь было приятно тихо - видимо, из-за сиесты и невыносимой жары, как в доменной печи. Пьедестал с волчицей и двумя сосущими ее молоко младенцами был установлен напротив маленького фонтана с распластавшей крылья зловещего вида металлической птицей. Двое детей, мальчик и девочка, брызгали друг на друга водой и носились вокруг фонтана, заливаясь смехом, а несколько стариков чинно сидели в тени, в шляпах, но без пиджаков, ласково глядя на собственное бессмертие.

- Привет! - При виде меня Малена обрадовалась как старой знакомой. - Я гляжу, Луиджи постарался на славу.

- Он гений, - Я облокотилась на холодную стойку, чувствуя себя как дома. - Ни за что не уеду из Сиены, пока он тут.

Малена рассмеялась теплым грудным смехом, снова заставившим меня задуматься о каком-то секретном ингредиенте этой натуры. Чем бы ни была эта составляющая, мне ее остро недоставало. Не просто уверенность в себе, но способность любить себя восторженно и щедро, и душу, и тело, и спокойная убежденность, что каждый мужчина на земле дымится от желания заняться с тобой любовью.

- Держи. - Малена поставила передо мной эспрессо и, подмигнув, добавила бисквит. - Ешь побольше. Это придаст тебе… как это… темперамента.

- Какая хищная птица, - сказала я, показывая на фонтан. - Кто это, орел?

- Да, орел, по-итальянски «аквила». Этот фонтан - наш… ну как же это… - Малена закусила нижнюю губу, вспоминая слово. - Фонте баттесимале… крестильный фонтан, вот как! Сюда мы приносим наших младенцев, чтобы они стали аквилини, орлятами.

- Так это контрада Орла? - Я огляделась, отчего-то занервничав. По спине пробежал холодок. - Это правда, что орел изначально был символом рода Марескотти?

- Да, - кивнула Малена. - Орел пришел к нам от римлян, потом его перенял Шарлемань - Карл Великий, в армии которого воевали Марескотти, и впоследствии нам был пожалован этот имперский символ. Но в наши дни этого уже никто не знает.

Я была почти уверена, что Малена так уважительно говорит о Марескотти, потому что и сама принадлежит к этому благородному семейству, но не успела я спросить, как между нами полной луной всплыло улыбающееся лицо официанта:

- За исключением тех, кто работает в этом баре. Мы уже все наизусть выучили историю о ее большой птичке.

- Не обращай внимания, - сказала мне Малена, делая вид, что намеревается ударить его по голове подносом. - Он из контрады делла Торре - Башни. - Она сделала гримасу. - Прирожденные шуты.

Посреди всеобщего веселья мое внимание привлек шум снаружи. Черный мотоцикл, на котором сидел байкер в шлеме с опущенным непрозрачным щитком, на секунду затормозил у кафе, вгляделся внутрь через стеклянную дверь и снова умчался, взревев мотором.

- «Дукати монстр С-4», - нараспев продекламировал официант, словно читая рекламу в журнале, - Настоящий уличный хулиган. Мотор с жидкостным охлаждением. Заставляет мужчин жаждать крови, и они просыпаются в поту, пытаясь поймать мечту. Но у байка нет захватов для рук, так что… - Он намекающе похлопал себя по животу. - Не сажай девушку кататься, если у тебя нет накачанной антиблокировочной системы тормозов.

- Баста, баста, Дарио! - перебила Малена. - Tu parli di Iniente! [29]

- Вам знаком этот тип? - спросила я, стараясь говорить небрежно, но чувствуя себя как на иголках.

- Этот? - Она с пренебрежением округлила глаза. - Знаешь, как люди говорят? Кто гремит на всю улицу, у того в голове много пустоты.

- Я не на всю улицу гремлю! - возмутился Дарио.

- Я не о тебе, тупица! Я говорю об этом ничтожестве на мотоцикле!

- Вы знаете, кто это? - повторила я.

Малена пожала плечами:

- Мне нравятся мужчины с машинами. Парни на мотоциклах - это плейбои. На мотоцикле только девушек катать. Разве посадишь на него детей, невесту, тещу?

- Вот именно, - поддержал Дарио, многозначительно пошевелив бровями. - Поэтому я коплю на мотоцикл.

Несколько клиентов, ожидавших в очереди за мной, начали шумно выражать недовольство и хотя Малена невозмутимо игнорировала их столько, сколько хотела, я сочла за лучшее отложить расспросы о Марескотти до другого раза.

По дороге из бара я беспокойно вертела головой, высматривая мотоцикл, но его нигде не было видно. Конечно, нельзя сказать наверняка, но интуиция подсказывала - это тот самый тип, который пугал меня прошлой ночью. Если этот плейбой действительно ищет ту единственную, которая сумеет по достоинству оценить его великолепный пресс, я знаю массу более удачных способов завязать знакомство.

Когда владелец букинистической лавки, наконец, вернулся с обеда, я сидела на верхней ступеньке, прислонившись спиной к двери, уже почти решив оставить свою затею. Но мое терпение было вознаграждено: милая старушка, чье высохшее тельце, казалось, поддерживает исключительно неуемное природное любопытство, кивнула, едва взглянув на учетную карточку.

- Да-да, - сказала она, ничуть не удивившись. - Это из университетского архива. Историческая коллекция. По-моему, они до сих пор пользуются старым каталогом. Дайте-ка посмотрю… Да, вот это означает «позднее Средневековье», а это - «местный». А вот, смотрите… - она вела пальцем по коду на карточке, - эта буква означает полку К, а это номер ящика, 3-176. Правда, здесь не сказано, что в ящике… Но код, означает именно это. - С ходу разрешив загадку, старушка взглянула на меня, надеясь получить новую: - Откуда у вас эта карточка?

- От матери… Скорее от отца. Он был профессором университета. Патрицио Толомеи.

Бабулька просияла как рождественская елка.

- Я его помню! Я была его студенткой! Вы знаете, именно он собрал ту коллекцию! Я два лета подряд приклеивала номера на ящики. Не понимаю, почему он вынул эту карточку. Он приходил в бешенство, если учетной карточки не оказывалось на месте.

Кафедры Сиенского университета разбросаны по всему городу, но до исторического архива было рукой подать - сразу за городскими воротами Порта Туфи. Некоторое время я искала нужное здание среди безликих фасадов вдоль Дороги. Единственное, что выдавало образовательное учреждение, - коллаж из постеров социалистического направления на бетонном заборе.

Надеясь сойти за студентку, я вошла через дверь, которую мне описала владелица букинистической лавки, и направилась прямо в подвал. Из-за сиесты или потому, что летом здесь никого не было, я спустилась вниз, никого не встретив. В архиве было приятно прохладно и тихо. Дело начинало казаться до неприличия простым.

С единственной учетной карточкой в качестве путеводной нити я бродила по архиву, тщетно пытаясь отыскать нужную полку. Это была отдельная коллекция, как объяснила старушка, и даже двадцать лет назад ей редко пользовались. Мне предстояло зайти в самую дальнюю часть архива, но дело усложнял факт, что все отделы архива казались мне отдаленными. Попадавшиеся мне полки вообще не имели ящиков. Это были обычные книжные полки с книгами, а не артефактами. Среди них не было томика с биркой «К 3-176» на корешке.

После двадцатиминутных хождений мне пришло в голову попробовать сунуться в дверь в дальнем конце зала. Это была герметичная металлическая дверь вроде банковского сейфа в подвале палаццо Толомеи, но открылась она легко и бесшумно. За ней оказалась другая, меньшая комната с кондиционером; воздух в ней был специфическим - вроде смеси нафталина с шоколадом.

Здесь моя карточка, наконец, обрела смысл. Во второй комнате стояли стеллажи с ящиками, в точности как описала букинистка. Коллекция располагалась в хронологическом порядке, начиная с эпохи этрусков и заканчивая, полагаю, годом смерти моего отца. Было совершенно очевидно, что ею не пользовались - везде лежал толстый слой пыли, и когда я пыталась выкатить стремянку, она не сразу поддалась - проржавевшие колесики приросли к полу. Но я с ней справилась, и она с противным визгом покатилась по светлому линолеуму, оставляя за собой коричневые дорожки.

Поставив стремянку у полки К, я забралась наверх, чтобы получше рассмотреть ряд номер три, состоявший из примерно тридцати среднего размера ящиков, незаметных и труднодоступных. Идеальный тайник: добраться можно только с помощью стремянки, и нужно точно знать, что ищешь. Сперва казалось, что ящик 176 заперт, но когда я несколько раз хорошенько стукнула по нему кулаком, он смилостивился и кое-как выехал. Судя по всему, никто не открывал 176 после того, как отец закрыл его больше двадцати лет назад.

Внутри оказался большой сверток в воздухонепроницаемом коричневом пластике. Осторожно потыкав пакет, я поняла, что внутри какая-то упругая субстанция вроде упаковки поролона из магазина тканей. Заинтригованная, я вынула пакет из ящика, спустилась по стремянке и присела на нижнюю ступеньку.

Вместо того чтобы разорвать и снять пластик, я предпочла проковырять ногтем маленькую дырку. Как только внутрь ворвался воздух, пакет словно бы сделал глубокий вдох и из дыры показался уголок бледно-голубой ткани. Надорвав пакет еще немного, я пощупала ткань. Я не эксперт, но это явно был шелк и, несмотря на прекрасное состояние, очень старый.

Понимая, что подвергаю старинный артефакт вредному воздействию света и воздуха, я вынула сверток из пластика и начала разворачивать на коленях. Через секунду из шелка выпало что-то тяжелое, ударившись о пол с металлическим звуком.

Это был большой кинжал в золоченых ножнах, обернутый сложенной шелковой тканью. Я подняла его. На эфесе был выгравирован орел.

Сидя в архиве и взвешивая на руке нежданное сокровище, я вдруг услышала шаги в соседнем зале. Прекрасно сознавая, что нахожусь в хранилище, наверняка содержащем множество уникальных сокровищ, я вскочила, задохнувшись от вины и испуга, и бросилась к двери. Меньше всего мне хотелось, чтобы меня накрыли в затейливо оборудованном подвале с климат-контролем.

Как можно тише я проскользнула в металлическую дверь, прикрыв ее почти так же плотно, как раньше. Съежившись за последним рядом стеллажей, я напряженно прислушивалась, но слышала лишь собственное неровное дыхание. Видимо, показалось. Можно пройти к лестнице и выйти из архива так же небрежно, как я сюда вошла.

Я ошибалась. Я уже решила уходить, когда снова раздались шаги - не библиотекаря, вернувшегося с сиесты, и не студента, разыскивающего книгу, но зловещие шаги человека, не желавшего, чтобы его слышали, потому что его присутствие в архиве было еще более сомнительным, чем мое. Глядя между полками поверх книг, я разглядела, что человек, крадущийся в моем направлении, - тот самый старый бродяга, который преследовал меня вчера ночью. Он медленно шел по проходу, не сводя глаз с металлической двери и сжимая в руке пистолет.

Оставались считанные секунды до того, как он меня заметит. Проклиная себя за неподходящую одежду, я поползла вдоль стеллажа. Узкий проход между стеллажами и стеной архива тянулся до самого стола библиотекаря. Втянув живот, я встала за узкой боковиной шкафа, очень надеясь, что меня не будет видно, когда отморозок пройдет мимо стеллажей.

Стоя там и не осмеливаясь дышать от испуга, я боролась с желанием броситься к выходу. Собрав всю силу воли, я выждала еще несколько секунд, а потом осторожно выглянула. Бандит беззвучно проскользнул за металлическую дверь.

Снова сбросив туфли, я бесшумно побежала по проходу, свернула у стола библиотекаря и, не оглядываясь, припустила по лестнице, перемахивая по три ступеньки за раз.

Лишь оказавшись далеко от архива, на какой-то тихой улочке, я перешла с бега на шаг. Но вскоре меня вновь охватила тревога. По всей вероятности, именно этот тип перевернул вверх дном комнату в отеле, и мне очень повезло, что я не ночевала в номере, когда он наведался в гости.

Увидев меня, Пеппо Толомеи удивился не меньше моего. Еще бы - так скоро вернуться в Музей Совы!

- Джульетта! - воскликнул он, опуская руку с тряпкой, которой протирал какой-то экспонат. - Что случилось? А это что?

Мы оба посмотрели на бесформенный узел у меня в руках.

- Понятия не имею, - призналась я. - Но это принадлежало моему отцу.

- Клади. - Он расчистил место на столе, и я бережно положила на него длинный золотой кинжал в пеленах голубого шелка.

- Вы можете сказать, - спросила я, взяв клинок в руки, - что это такое?

Но Пеппо, не взглянув на кинжал, начал благоговейно разворачивать шелк, а когда отрез был целиком разложен на столе, отступил на шаг в ошеломлении и восхищении и перекрестился.

- Где ты это взяла, черт побери? - спросил он пресекающимся голосом.

- Кгхм… Это из коллекции моего отца, которая хранится в университетском архиве. В это был завернут кинжал. Я не знала, что это тоже ценность.

Пеппо удивленно посмотрел на меня:

- Ты не знаешь, что это?

На голубом шелке была изображена женщина с нимбом над головой. Ее руки были подняты в благословляющем жесте. Краски от времени выцвели, но очарование старинного рисунка не поблекло. Даже невежде вроде меня было ясно, что это изображение Девы Марии.

- Знамя для религиозных процессий?

- Это, - сказал Пеппо, буквально вытягиваясь по стойке «смирно», - палио, первый приз на скачках Палио, только очень древний. Видишь римские цифры в углу? Это год… - Он подался вперед, чтобы разобрать цифры. - Да! Санта Мария! - Пеппо повернулся ко мне с горящими глазами. - Это палио не только древнее, но и самое легендарное! Считалось, что оно навсегда утеряно, но - вот оно! Это приз победителю Палио от 1340 года. Бесценное сокровище! Оно было обшито хвостиками… vaio [30] , я не знаю, как это по-английски. Вот здесь, здесь… - Он указал на обтрепанные шелковые углы. - Это такие особые белки, сейчас их нет.

- А сколько эта вещь может стоить? Ну, в денежном выражении? - спросила я.

- В денежном? - Вопрос показался Пеппо диким. Он посмотрел на меня так, словно я спросила, почем Иисус берет в час. - Это же приз! Это особенная вещь, огромная честь! Со времен Средневековья победитель Палио получал красивый шелковый стяг, отделанный дорогими мехами. Римляне называли его «паллиум», поэтому скачки стали называться «Палио». Смотри, - указал он тростью на знамена, развешанные по стенам. - Всякий раз, когда наша контрада побеждает в Палио, коллекция пополняется новым палио. Самым старым около двухсот лет.

- Значит, призовых знамен четырнадцатого века у вас нет?

- Нет! - Пеппо энергично покрутил головой. - Это очень, очень особенная вещь. Понимаешь, в прежние времена победитель Палио, получив стяг, шил из него себе одежду и носил в знак триумфа, поэтому они не сохранились.

- Тогда палио должно что-то стоить, - настаивала я. - Раз уж оно уникально.

- Мани-мани-мани, - насмешливо пропел кузен. - Помешались все на деньгах. Как ты не понимаешь, это же история Сиены!

Энтузиазм Пеппо резко контрастировал с моим мрачным настроением. Судя по всему, я рисковала жизнью ради старого ржавого ножа и выцветшего флага. Да, палио - бесценный, почти магический артефакт для сиенцев, но, к сожалению, за пределами Сиены это совершенно пустяковая старая ветошь.

- А нож? - спросила я. - Вам случалось видеть такие прежде?

Пеппо вновь подошел к столу и взял в руки мою находку.

- Это, - сказал он, вытягивая из ножен ржавый клинок и рассматривая его при свете люстры, - кинжал. Очень удобное оружие. - Очень внимательно изучив гравировку, он кивнул, словно теперь ему все стало ясно. - Орел! Ну конечно! Кинжал, спрятанный вместе с палио в 1340 году! Все-таки я дожил до этого дня. Почему он мне никогда не показывал? Значит, знал, что я скажу - эти сокровища принадлежат всей Сиене, а не только Толомеи.

- Пеппо… - Я потерла лоб. - Что мне со всем этим делать?

Он посмотрел на меня странно отсутствующим взглядом, словно видел перед собой не меня, а события далекого 1340 года.

- Помнишь, я говорил, твои родители считали, что Ромео и Джульетта жили здесь, в Сиене? О Палио 1340 года ходило много слухов. Говорили, что палио исчезло - вот это самое - и что во время скачек погиб наездник. Еще говорили, что в том Палио участвовал Ромео. Я думаю, это его кинжал.

Любопытство, наконец, пересилило мое разочарование.

- И он победил?

- Не уверен. Некоторые говорят, что он-то и был тем участником, который погиб. Но помяни мои слова… - Пеппо взглянул на меня, прищурившись. - Марескотти сделают все, чтобы прибрать кинжал к рукам.

- Вы имеете в виду потомков рода Марескотти, которые сейчас живут в Сиене?

Пеппо пожал плечами.

- О палио можно судить по-разному, но кинжал принадлежал Ромео. Видишь гравировку в виде орла на эфесе? Можешь представить, какое это сокровище для клана?

- Значит, я должна это вернуть…

- Нет! - Лихорадочный блеск в глазах кузена моментально сменился совершенно здравой жадностью коллекционера. - Ты должна оставить это здесь! Это сокровище принадлежит всей Сиене, а не только контраде Орла и Марескотти. Ты очень хорошо сделала, что принесла это сюда. Нужно известить магистраты - пусть решают, как поступить. А пока я положу это в сейф, подальше от света и воздуха. - Он принялся благоговейно складывать знамя. - Обещаю тебе, я прослежу за их сохранностью. Сейф у нас надежный.

- Но мои родители оставили это мне… - попробовала я возразить.

- Да-да-да, но это не должно принадлежать одному человеку. Не волнуйся, магистраты все уладят.

- Но как же…

Пеппо строго взглянул на меня.

- Я твой крестный отец. Ты мне что, не доверяешь?


IV.II

<p><strong> IV.II </strong></p>

Скажи, могла б его ты полюбить?

На празднике у нас он нынче будет.

Сиена, год 1340-й от Рождества Христова

Канун Успенья Богородицы в Сиене почитали не меньше рождественского сочельника. Маэстро Амброджио думал о том, что на завтрашней вечерне Сиенский собор, обычно темный, будет сиять светом тысяч обетных свечей, некоторые весом больше сотни фунтов, а по центральному нефу мимо золоченого алтаря пройдут представители каждой контрады, чтобы благоговейно почтить блаженное успенье покровительницы Сиены и ее чудесное вознесение.

Завтра, на Успенье, в городском соборе будет мерцать целое море дрожащих язычков пламени. Из окрестных городов и селений тоже прибудут люди, чтобы отдать дань уважения Пресвятой Деве. Каждый год пятнадцатого августа по закону от них требуется жертвовать четко указанное количество восковых свечей на алтарь небесной владычицы Сиены, и городские чиновники прямо в соборе ведут строгий учет, проверяя, чтобы каждый вассальный город или поселок принес положенную дань. То, что собор и без того сиял ярче солнца от свечей, пожертвованных благочестивыми сиенцами, лишь подчеркивало хорошо известную приезжим истину: Сиена - чудесный город, благословленный всемогущей Богоматерью, и членство стоит взносов.

Маэстро Амброджио всегда предпочитал канун праздника пышной дневной процессии. Что-то волшебное происходило с людьми, несущими свет во мрак: огонь передавался их душам, и если присмотреться, в глазах прихожан можно увидеть отблеск чуда.

Но сегодня он не мог, как обычно, участвовать в процессии. С тех пор как маэстро начал писать большие фрески и палаццо Публико, сиенские магистраты обращались с ним как с ровней - каждому хотелось остаться в памяти потомков в самом лучшем виде. Поэтому, художник восседал на тесном подиуме вместе с Советом Девяти - магистратами, ведавшими городской казной, капитаном войны и капитаном народа [31] . Единственным утешением служило то, что «высота положения» позволяла лучше разглядеть музыкантов в алых костюмах, барабанщиков, знаменосцев с эмблемами контрад, священников в шелковых облачениях и горожан, явившихся поблагодарить божественную владычицу, распростершую свой покров над Сиеной.

Ошибиться было невозможно - семейство Толомеи возглавляло процессию от контрады Святого Христофора. Разодетые в пурпур и золото - цвета своего герба, - мессир Толомеи с супругой шли по центральному нефу к золотому алтарю с величием королевской четы, шествующей к трону. За ними шли члены семьи Толомеи, и маэстро Амброджио сразу заметил среди них Джульетту. Хотя ее волосы были спрятаны под голубым, цвета непорочности и величия Пресвятой Девы, шелком, а лицо освещала лишь маленькая восковая свеча в молитвенно сложенных руках, красота девушки сияла, затмевая все вокруг, даже богатое приданое ее кузин.

Но Джульетта не замечала восхищенных взглядов, устремившись мыслями к одной только Деве Марии, и если остальные Толомеи подходили к высокому алтарю с самодовольством донаторов, она упорно держала глаза долу, пока не пришло время преклонить колени вместе с кузинами и подать свою свечу священникам.

Поднявшись, она дважды поклонилась алтарю и лишь после этого позволила себе мирское любопытство. Казалось, она только теперь заметила пышное убранство собора и восхищенно оглядывала величавый храм, увенчанный огромным, в звездах, куполом, не забывая украдкой посматривать на многочисленных прихожан. Маэстро Амброджио ничего так не хотел, как подбежать к девице и почтительно предложить свою помощь, но приличия не позволяли покидать помост, и ему оставалось издали восхищаться ее красотой.

Красавицу заметил не только он. Магистраты, занятые сделками и рукобитьем, замолчали, увидев прелестный лик Джульетты. Стоявший у подиума, словно имея отношение к городским властям, мессир Салимбени обернулся посмотреть, отчего это все затихли. При виде юной красавицы на его лице мелькнуло выражение удовольствия и удивления. В этот момент он напомнил маэстро фреску, виденную в буйные молодые годы в доме гуляки с ужасной репутацией. На фреске был изображен античный бог Дионис, спускающийся на остров Наксос, где принцессу Ариадну покинул ее вероломный любовник Тесей. В мифе как-то вскользь говорилось о результате встречи бога и молодой женщины; некоторым нравилось думать, что они улетели вместе и жили в любовной гармонии, другие знали, что встречи людей с любвеобильными богами никогда ничем хорошим не заканчиваются.

Сравнение Салимбени с божеством могло показаться излишне снисходительным, учитывая репутацию мессира, но ведь и древние языческие боги не отличались добротой и спокойным нравом. Даже Дионис, бог вина и веселья, в мгновение ока превращался в огонь священного безумия, первобытную силу природы, заставлявшую женщин бегать нагишом по лесам и разрывать диких зверей голыми руками.

Сейчас, когда разодетый в парчу Салимбени стоял у помоста магистратов, глядя на Джульетту, для несведущих он был сама благожелательность и щедрость, но острый глаз художника разглядел мгновенно свершившуюся перемену в этом человеке.

- Ну, я вам доложу, - выговорил, наконец, один из Совета, - Толомеи просто ящик с сюрпризами. Где он прятал ее столько времени?

- Это не тема для шуток, - осадил его подеста Никколино Патрицци. - Я слышал, ее семью вырезали бандиты Салимбени. К счастью, девица в это время была у исповеди. Я хорошо помню ее отца. Редкий был человек, никому не удавалось поколебать его убеждений…

- Вы уверены, что девица вообще там была? - не поверил другой магистрат. - Невероятно, чтобы Салимбени упустил такую жемчужину!

- Кажется, ее спас священник. Толомеи взял обоих под свое покровительство. - Никколино Патрицци вздохнул и отпил вина из серебряного кубка. - Надеюсь, это не разожжет старинную вражду. Ведь нам с таким трудом удалось ее обуздать…

Мессир Толомеи много недель с тайным ужасом ждал этой минуты. Он знал, что в канун Успенья в соборе лицом к лицу столкнется с одиозным главой враждебного клана, а долг чести требовал отомстить за брата и его семью. Поэтому, поклонившись перед алтарем, он направился к подиуму, выискивая глазами Салимбени среди собравшейся знати.

- Доброго вам вечера, дорогой друг! - распахнул объятия Салимбени при виде старого врага. - Надеюсь, ваша семья в добром здравии?

- Более-менее, - ответил Толомеи сквозь зубы. - Некоторые погибли недавно от рук бандитов; слышали, наверное?

- Да, слухи ходят, - ответил Салимбени. Радушные объятия как-то очень ловко перешли в презрительное пожатие плеч. - Но я не верю слухам.

- Значит, мне повезло больше, - ответил Толомеи, превосходя собеседника ростом и манерами, но не умея взять верх в разговоре. - У меня есть живые свидетели, готовые поклясться на Библии.

- Правда? - Салимбени уже посматривал в сторону, словно беседа ему наскучила. - Какой суд глуп настолько, чтобы выслушать их?

После этой реплики воцарилась тишина, чреватая взрывом. Толомеи и все вокруг понимали, что он бросает вызов силе, способной смять его и уничтожить все, что у него есть: жизнь, свободу, собственность, за считанные часы, а магистраты и пальцем не шевельнут, чтобы его защитить. В их сундуках много золота Салимбени, а будет еще больше, поэтому никто из них не стремился свергнуть этого тирана.

- Мой дорогой друг, - продолжал Салимбени с прежней добродушной насмешкой. - Надеюсь, вы не позволите провинциальным происшествиям испортить вам вечер. Нет бы поздравить себя, что дни нашей вражды позади и теперь мы живем в мире и согласии!

- Вы это называете миром и согласием?!

- Возможно, нам стоит подумать о… - Салимбени посмотрел куда-то в середину зала, и все, кроме Толомеи, обернулись взглянуть на предмет его интереса. -…скреплении мирного договора брачными узами.

- Господи, ну конечно! - Толомеи неоднократно предлагал такой вариант, но всякий раз получал отказ. Если Салимбени смешают свою кровь с Толомеи, считал он, то перестанут проливать ее с прежней легкостью.

Решив ковать железо, пока горячо, он нетерпеливо подозвал жену. Ему понадобилось несколько раз помахать ей, прежде чем монна Антония, наконец, осмелилась поверить, что мужчинам требуется ее присутствие, и робко, бочком приблизилась к Салимбени, как рабыня к хозяину с непредсказуемым нравом.

- Мой дорогой друг мессир Салимбени, - начал Толомеи, - предложил нам породниться. Что скажешь, дорогая? Разве это не прекрасно?

Польщенная монна Антония восторженно всплеснула руками.

- О, как это прекрасно, поистине чудо! - Она чуть не поклонилась Салимбени, прежде чем заговорить с ним: - Раз уж вы были настолько добры, чтобы это предложить, мессир, у меня есть тринадцатилетняя дочь, которая составит подходящую партию вашему красавцу сыну, Нино. Вон она стоит, - монна Антония показала в середину собора, - рядом с моим первенцем Тебальдо, который завтра будет участвовать в Палио. А если вы ее потеряете, то у нее есть младшая сестра, сейчас ей одиннадцать.

- Спасибо за щедрое предложение, досточтимая монна, - отвечал Салимбени, чуть обозначив любезный поклон. - Но я говорил не о моем сыне. В мужья я предлагаю себя.

Толомеи и монна Антония потеряли дар речи. У собравшихся вокруг недоверчиво приоткрылись рты, но ошеломление быстро сменилось нервными перешептываниями и гулом. На подиуме разговор слушали с неослабевающим напряжением.

- Кто эта женщина? - Салимбени, не обращая внимания на общее смятение, кивком указал на Джульетту. - Она была замужем?

Утихший было гнев Толомеи проснулся вновь, и в его голосе появился металлический оттенок:

- Это моя племянница. Она единственная выжила после трагических событий, о которых я говорил. Она живет только мечтой о мести тем, кто несет ответственность за гибель ее семьи.

- Понятно. - Салимбени ничуть не выглядел обескураженным. Более того: казалось, подобные препятствия лишь разжигают его желание. - Значит, девица с норовом?

Монна Антония, не в силах дольше сдерживаться, с готовностью ответила:

- Хуже некуда, мессир. Совершенно невыносимая девчонка. Я уверена, что вам гораздо лучше будет с одной из моих дочерей. Они не будут противиться.

Салимбени улыбнулся своим мыслям.

- Отчего же, мне всегда нравилось небольшое сопротивление.

Даже издали Джульетта чувствовала на себе множество взглядов и не знала, куда спрятаться от пристального внимания. Дядя и тетка покинули своих чад ради важного разговора со знатными сиенцами. Среди них Джульетта заметила человека, источавшего поистине королевскую уверенность и великодушие, но с глазами тощего голодного зверя. Девушку беспокоило, что он не сводил с нее взгляда.

Спрятавшись за колонной, она несколько раз глубоко вздохнула и сказала себе, что все будет хорошо. Утром брат Лоренцо принес ей письмо Ромео, где говорилось, что команданте Марескотти в самом скором времени пойдет сватать ее к дяде Толомеи. С самого утра Джульетта непрестанно молилась, чтобы предложение было принято, и ее зависимость от семейства Толомеи закончилась.

Украдкой выглядывая из-за колонны, Джульетта нашла в толпе знати и своего красавца Ромео. Он тоже вытянул шею, высматривая возлюбленную, огорченный, что не видит ее. А рядом с ним стоял мужчина, который мог быть только его отцом. Джульетта ощутила прилив радости, зная, что оба Марескотти хотят видеть ее членом своего клана. Увидев, что Ромео с отцом подошли к ее дяде, она едва сдержала эмоции. Прячась за колоннами, она незаметно подошла поближе, чтобы слышать разговор, оставаясь невидимой. К счастью для нее, собеседники были слишком заняты жарким спором, чтобы обращать внимание на что-то еще.

- Команданте! - воскликнул дядя Толомеи, увидев подходящих Марескотти. - Скажите нам, врагу ворот?

- Враг, - отозвался команданте, коротко кивнув человеку с глазами зверя, стоявшему рядом с Толомеи, - уже здесь. Имя ему коррупция, и никакими воротами его не остановишь. - Он сделал паузу, подождав, пока стихнет смех. - Мессир Толомеи, я хочу обсудить с вами один деликатный вопрос с глазу на глаз. Когда я могу нанести вам визит?

Сбитый с толку, Толомеи уставился на команданте. Марескотти не превосходили Толомеи богатством, но факел истории ярко освещал это имя уже пятьсот лет: свою родословную они вели от службы у Карла Великого, если не от самого сотворения мира. Ничто, подумала Джульетта, не доставит большего удовольствия дяде, чем выгодная сделка с прославленными Марескотти. Толомеи действительно повернулся спиной к человеку с глазами животного и спросил, чуть разведя руки:

- Скажите мне, что у вас на уме?

Команданте Марескотти колебался, не решаясь трогать приватные материи в присутствии стольких ушей.

- Вряд ли, - дипломатично начал он, - мессиру Салимбени будет интересно наше дело…

При слове «Салимбени» Джульетта окаменела. Только теперь она поняла, кто этот мужчина с глазами зверя, к которому несколько минут назад так униженно подбежала тетка Антония. Много часов наедине с собой девушка гадала, как выглядит убийца ее родителей, и теперь, когда он стоял перед ней, была шокирована, что это чудовище в людском облике выдают только глаза.

Джульетта представляла себе мощную, неотесанную, непрощающую креатуру, самой природой предназначенную для войн и кровопролития; вместо этого она увидела человека, который никогда не держал в руках оружия и на вид умел болтать только языком и ложкой. Трудно было найти больший контраст, чем между команданте Марескотти и мессиром Салимбени: один - солдат до мозга костей, ничего, однако, не желающий так, как мира; другой облекся изысканной вежливостью, как платьем, но под тонкой материей скрывалось гнилое нутро.

- Отчего же, команданте, - возразил Салимбени, наслаждаясь своей властью над Толомеи. - Меня всегда интересовали дела, которые нельзя отложить до утра. Мыс мессиром Толомеи лучшие друзья, наверняка он не пренебрежет моим… - Салимбени не выдержал и фыркнул над выбранным словом: -…скромным советом в важных сделках.

- Прошу извинения, - сказал команданте, решив, что благоразумнее будет откланяться. - Вы правы. Дело терпит до утра.

- Нет! - Не в силах уйти, не изложив дела, Ромео шагнул вперед, прежде чем отец успел ухватить его сзади за одежду. - Не терпит! Мессир Толомеи, я хочу жениться на вашей племяннице, Джульетте.

Толомеи был так ошарашен этим неожиданным предложением, что не сразу нашелся с ответом. Не он один онемел от импульсивного вмешательства мальчишки в мужской разговор. Собравшиеся вокруг вытянули шеи, гадая, у кого хватит духу заговорить первым. Стоявшая за колонной Джульетта зажала рот ладонью: ее до глубины души тронуло нетерпение возлюбленного, но она пришла в ужас оттого, что он говорил так горячо и против воли отца.

- Как вы слышали, - начал команданте Марескотти с отменным спокойствием, обращаясь к разинувшему рот Толомеи, - я имею честь предложить брак между моим старшим сыном Ромео и вашей племянницей Джульеттой. Вы, без сомнения, знаете, что мы семья со средствами и незапятнанной репутацией, и, при всем уважении, могу обещать, что ваша племянница не будет страдать от отсутствия удобств или почестей, к которым она привыкла. Когда я умру, после меня состояние наследует Ромео. Когда он станет главой рода, ваша племянница получит во владение значительное имение с обширными землями. Все это я подробно изложил в особом документе. Когда позволите нанести визит, чтобы я мог лично вручить вам эту грамоту?

Толомеи молчал. Странные тени бродили по его лицу подобно акулам, описывающим круги под гладью вод. Он явно тяготился необходимостью немедленно отвечать и силился найти какой-нибудь выход.

- Если вы печетесь о ее счастье, - добавил команданте, недовольный колебаниями Толомеи, - то я счастлив объявить, что мой сын не возражает против этого брака.

Когда Толомеи, наконец, заговорил, в его голосе не слышалось и тени надежды.

- Добрейший команданте, - мрачно сказал он. - Ваше предложение - огромная честь для меня. Я изучу грамоту и обдумаю ваше предложение…

- Вы этого не сделаете! - Шагнув вперед, Салимбени встал между собеседниками, в бешенстве, что его игнорирую ют. - Я считаю, этот вопрос уже решен.

Команданте Марескотти отступил на шаг. Опытный полководец, он умел отразить подлые вылазки негодяев, но Салимбени был опаснее любого внешнего врага.

- Извините нас, - сказал он, - но мы ведем разговор с мессиром Толомеи.

- Можете беседовать о чем угодно, - парировал Салимбени, - но девушка моя. Это единственное условие сохранения этого смехотворного мира.

Громкий ропот, последовавший за возмутительным заявлением Салимбени, заглушил крик ужаса, вырвавшийся из уст Джульетты. Скорчившись за колонной, она обеими руками зажала рот, исступленно молясь, чтобы она ненароком ослышалась и речь шла о другой девушке.

Когда она, наконец, осмелилась выглянуть снова, то увидела, как дядя Толомеи обошел Салимбени и вновь обратился к команданте Марескотти с искаженным мукой лицом.

- Дорогой команданте, - сказал он дрожащим голосом. - Дело это, как вы понимаете, тонкое, но мы обязательно найдем какое-нибудь решение…

- Обязательно! - Монна Антония решилась заговорить снова, подобострастно подбежав к нахмурившемуся команданте. - У меня есть дочь, которой сравнялось тринадцать. Она будет прекрасной женой вашему сыну. Вон она стоит, видите?

Марескотти даже не повернул головы.

- Мессир Толомеи, - сказал он со всем терпением, которое смог собрать. - Наше предложение касается только Джульетты. И вы меня весьма обяжете, если спросите ее самое. Мы, слава Богу, не варвары, чтобы распоряжаться женщинами как скотом…

- Девушка принадлежит мне! - резко ответил Толомеи, взбешенный вмешательством супруги и полученным выговором. - Я могу поступить с ней как захочу. Благодарю за честь, команданте, но у меня на нее другие планы.

- Я советую вам обдумать их еще раз, - сказал Марескотти, угрожающе шагнув вперед. - Девушка привязалась к моему сыну, которого считает своим спасителем, и доставит вам много огорчений, если вы решитесь принудить ее к браку с другим, особенно, - с отвращением глянул он на Салимбени, - с тем, кто открыто пренебрегает трагедией, случившейся с ее семьей.

Перед лицом железной логики Толомеи не нашелся что возразить. В душе Джульетты на миг даже пробудилось сочувствие: стоя между двумя наделенными умом и силой мужами, дядя напоминал утопающего, ухватившегося за первую попавшуюся доску с разбитого корабля и приплывшего к весьма печальному результату.

- Должен ли я понять так, что вы чините мне препятствия, команданте? - спросил Салимбени, снова становясь между ними. - Не станете же вы оспаривать права мессира Толомеи как главы семьи! Меньше всего, - в его голосе послышалась неприкрытая угроза, - дому Марескотти нужна ссора с Толомеи и Салимбени!

Джульетта уже не могла сдержать слез. Она хотела выбежать к мужчинам и остановить их, но понимала, что ее присутствие только осложнит дело. Когда Ромео предложил ей стать его женой - тогда, в исповедальне, - он сказал, что между их семьями всегда был мир. Похоже, теперь миру настал конец, и все из-за нее.

Сиенский подеста Никколино Патрицци с возрастающей тревогой слушал разгоравшийся под самым помостом скандал. И не он один.

- Когда они были смертельными врагами, - задумчиво сказал его сосед, не отрывая взгляда от Толомеи и Салимбени, - я боялся их хуже чумы. Теперь, когда они друзья, я боюсь их еще сильнее.

- Совет Девяти должен быть выше низменных человеческих страхов! - повысил голос Никколино Патрицци, поднимаясь с кресла. - Мессир Толомеи! Мессир Салимбени! Что за тайные сделки в канун Успенья? Уж не торговать ли вы явились в храм Господень?

Тяжелая пауза повисла над собравшимися, когда с помоста прозвучали эти слова. Стоявший под высоким алтарем епископ застыл с поднятой рукой, забыв благословить очередного подошедшего.

- Высокочтимый мой мессир Патрицци! - с издевкой ответил Салимбени. - Подобные слова не делают чести ни нам, ни вам. Отчего бы вам не поздравить нас от всей души, ибо мой дражайший друг мессир Толомеи и я решили отпраздновать наш долгий мир, породнившись!

- Мои соболезнования по поводу кончины вашей жены! - съязвил Никколино Патрицци. - Когда же вас постигла печальная утрата?

- Монна Агнесса, - невозмутимо ответил Салимбени, - не доживет до следующего месяца. Она не встает с постели и не принимает никакой пищи.

- Трудно есть, - пробормотал один из магистратов, - когда тебя морят голодом.

- Вам придется получать разрешение святейшего папы на брак между бывшими кровными врагами, - не сдавался Никколино Патрицци. - И я сомневаюсь, что вы его получите. Дорогу между вашими домами затопили такие реки крови, что ни один приличный человек не пошлет свою дочь искать брод. Это нечистый внушил вам…

- Освященный брак поможет изгнать нечистого.

- Папа считает иначе!

- Все может быть, - сказал Салимбени, и непристойная улыбка искривила его губы. - Но папа должен мне деньги. И вы тоже. Все вы.

Гротескное заявление возымело желаемый эффект - Никколино Патрицци сел, побагровевший и взбешенный. Салимбени нагло посмотрел на остальных магистратов, словно приглашая высказаться еще кого-нибудь, но на подиуме стояла тишина.

- Мессир Салимбени! - прорезал поднявшийся в церкви недовольный гул голос, и все вытянули шеи, чтобы разглядеть смельчака.

- Кто это сказал? - Салимбени всегда любил ставить на место людей ниже его по положению. - Не скромничай!

- Скромность мне также неведома, - отозвался Ромео, выходя вперед, - как вам добродетель, мессир Салимбени.

- Что же такого важного, - сказал Салимбени, высоко подняв голову в попытке смотреть на соперника сверху вниз, - ты можешь мне сказать?

- Только одно: девица, которую вы возжелали, уже принадлежит другому мужчине.

- Неужели? - Салимбени бросил взгляд на Толомеи. - Как это?

Ромео выпрямился.

- Дева Мария доверила ее мне, и я могу защищать ее до скончания веков. А что соединил Бог, люди да не разъединят!

Секунду Салимбени стоял с недоверчивым видом, затем расхохотался.

- Хорошо сказано, парень. Теперь я тебя узнал. Твой кинжал недавно лишил жизни одного из моих добрых друзей, но я буду великодушен и не стану подавать жалобу, раз ты позаботился о моей будущей невесте.

Повернувшись спиной, Салимбени ясно дал понять, что считает разговор оконченным. Все взгляды были устремлены на Ромео, стоявшего с пылающим от отвращения лицом, и многие сочувствовали красивому юноше, ставшему жертвой негодного маленького лучника.

- Пойдем, сын мой, - сказал команданте Марескотти, отступая. - Нечего делать, игра проиграна.

- Проиграна? - вскричал Ромео. - Это никогда не была игра!

- Что бы ни затевали эти двое, - возразил отец, - они скрепили договор рукопожатием перед алтарем Пресвятой Девы. Ссориться с ними теперь означает идти против воли Бога.

- Ну что ж, значит, пойду! - заявил Ромео. - Ибо небеса изменили себе, позволив этому случиться!

Когда юноша снова вышел вперед, призыва к тишине не понадобилось. Все жадно прислушивались, ловя каждое слово.

- Пресвятая Богоматерь! - воскликнул Ромео, удивив собравшихся обращением к пустоте под куполом, а не к Салимбени. - Низкое преступление совершается в твоем доме, под твоим покровом, в эту святую ночь! Молю тебя наказать негодяев, и явить им твою волю, чтобы никто не осмелился усомниться в твоей божественной правоте! Пусть тот, кто победит в Палио, будет твоим избранником! Даруй мне твой святой стяг, чтобы я мог застелить им брачное ложе и возлечь на него с той, которая моя по праву! Удовлетворившись этим, я верну его тебе, о преблагая Богоматерь, ибо он будет выигран по твоей воле и вручен мне твоей рукой, чтобы показать всем людям, на чьей ты стороне!

Когда Ромео замолчал, не было в церкви человека, который осмелился бы поднять на него глаза. Одни пришли в ужас, став свидетелями святотатства, другие устыдились неслыханной и эгоистичной сделки молодого Марескотти с Пресвятой Девой, а остальным просто было жаль его отца, которого в Сиене любили и уважали. Все понимали: будь то божественное вмешательство, которое не промедлит после столь вопиющего неуважения, или земная политическая необходимость, но Ромео Марескотти попросту не дадут пережить ближайшие Палио.


IV.IІІ

<p><strong> IV.IІІ </strong></p>

Царапина, царапина пустая;

Но и ее довольно. Где мой паж?

Скорей беги, негодный, за врачом!

Из Музея Совы я уходила с двойственным чувством и смятенным сердцем. С одной стороны, с плеч как гора свалилась - палио и кинжал Ромео теперь в надежном сейфе Пеппо. С другой стороны, я жалела, что так быстро рассталась с артефактами. Что, если мать завещала их мне с особой целью? Может, они являются ключом к загадке, где находится могила Джульетты?

Всю дорогу до гостиницы я боролась с желанием повернуть назад и потребовать свои сокровища обратно. Я совладала с собой потому, что знала - радость от обретения маминого наследства скоро сменится страхом. Кто сказал, что сейф диретторе Россини надежнее, чем у Пеппо? Раз бандит знает, где я живу (иначе зачем бы он вломился в мой номер?), рано или поздно он поймет, где я держу ценные вещи.

Я остановилась посреди улицы. Только сейчас мне пришло в голову, что возвращаться в отель - самая неумная идея из всех, которые приходили мне в голову, пусть даже Пеппо и избавил меня от артефактов. Ведь бандит только и ждет, чтобы птичка прилетела в клетку. После нашей игры в кошки-мышки в университетском архиве он наверняка настроен не самым благодушным образом.

Мне нужно переехать - так чтобы ни одна живая душа не знала, где я. Или лучше сразу сесть на ближайший самолет до Виргинии?

Нет, я не сдамся. Только не теперь, когда я уже столько узнала. Буду менять отели, может, даже сегодня, когда стемнеет, стану невидимой, хитрой, злой. Все, Джульетта идет за матрацами [32] .

На одной улице с гостиницей «Чиусарелли» был полицейский участок. Некоторое время я мялась неподалеку, соображая, надо ли завязывать знакомство с местными копами, рискуя, что выплывет наружу моя двойная личность. В конце концов, я решила, что это неразумно. По своему римско-копенгагенскому опыту я знала, что полицейские очень похожи на журналистов: выслушают вашу версию, но предпочтут свою собственную.

Я повернулась и пошла обратно в центр, оборачиваясь через каждые десять шагов, чтобы проверить, нет ли за мной слежки, и ломая голову, что предпринять. Я даже зашла в палаццо Толомеи узнать, не найдется ли у президенте Макони для меня минутка и умный совет. Операционистка в тонких очках, с недавних пор сама любезность и моя лучшая подруга, заверила, что он будет просто счастлив уделить мне время, когда вернется из отпуска с озера Комо через десять дней.

После приезда в Сиену я несколько раз проходила мимо запретной двери Монте Паски, всегда ускоряя шаги, чтобы незамеченной миновать гнездо Салимбени. Я даже сутулилась, пряча лицо, опасаясь, что окна кабинета начальника департамента безопасности выходят на улицу Корсо.

Отныне все будет иначе. Сегодня я возьму быка за рога и хорошенько встряхну зверя. Подойдя к готической входной двери, я вошла, мельком убедившись, что камера слежения зафиксировала мой решительный настрой.

В здании, которое несколько раз дотла сжигали представители недружественного лагеря - в том числе, моего собственного, - которое разоряла разъяренная чернь, которое несколько раз отстраивали владельцы и где в 1472 году расположился банк, ныне являющийся старейшим действующим банком в мире, царила на редкость мирная атмосфера. В интерьере органично сочетались Средневековье и модерн. Направившись к приемной стойке, я про себя отметила безукоризненное, без рубца, воссоединение многовекового разрыва - от смутных времен до наших дней.

Секретарь говорил по телефону, но прикрыл трубку ладонью, чтобы спросить меня - сперва по-итальянски, затем по-английски, - к кому я пришла. Я представилась подружкой начальника службы безопасности, после чего секретарь улыбнулся и предложил мне нужно спуститься на подвальный этаж.

Приятно удивленная, что меня впустили вот так запросто, без доклада и провожатых, я пошла вниз по лестнице с нарочитым безразличием, хотя в груди целая сотня мышей отплясывала ирландский степ. Они сидели тихо, когда я убегала по ночному городу от бандита в спортивном костюме, но сейчас, когда я шла на встречу с Алессандро, невидимые грызуны устроили настоящее гала-шоу.

Вчера вечером я ушла из ресторана, не помышляя о новой встрече, и это чувство явно было взаимным, однако уже сегодня, ведомая инстинктом, я спускалась в логово Салимбени. Дженис утверждала, что в чрезвычайных обстоятельствах инстинкт заменяет здравый смысл; но я, со своей стороны, вижу здесь некоторое противоречие. Здравый смысл подсказывал, что Алессандро и другие Салимбени приложили руку к неприятностям, обрушившимся на меня в Сиене, однако десятым чувством я знала, что, несмотря на неприязнь, могу рассчитывать на крестника Евы-Марии.

В подвале было значительно прохладнее. Следы первоначальной постройки проступали отчетливее, стены были неровными и очень старыми. Когда-то на этом фундаменте стояла высокая башня, не ниже Манджии на Кампо. Обычная практика в средневековой Сиене: в смутные времена такие палаццо с башнями служили самостоятельными крепостями.

От нижней ступеньки узкий коридор с окованными железом дверьми по обе стороны уходил в темноту. Обстановка сильно смахивала на тюремную, и я даже засомневалась, правильно ли иду, когда из-за полуоткрытой двери послышались громкие возгласы и поздравления.

Я с опаской приблизилась к двери. Здесь Алессандро или нет, мне в любом случае придется многое объяснять, а логика никогда не была моей сильной стороной. Осторожно заглянув, я увидела стол, заваленный непонятными металлическими предметами и недоеденными бутербродами, ряд карабинов у стены и троих мужчин в футболках и форменных штанах (один из них был Алессандро), сгрудившихся у маленького телевизора. Сперва я подумала, что они просматривают данные с камеры слежения, но когда они одновременно застонали, схватившись за головы, стало понятно, что полицейские смотрят футбол.

На мой стук в открытую дверь никто не обернулся; тогда я переступила порог и кашлянула. Алессандро обернулся посмотреть, у кого хватило наглости помешать болельщикам, и при виде меня, робко улыбающейся, у него стал такой вид, словно его огрели по голове сковородкой.

- Простите за беспокойство, - начала я, изо всех сил стараясь не выглядеть Бэмби на ходулях, хотя чувствовала себя именно так. - Не найдется ли у вас минута?

Двое других полицейских, как по команде, вымелись из комнаты, похватав на ходу пистолеты и форменные куртки и сунув в рот недоеденные сандвичи.

- Итак, - сказал Алессандро, усилием воли прерывая матч и отбросив в сторону пульт дистанционного управления, - удовлетворите мое любопытство… - Он не закончил фразу. Его взгляд позволял предположить, что, несмотря на мою принадлежность к криминальным структурам, в глубине души он рад меня видеть.

Я присела на свободный стул, оглядывая «железо» на стенах.

- Это ваш кабинет?

- Фактически. - Натянув на плечи болтавшиеся подтяжки, Алессандро уселся за стол. - Это комната для допросов. Допрашиваем в основном американцев. Раньше здесь была пыточная.

Откровенный вызов в зеленых глазах заставил меня забыть и смущение, и цель визита.

- Самый подходящий для вас офис.

- Согласен. - Он поставил тяжелый сапог сбоку от стола и прислонился спиной к стене. - Ладно, я вас слушаю. Наверняка не с пустяками пришли?

- Как сказать. - Я отвела глаза, тщетно пытаясь припомнить начало официальной речи, которую репетировала, спускаясь по лестнице. - Видите ли, вот вы считаете меня вероломной тварью…

- Ну, я видывал и похуже.

- …да и я в ваш фан-клуб не запишусь…

Он криво улыбнулся:

- Однако вы пришли ко мне.

Я скрестила руки на груди, подавив нервный смешок.

- Вы не верите, что я Джульетта Толомеи, и мне, знаете ли, наплевать, но дело в том, - я сглотнула комок в горле, чтобы голос звучал решительнее, - что меня пытались убить.

- Не дают спокойно отравиться, да?

Его сарказм тут же вернул мне самообладание.

- За мной следит какой-то тип, - резко сказала я. - Мерзкий бродяга в заношенном спортивном костюме. Явный отморозок. Я решила, это ваш приятель.

Алессандро выдержал удар, не дрогнув.

- И что вы от меня хотите?

- Ну, не знаю… - Я тщетно искала искру сочувствия в зеленых глазах. - Может, поможете мне?

Его глаза замечательно заискрились, но это было не сочувствие, а скрытое торжество.

- Не подскажете, с какой стати мне этим заниматься?

- Эй! - возмутилась я, искренне обиженная такой реакцией. - Я… девушка, и я в опасности!

- А я вам кто, Зорро?

Я подавила стон, кляня себя за дурацкую надежду, что ему не все равно.

- Я слышала, итальянцы неравнодушны к женским чарам.

Он немного подумал.

- Ну, это когда нам попадаются действительно очаровательные женщины.

- Так, ладно, - сказала я, сдерживая ярость. - Вы высказались начистоту. Хотите послать меня к черту? Отлично, я уйду. Вернусь в Штаты и никогда не побеспокою своим присутствием ни вас, ни вашу крестную маму. Но, сперва, мне надо выяснить, кто этот тип, и я хочу, чтобы ему надрали задницу.

- Вы хотите, чтобы это сделал я?!

Я гневно посмотрела на него.

- Мне казалось, человеку вроде вас не понравится, что подобные типы разгуливают по его драгоценной Сиене. Но раз так… - Я сделала попытку встать. - Вижу, что ошиблась в вас.

Алессандро подался вперед с комической тревогой, поставив локти на стол.

- Ладно-ладно, мисс Толомеи, скажите, с чего вы взяли, что кто-то пытается вас убить?

Ничего, что мне некуда больше обратиться, - я ушла бы отсюда куда глаза глядят, но он впервые обратился ко мне «мисс Толомеи».

- Ну… - Я неловко поерзала на краешке стула. - Например, с того, что он шел за мной по городу, вломился в мой номер, а сегодня утром преследовал меня с пистолетом…

- Это, - с нечеловеческим терпением сказал Алессандро, - еще не значит, что кто-то пытается вас убить. - Он сделал паузу, изучая мое лицо, и нахмурился: - Какой помощи вы от меня ждете, если сами очень многое недоговариваете?

- Я говорю правду, клянусь! - Я тщетно старалась придумать другие убедительные аргументы, но впилась взглядом в татуировку на его правой кисти, и мозг начал обрабатывать визуальную информацию: это не тот Алессандро, к которому я шла в палаццо Салимбени. Крестник Евы-Марии был сама классическая изысканность и утонченность, даже старомодность, у него точно не было стрекозы или другой какой заразы на запястье.

Если Алессандро и прочел мои мысли, то виду не подал.

- Не всю правду. В головоломке не хватает многих частей.

Я резко выпрямилась.

- Кто вам сказал, что здесь какая-то головоломка?

- А она всегда есть. Рассказывайте, за чем он охотится.

Я глубоко вздохнула, прекрасно сознавая, что сама загнала себя в ловушку и теперь придется многое объяснять.

- Ладно. Я подозреваю, он пытается присвоить то, что оставила мне мать. Частицы фамильного наследия, которое родители нашли много лет назад, и мать решила оставить мне. Она спрятала его там, где только я могу его найти. Вы спросите почему? Потому что, нравится это вам или нет, я Джульетта Толомеи.

Я вызывающе взглянула на Алессандро и увидела, что он смотрит на мое лицо с - невероятно! - улыбкой.

- Вы нашли наследство?

- Пока нет. Все, что мне досталось, - ржавая шкатулка с бумагами, старый… стяг и непонятный нож, и, честно говоря, я не понимаю…

- Aspetta! [33] - Алессандро поднял руку. - Какие именно бумаги, какой конкретно стяг?

- Легенды, письма, чепуха всякая. Сто лет пересказывать можно. А стяг оказался подлинным палио со скачек 1340 года. В него был завернут кинжал, который я нашла в ящике…

- Подождите, вы сказали - палио 1340 года?!

Я удивилась, что он отреагировал на новость еще более бурно, чем мой кузен Пеппо.

- Да, по-моему. Большая редкость. А кинжал…

- Где оно?

- В надежном месте, в Музее Совы. - Заметив его недоумение, я пояснила: - Мой кузен Пеппо Толомеи - куратор музея. Он обещал положить знамя в сейф.

Алессандро со стоном схватился за голову.

- Что? - осторожно спросила я. - Я неправильно поступила?

- Merda! - Он вскочил, схватил из ящика стола пистолет и сунул его в кобуру на поясе. - Пошли, быстрее!

- Подождите, что происходит? - Я нехотя поднялась. - Вы что, предлагаете наведаться к моему кузену с этим… пистолетом?

- Не предлагаю, а уже иду. Пошли!

Когда мы шли по коридору, он бросил взгляд на мои туфли:

- Вы сможете бежать на этих каблуках?

- Слушайте, - сказала я, пытаясь не отставать, - я с самого начала хочу вам сказать, что не верю в силу оружия. Мне не нужны эксцессы, понятно?

Алессандро остановился посреди коридора, вынул пистолет, сунул его мне в ладонь и сжал мои пальцы поверх холодного металла.

- Чувствуете? Это называется пистолет. Он существует. В мире множество людей верят в силу оружия. Поэтому уж извините, если я беру это в расчет, когда хочу избежать столь немилых вам эксцессов.

Мы вышли из банка через черный ход и побежали по улице, выходившей на небольшое шоссе. Этой дороги я не знала, но она привела нас на пьяцетту дель Кастелларе. Когда у входа в Музей Совы Алессандро вынул пистолет, мне ничего не оставалось, как сделать вид, что я этого не заметила.

- Прячьтесь за мной, - сказал он. - В случае чего ложитесь на пол и прикройте голову руками. - Не дожидаясь ответа, он приложил палец к губам и медленно открыл дверь.

Я вошла в музей, послушно отстав на несколько шагов.

Я не сомневалась, что у Алессандро приступ чрезмерной осторожности, но решила позволить ему сделать этот вывод самостоятельно. Как обычно, в музее было абсолютно тихо, и отсутствовали признаки криминальной деятельности. Мы прошли несколько залов с пистолетом наголо, но, в конце концов, я не выдержала:

- Слушайте, это уже ни в какие…

Алессандро закрыл мне рот ладонью. Мы застыли на месте, напряженно прислушиваясь, и вскоре я тоже уловила, что кто-то стонет.

Быстро пройдя несколько комнат, ориентируясь на звук, и убедившись, что засады нет, мы ворвались в кабинет Пеппо. Кузен лежал на полу, избитый, но живой.

- Пеппо! - закричала я, пытаясь ему помочь. - Вы в порядке?

- Нет! - огрызнулся он. - В каком я тебе порядке! По-моему, я упал. Нога меня не слушается.

- Погоди. - Я огляделась, соображая, куда он поставил костыль, и увидела сейф в углу, открытый и пустой. - Ты видел, кто это сделал?

- Что сделал? - Пеппо попытался сесть, но вздрогнул от боли. - О, моя голова! Мне нужны таблетки. Сальваторе! Хотя нет, подождите, сегодня у Сальваторе выходной… Какой сегодня день?

- Non ti muovere! [34] - Алессандро опустился на колени и быстро осмотрел ноги Пеппо. - По-моему, перелом. Я вызову «Скорую».

- Подождите! Нет! - Пеппо явно не хотел в больницу. - Я же хотел закрыть сейф! Вы меня слышите? Мне сейф закрыть надо!

- О сейфе будем думать потом, - сказала я.

- Кинжал… он в конференц-зале. Я искал его в справочнике. Его тоже нужно убрать в сейф. Это зло!

Мы с Алессандро переглянулись, не решаясь сообщить Пеппо, что уже поздно закрывать сейф. Палио исчезло вместе с другими ценностями, которые он там хранил, но, может, вор и правда не заметил кинжал? Я поднялась и пошла в конференц-зал. Действительно, кинжал Ромео лежат на столе рядом со справочником коллекционера по средневековому оружию.

С кинжалом в кулаке я вернулась в кабинет Пеппо. Алессандро как раз вызывал «Скорую помощь».

- Да, - сказал мой кузен при виде реликвии. - Это он. Положи его в сейф, быстро! Он приносит несчастье. Видишь, что со мной стряслось? В справочнике сказано - в этом кинжале сидит дьявол!

У Пеппо оказалось небольшое сотрясение мозга и перелом голени, но врач на всякий случай решила оставить его в больнице на ночь, подсоединив ко всяким аппаратам. К сожалению, она подробно рассказала Пеппо, что именно с ним произошло.

- Она говорит, кто-то ударил его по голове и выкрал все из сейфа, - прошептал мне Алессандро, переводя оживленный диалог докторши и трудного пациента. - А он говорит, что хочет пообщаться с нормальным доктором и что никто не бил его по голове в собственном музее.

- Джульетта! - воскликнул Пеппо, избавившись, наконец, от врачихи. - Как тебе это нравится? Медсестра говорит, кто-то вломился в музей!

- Боюсь, это правда, - сказала я, взяв его за руку. - Мне очень жаль, это все я виновата. Если бы я не оставила…

- Кто это? - Пеппо с подозрением взглянул на Алессандро. - Пришел протокол писать? Скажи ему, я ничего не видел.

- Это капитан Сантини, - объяснила я. - Это он вас спас. Если бы не он… вам по-прежнему было бы очень больно.

- Ха! - Пеппо не готов был расстаться с воинственным настроением. - Я видел его раньше. Он Салимбени. Разве я не предупреждал тебя держаться от них подальше?

- Ш-ш! Пожалуйста! - поспешно перебила я Пеппо, но Алессандро наверняка расслышал каждое слово. - Вам нужно отдохнуть.

- Нет, не нужно! Что мне нужно, так это поговорить с Сальваторе. Мы должны выяснить, кто это сделал. В сейфе было много ценного.

- Боюсь, вор приходил за палио и кинжалом, - сказала я. - Если бы я не принесла их вам, ничего бы не случилось.

- Да кто осмелится… О! - Взгляд Пеппо стал далеким, словно он видел перед собой туманное прошлое. - Конечно! Как же я об этом не подумал? Но стал бы он так поступать?…

- О ком вы говорите? - Я стиснула руку кузена, чтобы не отвлекался. - Вы знаете, кто на вас напал?

Схватив меня за руку, Пеппо впился в меня горящим взглядом.

- Патрицио, твой отец, всегда верил, что однажды он вернется. Он всегда говорил: когда-нибудь Ромео объявится и все себе вернет - свою жизнь, свою любовь, все, что мы у него отняли…

- Пеппо, - сказала я, поглаживая руку кузена. - Вам нужно поспать. - Краем глаза я видела, что Алессандро взвешивает кинжал Ромео на ладони, хмурясь, словно ощущая скрытую в нем тайную силу.

- Ромео, - сонно бормотал Пеппо - успокоительное начало действовать. - Ромео Марескотти. Нельзя же вечно быть призраком. Может, это его месть всем нам за то, как мы обошлись с его матерью. Он же был, как это сказать, un figlio illegittimo? А, капитан?

- Внебрачным сыном, - впервые вступил в разговор Алессандро.

- Вот-вот, - кивнул Пеппо. - Рожденным вне брака! Получился грандиозный скандал. О, какая это была красавица! А он выставил их на улицу…

- Кто? - спросила я.

- Дед Марескотти. Он был человеком старой закалки. Но красавец, просто красавец! Я до сих пор помню его появление в шестьдесят пятом году - тогда впервые победил Асето. Ах, Тополоне, прекрасный конь!… Таких уже не сыскать. Тогда они не вывихивали ноги, их не дисквалифицировали, и нам не нужны были всевозможные ветеринары и мэры, чтобы услышать - вы не можете участвовать… Уф! - Он с отвращением потряс головой.

- Пеппо, - потрепала я его по руке. - Вы рассказывали о Марескотти. Ромео, помните?

- А, да! Люди говорили, у мальчишки несчастливая рука. Бывало, к чему прикоснется - все, пиши пропало. Лошади терялись, люди умирали. Вот что говорили в Сиене. А все потому, что его назвали в честь Ромео - видишь ли, родовое имя. Шило у парня было в одном месте. Все ему подавай шумно и быстро - он и минуты не мог посидеть спокойно. Вечно какие-то скутеры, мотоциклы…

- Вы его знали?

- Нет, я только знаю, что о нем говорили. Они не вернулись в Сиену, он и его мать. Никто с тех пор их не видел. Ходила молва, что он вырос в Риме как сорная трава, пошел по дурной дорожке и стал наемным убийцей, а потом умер в Нассирии под чужим именем.

Я обернулась к Алессандро и встретилась с его вдруг потемневшими глазами.

- Вы знаете, где эта Нассирия? - негромко спросила я.

Отчего- то мой вопрос неприятно его поразил. Алессандро взглянул на меня с выражением, которое примерно может означать как «ушам не верю, что вы об этом спрашиваете». Пеппо глубоко вздохнул и продолжил:

- По-моему, это легенда. Люди любят легенды, трагедии, заговоры.

- Значит, вы в это не верите?

Пеппо снова вздохнул, с трудом удерживая отяжелевшие веки.

- Откуда мне знать, чему теперь верить? Ну что же они не присылают нормального доктора?

В это мгновение дверь распахнулась, и в палату ввалилось многочисленное семейство Толомеи, окружив павшего героя воплями и сетованиями. Они явно в общих чертах узнали о случившемся от докторши, потому что жена Пеппо, Пия, посмотрела на меня колючим взглядом, отпихнула в сторону и заняла место подле супруга, а остальные не произнесли ни одного слова благодарности. В довершение моего унижения старая Нонна Толомеи приковыляла к двери, как раз когда я собиралась незаметно выйти. У старухи не было сомнения в том, чья преступная глава повинна в этой заварушке.

- Ты! - зарычала она, направив обвиняющий перст прямо мне в сердце. - Bastarda!

Она сказала что-то еще, но я не поняла. Завороженная ее яростью, как олень светом приближающегося поезда, я стояла столбом, не в силах пошевелиться, пока Алессандро, которому семейные разборки стали уже поперек горла, не взял меня за локоть и не вывел в коридор.

- Фу! - выдохнула я. - Ну и темперамент у этой дамы. Верите ли, это моя тетка. Что она сказала?

- Ерунда, - ответил Алессандро, шагая по больничному коридору со сложной гаммой чувств на лице, основным из которых была тоска по отсутствию под рукой хорошей гранаты.

- Она назвала вас Салимбени! - сказала я, гордясь, что практически уже понимаю итальянский.

- Да, и это не был комплимент.

- А как она назвала меня, я не расслышала?

- Не важно.

- Нет, важно. - Я остановилась посреди коридора. - Как она меня назвала?

Взгляд Алессандро отчего-то смягчился.

- Она сказала: «Ты незаконнорожденная, не считай себя одной из нас».

- Ого. - Я замолчала, переваривая услышанное. - Похоже, здесь никто не верит, что я Джульетта Толомеи. Наверное, я это заслужила. Эта форма наказания специально для таких, как я.

- Я вам верю.

Я вскинула на него глаза, не скрывая удивления.

- Неужели? Это что-то новое. И давно это у вас?

Алессандро пожал плечами и пошел к выходу.

- С той минуты, как я увидел вас в дверях своего кабинета.

Я не знала, как реагировать на неожиданную мягкость, поэтому на первый этаж мы спустились в молчании. Из больницы мы вышли в теплый золотистый свет, который знаменует собой конец дня и начало чего-то менее предсказуемого.

- Джульетта, - сказал Алессандро, повернувшись ко мне и как-то по-хозяйски подбоченившись. - Что еще я должен знать?

- Ну, - начала я, щурясь против вечернего солнца, - есть еще парень на мотоцикле…

- Санта Мария!

- Но тут другое. Он просто ездит за мной по всему городу. Я не знаю, чего он хочет.

Алессандро вытаращил глаза.

- Вы не знаете, чего он хочет? Вы хотите, чтобы я вам это сказал?

- Да нет же, ничего такого. - Я отчего-то одернула подол платья. - Это даже не проблема. Вот тип в спортивном костюме вломился в мой номер, поэтому я должна срочно переехать…

- Вы так считаете? - без энтузиазма сказал Алессандро. - Я вам вот что скажу: мы сейчас же идем в полицию.

- Только не в полицию!

- Они скажут, кто напал на Пеппо. Я работаю на Монте Паски, у меня нет доступа к полицейскому регистрационному журналу. Не волнуйтесь, я пойду с вами. Я знаю этих парней.

- Ну да, сейчас! - Я чуть не толкнула его в грудь. - Это такая уловка, чтобы, в конце концов, посадить меня в тюрьму?

Он выставил руки:

- Если бы я хотел вас посадить, вы думаете, я стал бы ходить вокруг да около?

- Слушайте! - Я выпрямилась, вытянувшись как можно выше. - Я еще раз подчеркиваю: мне не по душе ваши разборки!

Он улыбнулся:

- Однако выходить из игры вы не хотите.

Главное полицейское управление Сиены оказалось очень тихим местом. Без десяти семь неведомым утром или вечером в настенных часах села батарейка; одну за другой просматривая фотографии и отпечатки пальцев плохих парней, я начинала чувствовать себя примерно также. Чем дольше я смотрела на лица на экране, тем отчетливее понимала, что понятия не имею, как выглядит мой преследователь. В первый раз, когда я видела этого урода, он не снимает темные очки, во второй раз было темно хоть глаз выколи, а в третий раз - сегодня утром - я не отрывала взгляд от пистолета в его руке и позабыла разглядеть физиономию.

- Мне очень жаль, - повернулась я к Алессандро, очень терпеливо сидевшему рядом, упираясь локтями в колени в ожидании моего озарения, - но я никого не узнаю. - Я улыбнулась извиняющейся улыбкой женщине-полицейскому, ведавшей компьютерной базой, понимая, что впустую трачу общее время. - Mi displace [35] .

- Это ничего, - сказала она, улыбаясь мне как одной из Толомеи. - Отпечатки сверить быстро.

В полицейском участке Алессандро первым делом заявил о грабеже со взломом в Музее Совы. Туда немедленно уехали две патрульные машины: четверо полицейских пришли в восторг, что в кои-то веки им попалось настоящее преступление. Если бандит был достаточно глуп, чтобы наследить в музее, особенно оставить отпечатки пальцев, установление его личности лишь вопрос времени, при условии, что его арестовывали ранее.

- Пока мы ждем, - сказала я, - может, имеет смысл поискать Ромео Марескотти?

Алессандро нахмурился:

- Вы поверили тому, что сказал Пеппо?

- А что такого? Может, это действительно он. И следил за мной тоже он.

- В тренировочном костюме? Вряд ли.

- Почему? Вы что, его знаете?

Алессандро набрал воздуха в грудь.

- Да, и в этой базе его нет. Я уже смотрел.

Я изумленно уставилась на него. Заметив выражение моего лица, Алессандро поморщился и покачал головой:

- Лучше радуйтесь, что это не он. Ромео обычно не отступается, пока не получает то, что ему нужно.

Не успела я спросить еще что-нибудь, как в комнату вошли двое полицейских, и один поставил передо мной ноутбук. Они не говорили по-английски, поэтому Алессандро пришлось поработать переводчиком.

- Они нашли в музее отпечаток пальца, - сказал он. - И хотят, чтобы вы посмотрели фотографии и сказали, не узнаете ли вы кого-нибудь.

Я повернулась к монитору. Пять расположенных в ряд мужских лиц смотрели на меня со смесью апатии и отвращения. Через секунду я ответила:

- На сто процентов не поручусь, но если вы спросите, кто здесь больше всего похож на типа, который меня преследовал, я отвечу - номер четвертый.

После короткого обмена репликами с офицерами Алессандро кивнул:

- Это он и вломился в музей. Теперь они хотят знать, почему он полез в Музей Совы и для чего следил за вами.

- Может, скажете мне, кто он? - с надеждой спросила я, вглядываясь в их серьезные лица. - Это какой-нибудь… убийца?

- Его зовут Бруно Каррера. В прошлом он был связан с организованной преступностью и работал на очень плохих людей. Некоторое время о нем не было ни слуху, ни духу, но вот… - Алессандро кивнул на экран. - Вернулся.

Я снова повернулась к фотографии. Бруно Каррера давно миновал свою лучшую пору. Странно, что этот киллер на пенсии взялся за старое, чтобы украсть кусок старого шелка, не имеющий коммерческой ценности.

- Знаете, просто любопытно… - сказала я, не подумав. - А не был ли он связан с человеком по имени Лучано Салимбени?

Полицейские переглянулись.

- Очень умно, - прошептал Алессандро, имея в виду как раз противоположное. - А я думал, вы не хотите до утра отвечать на вопросы.

Подняв глаза, я увидела, что полицейские смотрят на меня с нескрываемым любопытством. Их явно интересовало, зачем конкретно я приехала в Сиену и сколько важной информации утаила от следствия по делу о краже в музее.

- La signorina conosce Luciano Salimbeni? [36] - спросил один из них у Алессандро.

- Скажите им, что о Лучано Салимбени мне рассказал мой кузен Пеппо, - сказала я. - По его словам, двадцать лет назад тот охотился за нашим фамильным имуществом. Судя по всему, это правда.

Алессандро перевел мой ответ как можно убедительнее, но полицейские не успокоились и продолжали выспрашивать подробности. Это было странное противостояние: они явно очень уважали Алессандро, но в моей истории что-то не вписывалось в обычные рамки. В какой-то момент они вышли из комнаты, и я с недоумением повернулась к Алессандро:

- Это все? Уже можно идти?

- Вы действительно думаете, - устало сказал он, - что они отпустят вас раньше, чем вы объясните, каким образом ваша семья связана с одним из самых разыскиваемых преступников в Италии?

- Связана?! Я только сказала, что у Пеппо было подозрение…

- Джульетта, - наклонился ко мне Алессандро, чтобы никто больше не услышал его слова, - почему вы мне раньше это не рассказали?

Не успела я ответить, как вошли оба полицейских с распечаткой дела Бруно Карреры и попросили Алессандро задать мне пару вопросов об одном абзаце.

- Похоже, вы были правы, - сказал он, пробежав текст. - Бруно выполнял разовые поручения Лучано Салимбени. Один раз был арестован и рассказал какую-то историю о статуе с золотыми глазами… - Он пристально посмотрел на меня. - Вы что-нибудь об этом знаете?

Слегка удивленная, что полиции известно о золотой статуе, пусть даже сведения у них не совсем верные, я все же собралась с духом и решительно мотнула головой:

- Абсолютно ничего.

Дуэль взглядов длилась несколько секунд, но я не дрогнула. В конце концов, Алессандро снова уткнулся в распечатку.

- Похоже, Лучано был причастен к гибели ваших родителей. Как раз перед своим исчезновением.

- Исчезновением? Я думала, он умер.

Алессандро даже не взглянул на меня.

- Осторожнее со словами. Я не стану спрашивать, откуда у вас такие сведения. Я полагаю, вы не собираетесь открыть больше того, что уже сказали? - Он украдкой взглянул на меня и продолжил: - В таком случае я предлагаю вам прикинуться расстроенной, чтобы мы могли двигать отсюда. Они уже дважды спросили номер вашей социальной страховки.

- Вы не забыли, - буркнула я себе под нос, - что сами меня сюда затащили?

- А теперь я вас отсюда вытаскиваю. - Он обнял меня и принялся гладить по волосам, словно утешая. - Не расстраивайтесь из-за Пеппо, он поправится.

Подыгрывая, я уткнулась ему в плечо и испустила глубокий прерывистый вздох, который прозвучал почти искренне. Видя, что я убита горем, полицейские, наконец, отвязались, и через пять минут мы в обнимку вышли из отделения.

- Хорошая работа, - похвалил Алессандро, едва мы отошли достаточно далеко.

- Взаимно. Хотя… день у меня не задался с утра, так что салюта не ждите.

Он остановился. На лбу прорезалась маленькая хмурая морщинка.

- По крайней мере, мы узнали личность человека, который за вами следил. Разве вы не этого хотели, когда пришли в Монте Паски?

Пока мы сидели в отделении, уже стемнело, но воздух был по-прежнему теплым, уличные фонари разливали вокруг мягкий желтый свет, и если бы не скутеры, проносившиеся мимо нас во всех направлениях, пьяцца выглядела бы оперной декорацией, когда после отзвучавшей увертюры вот-вот выйдет исполнитель главной партии.

- Что означает «ragazza»? - спросила я. - Что-нибудь гадкое?

Алессандро сунул руки в карманы и пошел вперед.

- Я подумал, если сказать им, что вы моя девушка, они перестанут спрашивать номер вашей социальной страховки. А заодно и номер вашего телефона.

Я засмеялась:

- И они не удивились, что Джульетта встречается с Салимбени?

Алессандро улыбнулся, но я видела, что мои слова его задели.

- Боюсь, в полицейской академии Шекспира не изучают.

Некоторое время мы молча шли без цели, никуда не спеша. Строго говоря, можно было уже откланяться, но мне отчего-то не хотелось уходить - не оттого, что в номере меня поджидает Бруно Каррера, просто идти рядом с Алессандро казалось мне естественным и правильным.

- Сейчас подходящий момент вас поблагодарить? - спросила я.

- Сейчас? - Он посмотрел на часы. - Assolutmente si [37] . Да, сейчас самое время.

- Как насчет ужина? Я плачу.

Мое предложение его явно позабавило.

- С удовольствием. А кто же будет стоять на балконе в ожидании Ромео?

- Через балкон ко мне в номер вламывались, помните?

- Понятно. - Его глаза чуть сузились. - Вы хотите, чтобы я вас защищал?

Я открыла рот выпалить какую-нибудь дерзость, но вдруг поняла, что у меня пропало желание это делать. После всего, что случилось и еще могло произойти, я ничего так не хотела, как Алессандро с его пистолетом в постоянные спутники на весь оставшийся срок моего пребывания в Сиене.

- Ну, - сказала я, проглотив гордость, - пожалуй, я бы не стала возражать.


IV.IV

<p><strong> IV.IV </strong></p>

Но ты влюблен. Займи же пару крыльев

У Купидона и порхай на них!

Сиена, год 1340-й от Рождества Христова

В день Палио Сиена весело плыла по морю песен. Каждая улица превратилась в реку, каждая пьяцца стала водоворотом религиозного экстаза, и омывшиеся в потоке поднимали с мелей заполаскивавшие стяги и штандарты и шествовали по скользкому песчаному дну фортуны, поднося знамена повыше к небесной Владычице, дабы ощутить ее нежное прикосновение.

Этот благочестивый прилив давно прорвал шлюзы - городские ворота, затопив сиенские пригороды до самого Фонтебекки, что двумя милями севернее Порта-Камоллии. Здесь волновался целый океан голов, пристально следивших, как пятнадцать всадников Палио вышли из своих палаток в полном боевом облачении, готовые почтить вновь коронованную Деву удалой лихостью юношей на пороге зрелости.

Почти все утро у маэстро Амброджио ушло на то, чтобы выбраться из города, локтями прокладывая себе дорогу через плотную толпу, запрудившую улицы. Не знай художник за собой вины, он бы сто раз сдался и повернул обратно с полпути в Фонтебекки. Но он не мог. Как гнусно чувствовал себя старый маэстро в это чудесное утро! Какой роковой ошибкой стало его непрошеное вмешательство в судьбу молодых людей! Не поспеши он соединить красоту с красотой единственно ради красоты, Ромео не узнал бы, что Джульетта жива, а она бы не откликнулась всей душой на его страсть. Непостижимым образом любовь к прекрасному в одночасье превратила маэстро в преступника. Как жестоко со стороны Фортуны преподать урок старику ценой счастья молодой пары! Или он заблуждается, ища возвышенные объяснения своему проступку? Действительно ли фальшивая гуманность, а не что-то иное, соединила этот изначально обреченный союз? Возможно ли, чтобы маэстро передал собственное тайное желание прекрасному телу Ромео и что все надежды на счастливый союз молодых были всего лишь способом получить воображаемый доступ в спальню новобрачной?

Маэстро не увлекался мистическими аллегориями, если они не были частью композиции и богатого заказа, но ему пришло в голову, что легкая тошнота, которую он ощущал при мысли о себе как о похотливом старом кукловоде, сродни тому, что ежеминутно ощущает Господь Бог, если вообще что-нибудь чувствует. Ведь он, в конце концов, явление божественное, а божественному полагается быть бесстрастным. В противном случае маэстро искренне сочувствовал Господу, ибо история человечества суть не что иное, как бесконечная река скорбей.

С Девой Марией дело иное. Она была человеком и знала, что означает страдать. Она всегда выслушает смиренную жалобу и проследит, чтобы Бог поразил громом и молнией кого следует. Как красавица жена могущественного властителя, она поможет и похлопочет, зная, как тронуть Божественное сердце. Именно ей Сиена вверила ключи от своих ворот, а Богоматерь особенно снисходила до жителей Сиены, защищая их от врагов, как мать маленького сына, который ищет спасения в ее объятиях от притеснений братьев.

Маэстро один мучился предчувствием неотвратимого апокалипсиса. На лицах зевак, которых он расталкивал в своем крестовом походе на Фонтебекки, торопясь успеть до начала скачек, не ложились мрачные тени, все пировали, никто никуда не спешил. Отвоевав место у дороги, можно было не торопиться на место старта. Конечно, в Фонтебекки сегодня есть на что посмотреть - пышные палатки, традиционные фальстарты, знатные семейства, чьи сыновья принимают участие в скачках, - но что может сравниться с приближающимся громоподобным гулом пятнадцати галопирующих боевых коней, несущих к победе юных рыцарей в сверкающих доспехах?

В Фонтебекки запыхавшийся маэстро направился прямо к штандарту с орлом. Ромео уже вышел из желтой палатки в сопровождении своих кузенов и других родственников-мужчин, сегодня на редкость неулыбчивых. Даже команданте Марескотти, всегда находивший слова поддержки, выглядел как солдат, попавший в засаду. Он сам держал лошадь под уздцы, когда Ромео садился в седло, и только он один обратился к сыну.

- Не страшись, - услышал маэстро слова команданте, поправлявшего бронированный намордник, закрывавший голову коня. - Он стоит как ангел, но полетит как дьявол.

Ромео молча кивнул, неразговорчивый от волнения, и взял поднесенное копье с флагом с орлом, с которым ему предстояло скакать. Если Пресвятая Дева будет к нему благосклонна, на финише он обменяет это копье на палио. Если же паче чаяния Богородица сегодня в ревнивом настроении, он последним воткнет свое копье в землю перед собором и получит в руки живую свинью как символ своего позора.

Когда вынесли шлем, Ромео заметил маэстро Амброджио и так удивился, что даже лошади передалось его волнение.

- Маэстро! - воскликнул он с вполне понятной горечью в голосе. - Пришли нарисовать картину моего поражения? Уверяю вас, оно будет весьма зрелищным, с точки зрения художника.

- Вы правы, - покорно отозвался маэстро Амброджио, - насмехаясь надо мной. Я вручил вам карту, приведшую прямо к несчастью, и сейчас ничего так не хочу, как исправить причиненное зло.

- Ну, так исправляй, старик! - сказал Ромео. - И лучше поспеши, ибо я вижу, что барьер натянут.

- Я так и поступлю, - сказал маэстро. - Если позволите говорить с вами прямо…

- На околичности нет времени, - согласился команданте Марескотти. - Давай выслушаем его.

Маэстро Амброджио откашлялся. Тщательно отрепетированная речь, которую он готовил все утро, сразу вылетела из головы - он едва мог припомнить начало, но необходимость вскоре пересилила красноречие, и он выпалил свои секреты в том порядке, в котором сам их узнал.

- Вы в большой опасности, - начал он. - И если вы мне не поверите…

- Верим! - рявкнул команданте. - Говорите по делу!

- Один из моих учеников, Гассан, - продолжил маэстро, - подслушал разговор в палаццо Салимбени вчера вечером. Он писал ангела на потолке - херувима, кажется…

- К дьяволу херувимов! - взревел команданте Марескотти. - Как Салимбени удумал навредить моему сыну?

Маэстро набрал воздуха в грудь.

- План, если не ошибаюсь, следующий: здесь, в Фонтебекки, не станут делать ничего - слишком много зрителей. Но на полпути, у Порта-Камоллии, где дорога расширяется, сын Толомеи и еще кто-нибудь попытается загородить вам дорогу и столкнуть в канаву. Если сын Салимбени получит над вами преимущество, то удовлетворится тем, что задержал вас. Но это только начало. Когда вы въедете в город, будьте осторожны, проезжая по территории контрад, которые контролирует Салимбени. В Маджионе и Санто-Стефано на башнях будут люди, которым приказано бросать в вас чем-нибудь тяжелым, если вы будете в числе первых трех всадников. В Сан-Донато и Сант-Эгидио будет поспокойнее, но если вы возглавите скачки и у вас будут шансы на победу, то покушения и там не избежать.

Ромео взглянул на отца.

- Что ты об этом думаешь?

- То же, что и ты, - ответил команданте. - Никакой неожиданности, знаю я и ожидал. Но благодаря маэстро у нас появились конкретные сведения. Ромео, ты должен вырваться вперед и удержаться в авангарде. Не щади коня, скачи, и все. У Порта-Камоллии ты должен пропустить соперников одного за другим, пока не окажешься четвертым.

- Но…

- Не перебивай меня! Я хочу, чтобы ты ехал четвертым, пока не выедешь из Санто-Стефано. Тогда можешь прибавить и стать третьим или вторым, но не первым. Не лезь в лидеры, пока не проедешь палаццо Салимбени, понял?

- Это слишком близко от финиша! Мне не обогнать первого!

- Обгонишь.

- Слишком мало времени! Это никому никогда не удавалось!

- Разве сей факт, - мягче сказал команданте Марескотти, - раньше останавливал моего сына?

Завывание труб с места старта оборвало разговор. На голову Ромео надели шлем с головой орла и опустили забрало. Семейный каноник наскоро благословил - возможно, в последний раз - юношу, и художник поймал себя на мысли, что всей душой желает успеха нервно гарцевавшему коню. Уповать Ромео оставалось лишь на милость Девы Марии.

Когда пятнадцать верховых выстроились у натянутых канатов, толпа начала скандировать имена своих любимцев и врагов. У каждого клана были свои сторонники и антагонисты; ни одна семья не снискала всеобщей любви или презрения. Даже у Салимбени был кружок преданных прихлебателей-клиентов, и по таким торжественным случаям, как сегодняшний, честолюбивые заимодавцы ожидали за свою круглогодичную щедрость награды - горячей народной поддержки.

Среди всадников, занявших места на старте, мало кто думал о чем-то еще, кроме предстоящей дороги. Одни переглядывались, другие упорно отводили глаза; мобилизованных святых покровителей было как египетской саранчи, последние оскорбления летели как стрелы в закрывающиеся городские ворота. Время для молитв прошло, советов уже не слушали, сделанные ставки отменить стало уже нельзя. Каких бы демонов, добрых или злых, ни вызвала к жизни слившаяся воедино горячая душа сиенцев, они ожили, и только соперничество в скачках могло свершить правосудие. Здесь правил не закон, но судьба, не право, но шанс, и победителей, как известно, не судят.

- Пусть сегодня, - молился про себя маэстро Амброджио, - ты, Божественная Дева, отпразднуешь твою коронацию в раю снисхождением к нам, бедным грешникам, молодым и старым. Умоляю тебя, сжалься над Ромео Марескотти и защити его от зла, разъедающего город изнутри, как червь, пожирающий чрево какого-нибудь бедняги. А я обещаю, буде ты убережешь его от смерти, посвятить остаток жизни твоей красоте. Но если он сегодня умрет, значит, его толкнула на смерть моя рука, и от печали и позора эта рука никогда больше не возьмется за кисть.

Выехав на старт под знаменем с орлом, Ромео чувствовал, как липкая паутина заговора оплетает его все теснее. Все знали о его дерзком вызове Салимбени и неугасаемой вражде между кланами; видя участников Палио, люди не столько гадали, кто победит, но кто останется в живых после скачек. Ромео оглядывал других всадников, прикидывая свои шансы. Полумесяц - сын Толомеи, Тебальдо, - явно был в сговоре с Диамантом, сыном Салимбени, Нино, и даже во взглядах Петуха и Быка сквозило предательство. Только Сова кивнул ему со сдержанной симпатией друга, но, с другой стороны, у Совы много друзей.

Когда упали веревочные барьеры, Ромео даже не успел толком въехать на назначенную местом старта площадку. Он был слишком занят, разглядывая других наездников и пытаясь разгадать их игру, чтобы смотреть на магистрата, исполнявшего обязанности судьи. Впрочем, Палио всегда начиналось с десятка фальстартов: судья без долгих колебаний возвращал всех на старт и заново давал отмашку. Это давно стало частью скачек.

Но не сегодня. Впервые в истории Палио горн не протрубил отмену после первого старта. Несмотря на замешательство и одну отставшую лошадь, четырнадцати всадникам позволили продолжать. Скачки начались. Слишком шокированный, чтобы чувствовать что-либо, кроме вспышки ярости из-за нечестного судейства, Ромео наклонил копье вперед, плотно зажав его локтем, пришпорил коня и стрелой полетел догонять остальных.

Основная группа наездников вырвалась так далеко вперед, что невозможно было разглядеть лидера. В щель шлема он видел лишь густую пыль и недоверчивые лица, обернувшиеся навстречу, - лица зрителей, ожидавших увидеть молодого влюбленного в авангарде. Не обращая внимания на крики и жесты - одни ободряющие, другие угрожающие, - Ромео поскакал прямо через взбудораженную толпу, отдав поводья и молясь про себя, чтобы умный конь не подвел.

Команданте Марескотти тщательно просчитал риск, давая сыну жеребца. С кобылой или мерином Ромео имел бы хорошие шансы на победу, но хорошие шансы - это слишком мало, когда на карту поставлена жизнь. Жеребец означал все или ничего. Да, не исключено, что Цезарь начнет грызться с другими лошадьми, увяжется за кобылой или даже сбросит наездника, чтобы показать мальчишке, кто здесь главный, но, с другой стороны, у него есть необходимый запас силы, чтобы набрать скорость в опасной ситуации, а главное, конь по натуре был победителем.

Цезарь обладал и другим ценным качеством, которое в нормальных обстоятельствах было бы совершенно бесполезным для Палио, но сейчас стало для Ромео единственной возможностью нагнать лидеров скачек: конь на редкость хорошо брал препятствия.

В правилах Палио ничего не говорилось о том, что нельзя съезжать с дороги. Если наездник стартовал в Фонтебекки и заканчивал свой путь у Сиенского собора, его вполне могли признать победителем Палио. Не было необходимости оговаривать точный маршрут, потому что еще ни у кого не хватало глупости попытаться срезать путь. Поля по обе стороны дороги были кочковатые, там пасся скот, сушилось сено, да еще их перегораживали разнообразные заборы с калитками. Тому, кто решился бы сократить дорогу по полю, предстояло столкнуться с массой препятствий - пустячных для коня с наездником в тунике, но смертельно опасных для лошади, несущей всадника в полном облачении и с тяжелым боевым копьем.

Ромео колебался недолго. Остальные четырнадцать участников скакали на юго-запад, огибая двухмильную петлю, которую делала дорога, и выходившую как раз к Порта-Камоллии. Это был его шанс.

Заметив просвет в орущей толпе, он направил Цезаря туда, свернув с дороги на недавно сжатое пшеничное поле, и напрямик поскакал к городским воротам.

Конь с радостью принял вызов и рванул через поле с большей энергией, чем показывал на дороге. Заметив впереди первую деревянную изгородь, Ромео стянул шлем с орлом и швырнул его в первый подвернувшийся стог. В правилах не оговаривалось, как именно должен быть одет всадник, - обязательным было лишь копье с эмблемой клана. Боевую броню и шлемы всадники носили исключительно в целях самозащиты. Выбросив шлем, Ромео стал уязвимым для тумаков соперников и для предметов, намеренно сброшенных из высоких окон городских башен, но понимал, что если не облегчит Цезарю ношу, то конь, как бы силен ни был, просто не доскачет до города.

Перелетев через первую изгородь, Цезарь тяжело приземлился с другой стороны. Ромео, не теряя времени, сорвал стальной нагрудник с плеч и швырнул его посреди свиного загона, по которому как раз скакал. Следующие два заборчика были ниже первого, и конь легко взял препятствия. Ромео поднимал копье высоко над головой, чтобы оно случайно не застряло в жердях. Уронить копье с цветами Марескотти означало проиграть скачки, пусть даже перед собором он появится первым.

Все, кто видел его в тот день, клялись, что Ромео замахнулся на невозможное. Преимущество в расстоянии практически сводилось на нет многочисленными прыжками; снова выехав на дорогу, он в лучшем случае оказался бы так же далеко позади остальных, как и на старте, не говоря уже о том, какой вред был причинен коню, галопирующему меж скирд и ям, скачущему, как взбесившаяся собака по августовской жаре.

К счастью, Ромео не знал, что у него нет шансов, и не подозревал, что выехал на дорогу впереди группы наездников благодаря не совсем обычным обстоятельствам. Где-то на дороге неизвестный зевака выронил корзину с гусями прямо под ноги лошадям, и в создавшейся суматохе в одного из всадников, принадлежавшего к известному клану из палаццо с башней, прицельно полетели тухлые яйца - в отместку за аналогичный инцидент, имевший место год назад. Подобные проделки традиционно были частью Палио, но, как правило, практически не влияли на исход скачек.

Некоторые во всем видели руку Девы Марии: в гусях, в задержке на старте, в волшебных перелетах Ромео через семь изгородей, - но для четырнадцати всадников, галопировавших привычным путем, неожиданное появление Ромео впереди всех стало подлинными происками дьявола. Они устроили настоящую погоню, кипя ненавистью, а тем временем дорога воронкой сужалась перед аркой Порта-Камоллии.

Только мальчишки, вскарабкавшиеся на кирпичный свод, собственными глазами увидели заключительную часть безумной эскапады Ромео, и к какому бы клану ни принадлежали их родственники, толпившиеся внизу, не сдержали восторженных воплей при виде безрассудного зачинщика, стрелой влетевшего в ворота, такого уязвимого без брони и шлема, преследуемого сворой обезумевших врагов.

Судьба многих Палио решалась в Порта-Камоллии. Тот, кто оказывался у ворот раньше других, получал хороший шанс сохранить лидерство на узких городских улочках и первым въехать на пьяцца Дуомо. Основную опасность за городскими стенами представляли дома-крепости, возвышавшиеся по обе стороны дороги. Невзирая на закон, гласивший, что, если из окна такой башни будет намеренно брошен какой-либо предмет, дом надлежит снести до основания.

Божьим произволением или дьявольскими кознями, в зависимости от того, к какой контраде принадлежал участник скачки, цветочные горшки и булыжники градом сыпались на всадников, галопировавших по улицам. Однако наказание следовало редко - мало кто из городских чиновников брал на себя труд собрать единодушные и достоверные показания о причинах несчастных случаев на Палио.

Птицей пролетев под воротами и ворвавшись в Сиену первым, Ромео прекрасно помнил, что поступает наперекор советам отца. Команданте приказал сыну не лезть в лидеры скачки именно из-за летевших из окон увесистых предметов. Даже всадников в броне часто спешивал метко брошенный терракотовый горшок, а без шлема наездник рисковал вообще отправиться на тот свет, еще не коснувшись земли.

Но Ромео не мог позволить себя обойти. Слишком много сил он положил, чтобы вырваться вперед, и мысль пропустить троих соперников, даже в интересах стратегии и самосохранения, показалась ему столь же нелепой, как вообще сдаться и предоставить остальным заканчивать скачки без него.

Поэтому, он пришпорил коня и под громоподобный топот копыт ворвался в город, пробороздив людское море, как Моисей океан, не оглядываясь и поручив себя воле Девы Марии, прочертившей его путь божественным стилом и распростершей над ним покров от всех падающих с неба несчастий.

Он не различал лиц, рук, тел; дорогу сдавливали живые стены с узором вопящих ртов и выпученных глаз - ртов, которые не издавали ни звука, и глаз, различавших только черное и белое, соперника или союзника, не способных беспристрастно оценить ход скачек, ибо для обезумевшей толпы не существует истины. Здесь царят эмоции, правит надежда и настроение толпы всегда сильнее правды одного.

Первый раз ему досталось при въезде в квартал Маджионе. Ромео не увидел, чем в него запустили, лишь ощутил внезапную жгучую боль в плече - предмет был выброшен из невысокого окна и после удара упал на землю где-то позади.

Следующий метательный снаряд попал в сразу онемевшее бедро. На долю секунды Ромео успел подумать, что такой удар мог раздробить бедренную кость, но, тронув ногу, не ощутил ничего, даже боли. Неважно, сломана нога или нет, пока он сидит в седле, а ступня уверенно вставлена в стремя.

Третий снаряд оказался меньше, и это спасло Ромео жизнь, потому что удар пришелся прямо в лоб, отчего он едва не потерял сознание. Несколько судорожных вдохов, и темнота в глазах рассеялась, а конь вновь начал слушаться всадника. Казалось, вокруг остались только разинутые рты, гогочущие над его замешательством. Ромео уразумел то, что его отец знал с самого начала: в качестве лидера скачек ему не проехать по кварталам, контролируемым Салимбени, и не добраться до финиша.

Когда решение было принято, уступить стало делом несложным; трудно было пропустить вперед не более трех участников. Впившись в него глазами, они проскакали мимо - сын Толомеи, сын Салимбени и кто-то еще, менее знатный. Ромео ответил им не менее тяжелым взглядом, ненавидя их уверенность в том, что он сдался, и себя - за то, что прибегает к уловкам.

Вновь включившись в скачку, он старался держаться как можно ближе к троице, низко опустив голову и надеясь, что никто из обитателей башен - сторонников Салимбени - не рискнет нанести увечье сыну своего патрона. Его расчет оправдался. При виде штандарта Салимбени с тремя бриллиантами каждый колебался лишнюю секунду, упуская миг, когда нужно было бросать горшки и камни, и пока четверо наездников галопом неслись по Сан-Донато, Ромео не задел ни один брошенный предмет.

На пьяцца Салимбени пришло время сделать невозможное: обогнать троих соперников, одного за другим, до крутого поворота на виа дель Капитано, ведущую на пьяцца Дуомо. Наступил момент истины: если он с четвертого места выйдет на первое, все увидят в том длань Провидения и несомненный знак Божественного вмешательства.

Пришпорив лошадь, Ромео нагнал троих соперников, приготовившись обойти молодых Толомеи и Салимбени, скакавших бок о бок, будто старинные союзники, но едва поравнялся с ними, как Нино Салимбени отвел назад руку, как скорпион жало, и блеснувший кинжал впился в тело Тебальдо Толомеи, туда, где между доспехом и шлемом виднелась нежная шея.

Все случилось так быстро, что никто не разглядел, кто и как нанес удар: золотом блеснуло лезвие, и после короткой агонии семнадцатилетний Тебальдо Толомеи мешком рухнул с лошади, безвольно раскинувшись как тряпичная кукла посреди пьяцца Толомеи. Его тело с громкими воплями оттащили в сторону клиенты его отца, а убийца поскакал вперед не оглядываясь.

Единственным, кто отреагировал на ужасное злодеяние, был третий наездник, который, боясь за собственную жизнь - он оставался единственным реальным соперником в борьбе за лидерство, - действуя древком копья-штандарта, старался сбросить убийцу с коня.

Отдав поводья - Цезарь сам знал, что делать, - Ромео старался обойти двух сцепившихся всадников, но вылетел из седла, когда Нино Салимбени крепко задел его боком своего коня в попытке увернуться от копья третьего всадника. Повиснув чуть ли не на стремени, Ромео увидел, что они скачут уже мимо палаццо Марескотти, и понял, что приближается самый важный и смертельно опасный угол Палио. Если он не усядется в седло до поворота, не только скачки, но и жизнь закончится для него бесславно - и очень скоро.

Стоя на пьяцца дель Дуомо, брат Лоренцо в который раз утро горько сожалел, что не остался в своей уединенной келье с молитвенником. Зачем он поддался охватившему город безумию и вышел на улицу? Теперь он стоял, зажатый в толпе, не в силах выбраться, едва различая финишную линию и это чертово полотнище, колыхавшееся на высоком древке, эту шелковую петлю на шее невинности, - палио.

Рядом был сооружен помост для глав знатных семейств. В отличие от помоста магистратов здесь было меньше роскоши и славных предков, но, несмотря на хвастливые заявления о скромности, не меньше чванства. Мессиры Толомеи и Салимбени сидели на первом помосте, предпочитая смотреть на триумф своих сыновей с мягких подушек, чем чихать от пыли на старте в Фонтебекки, преподавая отеческое наставление неблагодарным неслухам.

Сидя наверху и снисходительно помахивая своим выкрикивавшим здравицы сторонникам, они не могли не обратить внимание, что в этом году настроение толпы изменилось. Палио всегда сопровождались музыкальной какофонией - каждый орал песни своей контрады и воспевал собственных героев, в том числе Толомеи и Салимбени, если в скачках участвовал кто-нибудь из этих кланов, но в этом году большинство людей дружно подхватывали песни Аквилы, орла Марекотти.

Заметно было, что Толомеи неуютно на открытом помосте. Про себя брат Лоренцо осмелился предположить, что самовластный хозяин дома усомнился в мудрости своего поступка - привести с собой главный приз скачек, племянницу Джульетту.

Девушку, сидевшую между дядей и будущим мужем, было трудно узнать. Поистине королевский наряд резко контрастировал с посеревшим, осунувшимся лицом. Она повернула голову и посмотрела прямо туда, где стоял брат Лоренцо, словно зная, что он тоже на Палио и наблюдает за ней. При виде лица Джульетты сердце чернеца сжалось от сочувствия, моментально сменившегося яростью оттого, что он бессилен спасти ее.

Неужели Господь спас девицу от резни, унесшей жизни всех ее родных, лишь затем, чтобы отдать в руки отъявленного негодяя, пролившего их кровь? Жестокий рок, несправедливая судьба! Брат Лоренцо вдруг горько пожалел, что и Джульетта, и он уцелели в той кровавой бойне.

Если бы Джульетта, выставленная на подиуме как товар на продажу, прочла мысли своего друга, то согласилась бы, что брак с Салимбени - участь горше смерти. Но она старалась не отчаиваться: Палио еще не закончились, Ромео, насколько она знала, жив, а значит, Небеса от них не отвернулись.

Если бы Дева Мария действительно оскорбилась поведением Ромео в соборе, то поразила бы его смертью на месте, а раз он остался жив и беспрепятственно вернулся домой, значит, Небесам угодно его участие в скачках. Но одно дело - Божественный замысел, и совсем другое - планы сидевшего рядом с ней Салимбени.

Донесшийся издалека нарастающий лошадиный топот всколыхнул толпу, и она разразилась бешеными воплями. Люди наперебой выкрикивали имена своих любимцев и соперников, словно это могло как-нибудь направить руку Провидения. Зрители вытягивали шеи, вставали на цыпочки, чтобы увидеть, кто из пятнадцати участников Палио первым въедет на площадь, но Джульетта не смотрела туда. Закрыв глаза, чтобы не видеть поднявшуюся вокруг суматоху, они прижала сложенные руки к губам, осмелившись повторять одно слово, которое могло все спасти:

- Аквила!

И через невыносимо долгую секунду это слово подхватили тысячи голосов на площади:

- Аквила! Аквила! Аквила!

Это слово кричали с восторгом, вопили с хохотом, шипели с презрением. Джульетта взволнованно открыла глаза и увидела, как Ромео пронесся по площади - взмыленный конь оступался на булыжниках площади и ронял пену - прямо к разукрашенному возку с палио. Его черты были искажены яростью, Джульетта в ужасе заметила кровь на его лице и одежде, но он по-прежнему сжимал в руке копье с орлом, и он был первым. Первым!

Не останавливаясь для приветствий толпе, Ромео подскакал прямо к возку, растолкал пухлых певчих с прицепленными крыльями, вырвал палио за древко и с силой воткнул на его место свой штандарт. Высоко подняв приз, он с нескрываемым торжеством повернулся к своему ближайшему сопернику, Нино Салимбени, и насладился его яростью [38] .

Никому не было дела до участников, которые пришли третьим, четвертым и пятым; почти все головы повернулись посмотреть, как поступит Салимбени при таком неожиданном повороте событий. К этому времени в Сиене не осталось ни мужчины, ни женщины, которых не тронул бы горячий вызов Ромео, брошенный Салимбени, и обещание Деве Марии после победы в Палио не шить из палио одежду, но застелить им брачное ложе, и многие сердца были на стороне юных влюбленных.

Увидев святое знамя в руке Ромео, Толомеи резко встал, готовый флюгером повернуться под изменившимся ветром фортуны. Вокруг жители Сиены вопили, умоляли, убеждали его изменить свою волю. Однако рядом с ним сидел мужчина, с которого станется забить подобную измену ему в глотку.

- Мессир Толомеи! - в полный голос крикнул Ромео, высоко подняв стяг. Конь под ним хрипел и пятился. - Небеса высказались за меня! Осмелитесь ли вы пойти против воли Пресвятой Девы и навлечь ее гнев на наш город? Неужели прихоть этого человека, - он дерзко указал на Салимбени, - для вас важнее безопасности сиенцев?

Общий яростный вопль толпы, казалось, сотряс стены домов. Солдаты, охранявшие помост, сомкнули ряды и приготовились защищаться. Среди толпы нашлись и такие, кто, не обращая внимания на вооруженную охрану, протягивали руки к Джульетте, крича, чтобы она спрыгнула к ним с помоста и они отнесут ее к Ромео. Но Салимбени разом пресек эти попытки, поднявшись и положив тяжелую руку ей на плечо.

- Вот и славно, малыш! - прокричал он в ответ, рассчитывая, что многочисленные друзья и сторонники помогут ему повернуть прилив настроений вспять. - Выиграл скачки? Иди домой и сшей себе шелковое платьице, будешь у меня подружкой невесты!…

Толпа не дала ему закончить.

- Позор Салимбени! - крикнул кто-то. - Ты попираешь волю Небес! - Толпа немедленно подхватила протест, негодующе выкрикивая оскорбления в адрес знати и готовясь излить ярость в бунте. Палио были забыты, а продолжавших распевать болванов быстро привели в чувство товарищи.

Все понимали, что мощным напором можно опрокинуть помост и похитить девицу, столь очевидно принадлежащую другому. Сиенцы не однажды восставали против Салимбени и знали - если нажать сильнее, скоро все эти могущественные мужи попрячутся по своим высоким башням, подняв мосты и втянув за собой лестницы.

Сидевшей на помосте Джульетте, как неопытному моряку в штормящем море, было одновременно страшно и упоительно; ей хотелось испытать силу разбушевавшейся стихии. Тысячи незнакомых людей, чьи имена она никогда не узнает, готовы были кинуться на алебарды солдат, чтобы восстановить Божественное правосудие. Только бы толпа продолжала напирать! Наспех сооруженный помост долго не выдержит, вот-вот все эти благородные господа кинутся спасать Себя и свое дорогое платье от гнева простонародья. В этом пандемониуме они с Ромео незаметно улизнут с площади, а если Дева Мария позаботится, чтобы беспорядки продлились достаточно долго, успеют бежать из города.

Но этому не суждено было случиться. Не успел океан народа на площади прийти в движение, как свидетель Капитано влилась новая струя, крича мессиру Толомеи ужасную новость.

- Тебальдо! - вопили они и в отчаянии рвали на себе волосы. - Тебальдо, бедный мальчик!

Когда они добрались до помоста, Толомеи упал на колени, умоляя сказать, что случилось с его сыном. Ему отвечали с рыданиями, размахивая в воздухе окровавленным кинжалом:

- Он мертв! Убит! Заколот во время Палио!

Осознав случившееся, Толомеи упал и забился в судорогах. Все сидевшие на помосте в страхе вскочили. При виде бившегося в корчах дяди, напоминавшего одержимого дьяволом, Джульетта сперва отшатнулась, но заставила себя опуститься на колени и, как могла, удерживала его дергающиеся ноги, пока к помосту не подоспели монна Антония и слуги.

- Дядя Толомеи, - сказала Джульетта, не зная, что говорить в таких случаях, - успокойтесь!

Единственный человек, сохранивший прямую осанку посреди всеобщего смятения, был Салимбени, потребовавший показать орудие убийства и тут же поднявший его над головой.

- Смотрите! - проревел он. - Вот вам ваш герой! Этим кинжалом убили Тебальдо Толомеи во время священных Палио! Видите? - указал он на рукоять. - Здесь гравировка - орел Марескотти! Что вы теперь скажете?

Джульетта с ужасом подняла глаза и увидела, что люди с недоверием смотрят на Салимбени и кинжал. Секунду назад это был человек, которого они жаждали покарать, но новость об ужасном злодеянии и зрелище безумной скорби мессира Толомеи сбили боевой настрой. Толпа застыла в растерянности, ожидая подсказки.

Видя, как меняется выражение лиц собравшихся на площади, Джульетта инстинктивно поняла - Салимбени все спланировал заранее, чтобы повернуть гнев толпы против Ромео в случае его победы. Причина, отчего все хотели опрокинуть помост, забывалась на глазах, но эмоции все еще бушевали, и толпе не терпелось разорвать кого-нибудь на части.

Долго ждать не пришлось. У Салимбени хватало лояльных клиентов, и как только он помахал кинжалом в воздухе, кто-то в толпе крикнул:

- Марескотти убийца!

Через мгновение жители Сиены сплотились вновь, на этот раз в ненависти, смешанной с отвращением, к молодому человеку, которого они только что величали героем.

Чувствуя себя в своей стихии, Салимбени отдал приказ о немедленном аресте Ромео, объявив предателем всякого, кто рискнет воспротивиться, но, к несказанному облегчению Джульетты, когда четверть часа спустя солдаты вернулись к помосту, то привели лишь взмыленного коня и принесли стяг с орлом и святое палио. Ромео Марескотти как сквозь землю провалился. Кого бы ни спрашивали, ответ был один: никто не видел, как победитель скачек покинул площадь.

Только когда ближе к ночи солдаты начали врываться в дома мирных горожан, один мужчина, чтобы спасти жену и дочерей от негодяев в одежде городской стражи, признался, что слышал, как Ромео Марескотти ушел через подземный акведук Боттини вместе с молодым францисканским монахом.

Когда вечером Джульетта услышала эту новость, шепотом повторяемую слугами, то вознесла горячую благодарную молитву Деве Марии. Девушка не сомневалась, что францисканцем был брат Лоренцо, которого она знала достаточно хорошо и верила - он сделает все возможное, чтобы спасти человека, которого она любит.


IV.V

<p><strong> IV.V </strong></p>

Вот славный кавалер!

Пред ним Ромео - кухонная тряпка.

Орлиный глаз, зеленый, быстрый.

Банк Монте Паски, темный и тихий после закрытия, встретил нас приятным покоем, когда мы поднимались по центральной лестнице. Алессандро спросил, не против ли я на минуту зайти к нему перед ужином. Разумеется, я сказала, что не против, и сейчас, поднимаясь на самый верх, я гадала, куда он, собственно, меня ведет и зачем.

- После вас. - Он открыл тяжелую дверь красного дерева и подождал, пока я войду в большой угловой кабинет. - Одну минуту. - Включив свет, он исчез в смежной комнате, оставив дверь приоткрытой. - Ничего там не трогайте!

Я посмотрела на мягкий диван и солидную мебель. Кабинет не носил отпечатка реальной работы - одинокая папка на столе казалась положенной напоказ, для вида. Единственным украшением стен служили окна, выходившие на пьяцца Салимбени; никаких дипломов или фотографий, ничего, что могло бы рассказать о владельце кабинета. Едва я дотронулась пальцем до кромки стола проверить, есть ли пыль, из соседней комнаты вышел Алессандро, застегивая рубашку.

- Осторожно! - предостерег он. - Такие столы убили больше людей, чем пистолеты.

- Это что, ваш кабинет? - глупо спросила я.

- Извините. - Он взял куртку со стула. - Я помню, вы предпочитаете подвал. Для меня, - он без энтузиазма оглядел богатую обстановку, - настоящая камера пыток здесь.

Когда мы вышли на улицу, он остановился посреди пьяцца Салимбени и поглядел на меня с дразнящей улыбкой.

- Ну что, куда вы меня поведете?

Я пожала плечами.

- Может, туда, где привыкли ужинать Салимбени?

Его улыбка исчезла.

- Не стоит, если вы не хотите провести остаток вечера с Евой-Марией. - Убедившись, что у меня нет такого желания, он предложил: - Почему бы нам не сходить куда-нибудь еще? В вашей контраде например?

- Но я никого не знаю в контраде Совы, - возразила я, - кроме кузена Пеппо. И понятия не имею, где здесь можно поесть.

- Отлично, - сказал он уже на ходу. - Значит, нас никто не побеспокоит.

Мы выбрали таверну «Ди Секко», буквально за углом Музея контрады Совы. Заведение было маленьким, стояло не на бойком месте, и ходили сюда исключительно местные. Все блюда - некоторые подавали в глиняных мисках - выглядели, что называется, как у мамы дома. Я не увидела претенциозных экспериментов с пряностями, натрушенными на край полупустой тарелки; здесь миски приносили полными с горкой, а приправы были там, где им полагается, - в пище.

За каждым столиком сидели по пять-шесть человек, смеясь или оживленно споря, ничуть не заботясь, что они ведут себя слишком шумно или пачкают белые скатерти. Я поняла, почему Алессандро хотел пойти туда, где его не знают: здесь принято звать за свой стол всех друзей и их пса, а в случае отказа шумно обижаться, поэтому у нас могли возникнуть трудности со скромным ужином на двоих. Проходя мимо шумных компаний в уголок потише, я заметила, что Алессандро вздохнул с облегчением, никого не узнав.

Едва мы сели, он сунул руку в карман куртки, вынул кинжал Ромео и положил на стол.

- Похоже, - сказал он, выговаривая непривычные слова очень медленно, почти неохотно, - я должен перед вами извиниться.

- Да ладно вам. - Я уткнулась носом в меню, чтобы скрыть смех. - Не огорчайтесь. Вы же читали мое дело. Я все еще представляю угрозу для общества.

Но он не был готов рассмеяться и забыть о недоразумении, поэтому некоторое время мы сидели в неловком молчании, притворяясь, что читаем меню, и поглядывая на кинжал.

Только когда на столе появилась бутылка сухого вина и тарелка с закусками, Алессандро улыбнулся - чуть виновато - и поднял свой бокал:

- Ну, давайте еще раз за знакомство. То же вино, только другая бутылка.

- Если досидим до основного блюда, получится явный прогресс, - сказала я, коснувшись его бокала своим. - И если после ужина мне не придется бегать по городу босиком, сегодняшний вечер будет не в пример лучше вчерашнего.

Он вздрогнул.

- Что же вы не вернулись в ресторан?

- Извините, - засмеялась я, - но мой дружок-пирожок Бруно оказался прекрасной компанией. Он с самого начала не сомневался, что я Джульетта.

Алессандро отвел глаза. Похоже, комизм ситуации забавлял только меня. Я уже имела случай убедиться, что синьору Салимбени не чужд юмор и даже сарказм, но он явно смутился при моем напоминании о его совсем не джентльменском поведении.

- Когда мне было тринадцать, - сказал он, наконец, (на лбу появилась маленькая морщинка), - я приехал сюда на лето к деду и бабке. У них была прекрасная ферма - виноградник, лошади, водопровод. Однажды к ним приехала гостья, американка Диана Толомеи с двумя маленькими дочками, Джульеттой и Джианноццей…

- Подождите, вы меня имеете в виду?

Он посмотрел на меня со странной улыбкой.

- Да. Вы были очень маленькой и - как это сказать? - пухленькой. - Игнорируя мой протестующий жест, он продолжил: - Бабушка велела поиграть с девочками, пока взрослые поговорят, и я повел вас в сарай показать лошадей. К несчастью, одна из малышек испугалась и упала на вилы для сена. - Он покачал головой, видимо, вспомнив тот момент. - Так неловко вышло… Она кричала, кровь сильно текла. Я подхватил ее на руки и принес на кухню. Девочка брыкалась и вопила, а ее мать смотрела на меня так, словно я нарочно мучаю малышку. К счастью, моя бабушка знала, что делать. Она дала девочке большое мороженое и зашила рану так, как много раз зашивала своим детям и внукам. - Алессандро отпил вина и продолжил: - А через две недели дед и бабка прочли в газете, что Диана Толомеи погибла в автомобильной аварии вместе с детьми. Они чуть с ума не сошли. - Он поднял глаза и встретился со мной взглядом. - Вот почему я не поверил, что вы Джульетта Толомеи.

Секунду мы сидели неподвижно, глядя друг на друга, и в печальных воспоминаниях мне почудился горько-сладкий, волнующий привкус - надо же, мы были знакомы в детстве.

- Все верно, - тихо сказала я. - Мама погибла в аварии, но в тот день она не брала нас с собой. В газетное сообщение вкралась ошибка. А что касается вил, - продолжала я уже живее, - наконец-то я узнала, как все произошло. Вы хоть представляете, какая пытка ходить со шрамом, не зная, откуда он взялся?

Алессандро недоверчиво уставился на меня:

- У вас до сих пор остался шрам?

- Еще бы! - Задрав юбку, я повернулась на стуле, выставив белую отметину на бедре. - Ужасно некрасиво, да? Ну, теперь я хоть знаю, кого винить.

Подняв глаза проверить, появилось ли у него на лице раскаяние, я увидела, что Алессандро вытаращил глаза на мою… Остолбенелый вид был настолько ему несвойствен, что я не сдержала смеха, поспешно одернув юбку.

- Извините, забылась. Увлеклась вашим рассказом.

Алессандро кашлянул и потянулся к бутылке:

- Дайте мне знать, если захотите второй шрам туда же.

В середине ужина ему позвонили из полицейского участка. Когда Алессандро вернулся к столу, было видно, что новости хорошие.

- Похоже, вам нет необходимости искать другой отель на ночь глядя, - сказал он, присаживаясь. - Они нашли Бруно у его сестры с чемоданом, набитым ценностями, похищенными из музея. Когда сестра узнала, что Бруно взялся за старое, то надавала ему таких тумаков, что он взмолился о немедленном аресте. - Алессандро с улыбкой покачал головой, но, заметив мои приподнятые брови, сразу посерьезнел. - К сожалению, палио не нашли - припрятал, должно быть, где-нибудь. Не волнуйтесь, найдется обязательно. Кому нужна старая ветошь?… - При виде моего смятения Алессандро пожал плечами: - Извините, я вырос не в Сиене.

- Частный коллекционер, - сухо сказала я, - заплатит огромные деньги за эту старую ветошь. Как вам, несомненно, известно, подобные артефакты обладают огромной духовной ценностью для местных жителей. Кто знает, может, за всем этим стоят Марескотти? Помните, Пеппо сказал - потомки Ромео считают кинжал и знамя своей собственностью?

- В таком случае, - сказал Алессандро, отодвинувшись вместе со стулом, чтобы официантка могла брать наши тарелки, - мы узнаем это завтра, когда парни немного поговорят с этим Бруно. Он не из молчунов.

- А вы верите, что Марескотти наняли его украсть палио?

Чувствовалось, что Алессандро очень не хочется обсуждать эту тему.

- Если это действительно их рук дело, - сказал он, наконец, - они бы с Бруно не связывались, у них свои люди есть. И они не оставили бы кинжал на столе.

- Значит, вы их хорошо знаете?

- Сиена - маленький город.

- Вы же сказали, что выросли не здесь?

- Сказал. - Он побарабанил пальцами по столу, явно раздраженный моей настойчивостью. - Но я часто проводил здесь лето - у деда с бабкой, я уже рассказывал. Я и мои двоюродные братья каждый день играли в винограднике Марескотти. Очень боялись, что нас накроют, и от этого было еще интереснее. Все боялись старого Марескотти… Кроме Ромео, конечно.

Я чуть не опрокинула бокал.

- Того самого Ромео, о котором говорил Пеппо? Вероятного похитителя палио? - Алессандро промолчал, и я продолжала уже тише: - Понимаю. Вот, значит, как все связано. Вы друзья детства!

Он поморщился.

- Не совсем друзья… - Увидев, что я сгораю от любопытства, он сунул мне меню. - Давайте займемся чем-нибудь более приятным.

За десертом, макая в кагор миндальное печенье кантукки, я неоднократно пыталась навести разговор на Ромео, но Алессандро упорно пресекал мои попытки, расспрашивая о моем детстве и причинах, побудивших меня принять участие в антивоенном движении.

- Бросьте, - сказал он, откровенно забавляясь моей хмурой миной. - Нельзя же во всем винить сестру!

- Я никогда и не винила, просто у нас очень разные приоритеты.

- Дайте догадаться… - Он пододвинул ко мне печенье. - Ваша сестра служит в армии? Воюет в Ираке?

- Ха! - Я набрала еще печенья. - Дженис не нашла бы Ирак и на вырезном трафарете! Она привыкла… очень весело жить.

- Какой позор, - покрутил головой Алессандро. - Наслаждаться жизнью!

- Я знала, что вы не поймете. Когда мы…

- Да понимаю я, - оборвал он меня. - Она ведет развеселую жизнь, поэтому вы не можете веселиться. Она наслаждается жизнью, поэтому вы не позволяете себе развлечений. Очень жаль, что вы это так каменно затвердили.

- Слушайте… - Я крутила в пальцах пустой бокал, не желая отдавать ему гейм. - Самый важный в мире человек для Дженис Джейкобе - это Дженис Джейкобе. Она любого уничтожит, чтобы добиться своего, она из тех, кто… - Я остановилась, почувствовав, что тоже не хочу тащить прошлое в этот приятный вечер.

- А Джулия Джейкобе? - Алессандро наполнил мой бокал. - Кто самый важный человек для нее?

Я смотрела на его улыбку, не понимая, смеется он надо мной или еще что.

- Попробую угадать. - Он откинулся на спинку стула. - Джулия Джейкобе хочет спасти мир и сделать всех счастливыми…

- Но ее старания приносят другим одни несчастья, - договорила я мораль сей сказки. - Включая саму Джулию. Я знаю, что вы скажете. Вы считаете, что цель не оправдывает средства и что отпиливание голов русалочкам не заставит человечество отказаться от войн. Я это знаю. Я все знаю.

- Тогда зачем вы это сделали?

- Не делала я! Изначально все планировалось совсем по-другому. - Я поглядела на Алессандро, соображая, смогу ли заставить его забыть о Русалочке и перейти на другую, более веселую тему. Оказалось, не могу. На его губах играла легкая улыбка, но взгляд твердо заявлял, что этот вопрос он намерен прояснить безотлагательно.

- О'кей, - вздохнула я. - Было так. Мы хотели нарядить ее в армейскую форму и вызвать датскую прессу, чтобы в газетах появились фотографии…

- Фотографии появились.

- Но у меня и в мыслях не было отпиливать ей голову!

- Вы держали пилу.

- Это получилось случайно! - Я закрыла лицо ладонями. - Мы не знали, что она такая маленькая. Камуфляж оказался слишком велик, и тогда какой-то идиот вытащил пилу и… - Я не могла продолжать.

Мы так и сидели в молчании, пока я не отважилась подглядеть сквозь пальцы, сошло ли с его лица выражение отвращения. Оказалось, сошло. Более того, моя история его позабавила. Улыбку он сдерживал, но искорки в глазах плясали.

- Что такого смешного? - проворчала я.

- Вы, - ответил Алессандро. - Вы настоящая Толомеи. Помните? «…Я покажу свое злодейство. Когда справлюсь с мужчинами, жестоко примусь за девок; всем головы долой!» - Увидев, что я узнала цитату, он улыбнулся: - «Ну да, головы или что другое, понимай сам как знаешь».

Я уронила руки на колени, отчасти с облегчением, но и с некоторой неловкостью от такой перемены в разговоре.

- Вы меня удивляете. Я не подозревала, что вы знаете «Ромео и Джульетту» наизусть.

Алессандро улыбнулся:

- Только сцены с драками. Я вас разочаровал?

Не зная, флиртует он со мной или просто смеется, я вновь начала поигрывать кинжалом.

- Хм, странная штука, - сказала я, - дело в том, что я тоже знаю пьесу наизусть. Всегда знала. Еще не понимала ничего, а уже знала. Словно ее произносил голос, звучавший в моей голове. - Я натянуто рассмеялась. - Интересно, почему я это вам рассказываю?

- Потому что вы совсем недавно узнали, кто вы, - просто сказал Алессандро. - И все, наконец, начинает становиться на свои места и обретать смысл. Все, что вы сделали или решили не делать, становится понятным. Люди называют это «узнать свою судьбу».

Я подняла глаза и увидела, что он смотрит не на меня, а на кинжал.

- А вы? - спросила я. - Вы знаете свою судьбу?

Он вздохнул.

- Всегда знал. А если случится забыть, Ева-Мария мне быстро напомнит. Но меня всегда бесило, что мое будущее предопределено. Всю жизнь я пытался убежать от судьбы.

- Удалось?

Он подумал.

- На время - да. Но знаете, судьбу не обманешь. Она тебя где угодно найдет. От нее не сбежишь.

- А вы далеко убегали?

Он коротко кивнул.

- Очень далеко. До самого края.

- Вы разжигаете мое любопытство, - игриво сказала я, надеясь на продолжение, но его не последовало. Судя по морщинам, появившимся на лбу Алессандро, тема была не из приятных. Очень желая побольше узнать о его прошлом, но боясь испортить вечер, я просто спросила: - Это далеко отсюда?

Он чуть не рассмеялся:

- А что? Хотите сходить?

Я пожала плечами, бездумно раскручивая кинжал на скатерти:

- Я не пытаюсь убежать от своей судьбы.

Когда я не подняла глаз, он положил руку на кинжал и остановил вращение.

- Может, это было бы к лучшему?

- Нет, - возразила я, дюйм за дюймом вытаскивая свое сокровище из-под его ладони, - я предпочитаю остаться и бороться.

После ужина Алессандро настоял, чтобы проводить меня в отель. Он уже выиграл битву за ресторанный счет, поэтому я не стала протестовать. Даже если Бруно Каррера уже сидит, на свободе остается псих на мотоцикле, охотник за трусливыми мышками вроде меня.

- Знаете, - сказал Алессандро, когда мы шли в темноте, - я раньше был таким же, как вы. Думал, что нужно воевать за мир и что ради идеального мира нужно приносить жертвы. Со временем разобрался. - Он посмотрел на меня. - Оставьте мир в покое.

- Не пытаться сделать его лучше?

- Не принуждайте людей быть идеальными. Так до самой старости стараться можно.

Я не сдержана улыбки - эти слова больше подошли бы светской львице.

- Несмотря на то, что мой кузен в больнице и много терпит от женщин-докторов, я отлично провела время. Как все-таки жаль, что дружба между нами невозможна!

Для Алессандро это стало новостью.

- Невозможна?

- Разумеется, нет, - сказала я. - Что скажут ваши друзья? Вы Салимбени, я Толомеи. Нам суждено быть врагами.

Улыбка вновь заиграла на его лице.

- Или любовниками.

Я не сдержала смех, в основном от удивления.

- О нет! Вы Салимбени, а Салимбени был прототипом шекспировского Париса, богатого парня, хотевшего жениться на Джульетте после ее тайного брака с Ромео.

Алессандро на ходу переваривал услышанное.

- А, вспомнил. Богатый красавец Парис. Это я?

- Похоже на то, - театрально вздохнула я. - Одна из женщин моего рода, Джульетта Толомеи, была влюблена в Ромео Марескотти, но ее принудили к обручению с негодным Салимбени, вашим предком. Она попала в ловушку любовного треугольника, совсем как шекспировская Джульетта.

- Значит, я негодный? - Алессандро все больше и больше нравилась моя версия. - Богатый красивый негодник! Неплохая роль. - Он подумал и прибавил тише: - Между нами, я всегда считал Париса куда лучшим парнем, чем Ромео. По-моему, Джульетта просто дура.

Я остановилась посреди улицы:

- Что-что?

Алессандро тоже остановился.

- Ну, подумайте сами. Если бы Джульетта сначала познакомилась с Парисом, то влюбилась бы в него, и они жили долго и счастливо. Ей просто пришла пора в кого-то влюбляться.

- Неправда! - возразила я. - Ромео был красавчиком…

- Красавчиком? - Алессандро округлил глаза. - Знаете, кого называют красавчиками?…

- И прекрасным танцором…

- У Ромео ноги были как свинцом налиты! Он сам говорил!

- …но еще важнее, у него были приятные руки.

Этот довод оказался решающим. Алессандро сдался.

- Понятно. Приятные руки, ага. Здесь вы меня обставили. Так вот из чего сделаны великие возлюбленные!

- Согласно Шекспиру - да. - Я украдкой взглянула на его руки, но ничего не рассмотрела - Алессандро сунул их в карманы.

- И вы хотите прожить жизнь по Шекспиру?

Я посмотрела вниз, на кинжал. Было неловко разгуливать по городу с кинжалом в руке, но в сумочку он не помещался, а мне не хотелось, чтобы Алессандро снова нес его за меня.

- Совсем не обязательно.

Он тоже посмотрел на кинжал, и я поняла, что мы думаем об одном и том же. У Шекспира именно таким оружием закололась Джульетта.

- Тогда почему бы вам не переписать старую повесть и не изменить судьбу? - спросил он.

- Переписать Шекспира?! - возмутилась я.

Он упорно смотрел перед собой.

- И стать моим другом.

Я смотрела на его профиль, белевший в темноте. Мы проговорили весь вечер, но я почти ничего о нем не знала.

- На одном условии, - сказала я. - Расскажите мне побольше о Ромео.

Я сразу пожалела об этих словах: на лице Алессандро проступило недовольство.

- Ромео, Ромео, - насмешливо сказал он. - Всегда один Ромео. Вы за этим в Сиену приехали? Найти красавчика с приятными руками? Боюсь, вы будете разочарованы. Он не имеет ничего общего с шекспировским Ромео. Он не воспевает любовь в рифмованных куплетах. Поверьте мне, это настоящий мерзавец. На вашем месте… - Он, наконец, взглянул на меня. - На этот раз я разделил бы балкон с Парисом.

- У меня нет намерения, - ядовито сказала я, - делить свой балкон с кем бы то ни было. Я просто хочу вернуть палио, а ведь только у Ромео был мотив его похитить. Если вы не согласны, что это сделал он, так и скажите, и я оставлю тему.

- О'кей, - сказал Алессандро. - Я не думаю, что это его рук дело. Но это не значит, что он чист. Как сказал ваш кузен, у Ромео несчастливая рука, поэтому все предпочитают считать его мертвым.

- А почему вы считаете, что он жив?

Он прищурился:

- Я его чую.

- А-а, нюх на преступников?

Алессандро ответил не сразу и больше себе, чем мне:

- Нюх на соперников.

Диретторе Россини, можно сказать, расцеловал подножие воображаемого распятия, увидев меня в дверях своей гостиницы.

- Мисс Толомеи! Grazie a Dio! [39] Вы живы! Ваш кузен из больницы просто оборвал телефон. - Только тут он заметил Алессандро за моей спиной и закивал в знак приветствия. - Он тревожился, что вы в плохой компании! Где вы были?

- Вы же видите, я в самых надежных руках, - с досадой сказала я.

- Из имеющихся в наличии, - поправил Алессандро, непонятно почему очень развеселившись. - На настоящий момент.

- Еще он просил меня передать вам, что кинжал необходимо надежно спрятать.

Я посмотрела на длинный нож, который по-прежнему сжимала в руке.

- Дайте его мне, - сказал Алессандро. - Я сберегу его для вас.

- Да, - подхватил диретторе Россини. - Отдайте его капитану Сантини. Я не хочу больше инцидентов со взломами.

Я отдала Алессандро кинжал Ромео, клинок снова исчез во внутреннем кармане его куртки.

- Я приду завтра в девять, - сказал он. - Никому не открывайте дверь.

- Даже балконную?

- Особенно балконную.

Улегшись вечером в постель, я занялась интересным документом из маминой шкатулки, озаглавленным «Генеалогическое древо Джульетты и Джианноццы». Я его уже разворачивала, но не сочла особенно полезным. Теперь, когда Ева-Мария подтвердила, что я происхожу от Джульетты Толомеи, мне стало понятно, почему у мамы был пунктик на генеалогии.

В номере по-прежнему царил страшный беспорядок, но я еще не смотрела, что там с вещами. По крайней мере, пока меня не было, убрали битое стекло и вставили новую раму. Если ночью кто-нибудь снова попытается проникнуть в комнату, бесшумно это сделать не получится.

Развернув длинный свиток на изголовье кровати, я битый час продиралась сквозь густой лес имен. Это было необычное генеалогическое древо: здесь указывались предки исключительно по женской линии с единственной целью - проследить наше прямое происхождение от Джульетты Толомеи, жившей в четырнадцатом веке.

Наконец, в самом низу свитка под именами наших родителей я нашла себя и Дженис.

Джеймс Джейкобе + Роуз Томази - Мария Томази + Грегори Ллойд

Диана Ллойд + Патрицио Толомеи Джульетта Толомеи - Джианноцца Толомеи

Вдоволь посмеявшись над настоящим имечком Дженис - сестрица всю жизнь до слез спорила, что ее зовут не Дженис, что это не ее имя, - я посмотрела в начало документа, где значились точно такие же имена:

Джульетта Толомеи - Джианноцца Толомеи + Мариотто да Гамбакорта

Франческо Сарацини + Белла да Гамбакорта Федерико да Сильва + Джульетта Сарацини - Джианноцца Сарацини

И так далее. Список имен между Джульеттой 1340 года и мной был такой длины, что хоть используй в качестве веревочной лестницы с моего балкона. Невольно впечатляло, что десятки людей на протяжении веков аккуратно вели записи своей родословной, начавшейся в далеком 1340-м с Джульетты и ее сестры Джианноццы.

Довольно часто имена Джульетта и Джианноцца мелькали на фамильном дереве, но всякий раз с другой фамилией; Толомеи среди них не было. Интересно, что, насколько я разобралась, Ева-Мария была не вполне права, утверждая, что я происхожу от Джульетты Толомеи. Согласно документу, все мы - мама, Дженис и я - вели свой род от сестры Джульетты, Джианноццы, и ее мужа, Мариотто да Гамбакорты. Возле имени самой первой Джульетты не значилось сведений о ее браке и соответственно о детях.

Полная нехороших предчувствий, я отложила свиток и взялась за другие документы. Новость о том, что моей реальной прапра и так далее бабкой была Джианноцца, заставила меня внимательнее отнестись к сохранившимся письмам Джульетты к сестре, пересыпанным комментариями по поводу тихой деревенской жизни, которую та вела вдали от Сиены.

«Тебе повезло, любимая сестра, - писала она в одном письме, - что дом у вас такой большой, а твой муж с трудом ходит». А позже она мечтала: «О, как бы мне хотелось быть тобой, ускользать из дома незамеченной и проводить украденный час свободы, лежа на диком чабреце…»

Наконец я заснула и крепко проспала пару часов. Когда громкий шум разбудил меня, было еще темно.

Очнувшись с тяжелой головой, я несколько секунд не могла понять, где я и почему в номере такой бедлам. Под балконом громко ревел мотор мотоцикла.

Некоторое время я лежала с открытыми глазами, досадуя на пофигистскую натуру сиенской молодежи, и не сразу поняла, что это не обычное ралли уличных шаек, но одинокий байкер, пытавшийся привлечь чье-то внимание. У меня сразу возникло подозрение, что внимание ему требовалось мое.

Через щели жалюзи мало что можно было разглядеть, и пока я приладилась, в гостинице поднялся какой-то глухой шум. Другие постояльцы тоже повылезали из кроватей и с грохотом распахивали ставни, чтобы посмотреть, что, черт возьми, происходит.

Осмелев от неожиданной коллективной поддержки, я открыла застекленную дверь, высунула голову и, наконец, увидела нарушителя спокойствия, выписывающего восьмерки под уличным фонарем. Я не сомневалась, что это был тот тип, которого я видела дважды: в первый раз он спас меня от Бруно Карреры, во второй - смотрел на меня через стеклянную дверь эспрессо-бара Малены. Байкер по-прежнему был одет в черное и шлем с опущенным щитком; кроме того, в Сиене мне еще ни разу не попался мотоцикл, похожий на этот.

Байкер повернул голову и заметил меня в проеме балконной двери. Рев мотора сразу перешел в тихий ровный рокот, почти заглушенный разъяренными воплями из окон и с балконов отеля «Чиусарелли», но мотоциклисту было все равно. Сунув руку в карман, он извлек что-то круглое, размахнулся и метко запустил мне на балкон.

Предмет приземлился у моих ног с неожиданно мягким звуком и даже отскочил и покатился, но вскоре остановился. Без дальнейших попыток к общению мой облаченный в кожу друг резко нажал на акселератор, и «дукати» рванулся вперед, обеспечив хозяину хорошие шансы вылететь из седла и приземлиться на спину. Через несколько секунд мотоцикл исчез за углом, и тишину нарушали лишь смех и брань других постояльцев.

Минуту я стояла неподвижно, прежде чем решилась поднять сверток и вернуться в номер, плотно прикрыв за собой балконную дверь. Включив свет, я увидела, что это теннисный мяч, обернутый листком прекрасной дорогой бумаги, скрепленной цветными резинками. Рукописное послание, выведенное сильной, уверенной рукой, было написано темно-красными чернилами любовных писем и предсмертных записок самоубийц.

«Джульетта!

Прости мою осторожность, у меня на это есть причины. Скоро ты все поймешь. Я должен поговорить с тобой и объясниться. Давай встретимся на смотровой площадке Торре дель Манджия в 9 утра. Никому не говори.

Ромео».


V.I

<p><strong> V.I </strong></p>

Затем хочу сойти в обитель смерти,

Чтоб увидать еще мою супругу;

Но главное - чтоб снять с ее руки

Бесценный перстень.

Сиена, год 1340-й от Рождества Христова

В ночь после роковых Палио тело юного Тебальдо Толомеи разместили в церкви Святого Христофора, через площадь от палаццо Толомеи. В знак дружбы мессир Салимбени заехал, чтобы накрыть мертвого героя шелковым знаменем и обещать безутешному отцу, что убийца скоро будет схвачен. На этом он извинился и ушел, оставив семью Толомеи наедине с их горем, задержавшись лишь затем, чтобы перекреститься перед алтарем и окинуть взглядом стройную фигуру Джульетты, очень соблазнительно преклонившую колени у дрог своего кузена.

Женщины семьи Толомеи собрались в тот вечер в церкви Святого Христофора, рыдая и молясь вместе с матерью Тебальдо, а мужчины бегали взад-вперед по церкви и палаццо с тяжелым от выпитого вина дыханием, ожидая возможности свершить правосудие над Ромео Марескотти. Когда Джульетта слышала долетавшие отрывки приглушенных разговоров, ее горло сжималось от страха, а глаза наполнялись слезами при воображаемом пленении и казни человека, которого она любила, за преступление, которого он не совершал.

Во благо ей послужила замеченная всеми глубокая скорбь по утрате двоюродного брата, с которым она ни разу не обменялась и парой слов. Слезы, которые выплакала Джульетта в тот вечер, смешивались с ручьями влаги из глаз ее кузин и тетушек подобно потокам, впадающим в одно озеро; при виде такого полноводия никому не пришло в голову докапываться до его истока.

- Все убиваешься? - сказала тетка Антония, на мгновение подняв голову от собственного торя. Джульетта рыдала в край палио, которым был накрыт Тебальдо. - Так-так, убивайся! Если бы не ты, этот ублюдок Ромео никогда бы… - Не договорив, монна Антония вновь разразилась потоком слез.

Джульетта потихоньку отошла и, выбрав скамью в углу потемнее, встала на колени.

Одинокую и несчастную девушку обуревало мучительное искушение сбежать в чем есть. У нее не было ни денег, ни защитника, но с Божьей помощью она надеялась дойти до мастерской маэстро Амброджио. Однако улицы Сиены были запружены солдатами, искавшими Ромео, а выход из церкви охраняли стражники. Только ангел - или призрак - мог войти или выйти незамеченным.

После полуночи она случайно подняла глаза и поверх сложенных в молитве рук увидела брата Лоренцо, обходившего скорбящих у тела родственников. Это ее удивило. Она слышала, как слуги говорили о монахе-францисканце, который помог Ромео спастись в Боттини сразу после Палио, и предполагала, что это был брат Лоренцо. При виде чернеца, спокойно ходившего по церкви, утешая плачущих женщин, Джульетта ощутила в груди тяжесть разочарования. Кто бы ни помог Ромео спастись, это был незнакомый ей человек, которого она, скорее всего, никогда не узнает.

Когда монах заметил ее в углу храма, он направился прямо к девушке и, протиснувшись за скамью, взял на себя смелость опуститься рядом на колени.

- Всем сердцем разделяю ваше горе… - пробормотал он. Джульетта негромко ответила, убедившись, что их не подслушивают:

- Вы старый друг моего горя.

- Утешит ли вас весть о том, что юноша, о котором вы по-настоящему плачете, на пути в дальние края, где враги никогда его не найдут?

Джульетта прижала руку к губам, чтобы сдержать волнение.

- Если он и вправду в безопасности, тогда я счастливейшее существо на земле. Но и… - ее голос задрожал, - самое несчастное. О, Лоренцо, как сможем мы жить - он там, я здесь? Вот бы мне уехать с ним! Вот бы мне быть соколом у него на руке, а не птичкой на продажу в здешней прогнившей клетке!

Спохватившись, что говорит чересчур громко и откровенно, Джульетта испуганно огляделась, не слышал ли кто. К счастью, монна Антония была слишком погружена в собственное горе, чтобы замечать что-то вокруг, а другие тетушки суетились у носилок, убирая тело покойного цветами.

Брат Лоренцо пристально посмотрел на нее из-под молитвенно сложенных рук.

- Будь возможность поехать за ним, вы бы согласились?

- Конечно! - Забыв об осторожности, Джульетта выпрямилась. - Хоть на край света! - И, снова испугавшись, что чересчур увлеклась, она согнулась ниже, чем прежде, и добавила торжественным шепотом: - Я пойду за ним и через долину смертной тени.

- Тогда сдержите себя, - шепнул брат Лоренцо, предостерегающе взяв ее за руку. - Потому что он здесь и - спокойнее! - не уедет из Сиены без вас. Не поворачивайте головы, он рядом…

Джульетта стремительно обернулась и увидела монаха, преклонившего колени рядом с ней. Глубокий капюшон полностью скрывал лицо. Если она не ошиблась, на нем была та самая ряса, которую ей давал брат Лоренцо, когда они ходили в палаццо Марескотти.

С закружившейся от волнения головой Джульетта пристально смотрела на своих теток и кузин. Если Ромео узнают в этой церкви и именно в эту ночь, ни ей, ни ему, ни брату Лоренцо не дожить и до рассвета. Слишком уж дерзко, дьявольски смело для предполагаемого убийцы явиться на оплакивание бедного Тебальдо и любезничать с кузиной мертвого героя. А Толомеи не прощают оскорблений.

- Ты что, помешался? - прошипела она через плечо. - Если тебя узнают, смерти не миновать!

- Твой голос острее их мечей, - пожаловался Ромео. - Молю тебя, будь ласковой - кто знает, может, это последние слова, которые ты мне говоришь. - Джульетта скорее почувствовала, чем увидела искренность в его глазах, сверкнувших в тени капюшона. Ромео продолжал: - Если ты не шутила, когда согласилась уйти со мной, возьми это. - Он снял с пальца кольцо и протянул ей. - Вот, я даю тебе это кольцо…

Джульетта задохнулась, но, тем не менее, взяла золотую печатку с орлом Марескотти, которая после слов Ромео стала ее обручальным кольцом.

- Благослови вас Бог на веки вечные! - прошептал брат Лоренцо, понимая, что веки вечные могут не продлиться дольше утра. - И пусть святые в раю станут свидетелями вашего счастливого союза. Теперь слушайте. Завтра Тебальдо отнесут в склеп Толомеи, что за городской стеной…

- Подождите! - воскликнула Джульетта. - Я же сейчас с вами пойду?

- Ш-ш! Это невозможно! - Брату Лоренцо пришлось придержать ее и второй рукой, чтобы успокоить. - Вас остановит стража на выходе, да и в городе слишком опасно.

Кто- то шикнул на них с другого конца церкви, и все трое вздрогнули от страха. Нервно взглянув на тетушек, Джульетта увидела, что они гримасами призывают ее помолчать и не беспокоить монну Антонию. Она чинно наклонила голову и придержала язык, пока все Толомеи не отвернулись к гробу. Тогда она снова обратилась к Ромео.

- Не оставляй меня, едва женившись! - шепотом умоляла она. - Это же наша брачная ночь!

- Завтра, - прошептал он, едва удерживаясь, чтобы не погладить ее по щеке, - мы будем смеяться, вспоминая наши горести.

- Завтра, - всхлипнула Джульетта, прикрыв глаза ладонью, - может никогда не наступить!

- Что бы ни случилось, - пообещал Ромео, - мы будем вместе, как муж и жена. Клянусь тебе. Будем - в этом мире или в лучшем.

Склеп Толомеи располагался на большом кладбище возле Порта Туфи. С античных времен жители Сиены хоронили умерших за пределами городских стен, и у каждого знатного семейства имелся свой - или присвоенный - древний склеп с нужным количеством почивших предков. Усыпальница Толомеи мраморным чертогом возвышалась в этом городе мертвых. Большая часть склепа находилась под землей, а наверху имелся невиданной пышности вход, напоминавший могилы августейших римлян, с которыми мессир Толомеи любил себя сравнивать.

Десятки родственников и друзей семьи пришли на похороны в тот печальный день, чтобы поддержать Толомеи и его супругу, чей первенец навек упокоится в гранитном саркофаге, который глава семьи готовил для себя. Нехорошо, неправильно, чтобы здоровый крепкий юноша так рано сошел в могилу; никакие слова не могли утешить воющую мать и юную девушку, с которой Тебальдо был помолвлен с ее рождения, двенадцать лет назад. Где теперь прикажете искать подходящего жениха, когда ей давно пора замуж, и она так привыкла считать себя будущей хозяйкой палаццо Толомеи!

Но Джульетта слишком тревожилась о своем будущем, чтобы еще горевать из сочувствия к скорбящим родственникам. Она устала после бессонной ночи - бдение в церкви длилось до утра. Сейчас, в середине нового дня, когда угасла последняя надежда на воскресение, монна Антония выглядела так, словно была готова присоединиться к отпрыску, так безвременно сошедшему в могилу. Бледная и обессилевшая, она тяжело опиралась на руки братьев. Только раз, с искаженным, обезображенным ненавистью лицом, она повернулась к Джульетте.

- Вот она где, эта змея, пригретая на моей груди! - зарычала она, желая, чтобы все слышали. - Если бы не ее бесстыдное потворство, Ромео Марескотти никогда бы не посмел поднять руку на нашу семью! Посмотрите на ее вероломное лицо, на эти предательские слезы! Бьюсь об заклад, она плачет не о моем Тебальдо, а о его убийце Марескотти! - Она дважды сплюнула на землю, чтобы очистить язык от привкуса ненавистного имени. - Пора вам браться задело, братья! Хватит стоять как испуганные овцы! Подлое преступление совершено против дома Толомеи, а убийца разгуливает по городу, возомнив себя выше закона! - Она выхватила сверкающий стилет из-под своей шали и замахала им в воздухе: - Если вы мужчины, вспорите брюхо этому городу, найдите убийцу, где бы он ни прятался, и дайте скорбящей матери проткнуть его черное сердце этим клинком!

Прокричав все это, монна Антония упала на руки братьев и тяжело повисла на них, бессильная и жалкая. Погребальная процессия медленно спускалась по каменным ступеням в подземный склеп. Когда все собрались внизу, завернутое в саван тело Тебальдо положили в саркофаг, и началась заключительная часть церемонии погребения.

В продолжение всего обряда Джульетта украдкой рассматривала ниши и щели мрачного склепа, думая, где лучше спрятаться, ибо план брата Лоренцо предусматривал, чтобы она осталась в усыпальнице после церемонии, не замеченная уходящими, и в одиночестве дождалась ночи, когда Ромео сможет беспрепятственно прийти и забрать ее. Это, объяснил монах, единственное место, где стражи Толомеи ослабят бдительность, а так как кладбище находится за городской стеной, Ромео может не опасаться разоблачения и ареста.

Затем Джульетта отправится с Ромео в изгнание, и как только молодые люди осядут в чужих краях, они тайно напишут брату Лоренцо, поведав долгую историю здоровья и счастья, и пригласят его присоединиться к ним, как только он сможет.

Таков был план, с которым она скрепя сердце согласилась накануне в церкви Святого Христофора. Девушке не пришло в голову расспросить о деталях до самого момента, когда пришло время действовать. С комком в горле Джульетта смотрела на запечатанные саркофаги, окружавшие ее со всех сторон, как гигантские ладьи смерти, соображая, как ей незаметно отделиться от остальных.

До самого конца церемонии, когда священник начал поминальную молитву, которую Толомеи и друзья семьи слушали с низко опущенными головами, Джульетте не представилось шанса беззвучно удалиться от не обращавших на нее внимания родственников и, согнувшись, притаиться за ближайшим саркофагом. Когда все затянули долгое мелодичное «аминь», Джульетта не упустила случая на четвереньках отползти подальше в тень. Руки сразу пробила зябкая дрожь от прикосновения к холодной влажной земле.

Прислонившись к шершавому каменному гробу и сдерживая дыханье, девушка слышала, как люди по одному выходили из усыпальницы, оставляя свечи на маленьком алтаре у ног распятого Иисуса, и отправлялись в долгий печальный обратный путь. Почти никто не спал после вчерашних Палио, и, как и предвидел брат Лоренцо, никто не видел необходимости проверять, все ли вышли из склепа. В конце концов, кто из живых захочет задержаться в холодной каменной могиле, наполненной отвратительными запахами, за тяжелой дверью, которую можно открыть только снаружи?

Когда все вышли, дверь усыпальницы закрылась с глухим стуком. На алтаре у входа мигали маленькие огоньки, но Джульетте, задыхавшейся среди гробов своих предков, казалось, что ее окружает плотная темнота.

Сидя в склепе, потеряв счет времени, Джульетта понемногу проникалась мыслью, что смерть - самое неизбежное событие на земле. Вот они лежат, все ее знаменитые предки, терпеливо ожидая Божественного стука по крышкам их гробов, призванного пробудить души к новой жизни, которую они и представить себе не могли в пору существования их бренных тел.

Кто- то восстанет в доспехах крестоносца, возможно, без ноги или с одним глазом, другие выйдут из саркофагов в ночных рубахах, больные, покрытые нарывами. Будут здесь и пищащие младенцы, и их юные матери, залитые своей кровью…

Джульетта не сомневалась, что однажды такой стук - в крышку гроба каждого достойного - прозвучит, и зрелище всех этих древних саркофагов вместе с мыслью о стольких дремлющих веках наполняли ее ужасом. Стыдно, укоряла она себя, быть такой трусливой и нетерпеливой, ожидая Ромео среди неподвижных каменных гробов. Что значат несколько тревожных часов перед лицом вечности?

Когда дверь усыпальницы, наконец, открылась, большинство свечей на алтаре уже догорело, и лишь тени от колеблющегося пламени считанных тоненьких восковых веточек испуганно корчились на стенах, пугая страшнее, чем полная темнота. Даже не посмотрев, кто пришел, Джульетта радостно выбежала к своему спасителю, изголодавшись по его живому прикосновению и жаждая свежего воздуха.

- Ромео! - заплакала она, только теперь позволив себе эту слабость. - Слава небесам…

Но в дверях с факелом в руке и загадочной улыбкой на губах стоял мессир Салимбени.

- Мне показалось, - сказал он скрипучим голосом, странно контрастировавшим с его игривым видом, - что в церкви ты не в меру слезливо переживала смерть своего кузена. Но потом я не видел ни слезинки на этих розовых щечках. Неужели… - Он сделал несколько шагов по ступеням, но остановился, почувствовав отвратительный смрад тления. -…моя прелестная невеста повредилась умом? Боюсь, так и есть. Мне придется искать тебя на кладбищах, дорогая, и находить за безумной игрой в черепа да кости. Но, - похотливо продолжил он, - я не новичок в таких играх. Более того, я считаю, мы отлично подойдем друг другу, ты и я.

Застыв на месте, Джульетта не знала, что отвечать, едва понимая смысл слов. Единственный, о ком она думала, был Ромео, так почему же на пороге усыпальницы стоит не он, а гнусный Салимбени? Разумеется, вслух этого вопроса она не задала.

- Иди сюда! - Салимбени жестом предложил ей выйти из склепа. Джульетте ничего не оставалось, как подчиниться. Вместе с Салимбени она поднялась наверх, где царила глубокая ночь, и оказались в кольце факелов, которые держали вооруженные стражники, одетые в ливреи Салимбени.

Вглядываясь в лица мужчин, Джульетта замечала жалость пополам с безразличием, но ее беспокоило странное выражение их глаз, словно они знали то, чего не знала она.

- Разве ты не жаждешь узнать, - спросил Салимбени, упиваясь ее замешательством, - как я смог вырвать тебя из смрадных объятий смерти?

Джульетта едва заметно кивнула, хотя в этом не было необходимости - Салимбени самодовольно продолжал свой монолог и без ее согласия:

- К счастью для тебя, у меня был прекрасный проводник. Мои люди увидели, как он шатается неподалеку, и, вместо того чтобы убить на месте, как им приказали, мудро спросили себя, какое сокровище могло заставить изгнанника вернуться в закрытый для него город, рискуя быть схваченным и преданным смерти. Его путь, как ты уже поняла, вел прямо к этой усыпальнице. Так как одного человека нельзя убить дважды, я легко догадался, что он задумал спуститься в склеп по другим мотивам, нежели жажда крови твоего кузена.

Заметив, что Джульетта побледнела, Салимбени решил, что с нее довольно, и жестом приказал солдатам привести упомянутого проводника. Что они и сделали, бросив его в освещенный круг подобно тому, как мясник бросает свиную тушу на разделочный стол.

Джульетта закричала, увидев на земле своего Ромео, окровавленного и изломанного, и если бы Салимбени не удержал ее, она бы кинулась к нему гладить слипшиеся волосы и смывать поцелуями кровь на его губах, пока в теле любимого еще теплилась жизнь.

- Ты дьявол во плоти! - закричала она Салимбени, вырываясь как дикий зверь. - Бог накажет тебя за это! Пусти меня к нему, сатана, чтобы я могла умереть с моим супругом! Ибо я ношу на пальце его кольцо и, клянусь всеми ангелами небесными, никогда, никогда не стану твоей!

Салимбени впервые нахмурился. Схватив Джульетту за запястье, он чуть не сломал ей руку, резко вывернув кисть, чтобы рассмотреть кольцо. Увидев достаточно, он толкнул ее в руки стражника и, шагнув вперед, сильно ударил Ромео ногой в живот.

- Гнусный вор! - прошипел он, с отвращением плюнув. - Верен себе, да? Не удержался? Так знай, твоя похоть погубила твою подружку! Я собирался убить тебя одного, но теперь я вижу, что она тоже ничего не стоит!

- Молю тебя, - закашлялся Ромео, пытаясь поднять голову с земли и в последний раз увидеть Джульетту. - Оставь ей жизнь! Мы только обменялись клятвами! Я никогда не был с ней на ложе, клянусь моей душой!

- Как трогательно, - заметил Салимбени, ничуть не убежденный. - А ты что скажешь, девочка? - Он взял Джульетту за подбородок. - Правду он говорит?

- Будь ты проклят! - крикнула она, пытаясь оттолкнуть его руку. - Мы муж и жена! Лучше убей меня, чтобы мне возлечь с ним в одной могиле так же, как я была с ним на брачном ложе!

Хватка Салимбени стала стальной.

- Вот как? А поклянешься его душой? Если солжешь, он уже сегодня ночью будет в аду.

Джульетта посмотрела на Ромео, умирающего, жалкого, лежащего перед ней на земле, и отчаяние стиснуло ей горло, не позволив больше говорить - и лгать.

- Ха! - с торжеством выпрямился Салимбени. - Значит, этот цветочек ты все-таки не сорвал, пес! - Он еще раз пнул Ромео, не обращая внимания на стоны своей жертвы и всхлипывания девушки, молившей его перестать. - Больше не сорвешь. - Он извлек из-под котарди [40] кинжал Ромео и вынул из ножен.

Медленным, каким-то сладострастным движением Салимбени погрузил кинжал с орлом в живот законного хозяина и выдернул.

- Нет! - закричала Джульетта, рванувшись вперед так сильно, что ее не смогли удержать. Бросившись к Ромео, она обняла возлюбленного, отчаянно желая сопровождать его туда, куда он уходил, и не оставаться здесь.

Но Салимбени, устав от мелодраматических сцен, оттащил ее за волосы.

- Тихо! - рявкнул он, отвешивая пощечины, пока она не замолчала. - Этот вой никому не поможет. Держись с достоинством - вспомни, что ты Толомеи! - Затем, не дав девушке опомниться, Салимбени стянул кольцо с ее пальца и швырнул на землю, где лежал Ромео. - Вот и все твои клятвы. Радуйся, что легко отделалась.

Сквозь завесу окровавленных волос Джульетта смотрела, как стражники подняли тело Ромео и швырнули его вниз, в усыпальницу Толомеи, как мешок с зерном в амбар. Но она уже не видела, как захлопнули дверь и плотно задвинули засов. От ужаса она забыла дышать, и милосердный ангел, наконец, закрыл ей глаза и позволил упасть в объятия спасительного безразличия.


V.ІІ

<p><strong> V.ІІ </strong></p>

И добродетель стать пороком может,

Когда ее неправильно приложат.

Наоборот, деянием иным

Порок мы в добродетель обратим.

С башни Манджия полумесяц Кампо выглядел как рука с веером игральных карт рубашкой вверх. Хороший символ для города, где столько тайн. Кто бы мог подумать, что в таком прекрасном месте могут процветать типы вроде зловещего мессира Салимбени, если, конечно, им ничто не препятствует?

В дневнике маэстро Амброджио не было ничего, что позволило бы предположить наличие у Салимбени хоть каких-то достоинств, вроде щедрости Евы-Марии или очарования Алессандро, но даже если он обладал таковыми, это ничего не меняло. Он жестоко расправился со всеми, кого любила Джульетта, за исключением монаха Лоренцо и ее сестры Джианноццы.

Большую часть ночи я вытирала слезы, читая о злоключениях юных влюбленных. Тощая стопка оставшихся страниц не оставляла надежды. Боюсь, Ромео с Джульеттой не прожили мирно и счастливо до самой старости; не литературные пируэты, но суровая реальность превратила их жизнь в трагедию. Ромео, судя по всему, мертв - заколот в живот моим кинжалом! - а Джульетта в руках подлого врага. Осталось узнать, умрет ли она тоже до окончания дневника.

Возможно, поэтому я была не в лучшем настроении, стоя в девять утра на верху башни Манджия в ожидании своего Ромео на мотоцикле. Или меня не оставляло беспокойство, потому что я отлично знала, что не должна была приходить? Какая женщина согласится на свидание с незнакомцем на смотровой площадке высоченной башни? И какой мужчина проводит ночи в шлеме с опущенным щитком, общаясь с людьми посредством теннисных мячей?

Но я пришла.

Ибо если этот таинственный байкер и впрямь потомок средневекового Ромео, я просто обязана посмотреть, как он выглядит. Прошло больше шести сотен лет с тех пор, как наши предки были разлучены при жестоких обстоятельствах, но до сих пор их трагический роман остается одной из величайших поэм о любви.

Как могла я оставаться равнодушной, когда вдруг появился самый важный (для меня) исторический персонаж! С той самой минуты, как маэстро Липпи впервые просветил меня насчет существования современного Ромео Марескотти, любящего вино, искусство и ночную Сиену, я втайне мечтала о встрече, но когда получила просьбу о свидании - вполне осязаемую, выведенную красными чернилами и с лихо закрученной подписью, - меня охватило волнение, сильно смахивавшее на тошноту. Такую тоскливую дурноту ощущаешь, предавая кого-то, чье доброе мнение о тебе страшно не хочется терять.

Этот кто- то, поняла я, сидя на амбразуре, откуда открывался до боли прекрасный и восхитительно надменный вид на город, был Алессандро. Да, он Салимбени, и нет, он не любит Ромео, но его редкая гостья -улыбка - была такой искренней и заразительной, что я не могла ее забыть.

Но это просто смешно! Мы знакомы всего неделю, и большую часть времени готовы были вцепиться друг другу в глотки, активно подстрекаемые моей предубежденной родней. Даже Ромео и Джульетте не пришлось изначально преодолевать такой вражды! Но госпожа история, при всей своей любви к повторам, хоть и заставила нас плясать под дудку Шекспира, но произвела кардинальную перестановку ролей в любовном треугольнике.

Снисходительно признав влюбленность в Алессандро, я сразу начала жалеть Ромео. По словам кузена Пеппо, он уехал на чужбину, спасаясь от гонений, вынудивших его мать покинуть Сиену. Какова бы ни была цель его возвращения, он сильно рисковал, предложив мне встретиться на башне Манджия. За одно это я должна быть ему благодарна.

Даже если он окажется не ровней Алессандро, я дам ему шанс за мной поухаживать (если у него возникнет желание) и не буду упрямо закрывать свое сердце, как Джульетта от Париса после знакомства с Ромео. А может, я опережаю события и все, чего он хочет, - просто поговорить? Если дело обстоит так, это будет, честно говоря, огромным облегчением.

Услышав, наконец, шаги на лестнице, я поднялась с каменной амбразуры и пригладила платье одеревеневшими руками, приготовившись к квазилегендарному свиданию. Мне пришлось подождать, пока герой поднимался по длинной винтовой лестнице. Стоя на площадке с твердым намерением почувствовать симпатию, я невольно обратила внимание, что, судя по тяжелому дыханию и сделанным через силу последним шагам, я была в гораздо лучшей форме, чем Ромео.

Наконец мой запыхавшийся преследователь появился, обмахиваясь шлемом, с кожаным костюмом, перекинутым через руку, и я перестала что-либо понимать.

Это была Дженис.

Мне трудно сказать, в какой именно момент в наших отношениях наметилось потепление. В детстве мы жить не могли без ссор, но так бывает у большинства людей и, однако, почти все достигают зрелости, не утратив расположения брата или сестры.

Но на всякое правило есть свое исключение. Я не могу вспомнить, когда в последний раз обнимала свою сестру или вела с ней разговор, не перешедший в ребяческую перебранку. Всякий раз при встрече мы снова превращались в восьмилетних, затевая привычную (самую примитивную) форму спора. От выражений типа «Потому что я так сказала!» или «Я первая взяла!» большинство людей отвыкают как от пустышки, но для нас с Дженис это были краеугольные камни философии наших отношений.

Тетка Роуз придерживалась мнения, что со временем все образуется, если поровну распределять любовь и конфеты. Всякий раз, когда мы обращались с ней с просьбой нас рассудить, она обычно не дослушивала до конца - дел у нее других нет, что ли, - и выдавала стандартные рецепты: поделиться либо не ссориться.

«Ну, хватит! - говорила она, протягивая руку к хрустальной вазочке с шоколадными крендельками, стоявшей на тумбочке, чтобы легко было доставать с кресла. - Будьте умницами! Джули, не ссорься с Дженис и одолжи ей все, что она хочет: книгу, куклу, пояс, сумку, шляпу, туфли, чтобы, наконец, в доме наступила тишина. Бога ради!»

Мы уходили восвояси с нерешенными проблемами, и Дженис давилась от смеха над моим поражением и собственным незаслуженным триумфом. Сестра вечно зарилась на мои вещи, потому что ее собственные ломались или становились старыми, и ей было проще присвоить мои, чем обзавестись деньгами и пойти купить новые. Вот мы и уходили от кресла после очередного перераспределения имущества, когда я лишалась своих вещей, получив взамен черствый шоколадный кренделек из вазы. При всех своих разглагольствованиях о честности тетка Роуз была вечным генератором плохих нечаянных последствий; весь адский путь моего детства вымощен ее благими намерениями.

В старших классах я уже не искала у нее помощи, а бежала на кухню и жаловалась Умберто, который, сколько помню, вечно точил ножи под очередную оперу, включенную на полную мощность. Всякий раз, когда у меня исторгался старый как мир вопль: «Так нечестно!», он отвечал: «А кто тебе сказал, что в жизни все честно?» И когда я немного успокаивалась, спрашивал: «Так что ты хочешь, чтобы я сделал?»

Став старше и умнее, я поняла, что правильный ответ на этот вопрос звучит так: «Ничего, я сама справлюсь». Я бегала к Умберто не затем, чтобы он проучил Дженис, хотя это было бы неплохо, а потому, что он не боялся по-своему заверить меня, что я лучше ее и заслуживаю от жизни большего. Подразумевалось, что добиваться этого я должна сама. Жаль только, что он ни разу не сказал мне как.

Всю жизнь я бегала, поджав хвост в поисках шанса, которые Дженис не сможет перехватить или испортить, но где бы я ни закапывала мои сокровища, она всегда разнюхивала заначки и умела изгадить все так, что оставалось только выбросить. Если я берегла новые шелковые балетки для гала-концерта, то, открыв коробку, обнаруживала, что сестрица уже их надевала, оставив завязки запутанными, а однажды, когда я принесла домой коллаж фигуристов, над которым трудилась в школе несколько недель, сестрица тут же приклеила сверху картонного Биг-Берда из «Улицы Сезам».

Не важно, как далеко я уходила или сколько тухлятины разбрасывала, чтобы сбить погоню со следа, младшая сестра вечно прибегала за мной с высунутым языком и скакала вокруг с игривым лукавством, оставляя свой еще горячий «номер два» на моем пути.

На верхней площадке башни Манджия все вспомнилось мне разом - все бесчисленные причины ненавидеть Дженис, словно кто-то запустил слайд-шоу плохих воспоминаний в моей голове, и меня впервые в жизни затрясло от бешенства.

- Сюрприз! - сказала сестрица, уронив кожаный костюм и шлем и разводя руки, как актриса на поклоне.

- Какого черта ты здесь делаешь? - прошипела я срывающимся голосом. - Так это ты разъезжала за мной на этом дурацком мотоцикле? И письмо… - Я выхватила записку из сумочки, смяла в комок и швырнула в нее. - За идиотку меня принимаешь?

Дженис с ухмылкой упивалась моей яростью.

- Но ты же приперлась на эту башню! Ой! - Она скорчила гримасу фальшивого сочувствия, которую усвоила с пяти лет. - Я угадала? Ты правда думала, что я Ромео?

- Так, - сказала я, стараясь оборвать ее смех. - Пошутила, и хватит. Не зря прилетела, значит. А теперь прошу меня извинить. Чем с тобой оставаться, лучше сунуть голову в биде.

Я сделала шаг, чтобы обойти ее и спуститься вниз по лестнице, но Дженис живо загородила дверь.

- Ну, нет, - прошипела она. Гримаса сочувствия превратилась в злобную мину. - Сначала отдай мне мою долю!

Я вытаращила глаза:

- Что-что?

- То-то, - сказала она. Ее глаза подозрительно заблестели. Не знай я сестрицу, решила бы, что она для разнообразия прикидывается потерпевшей стороной. - Я без гроша. Банкрот я.

- Ну, так позвони по «горячей линии» помощи миллионерам, - съязвила я, невольно копируя сестрицу. - Ты же вроде недавно унаследовала состояние от человека, которого мы оба хорошо знали?

- Ха-ха! - Дженис криво улыбнулась. - Золотые горы от тетушки Роуз с ее триллионами!

- Вот и не скули, - огрызнулась я. - Насколько я помню, ты сорвала джекпот. Если тебе мало, обращайся к кому побогаче. - Я двинулась к лестнице, не собираясь отступать. - Отошла. С. Моей. Дороги, - чеканя каждое слово, сказала я, и - поразительно! - Дженис подчинилась.

- Гляньте на нее! - с издевкой бросила она, когда я прошла мимо. Не знай я мою сестрицу, приняла бы выражение ее глаз за зависть. - Принцесса в изгнании!

Я побежала вниз по лестнице, не утруждая себя ответом. Было слышно, как Дженис торопливо подобрала свои причиндалы и поскакала за мной. Всю винтовую лестницу она бежала сзади, крича сперва сердито, потом огорченно, а у подножия башни в ее голосе прорезались такие непривычные нотки, как отчаяние.

- Подожди! - вопила она, используя мотоциклетный шлем в качестве буфера, когда налетала на кирпичную стену. - Нам надо поговорить! Остановись! Джулс! Я серьезно!

Но я не собиралась останавливаться. Если у Дженис действительно было что сказать, почему она сразу не раскололась? Для чего эти выкрутасы на байке и красные чернила? Для чего сейчас было тратить добрых пять минут на кривлянье? Если, как проговорила сестрица в своем куцем монологе, она уже умудрилась промотать наследство, я вполне могу понять ее настроение, но это, черт побери, не мои проблемы!

Спустившись, я решительным шагом пересекла Кампо, оставив Дженис морочить голову себе самой. «Дукати монстр» стоял перед палаццо Публико, как лимузин у Киноакадемии на церемонии вручения «Оскара», и трое крепких полицейских в темных очках нетерпеливо поджидали крупно попавшего байкера.

Эспрессо- бар Малены был единственным местом, где Дженис меня не сразу найдет, рассудила я. Если вернуться в гостиницу, уже через несколько минут под балконом послышится рев мотоцикла, описывающего восьмерки у фонаря.

Поэтому я буквально бегом побежала по пьяцца Постьерла, оборачиваясь каждые десять шагов, чтобы убедиться в отсутствии мотопогони. Горло все еще стискивал гнев. Когда я ворвалась в бар, с грохотом хлопнув дверью, Малена встретила меня громким смехом:

- Dio mio, что с тобой? Ты как будто выпила слишком много кофе!

Видя, что я не в силах отвечать, она повернулась и налила в высокий бокал воды из-под крана. Пока я пила, она облокотилась на стойку, не скрывая любопытства.

- Тебе кто-то… досадил? - спросила она. Выражение ее лица говорило, что, если дело в этом, у нее есть еще несколько двоюродных братьев, кроме Луиджи-парикмахера, которые будут просто счастливы мне помочь.

- Ну… - начала я, не зная, как продолжать. Оглянувшись, я с облегчением убедилась, что в баре почти пусто, а немногочисленные посетители заняты своими разговорами.

Такой возможности я ждала с той минуты, как Малена вчера упомянула семью Марескотти.

- Скажите, я правильно расслышала, - бросилась я как в воду головой, не дав себе времени на колебания, - что ваша фамилия Марескотти?

Вопрос вызвал у Малены широкую улыбку.

- Certamente! [41] Я урожденная Марескотти. Теперь я замужем, но здесь, - прижала она ладонь к сердцу, - я всегда останусь Марескотти. Ты уже видела палаццо?

Я кивнула со сдержанным восхищением, сразу вспомнив о весьма мучительном концерте, который посетила два дня назад с Евой-Марией и Алессандро.

- Прекрасный дом. Я тут думала… Мне кое-кто сказал… - Замявшись, я почувствовала, что краснею. Как бы ни сформулировала свой следующий вопрос, я все равно выставлю себя круглой дурой.

Видя мое волнение, Малена ловко выудила из-под прилавка бутылку чего-то домашнего и щедро плеснула мне в бокал.

- Вот, - сказала она. - Особый рецепт Марескотти. Сразу повеселеешь. Чин-чин.

- Но сейчас только десять утра, - запротестовала я, совершенно не желая пробовать мутную жидкость непонятного состава.

- Ба! - сказала Малена. - Может, в Фирензе и десять утра…

Честно проглотив самую отвратительную бурду, какую мне доводилось пробовать с тех пор, как Дженис оставила бродить самодельное пиво у себя в шкафу, я отважилась спросить:

- А у вас есть родственник по имени Ромео Марескотти?

Перемена, произошедшая в Малене, когда она поняла мой вопрос, была почти невероятной. Из лучшего друга, приналегшего на стойку, чтобы выслушать мои проблемы, она превратилась в мегеру, которая выпрямилась с возмущенным фырканьем и резко заткнула бутылку.

- Ромео Марескотти, - сказала она, забирая мой пустой бокал и протирая стойку хлестким движением полотенца, - мертв. - Когда она подняла на меня взгляд, еще секунду назад лучившийся добротой, я увидела в ее глазах боль и подозрение. - Он был моим двоюродным братом. А что?

- О-о. - Разочарование тяжелым камнем упало в желудок, вызвав странное головокружение. Или это все фамильный ликерчик? - Извините, ради Бога, зря я… - Вряд ли сейчас стоило говорить о том, что мой кузен Пеппо подозревал Ромео во взломе и краже из музея. - Просто маэстро Липпи, художник, сказал, что знаком с ним…

Малена фыркнула с явным облегчением.

- Маэстро Липпи, - сказала она, понизив голос и покрутив пальцем возле уха, - разговаривает с призраками. Он… - Она поискала подходящее слово, но ничего не придумала.

- Есть еще один человек, - продолжала я, подумав, что надо решить этот вопрос раз и навсегда. - Глава службы безопасности Монте Паски, Алессандро Сантини. Вы его знаете?

Глаза Малены широко раскрылись от удивления, но тут же сузились.

- Сиена - маленький город, - сказала она, и по ее тону я поняла - где-то здесь зарыта вонючая крыса.

- А для чего, как вы считаете, - тихо спросила я, надеясь, что мои вопросы не разбередят старую рану, - кому-то нужно повсюду трубить, что ваш кузен Ромео жив?

- Он так сказал? - Малена пристально смотрела мне в лицо, и во взгляде читалось больше недоверия, чем печали.

- Долго объяснять, - уклончиво ответила я. - В общем, это я его спросила о Ромео, потому что я… Джульетта Толомеи.

Я не рассчитывала, что Малена поймет связь между этим именем и Ромео Марескотти, но шок на ее лице свидетельствовал, что она прекрасно знает, кто такая Джульетта Толомеи - и нынешняя, и историческая. Переварив этот неожиданный поворот, она отреагировала очень мило: протянула руку и легонько ущипнула меня за нос.

- Я знала, что ты не просто так ко мне пришла. - Она помолчала, словно ей хотелось что-то сказать, но она знала, что не должна этого делать. - Бедная Джульетта, - сказала она, наконец, с сочувственной улыбкой. - Мне хотелось бы подтвердить, что он жив, но я не могу.

Разговор с Маленой заставил начисто забыть о Дженис, поэтому для меня стало неприятным сюрпризом наткнуться на нее сразу на выходе. Сестрица подпирала стенку, как ковбой, убивающий время до открытия салуна.

Увидев ее, сияющую торжеством - выследила меня! - я сразу вспомнила мотоцикл, письмо, башню, ссору, вздохнула и пошла в другую сторону, мало заботясь, куда иду, лишь бы она за мной не увязалась.

- Что у тебя с этой перезрелой красоткой? - Дженис едва не запуталась в собственных ногах, пытаясь меня нагнать. - Хочешь заставить меня ревновать?

Я так устала от нее, что остановилась посреди пьяцца Постерла, резко повернулась и заорала на нее:

- Тебе что, по буквам повторить? Отвяжись от меня!

За прожитые вместе годы я много чего говорила сестрице, случалось, и похлеще, но, видимо, в отсутствие, простите за каламбур, привычной почвы под ногами мой ответ попал ей камнем в лоб и, на долю секунды она опешила - можно сказать, чуть не заплакала.

С отвращением отвернувшись, я пошла дальше, но сестрица не отставала, ковыляя на своих высоченных каблуках и то и дело спотыкаясь на булыжной мостовой.

- Ладно! - крикнула она, расставив руки для равновесия. - Извиняюсь за мотоцикл, о'кей? И за письмо извиняюсь, о'кей? Я не знала, что ты так к этому отнесешься. - Видя, что я не отвечаю и не останавливаюсь, она застонала и побежала за мной, прихрамывая на обе ноги. - Джулс, я знаю, что ты бесишься, но нам, правда, надо поговорить. Помнишь завещание тетки Роуз? Оно фальши… Ай-й!

Должно быть, она подвернула ногу, потому что, когда я обернулась, Дженис сидела посреди улицы, держась за щиколотку.

- Что ты сказала о завещании? - спросила я, медленно подходя на несколько шагов.

- Ты прекрасно слышала, - мрачно буркнула она, разглядывая сломанный каблук. - Оно оказалось подложным. И я решила, что это твоих рук дело, поэтому не объявилась сразу по приезде, но так и быть, допускаю, скрепя сердце, что ты тут ни при чем.

У моей противной сестрицы неделя тоже выдалась не сахар. Для начала, рассказывала она, хромая рядом, забросив руку мне на шею, она обнаружила, что наш семейный адвокат мистер Гэллахер на самом деле им не был. Как ей это удалось узнать? А объявился настоящий Гэллахер. Во-вторых, завещание, которое лжеадвокат отдал нам на похоронах, оказалось фикцией. Тетке Роуз давно уже нечего было кому-то оставлять - наследник автоматически получал только ее долги. В-третьих, на следующий день после моего отъезда в дом явились два полицейских и страшно наорали на нее за то, что она сорвала желтую ленту. Какую еще желтую ленту? Ну, ленту, которой оклеили здание, ведь внутри находилось место преступления.

- Место преступления? - Несмотря на палящее солнце, у меня по спине пробежал холодок. - Тетку Роуз что, убили?!

Дженис пожала плечами, насколько позволяла ее неустойчивая поза.

- Кто знает. На теле было много синяков, хотя она и умерла во сне.

- Дженис! - Мысли закружились вихрем, но больше всего мне хотелось отчитать сестрицу за легкомыслие. Неожиданная новость, что кончина тетки Роуз могла не быть мирной и естественной, как описывал Умберто, петлей сдавила горло, едва не задушив.

- Что? - яростно ответила она. - Ты думаешь, очень весело целую ночь сидеть в комнате для допросов и… отвечать, действительно ли… - она едва смогла выговорить, - я любила ее?

Я пристально посмотрела на профиль Дженис, не припоминая, когда в последний раз видела ее плачущей. С размазанной тушью и в испачканной при падении одежде она выглядела почти нормальным человеком и плакала, скорее всего, от боли в ноге и немного от тоски по тетке и накопившегося разочарования. Сообразив, что для разнообразия могу побыть в роли лидера, я перехватила ее покрепче и попыталась переключить внимание с бедной тети Роуз на насущные проблемы.

- Не поняла, а куда смотрел Умберто?

- Ха! - Слезы у Дженис сразу высохли. - Ты хочешь сказать, Лучано? - Она взглянула на меня, проверяя, достаточно ли я шокирована. - Хорошо, что спросила. Старый добрый Берди оказался нелегальным эмигрантом, головорезом, гангстером - выбирай. Все эти годы он скрывался в нашем розовом саду, пока его разыскивали и копы, и мафия. Ну, естественно, старые дружки-бандиты его, в конце концов, нашли, и он… - Она прищелкнула пальцами свободной руки: - Фьюить, драпанул!

Я перестала сдерживать дыхание, несколько раз с трудом сглотнув, чтобы сдержать рвущийся обратно особый ликер семейства Марескотти, который должен был поправить мне настроение, но лишь жестоко разочаровал.

- А фамилия его не Салимбени, часом?

От удивления Дженис даже забыла, что не может наступить на левую ногу.

- Ух, ты, Господи! - восхитилась она, снимая руку с моей шеи. - Значит, ты все-таки замешана в этом дерьме!

Тетка Роуз часто говорила, что наняла Умберто за вишневый пирог. Он действительно умел готовить невероятно вкусные десерты, но основная причина заключалась в том, что без Умберто тетка была беспомощна. На нем было все: кухня, сад, дом, - и при этом он умел делать вид, что его вклад - сущий пустяк по сравнению с глобальными задачами, которые, шутя, решает тетка Роуз, вроде составления букета для обеденного стола или отыскания трудных английских слов в Оксфордском словаре.

Подлинный гений Умберто заключался в способности заставить нас верить в нашу самостоятельность, словно он потерпел бы неминуемую неудачу, распознай мы его руку во всем хорошем. Он был всесезонным Санта-Клаусом, которому только в радость раздавать подарки крепко спящим.

Как большинство событий нашего детства, первое появление Умберто на пороге нашей американской жизни всегда было окутано покровом молчания. Ни Дженис, ни я не могли припомнить времени, когда его с нами еще не было. Когда изредка под пристальным оком полной луны мы лежали в кроватях и старались превзойти друг друга воспоминаниями о подробностях нашего экзотического детства в Тоскане, Умберто всегда в них присутствовал.

В каком- то смысле я любила его больше, чем тетку Роуз, -он всегда принимал мою сторону и называл меня своей маленькой принцессой. Он никогда не говорил прямо, но все чувствовали его подспудное неодобрение отвратительных манер Дженис и тонкую поддержку всякий раз, когда я решала не следовать ее примеру.

Когда Дженис просила у него рассказать сказку на ночь, то получала короткую нравоучительную моралите, где в конце обязательно отрубали кому-нибудь голову. Когда же я сворачивалась клубочком на кухонной лавке, Умберто приносил мне особое печенье в синей жестянке и рассказывал нескончаемые истории о рыцарях, прекрасных девах и зарытых сокровищах. Когда я подросла, и начала что-то понимать, он уверял меня, что Дженис свое получит, и очень скоро. Куда бы в жизни она ни пошла, она потащит за собой свой ад, ибо она сама и есть ад, и в свое время она поймет, что ее характер и есть ее наказание. Я, напротив, принцесса, и однажды, если я не поддамся дурному влиянию и удержусь от непоправимых ошибок, встречу симпатичного принца и вручу ему мое волшебное сокровище.

Как же мне было не любить Умберто?

Перевалило за полдень, когда мы с Дженис выложили друг другу все свои новости. Сестрица пересказала все, что узнала в полиции об Умберто, вернее, о Лучано Салимбени, - надо признаться, негусто, а я рассказала все, что случилось со мной после приезда в Сиену.

Мы ели ленч на пьяцца дель Меркато с видом на улицу Недовольных и глубокую зеленую долину. Официант сообщил, что за долиной пролегает мрачная дорога с односторонним движением, улица Врат правосудия, в конце которой в Средние века казнили приговоренных.

- Прелестно, - сказала Дженис, положив локти на стол и шумно прихлебывая суп риболлито. Недолгая грусть ее развеялась как облачко. - Не удивительно, что старый Берди не хотел сюда возвращаться.

- Все же я не могу поверить, - пробормотала я, вяло ковыряя свою еду. Вид обедающей Дженис всегда начисто лишал меня аппетита, а тут еще такие новости. - Если он действительно убил маму и папу, отчего не прикончил и нас?

- Знаешь, - сообщила Дженис, - иногда мне казалось, что он это планирует. Ей-богу, у него глаза становились как у серийного убийцы.

- Может, он мучился от раскаяния? - предположила я.

- Или, - перебила Дженис, - мы были ему нужны - по крайней мере ты, чтобы выцарапать мамину шкатулку у мистера Макарони.

- Вот интересно, - продолжала я, пытаясь применять логику там, где простой логики было недостаточно, - мог он нанять Бруно Карреру следить за мной?

- Ну, ясное дело! - выкатила глаза Дженис. - Можешь не сомневаться, он и твоим барсиком манипулирует.

Я посмотрела на нее тяжелым взглядом, которого сестрица не заметила.

- Надеюсь, ты говоришь не об Алессандро?

- М-м-м, Алессандро, - сказала она, словно пробуя имя на язык. - Ладно, отдаю его тебе, Джулс. Такого и подождать не грех, если только он не в упряжке с Берди.

- Ты отвратительна, - сказала я, не позволяя себя расстроить. - И ты ошибаешься.

- Неужели? - Дженис не любила ошибаться. - Тогда объясни, почему он вломился в твою комнату?

- Что?!

- То самое. - Она неторопливо макнула последний ломтик хлеба в оливковое масло. - В ту ночь, когда я спасла тебя от ищейки по имени Бруно и ты в стельку упилась с артмейстером, Алессандро устроил адскую вечеринку в твоем номере. Не веришь? - Она сунула руку в карман, радуясь возможности раскрыть, так сказать, мне глаза. - Тогда сама посмотри.

Вынув сотовый телефон, она показала мне серию нечетких фотоснимков человека, забирающегося на мой балкон. Нигде не было видно, что это именно Алессандро, но Дженис утверждала, что это был он, а я знаю сестрицу достаточно давно, чтобы заметить на ее лице редкие подергивания мышц около рта, начинавшиеся, когда она говорила правду. - Мне очень жаль, - сказала она почти искренне, - что накрылись твои маленькие фантазии, но тебе нужно знать, что твой Винни-Пух ходит не только за медом.

Я швырнула ей телефон, не зная, что сказать. За последние несколько часов на меня обрушилось слишком много информации, и я, как переполненная водой губка, отказывалась воспринимать что-нибудь еще. Сперва Ромео, мертвый и похороненный, потом Умберто, переродившийся в Лучано Салимени, а теперь еще и Алессандро…

- Не смотри на меня коброй! - прошипела Дженис, привычно узурпируя стратегическую моральную высоту. - Я тебе услугу оказываю! Представь, что ты влюбилась в этого парня, а потом узнала, что его интересуют только фамильные драгоценности!

- Почему бы тебе не оказать мне еще одну услугу? - Я откинулась на спинку стула, чтобы оказаться как можно дальше от Дженис. - Объясни, во-первых, как ты меня нашла, а во-вторых, для чего этот идиотский спектакль с Ромео.

- Ни слова благодарности, и так всю жизнь! - Дженис снова полезла в карман. - Если бы я не спугнула Бруно, ты, может, сейчас валялась бы мертвой! На, смотри, если тебя волнует, придира чертова. - Она швырнула письмо через стол, едва не попав в миску с соусом. - Сама читай. Это настоящее письмо настоящей тетки Роуз, которое мне отдал настоящий мистер Гэллахер. Да, воздуху в грудь набери - это все, что она нам оставила.

Дрожащими руками она прикурила свою одну-в-неделю сигарету. Я смахнула крошки с конверта и достала письмо. Оно было на восьми листах, исписанных теткиным почерком, и, судя "по дате, тетка Роуз оставила его у мистера Гэллахера несколько лет назад.

Вот что там было.

«Мои дорогие девочки!

Вы часто спрашивали о своей маме, но я для вашего же блага не говорила вам правды: боялась, что если вы узнаете, какая она была, то захотите во всем ей подражать. Однако я н e хочу унести правду с собой в могилу, поэтому решила написать обо всем, что боялась вам открыть.

Вам известно, что Диана переехала ко мне жить, когда погибли ее родители и младший брат, но вы не знаете, как именно они умерли . Это была очень печальная история и огромный удар для нее. По-моему, она так никогда и не оправилась от этой потери. Случилась автомобильная авария - на дороге в предпраздничный день было много машин. Диана рассказывала, что у них с братом вышла ссора и она первая затеяла драку. Кажется, она так и не простила себе. Это был сочельник. Она никогда не открывала свои рождественские подарки. Диана была очень верующей девочкой, гораздо благочестивее своей старой тетки. Я хотела ей помочь, но в те дни люди не бегали по психотерапевтам, как взяли моду теперь. Диана увлекалась генеалогией и считала, что по женской линии ее семья происходит от итальянской знати. Она говорила, что перед смертью моя мать открыла ей одну тайну. Мне показалось странным, чтобы моя мама сказала своей внучке нечто такое, чего никогда не говорила мне или Марии, своим родным дочерям, поэтому я не поверила ни слову, но девочка упрямо повторяла, что мы ведем свой род от шекспировской Джульетты, и что на нас лежит проклятие. Она объяснила на свой лад, почему у нас с моим бедным Джимом не было детей и почему ее родители и брат должны были умереть. Я никогда не расспрашивала, просто не мешала ей выговариваться. А когда ее не стало, я все думала, что должна была что-то сделать, как-то ей помочь, но было уже слишком поздно.

Мыс Джимом убеждали Диану закончить колледж и получить диплом, но у нее был слишком непоседливый характер. Не успели мы оглянуться, как она уехала в Европу с единственным рюкзачком за плечами, а через некоторое время написала, что выходит замуж за какого-то итальянского профессора. Я не была у нее на свадьбе. Бедный Джим был уже очень болен, а после его смерти у меня пропало настроение путешествовать. Сейчас я об этом жалею. Диана была совсем одна, с близнецами на руках, потом в их доме случился ужасный пожар и ее муж погиб, а я с ним так и не познакомилась, мир его праху.

Я забрасывала ее письмами, умоляя вернуться домой, но Диана отказалась, такая уж упрямая она уродилась, прости Господи. Она купила для себя и вас маленький дом и поклялась продолжать исследования своего мужа. По телефону она говорила, что ее профессор всю жизнь искал фамильное сокровище, способное остановить проклятие, но я опять не поверила ни слову. Я сказала, нехорошо выходить замуж за родственника, пусть даже очень дальнего, но Диана ответила, что должна так поступить, потому что в ней гены Толомеи от матери и бабки, а он носит имя Толомеи, и эти явления должны соединиться. Мне все это показалось в высшей степени странным. Вас крестили в Сиене и назвали Джульеттой и Джианноццей. Ваша мать утверждала, что такие имена у девочек - семейная традиция.

Я очень старалась убедить Диану вернуться домой, хотя бы приехать в гости, даже покупала билеты, но она была очень увлечена своим исследованием и повторяла, что совсем близко подобралась к сокровищу и что ей нужно встретиться с каким-то человеком по поводу старинного кольца. А вскоре мне позвонили из сиенской полиции и сказали, что произошла ужасная авария и ваша бедная мать погибла. Полицейский добавил, что пока вы у крестных родителей , но скорее всего и вам угрожает опасность, поэтому мне лучше немедленно вас забрать. Когда я за вами приехала, полицейские начали спрашивать, упоминала ли Диана человека по имени Лучано Салимбени, и это очень меня встревожило. Они хотели, чтобы я осталась на слушание дела, но я так боялась, что сразу поехала с вами в аэропорт и улетела домой, не дожидаясь даже бумаг на удочерение. Я сменила вам имена, перекрестив Джульетту в Джулию, а Джианноццу в Дженис, и дала вам свою фамилию, Джейкобе. Я не хотела, чтобы какие-нибудь чокнутые итальянцы вышли на наш след и попытались вас удочерить. Я даже наняла Умберто, чтобы охранять вас и следить, не появится ли поблизости Лучано Салимбени. К. счастью, о нем никто больше не слышал.

Я мало знаю о том, чем занималась Диана в Сиене все эти годы, но я думаю, нашла что-то очень ценное и оставила это в Сиене - для вас. Надеюсь, когда найдете, разделите поровну, по-сестрински. Еще от Дианы остался дом, и мне кажется, ее муж был богат. Если в Сиене вас ожидает большое наследство, надеюсь, вы не забудете о бедном Умберто?

Мне очень неловко признаться, но я не так богата, как вы думаете. Я жила на пенсию бедного Джима, но когда умру, вам двоим ничего не останется, кроме долгов. Надо было сказать вам заранее, но я никогда не умела разговорить на эти темы.

Мне хотелось бы знать больше о сокровище Дианы. Она иногда говорила о нем, но я не слушала - думала, это ее очередная сумасшедшая выдумка. Но в банке в палаццо Толомеи есть человек, который может вам помочь. Не могу, хоть убейте, вспомнить его имя. Он был финансовым консультантом вашей матери и, по-моему, довольно молодым, так что, вероятно, до сих пор пребывает в добром здравии.

Если решитесь ехать, помните, что в Сиене многие верят в истории, которые считала правдой ваша мать. Я очень жалею, что невнимательно слушала ее рассказы. Никому не называйте ваших настоящих имен за исключением того человека в банке. Может, он поможет вам найти дом. Мне бы хотелось, чтобы вы поехали вместе. Диана тоже хотела бы этого. Давно надо было туда вернуться, но я боялась, что с вами может случиться что-то плохое.

Теперь вы знаете, что я не оставила вам средств к существованию. Но я надеюсь, что с этим письмом у вас, по крайней мере, будет шанс найти то, что не удалось отыскать вашей маме. Сегодня утром я встречаюсь с мистером Гэллахером. Зачем я так долго живу? Мне давно пора умереть, не оставив ничего, даже воспоминаний. Как я не хотела, чтобы вы узнали! Я боялась, что вы тут же сбежите, как в свое время Диана, и ввяжетесь в неприятности. Но теперь я убедилась - вы все равно найдете приключения, куда бы ни поехали. Я знаю, что означает это выражение ваших глаз. Так смотрела и ваша мама. Я хочу, чтобы вы знали - я молюсь за вас каждый день.

Умберто знает, где хранятся распоряжения на случай похорон.

Благослови Бог ваши невинные сердца!

С любовью, тетя Роуз».


V.III

<p><strong> V.III </strong></p>

Ужели в небесах нет милосердья,

Чтоб в глубину тоски моей взглянуть?

Сиена, год 1340-йотРождества Христова

Запертая в своей комнате на самом верху башни палаццо Толомеи, Джульетта ничего не знала о том, что происходит внизу, в городе. Ее держали, не выпуская, с самого дня похорон Тебальдо, и никому не позволялось ее навещать. Оконные ставни были прибиты гвоздями одним из людей Толомеи, а пищу подавали в щель под дверью, хотя это мало что меняло - Джульетта ничего не ела.

Первые несколько часов своего заключения она умоляла всех, кто мог слышать через дверь, выпустить ее.

- Дражайшая тетушка! - взывала она, прижавшись мокрой от слез щекой к двери. - Не обращайтесь со мной так, прошу вас! Помните, чья я дочь!… Милые кузины! Вы слышите меня? - Но когда никто не осмелился ответить, Джульетта начала кричать на охранников, проклиная их за послушание приказам дьявола в человеческом обличье.

Никто не говорил ни слова, и, в конце концов, она пала духом. Ослабев от горя, она лежала на постели, натянув простыню на лицо, не в силах думать ни о чем другом, кроме окровавленного тела Ромео и как она не смогла предотвратить его ужасную смерть. Лишь тогда дрожащие от страха слуги подошли к двери с питьем и пищей, но Джульетта от всего отказалась, даже от воды, в надежде приблизить собственный конец и догнать любимого на пути в рай, прежде чем он уйдет слишком далеко.

Единственный долг, который оставалось выполнить в этой жизни, - тайно написать обо всем Джианноцце. Письмо было задумано как прощальное, и слезы часто капали на пергамент, размывая чернила, но и оно разделило участь других писем, написанных при свете свечного огарка и спрятанных под отставшей половицей. Подумать только, писала Джульетта, когда-то ее так интересовал мир и все живущие в нем люди, но теперь она понимает, что брат Лоренцо был прав от начала до конца. «Мир смертных - это мир праха, - говорил он. - Везде, где ты ступаешь, он рассыпается прямо под ногой, и если шагать неосмотрительно, потеряешь равновесие и упадешь за край, прямо в преддверие ада». «Именно туда я и попала, - думала Джульетта, - в бездну, откуда молитвы не долетают до Небес».

Джианноцца тоже знавала подобные беды. При всех своих передовых взглядах, отец, обучавший дочерей письму и чтению, в вопросах брака скрупулезно следовал традициям. Дочери для него были эмиссарами, которых надлежало разослать для заключения союзов с влиятельными людьми в дальних краях, поэтому, когда двоюродный брат жены, дворянин с большим имением к северу от Рима, намекнул о своем желании завязать с Толомеи более близкие связи, отец сказал Джульетте, что ей нашли мужа. В конце концов, она на четыре минуты старше сестры Джианноццы и первой должна выйти замуж.

Услышав новость, сестры много дней провели в слезах по поводу скорой разлуки и жизни вдалеке друг от друга. Но отец был неумолим, а мать и того суровее - все-таки жених был ее кузен, а не какой-нибудь посторонний, и, наконец, девочки решились подойти к родителям со смиренной просьбой.

- Отец, - сказала Джианноцца, у которой достало мужества высказать их общее мнение. - Джульетта польщена вашими планами насчет ее будущего, но умоляет вас подумать, не лучше ли послать туда меня. Вы знаете, что сердце Джульетты всегда лежало к монастырской жизни, и она опасается, что будет счастливой невестой лишь одного Христа. Я, наоборот, ничуть не возражаю против раннего брака. Я с удовольствием стала бы хозяйкой в собственном доме. Поэтому мы решились просить… - Джианноцца впервые перевела взгляд на мать, надеясь на ее снисхождение. - Не согласитесь ли вы отправить в Рим нас двоих - меня как невесту, а Джульетту как послушницу в тамошний монастырь? Так мы сможем часто видеться, и вам не придется волноваться за нас.

Видя, что Джульетта категорически не хочет выходить замуж, отец, в конце концов, согласился, чтобы ее заменила Джианноцца, но о второй части плана и слышать не хотел.

- Если Джульетте не по нраву жених или еще что, - сказал он, сидя за большим столом, скрестив руки на груди, а все его женщины стояли перед ним смиренными просительницами, - она выйдет замуж позже, когда перерастет всю эту… чепуху. - Он покачал головой, раздосадованный вмешательством в свои планы. - Не надо было учить вас читать, вот что. Наверное, вы потихоньку читаете Библию за моей спиной? Этого достаточно, чтобы забить девичьи головки всяким безрассудством!

- Но, отец…

Тут выступила вперед их мать. Глаза ее сверкали.

- Какой позор! - шикнула она на дочерей. - Да как вы смеете ставить отца в такое положение! Мы богаты, а вы просите его поступить как бедняк! У каждой из вас огромное приданое, так что иной принц не устоит! Но мы разборчивы. Многие сватали тебя, Джульетта, и отец всем отказал - знал, что найдутся женихи и получше. А теперь ты хочешь, чтобы мы радовались, увидев тебя в монашеском чепце? Можно подумать, у нас нет средств или связей для приличных партий дочерям! Позор вам, недостойные, раз вы ставите свои прихоти выше чести семьи!

Так Джианноцца вышла замуж за человека, которого никогда не видела прежде, и провела брачную ночь с супругом в три раза старше себя, у которого были глаза ее матери и руки незнакомца. Когда на следующее утро она прощалась с родными, навсегда уезжая со своим мужем, она обняла всех по очереди, не произнеся ни слова. Ее губы были плотно сжаты, чтобы не вырвались накопившиеся проклятия в адрес родителей.

Слова нашлись позже, в письмах из ее нового дома, адресованных не напрямую Джульетте, но ее другу, брату Лоренцо, который тайно передавал ее послания сестре, когда Джульетта приходила в часовню на исповедь. То были письма, которые невозможно забыть, письма, преследовавшие своего читателя, и Джульетта часто ссылалась на них в ответных посланиях - например, соглашаясь с сестрой, что «действительно, как ты и говорила, в этом мире есть мужчины, процветающие на пороках и живущие лишь страданиями других». Но она всегда указывала Джианноцце на светлую сторону вещей: ее муж, старый и немощный, несомненно, умрет, когда она еще будет молода; пусть ей не позволяют выходить из дому, зато вид из окон дворца великолепен, - и даже осмеливалась возражать: «Что бы ты ни говорила, дорогая моя, находиться в мужском обществе порой бывает приятно. Не все они отпетые негодяи».

В прощальном письме Джианноцце, написанном в своем одиночном заключении на следующий день после похорон Тебальдо, Джульетта уже не так уверенно смотрела в будущее. «Ты права, - просто признавалась она, - а я ошибалась. Когда жизнь становится горше смерти, не стоит продолжать бесполезное существование».

Она решила отказываться от пищи, пока тело не сдастся окончательно, отпустив душу для воссоединения с Ромео, но на третий день голодовки - губы пересохли, голова отчаянно болела - Джульетту стала преследовать новая мысль: куда именно в раю ей надлежит отправиться, чтобы найти Ромео? Это же огромный сад, иначе и быть не может, и никто не знает, попадут ли их души в одно и то же место. Джульетта очень боялась, что не попадут.

Пусть и не совсем безгрешная в глазах Господа, но она все же невинная девушка, а за Ромео наверняка тянется длинный шлейф вольностей и грехов. Кроме того, над его телом не читали молитвы, не совершали погребальных обрядов, поэтому вознесение в рай для Ромео становилось более чем сомнительным. Неужели рок сулил ему бродить по земле призраком, израненным и окровавленным, пока какой-нибудь добрый самаритянин не сжалится и не предаст его тело земле?

Джульетта с судорожным вздохом села на кровати. Если она сейчас умрет, кто позаботится о достойном погребении Ромео? Если Толомеи найдут тело во время очередных похорон, на уважение к покойному рассчитывать нечего. Нет, подумала она, протянув дрожащую руку к воде, придется пожить еще немного, пока не удастся переговорить с братом Лоренцо.

Куда, черт возьми, запропастился монах? В своем горе Джульетта не желала говорить ни с кем, даже со старым другом, и испытывала странное облегчение оттого, что он не приходил. Но теперь, когда у нее созрел план, который Джульетта не могла осуществить своими силами, она была в ярости, что монаха нет рядом. Она съела всю еду до последней крошки, которая нашлась в комнате. Позже ей пришло в голову, что дядя Толомеи мог и запретить пускать монаха, чтобы не выносить сор из избы.

Безостановочно ходя по комнате, изредка проверяя через щель в забитых ставнях, день сейчас или ночь, Джульетта, в конце концов, решила повременить со смертью. Не потому, что у нее появилось желание жить, просто оставалось две задачи, которые могла выполнить только она. Одной из них было связаться с братом Лоренцо или другим монахом, страшащимся Господа больше, чем дядя Толомеи, и устроить так, чтобы Ромео похоронили как должно. Другая задача состояла в том, чтобы заставить Салимбени мучиться так, как не страдал ни один человек на земле.

Монна Агнесса умерла в День Всех Святых, пролежав на смертном одре более полугода. Кое-кто шептался, что бедная леди прожила так долго назло своему мужу, мессиру Салимбени, чей новый свадебный наряд был готов с самого обручения с Джульеттой Толомеи в августе.

Похороны прошли в Рокка ди Тентеннано, неприступной крепости Салимбени в Валь-д'Орсии. Бросив горсть земли на гроб жены, вдовец ускакал в Сиену с быстротой и проворством крылатого купидона со стрелой в мягком месте. Его сопровождал лишь старший сын, девятнадцатилетний Нино, закоренелый убийца, осквернивший Палио, как поговаривали некоторые, чья собственная мать упокоилась в фамильном склепе Салимбени за несколько лет до монны Агнессы из-за простого недомогания, случившегося по глупому недосмотру.

Приличия требовали соблюсти траур, но мало кто удивился, что могущественный человек так скоро вернулся в город. Салимбени славился быстротой ума; если другие мужчины много дней носили траур по жене или ребенку, он забывал о потере через несколько часов и никогда не упускал выгодных деловых предложений.

Несмотря на подозрительные сделки и ожесточенное соперничество с домом Толомеи, Салимбени многие невольно восхищались до раболепия. Появляясь на любом собрании, он сразу становился центром внимания. Когда он был в хорошем расположении духа, окружающие встречали угодливым смехом любую его шутку, даже не расслышав толком, что он сказал. Его щедрость располагала к нему иностранцев, а ведь все знали - завоевав их доверие, получишь высокую прибыль. Понимая динамику города лучше, чем кто бы то ни было, Салимбени знал, когда протянуть бедняку кусок хлеба, а когда твердо стоять на своем перед Советом Девяти. Он не случайно одевался как римский император - в тонкую шерстяную тогу с алой каймой, - ибо он правил Сиеной как собственной миниатюрной империей, и любого, посмевшего восстать против него, моментально объявляли предателем.

Привыкнув видеть в Салимбени талантливого политика и финансиста, сиенцы с изумлением заметили, что он не на шутку влюблен в меланхоличную племянницу мессира Толомеи. На мессе он вежливо кланялся бледной девице, которая упорно не желала смотреть на него, ненавидя не только из-за гибели своей семьи - весть об этой трагедии успела разлететься по Сиене, - но и за то, что он изгнал из города ее возлюбленного Ромео, обвинив его в подлом убийстве Тебальдо Толомеи.

Почему, спрашивали себя многие, человек такого положения проглатывает собственную гордость, лишь бы жениться на девушке, которая никогда его не полюбит, проживи он хоть тысячу лет? Конечно, Джульетта редкая красавица, многие юноши грезили о ее безукоризненно очерченных губах и синих мечтательных глазах, но совсем иное дело, когда достигший всего Салимбени, презрев приличия, требует девушку себе в жены через считанные дни после исчезновения ее возлюбленного и смерти собственной супруги.

- Это дело чести! - говорили одни, одобряя помолвку. - Ромео бросил Салимбени вызов из-за Джульетты, а у подобных поединков лишь один исход: победитель остается жить, проигравший должен умереть, а женщина достается выжившему, хочет он того или нет.

Другие выражались без обиняков, признаваясь, что усматривают в действиях Салимбени козни дьявола.

- Это человек, - шептали они маэстро Амброджио поздним вечером за бутылкой вина в таверне, - чья власть не встречает отпора. Эта зловещая власть представляет угрозу уже не только нам, но и ему самому. Вы сами сказали, маэстро: добродетели Салимбени, перезрев, превратились в пороки. Его аппетиты к славе и власти настолько пресыщены, что он вынужден искать другие источники питания.

Примеры подобного питания были не просто слухами: иные сиенские дамы лично подтверждали все более изощренные нездоровые вкусы Салимбени.

Одна поведала маэстро по секрету, что знавший толк в удовольствиях и всегда любивший раболепие Салимбени с некоторых пор почитал за обиду слишком явную готовность исполнять его прихоти. Он начал выискивать непокорных или откровенно враждебных, чтобы полнее ощутить свое могущество. Ничто не радовало его больше, чем стычка, чаще всего с недавно приехавшим в Сиену иностранцем, который еще не знал, что с Салимбени не спорят.

Но слухи доходили даже до дерзких иностранцев, и вскоре Салимбени, к его огромному раздражению, повсюду встречали тошнотворные улыбки и преувеличенная любезность, когда он появлялся в городе, считая, что переоделся до неузнаваемости. Большинство дельцов ничего так не хотели, как запереться на засов от ненасытного клиента, но в отсутствие мужчин, готовых применить закон против этого тирана, мог ли частный промысел обезопасить себя от подобного вторжения? Разнузданная игра в непрестанный поиск достойного вызова его могуществу продолжалась при попустительстве магистратов, а многочисленным прихлебателями и зависимым от Салимбени людям оставалось лишь подсчитывать опасности, которые таит в себе гордыня, и неминуемые трагические последствия столь очевидной слепоты к здравому смыслу.

- Вы сами видите, маэстро, - заключила дама, всегда готовая поделиться сплетней с теми из соседей, которые, завидев ее на улице, не плевали на землю. - В одержимости этого господина той девицей нет ничего странного. - Она оперлась на щетку и поманила художника ближе, боясь, что кто-нибудь подслушает ее гениальную догадку. - Это прелестное цветущее создание не только племянница его кровного врага, но и сама имеет все причины гнушаться этим человеком. Нельзя даже предположить, что ее ожесточенное сопротивление перейдет в милую покорность, и она по доброй воле пустит его к себе на ложе. Понимаете, в чем тут соль, маэстро? Женившись на ней, наш господин обеспечивает себе постоянный запас своего излюбленного афродизиака - ненависти, причем из источника, который никогда не иссякнет.

Свадьба Салимбени состоялась через восемь дней после похорон. Не успела высохнуть кладбищенская земля у него под ногтями, как свежеиспеченный вдовец, не теряя времени, потащил к алтарю следующую жену, торопясь влить в чахнущее фамильное древо Салимбени драгоценную кровь Толомеи.

При всей харизме и щедрости Салимбени, неприкрытую демонстрацию его безграничного эгоизма жители Сиены восприняли с отвращением. Когда свадебная процессия проезжала по городу, многие отмечали ее сходство с триумфальным военным парадом римских времен: шли захваченные в дальних странах живые трофеи - люди и звери, доселе невиданные, и на лошади ехала королева в оковах, коронованная в насмешку, - все показал потрясенным зевакам, толпившимся у стен домов, ликующий полководец, приветствовавший толпу из колесницы.

Зрелище тирана во всей его славе породило множество пересудов и слухов, шлейфом волочившихся за мессиром Салимбени со дня Палио. Все видели, что человек, которого молва заклеймила отъявленным убийцей, едет как король, сияя и торжествуя, и никто слова не смеет вымолвить против его воли. Ясно, что тот, кому сходят с рук любые преступления, включая откровенное принуждение невесты к браку, способен на все.

Стоя под мелкой ноябрьской моросью и глядя на юную девушку, на долю которой выпали все мыслимые испытания, маэстро Амброджио поймал себя на том, что молится, чтобы кто-нибудь вышел вперед и спас Джульетту от злосчастной судьбы. В глазах толпы она была столь же прекрасна, как и раньше, но опытный глаз художника отметил, что красота ее теперь скорее напоминала каменную Афину, чем улыбчивую очаровательную Афродиту.

Как он желал в эту минуту, чтобы Ромео ворвался в город с ордой иностранных наемников и спас любимую, прежде чем станет слишком поздно! Но Ромео, говорили люди, качая головами, далеко, в чужих краях, где Салимбени его не достать, утешается женщинами и вином.

И тут стоявший в капюшоне, накинутом для защиты от дождя, маэстро Амброджио вдруг понял, как нужно завершить большую фреску в палаццо Публико. Там должна быть невеста, печальная дева, погруженная в горькие воспоминания, и всадник, покидающий город, но наклонившийся с седла, чтобы услышать мольбу художника. Только исповедь молчаливой стене, думал маэстро, сможет облегчить эту боль и помочь пережить ненавистный день.

Едва закончив завтрак, Джульетта поняла, что это ее последняя трапеза в доме Толомеи: монна Антония подсыпала в пищу какого-то снадобья, чтобы успокоить и обезволить племянницу. Тетка не подозревала, что Джульетта не имела намерения сопротивляться в день свадьбы, отказавшись, например, идти. Как иначе она подберется достаточно близко к Салимбени, чтобы заставить его страдать?

Она все видела как сквозь пелену: свадебный кортеж, открытые рты уличных зевак, запрудивших город, сурово-торжественную городскую знать, заполнившую темный собор, - и лишь когда Салимбени поднял ее вуаль и показал брачный венец епископу и восхищенно ахнувшим гостям, Джульетта очнулась от полусна и с отвращением отшатнулась.

Венец был настоящей короной из золота и сверкающих камней, подобного которому никогда не видали в Сиене и ее окрестностях. Роскошный убор больше подходил принцессе крови, чем угрюмой селянке, но куплен был не для Джульетты, а ради удовольствия Салимбени.

- Как тебе нравится мой подарок? - спросил он, пристально глядя ей в лицо. - Тут два сапфира из Эфиопии, синие, как твои глаза. Ах, бесценные драгоценности казались такими одинокими, что я подкинул им в компанию два египетских изумруда - они напоминают мне, с каким выражением тот парень - Ромео, кажется? - когда-то смотрел на тебя. - При виде пораженной Джульетты Салимбени улыбнулся. - Скажи, дорогая моя, разве ты не находишь меня щедрым?

Нечеловеческим усилием воли сдержавшись, Джульетта ответила:

- Вы, мессир, более чем щедры.

Он с удовольствием рассмеялся ее ответу.

- Рад это слышать. Мы отлично поладим, вот увидишь.

Но епископ расслышал зловещее замечание; его и священников, которые присутствовали на свадебном пиру и вошли освятить опочивальню святой водой и окурить ладаном, покоробило зрелище, представшее их глазам - палио Ромео, расстеленное на кровати.

- Мессир Салимбени! - воскликнули они. - Но вы не можете застелить ложе этим палио!

- Отчего же? - спросил Салимбени, стоя с кубком вина в компании веселых музыкантов.

- Потому что, - ответили священники, - оно принадлежит другому человеку. Его вручила Ромео Марескотти сама Дева Мария, и оно предназначалось только для его брачного ложа. Как вы дерзнули бросить вызов воле Небес?

Но Джульетта очень хорошо знала, почему Салимбени положил палио на постель и велел вставить зеленые изумруды в брачный венец. Он всячески напоминал ей - Ромео мертв, и она не в ее силах вернуть его назад.

В конце концов, Салимбени вышвырнул из комнаты священников, не получив благословения на брачную ночь, а потом, пресытившись льстивыми речами пьяных гостей, вышвырнул и их вместе с музыкантами. Если некоторые и удивились неожиданной резкости своего патрона, то все понимали, что у него есть веская причина оборвать веселье - она сидела в углу в полусне, но даже в своем рассеянном состоянии была слишком хороша, чтобы далее терпеть в спальне посторонних.

Пока Салимбени прощался с гостями, выслушивая пожелания всяческих благ, Джульетта незаметно взяла нож с праздничного стола и спрятала под одеждой. Весь вечер она смотрела на этот нож и видела, как в лезвии отражается пламя свечей, когда слуги режут мясо. Еще не взяв его в руку, она уже начала планировать, как именно будет кромсать своего ненавистного жениха. Из писем Джианноццы она знала, что в брачную ночь настанет момент, когда Салимбени придет к ней раздетый и с мыслями о чем угодно, кроме стычки на ножах, и понимала, что этот момент нельзя упустить.

Она страстно мечтала нанести смертельный удар такой силы, чтобы брачное ложе было залито его, а не ее, кровью, но еще больше ей хотелось отсечь мужское достоинство и насладиться криками Салимбени, прежде чем погрузить нож в его дьявольское сердце.

Дальнейшие планы ее были довольно смутными. Она не общалась с братом Лоренцо после встречи в соборе Святого Христофора, в его же отсутствие не нашлось другого сочувствующего ей человека, а тело Ромео, по всей вероятности, так и лежит непогребенным в склепе Толомеи. Возможно, монна Антония приходила к Тебальдо на могилу на следующий день помолиться и зажечь свечу, но Джульетта не сомневалась - если бы тетка споткнулась о тело Ромео, об этом узнала бы вся Сиена. Весь город сбежался бы смотреть, как за каретой обезумевшей от горя матери тащится на веревке привязанное за ноги тело предполагаемого убийцы Тебальдо.

Когда Салимбени вошел в спальню своей невесты, где горели толстые свечи, она не успела еще договорить молитвы и придумать, где спрятать нож. Повернувшись к незваному гостю, девушка была шокирована, что он пришел в одной тунике. Вид оружия в его руках испугал бы ее меньше, чем зрелище самих голых рук и ног.

- Мне казалось, традиция велит дать супруге время приготовиться, - начала она дрожащим голосом.

- О, по-моему, ты вполне готова! - Салимбени закрыл дверь, подошел к Джульетте и с улыбкой взял ее за подбородок. - Сколько бы ты ни заставила меня ждать, я никогда не стану человеком, который тебе по сердцу.

Джульетта часто задышала - от его прикосновений и запаха к горлу подкатывала тошнота.

- Но вы мой супруг… - робко пробормотала она.

- Уже? - Он с насмешливым видом склонил набок голову. - Тогда отчего ты не приветствуешь меня поласковее, женушка? К чему этот ледяной взгляд?

- Я… - с трудом выговорила Джульетта, - я еще не привыкла к вашему присутствию.

- Ты меня разочаровываешь, - сказал Салимбени со странной улыбкой. - Мне говорили, в тебе больше храбрости. - Он покачал головой с притворной досадой. - Я начинаю верить, что когда-нибудь ты сможешь меня полюбить.

Когда Джульетта не ответила, он запустил руку в вырез ее свадебного платья, пытаясь добраться до груди. Джульетта задохнулась, ощутив жадные пальцы, и на секунду забыла о своем хитроумном плане сделать вид, что она покорилась.

- Как ты осмелился коснуться меня, смердящий козел! - прошипела она, пытаясь перехватить и отбросить от себя его руку. - Бог не позволит тебе тронуть меня!

Салимбени радостно засмеялся, встретив внезапное сопротивление, и запустил пальцы глубоко в ее волосы, удерживая за затылок во время поцелуя. Только когда девушку едва не вырвало, он оторвался от ее рта и сказал, дыша ей в лицо перегаром кислого вина:

- Скажу тебе по секрету: старый Боженька любит смотреть. - С этими словами он легко поднял ее и бросил на кровать. - Иначе, зачем он создал твое тело и отдал мне его для утехи?

На мгновение он отпустил ее, чтобы расстегнуть пояс на тунике, и Джульетта попыталась уползти прочь. Но он поймал ее за щиколотки и затащил назад. Спрятанный у бедра нож стало видно под задравшимися юбками. Заметив мясной резак, предполагаемая жертва зашлась неистовым хохотом.

- Тайное оружие! - воскликнул он, выхватив его и любуясь безукоризненной заточкой. - Ты уже знаешь, как мне угодить!

- Гнусная свинья! - Джульетта пыталась отобрать нож у Салимбени, едва не порезавшись при этом. - Это мое!

- Неужели? - С растущим удовольствием он смотрел на ее искаженное лицо. - Тогда попробуй возьми! - Одно быстрое движение, и нож задрожал, глубоко вонзившись в деревянную балку далеко от кровати. В отчаянии Джульетта попыталась пнуть Салимбени в пах, но он повалил ее на кровать, спиной на палио, скрутив так, чтобы не дать оцарапать его или плюнуть в лицо. - Ну вот, - насмешливо сказал он фальшиво-нежным тоном. - Какие еще сюрпризы ты приготовила мне, дорогая?

- Проклятие! - Вне себя бросила Джульетта, невольно оскалившись и пытаясь высвободить руки. - Проклятие всему, что тебе дорого! Ты убил моих родителей, зарезал Ромео! Ты будешь гореть в аду, а я приду гадить на твою могилу!

Лишенная своего оружия, она беспомощно лежала, глядя в торжествующее лицо того, кому полагалось сейчас плавать в луже крови, с отрезанным членом или уже мертвому.

Было отчего впасть в отчаяние, и Джульетта потеряла последнюю надежду.

Но тут произошло нечто странное. Неожиданно она ощутила тепло, исходившее от кровати и пронизывавшее все ее тело. Это было странная, покалывающая теплая волна, словно она лежала на сковороде над медленным огнем, а когда ощущение усилилось, Джульетта вдруг расхохоталась. Она в одно мгновение поняла, что переживает момент религиозного экстаза и что Дева Мария посылает свое Божественное чудо через палио, на котором она лежала.

Безумный смех Джульетты задел Салимбени сильнее, чем любое оскорбление или оружие, которые она могла против него применить. Он ударил ее по лицу один раз, другой, третий, но ничего не добился. Казалось, пощечины лишь разжигают ее сумасшедшее веселье. Бросив попытки заставить ее замолчать, он начал тянуть и рвать шелк, прикрывавший ее грудь, но в возбуждении не смог разобраться в хитроумном устройстве женского наряда. Проклиная не в меру усердных портных Толомеи, Салимбени принялся за юбки Джульетты, роясь в бесчисленных оборках в поисках менее укрепленного входа.

Джульетта даже не сопротивлялась. Она лежала на спине, все еще смеясь, пока Салимбени строил из себя дурака, ибо она была уверена, что сегодня он бессилен причинить ей вред. Как бы Салимбени ни старался поставить ее на место, Дева Мария всегда будет рядом с обнаженным мечом, чтобы воспрепятствовать нечестивому вторжению и защитить святое палио от акта варварского святотатства.

Жителям Сиены отлично известно, что сплетня может быть и чумой, и мстителем, - смотря кто пал жертвой слухов. Сплетня коварна, прилипчива и фатальна: раз пометив человека, она не отцепится, пока не испортит ему жизнь. Не добившись успеха в первый раз, сплетня слегка изменится и прыгнет на жертву сверху или снизу. Куда бы ты ни уехал, как бы тихо ни притаился, сплетня тебя все равно найдет.

Впервые маэстро Амброджио услыхал сплетню в мясной лавке. Позже в тот же день он слышал ее, произнесенную шепотом, у булочника. И когда он вернулся домой с корзиной провизии, он знал достаточно, чтобы начать действовать.

Забыв об обеде, маэстро направился прямо в заднюю комнату, принес оттуда портрет Джульетты Толомеи и вновь поставил на мольберт, ибо картина так и осталась незаконченной. Теперь художник знал, что дать ей в молитвенно сложенные руки: не четки и не распятие, но розу о пяти лепестках, rosa mistica [42] . Старинный символ Девы Марии, этот цветок считался символом тайны ее девственности и непорочного зачатия. По мнению маэстро Амброджио, нельзя было найти лучшей эмблемы небесного покровительства невинности.

Сложность для маэстро представляла задача изобразить цветок так, чтобы заставить зрителя вспомнить о религиозной доктрине, а не отвлекать соблазнительной органической симметрией лепестков. Это был настоящий вызов, который маэстро принял всем сердцем. Смешивая краски, чтобы получить самые чудесные оттенки красного, он изо всех сил старался думать исключительно о ботанике.

Но это было выше его сил. Слухи, ходившие в городе, были слишком прекрасны и желанны, чтобы не возрадоваться. Говорили, что после свадьбы Салимбени и Джульетты Толомеи Немезида весьма своевременно наведалась в спальню невесты и милосердно не дала свершиться акту чудовищной, невыразимой жестокости.

Одни называли это чудом, другие - человеческой натурой или простой логикой, но независимо от причины все сходились в одном: жених так и не смог выполнить супружеский долг.

Доказательств этой поразительной ситуации, как понял маэстро, предостаточно. С Салимбени волей-неволей приходилось считаться, поэтому многие пристально следили за тем, что происходит в его доме, и выходило вот что: зрелый мужчина женится на прелестной молодой девушке и проводит брачную ночь в ее постели. Через три дня он покидает палаццо и находит уличную проститутку, однако оказывается неспособен воспользоваться ее услугами. Когда мадам любезно предлагает ему разнообразные снадобья и порошки, он в бешенстве кричит, что перепробовал уже все это шарлатанство и ничего не помогло. Все это позволяло сделать вывод, что на брачном ложе он опозорился как мужчина и даже лекари ему не помогли.

Другое доказательство предполагаемого положения дел заслуживало куда большего уважения, ибо исходило из самого дома Салимбени. На людской памяти в этой семье исстари существовала традиция осматривать простыни после брачной ночи, чтобы убедиться в девичьей незапятнанности невесты. Если на простыне не было крови, девушку с позором возвращали родителям, а Салимбени прибавляли новое имя к длинному списку кровных врагов.

Наутро после свадьбы самого Салимбени окровавленных простыней не оказалось, и священным стягом Ромео никто торжествующе не размахивал. Единственным, кто знал о судьбе палио, был слуга, которому приказали в тот же день отнести ларец с шелковым знаменем мессиру Толомеи, извинившись за неблагочестивое снятие его с тела Тебальдо. А когда, наконец, через несколько дней постельное белье с пятнами крови вручили горничной, которая отнесла его кастелянше, а та тут же передала старейшей женщине клана, почтенная матрона с первого взгляда распознала подлог.

Чистота невесты была делом великой чести и требовала, соответственно, искуснейшей подделки, и поэтому по всему городу старухи соревновались друг с другом в составлении наиболее правдоподобных смесей, которые можно быстро нанести на брачные простыни в отсутствие настоящего события. Тут одной крови недостаточно, ее нужно смешивать с другими субстанциями, и у матриарха каждого семейства имелся собственный тайный рецепт и способ распознавания обмана. Подобно алхимикам древности эти женщины изъяснялись не обычным языком, но магическими терминами; философским камнем для них оставалось идеальное сочетание наслаждения и боли, мужского и женского начал.

Поэтому пожилую женщину, закаленную в любом пекле, кроме адского, и познавшую любую науку, кроме колдовства, ни на секунду не обманула брачная простыня Салимбени, пятна на которой явно были нанесены рукой профана-мужчины, и в глаза не видевшего своей невесты после неудачи в брачную ночь. Но, разумеется, никто не отважился заговорить об этом с главой дома, ибо уже все знали, что проблема вовсе не в юной супруге, а в самом Салимбени.

Закончив портрет Джульетты Толомеи, возбужденный маэстро Амброджио явился в палаццо Салимбени через неделю после свадьбы под предлогом, что фрески требуют осмотра и, возможно, реставрации. Никто не осмелился противоречить знаменитому маэстро или беспокоить хозяина по такому пустяку, поэтому много дней художник приходил и бродил по дому, где душа пожелает.

Его целью было попытаться встретиться с Джульеттой и предложить ей свою помощь. Маэстро понимал, что шансов на такую встречу мало, но твердо знал, что не успокоится, пока не сообщит девушке, что она не одинока и у нее есть друзья в этом мире. Однако, сколько бы он ни ждал, лазая по стремянкам, притворяясь, что нашел огрех в собственной работе, молодая женщина никогда не спускалась на первый этаж и никто в доме не упоминал ее имени. Она словно перестала существовать.

Однажды вечером, стоя на самом верху высокой стремянки, в третий раз осматривая какой-то герб и думая, что пора менять стратегию, маэстро Амброджио нечаянно подслушал разговор Салимбени с сыном Нино, который происходил в соседней комнате. Явно полагая, что их не слышат, двое мужчин удалились в эту малообитаемую часть дома, чтобы обсудить один деликатный вопрос, не подозревая, что через приоткрытую боковую дверь замерший на своей стремянке художник слышит каждое слово.

- Я хочу, чтобы ты, - сказал Салимбени своему сыну, - отвез монну Джульетту в Рокка ди Тентеннано и присмотрел, чтобы ее должным образом… устроили.

- Так быстро? - воскликнул молодой человек. - А ты не думаешь, что пойдут слухи?

- Слухи уже пошли, - мрачно отозвался Салимбени, явно привыкший к откровенным разговорам с сыном. - И я не хочу, чтобы дело дошло до бунта. Тебальдо, Ромео, все такое прочее… Да и тебе не помешает на время уехать из города, пока люди не подзабудут эту историю. Слишком много всего случилось в последнее время. Чернь волнуется. Это меня беспокоит.

Нино издал звук, который мог означать только саркастическую усмешку.

- Может, тебе поехать вместо меня? Перемена климата…

- Молчать! - У панибратства Салимбени имелся предел. - Поедешь ты и увезешь ее с собой. Глаза б мои не смотрели на эту непокорную шлюху! Мне тошно держать ее в своем доме. А когда приедешь в Рокка, я хочу, чтобы ты задержался там на некоторое время.

- Остаться в Рокка? - Для Нино не было ничего противнее, чем торчать в деревне. - И надолго?

- Пока она не забеременеет.

Возникла многозначительная пауза. Маэстро Амброджио вцепился в лестницу обеими руками, потому что у него подкосились ноги.

- О нет, - попятился Нино, про себя находя эту просьбу нелепой. - Только не я. Пусть кто-то другой. Кто угодно.

С побагровевшим от ярости лицом Салимбени подошел к сыну и взял его за ворот.

- Нет нужды говорить тебе, что происходит. На карту поставлена наша честь. Я бы с радостью прикончил ее, но она Толомеи. Придется поселить ее в глуши, куда никто не заглядывает; пусть возится с детьми и уберется с моих глаз. - Он отпустил сына. - Люди скажут, что я поступил милосердно.

- Дети? - Отцовский план нравился Нино все меньше и меньше. - Сколько же лет прикажешь мне спать с этой моей матерью?

- Ей шестнадцать, - огрызнулся Салимбени. - И ты сделаешь, как я приказываю. Еще до конца зимы я хочу, чтобы все в Сиене знали, что она беременна моим ребенком. Желательно мальчиком.

- Приложу все усилия, - иронически отозвался Нино.

Уловив легкомысленные нотки в интонациях сына, Салимбени предостерегающе поднял палец:

- Но Боже тебя упаси не уследить за ней. Никто, кроме тебя, не должен ее касаться! Я не желаю хвастаться бастардом.

Нино вздохнул.

- Хорошо. Стану Парисом, увозящим жену старика. Хотя она ведь тебе не жена?

Звонкая оплеуха не стала для Нино неожиданностью - он сам напрашивался на нее.

- Так и надо, - сказал он, отступая. - Бей меня каждый раз, когда я говорю правду, и награждай, когда поступаю дурно. Скажи, чего ты хочешь: уничтожить соперника, друга, девичью невинность, - я все сделаю. Но не проси уважать тебя после этого.

Когда поздно вечером маэстро Амброджио вернулся в мастерскую, он ни о чем не мог думать, кроме как о подслушанном разговоре. Как в его родной благочестивой Сиене могла расцветать ядовитым цветом столь изощренная порочность? Почему никто не пытается остановить негодяев? Художник чувствовал себя старым и немощным. Он уже жалел, что ходил в палаццо Салимбени: каким облегчением было бы не знать о гнусном плане!

Придя в мастерскую, он обнаружил, что синяя дверь приоткрыта. Маэстро неуверенно подумал, что забыл запереть ее, когда уходил, но, не услышав приветственного лая Данте, испугался, что в дом забрались грабители.

- Эй! - Он толкнул дверь и боязливо переступил порог, удивившись зажженным лампам. - Кто здесь?

Почти сразу кто-то оттащил его от двери и плотно прикрыл ее. Повернувшись лицом к ожидаемому врагу, маэстро, однако, увидел не злонамеренного незнакомца, а Ромео Марескотти. А рядом стоял брат Лоренцо с Данте на руках, зажимая псу морду, чтобы тот не лаял.

- Хвала небесам! - воскликнул маэстро Амброджио, глядя на молодых людей и восхищаясь их густыми бородами. - Вернулись, наконец, из дальних стран?

- Не таких уж дальних, - сказал Ромео. Слегка прихрамывая, он подошел к столу и сел. - Мы скрывались в монастыре неподалеку отсюда.

- Вы оба? - изумился художник.

- Брат Лоренцо, - пояснил Ромео, морщась и растирая ногу, - спас мне жизнь. Салимбени бросили меня в склеп умирать, но друг нашел меня и вернул к жизни. Я давно был бы мертв, если бы не он.

- Господь, - возразил брат Лоренцо, опуская, наконец, собаку на пол, - хочет, чтобы ты жил. И он пожелал, чтобы я тебе помог.

- Господь, - отозвался Ромео с тенью прежнего лукавства, - многого от нас хочет, не правда ли?

- Вы не могли вернуться более своевременно, - заторопился маэстро, бегая по мастерской в поисках вина и кружек. - Я слышал…

- Мы тоже это слышали, - оборвал его Ромео. - Но мне все равно. Я не оставлю ее с ним. Лоренцо хочет, чтобы я подождал, пока полностью не оправлюсь, но я не уверен, что вообще когда-нибудь стану прежним. У нас есть люди и лошади. Сестра Джульетты, монна Джианноцца, хочет вырвать сестру из лап Салимбени не меньше нашего. - Молодой человек откинулся на спинку стула, слегка задыхаясь от своего монолога. - Вы малюете фрески - стало быть, вхожи во все дома. Мне нужно, чтобы вы нарисовали мне план палаццо Салимбени…

- Прошу прощения, - растерялся маэстро Амброджио, - но что именно вы уже слышали?

Ромео и брат Лоренцо переглянулись.

- Я так понял, - с вызовом сказал монах, - что несколько недель назад Джульетту выдали замуж за Салимбени. Или это неправда?

- И это все, что вы знаете?

Молодые люди снова переглянулись.

- Что такое, маэстро? - нахмурился Ромео. - Только не говорите мне, что она уже носит его ребенка!

- О небо, нет! - засмеялся художник, ощутив приятное головокружение. - Совсем наоборот!

Глаза Ромео сузились.

- Я так понимаю, что он познал ее три недели назад, - с трудом выговорил он, словно эти слова душили его. - Надеюсь, она не слишком полюбила его объятия?

- Мои дорогие друзья, - сказал маэстро Амброджио, отыскав, наконец, бутылку. - Откройте же свой слух для самой невероятной из историй.


V.IV

<p><strong> V.IV </strong></p>

Так приняли твой грех мои уста?

Мой грех… О, твой упрек меня смущает!

Верни ж мой грех.

Уже на рассвете мы с Дженис заснули на ложе из документов, вдоволь заморочив себе головы семейными преданиями. Всю ночь мы путешествовали по времени от 1340 года до наших дней, и когда веки уже слипались, Дженис знала почти не меньше моего о Толомеи, Салимбени, Марескотти и их шекспировских воплощениях. Я показала ей все, до последнего клочка, бумаги из маминой шкатулки, включая истрепанный томик «Ромео и Джульетты» и записную книжку с набросками. К моему глубокому удивлению, сестрица не заявила права на серебряное распятие, которое я носила, - ее больше заинтересовало фамильное древо. Она тоже проследила свое происхождение от сестры Джульетты, Джианноццы, нашей общей прародительницы.

- Смотри, - заметила она, проглядывая длинный свиток сверху донизу, - сплошные Джульетты и Джианноццы!

- Они были близнецы, - пояснила я и зачитала отрывок из одного из последних писем Джульетты к сестре. - Вот она пишет: «Ты часто говорила, что на четыре минуты младше, но на четыре века старше меня, и теперь я понимаю, что это значит».

- Мороз по коже! - Дженис снова сунула нос в свиток. - Может, они здесь все близнецы? Это у нас гены такие, что ли?

Но кроме того факта, что наши средневековые тезки тоже были близнецами, между нами было мало схожего. Они жили в эпоху, когда женщины были безгласными жертвами мужских ошибок; мы же, благодаря прогрессу, были вольны совершать собственные ляпы и кричать о них так громко, как нам заблагорассудится.

Только когда мы продолжили читать дневник маэстро Амброджио, два очень разных мира, наконец, нашли общий (я бы даже сказала - универсальный) язык: деньги. Свадебным подарком Салимбени стал венец с четырьмя крупными драгоценными камнями - двумя сапфирами и двумя изумрудами; видимо, именно эти сапфиры впоследствии были вставлены в глаза статуи на могиле Джульетты. Но сон сморил нас, не дав дочитать главу.

Я проспала всего часа три, когда меня разбудил телефон.

- Мисс Толомеи, - прочирикал диретторе Россини, наслаждаясь своей ролью ранней пташки. - Вы уже встали?

- Сейчас, да. - Я поморщилась, взглянув на наручные часы, - было девять утра. - Что случилось?

- К вам пришел капитан Сантини. Что мне ему сказать?

- Уф… - Я оглядела бардак в номере и мирно сопящую на кровати сестрицу. - Я спущусь через пять минут.

Разбрызгивая капли с мокрых после скоростного душа волос, я кинулась по лестнице, прыгая через ступеньку, и увидела Алессандро на скамейке в сквере перед отелем, рассеянно игравшего цветком магнолии. При виде его у меня потеплело на душе, но едва он поднял глаза и встретился со мной взглядом, я вспомнила о фотографиях в мобильном, и покалывающее счастливое предчувствие немедленно перешло в жгучее сомнение.

- Бодрое утро! - с наигранной радостью сказала я. - Есть новости о Бруно?

- Я заходил вчера, - сказал он, задумчиво глядя на меня. - Но вас не было.

- Не было? - с хорошо разыгранным удивлением сказала я. В своем ажиотаже после свидания с Ромео-байкером на башне Манджия я совершенно забыла о встрече с Алессандро. - Странно. Непонятно. Так что же сказал Бруно?

- Не много. - Алессандро отбросил цветок и встал. - Он мертв.

Я беззвучно ахнула.

- Как, вот так внезапно? Что случилось?

Пока мы медленно шли по городу, Алессандро объяснил, что Бруно Каррера, ограбивший сейф в музее Пеппо, утром был найден мертвым в своей камере. Трудно сказать, было то самоубийство или кто-то свой заставил его замолчать, но, подчеркнул Алессандро, требовался не просто фокус, а настоящее волшебство, чтобы повеситься на старых растрепанных шнурках ботинок, не порвав их своим весом.

- То есть вы намекаете, что его убили? - Несмотря на отвратительный характер, поведение и пистолет, мне стало жаль Бруно. - Кто-то не хотел, чтобы он заговорил?

Алессандро подозрительно взглянул на меня, словно я знала больше, чем говорю.

- Судя по всему, да.

Фонтебранда, старый общественный фонтан, которым пользовались до самого проведения водопровода, находится на широкой открытой площадке у подножия сбегающих вниз перепутанных средневековых улочек Сиены. Это целое здание, сложенное из старинного красноватого кирпича, с глубокими арками, образующими галерею, к которой ведут широкие ступени, густо заросшие сорняками.

Сидя на кирпичном бортике рядом с Алессандро, я смотрела на прозрачную зеленую воду большого каменного бассейна и любовалась калейдоскопом солнечных бликов на древних стенах и сводчатом потолке.

- Знаете, - сказала я, с трудом воспринимая всю эту красоту, - ваш предок был настоящим куском дерьма!

Алессандро удивленно засмеялся - нерадостным смехом.

- Вы хоть не судите меня по моим предкам!… И прошу вас, не надо копировать свою прародительницу.

«А по фоткам на мобильнике моей сестрицы тебя судить можно?» - подумала я, наклонившись и опустив пальцы в воду, но вслух сказала:

- Тот кинжал… Можете оставить его себе. Вряд ли Ромео когда-либо захочет его забрать. - Я поглядела на Алессандро, страстно желая назначить кого-нибудь виновным за все преступления мессира Салимбени. - Какая ужасная смерть… С другой стороны, он же не умер и вернулся, чтобы спасти ее.

Секунду мы молчали. Алессандро улыбался, я сидела нахмурившись.

- Бросьте, - сказал он, наконец. - Вы живы; смотрите, вон солнышко сияет. Именно в этот час нужно сюда приходить: свет проходит через арки и освещает воду. Позже Фонтебранда становится темной и холодной как грот. Вы ее не узнаете.

- Странно, - пробормотала я, - как все может измениться за несколько часов.

Если Алессандро и понял намек, то виду не подал.

- У каждого явления есть своя темная сторона. Но зато так жить интереснее.

Несмотря на подавленное настроение, я не удержалась от улыбки при этом образце мужской логики.

- Мне пора испугаться?

- Как сказать. - Он снял пиджак и положил к стене арки, глядя на меня с вызовом. - Старики говорят, что Фонтебранда обладает особой силой.

- Продолжайте. Я скажу, когда станет страшно.

- Снимите туфли.

Я невольно расхохоталась.

- О'кей, я испугалась.

- Давайте, вам понравится. - Я смотрела, как он стянул собственные туфли и носки, закатал штанины и опустил ноги в воду.

- Вас что, на работе не ждут? - спросила я, глядя, как он болтает ногами.

Алессандро пожал плечами.

- Банку больше пятисот лет; как-нибудь простоит часок без меня.

- Что там насчет особой силы? - не удержалась я, скрестив руки на груди.

Он секунду подумал и сказал:

- Считается, что существует два вида безумия: творческое и разрушающее. Вода из Фонтебранда, по поверью, сделает человека безумным, pazzo, но в хорошем смысле. Это трудно объяснить… Почти тысячу лет мужчины и женщины пили эту воду, и их охватывало священное безумие. Некоторые становились поэтами, другие - святыми; самая знаменитая из них, святая Екатерина, выросла буквально здесь за углом, в Ока, контраде Гуся.

Меня с утра подмывало спорить с каждым его словом и не позволять отвлечь себя сказками, поэтому, я упрямо покачала головой.

- Вся святость этих женщин в том, чтобы уморить себя голодом или сгореть на костре. Как можете вы называть это творческим экстазом? По мне, так это банальное помешательство.

- Для большинства людей, - возразил он с улыбкой, - швырять камнями в римских полицейских тоже помешательство. - Он захохотал при виде моего лица. - А ведь вы не касались чудесной воды даже подошвами.

- Я только хочу сказать, - продолжала я, сбрасывая туфли, - что все зависит от ракурса. То, что кажется вам креативным, может показаться мне разрушительным. - Не без внутренней борьбы я осторожно опустила ноги в воду. - Все зависит от того, во что вы верите или на чьей вы стороне.

Я не могла понять его улыбку.

- Вы хотите сказать, - спросил он, глядя на то, как я шевелю пальцами в воде, - что моя теория нуждается в пересмотре?

- А теории вообще нужно постоянно пересматривать. Если этого не делать, они перестанут быть теориями и превратятся… во что-то другое. - Я угрожающе взмахнула руками: - Они станут драконами, стерегущими вход в вашу крепость, никого не впуская и не выпуская.

Алессандро взглянул на меня, видимо, гадая, отчего я такая колючая все утро.

- А вы знаете, что в Сиене дракон является символом девственности и защиты?

Я отвела глаза:

- А вот в Китае дракон символизирует жениха, записного врага девственности.

Мы замолчали. Вода Фонтебранда мягко рябила, бросая на своды ослепительные блики с неспешной уверенностью бессмертного существа. На секунду я почти поверила, что могу стать поэтессой.

- Значит, вы верите, - сказала я, отбросив идею прежде, чем она пустила корни, - что Фонтебранда делает вас pazzo?

Он посмотрел в воду. Наши ступни казались погруженными в жидкий нефрит. На его губах появилась легкая улыбка, словно он знал, что на самом деле мне не нужно слов, ибо ответ читался в его глазах - блестящее зеленое обещание экстаза.

Я кашлянула.

- Я не верю в чудеса.

Он посмотрел на мою шею.

- Тогда зачем вы это носите?

Я тронула распятие.

- Обычно не ношу. В отличие от вас, - кивнула я на его расстегнутый ворот.

- Вы об этом? - Он полностью вытянул кожаный шнурок поверх рубашки. - Это не распятие. Мне не нужен крест, чтобы верить в чудеса.

Я во все глаза уставилась на оригинальный кулон.

- Вы носите пулю?!

Алессандро криво улыбнулся:

- Я называю ее любовной писулькой. В газетах писали про «дружественный огонь» [43] . Очень дружественный - пуля остановилась в двух сантиметрах от сердца.

- Ну, значит, твердая грудная клетка.

- Скорее твердый напарник. Эти пули прошивают насквозь по несколько человек. До того как попасть в меня, она прошла через одного из моих товарищей. А не угоди я в госпиталь, меня бы разорвало на куски. Судя по всему, Бог знает, где я, даже если не ношу крест.

Я не знала, что сказать.

- Когда это произошло, где?

Нагнувшись, он опустил руку в воду.

- Я же рассказывал, что подошел к самому краю…

Я безуспешно пыталась поймать его взгляд.

- И все?

- Пока все.

- Ну что ж, я скажу вам, во что верю я. Я верю в науку.

Не дрогнув ни единой черточкой, он медленно поднял глаза и посмотрел мне в лицо.

- Мне кажется, - сказал он, - вы верите не только в науку. Против воли. И потому боитесь. Вы боитесь pazzia.

- Боюсь? - попыталась я рассмеяться. - Да я нисколечко…

Он перебил меня, набрав в горсть воды и протянув мне.

- Если не верите, выпейте. Что вам терять?

- Еще чего! - отпрянула я. - Да здесь полно бактерий!

Он стряхнул воду с пальцев.

- А люди пили сотни лет.

- И сходили с ума!

- Видите? - улыбнулся он. - Все-таки вы верите!

- Да! Я верю в микробов!

- А микроба вы видели?

Я яростно посмотрела на его дразнящую улыбку, раздраженная его легкой победой.

- Очень смешно! Ученые их каждый день видят.

- А святая Екатерина видела Иисуса, - сказал Алессандро, сверкнув глазами, - здесь, в небе Сиены, над базиликой Сан-Доменико. Кому вы верите? Вашим ученым, святой Екатерине или обоим?

Когда я не ответила, он сложил руки ковшиком, зачерпнул воды из фонтана и сделал несколько глотков. Остальное он протянул мне, но я снова отшатнулась.

Алессандро покачал головой с притворным разочарованием.

- Вы не та Джульетта, которую я запомнил. Во что вас превратила Америка!

Я возмущенно выпрямилась:

- О'кей, давайте сюда вашу воду!

Воды у него едва осталось на ладони, но я все равно отхлебнула, уткнувшись губами в кожу, чтобы Алессандро меньше возражал. До меня не сразу дошло, насколько интимным получился жест, пока я не увидела выражение его лица.

- Теперь от безумия нет спасения, - хрипло сказал он. - Вы стали настоящей сиенкой.

- Неделю назад, - напомнила я, мгновенно очерствев, чтобы не дать себе размякнуть, - вы предложили мне отправляться домой.

Улыбнувшись на мой хмурый вид, Алессандро коснулся моей щеки:

- Вот вы и дома.

Мне понадобилась вся сила воли, чтобы не прильнуть к его руке. Несмотря на множество причин не доверять этому человеку, не говоря уже о флирте с ним, все, что я выдавила, было:

- Шекспиру бы это не понравилось.

Ничуть не обескураженный моим почти беззвучным отказом, Алессандро медленно провел пальцем по моей щеке, задержавшись в углу рта.

- Шекспиру знать не обязательно.

Что я увидела в его глазах, было мне так же чуждо, как неизвестный берег после бесконечных ночей в океане; за листвой джунглей я чувствовала присутствие незнакомого зверя, первобытной твари, ждущей, когда я сойду на берег.

Что он увидел в моих, я не знаю, но его рука упала.

- Почему вы боитесь меня? - прошептал он. - Fammi capire, объясните же мне!

Я колебалась, но это был мой шанс.

- Я ничего о вас не знаю.

- Я весь перед вами.

- Где, - я указала на его грудь и пулю, висевшую под рубашкой, - это случилось?

Он на мгновение зажмурился, затем открыл глаза и позволил заглянуть прямо в его усталую душу.

- В хорошо знакомом вам Ираке.

Одно это слово разом похоронило мой гнев и подозрения под оползнем сочувствия.

- Хотите поговорить об этом?

- Нет. Следующий вопрос?

Мне понадобилась целая секунда, чтобы осмыслить потрясающий факт: при минимальном усилии я вытащила из Алессандро большую тайну. Или, по крайней мере, одну из них. Однако было не похоже, что остальное я раскопаю так же легко, особенно эпизод с разгромом моего номера.

- Вы… - начала я, но не решилась спросить напрямую. Тут же мне в голову пришла другая мысль, и я закончила вопрос иначе: - А вы не приходитесь какой-нибудь родней Лучано Салимбени?

Алессандро удивленно посмотрел на меня - он явно ожидал чего-то другого.

- А что? Вы считаете, он убил Бруно Карреру?

- Первым моим впечатлением было, - начала я как можно спокойнее, - что Лучано Салимбени давно мертв. Но возможно, меня неправильно информировали. Учитывая все, что уже случилось, и не исключая возможности, что он убил моих родителей, я считаю, что имею право знать. - Я вытащила из воды сначала одну ногу, потом другую. - Вы Салимбени. Ева-Мария - ваша крестная. Пожалуйста, объясните, как это все сочетается.

Видя, что я говорю серьезно, Алессандро застонал и запустил пальцы в волосы:

- Но это совершенно не…

- Пожалуйста.

- Ладно, - сдался он с глубоким вздохом, раздраженный больше собой, чем мной. - Я объясню. - Он думал довольно долго, видимо, решая, с чего начать, и, наконец, сказал: - Вы о Шарлемане слыхали?

- О Карле Великом? - переспросила я, не уверенная, что правильно расслышала.

- Да, - кивнул Алессандро. - Он был… очень высоким.

В этот момент у меня в животе громко заурчало, и я вспомнила, что ничего не ела со вчерашнего обеда, если не считать бутылки кьянти, банки маринованных артишоков и половинки шоколадного panforte [44] .

- Может, - предложила я, надевая туфли, - остальное расскажете за кофе?

На Кампо полным ходом шла подготовка к Палио. Мы прошли мимо горы песка, предназначенного для скакового круга. Алессандро опустился на колено и захватил пригоршню с таким благоговением, точно это был драгоценный шафран.

- Видите? - обратился он ко мне. - La terra in piazza.

- Дайте догадаться. Это значит - эта пьяцца является центром Вселенной?

- Почти. Это значит «земля на площади». Почва. - Он положил песка мне в руку. - Ощутите ее. Понюхайте ее. Она означает Палио. - Когда мы зашли в первое же кафе и сели, он показал на рабочих, устанавливавших обитые мягким барьеры вокруг Кампо. - Рай на земле - между барьерами Палио.

- Как поэтично, - сказала я, незаметно отряхивая ладони. - Жаль, что Шекспир предпочитал Верону.

Он покачал головой:

- Вы никогда не устаете от своего Шекспира?

Я чуть не выпалила: «Эй, сам первый начал!» - но удержалась. Не было необходимости напоминать Алессандро, что, когда мы встретились в первый раз в саду его деда, я еще носила памперсы.

Несколько секунд мы сидели, скрестив взгляды как шпаги из-за Барда и многого другого, пока официантка не подошла принять заказ. Как только она удалилась, я подалась вперед, поставив локти на стол.

- Я жду, - напомнила я Алессандро, пропустив на этот раз пререкания, - когда вы расскажете о себе и Лучано Салимбени. Может, пропустим кусок о Шарлемане и перейдем сразу к…

В этот момент зазвонил его сотовый. Взглянув на дисплей, Алессандро извинился и встал из-за стола - наверняка с облегчением, что разговор опять откладывается. Я наблюдала за ним издали и думала - ну вот не может быть, чтобы он вломился в мой номер. Я знала Алессандро всего неделю, но готова была биться об заклад, что нужно нечто куда большее, чем заурядная девица, чтобы заставить этого мужчину потерять покой. В Ираке он едва не расстался с жизнью, но остался несломленным, даже напротив - закалил характер. Поэтому, если бы даже он действительно проник в мой номер, то не разворошил бы мои чемоданы как тасманский дьявол, оставив заношенные трусы висеть на люстре. Это просто не состыковывалось.

Когда пять минут спустя Алессандро вернулся к столу, я пододвинула ему чашку эспрессо с, как я надеялась, великодушной улыбкой. Но он едва взглянул на меня, бросил в чашку щепотку сахара и принялся размешивать. Что-то в его поведении изменилось. Я чувствовала, что кто-то сказал ему нечто неприятное и связанное со мной.

- Так, на чем мы остановились? - непринужденно спросила я, потягивая капуччино через густую молочную пену. - Ах да! Карл Великий был очень высоким и…

- Почему бы вам, - перебил Алессандро деланно небрежным тоном, - не рассказать о вашем друге на мотоцикле? - Увидев, что от изумления я утратила дар речи, он добавил с иронией: - Вы же вроде бы рассказывали, что вас преследует парень на «дукати»?

- О! - принужденно засмеялась я. - Вы о том парне! Не знаю, я его больше не видела. Видимо, у меня ноги недостаточно длинные.

Алессандро не улыбнулся.

- Для Ромео - в самый раз.

Я чуть не подавилась кофе.

- Подождите, вы что, намекаете, что за мной следил соперник вашего детства?

Алессандро отвел глаза.

- Я ни на что не намекаю, просто интересуюсь.

Секунду мы сидели в тягостном молчании. Он явно о чем-то думал, а я ломала голову, соображая, что это может быть. Он знает о «дукати», но не догадывался, что на нем разъезжала моя сестрица. Возможно, полиция, тщетно прождав байкера у башни Манджия, конфисковала «дукати» до выяснения личности владельца и получения объяснений. По словам Дженис, ей хватило одного взгляда на негодующих полицейских, чтобы поджать хвост. Одного полицейского она бы обаяла в два счета, с двумя тоже свела бы все к шутке, но три сознательных бойскаута в форме были не по зубам даже моей сестрице.

- Слушайте, - сказала я, пытаясь спасти остатки недавней близости. - Надеюсь, вы не думаете, что я все еще… мечтаю о Ромео?

Алессандро ответил не сразу. Он заговорил неохотно, понимая, что выдает себя.

- Просто скажите, - начал он, водя ложкой по скатерти, - как вам понравился вид с верхней площадки башни Манджия?

Я возмущенно уставилась на него:

- Вы что, следили за мной?!

- Нет, - ответил он, явно не очень гордясь собой. - За вами присматривает полиция. Для вашей же безопасности, на тот случай если человек, убивший Бруно, придет и за вами.

- Это вы их попросили? - требовательно спросила я, глядя ему прямо в глаза. Ответ я прочла еще до того, как он прозвучал. - А что, спасибо, - холодно сказала я. - Жаль только, что их не было рядом позавчера, когда какой-то подонок вломился в мой номер!

Алессандро не дрогнул.

- Зато они были рядом вчера вечером. Они говорят, что видели мужчину в вашем номере.

Я захохотала - настолько абсурдной получалась ситуация.

- Бог знает что! Мужчина? У меня, в моей комнате? - Видя, что Алессандро мне не верит, я перестала смеяться и горячо сказала: - Слушайте, вчера ни в моей комнате, ни на башне мужчины не было. - Я с трудом удержалась от того, чтобы не прибавить: «А если бы и был, то это не ваше собачье дело», - но промолчала, потому, что, в общем-то, не хотела этого говорить. Вместо этого я рассмеялась: - Боже мой, мы ведем себя как семейная пара со стажем!

- Будь мы семейной парой со стажем, - без улыбки сказал Алессандро, - мне бы не пришлось спрашивать. Мужчиной в вашей комнате был бы я.

- Гены Салимбени, - покивала я, - снова подняли свои безобразные головки. Интересно, если бы мы были женаты, всякий раз, уходя, вы сажали бы меня на цепь в подземелье?

Он подумал, но недолго.

- Мне бы не пришлось. Узнав меня, вы не захотели бы никого другого. И, - он, наконец, положил ложку, - забыли бы всех, кого знали до меня.

Его слова - полушутливые, полусерьезные - обвились вокруг меня как стая угрей вокруг утопленника, и я ощутила тысячи мелких зубов, пробующих мою выдержку.

- По-моему, - строго сказала я, скрестив ноги, - вы собирались рассказать мне о Лучано Салимбени.

Улыбка Алессандро увяла.

- Да. Вы правы. - Некоторое время он сидел, нахмурившись, снова принявшись за свое рисование ложкой, и, наконец, сказал: - Надо было вам сразу рассказать. Еще позавчера, но… я не хотел вас напугать.

Я открыла рот, чтобы поторопить его с рассказом и заверить, что я не робкого десятка, когда, чувствительно пнув в спинку моего стула, мимо протиснулась новая клиентка и с шумным вздохом плюхнулась за соседний столик.

И здесь Дженис!

Она нарядилась в красно-черный костюм Евы-Марии и большие темные очки, но, несмотря на гламур, не стала устраивать шоу, а просто взяла меню и притворилась, что читает. Я заметила, что Алессандро бросил на нее взгляд, и испугалась, что он заметит наше сходство или узнает одежду своей крестной. К счастью, обошлось, однако в присутствии постороннего у него пропала охота откровенничать и над столом снова повисла тягостная пауза.

- Айн капуччино, битте! - сказала Дженис официанту в точности как американка, притворяющаяся немкой. - Унд цвай бискотти.

Я готова была ее убить. Алессандро готов был вот-вот сказать что-то огромной важности, а теперь он снова заговорил о Палио, пока официант крутился вокруг Дженис, как собачка на задних лапках, выспрашивая у моей бесстыжей сестры, из какой она части Германии.

- Из Праги! - ляпнула Дженис, но тут же поправилась: - Из Прагиштадта.

Официанте полностью успокоенным видом и совершенно очарованный кинулся выполнять ее заказ с рвением рыцаря короля Артура.

- Вы видели бальцану? - Алессандро показал на геральдический герб Сиены на моей чашке с кофе, думая, что мне интересно. - Тут все просто - черное и белое, проклятия и благословения.

Я посмотрела на чашку.

- Такое у него значение? Проклятия и благословения?

Он пожал плечами:

- Бальцана может означать все, что вы хотите. По мне, это авиагоризонт.

- Горизонт? В смысле, кругозор? А, бокал наполовину пуст или наполовину полон?

- Есть такой прибор в кабине летчика: показывает, как летит самолет - нормально или брюхом вверх. Когда я смотрю на бальцану, то чувствую, что лечу как полагается. - Он положил руку на мою, не обращая внимания на Дженис. - А когда смотрю на вас, я чувствую…

Я быстро убрала руку, не желая делать сестрицу свидетельницей нашей близости и давать ей возможность подкалывать меня на досуге.

- Это какой же летчик, - съязвила я, - не знает, когда он летит брюхом вверх?

Алессандро смотрел на меня, не понимая неожиданно резкой реакции.

- Почему вы всегда так воинственно настроены? Почему вы так боитесь, - он снова взял меня за руку, - быть счастливой?

Тут Дженис, не вытерпев, фыркнула, прикрывшись немецким путеводителем. Хотя она тут же сделала вид, что закашлялась, даже Алессандро стало ясно, что она слушала каждое наше слово. Он посмотрел на нее так, что я немедленно прониклась к нему еще большей симпатией.

- Извините, - сказал он, доставая бумажник, - но мне пора возвращаться.

- Я расплачусь, - сказала я, оставаясь на месте. - Пожалуй, я выпью еще кофе. А после работы вы свободны? Вы все еще должны мне историю.

- Не волнуйтесь, - сказал он, коснувшись моей щеки, и поднялся. - Будет вам история.

Едва он отошел подальше и не мог нас слышать, я повернулась к Дженис, вне себя от ярости.

- Обязательно нужно было прийти и все испортить? - прошипела я, одним глазом следя за уходящим Алессандро. - Он вот-вот рассказал бы мне что-то важное о Лучано Салимбени!

- Ах, извините, - сказала Дженис с приторной неискренностью, - что прервала твой маленький тет-а-тет с типом, который разгромил твой номер. Джулс, ты что, последние мозги растеряла?

- Может, это вовсе не…

- Еще как он! Я видела его собственными глазами! - Видя мое недоверие, Дженис презрительно фыркнула и бросила путеводитель. - Да, он красив как сволочь, я и сама с удовольствием зашла бы к нему лизнуть его коллекцию марок, но как же можно позволять так помыкать собой? Если бы он приударял - это одно дело, но ты же знаешь, что ему нужно на самом деле!

- Вообще-то, - ледяным тоном заметила я, - не знаю. Но раз у тебя богатый опыт общения с адвокатишками, просвети, что ли.

- Бро-ось! - Дженис поверить не могла моей наивности. - Слепому ясно, он болтается вокруг тебя, ожидая, когда ты пойдешь расхищать гробницы. Спорим, он не спрашивал тебя прямо насчет могилы и статуи?

- Ошибаешься! - парировала я. - В полицейском участке он спросил, знаю ли я что-нибудь о статуе с золотыми глазами. Глазами, слышала? Значит, он понятия не имеет…

- Да предельно четкое у него понятие! - съязвила сестрица. - Старый как мир трюк - притвориться, что ты не в курсе. Ты не видишь, что он играет на тебе как на Glockenspiel [45] ?

- Так, на что ты намекаешь? Он подождет, пока мы найдем камни, и попытается их украсть? - Еще недоговорив, я поняла, что такое предположение более чем обоснованно.

Дженис всплеснула руками:

- Добро пожаловать в реальную жизнь, идиотка! Pronto [46] бросай своего этого, и переезжай в мою гостиницу. Обставим это так, будто ты уехала в аэропорт…

- А потом что? Прятаться в твоем номере? А не тесновато получится?

- Главное - удрать. - Дженис уже представляла себе, как все произойдет. - Я организую гастроли этого spettacolo [47] в один момент.

- Такая ты радостная, смотреть противно, - скривилась я. - Знаешь, раз уж мы ищем вместе…

- Теперь - да.

- Так вот, тебе для сведения: я скорее соглашусь, чтобы меня кинул он, чем ты.

- Ах, вот как, - оскорбилась Дженис. - Ну, так беги за ним, пусть прямо сразу тебя и кинет. А я пока схожу навещу кузена Пеппо. Тебя не приглашаю.

В гостиницу я возвращалась одна, погруженная в раздумья. Как я ни крутила и ни прикладывала, выходило, что Дженис права: Алессандро нельзя доверять. Проблема была в том, что я не просто доверяла ему. Я в него влюбилась. И с влюбленных глаз готова была поверить, что на нечетких снимках в мобильнике Дженис кто-то другой, а Алессандро следил за мной лишь из ошибочно истолкованного понятия о рыцарстве.

Более того, он хотел мне рассказать, как увязывается одно с другим, и не его вина, что его несколько раз прерывали. Или он все это хитро подстроил? Если он и вправду хотел открыть мне правду, почему ждал, пока я сама заведу разговор? А когда нам помешала Дженис, почему он просто не попросил меня проводить его до Монте Паски, изложив свою историю по дороге?

У самого отеля «Чиусарелли» меня сзади нагнал черный лимузин с тонированными стеклами. Заднее поехало вниз, открыв улыбающееся лицо Евы-Марии.

- Джульетта! - воскликнула она. - Какое совпадение! Садись, угощайся турецким рахат-лукумом!

Забравшись на кремовое кожаное сиденье лицом к Еве-Марии, я поймала себя на мысли, что это может оказаться ловушка. С другой стороны, если Ева-Мария хочет меня похитить, отчего бы не обратиться к Алессандро? Наверняка он успел доложить крестной матери, что я если не ем, то, по крайней мере, пью у него из рук.

- Как я рада, что ты по-прежнему здесь! - затараторила Ева-Мария, вручая мне кусок рахат-лукума из шелковой коробки. - Кстати, я звонила. Ты не получала мои сообщения? Я опасалась, что мой крестник чем-нибудь тебя напугал. Я должна извиниться за него, обычно он ведет себя совершенно иначе…

- Не волнуйтесь, - сказала я, слизывая с пальцев сахарную пудру и раздумывая, что именно известно Еве-Марии о нашем с Алессандро общении. - В последнее время он очень мил.

- Вот как? - Она посмотрела на меня, приподняв брови, одновременно обрадованная новостью и раздосадованная отсутствием своевременного доклада. - Это хорошо.

- Извините, что я так спонтанно ушла с вашего дня рождения, - пришибленно продолжала я, чувствуя неловкость за то, что не перезванивала Еве-Марии с того ужасного вечера. - Насчет одежды, которую вы мне любезно одолжили…

- Оставь себе! - безапелляционно заявила Ева-Мария. - У меня ее много. Скажи, в выходные ты еще будешь здесь? Я устраиваю званый вечер, будут кое-какие люди, с которыми ты должна познакомиться. Они гораздо больше знают о твоих предках Толомеи, чем я. Праздник завтра вечером, но я бы хотела оставить тебя у нас на весь уик-энд. - Она улыбнулась и стала похожа на фею-крестную, превращающую тыкву в карету. - Тебе обязательно понравится Валь-д'Орсия, я точно знаю! Тебя отвезет Алессандро - он тоже едет.

- Уф, - замялась я. Отказываться было крайне неучтиво, но если я пойду, Дженис меня придушит. - Я бы с удовольствием, но…

- Прекрасно! - Ева-Мария перегнулась через меня и открыла дверцу. - Тогда до завтра. И… Ах да, не забудь купальник!


V.V

<p><strong> V.V </strong></p>

Нередко люди в свой последний нас

Бывают веселы. Зовут сиделки

Веселье это «молнией пред смертью»,

Ужели это «молния» моя?

Сиена, год 1340-й от Рождества Христова

Исполинский замок Рокка ди Тентеннано, подобно чудовищному грифу-стервятнику, взгромоздился на большом холме в окрестностях Валь-д'Орсии, словно высматривая лакомую падаль. Массивные стены повидали на своем веку бессчетное количество осад и атак и, учитывая повадки и мораль хозяев, не были ни на дюйм толще, чем надо.

Всю дорогу Джульетта терялась в догадках, отчего Салимбени вдруг подобрел и отослал ее в деревню от себя подальше. Когда несколько дней назад он провожал ее, стоя во дворе и глядя на нее со странным выражением, в котором мелькало что-то человеческое, Джульетта подумала, уж не раскаивается ли он - после проклятия его мужской силе - во всем, что натворил. Может, эта своеобразная ссылка является молчаливым извинением за все несчастья, которые он ей причинил?

С возродившейся надеждой она смотрела, как Салимбени прощается с Нино, который должен был сопровождать ее до Валь-д'Орсии, и в его глазах ей почудилась искренняя отцовская привязанность. Дав последние наставления, Салимбени сказал: «Благослови тебя Господь в пути и всегда», - когда Нино садился на ту самую лошадь, которая была под ним на Палио.

Молодой человек не ответил. Он вообще вел себя так, словно отца не было рядом, и, несмотря ни на что, Джульетте даже стало неловко за Салимбени.

Но позже, увидев в окно кареты Рокка ди Тентеннано, она начала понимать истинные намерения Салимбени. То, что могло показаться великодушным жестом, было на самом деле новой, изощренной пыткой.

Это была настоящая крепость, куда не мог войти чужой и никто не мог выйти без особого разрешения. Джульетте впервые стало ясно, на что намекали люди, мрачно вспоминая других жен Салимбени, сосланных в Рокка ди Тентеннано: освободить несчастных могла лишь смерть.

К ее удивлению, в комнату сразу прибежала служанка, растопила камин и помогла снять дорожное платье. Было начало декабря, и Джульетта уже много часов не чувствовала побелевших от холода пальцев. Теперь, стоя у огня в шерстяном платье и сухих домашних туфлях, она с наслаждением поворачивалась, греясь, и не могла вспомнить, когда в последний раз ей было так хорошо.

Открыв глаза, она увидела в дверях Нино, наблюдавшего за ней со странным, не лишенным приязни выражением. Это ее встревожило, ибо сынок пошел в папу и обещал стать негодяем похлеще старшего Салимбени. Нино был довольно смазливый юноша, сильный, ловкий и не в меру улыбчивый - угрызения совести были ему неведомы.

- Позвольте узнать, - сказал он галантно, как на балу, - когда вы изволите спуститься к ужину? Я знаю, что последние три недели вы ели в одиночестве, и хочу извиниться за неотесанность моих родичей. - Видя удивление Джульетты, он чарующе улыбнулся: - Вам нечего бояться. Уверяю вас, мы будем совершенно одни.

Так и оказалось. Сидя на разных концах обеденного стола, где свободно могли разместиться двадцать человек, Джульетта и Нино ели молча, лишь изредка встречаясь глазами через горевшие свечи канделябра. Всякий раз, когда Джульетта ловила на себе взгляд Нино, он улыбался, и через какое-то время Джульетта осмелела настолько, что произнесла вслух то, над чем давно думала:

- Это вы убили моего кузена Тебальдо во время Палио?

Нино перестал улыбаться.

- Конечно, нет! Как вы могли подумать такое?

- Тогда кто?

Он с интересом посмотрел на мачеху, но если вопрос и задел его, Нино никак этого не показал.

- Вы сами знаете кто. Вся Сиена знает.

- А знает ли вся Сиена, что ваш отец сделал с Ромео?

Не отвечая, Нино поднялся со стула и прошел вдоль длинного стола к месту, где сидела девушка, обвенчанная с его отцом. Преклонив колено, он взял ее руку в свои, словно рыцарь, утешающий расстроенную девицу.

- Чем я могу загладить зло, которое причинил вам мой отец? - Он прижал руку Джульетты к своей щеке. - Как могу я заслонить эту безумную луну, сверкающую над нашим родом? Молю сказать мне, дражайшая госпожа, чем могу я утешить вас?

Очень долго Джульетта изучающе смотрела в его лицо и, наконец, сказала просто:

- Отпустите меня.

Он вопросительно смотрел на девушку, не совсем понимая, что она имела в виду.

- Я не жена вашему отцу, - продолжала Джульетта. - Нет нужды держать меня здесь. Отпустите меня, и вы больше никогда обо мне не услышите.

- Простите меня, - сказал Нино, прижимая ее руку на этот раз к губам. - Но я не могу этого сделать.

- Понимаю, - сказала Джульетта, убирая руку. - Тогда позвольте мне вернуться в мою комнату. Это меня утешит.

- Так я и сделаю, - сказал Нино, поднимаясь. - Только выпейте еще вина. - Он наполнил бокал, который Джульетта едва пригубила. - Вы почти не ели. Вы же наверняка голодны? - Не дождавшись ответа, он улыбнулся: - Здешняя жизнь может быть весьма приятной. Свежий воздух, хорошая еда, прекрасный хлеб - не те каменные булки, которые подают у нас дома, и, - воздел он руки, - прекрасная компания! Все это к вашим услугам, лишь соблаговолите принять.

Когда пасынок протянул ей бокал, по-прежнему улыбаясь, Джульетта начала понимать, к чему он клонит.

- А вы не боитесь, - легко сказала она, принимая бокал, - что скажет ваш отец?

Нино засмеялся.

- Ночью мы прекрасно можем забывать о моем отце. - Он облокотился на стол, ожидая, когда она выпьет вино. - Надеюсь, вы согласны, что я не имею с ним ничего общего?

Поставив бокал на стол, Джульетта встала:

- Благодарю вас за ужин и приятную беседу. Но сейчас пришло время мне удалиться, поэтому желаю вам спокойной ночи…

Он цепко ухватил ее за запястье.

- Я не бесчувственный чурбан, - серьезно сказал Нино. - Я знаю, что вы страдали, и мне жаль, что так произошло. Но судьба судила нам быть вместе…

- Судьба? - Джульетта пыталась высвободиться, но не могла. - Скажите лучше, ваш отец!

Только тут Нино отбросил притворство и устало взглянул на нее.

- Разве вы не оценили мое великодушие? Поверьте, это только мой добрый порыв. Я мог обойтись без этого, но вы мне нравитесь. Вы стоите большего. - Он отпустил ее руку. - Теперь ступайте, делайте все, что женщины совершают перед сном, а потом я приду к вам. - У него хватило самообладания улыбнуться. - Обещаю, к полуночи я уже не буду вам противен.

Джульетта посмотрела ему в глаза, но увидела только твердую решимость.

- Я никак не могу убедить вас поступить иначе?

Нино улыбнулся и покачал головой.

Джульетта возвращалась к себе по коридору, где в каждом углу стоял вооруженный стражник. Однако, несмотря на всю охрану, на ее двери изнутри не было засова, как не было и другого способа не впустить Нино.

Распахнув ставни в морозную ночь, желая посмотреть на звезды, Джульетта была поражена их множеством и яркостью. Ночное небо казалось вышивкой ослепительной красоты, которую небеса повесили, казалось, для нее одной, чтобы дать возможность в последний раз наполнить душу красотой, прежде чем все закончится.

Она не смогла осуществить ничего из задуманного - план достойного погребения Ромео и убийства Салимбени сорвался в самом начале. Неужели ей на роду написано стать жертвой насилия? Единственным утешением было то, что Салимбени не удалось нарушить ее брачную клятву Ромео, как он ни старался; она никогда не принадлежала никому другому. Ромео был ее мужем, но они не познали друг друга. Их души соединились, но тела разлучила смерть. Однако конец близок. Все, что ей нужно сделать, - остаться верной до конца, и тогда, возможно, если брат Лоренцо говорил правду, она соединится с Ромео в лучшем мире.

Оставив ставни открытыми, Джульетта подошла к своему сундуку. Сколько здесь платьев, сколько пышных одежд… В парчовой туфельке лежало то, что ей поможет: склянка для духов из палаццо Салимбени, которой Джульетта быстро нашла иное применение.

Каждый вечер после свадьбы старая нянька приходила дать ей ложку сонного зелья. С невысказанным сочувствием в глазах она грубо говорила:

- Открывай рот и будь умницей. Или ты не хочешь сладких снов?

Первые несколько раз Джульетта быстро выплевывала снадобье в ночной горшок, едва нянька выходила из комнаты, чтобы оставаться в полном сознании, если снова придет Салимбени, и напомнить ему о проклятии.

Но когда миновало несколько дней, девушке пришло в голову освободить фиал с розовой водой, который монна Антония вручила ей при расставании, и постепенно наполнять его изо рта сонным зельем, которое ей продолжали ежевечерне давать.

Сперва она надеялась как-нибудь использовать снадобье против Салимбени, но его появления стали все более редкими и склянка стояла на ночном столике без определенной цели, как напоминание, что, выпив весь пузырек, любой человек заснет навеки.

С самого детства Джульетта слышала истории о женщинах, убивших себя сонным зельем, после того как их оставили неверные возлюбленные. Мать старалась оградить дочерей от подобных историй, но в доме было полно служанок, которые с удовольствием пересказывали всякий вздор развесившим уши детям. Джульетта и Джианноцца много дней играли на своей секретной лужайке, заросшей маргаритками, по очереди умирая, тогда как другая изображала ужас людей, обнаруживших мертвое тело и открытый пузырек. Однажды Джульетта так долго лежала неподвижно и не отвечала, что Джианноцца поверила, что сестра умерла.

- Джи-джи! - повторяла она и тянула Джульетту за руку. - Перестань! Мне не смешно! Ну, пожалуйста!

В конце концов, Джианноцца начала плакать, и хотя Джульетта сразу же села, смеясь, на своем цветочном ложе, Джианноцца была безутешна. Она проплакала весь день и весь вечер и убежала из-за стола, отказавшись от ужина. С тех пор они больше не играли в эту игру.

Во время заключения Джульетты в палаццо Салимбени были дни, когда она сидела со склянкой в руке, желая, чтобы зелья собралось уже достаточно и появилась возможность покончить с жизнью. Но только в ночь перед отъездом в Валь-д'Орсию фиал наконец наполнился до краев и в пути Джульетта утешалась мыслью о своем сокровище, спрятанном в туфельке в сундуке.

Теперь, сидя на кровати со склянкой в руках, она не сомневалась, что эти несколько глотков остановят ее сердце.

Ей пришло в голову, что Дева Мария с самого начала задумала, чтобы их с Ромео брак осуществился на небесах, а не на земле. Картина, которую она представила, показалась такой отрадной, что девушка улыбнулась.

Достав перо и чернила, припрятанные в углу сундука, она начала быстро писать последнее письмо сестре. Чернильница, которую дал ей брат Лоренцо еще в доме Толомеи, почти опустела, а перо чинили столько раз, что остался лишь огрызок, но все равно Джульетта закончила прощальное послание, свернула пергамент и спрятала в щель на стене за кроватью. «Я буду ждать тебя, дорогая сестра, - писала она, и слезы смешивались с чернилами, - на нашей лужайке с маргаритками. А когда ты меня поцелуешь, я сразу проснусь, обещаю».

Ромео и брат Лоренцо подъехали к Роккади Тентеннано с десятью вооруженными всадниками, опытными солдатами. Если бы не маэстро Амброджио, им нипочем бы не найти Джульетту, а если бы не Джианноцца и отправленные ею десять конных, они никогда не смогли осуществить свои намерения.

Джианноцце написал брат Лоренцо. Когда они прятались в монастыре и раненный в живот Ромео мог только лежать, монах направил письмо единственному человеку в мире, который мог сочувствовать их положению. Он слишком хорошо знал адрес Джианноццы, ибо более года был тайным курьером сестер. Не прошло и двух недель, как ему доставили ответ.

«Ваше скорбное письмо пришло ко мне в благой день, - писала Джианноцца. - Я только что похоронила человека, бывшего главой этого дома, и, наконец, стала хозяйкой своей судьбы. Не могу выразить горе, которое поразило меня, дорогой Лоренцо, когда я прочла о ваших злоключениях и страшной судьбе моей бедной сестры. Прошу вас дать мне знать, чем я могу помочь. У меня достанет и людей, и лошадей, располагайте ими по своему усмотрению».

Но даже суровые, закаленные в войнах наемники Джианноццы оказались беспомощны перед массивными воротами Роккади Тентеннано. Пока они разглядывали крепость под покровом ночной темноты, Ромео уже понял, что придется прибегнуть к хитроумной уловке, чтобы проникнуть внутрь и спасти свою возлюбленную.

- Замок напоминает мне, - сказал он остальным, замолчавшим при виде неприступной крепости, - огромное осиное гнездо. Напасть на Рокка днем означает нашу смерть, но ночью, когда заснут все, кроме часовых, у нас будет шанс.

Он подождал до темноты, а затем выбрал восьмерых, одним из которых был брат Лоренцо, не захотевший остаться в стороне, велел им взять веревки и длинные кинжалы и с этим маленьким отрядом подкрался к подножию холма, на котором возвышалась Твердыня Салимбени.

Под испуганными взглядами мерцающих звезд на безлунном небе незваные гости тихо поднялись на холм и подобрались к самому основанию гигантского сооружения. Они беззвучно двинулись вдоль наклонной стены, пока кто-то не заметил небольшое отверстие в кладке на высоте двадцати футов и не постучал Ромео по плечу, без лишних слов указав на подарок фортуны.

Никому не уступив чести подняться первым, Ромео обвязался веревкой, крепко стиснул рукояти двух кинжалов и полез наверх, часто втыкая лезвия в известку между валунами и ловко подтягиваясь на руках. Стена была достаточно пологой, чтобы такое предприятие стало возможным, но не до такой степени, чтобы подъем был легким, и не однажды у брата Лоренцо захватывало дыхание, когда стопа Ромео соскальзывала с камня и он повисал на руках. Монах беспокоился бы меньше, будь Ромео невредим, но он знал, что каждое движение причиняет его другу невыносимую боль, ибо рана на животе далеко еще не исцелилась.

Однако Ромео едва ощущал свою рану, карабкаясь к отверстию в стене: телесную боль заглушало страшное беспокойство при мысли, что Джульетту принудит к покорности безжалостный отпрыск Салимбени. Нино он помнил по Палио, где собственными глазами видел, как тот умелой рукой заколол Тебальдо Толомеи, и знал, что слабая женщина не сможет противиться грубой силе. Нино не боялся пасть жертвой проклятия; молодой человек прекрасно знал, что уже проклят Небом навечно.

Отверстие вверху оказалось бойницей для лучников. Ромео едва протиснулся сквозь узкую щель. Оказавшись внутри, он огляделся и понял, что попал в оружейную. Юноша едва не улыбнулся иронии судьбы. Развязав веревку вокруг пояса и надежно закрепив ее на подставке для факела на стене, он дважды качнул ее, подавая знак своим товарищам, что можно подниматься.

Внутри замок выглядел столь же мрачно, как и снаружи. Стены не украшали фрески, гобелены не защищали от сквозняков; в отличие от палаццо Салимбени с его показной утонченностью и изобилием Рокка ди Тентеннано был построен с единственной целью - устрашать, и любые украшения стали бы лишь помехой в бою.

Кружа по бесконечным запутанным коридором с неотступно следующим сзади братом Лоренцо и солдатами, Ромео начинал тревожиться, что найти Джульетту в этом обитаемом мавзолее и спастись незамеченными - дело скорее удачи, чем храбрости.

- Осторожно! - прошипел он в какой-то момент и резко поднял руку, завидев впереди стражника, стоявшего на углу. - Назад!

Избегая схватки, они попятились по лабиринту коридоров и вскоре снова оказались в оружейной, затаившись в тени, которую не рассеивало пламя факелов.

- Там караульные на каждом углу, - прошептал один из людей Джианноццы. - Но в основном в этом направлении, - показал он вперед.

Ромео мрачно кивнул.

- Видел. Можно убирать по одному, но я бы подождал как можно дольше.

Ему не пришлось объяснять, отчего он хотел оттянуть шумную схватку. Горстка отважных солдат прекрасно понимала, что их намного превосходит число стражников, спящих сейчас в чреве замка, и когда начнется бой, единственной надеждой для них будет быстрое бегство. Для этой цели Ромео оставил внизу трех человек, чтобы держали лошадей наготове и, если понадобится, поймали Джульетту на руки или растянутый плащ, однако все предприятие грозило закончиться бесславным возвращением к Джианноцце и горьким признанием поражения.

Ромео уже отчаялся, когда брат Лоренцо тронул его за плечо и указал на знакомую фигуру, появившуюся в дальнем конце коридора с факелом в руках. Нино Салимбени шел медленно, почти неохотно, словно исполняя поручение, которое с радостью бы отложил. Несмотря на холодную ночь, он был одет в легкую тунику, хотя к поясу был пристегнут меч. Ромео сразу понял, куда он направляется.

Сделав знак брату Лоренцо и людям Джианноццы следовать за ним, он тихонько пошел по коридору, беззвучной тенью ступая по пятам злодея. Ромео замер, когда Нино, остановившись, обратился к двум стражникам, охранявшим плотно закрытую дверь.

- Можете идти, - сказал он. - Отдыхайте до завтра. Я лично обеспечу безопасность монны Джульетты. Да, остальные тоже свободны! - Он повернулся к охране, выстроившейся вдоль коридора. - Скажите на кухне, чтобы сегодня вас вволю напоили вином!

Только когда все стражники ушли, широко ухмыляясь при мысли о попойке, Нино набрал воздуха в грудь и взялся за ручку двери, но тут же вздрогнул от знакомого звука за спиной. Это был звук меча, вынимаемого из ножен.

Нино медленно обернулся и с недоверием уставился на непонятно откуда взявшегося противника. Когда он узнал человека, проделавшего столь долгий путь, чтобы сразиться с ним, глаза молодого Салимбени едва не выкатились из орбит.

- Это невозможно, ты же мертв!

Ромео шагнул вперед, под свет факела, со зловещей улыбкой.

- Будь я мертвецом и привидением, мой меч не причинил бы тебе вреда.

Нино смотрел на своего соперника с безмолвным интересом. Перед ним стоял юноша, которого он уже скинул со счетов, человек, бросивший вызов смерти, чтобы спасти девушку, которую любил. Возможно, в первый раз в своей жизни Салимбени пришло в голову, что перед ним настоящий герой, а он, Нино, - гнусный негодяй.

- Верю, - сказал он спокойно, вставив факел в подставку на стене. - Я уважаю твой меч, но не боюсь его.

- Это, - заметил Ромео, ожидая, пока соперник приготовится, - большая ошибка.

За углом брат Лоренцо с тревогой слушал этот разговор. У него в голове не укладывалось, почему Нино не позвал стражу, чтобы разделаться с Ромео. Ведь он столкнулся не с благородным вызовом, а с неблагородным вторжением в замок своего отца и не обязан был рисковать, соглашаясь на поединок, - как, впрочем, и Ромео.

Монах заметил, как люди монны Джианноццы, притаившиеся у стены, обменялись взглядами, спрашивая себя, почему Ромео не позвал их перерезать Нино глотку, прежде чем этот наглый юнец позовет на помощь. В конце концов, здесь не рыцарский турнир за любовь прекрасной дамы, а самое что ни на есть похищение девицы.

Но соперники думали иначе.

- Ошибку совершил ты сам, - возразил Нино, гордо обнажая меч. - Я буду всем рассказывать, как ты дважды был зарезан Салимбени. Люди решат, что тебе понравилось ощущение нашего клинка в твоем брюхе.

На лице Ромео мелькнула ироничная улыбка.

- Позволь тебе напомнить, - сказал он, становясь в стойку, - что с клинками в твоей семье с некоторых пор туговато. Люди только и говорят, что о… пустом тигле твоего папаши.

Такая дерзость заставила бы менее опытного бойца броситься на обидчика, забыв, что гнев вредит сосредоточенности и делает человека легкой добычей, но Нино не так легко было одурачить. Он сдержался и чуть коснулся клинка Ромео, признавая его правоту.

- Верно, - сказал он, двинувшись по кругу вокруг своего противника, ища брешь в его защите, - но мой отец достаточно умен, чтобы знать пределы своей силы, поэтому он послал меня заняться девушкой. Как неучтиво с твоей стороны задерживать для нее такое удовольствие! Она за этой самой дверью ждет меня с влажными губками и горящими щечками.

На этот раз сдерживаться пришлось Ромео. Легчайшим прикосновением он проверил меч в руке Нино, ощутив дрожь в его руке.

- Дама, о которой ты говоришь, - сурово сказал он, - моя жена, и она встретит меня криками восторга, когда я изрублю тебя на куски.

- Даже теперь? - сказал Нино, делая выпад в надежде на неожиданность, но промахнулся. - Насколько я знаю, она тебе такая же супруга, как моему папаше. А скоро, - он ухмыльнулся, - она будет просто моей шлюхой, таскающейся за мной целыми днями, чтобы уговорить ублажить ее ночью.

Ромео сделал выпад, но промахнулся буквально на волос. Нино вовремя парировал и отбил удар. Однако это положило конец их разговору, и некоторое время слышался лишь лязг клинков от ударов, которыми обменивались заклятые враги, кружившие в смертельном танце.

Ромео уже не был проворным и подвижным бойцом, как до своего ранения, но перенесенные испытания научили его стойкости и, что еще важнее, затопили душу раскаленной ненавистью, которая, будучи направлена в нужное русло, способна превзойти любое мастерство. Поэтому, хотя Нино с явной насмешкой легко перемещался по кругу, Ромео не брал наживку, терпеливо ожидая момента расплаты, который, как он знал, дарует ему Дева Мария.

- Как мне повезло! - воскликнул Нино, думая, что Ромео не решается атаковать из-за усталости. - Два любимых занятия в один вечер! Скажи, а каково…

На долю секунды Нино утратил равновесие, и Ромео, мгновенно воспользовавшись шансом, сделал молниеносный выпад. Меч прошел между ребер, пронзив Салимбени насквозь и пригвоздив к стене.

- Сказать, каково? - усмехнулся он прямо в изумленное лицо Нино. - Ты точно хочешь знат