Э. Филлипс-Оппенгейм

Преступление Гаррарда


1

<p>1</p>

Гарвей Гаррард смотрел из окна своего лимузина, медленно въезжавшего на грязные улицы торговой части города. Издавна знакомая ему картина и проникшая в ноздри обычная для этой местности вонь внушали отвращение. Сорок восемь часов назад он был еще в Монте-Карло и вдыхал райский аромат роз под горячим солнцем Ривьеры. Скверный запах на улицах Бермондси, по которым он теперь проезжал, запах кожи, густая пелена тумана, застилавшая город,— все подавляло его. С чувством гадливости вглядывался он в раскрывавшуюся перед ним местность, машинально отвечая на поклоны быстро проходивших мимо людей, чьих имен не мог вспомнить. Лимузин остановился перед роскошным зданием, гордостью всего квартала. Это был большой торговый дом, основанный дедом Гарвея Финеасом Гаррардом около ста лет назад. Тяжело вздохнув, Гарвей вышел из лимузина.

— Ждите, Джон,— сказал он шоферу.— Если мне придется остаться здесь, поедете обратно домой. Машина может понадобиться леди Гарвей.

Шофер сделал под козырек. Гарвей Гаррард поднялся по лестнице, толкнул вращающуюся дверь, прошел через большие залы, расположенные в нижнем— этаже, и очутился в длинной комнате, заваленной кожей всех сортов. Запах кожи снова заставил его вздрогнуть. Он облокотился на железные перила винтовой лестницы, ведущей на следующий этаж, где находилось его бюро. Окружавшая обстановка так резко отличалась от той, которую он недавно покинул, что казалась миражом. Прошедшее и настоящее никак не вязались друг с другом. Сновавшие мимо люди в рабочих куртках и фартуках похожи были скорей на привидения, чем на людей из плоти и крови. Воспоминание о всех проведенных здесь годах подавляло и озадачивало его. Клерки за стеклянной стеной выглядели какими-то посеревшими, и во всех их движениях чувствовалась усталость. Даже знакомые лица казались ему странно изменившимися. Он подозвал одного из носильщиков, чье имя случайно вспомнил.

— Здорово, Джемс! Что, все также много работы?

Тот покачал головой.

— Нет, господин, нам всем почти нечего больше делать здесь.

— Скверные дела?

— Скверные, сэр, по крайней мере, в нашем отделении.

Шеф кивнул ему и стал подниматься по винтовой лестнице. Взойдя на площадку, остановился и снова поглядел вниз на лежавшее перед ним огромное помещение. Смутное чувство тревоги, которую часто испытывал за последние месяцы, приняло теперь определенный характер. Происшедшая здесь перемена не являлась только плодом его воображения. Вместо оживленной работы прежних дней здесь царило тягостное затишье. Груды кожи лежали на своих местах, и видно было, что в течение месяцев к ним не прикасалась ничья рука. Заведующие товарными отделениями были заняты разными пустяками. Он прошел дальше, машинально отвечая на поклоны продавцов за прилавками, и вошел в кабинет — большую комнату, пол которой устлан был тяжелым ковром. Она была установлена старинной мебелью. На стенах висели сделанные масляными красками портреты совладельцев фирмы. Несмотря на то что окно было открыто, в комнате стоял затхлый запах нежилого помещения. На красивом, заботливо очищенном от пыли столе не было ничего, кроме чернильницы и листа промокательной бумаги. Гарвей снял шляпу, сел в кресло и позвонил.

— Пришлите мистера Греторекса,— приказал он явившемуся на звонок мальчику.

Откинувшись в ожидании на спинку кресла, он вспоминал о минувшем: о дне, когда его приняли в число совладельцев фирмы. Отец, дедушка и дяди распили вместе с ним бутылку старого портвейна, который согласно традиции всегда хранился в погребах дома.

— Сегодня вдвойне торжественный день,— сказал дедушка.— Мы принимаем в управление фирмой одного из младших членов семьи, и наш баланс достиг суммы в один миллион фунтов.

Сказочное богатство! Так, по крайней мере, казалось ему тогда. Через год после этого дедушка умер, через десять лет умер отец, а теперь скончался последний совладелец фирмы. Это обстоятельство и явилось причиной, что он вернулся с Ривьеры месяцем раньше положенного срока.

«Как глупо было вызывать меня сюда»,— подумал он, вспоминая содержание срочной телеграммы, которая смутила и раздосадовала его. В течение последних семи-восьми лет только три раза был он в этом доме и давно уже потерял всякий контакт с ходом дел фирмы. Его присутствие — зачем бы его ни вызвали — не могло оказаться полезным.

В дверь постучали. Вошел мистер Греторекс, управляющий и кассир фирмы, высокий, худой мужчина с седыми волосами и щетинистой бородкой, одетый в старомодный сюртук. Его очки в стальной оправе всегда соскакивали, когда он начинал волноваться. Гарвей усилием воли подавил гнетущее чувство, которое вызывал каждый человек в этом здании, и протянул вошедшему руку.

— Здравствуйте, Греторекс! Вы выглядите, как обычно. Бедный Эрмитейдж!

— Печальное событие, сэр. Мистер Эрмитейдж давно уже был болен, но никто из пас не рассчитывал потерять его так скоро.

— Сердечная болезнь, не так ли?

— Сердечная болезнь и тяжелые заботы.

Гарвей вынул из кармана золотой портсигар, зажег папиросу, удобнее расположился в кресле и пригласил управляющего сесть. Некоторое время он молча курил.

— Что здесь произошло, Греторекс? — спросил он наконец. Греторекс кашлянул.

— Вот уже несколько лет, как дело идет очень плохо, сэр. Мистер Эрмитейдж не хотел тревожить вас подробными сообщениями, но страх перед будущим, несомненно, ускорил его конец.

— Какой страх? Не хотите ли сказать, что дело не приносит больше таких доходов, как раньше?

— Об этом вообще не может быть речи, сэр.

— Говорите ясней, Греторекс. Я хочу иметь точные сведения.

— Хорошо, сэр. За последние три года цены на кожу во всем мире сильно упали. Между тем на наших складах находились, как обычно, колоссальные запасы. Эти запасы на сумму в шесть или семьсот тысяч фунтов понизились в цене на двадцать пять процентов. Вследствие этого продавать товар было очень трудно. Вдобавок в связи с падением цен на кожу начался кризис обувной промышленности.

— Это звучит не особенно радостно. Но в полученной мной копии отчетности за прошлый год ничего этого не было заметно.

— В этом балансе на все было точно, сэр. Весь товар был засчитан по закупной цене. Когда мистер Чолмер подписывал после ревизии книг этот баланс, то сделал внизу оговорку, отмечавшую это. Вероятно, вы невнимательно прочли ее.

Наступила пауза. Гарвей Гаррард, которого вдруг охватило предчувствие катастрофы, оглядел комнату, и ему показалось, что встретил серьезный и ободряющий взгляд отца, портрет которого в золотой раме висел на противоположной стене. Первый раз в жизни в нем заговорил дух его предков.

— Я хочу подробно ознакомиться с положением дел. Позвоните мистеру Чолмеру и пригласите сюда. Я останусь здесь до вечера.

— Сию минуту, сэр, но…

Греторекс запнулся и неуверенно поглядел на шефа. Гарвей заметил, что он чем-то смущен.

— В чем дело? Говорите!

Но, казалось, голос отказывается служить Греторексу. Он снял очки и начал протирать стекла.

— Я только что вернулся из банка, сэр,— сказал он наконец.— Послезавтра четвертое. В этот день наступает срок платежа по счетам на сумму в восемьдесят тысяч фунтов. Я, как обычно, распорядился немедленно выплатить эти деньги. Мистер Поултон, заведующий банком, пригласил меня в свое бюро. Должен признаться: то, что он сказал, явилось тяжелым ударом, хотя мы давно уже ждали чего-нибудь подобного. На нашем текущем счете дефицит в сто десять тысяч фунтов. От нас несколько раз требовали внести эту сумму. Сегодня мистер Поултон заявил, что, если мы не внесем полностью все эти деньги наличностью или ценными бумагами, по счетам не будет уплачено.

— По счетам нашей фирмы не будет уплачено? — спросил пораженный Гарвей.

Греторекс утвердительно кивнул. Его пальцы дрожали.

— Это звучит невероятно, сэр, совершенно невероятно. В течение пятидесяти лет фирма «Гаррард и К°» считалась первой в этой отрасли. Наш кредит был так же солиден, как кредит банка Англии. Десять лет назад по всем счетам выплачивалось наличными. Потом начали платить чеками. За последнее время мы ни разу не платили наличными, исключая те случаи, когда нас настойчиво просили об этом, и вот сегодня утром заведующий банком сказал, что по нашим чекам не будет уплачено. По чекам «Гаррард и К°»! Я не верил своим ушам, сэр.

— У нас совершенно нет наличных? Фирма всегда имела резервный капитал.

— Мы собрали все, что было возможно. Во все отделения разосланы были распоряжения немедленно получить деньги со всех наших покупателей и прислать сюда. Поступило только семнадцать тысяч фунтов. Это составляет дефицит в сто тысяч фунтов по текущему счету и восемьдесят тысяч по векселям.

— И если эти деньги не будут внесены?

Управляющий поднялся — самообладание покинуло его.

— Извините, сэр. Я позвоню Чолмеру.

— Подождите минутку. Мы по-прежнему связаны с отделением южного Банка?

— Да, сэр!

— Как зовут заведующего банком?

— Мистер Поултон, сэр. Он очень расположен к нам, но вынужден действовать по указанию своих шефов.

Гарвей встал и надел шляпу.

— Я пойду поговорю с ним.

Мистер Поултон с удовольствием принял единственного оставшегося в живых владельца фирмы, бывшего, кроме того, замечательной личностью. Гарвей Гаррард был знаменитым чемпионом поло, гольфа и крокета и занимал в Лондоне и на Ривьере очень высокое общественное положение. Благодаря своей прекрасно сшитой одежде, загоревшему лицу и изысканным манерам он производил впечатление какого-то экзотического существа в этой грязной маленькой комнате, где мистер Поултон обычно принимал своих клиентов.

— Рад видеть вас, мистер Гаррард. Я опасаюсь, что ход дел вашей фирмы требует серьезнейшего внимания. Мистер Эрмитейдж был умный человек, но оптимист. Он нуждался в ограничивающем влиянии. Жаль, что вы стояли в стороне от дела и ни во что не вмешивались.

— Мистер Поултон, думаю, не имеет смысла ходить вокруг да около. Я ровно ничего не смыслю в делах.

— При данных обстоятельствах это большое несчастье.

— Требование немедленно вернуться в Лондон поразило меня, по я сейчас же приехал. Сегодня утром посетил наш торговый дом и должен сознаться, совершенно не понимаю положения дел. Греторекс говорит, что вы предлагаете немедленно уплатить значительную сумму наличными или цепными бумагами, чтобы покрыть наши обязательства.

— К сожалению, это правда.

— Мне кажется немного несправедливым требование уплатить такую сумму в течение сорока восьми часов.

— Но, сэр, помните — или, может быть, не знаете об этом,— мы обсуждали этот вопрос по меньшей мере раз шесть за последние полгода с покойным мистером Эрмитейджем. Я ему неоднократно заявлял, что директора банка настаивают на сокращении открытого счета. Он каждый раз обещал принять меры, но вместо этого счет все возрастал. Сегодня приходит ваш кассир с чеками, которые, если их примем, увеличат открытый счет на восемьдесят тысяч фунтов. Я очень сожалею, что мистер Эрмитейдж скрыл от вас истинное положение дел.

— Безнадежное положение, по-видимому.

— Очень прискорбное. Скажу яснее: вам необходимо внести восемьдесят тысяч наличными или ценными бумагами и, кроме того, сто тысяч для покрытия открытого счета. На этом настаивает дирекция банка.

— Не поговорить ли мне с директорами?

— Пожалуй, если хотите, но уверяю, только даром потратите время. Я передаю вам их категорическое требование.

— Итак, если я вас правильно понял, дирекция дает мне сорок восемь часов, чтобы достать для покрытия сто восемьдесят тысяч наличными или в ценных бумагах.

— К сожалению, это так, мистер Гаррард. Разумеется, если внесете восемьдесят тысяч наличными, ваши чеки будут покрыты, но напоминаю еще раз, ваш открытый счет немедленно должен быть сокращен.

Гарвей Гаррард встал. Выражение гадливости, появившееся на лице, когда он подъезжал к торговому дому, который всю его жизнь нес для него золотые яйца, давно уже исчезло. Возле губ залегла решительная складка, и серые глаза сверкали, как сталь.

— Уверен, что удастся все привести в порядок,— холодно сказал он.— Конечно, я предпочел бы иметь в своем распоряжении немного больше времени.

— Вы не можете ни в чем упрекать нас. Я не знаю, каким образом покойный компаньон рассчитывал покрыть долги, но отлично знал, что банк не представит новых кредитов. К счастью, вы вовремя вернулись, мистер Гаррард, и, надо надеяться, займетесь делами фирмы, которая всегда была нашей гордостью.

— Вы очень любезны. Будьте уверены, что мы выкупим векселя. Что же касается открытого счета, поговорю об этом с дирекцией.


2

<p>2</p>

Мильдред Гаррард лежала в шезлонге в комнате, которую называла своим будуаром. Когда Гарвей вошел, бросила книжку и приподнялась.

— Где ты пропадал весь день, Гарвей?

— Я был в Бермондси.

— В Бермондси? — недоверчиво спросила она.— И ты совершенно забыл, что мы условились обедать у Ранеля?

— Прошу извинения, но это действительно так. Я совершенно забыл.

Она нахмурилась. Хотя она, несмотря на свои тридцать пять лет, была очень красивой женщиной, злое выражение лица не шло ей.

— Что же ты там делал весь день? И где обедал?

— Я и не обедал вовсе. Был так занят, что забыл поесть.

Она, зевнув, встала и плотнее закуталась в халат.

— Иногда ты бываешь очень ненадежным человеком, Гарвей. Может быть, ты забыл принести мне денег?

— Ну, конечно, забыл.

— Как это похоже на тебя,— сказала она сердито.— Я полагаю, ты и не подумал, чтобы велеть Греторексу выдать денег на ведение хозяйства.

— Да. Я был очень занят.

— Занят! — насмешливо повторила она.— Чем мог ты быть там занят? Ведь ничего не смыслишь в делах.

— К сожалению. Да и дела идут не особенно хорошо.

Она позвонила.

— Выпьем коктейль, прежде чем переодеться. Боюсь, мы должны будем обедать в ресторане. Франсуа только что приехал и очень недоволен кухней. Он отказался готовить сегодня вечером. Я заказала по телефону столик у Ритца.

— Как хочешь, но если Франсуа здесь не нравится, пусть едет обратно во Францию. Кухня на Керзон-стрит навряд ли отвечает его требованиям.

— Не говори глупостей. Если отошлем Франсуа, нам придется совершенно отказаться от приемов. Он самая крупная приманка. Сегодня утром я встретила в парке герцогиню. Она сказала, что, если тотчас же по приезде Франсуа не приглашу ее к обеду, она со мной поссорится. Все эти люди очень любят его, Гарвей.

— Вероятно, им в ближайшем времени представится случай переманить его к себе.

— Никогда. Если нам придется экономить, мы сэкономим на чем-нибудь другом.

Мильдред отдала приказание явившейся на звонок горничной и, зевая, остановилась перед зеркалом. Она заметила тени у себя под глазами и с недовольным видом осматривала свое лицо.

— Как глупо было возвращаться так рано в Лондон! Не знаю, вина ли это освещения или зеркала, но здесь обычно выглядишь так же скверно, как чувствуешь себя. Завтра мне необходимо сходить к мадам Арлен. Я надеюсь, Гарвей, ты больше не ступишь ногой в этот отвратительный торговый дом. Он портит тебе настроение.

Он встал, слегка пожав плечами. Время для откровенного разговора еще не наступило. Анетта принесла коктейли. Гарвей взял печенье и только теперь почувствовал голод.

— Где твои жемчуга, Мильдред? — внезапно спросил он.

Она взглянула на пего с удивлением.

— В сейфе, конечно, вместе с остальными драгоценностями.

— Покажи мне их.

Она сняла с браслета ключ и открыла вделанную в стену дверь. Вынув из шкафа сафьяновый футляр, протянула ему. Он взял жемчуг и внимательно осмотрел.

— Я полагаю, он все еще стоит тех денег, которые заплатил за него.

Она равнодушно кивнула.

— Если б подделки не были так модны, это ожерелье стоило бы, вероятно, еще больше.

— Двадцать восемь тысяч фунтов.

— Они очень красивы, за исключением двух жемчужин, которые я давно уже собиралась переменить. Если хочешь сделать подарок, это очень кстати. Еще сегодня утром мне сказали у Картье, что из этого жемчуга можно за очень умеренную цену сделать замечательное украшение. Их агент прислал им недавно из Цейлона изумительные камни.

— В данную минуту не вижу никакой возможности делать тебе подарки. Напротив…

— Зачем же спрашивал о цене ожерелья?

Он хмуро улыбнулся.

— Сити делает меня купцом! Я весь день не говорил ни о чем, кроме денег.

Она снова позвонила.

— Пойди переоденься, Гарвей. Я приму ванну. Сегодня вечером на мне будут черное платье и эти жемчуга. Ты увидишь, как эти жемчужины портят все ожерелье. После ужина поедем танцевать.

— Как хочешь.

Этот вечер ничем не отличался от других, которые Гарвей проводил с женой. Время проходило внешне очень весело, не давая никакой радости душе. В отеле «Ритца» они были старыми знакомыми, желанными гостями: раскланивались, обменивались приглашениями, беседовали об общих друзьях и знакомых. Мильдред в своем черном парижском платье и великолепных жемчугах, белокурая и синеглазая, привлекала всеобщее внимание. Гарвей считался одним из красивейших мужчин своего круга. Он ел, пил и беседовал, как обычно. Усилием воли отогнал призрак грозившего ему несчастья. После ужина они отправились вместе с леди Фелтроп, сестрой Мильдред, Патти Малинсон, ее кузиной, которую все очень любили, и несколькими знакомыми мужчинами в дансинг. Только в два часа ночи вернулись домой.

— Здесь все проходит, как во Франции, но атмосфера совсем другая. Неправда ли? В Монте-Карло я никогда не устаю, а в Лондоне к двум уже совершенно сонная.

— Постарайся не уснуть. Я должен поговорить.

— Так поздно? Нельзя ли отложить этот разговор на завтра?

— Я уеду в Сити прежде, чем ты проснешься.

— Хорошо. Принеси мне виски о содовой и несколько папирос. Я переоденусь, и поговорим у меня в будуаре.

Он пошел в столовую, приготовил виски и вернулся в маленькую бело-голубую комнату, которая примыкала к ее спальне. Почти вместе с ним туда вошла и Мильдред в очаровательном розовом, отделанном мехом пеньюаре. Она села в удобное кресло, закурила и закинула за голову руки.

— Как глупо было вернуться сюда. Я дрожу от холода.

— Знаю, что тебе это неприятно. Но это было необходимо. Скажи, где купчая на этот дом?

— Купчая на этот дом? Зачем она тебе?

Он медлил. В ее глазах сверкнули подозрение и гнев. Задача сразу показалась ему очень тяжелой. Но он решил действовать.

— Ты имеешь право требовать полнейшего доверия, Мильдред. Постараюсь объяснить положение вещей. Я нашел дела нашей фирмы очень запутанными. Недавно умерший компаньон Эрмитейдж все время тщательно скрывал, что мы за последние годы терпели крупные убытки. Ты знаешь, я не коммерсант и не смог еще достаточно подробно ознакомиться со всеми обстоятельствами. Но одно определенно: я должен через два дня во что бы то ни стало раздобыть сто восемьдесят тысяч фунтов.

Это известие поразило ее, как громом. В первую минуту испуг заглушил другие чувства.

— Возможно ли это? Всегда думала, что ты сказочно богат: тратил, сколько хотел, никто не мешал.

— Да. В этом году я потратил, как ты знаешь, очень крупные суммы. Эрмитейдж не протестовал, боясь обнаружить свое неумение вести дело. Он задолжал в банке сто тысяч фунтов.

— Как подло! Нельзя ли покрыть этот долг из оставшегося после него имущества?

— У него не было никакого имущества. Он жил холостяком в наемной квартире. Я сам в долгах и не подозревал, что фирма не сможет покрыть их.

— Что же делать? — резко спросила она.

— Пока еще не знаю. Завтра утром придет ревизор проверить торговые книги. Хочу подробно ознакомиться с положением дел. Но послезавтра в четыре часа должен уплатить восемьдесят тысяч фунтов. Поэтому спросил тебя о купчей. Ее, наверное, примут как гарантию в двадцать тысяч фунтов и твои жемчуга, скажем, в двадцать пять тысяч. Десять тысяч у меня найдется, а часть денег возьму из своей страховки.

В голубых глазах Мильдред вспыхнуло бешенство, которого не в силах была подавить. Она встала, крепко сжав ручку кресла, и пристально взглянула на него.

— Ты сошел с ума! Ты бредишь! Дом принадлежит мне! Жемчуг — моя собственность! Не воображаешь ли ты, что отдам все это только потому, что ты был достаточно глуп, чтобы позволить ограбить себя? С ума сошел! Купчая в банке — и там останется. А жемчуг…

Она сняла с шеи ожерелье, быстро подошла к сейфу, положила его туда, заперла дверцу и прикрепила ключик к браслету. Гарвей, не двигаясь, с любопытством наблюдал за ней.

— Жемчуг и дом мои,— повторила она.— Не дам их. Ты отвратительный эгоист, Гарвей. Не желаешь ли, чтобы я отказалась и от моей ренты ради твоих кредитов? Воображаешь, вероятно, что я вышла за тебя замуж, чтобы стать нищей?

— Я часто спрашивал себя,— задумчиво произнес он,— почему, собственно, ты вышла за меня замуж?

— Я вышла замуж потому, что считала тебя богатым человеком. Думала, что ваша фирма — золотое дно, Кожа — фу, какая гадость! Но в наши дни на такие вещи не обращают внимания. Внешне ты принадлежал моему кругу. В некоторых отношениях — мне даже правился. Но замуж за тебя вышла главным образом из-за твоего богатства. Род Фаррингтонов беднел с каждым поколением, и я хотела вырваться из этой нищенской обстановки. Не знала, что выхожу замуж за дурака, который играл в поло, в то время как другие грабили его.

Гарвей зажег папиросу. Его пальцы двигались уверенно, голос звучал спокойно и отчетливо.

— Твое отношение к делу психологически интересно. В сущности, ты даже не удивила меня. Понятно, я вынужден примириться с твоим отказом дать жемчуг и купчую. Но в моих и твоих интересах обязан предупредить, что, если удастся раздобыть нужную сумму, сумею предотвратить катастрофу и в дальнейшем повести дела фирмы по-своему. С другой стороны, если послезавтра деньги не будут уплачены, станем банкротами.

Она вздрогнула, вероятно, не столько из сострадания к нему, сколько из отвращения к ужасному слову.

— Я уеду за границу. Надеюсь, ты не будешь настолько глуп, чтобы позволить отобрать последнее. Ты вспомнишь об обязанностях супруга и припрячешь кое-что для меня?

— У меня еще не было времени думать о будущем. Но хочу заметить, что у тебя остается рента в 2000 фунтов.

— Не воображаешь ли, что женщина, занимающая мое положение, может прожить на 2000 фунтов в год? Счета от моей портнихи превышают эту сумму.

— Конечно, это немного, но все же является некоторым обеспечением. Я сам не буду иметь даже 2000 пенсов.

— Стоит ли заботиться о мужчине? Ты найдешь способ заработать. А дом я завтра же объявлю к продаже.

Он поднялся.

— Признаюсь, Мильдред, твое поведение несколько разочаровало меня. Как муж я имею право требовать помощи. Если бы ты одолжила ожерелье и купчую, то спасла бы нас от разорения.

— Вздор!

— Вовсе нет. Может быть, я недостаточно ясно разъяснил положение дел, и ты не успела еще обдумать его. Банкротство фирмы Гаррард покроет позором славное имя, которое ничем не было запятнано со дня, когда дед основал наш торговый дом. Я сделаю все возможное, чтобы предотвратить катастрофу. Прошу, Мильдред, поддержи меня. Подумай, что это сделано будет не только в мою, но и в твою пользу.

— Я не желаю больше слушать об этом. Ты не получишь ни ожерелья, ни купчей. Можешь тысячу раз просить об этом: это последнее слово. Ты позволил обманывать себя. Расплачивайся сам. Как не стыдно требовать от меня жертв!

Мгновение он молчал, не выдавая ни словом, ни движением гнева и разочарования.

— Если переменишь свое решение, предупреди об этом завтра утром до восьми часов. В восемь я уеду.

Она холодно рассмеялась.

— Я переменю решение? Это так же невероятно, как то, что ты спасешь фирму.

На пороге комнаты он обернулся. Лицо приняло жесткое выражение, голос звучал строго.

— На одном настаиваю, Мильдред. До того, как обстоятельства окончательно выяснятся, запрещаю рассказывать об этом кому бы то ни было.

— Запрещаешь! — насмешливо повторила она.

— Я намеренно употребил это слово. Какое-нибудь неосторожное замечание с твоей стороны может погубить все дело. Всякое торговое предприятие основано на кредите. В этом отношении фирма Гаррарда находится на том же положении, что и раньше. Если из легкомыслия обманешь мое доверие, понесешь заслуженное наказание. Не прошу у тебя больше ни сочувствия, ни помощи. Но строго запрещаю хоть словом обмолвиться о том, что говорил тебе.

Слова насмешки замерли на ее губах. Выражение его лица показалось ей бесконечно чужим. Он вышел, закрыв за собой дверь.


3

<p>3</p>

Мистер Чолмер, хорошо известный ревизор торговых книг кожевенной промышленности и родственных ей отраслей, имел в Эссексе собственную виллу, разводил орхидеи и каждое утро отправлялся в Лондон в свое бюро. Назавтра, после того как Гарвей Гаррард посетил Бермондси, ревизор нашел у себя письмо, требующее немедленного прибытия, и сразу же поехал к Гаррарду.

Он тотчас был приглашен в роскошную приемную, где его ожидал Гарвей. Чолмер предполагал увидеть молодого бездельника из золотой молодежи, которую презирал и которой втайне завидовал, но ошибся. Его встретил мужчина средних лет, гладко выбритый, цветущего вида.

— Вчера я, к сожалению, находился в Бристоле. Сегодня утром, вернувшись, получил письмо и немедленно отправился к вам.

— Очень обязан за посещение. Я пригласил вас, мистер Чолмер, так как внезапно оказался в очень затруднительном положении. Я не коммерсант и ничего не смыслю в бухгалтерии. Каково ваше мнение о финансовом положении нашей фирмы?

— Вы, конечно, знаете, мистер Гаррард, что фирма понесла тяжелые убытки.

— Да. Кроме того, Эрмитейдж допустил много ошибок. В заключенном с ним условии, которое я вчера прочел, не было ничего, что давало бы ему право задолжать в банке такую огромную сумму.

— Совершенно верно.

— Я хотел бы сразу перейти к делу. Собственно, попросил вас сюда вот почему: банк отказывается увеличить наш дебет, а нам нужно завтра же уплатить 80 000 фунтов по векселям.

— Боже мой! Положение более чем серьезно.

— Что делать?

— Вы предприняли все, чтобы получить имеющиеся в распоряжении фирмы деньги?

— Выслушайте кассира,— ответил Гарвей и позвонил.

Мистер Греторекс не мог сообщить ничего утешительного. Гарвей сразу же отпустил его.

— Итак, мистер Чолмер, что посоветуете?

— Мистер Гаррард, баланс совершенно не соответствует настоящему положению дел. Во главе фирмы нет никого, кто мог бы взять на себя управление торговлей. Поэтому единственный, на мой взгляд, правильный и честный путь — созвать всех кредиторов и совместно с ними обсудить дальнейший ход действий.

Гарвей ответил не сразу. Таинственная сила заставила его взглянуть на большой портрет, висевший среди других па противоположной степе. Казалось, он умолял мертвых о помощи. Его посетитель, хоть и старался всеми силами скрыть это, был, напротив, очень доволен создавшейся ситуацией. Крах фирмы Гаррард, несомненно, станет сенсацией сезона и выдвинет его имя на передний план. Он мысленно видел себя окруженным посетителями и любопытными. Составлял уже про себя первые строки циркуляра, который собирался разослать. Размышления были прерваны голосом Гарвея.

— К этому средству, мистер Чолмер, я прибегну только в самом крайнем случае. Вы едва ли можете посоветовать, как раздобыть к завтрашнему дню 80 000 фунтов.

— Нет. Если ваш собственный банк отказывается финансировать, вряд ли другой согласится это сделать.

— В таком случае не стану вас задерживать. Попытаюсь сам найти какое-нибудь средство.

— Если удастся достать до завтрашнего утра 80 000 фунтов, мистер Гаррард, вы настоящий гений. Если удастся избегнуть краха, можно будет впоследствии организовать акционерное общество. Имя Гаррард, несомненно, привлечет много акционеров.

— Это мы обсудим потом. Ближайшей целью является уплатить завтра но векселям.

— Это чрезвычайно трудно. К сожалению, ничем не могу помочь. Нет ли друзей, которые согласились бы поддержать вас? Я не вижу другой возможности раздобыть такую крупную сумму.

— И все же я надеюсь достать эти деньги,— сказал Гарвей, прощаясь.

В четыре часа пополудни Гарвей покинул центральное управление своего банка, где встретился в двумя из директоров, которых просил об аудиенции. Он шел по улице, не замечал, что происходило вокруг. Эти господа, всецело погруженные в расчеты, не были недружелюбны к нему. Но они не подали ему никакой надежды. Спорить с ними было бессмысленно. Они встретили заранее приготовленными фразами и не приняли ни одного из его предложений. Один из них дал Гарвею тот же совет, который с отвращением выслушал от Чолмера.

— Насколько вижу,— начал он,— ваша фирма не имеет опытного руководителя, который мог бы должным образом вести дела. Посоветовал бы вам, хоть и очень неохотно, так как наш банк является одним из ваших главнейших кредиторов,— поручить решение этого вопроса вашим кредиторам.

При этих словах Гарвей поднялся.

— К этому прибегну лишь в самом крайнем случае.

— Мы отлично понимаем вас, мистер Гаррард, но ведь никто не станет обвинять лично вас в допущенных фирмой ошибках.

— Я противлюсь этому вовсе не из личных мотивов,— сказал Гарвей и попрощался.

На Олвод Бродд-стрит он в нерешительности остановился перед небольшой металлической доской, на которой значилось имя Герберта Фардаля. Банк. Наконец он вошел. На войне ему гораздо легче было вести своих солдат под градом пуль. Тем не менее обычным голосом попросил доложить о себе мистеру Фардалю и со сдержанной вежливостью ответил на чрезмерную любезность встретившего его банкира.

— Страшно рад вас видеть,— сказал Фардаль, втайне польщенный этим визитом.— Пожалуйста, сигару. Ах, я забыл, вы курите только папиросы. Вот — самые лучшие от Бенсон и Хэджа. Когда вы вернулись?

— Только третьего дня. Фирма срочно вызвала. Мой компаньон внезапно умер.

— Боже, забыл, что вы имеете какое-то отношение к делам. Ваш торговый дом — один из самых лучших в Сити. И не подозревал, что вы являетесь одним из совладельцев.

— Теперь единственный владелец фирмы. Откровенно говоря, пришел к вам по делу.

Мистер Фардаль откинулся на спинку кресла и расхохотался. Он был высокого роста и неуклюжего сложения. Лицо было цвета сыра, глаза темные, пронзительные, энергичный, но неприятный рот. Он был одет слишком изысканно, и его манеры были чересчур любезны, чтобы казаться естественными.

— Великолепно! — вскричал он.— Вы, модный герой Ривьеры, во главе кожевенной фирмы! Чудесно! Но доходы вам пригодятся, если намерены провести еще несколько сезонов так, как последний. В Каннах из вас выкачали немало денег, неправда ли?

— Я потерял колоссальную сумму.

— Ну что ж, зато в поло вам никогда еще так не везло,— прибавил Фардаль утешающим тоном.— Будь вы тремя, четырьмя годами моложе, вас приняли бы в английский клуб.

— Я пришел сюда не затем, чтобы говорить о Ривьере и спорте. Уже сказал вам, что хочу поговорить об одном деле.

— Какого черта смыслите вы в делах? — рассмеялся Фардаль.

— Это правда, но я научусь делам. По возвращении нашел, что фирма не имеет руководителя и за последние годы торговля велась без всякой системы и понимания. Я решил взять управление делами в свои руки и по мере возможности привести все в порядок.

— Но вы не состоянии будете оставаться в Бермондси, вы умрете от тоски.

— О тоске сейчас не может быть и речи. Я вынужден остаться в деле. Мне приходится бороться с ужасными затруднениями. Мой покойный партнер потратил все имевшиеся в распоряжении фирмы средства, нам же необходимо достать до завтра 80 000 фунтов, чтобы уплатить по векселям.

Ни разу в жизни не был Фардаль так удивлен. С одной стороны, он, как и все, считал фирму Гаррарда самой богатой в кожевенной отрасли. С другой — ему никогда не приходило в голову ставить Гарвея в какое-либо отношение к фирме. На Ривьере всегда встречал его в обществе высочеств, гордился тем, что человек из такого общества замечает его, и всюду хвастался знакомством с ним.

— Господи! — пробормотал он.

— Я только что говорил с директорами моего банка. Мы должны им уже крупную сумму, и они отказываются увеличить наш открытый счет. Не знаю, как раздобывают деньги в таких случаях, но вспомнил, что вы стоите во главе нескольких финансовых предприятий и в вашем распоряжении всегда имеются значительные капиталы. Поэтому пришел попросить о помощи.

Наконец он произнес эти слова. Его голос звучал совершенно спокойно, и никто не заподозрил бы, чего ему это стоило.

— Невероятно!— воскликнул Фардаль.— Я, право, не знаю, что сказать на это, Гаррард. 80 000 фунтов! Но ведь это же колоссальная сумма!

— Серьезно? Я полагал, что вы еженедельно оперируете гораздо большими суммами.

Но Фардаль уклонился от обсуждения вопроса с этой точки зрения.

— Скажу откровенно, Гаррард, вы меня поразили. Я привык смотреть на вашу фирму как на золотое дно.

— Во времена моего отца и дяди она, несомненно, была золотым дном, но за последние годы управление делами попало в неопытные руки.

— Есть ли у вас какая-нибудь отчетность?

— Да, но она не дает правильного представления о положении дел. В ней значится излишек в 100 000 фунтов, на самом же деле у нас дефицит в 100 000 фунтов.

— Вы откровенны,— заметил Фардаль.

— Никто из моих предков не считал нужным лгать ради своей выгоды. Принимая управление фирмой, хочу пользоваться в будущем их методами.

— От всего сердца желаю успеха. Что же касается меня, иногда даю взаймы известные суммы, но только под какие-нибудь обеспечения. Боюсь, что для вас ничего не могу сделать. Вам следовало бы обратиться к вашему собственному банку.

— Не поручились бы вы за меня моему банку хотя бы, скажем, на половину нужной мне суммы? Я принял бы все ваши условия.

— Нет, мой друг. К вам лично питаю полнейшее доверие, но — простите откровенность — в делах смыслите не больше, чем свинья в апельсинах. Теперь всюду царит кризис. На вашем месте я выплатил бы свою долю и вышел из фирмы. Пусть другие расхлебывают кашу, которую заварили.

— Я и сам немало виноват в случившемся. Каждый год брал 10 000 фунтов, не интересуясь, в состоянии ли фирма покрыть этот расход.

— Этот Эрмитейдж был, вероятно, легкомысленным малым.

— Эрмитейдж умер.

Наступила пауза. Гарвей поднялся.

— Простите, что побеспокоил вас.

— Пожалуйста, друг мой. К сожалению, я сейчас сильно стеснен в средствах, иначе постарался бы как-нибудь помочь. Как поживает ваша супруга?

— Благодарю, отлично.

— Заходите,— сказал Фардаль, провожая его к дверям.— Не стоит волноваться, Гаррард. Поручите все это кассиру — и дело с концом. Уверен, что какой-нибудь выход найдется. Шутка ли — «Гаррард и К°»! Торговый дом, равный по солидности банку Англии! А вы являетесь совладельцем этой фирмы, счастливчик этакий!

«Счастливчик»,— подумал Гарвей, подходя к автомобилю.


4

<p>4</p>

Около пяти часов дня Гаррард вернулся в Бермондси и вошел в кабинет. Греторекс последовал за ним.

— Вы не забыли, сэр, что завтра срок нашим платежам?

— Я ни о чем не забыл. Стараюсь принять меры, чтобы все прошло благополучно.

— Сегодня поступила 1000 фунтов, сэр, и завтра навряд ли будет многим больше.

— Да, кстати, отложите 300 фунтов, которые должен отвезти домой. Я еще останусь здесь.

— Слушаю, сэр. Должен ли кто-нибудь из служащих остаться с вами? Может быть, я сам?

— Принесите главную книгу и газеты. Все могут уйти. Оставьте мне ключ.

— Входная дверь имеет автоматический замок. Вам стоит только открыть ее и сильно прихлопнуть за собой. Дежурный явится сюда только в полночь.

Греторекс исчез на несколько минут. Когда вернулся, Гарвей просматривал бумаги и курил. Ему очень хотелось разузнать подробней о планах своего хозяина, но он не решился расспрашивать.

— Я не нужен вам больше, сэр? Думаю, что при просмотре главной книги могут понадобиться мои объяснения. Я бы с удовольствием остался.

— Я должен произвести некоторые расчеты. Все могут уйти, как обычно.

Греторекс неохотно покинул комнату. Больше часа Гарвей просматривал главную книгу, потом погрузился в чтение газет. И лишь через некоторое время после того, как по глубокой тишине, царившей во всем здании, понял, что все служащие ушли, со вздохом отодвинул газеты и поднялся. Без определенной цели вышел из своего кабинета и начал бродить по всему дому, переходя из комнаты в комнату, с одного этажа на другой. Повсюду чувствовалась атмосфера бездеятельности, поразившая его при первом посещении торгового дома. Колоссальные груды кожи лежали неподвижно, конторы казались вымершими. Он вернулся в кабинет, сел в кресло и погрузился в созерцание висевших перед ним портретов.

Когда взгляд остановился на портрете отца, его снова охватили воспоминания. В памяти всплыли наставления, данные отцом при вступлении во владение фирмой. В то время Гаррард только что вернулся из Оксфорда прославившимся спортсменом. В течение года работал под руководством отца в большом торговом доме, не испытывая ни малейшего интереса к делу. Монотонность работы, необходимость встречаться с людьми, стоявшими по развитию гораздо ниже его,— все это было ему не по вкусу. Потом началась война, а вскоре по его возвращении домой умер отец. Он сделался наследником огромного состояния, вложенного в торговый дом «Гаррард и К°». Эрмитейдж, незадолго до того принятый в компаньоны, сказал ему: «Если рассчитываете занять в деле какой-нибудь пост, это увеличит ваш годовой доход приблизительно на 2000 фунтов. Со временем эта сумма увеличится. Но проценты с вашей доли, оставленной в деле вашим отцом, равняются 12 000 фунтов в год».

Приняв решение, он испытал нечто вроде угрызений совести. Он был молод, любил спорт и всякие развлечения. Работа в фирме всегда была ему противна, а пять лет, проведенных на войне, еще более отдалили от дел. Он поручил Эрмитейджу все управление фирмой, распрощался с ним и немедленно окунулся в поток развлечений…

Гаррард глядел на портрет и ему казалось, что замечает в глазах отца выражение упрека и боли. Он отер пот со лба и начал в волнении шагать по комнате.

— Я не оправдал возложенных на меня надежд и даром растратил свою жизнь…

Ему стало душно. Он рванул дверь и вышел из кабинета. Тишина угнетала. Заметив, что в приемной еще горит свет, подошел и открыл дверь. Его глазам предстало неожиданное зрелище. В одном из кресел сидел старик с газетой на коленях. На столе перед ним лежали шляпа и портфель. Старик, который был совершенно незнаком, по-видимому, уснул. Гарвей тщетно пытался вспомнить, когда ему доложили о приходе этого человека.

— Алло! — воскликнул он, подходя.— Если пришли поговорить, извините, что заставил ждать.

Ответа не последовало. Он подошел вплотную к креслу, нагнулся над уснувшим посетителем — и любопытство уступило место страху. С криком ужаса он отшатнулся. Человек, казавшийся спящим, был мертв…

Каждый раз, когда Гарвей вспоминал впоследствии эту минуту, не мог дать отчета в том, почему сразу не позвал врача. Эта мысль просто не пришла ему в голову. Первым импульсом было узнать имя мертвого. Он вынул из его бокового кармана бумажник. В нем были почтовые марки, расписание поездов между Парижем и Лондоном и несколько визитных карточек. Он вынул одну из них и прочел:


«Мр. Эбинезер Б. Свэйл,

выделка кож

Джон Риверс, Коннектикут».


В левом углу стояло: «сырая кожа». Он осмотрел карточку со всех сторон. На ней не было ни малейшего намека на лондонский адрес посетителя. Взглянув на портфель, заметил в замке ключ. В портфеле оказалось несколько бумажных пакетов, перетянутых резинками, и образцы кожи…

Спокойствие вернулось к Гарвею, и он начал обдумывать создавшуюся ситуацию. Подойдя к телефону, чтобы позвонить в полицию, опять взглянул на вынутые из портфеля пакеты. Цифра па верхней бумаге привлекла внимание — это была ассигнация в 5000 долларов. Он быстро просмотрел пачки. Они все состояли из таких ассигнаций. Обернулся и виновато посмотрел на старика, в полузакрытых глазах которого застыло выражение смерти. Гарвей весь дрожал. В первый раз за всю жизнь испытывал страх — нервный, тупой страх, охвативший все его существо. Пальцы, прикасавшиеся к ассигнациям, тряслись.

— Господи! — прошептал он.

Звук собственного голоса успокоил. Хладнокровие и сообразительность вернулись к нему, и он решил действовать. В коридоре не было слышно ни звука. Часы показывали двадцать пять минут одиннадцатого. Гарвей вспомнил, что дежурный придет не раньше полуночи. Он запер дверь и стал с методической аккуратностью пересчитывать уложенные пачками ассигнации. Было 10 пачек по 20 ассигнаций в 5000 долларов. Гарвей заставил себя посмотреть на мертвого. Ему было, по-видимому, лет семьдесят или семьдесят пять. По одежде можно было сразу узнать американца. Еще раз Гарвей обыскал его карманы и портфель, но не нашел ничего, что могло бы объяснить, зачем этот несчастный явился так поздно в дом «Гаррард и К°» и почему носил при себе такую огромную сумму. Гарвей отказался от бесполезной попытки решить эту проблему. Он сунул обратно в портфель образцы кожи, запер его на ключ, потушил лампу и вернулся с пачками ассигнаций в свой кабинет…

Он опустился в кресло, разложил на столе деньги и задумался…

Гарвей, как и многие другие, всегда был педантично честен потому, что ему ни разу в жизни не представилось случая поступить бесчестно. Если бы он увидел человека, нечаянно уронившего стофунтовую бумажку, немедля поднял бы и вернул владельцу. Если бы знакомый предложил принять участие в какой-нибудь мошеннической спекуляции, сулящей большие выгоды, с презрением бы отказался. Но в данную минуту находился в положении, заставлявшем глубоко задуматься.

Завтра, если не чудо, каким казалось только что происшедшее, его имя и имена людей, чьи портреты так серьезно смотрят на него, покроются позором. Несмотря на свою неопытность в делах, он отлично понимал, что рискованно пускать в оборот эти ассигнации. И все же решился. Он не сумел сохранить оставленного ему предками состояния, и теперь представлялась возможность исправить ошибку. Наконец он запер ассигнации в ящик стола, взял шляпу, прошел через приемную, не взглянув на трагическую фигуру в кресле, и, выходя, плотно закрыл за собой дверь. Он пешком отправился к вокзалу. Улицы были пустынны, никто не попадался навстречу. Он вошел в буфет и выпил стакан виски, потом подозвал такси и поехал домой.

В его кабинете было тепло и уютно, на столе приготовлены журналы и виски с содовой. Комната была роскошно обставлена. Висевшие на стенах немногочисленные гравюры составляли часть драгоценностей коллекции. Несколько нефритовых статуэток были редкой красоты. Персидский ковер был куплен на аукционе у Кристье после возбужденной торговли с другими желающими приобрести его. В глубине комнаты висели две картины Греза и невдалеке от них — картина старинного мастера Андреа дель Сарто. Гарвей выпил еще виски и откинулся в кресле. Со страхом подумал о том, что Рубикон перейден. Может быть, дежурный явился уже на свой пост и успел сделать ужасное открытие. Жребий брошен — деньги заперты в его ящике. Он сделался вором… Голос жены вывел из забытья.

Она стояла в нескольких шагах в белом шелковом вечернем платье, великолепном, накинутом на плечи манто, с жемчугом на шее и бриллиантами в волосах. С отвращением взглянула на его помятую рубашку и будничный серый пиджак.

— Что нового?

— Ничего. Худшего еще не случилось, если ты спрашиваешь об этом.

Она подошла к столу, чтобы налить себе сельтерской. Он хотел было подняться и помочь, но она жестом велела остаться на месте.

— Ты обедала в ресторане?

— Нет, я обедала дома одна,— резко ответила она.— Разве не помнишь, что мы приглашены были к Гертфортширам? Но после того, как ты позвонил, что занят, я им отказала. Была на музыкальном вечере у герцогини фон Лейчестер.

— Хорошо было?

— Замечательный скрипач.

— Не присядешь?

— Нет. Я пришла только спросить, не хочешь ли что-нибудь сообщить.

— Пока ничего.

— Ты не настаиваешь больше на своей бессмысленной просьбе?

— Я уже устроился иначе.

— Если дела в таком ужасном положении, кто приведет их в порядок? Ведь Эрмитейдж умер.

— Я сам. Кроме меня никого нет.

Она иронически улыбнулась.

— Значит, дело безнадежно?

— Этого не сказал бы. Я основательно продумал все. У меня нет еще определенного плана, но надеюсь, что удастся спасти фирму от катастрофы.

— Неужели серьезно воображаешь, Гарвей, что смыслишь в коммерции?

— Никто заранее не знает, на что способен, не испытав всего.

— Надеюсь, ты предупредишь о дне краха? Я уеду за границу. Придется, конечно, нищенствовать. Но лучше уж нищенствовать на Ривьере, чем здесь.

— Я предоставлю тебе полную свободу действий.

— Тебе, конечно, ясно, Гарвей, что я разведусь, если дело дойдет до краха.

— Понимаю. Но у тебя будет 2000 фунтов ренты, еще 1000 с этого дома и еще 1000, если продашь кое-что из драгоценностей. 4000 фунтов в год вовсе не нищенское существование.

— Н-ну. Немногим лучше.

— Мое собственное положение гораздо хуже. У меня нет ни ренты, ни дома, ни драгоценностей. Небольшое наследство, оставленное матерью, перейдет к кредиторам. Я буду иметь только то, что заработаю своими руками.

— Ты заслуживаешь самых тяжелых упреков за невнимательное отношение к делам фирмы.

— Ты права.

— Ты должен был заняться этим в наших общих интересах.

— Мне нелегко будет зарабатывать.

— Ах, спортсмены всегда могут получить тысячи должностей. Ты можешь сделаться секретарем поло- или гольф-клуба.

— За 300 фунтов в год и даровые обеды.

— Как бы там ни было, еще раз заявляю во избежание недоразумений, Гарвей: если фирма банкротирует, мы расстаемся. Жалкая сумма, которая остается, едва ли покроет мои расходы.

Он рассмеялся. В первый раз после часов тяжелого напряжения вздохнул свободно. Она с холодным любопытством наблюдала за его внезапным припадком веселости.

— Мне кажется, твой смех совершенно неуместен. Надеюсь, мы ясно поняли друг друга. Спокойной ночи.

Она взяла свой роскошный веер из страусовых перьев. Он вскочил и раскрыл перед ней дверь.

— Из всех твоих изумительных достоинств, Мильдред, больше всего мне нравится откровенность. Можешь быть совершенно спокойна. Все, что принадлежит тебе, останется у тебя. Я никогда не стану просить о куске хлеба или о месте под твоим кровом.

— Не будь сентиментальным. Ирония больше тебе к лицу. Спокойной ночи.


5

<p>5</p>

На следующее утро ровно в девять часов Гарвей вышел из своего роскошного лимузина, приказал шоферу ждать и поднялся в здание торгового дома. При первом взгляде сразу было заметно, что случилось нечто необычайное. Служащие стояли группами и перешептывались. Касса была закрыта, а на первом этаже перед дверью приемной стоял полицейский. Греторекс, говоривший о чем-то полицейскому, поспешил навстречу своему шефу.

— Вы слыхали, сэр, что произошло вчера вечером?

— Нет. Что-нибудь случилось?

— Трагическая случайность, сэр, в которой чувствую себя виновным.

Гарвей прошел с ним в свое бюро.

— Сядьте, Греторекс, и расскажите обо всем спокойно.

— Благодарю, сэр. Вчера вечером сюда пришел владелец американской фирмы по выделке кож Эбинезер Свэйл, с которым уже много лет находимся в тесной торговой связи. Он хотел видеть вас. Я принял его в ваше отсутствие. Мы довольно долго беседовали о делах. Как старинный друг вашего отца, он очень хотел познакомиться с вами. Полагая, что вы скоро вернетесь, он решил ждать. Я повел его в приемную и — в этом вся тяжесть моей вины, сэр,— когда вы вернулись, совершенно забыл доложить о нем.

— Не нахожу в этом ничего трагического. Его, вероятно, заперли и он вынужден был провести здесь всю ночь?

— Да, сэр, но это еще не худшее. Он, он… простите сэр, я все еще ужасно взволнован,— умер в эту ночь.

— Умер? Здесь, в приемной?

— Да, сэр. Очевидно, дежурный при обходе миновал приемную, и мы обнаружили мертвого только сегодня утром.

— Как ужасно! Надеюсь, приняли все нужные меры?

— Я сделал все возможное, сэр. Труп отвезен в госпиталь. Доктор говорит, что необходимо тщательное исследование тела, хотя не может быть ни малейшего сомнения, что старик умер от разрыва сердца.

— Он жил здесь, в Лондоне?

— В отеле «Савой». Среди его бумаг не было ничего указывающего на это, но один из наших агентов говорит, что он обычно останавливался там. Мы позвонили и узнали, что он снял комнату на две недели. Ждал в ближайшие дни приезда своей внучки из Парижа, для которой также снял комнату.

— Внучку из Парижа? — спросил Гарвей, чувствуя, что мужество покидает его.

— Так сказали в отеле. Они говорят, что за те несколько дней, которые провел там, он два раза приглашал врача.

— Бедняга!

— Полицейский инспектор поджидает вас, сэр. Он хотел бы задать несколько вопросов.

— Пришлите его.

Инспектор был типичным представителем людей своей профессии: торжественно серьезный, исполненный сознания своего долга и очень важный. Он почтительно поклонился Гарвею.

— Несчастная история, инспектор. Мой управляющий говорит, что вы хотели задать несколько вопросов.

— Ничего особенного, сэр, ваш управляющий уже рассказал, что ввел вчера в шесть часов покойного в вашу приемную и забыл доложить о его приходе.

— Это совсем не похоже на Греторекса. Но у нас было в тот день ужасно много работы.

— Вы задержались здесь позже остальных, не так ли, сэр?

— Значительно позже. Почти до половины одиннадцатого. Я четыре года был в отсутствии, и необходимо было основательно вникнуть в ход дела.

— Да, сэр. Вы не слышали крика в приемной?

— Ни звука.

— Когда ушли, свет был потушен?

— Не смотрел в том направлении. Но, думаю, если бы в комнате был свет, заметил бы.

— Да, сэр. Покойный вам лично не был знаком?

— Я никогда прежде его не видел. Полагаю, он поджидал меня, чтобы познакомиться.

— Это вполне сходится с уже полученными мною показаниями. Благодарю вас, сэр.

Он ушел. Гарвей позвонил и приказал позвать Греторекса.

— Греторекс, очень сожалею о происшедшем, но мы не должны падать духом. Нам предстоит серьезная работа. Как обстоит дело со счетами?

— Они все у меня, сэр.

— Передайте их мне. В котором часу они должны быть переданы банку?

— В любое время до четырех часов дня.

— Я поеду туда сразу же после ленча.

Кассир медлил уходить. Одной рукой он сжимал ручку кресла, другой нервно теребил лацкан поношенного сюртука.

— Простите, сэр,— произнес он наконец,— разрешите спросить, пришли ли вы с банком к какому-нибудь соглашению?

— Надеюсь, все кончится благополучно. Я, разумеется, не смог достать в такой короткий срок всей нужной суммы наличными, но уплачу ценными гарантиями.

— Благодарение Богу, сэр!

Гарвей откинулся на спинку кресла и с интересом поглядел на управляющего.

— Сядьте, Греторекс!

Кассир тотчас же последовал приглашению. Это был болезненно бледный человек, но в выражении лица чувствовалась внутренняя сила. У него был красивый лоб и умный энергичный рот.

— Греторекс, вы, кажется, искренне рады, что нам удастся преодолеть возникшие затруднения. Хотел бы задать откровенный вопрос. Дело, несомненно, находится в очень запутанном состоянии. Считаете ли вы реставрацию его возможной?

— При данных обстоятельствах нет, сэр.

— Я хотел бы узнать, что именно в этих обстоятельствах нужно изменить.

— Мистер Эрмитейдж часто говорил, сэр, что у меня нет правильной точки зрения на ведение дела, что весь погружен в свои бухгалтерские расчеты и не вижу ничего дальше своих записей. Может быть, он был прав, сэр. И все же я заметил много ошибок в управлении фирмой за последние семь лет. Например, закупка товаров всецело была предоставлена агентам, которые следовали больше рутине, нежели действительному спросу дня. Мы покупали не тогда, когда представлялась выгодная возможность, а когда старые запасы кончались.

— Понимаю. А сбыт?

— Нашим агентам по продаже недостает широких полномочий, сэр. Они обязаны продавать по определенной цене, а принципом мистера Эрмитейджа было лучше потерять все, нежели хоть немного снизить цены. Для настоящего положения на рынке все наши цены слишком высоки.

— Пожалуйста, дайте мне ежемесячные отчеты о количестве купленного и проданного товара за последние три года. Сколько у нас представительств?

— Семь, сэр, из них два в Лондоне.

— Находится ли кто-нибудь из наших представителей сегодня здесь?

— Трое. Лондонским можно позвонить. Мистер Ньютон лучший из них. Вчера он вернулся из Лейчестера совершенно подавленный.

— В пять часов хотел бы устроить у себя собрание всех представителей и заведующих складами. Вы тоже должны присутствовать. Я же сейчас отправлюсь в банк.

— Все будет сделано, сэр.

— Вернусь через час.

Ничто более не напоминало о нуждающемся в деньгах клиенте, когда Гарвей вышел из своего великолепного «роллс-ройса», закурил сигарету и уверенно вошел в банк. Тон, которым попросил доложить о себе управляющему, звучал властно. Его немедленно провели в приемную, где удобно устроился в кресле.

— Я принес счета, мистер Поултон. Мне не удалось получить за этот короткий срок много денег наличными, но предлагаю вам принять в виде гарантии миллион долларов в ассигнациях.

Мистера Поултона нелегко было удивить. Но на этот раз был поражен и не смог совладеть со своим волнением.

— Миллион долларов! — воскликнул он.

— По сегодняшнему курсу этих денег достаточно, чтобы уплатить по чекам и покрыть наш счет. Насколько знаю, нам не предстоит сейчас новых платежей до 4-го следующего месяца. Прошу вас покрыть их, оставив некоторый излишек на нашем счету.

— Все будет сделано, мистер Гаррард. Наш банк всегда почитал частью идти во всем навстречу вашей фирме в разумных границах конечно.

— Несомненно. В ближайшем будущем я надеюсь коренным образом реформировать ведение дел нашей фирмы.

Мистер Поултон не отличался особенной тактичностью.

— Вы? — воскликнул он.

Гарвей посмотрел на него, слегка приподняв брови.

— Полагаю, что коммерческие способности предков заговорили во мне немного поздно. Но надоела жизнь, которую вел до сих пор. Я решил ближайшие годы оставаться в Сити.

— Прекрасно, мистер Гаррард. Ваша фирма все еще первая в этой отрасли. Имя «Гаррард и К°» может сделать чудеса.

— Кажется, мы чересчур возгордились. Нам казалось достаточным сохранить то, что имеем. В деле же, как вообще в жизни, можно идти вперед или назад, неподвижности не существует… Не стану вас задерживать больше, мистер Поултон. Я и сам очень занят. Будьте любезны прислать моему кассиру, как обычно, подтверждение полученных денег. До свиданья!

Улыбаясь, вышел Гарвей из банка. Когда он, сходя со ступеней, приветливо кивнул мистеру Поултону и, закурив папиросу, сел в автомобиль, то производил впечатление человека, довольного собой и миром. Но когда откинулся на сиденье и машина тронулась, его лицо снова приняло озабоченное выражение. Он сжег за собой все корабли. С этой минуты над его головой висела карающая рука закона.


6

<p>6</p>

В пять часов в бюро Гарвея состоялась экстренная конференция. Главные представители торгового дома в различных частях Англии, заведующие складами и Греторекс были налицо. Гарвей протянул руку тем, с которыми не успел поздороваться раньше. Таящиеся в нем административные способности сказались уже в том, что он ни разу не забыл и не перепутал ни одного имени.

— Господа,— обратился он к ним.— После смерти мистера Эрмитейджа я остался единственным владельцем фирмы. По причинам, которые надеюсь вскоре понять окончательно, дела велись за последние годы очень плохо. Это должно измениться, и я хотел бы найти правильный путь. Это удастся только с вашей помощью.

Послышался одобрительный шепот. Гарвей продолжал.

— Общая сумма сбыта равняется за последние годы 30 000 фунтов в месяц. Эта цифра все уменьшалась. Пять лет назад она равнялась 100 000. Наши долги росли, доходы понижались. Я хотел бы понять, почему это происходило. Возьмем, например, ваш район, мистер Ньютон, где сбыт упал за последний год на 50 процентов. Не можете ли вы объяснить причину?

— С удовольствием, сэр. Из-за цен, по которым мпо разрешено продавать товар, я не в состоянии конкурировать ни с одной фирмой в Ливерпуле или Лондопе. Мы берем точно за такой же товар на 7,8 процента дороже.

— Пожалуйста, приведите пример.

— Американская кожа для подошв, сэр. У нас имеются на складе 40 000 кусков кожи, которые продаем по 10 пенсов, в то время как наши конкуренты продают ту же кожу по 9 с половиной пенсов.

Гарвей обратился к заведующему складом кожи для подошв.

— Что вы скажете на это?

— Это неоспоримый факт. Мистер Эрмитейдж закупил большие запасы кожи полгода назад. С тех пор цены сильно упали.

— Наши же цены не были спижены?

— Основным правилом фирмы было не искать клиентов и не снижать цен.

— Это правило должно быть изменено и по возможности скорее. Как обстоят дела у вас, мистер Грант?

— Я могу только повторить сказанное мистером Ньютоном. Все магазины всегда с удовольствием покупали у представителей «Гаррарда и К°». Если в состоянии буду конкурировать о другими фирмами, подниму цифру сбыта до обычной нормы и даже повышу ее.

— Вы можете что-нибудь заметить по этому поводу? — спросил Гарвей другого заведующего складом.

— Объяснение очень простое, сэр. Мистер Эрмитейдж поехал в Америку и закупил там товар по самым высоким рыночным цепам, но не особенно хороший по качеству. Теперь рыночные цены упали, наши же цены остались теми же.

— Мистер Уиторекс! Вы тоже того мнения, что только это служит причиной наших убытков?

— Несомненно, сэр. Мы рисковали всем, чтобы не понизить цен.

— Я попросил бы высказаться, господа, о коммерческих перспективах в стране на ближайшее будущее.

— В центральной Англии дела идут хорошо,— сказал мистер Ньютон. Остальные подтвердили это. Осенью ожидалось повышение цен. Гарвей задал еще несколько вопросов и внимательно выслушал ответы. Когда все высказались, снова откинулся на спинку кресла.

— Теперь скажу, к какому пришел решению и что намерен предпринять. Все цены должны быть снижены согласно рыночным. В то же время, необходимо приступить к оптовой закупке товара. Прошу обсудить дело между собой и в течение 24 часов сообщить, какой товар легче всего сбыть и в каком количестве рассчитываете его продать. Завтра же приступим к выполнению телеграфных заказов. Хочу довести наш убыток до минимума, закупив кожу по ценам сегодняшнего дня.

Мистер Ньютон заметил:

— Тот же шаг сделан был вашим отцом, мистер Гаррард, во время острого кризиса много лет назад. В данный момент положение более благоприятно. При таком ведении дела пашей фирме не страшны никакие конкуренты.

— Надеюсь. До сих пор я мало интересовался делами фирмы, но теперь посвящу им все свое время и силы. Я хотел бы не только удвоить, но и учетверить наш оборот. Теперь, господа, предлагаю немедленно приступить к просмотру цен. Не забывайте, что фирма никогда не допускала резкого изменения цен, но и старайтесь не давать другим продавать по более дешевой цепе. Все остальное предоставляю вам.

Греторекс остался по указанию своего шефа в бюро.

— Ну что, Греторекс? Одобряете меня?

— Конечно, сэр. Но должен заметить, что крупные закупки тяжело отразятся на наших капиталах.

— Знаю, но видите: наш единственный шанс — круп-ная спекуляция на падении цен. Насколько известно, большая часть наших закупок производится в Соединенных Штатах. Каково наше положение там?

— Раньше за все платили наличными, по со времени падения цен платим трехмесячными векселями.

— Это лучше, чем я предполагал. Что же касается продажи, думаю, сумеем 1-го следующего месяца взыскать с наших клиентов.

— Почти со всех, сэр.

— Сегодня утром я отвез в банк гарантии, которые дают возможность уплатить по нашим векселям и покрыть долг банку. Мне удалось восстановить доверие к нам, а это самое главное.

— Это изумительно, сэр. Я надеялся, вам удастся кое-чего достигнуть, но на такой успех не рассчитывал.

— Я приложил все усилия, Греторекс, и отлично сознаю, в какой степени рискуем. Как давно работаете вы в нашей фирме?

— Сорок один год, сэр.

— Великолепно! Хочу, чтобы меня хорошо поняли. Мы предпринимаем крупную спекуляцию. Но, поверьте, я это основательно продумал, в ней наше единственное спасение. Если не повезет, что же, мы погибнем славно. Тогда будут говорить: неопытный новичок попал в крупное дело и погубил его. Подумайте, Греторекс, если мы не решимся на эту спекуляцию, то погибнем медленной смертью. Убытки последних лет необходимо каким-нибудь образом возместить. Лучше попытаться сразу поправить дела, чем дать себя уничтожить.

Греторекс снял очки и заботливо протер.

— Думаю, ваш отец поступил бы точно так.

— Вероятно. И еще одно, Греторекс: что касается вас лично, пенсия обеспечена даже в случае краха. Вы будете получать жалованье до конца жизни.

— Благодарю вас, сэр. Я готов погибнуть вместе с делом, но у меня есть жена и больная дочь, о которых должен заботиться. Это обещание успокаивает меня.

Гарвей, улыбаясь, зажег папиросу. В его глазах загорелась отвага.

— Я всегда играл на крупные ставки и мне обычно везло. Посмотрим, что получится теперь.


7

<p>7</p>

Мильдред Гаррард и Герберт Фардаль ужинали вдвоем у Ритца. Усаживаясь за угловой стол напротив Фардаля, Мильдред нервно оглянулась.

— Надеюсь, ничего не имеете против, чтобы поужинать здесь? — спросил он, слегка задетый ее тревогой.

— Конечно, мне здесь очень нравится. Вы понимаете, что я не могла поехать в Сити, а ваша холостяцкая квартира просто невозможна. На Ривьере все это гораздо проще.

Он взял у кельнера карту и заказал ужин и вина. Мильдред зажгла папиросу и внимательно рассматривала его в то время, пока разговаривал с кельнером. Он не производил такого впечатления, как муж, но выглядел очень солидно. Грубая мужественность нравилась ей.

— Я хотела поговорить о Гарвее. Он тревожит меня.

Фардаль молчал, казалось, ждал дальнейших сообщений.

— Знакомы ли вы с его делом? — спросила она.

— Мало. Но эту фирму считают одной из лучших в Англии.

— Вы живете в Сити. До вас не доходили слухи?

— Иногда.

— Не поговаривают ли, что с делами этой фирмы что-то неладно?

— Да, слышал об этом.

— Я так и знала! Скажите, что вам известно?

— Ваш муж был вчера у меня и просил взаймы.

— А третьего дня хотел взять мой жемчуг и купчую на дом.

Первый ход был сделан. Наступила пауза. Она наклонилась вперед: в синих глазах стояли слезы, губы дрожали.

— Это значит, что фирма лопнула. Он потерял все состояние. Мы разорены.

— Ну, может быть, все еще уладится.

— Не думаю. Если Гарвей просил взаймы, значит, дела обстоят очень скверно. Как коммерсант он круглый нуль. Ему никогда не удастся поднять фирму на прежнюю высоту. Мы разорены.

— Разве у вас нет собственного капитала?

— Ничтожный, его едва хватит на уплату портних.

— А ваши родственники?

— Нищие.

— Но ваш отец — сэр Чарлз Фаррингтон?

Она рассмеялась.

— Гол как сокол. Не будь имение майоратом, давно бы очутился на улице. Через год после моей свадьбы вынужден был даже отказаться от охоты.

— Но ваша сестра замужем за лордом Фельтропом?

— Они очень богаты, но какая мне от этого польза? Родственники приглашают к обеду, но не дают ренты. Право, не знаю, что будет со мной.

— А с вашим мужем?

— Ах, мужчина всегда найдет работу. Но женщина совершенно беспомощна. Не знаю, как быть. Если бы кто-нибудь внушил Гарвею, что часть имущества необходимо спасти и переписать на мое имя.

— Не думаю, чтобы это было возможно.

— Почему? Ведь справедливость требует этого. Я бы никогда не вышла замуж за Гарвея, если бы не считала его богатым человеком.

— Несколько лет назад это было еще возможно. Но если Гарвей теперь перепишет на ваше имя значительную часть своего состояния, суд потребует его обратно.

— Как грубо! Пожалуйста, мистер Фардаль, придумайте же какое-нибудь средство! Неужели нет никакой возможности обеспечить меня?

— Мистер Фардаль?

— Герберт, если хотите,— робко произнесла она.— Здесь необходимо соблюдать осторожность.

— Вы всегда и везде осторожны.

— Пожалуйста, не сердитесь. Я так подавлена. Вы должны ободрить меня и дать совет.

— Дорогая Мильдред, если фирма Гаррарда лопнет, вам абсолютно не на что рассчитывать. Вы должны были раньше принять меры. Теперь слишком поздно. Но если окажетесь в затруднении и обратитесь ко мне как к другу, позабочусь о том, чтобы вы не нуждались в деньгах.

Это было сказано чересчур откровенно, но Мильдред не смутилась. Потребность в деньгах заглушила всякие другие чувства. Этот человек был богат и должен был стать ее рабом. Она решила, что он довольно сносен: недурно одевался и если не в Лондоне, так, по крайней мере, на Ривьере вращался в лучшем обществе.

— Вы очень милы и благородны, но, право, не решаюсь брать в долг у вас.

— Это как-нибудь устроится.

Тонко вырисованные брови немного приподнялись. Она твердо решила вынудить его к обязывающему обещанию.

— Что значит устроится? Говорите прямо.

Фардаль потягивал вино. Хотя он не отличался особенной утонченностью, все же почувствовал, что попал в затруднительное положение. Женщины, с которыми привык иметь дело, принадлежали к другому обществу, с ними нечего было церемониться. Спокойствие Мильдред смущало, но он решил идти напрямик.

— Я хотел дать почувствовать, Мильдред, что между нами деньги не имеют значения.

Она благодарно улыбнулась очаровательной улыбкой.

— Вы очень милы, Герберт, вы настоящий друг. Не знаю, что ждет меня, но теперь я спокойна. Всегда буду чувствовать вашу близость и заботу…

Опасная минута прошла. Фардаль понял, что благосклонность принадлежала не ему, а его деньгам. Он рад был, что не высказался более определенно.

— Меня удивляет, что муж скрывал все это от вас. Ведь он, вероятно, предвидел катастрофу.

— Мы редко откровенничаем. Гарвей всегда думал только о развлечениях. Он играл в поло, гольф и теннис, катался на яхте и больше ни о чем не думал. Теперь меня же называет эгоисткой.

— Лодырничество не пристало мужчине. Я не в состоянии был бы вести такую жизнь. Каждое утро ровно в девять я в бюро, остаюсь там до шести, иногда отдыхаю недельку или еду на месяц в Монте-Карло, вот и все.

— Зато много зарабатываете. Это чудесно!

— Да. Но деньги даются нелегко.

Гарвею полезно будет немного поработать.

— Хотел бы задать один вопрос. Предположим, фирма Гаррарда лопнет. Останетесь ли вы с мужем?

— Конечно, нет. Гарвей мне нравился, но вышла замуж только ради его богатства. Если же обеднеет, немедленно разведусь с ним и постараюсь кое-как прожить одна.

— Думаю, вы должны приготовиться к худшему. Ваш муж недолюбливает меня и, если пришел ко мне, значит, он в безвыходном положении.

— Боюсь, вы правы. Дом на Керзон-стрит принадлежит мне, и я могу забрать также мебель.

— Это недурно. Дом стоит, вероятно, около 20 000 фунтов?

— Полагаю. Конечно, вынуждена буду продать его. Мои средства не позволят оставить его. Кроме того, если там останусь, Гарвей захочет жить вместе. Нет, лучше уйти. Постараюсь снять маленькую виллу где-нибудь на Ривьере.

— Ну-ну, я не хотел бы круглый год жить без вас в Лондоне.

— Могла бы на два-три месяца приезжать в Лондон, кроме того…

— Продолжайте.

— Не заставляйте говорить глупостей, наш ужин прошел так мило.

— Хотите поехать в театр? Я закажу по телефону билеты.

Она подумала минуту, разглядывая себя в зеркальце, которое вынула из сумки. Тени под глазами не понравились. Она с сожалением покачала головой.

— Лучше поеду домой. За последние дня каждый вечер выезжала, и эти заботы. Я должна щадить себя.

— Отвезти вас?

— Пожалуйста. Если хотите, можете зайти на полчаса. Гарвей вернется только в одиннадцать. Понятия не имею, что он делает так поздно в Сити. Ведь ничего не смыслит в делах.

— В коммерческих. И все же, Мильдред, он далеко не глупый человек.

— Серьезно? Человек, попавший в такую переделку, кажется мне глупцом.

Фардаль щедро раздал чаевые, и они вышли из ресторана, чтобы отправиться на его роскошном автомобиле к Керзон-стрит. Мильдред разрешила ему гладить свои пальцы, но когда он робко попытался ее обнять, резко оттолкнула.

— Вы знаете, я не терплю этого.

— Вы не всегда так строги. Вспомните вечер в Каннах…

— Разве обязана об этом помнить?

— Ведь тогда я в первый раз поцеловал вас. Надеюсь, вы не забыли об этом.

Она загадочно рассмеялась.

— Ни одна умная женщина не позволит мужчине заметить, что помнит о его поцелуях. Пожалуйста, не хмурьтесь. Если Гарвея нет дома, может быть, снова разрешу поцеловать меня. Только ведите себя хорошо. Ну вот мы и приехали. Не называйте меня по имени в присутствии слуг.

Они поднялись в салон, она указала ему кресло и сама растянулась на шезлонге.

— Хозяин дома? — спросила она дворецкого.

— Нет, мадам, он вернется поздно. Прикажите подать кофе или виски с содовой?

— Виски. Если хозяин вернется до ухода мистера Фардаля, попросите его сюда.

Дворецкий вышел и скоро вернулся с напитками. Когда ушел, Фардаль взял предложенную ему Мильдред папиросу и стал, не прерывая легкой беседы, внимательно разглядывать ее. На Ривьере она была окружена поклонниками, но все любили Гарвея больше ее. Мужчины уважали его, а женщины, на которых он не обращал никакого внимания, всячески восхваляли. И все же эта женщина осталась, по-видимому, совершенно равнодушной к нему. Он спрашивал себя, что ей не нравилось в нем, и отлично сознавал, что ни наружностью, ни общественным положением не мог соперничать с Гарвеем. Всего, что желал, он добивался деньгами. Но, познакомившись с этой женщиной, стал жалеть, что не обладает никакими личными достоинствами. Ее отзыв о муже льстил его самолюбию и в то же время смущал.

— Почему вы так добры ко мне? — спросил он внезапно.

— Думаете, что я добра к вам? И все же бываете недовольны.

Его сердце забилось сильнее, голос зазвучал резко, и в глазах вспыхнула страсть.

— Да, недоволен. Я хочу большего. Но, скажите, почему вы обратили на меня внимание? Почему любезны со мной? Ваш муж обладает всем, что нравится женщинам и чего нет у меня.

— Не будьте так скромны. Вы обладаете по меньшей мере одним достоинством.

— А именно?

— Вы умны, способны,— а это ценят все женщины,— способны зарабатывать много денег.

— Да, зарабатываю много и буду зарабатывать еще больше. Охотно поделюсь с вами.

Он склонился к ней. Его слова произвели магическое действие. Если бы он заговорил о любви, она тотчас же оттолкнула бы его. Но он сказал как раз то, что желала услышать, и она поддалась.

Мысль о неограниченном кредите в банке возбудила ее больше, нежели это могли бы сделать страстные уверения. Он опустился перед ней на колени, и она обвила руками его шею. В следующее мгновение поцеловала бы его, но внезапно быстро откинулась назад и оттолкнула. Он заметил ее испуг и, побледнев, вскочил. На пороге комнаты стоял Гарвей.


8

<p>8</p>

Мильдред первая оправилась от испуга. Она была более раздосадована, чем перепугана. Страх лишил Фардаля голоса.

— Гарвей, я… мы не слышали, как ты вошел.— Он подошел ближе, пристально взглянув на Фардаля.

— Я не видел причины предупреждать о своем приходе. Мне сказали внизу, что Фардаль здесь и что ты просила меня зайти.

Он подошел к двери и широко распахнул ее.

— Убирайтесь вон! — обратился он к Фардалю.

— Уверяю вас, Гаррард…

— Убирайтесь вон. Не нуждаюсь в ваших объяснениях. Уходите отсюда и по возможности скорее.

Герберт Фардаль ушел, дрожа всем телом, не попрощавшись с Мильдред. Гарвей запер за ним дверь и опустился в кресло, предварительно позвонив.

— Не думал, что ты увлечена им.

— Не понимаю, что хочешь этим сказать. Он забылся на минутку: это случается с мужчинами. Он пожалел меня.

— Пожалел?

— Ну конечно,— с возмущением сказала она.— Ведь ты довел меня до нищенства.

— Ах так! Ты обо всем уже рассказала…

— Да он и так был осведомлен об этом. Сказал мне, что ты просил у него взаймы.

Гарвей вздрогнул. Борьба, которую пришлось вести днем, утомила его, а замечание Мильдред причинило боль.

— Я был у него по делу. Фардаль банкир. Давать взаймы — не его профессия. С какой стати он является в твой салон так поздно вечером? В каких вы отношениях?

— Мы хорошие знакомые. Поужинали вместе у Ритца, и я просила зайти на полчаса. Хотела попросить у него помощи.

— Тебе не нужна ничья помощь.

— Не думаю. После того, как ты, которого все считают богатым человеком, попросил ожерелье и купчую, сразу поняла, каково положение дел.

Он никогда не ухаживал за другими женщинами. И жена тоже не позволяла никакого флирта, что было редкостью в их кругу. Наряды и выезды заполняли всю ее жизнь. История с Фардалем была, по-видимому, несерьезна. Он подумал, не сам ли виноват в ее равнодушии и недостатке сочувствия к нему. Не сделал ничего, чтобы быть к ней ближе. И даже о грозящей им катастрофе он поведал ей слишком мало.

— Мильдред,— начал он.— Может быть, я был недостаточно откровенен. И был неправ, требуя твоей помощи.

— Это было чудовищным эгоизмом.

Ее ответ звучал не особенно ободряюще, но он продолжал.

— Вероятно, это произвело на тебя ужасное впечатление. Но забудем об этом. Мне удалось уже раздобыть деньги.

— Каким образом?

— Я одолжил ценные бумаги, которые банк принял как гарантию.

— Одолжил?

— Да, Но, говорю откровенно, рискую очень многим. Во всяком случае, это единственный шанс выйти из затруднения.

— Ведь ты ничего не понимаешь в коммерции, запутаешь дела больше прежнего.

— Мне недостает практических знаний, но есть коммерческие способности, которые не имел еще случая применить. Отец был талантливым дельцом, а наследственность играет большую роль.

Она равнодушно взглянула на часы.

— Итак, что ты хотел сказать? Я хочу пораньше лечь. Завтра бал.

— Я участвую в трудной борьбе и хотел просить о нравственной поддержке, которую муж вправе требовать от жены.

— Это что за новости?

— Может быть, ты не считаешь это нужным, скажи прямо, и я не буду больше надоедать. Но не согласишься ли все-таки мне помочь?

— Каким образом? Отдав ожерелье и купчую?

— Вовсе нет. Я уже сказал, что отказался от этой мысли. Дело в следующем: для спасения фирмы решился на крупную спекуляцию. Моей главной опорой является кредит, который по-прежнему стоит непоколебимо. Все конечно, знают о понесенных нами убытках, но полагают, что при нашем богатстве это не имеет особого значения. Этот кредит — основа моего предприятия. Я должен во что бы то ни стало сохранить его. Во время борьбы все должно идти, как обычно. И в этом ты можешь помочь. Я вынужден оставаться некоторое время вдали от общества, но хочу, чтобы ты часто выезжала и принимала у себя. Мы никогда не оповещали о наших приемах в газетах. Пожалуйста, позаботься, чтобы на будущее это правило было отменено. Пусть все знают, что платье для ближайшего бала ты получила из Парижа воздушной почтой. В конце следующей недели ты дашь ужин.

— Подумал ли ты, что все это стоит денег?

— Греторекс выдаст тебе, как обычно. А вот еще 500 фунтов. Не хочу, чтобы ты нуждалась в деньгах. С другой стороны, должен соблюдать строжайшую экономию. Нам не нужно второго авто?

— Если ты собираешься разъезжать на извозчиках, нет.

— На следующей неделе продам своих пони и дом в Мелтюне.

— Это не раскроет твоего обмана?

— Нет. Я сказал, что отправляюсь с поло-клубом в Южную Америку, и поручил агенту подыскать в Мелтюне другой дом, который, разумеется, найду неподходящим.

— А если все-таки крах?

— Тогда мне все будет безразлично.

— Все?

— Если это не удастся, я исчезну.

— А что будет со мной?

— Я думаю, ты легко обойдешься без меня,— с горечью заметил он.

— Но материально?

— Ты не останешься нищей.

— Немногим богаче нищей. Ты возмутительно относишься ко мне. Твоей главной заботой должно было быть обеспечить меня.

Он задумчиво посмотрел на нее: лицо приняло жесткое выражение, ни единого слова сочувствия не проронили губы, ни единого слова одобрения его энергии. Она глубоко была убеждена в дурном исходе дела и думала только о своей судьбе.

— Это едва ли возможно. Если моя попытка удастся, тогда не о чем заботиться. Если нет, суд отберет у тебя все, что тебе дам.

Она презрительно рассмеялась.

— Неужели серьезно думаешь, Гарвей, что такой невежда, как ты, может в одно прекрасное утро появиться с пустыми руками в Сити и начать загребать деньги? Это все смешной блеф. И в этом я должна принять участие? В ближайшие же дни решу, что делать.

Она поднялась. Его взор следил за ней с вновь пробудившимся интересом. Ее гибкая фигура была очаровательна. Золотые волосы чудесно подходили к синим глазам. Она была, без сомнения, очень красивой женщиной. Но он понял, что их отношения окончательно порваны — она к нему совершенно равнодушна.

— Этот Фардаль,— сказал он,— не смеет больше являться сюда. Я распоряжусь, чтобы не принимали. Или ты сама это сделаешь?

Она посмотрела на него с ледяной усмешкой.

— Ты прав, я распоряжусь. Ты не думаешь, конечно, что этот человек интересует меня чем-нибудь, кроме своих денег?

— Конечно. Но этим он может заслужить твою благосклонность и с этой точки зрения опасен мне как супругу.

— В твоих устах это звучит почти оскорблением.

Он молча закрыл за ней дверь.


9

<p>9</p>

Через неделю цены начали подниматься, и никто уже не сомневался, что положение на рынке изменится. Беннет, многолетний представитель фирмы в Нью-Йорке, слыл чрезвычайно осторожным человеком и ежечасно телеграфировал в Лондон, прося расширения своих полномочий для дальнейших закупок. Гарвей неотступно поддерживал его. В пятницу вечером Греторекс вернулся в сопровождении одного из представителей и поспешно прошел в кабинет Гарвея. Взволнованный, он положил перед ним телеграмму.

— Замечательное предложение, сэр. Только что прибыло от Беннета. Если разрешите, я расшифрую телеграмму.

— Пожалуйста.

— Фирма «Мак Дермот» — одна из солиднейших кожевенных фирм Америки, которая экспортирует в Европу массу товара. Мы часто покупали у этой фирмы, но сделка, которую предлагают теперь, совершенно исключительна: она предоставляет в наше распоряжение на целый год весь свой запас. В течение года контракт может быть возобновлен на следующие 12 месяцев. У нас будет полнейшая монополия товаров этой фирмы.

— Хороший товар?

— Наилучший, сэр. Спрос на него огромен, но до сих пор он находился в руках различных фирм, и конкуренция была слишком велика. Если получим монополию, это дело разрастется до огромных размеров.

— Каковы их условия? Какой капитал нужно вложить в это и сколько придется платить еженедельно?

— Чудовищные суммы, сэр. Беннет не знает, что делать. Финансовая сторона дела беспокоит его. Что же касается остального, он усиленно рекомендует принять это предложение. Решение должно быть принято в 24 часа. Товар оценивается приблизительно в 100 000 фунтов.

— Каковы условия платы?

— Трехмесячные векселя и трехпроцентный учет.

— Телеграфируйте, что принимаем их предложение и я завтра же утром выезжаю в Нью-Йорк.

— Великолепная мысль, сэр! Нам нелегко будет без вас, но это крупнейшая сделка за последние годы.

Гарвей распрощался с агентом и, как только тот вышел, обратился к Греторексу.

— Насколько вижу, мы за все платим трехмесячными векселями, и счета в книгах разрастаются до огромных размеров. К 1-му поступают платежи от наших клиентов?

— Да, сэр.

— Итак, в настоящий момент наше финансовое положение достаточно солидно.

— Несмотря на то, что мы выплачивали огромные суммы наличными, сэр, думаю, что в конце месяца в состоянии будем уплатить в шесть раз больше.

— Отлично. Пусть кто-нибудь из конторщиков позвонит ко мне домой и прикажет слуге уложить чемоданы. Позвоните также в Кунардлайн и закажите каюту с ванной. Узнайте, когда отходит поезд к пароходу.

— Все будет сделано, сэр.

— Два-три раза в день телеграфируйте о вновь заключенных сделках и ценах дня. Вместе с материалом, который возьму с собой, это даст возможность оставаться в курсе дела… Если работа окончена, все служащие могут уйти. Я еще останусь здесь на некоторое время.

Кассир ушел. Гарвей занялся счетами. Раз или два его отрывали от работы, но постепенно шумное движение в здании замерло. Он продолжал работать, пока не наступила полная тишина. Наконец прервал работу, прислушиваясь к бою башенных часов. Пробило 10. Утомленный, но довольный, откинулся на спинку кресла. Он был всецело погружен в размышления о своем деле — в этих цифрах ему чудилось еще пеизведанная им романтика. Отдохнув немного, он встал, закурил папиросу, открыл дверь кабинета, посмотрел на ряд неосвещенных комнат — и его охватили воспоминания.

Воспоминания о трагическом происшествии, которое послужило опорой его теперешнему предприятию, которое с трудом оттеснял в область подсознания. За последние несколько дней он сделался предметом преклонения всех своих служащих, начиная с Греторекса и кончая последним носильщиком. В коммерческом мире усиленно заговорили о нем. Его считали крупным смелым спекулянтом, каким-то чудом. И что крылось за всем этим? Вор! Если случай до сих пор приходил ему на помощь и существование ассигнаций не было еще открыто, это был просто случай, не больше.

Он посмотрел на приемную. Там тоже было темно. С невероятной отчетливостью пережил он все с самого начала: страх при виде мертвеца, соблазнительные пачки, вынутые из портфеля, обещающие спасение и помощь. В сотый раз спрашивал себя, зачем старик носил при себе такую сумму денег. Но каковы бы ни были цели, он их не достиг! Гарвею казалось, что Эбинезер Свэйл где-то здесь, вблизи, что он покинул свое тихое кладбище и вернулся за деньгами. Обокрасть мертвеца! Тихий стон вырвался из груди. Он протянул руку к выключателю, но внезапно в приемной зажегся свет. Неужели происшествие того вечера повторялось снова? В самые страшные минуты жизни Гарвей проявлял отвагу и решительность, но теперь ужас парализовал его. Между тем двери приемной раскрылись.

— Кто здесь? — спросил он слабым голосом.

Вместо ответа перед ним появилась человеческая фигура.

Гарвей с лихорадочной поспешностью повернул выключатель.


10

<p>10</p>

В ярком свете лампы, залившем комнату, он увидел реальное человеческое существо. Это была миловидная девушка невысокого роста. На бледном лице печально смотрели из-под длинных ресниц большие темные глаза.

— Что вы здесь делаете?

— Я хотела видеть вас. И ждала.

— Почему же не просили доложить о себе? Вы здесь уже давно?

— Два часа — или больше. Я не думала о времени.

— Но это невозможно; здание было полно служащих, каждый из которых мог доложить о вас.

— Знаю. Но я ждала, пока все уйдут. Я только сегодня узнала обо всем. И хотела побыть в комнате, где умер мой дед.

— Эбинезер Свэйл был вашим дедом?

— Да. Я должна была приехать из Парижа, чтобы встретиться с ним. Вот приехала, но слишком поздно.

Пригласив ее в кабинет, он предложил ей кресло, а сам сел в полутьме у письменного стола. Перед ним была девушка, которую он обокрал.

— Смерть вашего деда была для вас, конечно, большим ударом, мисс Свэйл?

— Тяжелым ударом и еще более тяжелым разочарованием. Я уже готова была к поездке и ждала в Париже только письма от него, чтобы приехать. Вместо этого пришла телеграмма из Америки. Таким образом я узнала, что он мертв.

У нее был глубокий голос и, судя по произношению, она, вероятно, долго жила во Франции.

— Вы хотели остаться на некоторое время вместе с ним в Англии?

— Дед хотел взять меня в Америку. Я никогда его не видела. Мой отец поссорился с ним из-за моей матери, француженки.

— Ах вот что! — Теперь он понял, почему она говорила с легким акцентом, почему в ее одежде была какая-то неуловимая элегантность.

— Родители умерли. Дед посылал мне время от времени небольшие суммы. Он хотел, чтобы я изучила машинопись и стенографию на английском и французском языках. Я сделала это, а месяц назад получила от него письмо. Он писал, что приезжает в Англию и хочет увидеться. Две недели назад написал мне снова, что живет в отеле «Савой», ждет меня и приготовил мне сюрприз.

— Он не объяснил вам, что это за сюрприз?

— Нет. Но думаю, это были деньги. После того письма я не получала никаких известий. Ждала со дня на день — ни слова! Потом телеграмма из Америки с сообщением о смерти. Это было всем. Я решила приехать.

— И вы не нашли сюрприза?

Она вздохнула, ее глаза затуманились.

— Это эгоизм, конечно, но я горько разочарована. В отеле мне сказали, что денег, которые нашли при нем, едва хватило на уплату по счетам и расходы на похороны. Им пришлось даже добавить из своих средств.

— Он был, вероятно, большим чудаком. Мы телеграфировали в Нью-Йорк, и его управляющий Социус ответил, что Свэйл продал свою долю в фирме и уехал. Они полагают, что имел при себе крупную сумму.

— Значит, она пропала. Не думаете ли вы, мистер Гаррард, что его ограбили?

— Возможно, вы скоро узнаете, что он поместил свои деньги в какой-нибудь банк. Вы получите их через некоторое время — убежден в этом.

— Может быть. Пока же я потратила все свои деньги на этот дурацкий траур и билет второго класса в Америку.

— Вы едете в Америку?

— Мой дядя в Париже посоветовал съездить туда. Дед ведь не имел других родственников, а после него остались, вероятно, дом или какое-нибудь другое имущество. Может быть, он что-нибудь завещал. Я кажусь очень корыстолюбивой, не правда ли? Вы так странно смотрите на меня.

— Я? Вовсе нет!

— Возможно, я выражаю больше скорби по поводу своей судьбы, нежели по поводу утраты, но не умею лицемерить. Я француженка. Ему было уже 80 лет и он был болен. Я же в продолжение 10 лет была очень бедна. И вдруг это письмо! А теперь — опять прежнее.

На ее глазах блеснули слезы. Губы задрожали.

— Дорогая мисс, вы не должны заботиться о деньгах и очень хорошо сделали, придя ко мне. Ваш дед был одним из самых лучших друзей нашей фирмы. Я убежден — твердо убежден: скоро мы узнаем, куда он поместил свое состояние. До тех пор смотрите на наш торговый дом как на свой банк. Нам доставит удовольствие помочь вам.

Она взглянула на него с удивлением и благодарностью. Гарвей должен был сознаться, что впервые в жизни видел глаза, которые слезы делали еще прекраснее.

— Почему вы так добры?

— Дело не в доброте. Мы много лет торговали с вашим дедом. Он умер при посещении нашей фирмы. Понятно, что будем всеми силами поддерживать вас.

— Не дадите ли мне какой-нибудь работы? Не хотела бы принимать милостыню. Я охотно буду работать до тех пор, пока отыщутся деньги.

— Работу? Зачем? Какую работу?

Она посмотрела на него без всякой тени кокетства. Ему показалось, что она хладнокровно оценивает его.

— Я охотно сделалась бы вашей секретаршей.

— Моей секретаршей? Но у меня не было никакой секретарши.

— В таком случае вам необходимо нанять ее. Я уверена в этом. Видела сегодня вечером, какая масса народа бывает здесь. Я умею стенографировать и печатать на машинке на французском и английском языках.

— Мы постараемся подыскать для вас какое-нибудь занятие. Ведь вы уезжаете в Америку?

— Да, но скоро вернусь. Не хочу оставаться там. Люди, среди которых жил дед, были, вероятно, очень бессердечны. Они все так плохо отнеслись к моему отцу, когда он уезжал во Францию. Благодарю вас за обещание подыскать для меня какую-нибудь службу, но все-таки надеюсь быть вашей секретаршей.

На минуту его охватили сомнения, возникло подозрение, что этим поздним посещением торгового дома она преследовала какую-то цель. Но у него не хватило мужества заговорить об этом.

— Мы обсудим это, когда вернетесь из Америки. Уверен, что к тому времени состояние вашего дедушки найдется.

— Если сумма окажется достаточно велика, не стану работать. Но если их будет слишком мало…

— Надеюсь, денег будет много,— сказал Гарвей, поднимаясь и укладывая в портфель бумаги.— Каким образом вам удалось войти и все время пробыть здесь незамеченной?

— Все были слишком заняты, чтобы обращать на меня внимание. Я просто поднялась наверх и нашла приемную по газетным описаниям. Там села, словно поджидая кого-то, и никто не обращал на меня внимания. Потом постепенно все разошлись и, когда решила постучать к вам, услышала шаги.

— Вы напугали меня до смерти.

— Я сама была немного испугана. Уже одна мысль, что сижу в том же кресле, где умер дед, внушала страх. Увидев вас входящим из темного коридора, испугалась еще больше. Когда стану вашей секретаршей, всюду увеличим число ламп.

Он запер портфель, взял палку и шляпу.

— Значит, вернувшись из Америки, вы снова посетите меня? Отлично. Куда же отвезти вас теперь?

— Я вернусь в «Савой». Правда, это большая роскошь для меня, но речь идет только об одной ночи.

Они молча спустились по лестнице. Девушка споткнулась в темноте и невольно схватилась за его руку. Ее бледное лицо с яркими губами приблизилось к нему.

— Мне придется привыкнуть к запаху кожи, но должна сознаться, он отвратителен. Вы не находите?

— Я тоже терпеть не могу его, но приходится мириться. Может, пройдем до моста пешком? Там будет такси.

— Хорошо.

Они шли по безлюдным улицам мимо темных зданий, торговых домов. В такси с легким вздохом девушка опустилась на подушки.

— Вы устали?

— Конечно. Мне пришлось много ходить днем.

Он заметил тени под глазами и складку усталости у рта.

— Вы ужинали?

— Нет. В шесть я была уже у вас.

— Что же ели за обедом?

— Чашку кофе и печенье. Это было отвратительно.

— Ужасно! Я тоже еще не ужинал. Поеду с вами в «Савой», и мы поужинаем вместе.

— Чудесно! Теперь только почувствовала, что умираю от голода. Сама не решилась бы там поужинать. Вы прекрасный друг, мистер Гаррард.

В ее благодарном взгляде на этот раз было что-то кокетливое.

— Дорогая мисс, надеюсь, вы всегда будете считать меня своим другом.


11

<p>11</p>

В гриль-баре отеля «Савой», где Гарвей был редким, но желанным гостем, они сели за угловой столик. Девушка медленно потягивала коктейль.

— Не можете себе представить, как тоскую я но такой обстановке. Люблю веселье, красивые платья, люблю ужинать там, где играет музыка и танцуют.

— Ничего. Не сомневаюсь, что дед был очень богатым человеком и его состояние рано или поздно отыщется. Я твердо убежден в этом и готов предоставить вам любую сумму с условием, что вернете, когда получите наследство.

— А если деньги не найдутся? Я окажусь у вас в долгу, которого никогда не сумею оплатить.

— Это риск, но беру последствия на себя.

В ее глазах снова появилось загадочное полунасмешливое выражение.

— Я подумаю об этом. Рано или поздно, несомненно, приму предложение, но вы не должны считать меня неблагодарной.

Колебания имеют свои причины. В Париже всегда говорили, что в моем характере есть одна американская черта: очень независима. Никто в мире так сильно не хочет быть богатой, как я, но я хочу, чтобы эти деньги были моими. Может быть, я изменю этому принципу, но пока рассчитываю только на то, что вы или кто-нибудь другой помогут найти состояние деда.

Простой ужин, заказанный Гарвеем, был подан, и некоторое время оба молча утоляли голод. Она обрадовалась, как ребенок, увидев блюдо со спаржей, и ее восторг достиг своего апогея, когда кельнер принес бутылку шампанского.

— Не думайте, что я всегда такая ужасная обжора. Но за всю последнюю неделю ни разу не ела досыта, я была очень подавлена. И потом очутилась в Лондоне одна — это не особенно приятно.

Он прислушивался к словам и наблюдал за ней, неожиданно заметив, что она очень красива. Бледность лица не была болезненной. Она только резче оттеняла ее брови, темные, пламенные глаза и натурально красный цвет ее полных мягких губ. Женщины играли в его жизни такую ничтожную роль, что этот ужин вдвоем был для него чем-то новым. Он чувствовал, как приятно отмечать все, что нравится в ней, удовлетворяет его избалованный вкус: холеные руки, просто причесанные темные волосы, отсутствие драгоценностей, скромная элегантность черного платья, которое, как сообразил он, несмотря на свою неопытность, стоило, вероятно, очень дешево. Ему было хорошо и не хотелось думать о том, что скоро придется расстаться с ней и поехать домой. Он заказал кофе и выпил зеленый Greme de menthe, который она выбрала вместо ликера.

— Расскажите о вашей жизни в Париже.

Она взяла предложенную им папиросу.

— Моя жизнь была очень буднична и печальна. Когда-то мать была известной актрисой. Отец приехал против воли дедушки в Париж учиться живописи, по не добился успеха, и мы бедствовали. Потом он попробовал заняться торговлей, но из этого тоже ничего не получилось. Пять лет назад умер. Мать слишком состарилась для своих ролей и часто оставалась без ангажемента.

— А вы? У вас никогда не появлялось желания поступить на сцену?

— Мне предлагали работу в театре, но мать была против.

— Почему?

Она ответила не сразу, потом стряхнула пепел с папиросы.

— Она твердила, что подмостки опасны для девушки, и знала, что я люблю роскошь. Кроме того, предлагали выступать в ее ролях. Мысль об этом возмущала ее.

Он кивнул.

— После смерти отца дед поддерживал нас небольшими суммами. Я изучала стенографию и машинопись. Потом умерла мать. Я написала деду и получила очень ласковый ответ. Он успокаивал меня, обещая позаботиться. Потом пришло его письмо из Лондона. Я не спала по ночам, мечтая о будущем. Затем получила телеграмму из Америки. Это история моей жизни, мистер Гаррард.

— Никаких романов?

— Француз никогда бы не задал такого вопроса,— сказала она, смеясь,— Вы хотите, чтобы я исповедалась?

— Я слушаю.

— Признание унизительно, но не компрометирует. Большинству мужчин я совершенно не нравлюсь. Не знаю почему. Не объясните ли вы этого, мистер Гаррард?

Он ответил не сразу. Чтобы выиграть время, обратился к кельнеру и заказал брэнди. Когда снова обернулся, голос звучал спокойно.

— Затрудняюсь. Я не знаток женщин, но если хотите слышать мое мнение…

— Пожалуйста, продолжайте.

— По-моему, у мужчин, которые не находят вас привлекательной, очень мало вкуса.

— Это комплимент, хоть и не французский. Надеюсь, вы искренне придерживаетесь такого мнения.

— Вы, вероятно, смеетесь надо мной. Вспомните, я уже достаточно стар,— впрочем, сколько вам лет?

— В Париже, где молодость очень в моде, считалась уже перестарком. Мне 22 года.

— Вы не выглядите старше своего возраста, не помолвлены и не…

— Не собираетесь ли сделаться моим опекуном?

— С наслаждением согласился бы взять на себя эту обязанность.

Она смолкла, и он почувствовал на мгновение, что зашел, пожалуй, слишком далеко. Отлично понимал, что она под маской равнодушия зорко наблюдает за ним. Но его вид действовал на нее успокаивающе. В поведении Гарвея сказывались хорошее воспитание и порядочность.

— Я сказала, сколько мне лет, а вам сколько? — непринужденно спросила она.

— 38. Я достаточно стар для того…

— Для… для чего?

— Для того, чтобы искренне восхищаться вами.

— Очень рада, что провела вечер вместе с вами. Когда пришла в Бермондси, почувствовала себя очень несчастной, и мне приходили в голову мрачные мысли. Теперь они исчезли — и я счастлива.

— Мрачные мысли?

— Да. В газетах пишут много о таких вещах. Я спрашивала себя, действительно ли умер дед в вашей приемной от разрыва сердца? Может быть, деньги были при нем, и его убили и ограбили. Вот что мне пришло в голову, когда огни были потушены и я осталась одна в приемной. Вы будете смеяться, но было так страшно.

Он не смеялся, а смотрел, словно сквозь туман, и проклинал свою слабость. Краска сбежала с лица, и пот выступил на лбу. Подумал, что она заметила ужас, отразившийся на лице, но у него не хватало сил отвести взгляд.

— Это похоже на авантюрный роман,— пробормотал он.

Она посмотрела на него с загадочным выражением, и когда заговорила, голос звучал озабоченно.

— Ведь вы не думаете, что серьезно верю этому?

— Конечно, нет.

— Вероятно, я унаследовала актерский талант матери. Вы выглядели очень испуганным.

— Я действительно испугался. Совсем недавно принял управление делом и часто спрашивал, нет ли среди служащих какого-нибудь мошенника. Но освидетельствование врача исключает всякую мысль о преступлении. Не забудьте также, что за два дня до смерти у деда был сердечный приступ.

— Жалею, что заговорила об этом… Вы так добры ко мне.

— Хотел бы сделать для вас гораздо больше. Вы рассказали о своем положении. Разрешите стать вашим банкиром до тех пор, пока не получите наследство.

— Почему вы предлагаете это?

— У вас нет друзей, которые имели бы право позаботиться о вас больше меня. Ваш дед был, как уже сказал, нашим долголетним другом.

— Дед имел много друзей в Лондоне. Многие прислали сочувственные письма, но никто не предложил помощи.

— Вероятно, они не знали, в каком положении вы находитесь.

Она выпила кофе и поднялась.

— Мы поговорим об этом, может быть, я приму ваше предложение.

— Я еду завтра утром в Америку. Разрешите приказать моему кассиру выдать вам деньги по первому требованию.

— С этим можно подождать до вашего возвращения. Благодарю за ужин. Я подумаю обо всем. Пожалуйста, не беспокойтесь. Моя комната по этой стороне. Лифт тут же.

В ее кивке было много дружеского и еще чего-то непонятного.

Он взглядом проводил ее миловидную фигурку, исчезнувшую за дверью, и потребовал счет. Ему показалось, что пережил нечто, что отразится на всей его жизни.


12

<p>12</p>

Гарвей спал глубоким сном, когда кто-то сильно постучал в дверь комнаты и зажег свет.

— Алло! — крикнул он, быстро садясь на постели.— Кто, черт возьми…

Внезапно он смолк. В комнате была Мильдред. В роскошном бальном платье она казалась ослепительно-прекрасной. Ее синие глаза смотрели на пего гневно и недоверчиво.

— Что это значит, Гарвей?

— Что? Что я в постели?

— Ты отлично знаешь, что я подразумеваю. Или, может быть, ты собирался скрыть это от меня? Что значат оба чемодана внизу с ярлыками «в Нью-Йорк»?

— Ах это! Ничего особенного. Андрью по глупости оставил чемоданы в передней. Я еду завтра утром в Нью-Йорк. Это не тайна.

— В Нью-Йорк? — насмешливо повторила она.— Думала, что теперь в моде Южная Америка.

— Мне нечего делать в Южной Америке.

— Да ты просто собираешься удрать после всего, что натворил здесь! Я не могу упрекать тебя за это, но что будет со мной?

— С тобой? Но я через три недели возвращаюсь, и если тебе за это время понадобятся деньги…

— Не валяй дурака, Гарвей! Неужели ты считаешь меня такой глупой? Ты хочешь исчезнуть — прекрасно. Но оставить меня без гроша?

— Хорошо, что напомнила об этом,— сказал он, зевая.— Я принес еще 500 фунтов. Они лежат на камине в твоей комнате.

— 500 фунтов? Но ведь ты-то берешь с собой не меньше 50 000?

— 50 000? Но откуда я возьму их?

— Ты всегда считал меня глупее, чем есть на самом деле, Гарвей. Мы оба отлично знаем, что ты просто удираешь от своих кредиторов.

— Ах, во-о-от оно что!

— Что тебе делать в Нью-Йорке? Ты всего две недели работаешь в фирме. Ты собираешься спрятаться там? Отлично! Лучше, если скроешься. Но оставить меня без денег — это подло!

Он совершенно проснулся и сел на постели.

— Не болтай глупостей, Мильдред. Все деньги на ведение хозяйства положены в банк на твое имя. На ближайшее время ты обеспечена, а через три недели я вернусь.

— Сколько денег ты берешь с собой? — снова спросила она.

— Два миллиона,— ответил он, взбешенный.— И все деньги до последнего гроша нужны мне лично.

— Но ты просто смешон. Вчера Фардаль сказал мне…

— Если ты еще раз произнесешь это имя…

— Ты не любишь Фардаля — и он не любит тебя. Но я нашла в нем преданного друга.

— Мне стыдно за тебя при мысли, что ты общаешься с таким человеком. Это делается против моей воли. Но об одном прошу тебя: не говори о нем.

— Ладно. Итак, я узнала вчера вечером, что в ближайшие дни ты предпримешь увеселительную поездку. Вижу, что это действительно так, и не буду мешать, не стану доносить, но требую дать часть денег.

Он взглянул на нее с любопытством. Сначала она произвела ослепительное впечатление, но в последнюю минуту в ней произошла резкая перемена: черты лица обострились, бледная от гнева стояла она перед ним, сжав губы.

— Ты заблуждаешься, Мильдред. Я не думаю о бегстве. Наоборот. Хочу не только спасти нашу фирму, но в совершенно реорганизовать ее. До сих пор счастье было на моей стороне. Я еду в Нью-Йорк для заключения торговой сделки; взял уже обратный билет на тот же пароход.

— Это твое последнее слово, Гарвей?

— Я сказал правду.

Не говоря ни слова, она вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Он опустился на подушки. Последние узы, связывающие их, были порваны. Ее поведение еще раз заставило задуматься над их отношениями. В продолжение многих лет он смотрел на ее эгоизм и равнодушие как на нечто вполне законное и давал все, что мог. Что получил взамен? Ничего. При первом же испытании она спасовала. Он подумал о предстоящей поездке с радостью. Для него начиналась новая жизнь, в которой для Мильдред не было места.

На следующее утро Греторекс явился в точно назначенное время на вокзал. Сидя в купе поезда, отходящего в Соутгэмптон, Гарвей читал письма, раздавал инструкции, диктовал телеграммы. Он работал быстро с такой проницательностью и энергией, что Греторекс не мог скрыть своего изумления. Из советчика он превратился во внимательного и преданного исполнителя приказаний. Поспешность и сложность работы доставляли Гарвею дотоле неиспытанное наслаждение. Наконец пожал Греторексу руку и отдал последние распоряжения.

Когда поезд тронулся, он, усталый и довольный, откинулся на сиденье и приказал принести завтрак. Потом, отдыхая, курил до Соутгэмптона. С восхищением осматривал огромный пароход, отогнав все заботы. Шесть дней он решил не думать о вечно грозящей опасности, с легким сердцем поднялся на палубу и тотчас же был проведен в каюту.


13

<p>13</p>

На второй день поездки Гарвей сидел на палубе в плетеном кресле и просматривал первые полученные им телеграммы. Все известия были исключительно благоприятны: цены стояли твердо, заказы следовали один за другим, а запасы беспрерывно пополнялись. Беннет телеграфировал, что компания «Мак Дермот» ждет приезда Гарвея. Держа пачку телеграмм в руке, он вынул портсигар и внезапно услышал знакомый голос.

— Я вижу, вам действительно срочно нужна секретарша. Хорошо, что я здесь.

На мгновение ему показалось, что грезит. Но эта мысль исчезла, как только он взглянул на стройную, закутанную фигурку в соседнем кресле.

— Ваши бумаги сейчас улетят. Вы совсем беспомощны. Давайте их свяжу, у меня есть резинка.

— Позвольте, но что вы здесь делаете?

Вопрос был совершенно бессмысленным, но он все еще не оправился от своего удивления.

— Я — ваша спутница. Ведь я же говорила, что собираюсь в Америку.

— Но вы ни слова не сказали, что едете тем же пароходом.

— Я хотела приятно удивить вас. Разве это не приятный сюрприз?

— Ну конечно! Но ведь у вас был билет второго класса?

— Да, но когда я узнала, что вы едете на этом же пароходе, отправилась к казначею и попросила поменять билет. Я еще не уплатила разницу, но если по дороге не заработаю у вас немного денег, право, не знаю, что будет. Казначей очень любезный господин, но уже дважды напомнил, что я должна ему 23 фунта и 10 шиллингов.

Он уже оправился от удивления, но вместе с приятными в нем опять пробудились и мрачные мысли.

— Не беспокойтесь об этом, я сегодня же вечером улажу это дело. Но с другой стороны…

Его лицо нахмурилось.

— Не люблю людей, которые не заканчивают своих мыслей. Что вы хотели сказать?

— Я не понимаю, почему вам так хочется стать моей секретаршей?

Она плотнее закуталась в плед.

— Видите ли, как ни обидно в этом сознаться, но вы единственный человек, проявивший ко мне какой-то интерес: уверили меня, что дед был другом вашей фирмы и хотите помочь мне. Если деньги не найдутся, мне придется работать. Я получила подготовку для секретарской работы, почему бы не сделаться вашей секретаршей?

Это звучало убедительно. Он мысленно назвал себя недоверчивым глупцом, и в то же время в нем проснулась жажда борьбы. Если это было хитростью с ее стороны, дающей возможность наблюдать за ним в непосредственной близости, что же, он не станет препятствовать этому.

— Я нанимаю вас. Жалованье 300 фунтов в год и экстренные расходы, в счет которых входит, разумеется, и эта поездка. Будьте добры принести дюжину телеграфных бланков, я продиктую несколько телеграмм.

Она скинула плед и вскочила с кресла с такой грациозной легкостью, что он с восхищением посмотрел на нее. В одну секунду спустилась вниз и, прежде чем он успел оглянуться, стояла снова перед ним.

— Я сообщила казначею, что служу у вас и вы за меня заплатите. Он вздохнул с облегчением, услышав это.

— Хорошо. А теперь — пожалуйста.

Девушка подвинула к нему стул и села. Вынув карандаш и положив на колени для удобства сумку, она приготовилась и записала стенографически 12 телеграмм одну за другой.

— Теперь подпишите внизу значения слов и дайте мне проверить. Если телеграммы записаны правильно, дам вам шифр.

— Они записаны совершенно правильно.

— Надеюсь. Понимаете, я должен проверить вас.

Она закусила губу, но не произнесла ни слова.

Через четверть часа она вернулась с переписанными телеграммами. Он внимательно прочел их и, поправив несколько слов, одобрительно кивнул.

— Вы правы. Все точно записано. Поправки я внес в свой собственный текст. Вот шифр. Пишите по возможности подробнее и отошлите все телеграммы.

— Не дадите ли мне денег, если у вас не имеется текущего счета на телеграфе?

Он подал ей 10 фунтов и удобно растянулся в кресле.

— Купите записную книжку, куда будете вносить все расходы. Даю вам денег и поручаю вести расчеты.

Улыбаясь, она приняла ассигнацию.

— С удовольствием. Надеюсь, у вас найдется для меня еще работа, когда вернусь.

Его взгляд следовал за ней, пока она не исчезла.

Море было неприветливого стального цвета. Ему трудно было разобраться в своих мыслях, но чувствовал себя довольным. Его грезы были прерваны стюардом, который принес телеграмму. Гарвей машинально вскрыл ее и прочел несколько слов. Потом прочел вторично и сделал стюарду знак уйти. Телеграмма была несколько часов назад отправлена из Бермондси и гласила:

«Скотлэнд-Ярд звонил и присылал сыщика. Они справлялись об адресе мисс Грэйс Свэйл, внучке Эбинезера Свэйла, которая, по их словам, посетила вас в пятницу в здании вашего торгового дома. Если адрес вам известен, телеграфируйте. Греторекс».

Он изорвал телеграмму на мелкие кусочки и бросил за борт. Не успел снова занять свое место, как вернулась Грэйс с записной книжкой в руках.

— Я все записала. У меня осталось 4 фунта, 19 шиллингов и 3 пенса.

— Я хочу отослать еще одну телеграмму,— сказал он.

— В вашем распоряжении 4 фунта, 19 шиллингов и 3 пенса.

— Она не будет стоить так дорого.

Она взяла из сумки бланк и приготовила карандаш.

— Греторексу, «Гаррард и К°», Лондон. Адрес неизвестен.

— Это все?

— Да. После обеда работы не будет. Пойду уплачу за ваш билет.

— Я не нахожу слов для благодарности, мистер Гаррард, вы очень добры ко мне.

Они вместе прошли вдоль палубы. У лестницы, ведущей в каюты, остановились и распрощались.

— Надеюсь, завтра будет больше работы.

Его ответ был заглушен сиреной. Пароход вошел в густую полосу тумана. Она вздрогнула.

— Пойду к себе в каюту. Туман — единственное, чего боюсь, он делает меня больной.

Он хотел пригласить ее к себе в салон, но сдержался, вспомнив порванную телеграмму.

— Бояться нечего, но если там будете чувствовать себя лучше, оставайтесь в каюте.


14

<p>14</p>

Только к обеду следующего дня Гарвей снова встретился с Грэйс. Он сел за свой одинокий столик — весь день испытывал какую-то странную тревогу, как вдруг заметил проходящую по залу знакомую фигуру, направляющуюся прямо к нему. Девушка, грациозно и уверенно проходившая по залу,— она виновато улыбнулась, когда глаза их встретились,— мало напоминала призрачный образ, показавшийся ему в первый раз в темном проходе торгового дома. Черное платье было очень обыкновенно, но красота фигуры не нуждалась в украшениях, сделанных портнихой. Насколько было известно, она со вчерашнего вечера не покидала своей каюты, но все ее существо дышало здоровьем и жизнерадостностью. Он поднялся, чтобы поздороваться.

— Будет ли очень невежливо с моей стороны, если я попрошу разрешения сесть за ваш столик? Если хотите, только на сегодня. За моим столом нет ни одной дамы, а мужчины мне не особенно нравятся.

— Как раньше не подумал об этом! — воскликнул Гарвей.— Пожалуйста, оставьте за собой это место на все время путешествия.

— Надеюсь, не скомпрометирую вас,— сказала она, усаживаясь.

— Здесь никому нет до нас дела. И, кроме того, разве мы не состоим в официальных отношениях!

— Конечно. Но, с другой стороны, мне вовсе не хочется обедать с вами — официально.

Она выбирала для себя блюдо, как это делают французы, с заботливостью и вниманием и выпила стакан предложенного Гарвеем вина. Оба посмотрели сквозь иллюминатор на море, бывшее спокойным и синим.

— Как дивно! После того как прошел туман, хотела бы, чтобы поездка продолжалась бесконечно.

— Я тоже хотел бы этого и все же рад, что это невозможно. Я только недавно принялся за дело, а эта поездка — возвращение к моему прежнему существованию. Ничто не делает человека таким ленивым, как жизнь на пароходе.

— Каким это образом вы сделались таким рьяным коммерсантом?

— Компаньон недавно умер, и не осталось никого другого, кто мог бы взять на себя управление фирмой.

— Почему не продали фирму? Все говорят, что вы сказочно богаты.

— Безделье никому не пристало.

Она улыбнулась.

— Вам понадобилось много времени, чтобы дойти до этой мысли.

— Мне понадобилось много времени, чтобы дойти и до некоторых других мыслей. Я думаю, каждый переживает в своей жизни пору кризиса. Меня эта пора застала неподготовленным и беспомощным, чувствую себя, так сказать, лишь на пороге познания.

— Кто знает, как долго понадобится вам секретарша,— задумчиво произнесла она.

— Вероятно, до тех пор, пока вам не надоест быть ею.

— Почему — вероятно?

Он попробовал сделать торжественно-серьезную мину, которая соответствовала бы официальным отношениям шефа и секретарши. Но эта попытка кончилась ничем, когда он заметил насмешливое выражение ее глаз.

— Видите ли, у меня никогда не было секретарши. Наши отношения могут принять… немного своеобразный характер.

— Почему? Каким образом?

Он медлил. Но почему бы ему в конце концов и не высказаться? Пожалуй, это будет разумнее, нежели скрывать некоторые мысли.

— Вы очень привлекательны.

— Вы льстите. Но хотя бы так, что же из этого? Говорят, женщины мало интересуют вас. Кроме того, вы женаты на красавице.

— Мою жену считают очень красивой женщиной, но наш брак не был счастливым. Она недовольна.

— Вы изменяете ей?

— Да нет же! Дело вовсе не в этом.

— В чем же?

— Она очень честолюбива. Я не в состоянии удовлетворить все ее желания.

— Но вы так богаты! Неужели не можете дать все, что она хочет?

— Ей хочется титула. Хочется, чтобы я стал членом парламента или купил себе за 100 000 фунтов звание баронета или пэра.

— Так вот какая женщина ваша жена,— тихо произнесла Грэйс.

— Туалеты, драгоценности, высокое общественное положение — в этом смысл ее жизни. До недавнего времени я и сам был таким же. Жил для развлечений и спорта. Для человека вдумчивого не было бы никакой разницы между моей женой и мной.

— Я предпочла бы ваши недостатки. Но расскажите мне еще о вашей жене. Она любит вас?

— Я глубоко убежден, что ничего для нее не значу.

— Кто же любит вас?

— Откровенно говоря, не знаю. Это последствия моего образа жизни.

— Не считайте меня нескромной, если я задам еще один вопрос. Я полуфранцуженка и выросла в среде богемы. Кроме того, любопытна от природы. У вас нет подруги?

Он был немного смущен. Но сразу вспомнил обстановку, в которой она воспитывалась.

— Нет. Правда, не из нравственных соображений. Я не лучше других мужчин. Просто были вещи, которые для меня интереснее женщин.

Ее взгляд следил за пролетавшей чайкой. Подали следующее блюдо. Она снова казалась совершенно равнодушной.

— Каковы ваши планы на будущее? В чем для вас счастье?

— Любить и быть любимой,— ответила Грэйс, не колеблясь.

Гарвей снова смутился. Откровенность девушки была совершенно непонятна.

— Вы испытали уже это счастье или предчувствуете его?

— Нет еще. Я часто флиртовала, принимая ухаживания, и никогда ничего не давала взамен.

— Как эгоистично!

— Возможно. Обыкновенно мужчины предпочитают брать все от женщины, ничего не давая взамен. Я принадлежу к небольшой группе женщин-исключений.

— Мне кажется, вы слишком много размышляли о жизни для вашего возраста.

— Нужда заставила. Но я способна на безумства, если во мне заговорит настоящее чувство. Я знаю это.

До их слуха донеслись звуки оркестра. Гарвей внезапно почувствовал непонятную тревогу.

— Мой ответ был не полон,— сказала она, подымаясь,— я люблю богатство, роскошь и развлечения.

Они вышли на палубу, где играл оркестр. Солнце, окутанное красными облаками, погружалось в море.

— Вы должны прикрыться, если хотите остаться на палубе.

Грэйс отрицательно покачала головой и посмотрела на танцующие нары.

— Не хотите ли потанцевать? — спросила опа.

Он вдруг почувствовал, что только этого и хотел.

— Как чудесно,— шептала она через несколько минут,— иметь такого многостороннего шефа!

После танца они смотрели на звезды, зажигавшиеся одна за другой в темном небе…

Стюард принес прохладительное и передал Гарвею несколько телеграмм. Грэйс тотчас же вскочила.

— Шифр внизу. Одну секунду.

Она вернулась со своей сумкой, и они вместе прочли телеграммы.

— Это повышение цен вам выгодно? — озабоченно спросила она.

— В высшей степени. Еще один месяц, успешный ход дела в Нью-Йорке — и цель достигнута.

— Какая цель?

— Я честолюбив, как многие коммерсанты, и хотел бы, чтобы весь товар был чист от долгов,— уклончиво ответил он.— Хотите пройтись?

Она посмотрела на него, и ему показалось, что он прочел насмешку в ее глазах.

— Зачем? Мне здесь очень хорошо.

— Я должен ответить на телеграммы. Здесь ничего не видно.

Она не пыталась удерживать его. На ее губах играла улыбка. Он пошел в курительную, кинулся в кресло и заказал себе виски. Так сидел он несколько минут, сжимая в руке телеграммы.

— Когда мы приезжаем? — спросил он стюарда.

— В пятницу к пяти часам, сэр.

— Еще четыре дня! — с отчаянием подумал он.


15

<p>15</p>

Когда Гарвей на следующее утро проснулся, от его тревоги и дурного настроения не осталось и следа. Солнце сверкало над голубым морем, и сильный западный ветер освежающе действовал на нервы. Он нашел на передней палубе тихий уголок, просидел там до полудня, потом отправился на обычную прогулку. Грэйс нигде не было видно. Только плед и оставленная книга свидетельствовали о том, что она сидела в своем кресле. Когда он вышел после своего одинокого завтрака на палубу, застал ее за едой. Стюард прислуживал ей.

— Ничего не случилось, надеюсь? — озабоченно спросил он.

— Ровно ничего. Но вы все утро держались в стороне, и я решила, что будет приятно, если сделаю то же самое. Я ушла в дамский салон и просидела там все время.

— Что за вздор! — воскликнул он не особенно вежливо.— Я оставался один, чтобы спокойно обдумать несколько деловых вопросов.

— Ах так! Вы полагали, конечно, что моя болтовня помешает.

— Вовсе нет. Но боялся, что ваше присутствие слишком отвлечет меня от дел.

— Вы начинаете говорить, как все мужчины. Раньше не делали мне комплиментов — и это мне нравилось. Пожалуйста, угостите папиросой.

Он протянул ей портсигар.

Стюард собрал посуду и исчез.

— Нет ли какой работы?

— Пока телеграмм еще не было. Рассчитываю получить их к четырем часам.

— Вы тотчас же принесете мне, не так ли? -спросила она, раскрывая книгу.— Теперь хочется почитать.

Он ушел с таким чувством, будто его всемилостивейше отпустили, беспокойно провел весь день и боязливо избегал ее. К четырем часам прибыли телеграммы. Увидев его, Грэйс отложила книгу. Шифр, бумага и карандаш уже наготове.

Надеюсь, известия благоприятны? — вежливо осведомилась она.

— Прекрасны. Некоторые телеграммы потребуют очень длинного ответа.

— Тем лучше. Я не забуду стенографии.

Работа, лишь изредка прерываемая вновь прибывавшими телеграммами, была напряженной и утомительной. Только в семь часов с легким вздохом откинулась Грэйс на кресло усталая, но довольная.

— Полагаю, мы заслужили коктейль,— сказал Гарвей.

Они отправились в салон, куда принесли коктейли. По ее желанию он рассказал о своей большой спекуляции, ради которой ехал в Нью-Йорк.

— Это очень интересно,— сказала она, потягивая ликер.— Каким пароходом вы возвращаетесь?

— Этим же.

— Я постараюсь устроиться таким же образом. Пожалуйста, сообщите казначею, что возвращаюсь вместе с вами.

— Но ведь вы же ничего не успеете за одну неделю.

— Я намерена успеть. Раз вы уже наняли себе секретаршу, не хочу оставлять вас. Вдруг возьмете в Нью-Йорке другую?

— Уверяю, что не сделаю этого. Но не понимаю, каким образом вы успеете в течение одной педели съездить в Коннектикут и ознакомиться с положением дел вашего деда?

— Возможно, что не поеду в Коннектикут. Я послала — за ваш счет — телеграмму адвокату, который писал мне. Кстати, извините, если попрошу дать мне небольшой аванс.

Он быстро вынул бумажник.

— Тысячу извинений; 500 долларов достаточно? Я позабочусь о билете для вас на обратную дорогу.

— У меня еще никогда в жизни не было 500 долларов. Я, право, не знаю, следует ли мне брать эти деньги.

— Вам следовало бы взять еще больше.

— Почему?

— Потому что я совершенно уверен, что вы найдете состояние вашего деда и станете богатой женщиной.

— Откуда у вас эта уверенность? И почему всегда, когда говорите об этих деньгах, у вас лицо напроказившего школьника?

— Вероятно, у меня очень наивный вид. Что же касается денег, всем известно, что ваш дед был богатым человеком. Кроме того, не могу избавиться от известного чувства ответственности. Если бы мой управляющий не забыл доложить о вашем дедушке, он, может быть, был бы еще жив.

Она отрицательно покачала головой.

— Врач, посетивший его в отеле, удивлялся, что он пережил первый приступ.

Оба смолкли. Внезапно Грэйс встала.

— Я должна переодеться. Это продолжится немного времени. Выбор моих платьев невелик, но гонг прозвучал уже несколько минут назад.

— Вы не оставите меня сегодня вечером одного? — спросил Гарвей и тотчас же рассердился на себя за этот вопрос.

— Нет,— ответила она и засмеялась, уходя…

Переодеваясь, Гарвей еще раз обдумал создавшееся положение. Ему было ясно, что всякие отношения с женой порваны. После долголетнего отчуждения этот разрыв для каждого из них являлся желанным освобождением. Но он раньше никогда не думал, что заменит ее другой женщиной. Влечение к упорядоченной жизни, эстетическое чувство удерживали от флирта, хотя он вращался в кругу, где свободная любовь принималась как нечто само собой понятное. Но его натура противилась этому. Он был человеком утонченных требований. Разгульная жизнь знакомых ничем не привлекала его.

И теперь, завязывая перед зеркалом галстук, он почувствовал, что в душе зарождается нечто новое, прекраспое, доселе не испытанное. Сознание, что проведет весь вечер вместе с Грэйс, наполняло его сердце непонятной радостью.

Когда он сидел за своим столом и ждал, то пытался уверить себя, что она ему безразлична. Но когда она наконец показалась, и он поднялся, чтобы поздороваться, то понял, что она неотразимо влечет его. Спокойная уверенность ее манер, элегантная простота платья очаровывали, и он не переставал мысленно и с горькой иронией повторять, что узнай эта девушка, единственная, которую любил на земле, правду о нем, она приказала бы арестовать его сразу же по прибытии в Нью-Йорк.

— Почему вы так хмуры, дорогой шеф? Сожалеете, что пригласили меня к своему столу? Не хочется ли вам снова быть в одиночестве, как сегодня утром?

Он заказал бутылку шампанского. «Довольно разыгрывать святого Антония»,— мысленно сказал он себе.

— Напротив, рад вас видеть, но у меня такое же настроение, как сегодня утром.

— Желание одиночества?

— Нет. Но вы тревожите меня.

Грэйс рассмеялась, но ничего не ответила. Когда стюард ушел, она обратилась к Гарвею.

— Будьте так добры, объясните.

— Объяснение очень простое. Я, кажется, собираюсь попасть в смешное положение старика, который становится сентиментальным.

— Но вы вовсе не старик. Вы моложе всех молодых людей, которых я когда-либо встречала. Но сентиментальны — это меня удивляет.

— В сущности, я отнюдь не сентиментален. Меня тревожит только то обстоятельство, что слишком много о вас думаю.

Откровенность этого замечания на минуту привела ее в замешательство. Она слегка покраснела и опустила глаза.

— Почему же это вам неприятно? Не понимаю. Вам давно уже следовало сказать мне об этом.

Гарвей стряхнул с себя мрачное настроение. Она нашла верный тон. Он не должен был портить игры.

— Я серьезно размышляю о том,— ответил он, улыбаясь,— не слишком ли у меня привлекательная секретарша?

Грэйс слегка вздохнула.

— Вы возвращаете мне уверенность. Откровенно говоря, совсем не нравилась себе сегодня вечером, когда посмотрела перед уходом в зеркало. Поэтому-то я и опоздала.

— Не понимаю.

Она отпила шампанского.

— Я должна быть осторожной. У меня уже кружится голова. Лесть опасна, как это вино.

Критическая минута прошла. Они весело болтали, не останавливаясь ни на чем серьезно. Потом пили в салоне кофе и слушали музыку. Оркестр играл какой-то танец. Она вопросительно посмотрела на него.

— Сегодня вечером, принимая во внимание мое настроение, не решаюсь танцевать с вами.

Она встала и протянула тонкую белую руку.

— Я беру ответственность на себя.


16

<p>16</p>

Когда музыка стихла, дав им возможность отдохнуть немного, Грэйс с удивлением взглянула на Гарвея. Его глаза затуманились, последний вальс он танцевал с трудом.

— Вы устали? — спросила она.

Он невольно улыбнулся. Его физическое самочувствие было так же прекрасно, как в те дни, когда он регулярно занимался спортом. И все же он медлил с отрицательным ответом. Ведь не мог же ей сознаться, что прикосновение ее тела, возможность держать в своих объятиях были причиной того, что у него захватывало дыхание, билось сердце и ноги отказывались служить!

— Я не устал, но охотно присяду на несколько минут. Вы должны потанцевать с любым флотским офицером, который пригласит. Я не смею держать вас в плену.

— Почему же нет? Я не желаю танцевать ни с кем другим. Терпеть не могу заводить новые знакомства и поддерживать надуманный разговор.

Они присели на несколько минут. Грэйс отказала нескольким пригласившим ее мужчинам.

— Упрямица.

— Вы должны быть довольны. Если не хотите танцевать, можем прогуляться по палубе.

Но он предпочел остаться Во время танца она незаметно прижалась к плечу.

— Почему вы сегодня такой странный? Держите меня как ученик свою учительницу танцев во время первого урока. Держите же меня как следует.

В отчаянии он прижал ее, и они закружились под звуки вальса. Оба танцевали необыкновенно хорошо.

— О, это даже лучше, чем в Париже! Вы прекрасно танцуете, мой шеф! Зачем хотелось вам предоставить меня другому? Не боитесь ли, что буду плохой секретаршей, если избалуете? На этот счет можете быть совершенно спокойны.

— С кем вы танцевали в Париже? — спросил он, когда танец был закончен. Первый раз в жизни он ощутил нечто вроде ревности.

— Их было немного. Молодой итальянец Джуззепе Матрини, друг одной девушки, которая изучала со мной стенографию. Ее брат — Сидней Маршам, и брат другой подруги — Поль Генно. Все они танцевали отлично, но не так, как вы.

— С кем вы были наиболее дружны?

— С Сиднеем Маршамом. Он несколько раз делал предложение. Джуззепе и Поль, казалось, были влюблены, но ни один из них не говорил о браке.

— Вы тоскуете по кому-нибудь из ваших друзей?

— Теперь нет. Когда приехала в «Савой» и узнала о случившемся, почувствовала себя одинокой и несчастной. Это же чувство преследовало меня, когда посетила вас в бюро. Теперь я счастлива. Жаль только, что не успела увидеться с дедушкой… Но теперь я не одинока. Вы так добры ко мне, мистер Гаррард!

Все поспешили к иллюминаторам посмотреть на проплывающий мимо пароход.

— Идемте на палубу,— попросила Грэйс. Они облокотились о борт, наблюдая за величественным, медленно удалявшимся пароходом. Наконец он скрылся.

— Внизу душно. Пройдемте на верхнюю палубу.

— Слишком поздно.

— Ну и что же?

— Офицеры не разрешают прогуливаться там в такой поздний час.

— Ах, не говорите глупостей! Вы ничего не знаете. Вчера вечером — было еще позже, чем теперь,— старший офицер пригласил меня туда, а казначей хотел повести меня на самую вышку.

— Черт бы побрал их! И что же вы — пошли?

— Понятно нет.

— Почему?

Гарвей почувствовал, что ее пальцы сжали руку.

— Вы отлично знаете почему.

Он усилием воли овладел собой и постарался принять отеческий тон.

— Вы избалуете меня. Вам следует быть в обществе молодых людей. Настаиваю на этом и не хочу быть эгоистом.

— Когда ближе узнаете меня, поймете, что я сама ужасная эгоистка. Я всегда делаю только то, что мне хочется.

Он остановился, чтобы закурить. Она тоже взяла папиросу. Резкий ветер подул им в лицо. Они слышали, как волны, гремя, ударялись о железные стены парохода. Ее волосы растрепались, платье развевалось на ветру. Она прижалась к своему спутнику. Когда они нагнулись к борту, их обдало целым каскадом брызг.

— Пожалуйста, обнимите меня,— попросила она. Гарвей и во тьме видел ее улыбающийся рот и смеющиеся глаза, нежно глядевшие на него. Он пытался не смотреть на губы и нежно погладил ее волосы. Она крепче прижалась к пему.

— Грэйс,— сказал он,— мне 40 лет и я женат. Вам 22 года и вы еще ребенок. Мне нельзя целовать вас, уйдем отсюда!

— Не хочу. Какой вы смешной! Старший офицер тоже женат, но он, наверное, поцеловал бы меня.

— Пусть он отправляется к черту! Если хотите…

— Ничего не хочу. Ведь я здесь не с ним, а с вами.

— Грэйс, будьте благоразумны. Вы знаете, наши отношения так легко испортить. Ведь мы же не дети, для которых поцелуй ничего не значит. Вы поцелуете мужчину, которого полюбите по-настоящему. Сейчас у вас только мимолетное увлечение.

— Я часто переживала мучительные минуты, будучи вынужденной отказывать мужчинам в поцелуе. Теперь хочу — и получу его.

Ее губы приблизились. Он притянул ее к себе…

— Дорогой шеф,— спросила она после долгого поцелуя,— вы не сердитесь на меня?

Он боролся с опьяняющим действием близости, чувствовал биение ее сердца и читал в глазах еще не осознанную ею страсть.

— Разве можно на вас сердиться? Вы заставляете делать безумства, но это прекраснейшая минута в моей жизни.

Смеясь, но с видимой неохотой она позволила ему отстраниться, и они пошли обратно.

— Не могу выразить это словами, но вы сделали меня очень счастливой. Даже если вас больше никогда не встречу, всю жизнь буду благодарна за эту минуту. В Париже я пережила многое, что ожесточило меня. Теперь стала добрее к людям.

— Значит, все в порядке, и я не стану упрекать себя. Оркестр все еще играет. Потанцуем немного, потом выпьем чего-нибудь и пожелаем друг другу спокойной ночи.

— Чудесно! Какой великолепный вечер!… Надеюсь, завтра у меня будет много работы. А рыночные цены будут подниматься все выше и выше. И вы будете завтра так же милы, как сегодня.

— Завтра и всегда,— обещал Гарвей.

Однако вернувшись в каюту, твердо решил не давать развиваться чувству к Грэйс и горько сожалел, что на минуту забылся. Он не потерял уверенности в себе, заботило другое. Грэйс пожелала, чтобы рыночные цены поднимались «все выше и выше». А если они упадут? Его ожидают банкротство и позор. Тогда Грэйс узнает, что он вор, укравший ее состояние, подлец, которого одно ее слово может привести на скамью подсудимых.


17

<p>17</p>

Наконец крупная сделка была заключена. Много лет после этого Гарвей вспоминал о дне, когда подписал контракт. Он, его представитель Беннет, владелец фирмы «Мак Дормат» и два адвоката встретились в бюро поверенного на седьмом этаже большого дома. Из окон видны были часть города и море. Не успел Гарвей подписать чек на 1 000 000 долларов, как уже снова садился в автомобиль и мчался в гавань. Беннет, держа в руках часы, сидел с ним рядом.

— Мы, наверное, успеем, если пароход подождет пару минут, как нам было обещано. Заведующий пароходным агентством сам поспешил к капитану, чтобы попросить его об этом. Вот уж видны мачты. Пароход еще на месте. Ваш багаж уже на борту.

— Да. При мне только папка и портфель с документами.

— Было бы ужасно неприятно, если бы пришлось остаться.

— Это исключено.

— Заключенная вами сделка — одна из самых крупных на моей памяти.

— Пожалуйста, дайте в Англию телеграмму немедленно о моем отъезде. Они должны сейчас же приступить к продаже и сообщить на пароход о результатах. И еще одно, Беннет. Мы использовали кризис в самом начале. Как только цены снизятся, надо остановиться. Если на каком-нибудь рынке обнаружится хоть самое ничтожное колебание цен, вы должны прекратить все закупки. Следите за предложением товара: если оно повысится, цены немедленно падут.

— Это случится не так скоро, мистер Гаррард.

— Надо надеяться. Но это все же наступит, и как раз тогда, когда мы меньше всего будем ждать этого… Черт возьми! В нашем распоряжении всего несколько секунд, Беннет! Сходни уже убраны!

Авто остановилось. С парохода ответили сигналом на сигнал Беннета. Они проталкивались сквозь толпу любопытных.

— Представитель пароходного общества на палубе. Он спорит с капитаном. Этот Никольсон ужасный упрямец.

На палубе столпились пассажиры, наблюдавшие за происходившим. Канаты были уже отвязаны. Вдруг прозвучал сигнал — и сходни спустились. Гарвей пожал руку Беннету и вскочил на ступени. Дежурный офицер, смеясь, встретил его.

— Еще минута, сэр, и было бы слишком поздно.

Пароход отчалил. Гарвей поспешил в свою каюту. Там он нашел стюарда, распаковывавшего его чемодан.

— Вы вовремя подоспели, сэр,— заметил он, улыбаясь.— Я наблюдал с палубы, но уже не рассчитывал, что вам удастся попасть на пароход.

— Дело, по которому сюда приехал, закончилось только 20 минут назад,— пояснил Гарвей.

Он кинулся в кресло и отер пот со лба.

— Откуда эти цветы? — спросил он, указывая на стоявшие на столе фиалки.

— При них письмо,— ответил стюард.

Гарвей вскрыл конверт и прочел письмо, отправленное из какого-то нью-йоркского отеля:

«Дорогой мой, мне едва верится, что завтра вас увижу снова и снова проведу с вами шесть чудесных дней. Пожалуйста, будьте так же добры ко мне, как по дороге сюда. Поверьте, что, несмотря на успех моей поездки — я получила все нужные мне сведения,— радуюсь сейчас лишь одному: через 24 часа снова увижу вас. Грэйс».

Он спрятал в карман письмо, первое, полученное от нее, и нагнулся к фиалкам.

— Бар через час будет открыт, сэр,— сказал стюард.

— Мне не к спеху. Во втором чемодане вы найдете бутылку с уже готовым коктейлем. Поставьте ее на стол и подайте два стакана и лед.

— Слушаю, сэр.

Гарвей вышел на палубу и сразу же нашел Грэйс. Она стояла, опершись о перила, и смотрела на исчезающий вдали город. Услышав шаги, она обернулась и протянула левую руку. Они казались двумя случайно встретившимися на пароходе спутниками. Ее голос звучал спокойно и сдержанно. И все же он был доволен.

— Я еще не оправилась от страха. Как ужасно было видеть поднятые сходни, зная, что вас нет еще на пароходе!

— Откуда вы знали, что меня нет?

— Я все время наблюдала за входившими. Недавно была в вашей каюте, чтобы поставить цветы в воду, и стюард сказал, что вы не приехали.

— Я опоздал больше, чем рассчитывал. Нью-йоркские адвокаты так же задерживают людей, как и лондонские. Но теперь я наконец здесь и могу поблагодарить вас за цветы.

— Что же сказать вам? Моя каюта похожа на цветочный магазин и, право, не знаю, когда съем все фрукты,— ответила она, смеясь.

— Я помогу вам. Пойдемте выпьем коктейль.

Когда они обернулись, вспыхнул свет магния, и какой-то мужчина, улыбаясь, взглянул на них из-за фотографического аппарата.

— Благодарю вас, сэр,— произнес он.

— Черт! Что вы здесь делаете? — вскричал Гарвей.

— Снимок для «Ивнинг Глоб», сэр. Мистер Герриот из редакции желает поговорить с вами.

Молодой человек в очках с бледным лицом и оживленными манерами подошел к нему. Гарвей машинально протянул руку.

— Кто эта дама? — спросил журналист.

— Моя секретарша, мисс Свэйл.

— Мисс Свэйл? Ее дедушка внезапно скончался в Лондоне и его состояние исчезло, не так ли?

— Да, это был мой дедушка,— подтвердила Грэйс.

— Это великолепно! Разрешите проинтервьюировать вас обоих.

— Чем могу служить? — холодно спросил Гарвей.

— Пару слов о вашей поездке в Америку, мистер Гаррард. Думаю, нью-йоркские дельцы охотно задержали бы вас подольше.

— Серьезно? Сомневаюсь в этом. Они дали в честь меня три банкета и два званых обеда и произвели меня в почетные члены двадцати двух клубов. В Европе мы не имеем никакого представления о гостеприимстве.

Журналист улыбнулся.

— Я думаю, вы кое-что заработали, мистер Гаррард. Вы вызвали повышение рыночных цен, и вам, вероятно, знакомо будущее рынка. Не сообщите ли мне кое-что на этот счет?

— Могу сказать вам немного. Но, пожалуйста, пойдемте в мою каюту.

Они сошли в салон Гарвея, и он предложил выпить коктейль. Репортер вынул записную книжку.

— Мы рассчитывали вас видеть в Америке нашим представителем в другой отрасли, мистер Гаррард. Ведь вы играете в поло?

— Да, но в настоящее время отказался от спорта.

— Всецело заняты делами?

— Мой компаньон умер. Пришлось самому запрячься.

— Говорят, вы очень быстро подняли дела фирмы.

Гарвей утвердительно кивнул,

— А сделка с «Мак Дормат»?

— Сегодня утром заключил ее. Контракт со мной. Едва не опоздал из-за него на пароход — он был подписан в последний момент.

Глаза журналиста загорелись интересом. Интервью оказалось гораздо лучше, чем он предполагал.

— Я полагаю это первый случай, когда английской фирме удалось заключить в Америке такой крупный контракт, не правда ли, мистер Гаррард?

— Я, по крайней мере, никогда еще не слышал о такой сделке.

— Недурное дельце? Не можете ли вы дать мне какие-нибудь цифры?

— Я не могу назвать вам точных сумм, но сегодня утром я подписал чек на 1 000 000 долларов; это первый платеж.

— Черт возьми! Ну и дела! Вы полагаете, значит, что цены будут повышаться?

— Я полагаю, что во всем мире в настоящее время очень мало сырья. Так сообщают наши представители, это неизбежно повлечет за собой повышение цен.

— Разрешите задать несколько вопросов мисс Свэйл?

— Обратитесь за разрешением к ней самой.

— Мисс Свэйл находит, что это зависит от характера вопросов,— заметила Грэйс.

— Вы воспитывались в Париже, не так ли?

— Да.

— Вы находились там, когда ваш дед умер?

— Да.

— У вас имеются основания предполагать, что он был богатым человеком?

— Знаю это. Я возвращаюсь теперь из городка, где он родился и прожил всю жизнь. Один из его прежних компаньонов сказал, что он был обладателем 1 000 000 долларов. В прошлом году он получил от фирмы наличными полмиллиона.

— Знаете ли вы, что он сделал с этими деньгами?

— Нет еще, но скоро узнаю. У меня имеется список ассигнаций, бывших при нем.

— Минутку, Грэйс,— прервал их Гарвей.— Я бы на вашем месте удержался в данный момент от дальнейших сообщений.

— Вы правы,— сказала она.— Все, что могу сообщить, это то, что возвращаюсь в Англию и попытаюсь разыскать деньги.

— Вы являетесь единственной наследницей вашего деда?

— Я его единственная родственница. Кроме того, его поверенный мистер Брендон вскрыл завещание. Все состояние предназначается мне.

— Не скажите ли вы мне…

Гарвей протянул руку.

— Мисс Свэйл ничего больше не может сообщить вам.

Репортер медлил уходить.

— Я хотел бы только спросить, мистер Гаррард, не являетесь ли вы опекуном мисс Свэйл?

— Нет. Мистер Свэйл умер во время делового посещения нашей фирмы. Он был нашим старым и глубокоуважаемым другом. Ввиду исчезновения его состояния мисс Свэйл обратилась ко мне за советом и помощью. С некоторого времени она состоит при мне секретаршей.

На губах репортера промелькнула чуть заметная улыбка. Он спрятал свою записную книжку.

— Кстати,— сказал Гарвей,— каким образом вы вернетесь в Нью-Йорк?

— Меня ждет лодка. Я услышал, что вы опаздываете, и заказал ее в последнюю минуту.

— Желаю успеха. Я и не думал, что дело стоит таких затруднений,— сказал Гаррард.

— Я уверен, что стоит,— сказал журналист, прощаясь.

— Вы, конечно, правы,— сказала Грэйс, когда журналист ушел,— но все же вы не хотели, чтобы сообщила ему обо всем?

— Если ваше наследство украдено, газета только послужит вору предостережением.

— Как глупо было с моей стороны не сообразить этого! Да, ведь я же еще не сообщила свои новости. Я говорила с Брендоном, поверенным моего деда. Он сказал, что дед всегда клал деньги в банк, но с тех пор, как один из банков обанкротился, он стал очень осторожен и почти все свои ценные бумаги и наличные всегда носил при себе. Мистер Брендон составил список номеров некоторых бумаг и дал мне.

Мгновение Гарвей молчал. Казалось, он видит эти номера в левом углу украденных им акций, видит список, вывешенный в полиции, отпечатанный в «Таймсе», казалось, слышит взволнованный возглас кассира южного Банка. Дрожь пробежала по его телу. Он выпил второй стакан коктейля.

— Неужели адвокату не удалось ничего приберечь для вас? Ведь невероятно же, чтобы дед носил при себе все свое состояние?

Она весело рассмеялась.

— Конечно, нет. В банке осталась еще значительная сумма денег, которую фирма положила на его имя, кроме того, остался дом с полной обстановкой, который мистер Брендон продаст по моему распоряжению. Он дал мне 1000 долларов и пришлет еще денег по моему первому требованию. Разве вы не замечаете, сколько я потратила? — спросила она, поворачиваясь перед ним во все стороны.— Это платье куплено в лучшем нью-йоркском магазине, а шляпа, взгляните на мою шляпу!

— Очаровательно!

— Я купила два бальных платья и многое другое. Думала, вы давно уже обратили на это внимание. Разве я вам не нравлюсь?

— Вы всегда одевались так изящно, что трудно заметить разницу. Но ввиду перемены в вашем финансовом положении мне, кажется, грозит потерять секретаршу,— сказал он, вздохнув.

Она поцеловала его.

— Вы с ума сошли! — воскликнула она, смеясь.— Идемте, звонили к обеду.


18

<p>18</p>

Шесть дней обратного пути принесли Гарвею ряд новых переживаний, очарованию которых подчинился, не размышляя. Страсть, овладевшая ими на минуту по дороге в Нью-Йорк, вернулась снова. Но та минута не повторялась. И все же Грэйс, как истая француженка, давала чувствовать ему свою любовь и нежность тысячью мелочей, которые восхищали его, тем более что он был к ним совсем непривычен. Каждый вечер они гуляли по палубе и расставались, целуя друг друга. Но в этом поцелуе не было ничего, кроме дружеской сердечности. В последний вечер поездки, когда они пересекали канал, в их поведении не чувствовалось печали предстоящей разлуки: она настояла, что на следующий же день в его кабинете будут приготовлены для нее стол и пишущая машинка.

— Ведь вам не нужно работать. Зачем же это? Отдохните немного.

— Вы не особенно вежливы. Вы хотите от меня отвязаться?

— Нет, но я забочусь о вас. Бермондси отвратительное место.

— Как вы глупы! Ведь со мной будете вы! Этого мне довольно. Буду писать под вашу диктовку и держать в порядке ваши бумаги, а когда будете свободны, вместе пойдем куда-нибудь. Мы будем танцевать. Хорошо?

— Если хотите.

— Конечно, хочу! И, пожалуйста, глядите веселее. Говоря о будущем, вы всегда становитесь таким странным. Никто в мире не подумал бы, что вас радует перспектива иметь маленькую подругу, которая вас очень любит.

— У меня много забот, которыми ни с кем не могу поделиться. Я надеюсь скоро освободиться от них. Тогда увидите, каким веселым я умею быть.

— Надеюсь, это случится очень скоро. Мне хотелось бы всегда видеть вас счастливым. Не рассердитесь на меня, если задам вам один вопрос?

— Право, я не умею на вас сердиться.

— Мой адвокат подал эту мысль. Вы знаете, что покойный дед носил все свое состояние при себе. Его портфель, найденный в помещении вашего торгового дома, был пуст.

Не считаете ли вы возможным, что кто-нибудь из ваших служащих обокрал его?

— Не представляю себе этого,— спокойно ответил он.— Но вы должны принять во внимание, что я никого из служащих, кроме Греторекса, не знаю близко. Если хотите, по приезде прикажу доставить о них сведения.

— Это лишнее. Об этом позаботится полиция.

— Когда вы собираетесь отправиться в Скотлэнд-Ярд?

— Завтра утром. Брендон дал мне письмо к инспектору.

Гарвей посмотрел вдаль на освещенный маяк. Он был спокоен, но не хватало сил обратиться к ней с просьбой.

— Вы не получали сегодня телеграммы? — озабоченно спросила Грэйс.

Он покачал головой.

— Цены все поднимаются?

— Да. Почему вы спрашиваете?

— У вас такой печальный вид. Головная боль?

— Нет, чувствую себя довольно хорошо.

Они сидели рядом на палубе. Она тихонько взяла его руку.

— Вы печальны потому, что поездка кончается? Скажите мне это. Я все время была так счастлива.

Он подумал о грозившем несчастье. Часами обдумывал он свое финансовое положение. Оно значительно улучшилось, но все же были еще пробелы. Сейчас же вернуть все бумаги было невозможно.

— Конечно, печален потому, что путешествие кончается. Я не должен говорить вам об этом. Все эти дни были так чудесны!

— Жена обрадуется вашему возвращению?

Наконец-то он мог дать ей честный и успокаивающий ответ.

— Она останется совершенно равнодушной к этому. До тех пор, пока всем обеспечена, она предпочитает жить одна.

Грэйс облегченно вздохнула.

— Значит, буду часто встречать вас в Лондоне?

— Так часто, как пожелаете.

Гарвей с отвращением подумал об образе жизни, который раньше вел в Лондоне. Теперь дела освободят его, но крайней мере, от тягостных общественных обязанностей, составлявших главный смысл жизни его жены. Кроме того, как мог он показаться в обществе? Ведь ему каждый день грозила опасность быть арестованным. Временами — как и в этот вечер — он испытывал искушение во всем сознаться Грэйс. Но он представлял себе ее страх, презрение. Признание было бы таким же ужасным, как арест. Он собрал все свое мужество и сделал шаг, еще туже затягивавший петлю на шее.

— Я хотел бы попросить вас об одной услуге,— сказал он.

— Об услуге? Заранее обещаю вам все, дорогой шеф.

— Не обещайте так быстро. Вопрос очень важный. Вы говорили, что подозреваете в краже кого-либо из моих служащих. Мне кое-что пришло в голову. Не согласитесь ли вы отложить сообщение списка полиции на 24 часа?

— Ну конечно. Я пойду туда, когда захотите.

— Вы очень любезны.

— Но вы тоже должны кое-что обещать мне: мы будем встречаться и тогда, когда откажетесь от ведения дела и вернетесь к своей прежней жизни.

— Я не откажусь от дел. Но обещаю никогда не оставлять вас. Кроме того, надеюсь, что в состоянии буду сделать для вас гораздо больше, нежели всегда держать вас при себе.

— Что вы хотите этим сказать?

— Попытаюсь найти вам знакомых среди молодых людей вашего возраста.

— Мне никого не нужно, кроме вас. Знаю, что молода, но, думаю, придет день,— пожалуйста, не смейтесь надо мной, но иногда вы бываете очень наивны,— когда лучше поймете и меня, и жизнь.

— Что это значит?

— Вы так невыносимо честны! И я так люблю вас за это!


19

<p>19</p>

Гарвей охотно отправился бы прямо с вокзала в торговый дом, но из чувства долга поехал сначала на Кэрзон-стрит. Когда проезжал по знакомым улицам, ему показалось, что был в отсутствии страшно долго. Автомобиль остановился у его дома. С удивлением взглянул он на окна без занавесей, открыл дверь и вошел. Из приемной исчезла вся мебель. В ней работали красильщики и декораторы, с удивлением посмотревшие на него.

— Что это значит, Эндрью? Я не отдавал распоряжения о ремонте. Он совсем не нужен. Где леди Гаррард?

Слуга оказался, вероятно, в очень неловком положении. Его лицо приняло озабоченное выражение. Он вынул из кармана письмо и протянул его хозяину.

Гарвей вскрыл конверт. Письмо было короткое, но содержательное:

«Дорогой Гарвей!

Я сегодня узнала о том, что предчувствовала уже давно: твоя поездка в Нью-Йорк является лишь предлогом, чтобы обмануть твоих кредиторов, и, думаю, ты находишься уже по пути в Южную Америку.

По отношению ко мне ты вел себя более чем низко. Я сама предприняла все возможное для защиты своих интересов: продала дом и всю обстановку лорду Крэнли. Он хочет сейчас же поселиться здесь. К сожалению, не получила за дом той суммы, которую предполагала получить. Но мне сказали, что твои кредиторы смогут потребовать и этот дом. Я уезжаю за границу, хотя не знаю, как проживу на свои скудные средства. Поручаю Эндрью передать это письмо. Надеюсь, ты вспомнишь обо мне, если удастся раздобыть денег.

Одну или две недели я останусь в отеле «Негреско» в Ницце. Потом мне придется подыскивать недорогую квартиру. Одна мысль об этом приводит меня в ужас.

Мильдред».


Гарвей прочел письмо еще раз.

— Где мои платья, Эндрью?

— Все уложено, сэр. Всего семь чемоданов. Леди Крэнли разрешила оставить их в вашей комнате, там же все для игры в поло и гольф.

— Семь чемоданов,— задумчиво произнес Гарвей.

— Самое необходимое на две недели я могу уложить в пару чемоданов и несессер.

— Отлично. Отправьте это в мой клуб, а остальное поместите пока куда-нибудь. Останусь в клубе, пока найду квартиру. Жена и вам сказала, что я не вернусь?

— Да, сэр!

— Она ошибалась. Я и не думаю покидать Англию. Сейчас еду в клуб и сниму комнату. Можете прийти туда распаковать мои вещи. Тогда мы поговорим о дальнейшем.

— Простите, сэр, значит, эта должность остается за мной?

— Конечно, Эндрью. Я вами вполне доволен.

— Очень рад, сэр. Отвезу вещи и к половине седьмого приготовлю платье на случай, если вы захотите переодеться.

Гарвей поехал в клуб, снял комнату и позвонил в Сити. Греторекс тотчас же подошел к аппарату.

— Здравствуйте, Греторекс! Все в порядке?

— И даже еще лучше, сэр. Мы работаем в две смены — до 10 часов вечера. На железной дороге в наше распоряжение предоставлены особые поезда.

— Положение рынка?

— Удовлетворительное, сэр. Вчера чувствовался особый недостаток в товаре. Теперь скупают все, даже те, кто раньше не делал этого.

— Никаких известий из банка?

— Ничего особенного, сэр. Мистер Поултон сказал, что хотел бы поговорить с вами, как только приедете.

— Каковы наши финансы?

— Сейчас не могу, к сожалению, сообщить вам точных цифр. Сегодня после обеда составлю отчетность.

— Надеюсь, все наши служащие довольны сделкой с «Мак Дормат»?

— Разумеется, сэр. В Бермондси только и разговоров, что об этом.

— Хорошо. В три я буду, Греторекс.

— Мы все рады будем видеть вас, сэр…

Гарвей пошел в курительную. Там встретил нескольких старых друзей, которые поздоровались с равнодушием англичан.

— Думал, ты в Америке,— сказал, зевая, один из них,— хочешь коктейль?

Гарвей принял предложение, и оба выпили. Подошел еще один знакомый — Филипп Бартлет.

— Где Мильдред? Ты продал дом, Гарвей?

— Да. Мильдред находила его слишком тесным. Она уехала в Ниццу к концу сезона. Мы вынуждены были вернуться сюда раньше обычного.

— Где же ты теперь?

— Найму квартиру на несколько месяцев. Придется пока побыть в Сити.

— Остаешься здесь к обеду?

— Не знаю. Может быть. Жду телефонного звонка. Что нового?

Несколько минут они разговаривали о разных пустяках. Потом Гарвей распрощался, нанял такси и поехал в «Савой». Первая, кого встретил при входе, была Грэйс. Она выглядела очень несчастной. С радостным восклицанием кинулась ему навстречу.

— Что случилось? Как чудесно так скоро увидеться с вами.

На мгновение он крепко сжал ее руки в своих. И понял, почему письмо Мильдред принесло ему такое облегчение, почему он с таким блаженством покинул свой опустевший дом.

— Жена уехала за границу, я остался без крова. Кажется, мы могли бы вместе пообедать.

— Великолепно! Мне было так скучно. Не хотелось идти одной в ресторан. Переодеться или я могу пойти так?

— Вполне. Идемте в гриль-бар. Как хорошо, что я пришел. Иначе вы съели бы, вероятно, сухарь или яичницу.

— Конечно! Я смогу вместо этого получить цыпленка и потом апельсин?

— Заказывайте все, что угодно.

После обеда она внимательно посмотрела на него.

— Разве не отвратительно, что я так весела? Может быть, вы опечалены тем, что ваша жена уехала? Вероятно, очень неприятно найти по приезде пустой дом.

Он рассмеялся.

— Вы не можете себе представить, насколько он был пуст и насколько я был счастлив.


20

<p>20</p>

В половине четвертого Гарвей вошел в отделение южного Банка в Бермондси. Мистер Поултон принял его с чувством благоговейного восхищения.

— Очень рад снова видеть вас, мистер Гаррард,— сказал он, подвигая ему кресло.— Слышали о вас чудеса. Говорят, вы откупили все товары у американской компании «Мак Дормат»?

— Мы можем быть довольны. Все идет как нельзя лучше.

— Прекрасно! Поздравляю вас. Вы не сочтете меня нескромным, если спрошу, каков ваш оборот за последний месяц?

— Около миллиона. Кроме того, запасы товара сильно поднялись в цене, а заключенная теперь с фирмой «Мак Дормат» сделка должна принести нам минимум 200 000 фунтов прибыли.

— Баснословно!

— Полагаю, наш счет теперь совершенно удовлетворителен.

— Совершенно.

— Вы ничего не имели бы против, чтобы я взял обратно американские ценные бумаги, которые дал вам как гарантии?

— Понятно. Можете получить их без всяких затруднении. Я сообщу об этом на следующем же заседании.

— Я не могу получить их сейчас же? Охотно взял бы их с собой.

— К сожалению, это невозможно. Они находятся в сейфе нашего центрального банка и могут быть получены только с особого разрешения дирекции. Но я сегодня же вечером позвоню туда.

Гарвей поднялся.

— Пожалуйста, устройте это по возможности скорее. Буду вам очень благодарен: я одолжил их на некоторое время и должен вернуть.

— Сделаю все возможное для ускорения дела,— обещал мистер Поултон, провожая своего клиента до двери.

Гарвей сел в автомобиль и поехал в торговый дом, где царило оживление. Войдя в кабинет, он замер от неожиданности: Грэйс сидела за столом, склонившись над пишущей машинкой.

— Не ожидал увидеть вас здесь сегодня.

— Я решила, что лучше будет, если приду сразу,— ответила она, улыбаясь.— Очаровательный мистер Греторекс сказал, что сотни писем ожидают вас. Я вам понадоблюсь.

Он повесил шляпу и медленно стягивал перчатки. В Грэйс было много привлекательного, что сразу бросалось в глаза: белоснежная кожа, алые губы, горящие черные глаза. Но ясно было, что она постаралась придать своей внешности вид, соответствующий ее должности. Волосы были причесаны гладко, и вместо элегантного костюма на ней было простое черное платье.

— Так хорошо? — озабоченно спросила она.— Я здесь для того, чтобы работать, и хотела бы выглядеть только как ваша секретарша. Продиктуйте мне все нужные письма. Я отпечатаю их потом на машинке в другой комнате, чтобы шум не мешал.

— Очень хорошо.

— Я действительно могу вам пригодиться,— тихо сказала она.— А когда работа будет окончена и мы куда-нибудь поедем вместе, буду тем, чем вы захотите.

Он заставил себя ответить деловым топом:

— Вы очень благоразумны. Итак, наши отношения налажены. Я благосклонный к вам принципал, вы — деятельная секретарша. Сейчас позову Греторекса, и он ознакомит меня с содержанием писем.

Греторекс, казалось, помолодел. Сел на предложенный ему стул и беседовал с Гарвеем около часу, потом удалился с частью писем, и Гарвей начал диктовать Грэйс ответы на оставшиеся.

— Это самое важное,— сказал он.— Теперь мы устроим для вас рабочую комнату.

На его звонок появился служащий, унесший по его приказанию пишущую машинку. Грэйс вышла из кабинета Гарвея с холодным деловым выражением, ни разу не оглянувшись. Оставшись один, Гарвей вынул бумагу для своих личных писем. Потом прочел еще раз письмо Мильдред. Внезапно ему пришла в голову какая-то мысль. Он снял с телефона трубку и обратился в центральное бюро фирмы:

— Соедините меня с банком Фардаля. Хочу знать, в Лондоне ли он и можно ли поговорить с ним.

Через пять минут он узнал, что Фардаль уехал на несколько недель. Справившись об адресе, получил от одного из служащих ответ, что Фардаль уехал в Южную Францию, не оставив определенного адреса. Письма не должны были ему пересылаться и все деловые вопросы должны были решаться в Лондоне. Поблагодарив, Гарвей повесил трубку.

Он подвинул поближе бумагу, но долго не мог остановиться на обращении в письме. Наконец ему удалось написать следующее:

«Дорогая Мильдред!

Думаю, будет лишним говорить, что твое письмо, которое передал мне Эндрью, явилось тяжелым ударом. Я не знаю, кому ты обязана полученными сведениями, но тебя обманули как относительно моего положения, так и относительно моих планов. По возвращении из Ривьеры я действительно нашел дела фирмы сильно пошатнувшимися, но делаю все, чтобы привести их в порядок, и имею все основания предполагать, что усилия увенчаются успехом. Хотел бы напомнить, что ложь не в моем характере и при отъезде из Англии мне незачем было разыгрывать роль удирающего банкрота.

Твое материальное положение не представляется мне в таком мрачном свете, как тебе. У тебя рента в 2000 фунтов в год. За дом и мебель ты получила 30 000 фунтов дохода. В настоящий момент я еще не в состоянии увеличить этой суммы, но как только мои планы будут приведены в исполнение, позабочусь об этом.

Кроме того, не хотел бы скрывать от тебя, Мильдред, что считаю твое поведение неправильным и в высшей степени эгоистичным. Ты продала в мое отсутствие не только дом, но и мебель и все вещи, составлявшие мою личную собственность, на которую ты не имела никакого права. Ты ясно показала, что ничем не хочешь помочь мне в тяжелую минуту. Твое поведение вынуждает снова подвергнуть испытанию наши отношения, которые, как ты согласишься, приняли за последние годы очень неудовлетворительный характер. Ты, кажется, не питаешь больше ко мне никаких теплых чувств, и я должен о себе сказать то же самое. Не знаю, хочешь ли ты принять меры для развода. Но если собираешься это сделать, я ожидаю сообщения о твоих условиях. Если же хочешь и впредь носить мое имя, я должен напомнить о моем праве назначать твое местожительство и выбирать твоих друзей. Жду твоего ответа.

Гарвей».


Он заклеил конверт и погрузился в размышления. Ему казалось, что он был не совсем честным, составляя это письмо, хорошо знал, что в глубине души хотел лишь одного: свободы. Он ни слова не сказал об этом Мильдред и не сообщил ей, что именно является причиной этого желания. С другой стороны, он ясно сознавал, что эта истинная причина оставила бы ее совершенно равнодушной. Он теперь отлично изучил ее характер. Попроси он у нее свободу, она использовала бы это для предъявления новых денежных требований…

Раздался телефонный звонок. У аппарата был мистер Поултон.

— Я говорил с директором,— сказал он,— кажется, все можно устроить без всяких затруднений. Принесу их вам в будущий вторник.

— Только через неделю? Мой друг требует свои бумаги. Мой счет дает мне полное право получить их обратно.

— Конечно, мистер Гаррард, но такие вещи не делаются в пять минут. Постараюсь, чтобы это уладилось как можно скорее.

— Но бумаги…

Внезапно Гарвей смолк: услышал, что кто-то тихо открыл дверь, и понял, кто стоит на пороге.

— Ну ладно,— поспешно закончил он.— Только, пожалуйста, не позже будущего вторника.

Он повесил трубку. Несколько минут у него не хватало духу взглянуть на нее. Грэйс закрыла за собой дверь и положила перед ним пачку писем. Он взял перо и только теперь взглянул на нее.

Но ее лицо было спокойным. Несколько минут она, ожидая, стояла перед ним. Он облегченно вздохнул и взялся за работу.


21

<p>21</p>

Герберт Фардаль на некоторое время выкинул из головы вое свои банковские дела.

Хмурый и недовольный расхаживал он назад и вперед по вестибюлю отеля «Негреско» в Ницце. Он прошелся таким образом уже раз пятнадцать, и его терпение окончательно иссякло, когда дверь лифта открылась и на пороге показалась Мильдред. Увидев ее элегантную фигуру и очаровательную улыбку, он почувствовал, что его гнев испаряется. Она не зря заставила себя ждать: белоснежное парижское платье, черная, украшенная драгоценными перьями шляпа и очаровательные лакированные туфельки были исполнены вкуса и изящества. Мистер Фардаль любил по возможности чаще показываться с элегантными дамами того общества, в которое стремился быть принятым. Когда он поцеловал ее свежеотманикюренные пальцы, его плохое настроение окончательно исчезло.

— Я не долго заставила вас ждать? — равнодушно сказала она.— Массажистка запоздала и я чувствовала себя немного усталой.

— Всего 45 минут.

— Серьезно? Когда одеваешься, время летит так быстро! Где мы обедаем?

— Где хотите. Не отправиться ли вам в Монте-Карло?

— Прекрасно! Вы поможете мне выиграть немного денег.

Эта перспектива не привела мистера Фардаля в особый восторг. Помощь заключалась в том, что он делал за нее все ставки, расплачивался при проигрыше и предоставлял все выигранные деньги ей. Но он не хотел показаться нелюбезным.

— Мы можем зайти на полчасика в игорные залы или вернуться сразу же на автомобиле сюда.

— Увидим,— ответила она, садясь в машину.— Вы получили какие-нибудь известия из Англии?

— Ничего интересного. По возвращении из Америки ваш муж звонил мне.

— Кто знает, что ему нужно было!

— Он ничего не поручил передать и только справился о моем адресе, которого ему, конечно, не сообщили.

— Зачем ему понадобился ваш адрес? Ведь в делах у вас нет ничего общего.

— Ровно ничего. Знаете, я принял все меры, чтобы предотвратить эту возможность.

— Его фирма еще существует?

— По-видимому. Должен сказать, Мильдред, я ровно ничего не понимаю во всей этой истории. В Сити не случается вещей, которые остались бы тайной для меня. Фирма Гаррарда никогда не была акционерным обществом, никогда не опубликовывала своих отчетностей, но я хорошо знаю, она была накануне краха. Уже одно то, что Гарвей просил у меня взаймы, было плохим признаком.

— Если бы он знал об этом, то не пришел бы к вам. Он не таков.

— Если бы знал — о чем?

Опа, улыбнувшись, взглянула на него.

— О ваших намерениях.

— Намерения! — насмешливо повторил он.— Послушайте-ка, Мильдред, не хочу рассердить вас как в прошлый раз…

— Мы говорим о делах Гарвея,— прервала его Мильдред.

На минуту он погрузился в мрачные размышления.

— Ладно, закончим разговор на эту тему, прежде чем перейти к другому. Скажите, пожалуйста, за вашим мужем числится какой-нибудь коммерческий опыт? Имеет он какое-нибудь представление о делах?

— Насколько мне известно, ни малейшего. Он никогда не пытался даже ознакомиться с положением дел фирмы, совершенно не знал цены деньгам.

— В таком случае ничего не понимаю. i

— Как же так?

— Да вот в Сити очень много говорят о нем. Рассказывают, что он предпринял очень крупную спекуляцию. Колоссальными закупками собирается поднять цены на кожу. Это ему не удастся. Деловой мир не даст таким образом провести себя какому-нибудь новичку. Ему, вероятно, крайне нужны деньги, и полагаю, он неизбежно доведет себя до тюрьмы.

— Это все звучит очень печально,— вздохпула Мильдред.— Вы знаете, как я ненавижу скандалы. Было бы гораздо лучше, если бы он как-нибудь незаметно исчез. Но он, как и большинство людей в наши дни, ужасный эгоист. Знаете ли, сколько денег он оставил перед отъездом?

— Да?

— 500 фунтов,— презрительно произнесла она.

— На ведение хозяйства?

— О, да нет же. На хозяйство получаю каждый месяц эту сумму от Греторекса.

— Значит, на булавки.

— Гарвей вообще не дает мне на булавки ни гроша.

Фардаль был удивлен — ее ответ, по-видимому, не совсем удовлетворил его.

— Откуда же берутся ваши платья и вое прочее?

— Я не без средств. Имею небольшую ренту, которая оплачивает мои туалеты. Но прекратим этот разговор. Утро такое прекрасное, что не хочется предаваться заботам.

— Да, утро прекрасное.

— Я довольна платьями, которые Молинэ прислал мне из Парижа. Я очень торопила их, тем не менее они сделали все прекрасно. Это платье, например, безукоризненно.

Он не мог скрыть своего восхищения. Она была прелестно одета.

— Думаю, вы ни о чем на свете не заботитесь, кроме своих нарядов.

— О чем же другом мне думать? Игра развлекает меня, лишь если выигрываю, а спорт мне скучен. Правда, охотно танцую, но нельзя же вечно танцевать.

Фардаль нахмурился. Он был плохим танцором, и она на каждом шагу давала ему почувствовать это.

— На свете существуют еще люди,— сказал он,— они вас нисколько не интересуют?

— Не особенно. С женщинами я не лажу, а мужчины ужасно эгоистичны.

— Я тоже эгоист?

— Боюсь, вы такой же, как все.

— Это мило! Я бросил дело, друзей, все и торчу здесь, чтобы быть с вами, а вы называете меня эгоистом.

— Но, дорогой друг, это вовсе не признак альтруизма! Вы приехали сюда потому, что вам хотелось приехать, не так ли?

— Возможно, но мне кажется, мог бы с таким же успехом оставаться в Лондоне.

— Действительно!

— Я приехал сюда, чтобы быть с вами, приехал потому, что — понимайте это как хотите — вы мне нравитесь. И что же? Требуете, чтобы я жил в отдельном отеле, нанял для вас у Негреско самые лучшие комнаты, а мне не разрешается даже зайти к вам. В мои обязанности входит завтракать с вами, гулять, обедать, после чего должен на несколько часов оставить вас одну, помогать при игре в карты и отвозить ночью в отель.

— И этого вам недостаточно!

Фардаль относился к своей спутнице с глубочайшим уважением, но на этот раз вышел из себя.

— Неужели полагаете, что какой бы то ни было мужчина в мире удовлетворится тем, что я получаю?

Мильдред иронически взглянула на него.

— Дорогой друг, не будьте же глупы! Что еще могу дать вам? Понимаете ли вы, что мне необходимо соблюдать крайнюю осторожность? Гарвей наверняка поручил кому-нибудь наблюдать за мной, тем более что вы здесь.

— Я не люблю вашего мужа, но уверен, что он не принадлежит к мужчинам, шпионящим за своими женами.

— Женщине в моем положении ничем не следует рисковать. Если дело пойдет до банкротства, немедленно потребую развода и полагаю, что он не будет настолько эгоистичен, чтобы отказать мне. Тогда буду делать все, что захочу.

— Пока же?

— Но мы почти все время вместе, я не встречаюсь ни с одним мужчиной, кроме вас.

— Вы полагаете, что этого достаточно?

— Делаю все возможное.

— Неправда. Вы отлично знаете, что большинство женщин, даже вашего ограниченного круга, ищет какую-нибудь любовную интрижку, особенно здесь, на курорте. Я мог бы назвать их около дюжины. Возьмите к примеру леди Пэльтроп, с которой так дружны.

— Мэри так неосторожна.

— Во всяком случае у нее достаточно смелости, чтобы поступать так, как она хочет. Это Бэрнли не отступает от нее ни на шаг. Вероятно, у него имеются основания для этого.

— Вы становитесь грубым,— жалостно сказала Мильдред.

— Боже, сколько людей! — прибавила она оживленно, когда автомобиль остановился у отеля «Де Пари».— Еще слишком рано для завтрака. Я хотела бы съездить на несколько минут к Янецкому. Или пойдемте лучше пешком.

Фардаль отпустил шофера. Они подошли к углу площади и остановились у витрины известного ювелира.

— Я отдала в починку маленькую брошь и хочу узнать, готова ли она, но просто боюсь войти. У них такие изумительные вещи! Посмотрите на эти бриллиантовые серьги. Я давно уже мечтаю о таких.

Но на этот раз ее спутник остался непоколебим. Вздохнув, она вошла в магазин.

— Подожду вас у дверей и выкурю папиросу,— предупредил он.

— Как хотите.

Но на пороге она остановилась. Он вынул свой портсигар.

— Вы знаете, ненавижу ходить одна в такие магазины. Если зайдете со мной, провожу вас потом в ваш любимый бар, где сможете покурить и выпить коктейль.

Он убрал портсигар в карман, зашел с ней в магазин, уплатил за починенную брошку и равнодушно посмотрел, когда она велела показать бриллиантовые серьги. Мильдред внимательно осматривала драгоценности.

— Прелестно,— сказала она приказчику.— Но, к сожалению, слишком дорого для меня. 50 000 франков не особенно большая сумма, но я вынуждена отказаться от этих серег.

Внимание Фардаля внезапно привлекла газета, лежавшая на прилавке. Он слегка вскрикнул от удивления.

— Откуда у вас эта газета? — спросил он ювелира.

— Не знаю, сэр. Ее, вероятно, забыл американец, который только что был здесь.

Фардаль улыбнулся и указал пальцем на фотографию на переднем листе газеты.

— Взгляните-ка, Мильдред.

Она посмотрела через его плечо сначала рассеянно, потом с глубоким интересом. Это была изумительно хорошая фотография Гарвея и Грэйс. Она прочла напечатанные крупным шрифтом строки:

«Гарвей Гаррард, английский кожаный король, покидает на «Бенгарии» Нью-Йорк где сделал колоссальные закупки кожи. Сопровождает его очаровательная секретарша, внучка Эбинезера Свэйла, миллионера из Коннектикута, недавно умершего в Лондоне. Мисс Свэйл находит свою первую поездку в Америку восхитительной».

— Вы знали, что у вашего мужа есть секретарша, которая выглядит, как кинозвезда?

— Я и понятия не имела об этом! — возмущенно вскрикнула Мильдред.— Зачем Гарвею секретарша? Он никогда не занимался делами!

Она забыла даже о серьгах, пристально посмотрела на фотографию, бегло прочла текст, взяла газету и направилась к выходу. Фардаль, улыбаясь, следовал за ней.

— Мадам еще вернется,— сказал он продавцу,— надеюсь, вы отдадите серьги за 30 000.

Мильдред шла рядом. По блестевшим глазам и крепко сжатым губам видно было, что она разгневана.

— Боюсь, что вы составили ложное представление о своем муже. Он — как и все мы — позволяет себе некоторые отклонения в сторону. И, надо сказать правду,— девчонка очаровательна.

Она не произнесла ни слова. Молча подошли они к кафе и сели под пестро разрисованный зонтик. Кельнер принес коктейли, и Фардаль зажег папиросу.

— Он поступил со мной возмутительно, — сказала Мильдред наконец.— Полагала, что у него хватит такта не доводить свои глупости до всеобщего сведения.

— Ему не следовало давать своей фотографии,— заметил Фардаль.

— Вы что-нибудь знали об этом?

— Да, кое-какие слухи доходили,— солгал он.

Она взяла второй коктейль. Он склонился к пей.

— Эти серьги были довольно хороши,— начал он. Жестокое выражение ее лица немного смутило его.

— Мы можем после обеда снова посмотреть их,— предложил он.

— Отлично!


22

<p>22</p>

Вечером того же дня в восемь часов Фардаль, прекрасно настроенный, входил в отель «Негреско». Он был весь проглажен и прокрахмален и издавал запах парикмахерской, которую только что покинул. Взглянув на часы, он прошел в бар и выпил коктейль. Потом направился к лифту. Но здесь его ожидал сюрприз. Он как раз собирался позвонить, как увидел Мильдред, подходившую к нему. На ней было черное платье, бриллиантовые серьги и колье. Она была прекрасна. Онемев от удивления, он поклонился ей.

— Дорогой друг,— сказала она, боязливо оглядываясь вокруг.— Совершепно неожиданное препятствие! Князь и княгиня Лютиновы только что приехали и сняли апартамепты рядом с моими.

Его лицо приняло окаменелое выражение.

— И что же?

— Понимаете, я не видела Адель целую вечность, и она просто заставила меня дать ей обещание поужинать вместе.

— И вы обещали?

— Только без глупостей. Вы будете, конечно, ужинать вместе с нами. Я сказала, что мы предпочли бы ресторан. Князь очень хочет познакомиться с вами.

Фардаль, любивший титулы, смягчился.

— Кто эти люди? Их имя часто встречается в газете, но я хотел спросить, на каком языке они говорят. Вы знаете, мой французский ужасен.

— Будьте спокойны на этот счет. Княгиня американка — из очень хорошей семьи; она моя старая подруга. Князь русский, но провел почти всю жизнь в Западной Европе. Он долгое время был военным атташе в Лондоне. Вы будете с ними любезны, не правда ли?

— Разумеется, хоть мне и очень тяжело будет разделить с ними ваше общество. Я надеялся провести вечер вдвоем. Как вы думаете…

— Послушайте,— прервала его Мильдред,— прочтите-ка письмо, которое я только что получила от Гарвея. Ужин назначен на 8.30, так что в нашем распоряжении есть еще несколько минут. Я хочу посоветоваться.

Он надел очки, прочел письмо и, не говоря ни слова, отдал обратно.

— Что вы скажете? — спросила она.

— Последствия его американской поездки, по-видимому. Он предоставляет вам полную свободу.

Она нервно скомкала письмо и сунула его в сделанную из золота и платины сумку.

— Никогда не думала, что муж может так обращаться с женой, как сделал это Гарвей по отношению ко мне. Не в силах говорить об этом. Я заболеваю. Мне пришлось прилечь после ванны. К счастью, я уснула: убеждена, Герберт, что за всей этой историей кроется его секретарша. И он ни разу не заикнулся об этом.

— Это меня не удивляет. Что же вы хотите предпринять?

— Хочу посоветоваться с вами. Разумеется, мне прежде всего хотелось бы узнать, удастся ли Гарвею восстановить дела фирмы. Если его доход увеличится, могу я рассчитывать на получение крупной суммы при разводе?

— Вряд ли! Кое-что вы, конечно, получите, но об этой сумме не стоит даже говорить… Да не все ли равно! Вашему мужу никогда не удастся благополучно выпутаться из этой истории.

— Но не обязан ли он будет выплачивать мне часть своих заработков или того, что ему удастся спасти?

— Да, вы получите что-нибудь. Но у вас уже имеется 3000 фунтов в год, не так ли? И полная свобода?

— А потом что? 3000 фунтов в год мне мало.

Фардаль молчал. Он сам удивлялся, что так глупо влюблен в эту женщину. Вероятно, притягивала именно ее холодная бесстрастность. И, кроме того, она совсем не походила на всех других женщин, которых так легко было победить. С ней нельзя было сравнивать ни жен и дочерей знакомых его круга, ни артисток, которых знал. С самого начала чувствовал себя польщенным ее вниманием, был счастлив, когда она время от времени милостиво заговаривала с ним или представляла своим знатным друзьям.

Но ее слова требовали определенного ответа. Он никогда не думал о женитьбе, и хотя мысль о браке с женщиной из высшего общества очень привлекала, медлил из врожденной осторожности. Правда, они без свидетелей и он может говорить, не опасаясь.

— Вы могли бы выйти за меня замуж.

По ее довольной улыбке он понял, что это был ответ, которого она ждала.

— К сожалению, я принадлежу к женщинам, которые очень много тратят. Вы богаты?

— В прошлом году доход равнялся 40000 фунтов чистоганом.

Мильдред восхищенно посмотрела на него. Нимб богатства сделал его в эту минуту идеалом ее грез.

— Написать Гарвею, что хочу развода?

— Почему нет? Кажется, это его единственное желание.

— Если бы я знала что-нибудь об этой девушке.

— Какое вам дело до нее?

— Гарвей всегда был очень странным. Среди моих знакомых было много женщин, готовых флиртовать с ним, но он не обращал на них никакого внимания. Кстати, и эта моя подруга — княгиня Лютинова — делала все, чтобы привлечь его. Это ей не удалось. Хотела бы я знать, что именно в этой девушке правится ему.

— Возможно, что все это одни сплетни. Просто ему действительно нужна секретарша.

— На пароходе? Гарвею? Чепуха!… Т-с-с, вот идут Лютиновы. Не называйте меня по имени.

Лютиновы были типичными представителями своего класса. Он — брюнет, аристократ и бонвиван. Она — недурная собой женщина, умело употребляющая косметику и казавшаяся чересчур разодетой и увешанной драгоценностями. Она беспрестанно болтала. На дочь миллионера Фардель не мог произвести никакого впечатления и за ужином играл очень скромную роль. Только в самом разгаре ужина он сделал открытие, что является хозяином.

— С вашей стороны было очень любезно пригласить нас к ужину, мистер Фардаль,— сказала княгиня, в первый раз обращаясь к нему.— Вы должны быть счастливы, что можете ужинать с Мильдред. Не понимаю, как ты устраиваешься, Мильдред. Все из-за тебя ссорятся, а ты, кажется, ни перед кем не заискиваешь. Где твой муж? Он единственный человек, к которому Поль ревновал меня. К сожалению, без оснований! Я со своей стороны делала все, но он, должно быть, не любит американок.

— Гарвей только что вернулся из Америки. Он занят делами фирмы.

— Смешно! Что он понимает в делах! Это больше по вашей части, не правда ли, мистер Фардаль? — сказала княгиня.

— Я банкир. Иногда мне удается заработать крупные суммы.

— Деньги — здесь всеобщий лозунг. У меня их, слава Богу, достаточно и я могу их тратить, не задумываясь. Я и тебя купила, не так ли, Поль?

— Ты всегда покупаешь все первосортное,— ответил он, улыбаясь.

— Не вполне уверена, что ты был удачной покупкой. Подожди я немного, купила бы, может быть, нечто лучшее.

— Дрожайшая, у тебя не было выбора. Я женился бы на тебе, даже если бы ты была нищей.

— Поль первостепенный муж. Кстати, что делаем мы после ужина?

— Мы собирались…— начал Фардаль.

— Что интересней всего? — перебила его Мильдред.

— Казино, потом Максим или Монте-Карло… Карльтон закрыт, к сожалению. Наш автомобиль прибудет только завтра утром, иначе я предпочла бы Монте-Карло,— сказала княгиня.

— Здесь «роллс-ройс» мистера Фардаля,— заявила Мильдред.— Ведь вы подвезете нас в Монте-Карло, не правда ли, мистер Фардаль?

— Я, к сожалению, отпустил шофера.

— Пустяки! Можете позвонить в гараж и вызвать его. Кельнер, пожалуйста, пришлите телефонистку. Я, как и ты, Адель, предпочитаю Монте-Карло.

— Отлично. Не могу играть в Ницце. Толпа действует мне на нервы. Какую игру вы предпочитаете, мистер Фардаль?

Мужчины углубились в оживленный разговор, а Мильдред болтала с княгиней об общих знакомых. Князь, знавший, что жена его временно стеснена в средствах, становился с банкиром все любезнее. Последний, польщенный вниманием князя, примирился с создавшейся ситуацией. Даже появление счета не испортило его настроения. Ему доставляло удовольствие разыгрывать рядом с Мильдред роль хозяина. Он щедро раздал чаевые и пригласил всех в свой великолепный автомобиль. После игры в Монте-Карло снова пригласил всех закусить.

Только под утро, когда машина остановилась перед отелем, к Фардалю вернулось дурное расположение духа. Он потерял 20 000 франков. 5000 одолжил Мильдред,— и уж, конечно, не получит их обратно,— уплатил за очень дорогой ужин и не имел даже возможности ни разу потанцевать с Мильдред, так как князь танцевал гораздо лучше его.

— Мистер Фардаль здесь сходит,— сказала Мильдред с нежной улыбкой.— Спасибо за очаровательный вечер, мистер Фардаль. Зайдите завтра, если не имеете ничего лучшего.

— К обеду?

— Я обедаю с Адель. Нам нужно так много порассказать друг другу. Приходите к чаю.

Когда автомобиль двинулся дальше, княгиня откинулась, зевая, на подушки.

— Какой забавный человек!

— Как хозяин очаровательный,— заметила Мильдред.

Князь презрительно рассмеялся.

— Ему не следовало бы совать носа не в свое общество. Я оказал ему честь и попросил взаймы 5000 франков, а он ответил, что остался без гроша, в то время как я отлично видел в его бумажнике около 30000.

— Отвратительно! — воскликнула Мильдред.

— Вероятно, до него дошли слухи о тебе,— задумчиво произнесла княгиня.


23

<p>23</p>

Вскоре после возвращения с Ривьеры Фардаль неожиданно столкнулся как-то днем с Гарвеем на Ломбард-стрит. Лицо Фардаля загорело под южным солнцем и сияло от счастья, а Гарвей выглядел усталым и бледным. Под глазами у него были темные круги. Он прошел мимо Фардаля, не заметив. Но когда тот прошел несколько шагов, то почувствовал, как чья-то рука легла на плечо.

— Я должен поговорить с вами,— сказал Гарвей.

— О чем?

Гарвей оглянулся и указал на ближайший ресторан.

— Войдемте. Я не задержу вас.

Фардаль неохотно подчинился. Впрочем, ему очень хотелось услышать, что скажет муж Мильдред. Они сели за один из столиков.

— Вы встречались на Ривьере с моей женой?

— Был на Ривьере, но не с вашей женой. Мы жили даже в разных отелях.

— Охотно верю, я знаю свою жену.

— Чего же вам угодно?

— Немного. Может быть, мне не следовало говорить с вами. Но полагал, что вы пожелаете о чем-нибудь сообщить мне. Знаете, Фардаль, я вас терпеть не могу.

— Что вы хотите этим сказать?

— Только то, что я сказал, ни больше, ни меньше. Оставайтесь там, где ваше место. Я только что получил письмо от жены. Оно написано под вашу диктовку?

— Я читал его. Что вы собираетесь предпринять?

— При некоторых условиях я дам жене развод, которого она требует, хотя и не вижу причин. Ведь не думает же она серьезно выйти за вас замуж.

— Почему бы нет?

Гарвей слегка пожал плечами и закурил папиросу.

— На вашем месте, Фардаль, я не задал бы этого вопроса. Отлично знаете почему. Моя жена имеет много недостатков, но сомневаюсь, чтобы она могла связать свою жизнь с человеком вашего круга.

— Вы позвали меня сюда, чтобы оскорблять?

— Я, право, не знаю, зачем привел вас сюда. Не хотелось разговаривать с вами на улице. Но раз вы уже здесь, выслушайте откровенное мнение. Я ненавижу всю процедуру развода с ее пошлостью и лицемерием. Но все же сделаю это, хотя не верю, что она выйдет замуж за вас.

— Какое вам дело, за кого она выйдет замуж после развода?

— Женщины так неправильно оценивают мужчин. Я хотел бы предостеречь жену от ужасного разочарования. Вы такая скотина, Фардаль, такой невероятный подлец!

Банкир вскочил.

— Черт возьми! Вы хотите оскорбить меня?

— Это был бы напрасный труд. Хотел только сказать вам правду. Можете уходить, будьте добры уплатить за свой кофе. Я не намерен тратить на вас ни гроша.

Дрожа от бешенства, Фардаль покинул кафе. Через несколько минут Гарвей последовал за ним. Эта встреча развлекла его. Он взял авто и поехал в Бермондси.

Там его тотчас же по обыкновению окружили служащие и клиенты, прося сведений и указаний. Греторекс поджидал его с целой кипой телеграмм, а Ньютон, представитель центральной Англии, принес на подписание новозаключенный контракт. С трудом удалось ему вырваться в свой кабинет, где он нашел Грэйс.

— Можно сказать вам несколько слов, прежде чем кто-нибудь войдет сюда?

— Конечно.

Она медлила. Ее глаза озабоченно следили за ним. После лихорадочного оживления на складах дома ее спокойное присутствие, аккуратное синее платье и гладко зачесанные волосы действовали на него благотворно.

— Дело в следующем. Вы просили меня пока не подавать в Скотлэнд-Ярд списка ассигнаций, бывших при моем покойном дедушке.

— Да.

— Ну вот. Но мистер Брендон написал, вероятно, кому-нибудь в Лондон, может быть, непосредственно администрации Скотлэнд-Ярда. Сегодня днем у меня был полицейский инспектор и попросил дать список.

— И как вы поступили?

— Сказала, что забыла его в Америке. Он был очень недоволен и задал несколько вопросов. Никакое другое объяснение мне не пришло в голову. Это было очень глупо?

Неожиданно наступила минута, которой Гарвей так боялся. Он лихорадочно принялся размышлять. До конца месяца ассигнации должны быть в его руках.

— Подозреваете ли вы кого-нибудь в краже этих денег? — спросила Грэйс.

— Да.

От неожиданности она не в состоянии была произнести ни слова.

— Гарвей! Простите, мистер Гаррард, объясните мне.

— Грэйс, ваше предположение оправдалось. Вор находится в этом доме.

— Он сознался? Где ассигнации?

— Я получу их еще до конца этого месяца. Их гораздо больше, чем вы рассчитывали. Я гарантирую вам.

— Как чудесно! Едва верю в это! Кто-то в этом доме! Но почему он не продал их?

— У меня к вам большая просьба, Грэйс. Когда-нибудь сообщу вам имя вора. Но до тех пор, пока все не выяснится окончательно, не хотел бы делать этого. Надеюсь по возможности обойтись без вмешательства полиции. Пока им неизвестен список, они ничего не могут предпринять. Как вы полагаете?

Она, улыбаясь, взяла его руки в свои.

— Ну, разумеется, Гарвей, сделаю все, что вы хотите. Какое мне дело до того, кто вор? Если вы хотите, чтобы он остался ненаказанным, пусть. Я предоставлю все вам.

Он крепко сжал ее руки.

— Вы очень доверяете мне, Грэйс.

— Я доверила бы вам не только мое состояние, но и мою жизнь, если бы в этом была надобность. Пожалуйста, не говорите больше об этом. Я просто стану ждать, пока вы не вернете деньги, а если инспектор снова обратится, попрошу его больше не беспокоиться… А теперь, пожалуйста, письма.

Она вынула свою записную книжку.

— Мне сейчас нечего диктовать. Останьтесь немного со мной, пока мы одни. Я устал — устал душой и телом.

В первый раз он выказал слабость. Бремя было слишком тяжелым. Она взглянула на пего с бесконечным состраданием.

— Неудивительно! Вы приходите сюда каждое утро до 9 часов и редко уходите раньше 10 вечера. Один делаете работу двенадцати человек. Это неразумно, мистер Гаррард. Вы заработали бы достаточно денег и без того, чтобы так изводить себя.

— Мы зарабатываем много, но, видит Бог, нам нужно еще больше.

— Зачем? Ведь вы богаты?

Ответ был у него на копчике языка. Хотел сказать, что не зарабатывай он денег, ее ассигнации были бы потеряны. Но у него не хватило мужества.

— Дело идет вперед или назад. Иногда приходится много работать, чтобы не понести убытков. В конце месяца напряженная работа кончится.

— Если вы не будете вести себя осторожнее, заболеете до того времени. Вам следует отдохнуть. Уезжайте куда-нибудь на несколько дней и возьмите меня с собой.

— Невозможно. Я не могу отлучиться от дела и на полдня. Но у меня появилась другая мысль.

— Я надеюсь, она не исключает воздуха и прохладительных напитков?

— Вы угадали. Хотите поехать со мной в Рэйнлаф? Машина у дверей, а поездка продолжится меньше часа. Если случится что-нибудь важное, мне туда позвонят. Можем там же поесть.

— Это было бы чудесно. Но я должна переодеться.

— Мы проедем мимо вашей квартиры. Я подожду вас в авто.

Греторекс одобрительно выслушал сообщение о намерении Гарвея отправиться на свежий воздух.

— Мы все придерживаемся того мнения, что вам следует отдохнуть, сэр. Пара часов все же лучше, чем ничего.

— Скоро мы все отдохнем,— весело заметил Гарвей.— Такой кризис случается не часто.

— Удивительно, как твердо держатся цены,— сказал Греторекс, в то время как Гарвей подписывал бумаги.

— Я знаю, что вы все думаете, Греторекс. Вы полагаете, что я слишком рано прекратил закупку и начал распродавать. Но я настаиваю на этом. Мы спокойно закончим эту спекуляцию.

— Между нами нет ни одного, сэр, ни одного, кто не подчинился бы охотно вашим приказаниям.

Его приказаниям! Приказаниям вора и авантюриста, мысленно повторил он, выходя из здания.


24

<p>24</p>

В большом парке нелегко было найти то одиночество, которого искал Гарвей. У концертной эстрады было полно пароду, и Гарвею то и дело приходилось раскланиваться со знакомыми. Мужчины подходили к нему и не оставляли, не познакомившись предварительно с Грэйс. С трудом удалось им получить на озере лодку и скрыться на острове, где они остались одни, жадно вдыхая свежий воздух, по которому оба истосковались. Неохотно зашли они в ресторан, чтобы позвонить Греторексу.

— Мы можем остаться здесь до обеда,— сказал Гарвей, поговорив по телефону.— В торговом доме все обстоит благополучно. После обеда приятно будет выпить под деревьями кофе и насладиться вечерней прохладой, слушая музыку.

Его план едва не был разрушен. Родственница жены Патти Малинсон и Филипп Бартлет пригласили их к своему столу, где собралось довольно большое общество. Гарвей колебался, но Грэйс пришла ему на помощь.

— Вы забыли, что мистер Гаррард и я целый день работаем,— сказала она, улыбаясь.— Это наш первый свободный вечер, и нам предстоит еще обсудить несколько деловых вопросов.

— Как жаль! — с сожалением вздохнул Бартлет, взглянув на Грэйс — Ты становишься коммерсантом, Гарвей, не понимаю тебя.

— Это было необходимо. Идем, выпьем коктейль, скоро семь.

Бартлет с Грэйс прошли вперед к бару, Патти и Гарвей следовали за ними в некотором отдалении.

— Что пишет Мильдред? Вы действительно продали дом на Кэрзон-стрит и она уехала на Ривьеру?

— Да. Мильдред продала в мое отсутствие дом, вообразив, что разорена. Она уехала, а я снял квартиру в Албани.

— Жизнь в Сити имеет, по-видимому, свои привлекательные стороны,— сказала Патти, взглянув на Грэйс. — Я нахожу твою секретаршу очаровательной, Гарвей. Филипп, кажется, того же мнения. Почему мне не удается найти ничего подобного? Я хотела бы иметь такого принципала, как ты.

— Научись раньше работать,— смеясь, ответил он.

— Какой работе научиться?

— Ах ты, котенок! Мисс Свэйл отличная стенографистка и говорит по-французски не хуже, чем по-английски.

— Замечательно! Ты получил ее через какое-нибудь; агентство?

— Удовлетворю твое любопытство и даю право рассказать об этом кому хочешь, так как это святая правда. Она внучка старого друга нашей фирмы. Он умер в моей приемной. Приехала сюда она из Франции и мы помогли ей. Грэйс искала работу, и ей предложили место моей секретарши.

— Хорошо состряпано, дорогой кузен. Но ты такой милый старый оригинал, что о тебе никто не станет сплетничать. Тебе трудно приходилось, не так ли?

— Да, и я еще не преодолел всех трудностей. Но надеюсь, худшее уже позади.

Они выпили коктейль, и двое молодых людей вернулись неохотно к своему столу…

Гарвей заказал столик в самой глубине зала. Этот обед вдвоем у раскрытого окна, из которого виднелась густая листва деревьев и зелень лугов, куда доносились тихие звуки оркестра, надолго остался в их памяти. В их отношениях произошла значительная перемена.

— Я думала, такие местечки существуют только в Париже. Как хорошо, что вы привели мен'

— Я рад этому.

— Мое присутствие вам приятно?

— Приятнее всего в мире.

— Почему же мы не встречаемся чаще? Я каждый вечер одна. А вы?

— Два раза в неделю ужинаю в клубе с людьми, которые мне скучны, отказываюсь от всех приглашений: обычно до позднего вечера остаюсь в бюро, потом еду прямо домой.

— Разве это не бессмысленно? Вы проводите время в одиночестве, и я также. Пожалуйста, мистер Гаррард, будьте же благоразумней.

— Мне кажется, я действительно неблагоразумен.

— Но вы понятия не имеете, что именно неблагоразумно! Я в 22 года знаю жизнь лучше, чем вы.

— Возможно.

— Кто другой на вашем месте старался бы держаться вдали от меня, желая моего общества? Вы делаете это из-за жены?

— Жене глубоко безразлично, что я делаю.

— Я не хочу говорить о ней ничего дурного потому, что это ваша жена. Кажется, она очень глупа, но я охотно прощаю ей. Рада тому, что она поступает так. Но вы должны быть умнее. Я собираюсь взять вас на выучку.

Он вопросительно взглянул на нее.

— Подождите. Это придет позднее…

Они встали, вышли из ресторана и сели под большим развесистым платаном. Кельнер принес кофе. Некоторое время они молча слушали музыку. Внезапно он почувствовал прикосновение ее руки.

— Сказать, почему я нахожу вас неблагоразумным?

— Пожалуйста.

— Ответьте на один вопрос: я вам правлюсь?

— Вы знаете.

— Очень?

— Больше, чем я хотел бы сказать.

Грэйс нахмурилась.

— Это похоже на вас! Почему бы вам не сказать этого? Почему всегда молчаливы именно в те минуты, когда добры ко мне?

Хорошее настроение, доносившиеся издалека звуки музыки, его любовь к ней — все заставило Гарвея забыть обычную сдержанность.

— Вы мне слишком сильно нравитесь, Грэйс, и я боюсь этого.

— Глупости! Как это человек может нравиться слишком сильно и чего тут бояться?

— Несмотря на весь ваш жизненный опыт, вы еще молоды и находитесь в известной мере под моим покровительством. Я — старик и к тому же еще женатый.

— Но милый мой, глупый друг, разве я не знаю этого? Разве не добровольно пришла сюда? Почему вы не обращаетесь со мной, как с женщиной, достаточно опытной, чтобы знать, чего она хочет?

— Не надо портить этот чудесный вечер. Я встречаюсь с вами очень часто, но если вы чувствуете себя одинокой, предлагаю в четверг поужинать со мной, потом поехать в театр.

— Завтра среда.

— Устроим это завтра, если хотите.

На ее лице появилась сияющая улыбка.

— Если чувствуете себя усталым, то нам не следует ехать в театр. Мы можем после работы поужинать в маленьком ресторанчике и оттуда пойти ко мне. Я угощу вас кофе.

— Грэйс, не искушайте меня.

— Глупости!

— Вовсе нет, Грэйс. Мы живем в стране, где такие вещи не приняты.

— Вы становитесь провинциалом, мой дорогой Мафусаил. Если не хотите идти ко мне, я приду к вам. Ваш кофе будет, конечно, отвратителен, но я приду и буду ждать у дверей до тех пор, пока вы меня не впустите.

— Вы ужасно упрямы.

— А вы?

— Ладно,— сказал Гарвей.— Может быть, я делаю из мухи слона и не нахожу это благоразумным, но все же охотно посещу вас.

— Первая битва выиграна! Никогда не думала, что женщине так трудно переубедить мужчину.

— Убедить его — в чем?

— В том, что он для нее все в мире,— тихо ответила она.

— Грэйс, вы заходите слишком далеко. Пейте кофе и слушайте музыку.

Несколько минут оба молчали.

Потом к ним подошел старый знакомый Гарвея Бэкингам, адвокат и член палаты депутатов, друг юности Гарвея, находившийся в этот вечер в обществе Бартлета. Гарвей поднялся ему навстречу. В это время подошли Патти и Филипп. Увидев, что Гарвей беседует с адвокатом, они пригласили Грэйс покататься с ними по озеру. Грэйс вопросительно посмотрела на своего шефа. Он кивнул ей.

— Возвращайтесь не позже, чем через полчаса. Нам пора ехать.

Он следил за ней взглядом, пока она не исчезла в толпе. Грэйс и Бартлет показались ему очень красивой парой.

Бэкингам вынул свой портсигар.

— Я собирался навестить тебя, Гарвей. Что с Мильдред?

Гарвей повторил все уже рассказанное им Патти Малинсон и прибавил:

— Ты мой самый старый друг. Жорж, пожалуйста, прочти письмо, которое я недавно получил от нее.

Бэкингам внимательно прочел письмо. Оно было датировано днем, когда Фардаль покинул Ниццу.


«Дорогой Гарвей!

Я нахожу твое письмо очень бесчувственным и неопределенным. Ты не пожелал и пошевелить пальцем ради моих интересов, и я вынуждена была сама предпринять все возможное. Но мои доходы все еще, как ты понимаешь, недостаточны, и я приму все меры, чтобы меня обеспечили приличной рентой.

Твое предложение о разводе очень удивило бы меня, если бы не видела в одной американской газете фотографию, на которой ты снят вместе со своей секретаршей. Я обратилась к своему адвокату и жду его советов. В одном я совершенно согласна с тобой: наш брак превратился в глупый фарс, и если мне гарантировано будет хорошее обеспечение, с удовольствием дам тебе развод.

Мильдред».


Бэкингам сложил письмо и молча вернул его своему другу.

— Наш брак не был счастливым. Мы были совершенно чужие друг другу. Потом внезапно наступил этот кризис в делах. В глазах Мильдред нет ничего ужаснее бедности. Это ускорило разрыв.

— Понимаю,— медленно произнес Бэкингам.— Мы с тобой старые друзья, Гарвей, и если вы решите развестись, я возьму это дело на себя. Что ты скажешь на намеки Мильдред относительно твоей секретарши? Можно использовать это в процессе?

— Сохрани Бог! Мисс Свэйл — внучка старинного друга нашей фирмы, который умер в здании нашего торгового дома. Она сделалась моей секретаршей потому, что искала работу. Я помог ей во временном затруднении.

— Это, конечно, упрощает дело, но — понимаешь ли, Гарвей,— в наше время довольно опасно повсюду показываться с такой привлекательной молодой особой. В нее влюблены даже женщины — я не говорю уж о Филиппе!

— Я отлично знаю, какие отношения обычно приписывают коммерсанту и его секретарше. Но уверяю тебя, Жорж, между нами нет ничего подобного.

— Знаю, что это не в твоем характере, Гарвей. Кто является поверенным Мильдред?

— «Лэйк и Пауэл». Они составляли наш брачный контракт.

— Отлично. Как ты относишься ко всему этому, Гарвей?

— Если Мильдред желает развода, не стану препятствовать. Мы все равно не сможем больше жить вместе.

— Это не особенно красивая история, но все будет сделано. Я завтра же съезжу к «Лэйк и Пауэл». Как дела?

— Надеюсь вскоре преодолеть самое худшее. Это была ужасная борьба, Жорж, и мне пришлось рискнуть очень многим. Если мне посчастливится, фирма спасена. Если нет — ты скоро узнаешь об этом.

— Не могу ли помочь тебе?

— Никто в мире не в состоянии мне помочь, друг. Я должен сам попытаться выплыть на поверхность — или утонуть.

Оба замолчали. Гарвей увидел Грэйс, подходившую в сопровождении Бартлета. Она весело смеялась, но манеры были очень сдержанны. Приблизившись к платану, под которым сидели Гарвей и Бэкингам, она ускорила шаги.

— Я хочу представить вам моего самого старого друга,— сказал Гарвей, когда Бартлет ушел.— Мистер Жорж Бэкингам — мисс Свэйл.

— Если вы самый старый друг мистера Гаррарда, я — его самый молодой. Может быть, противоположности сойдутся.

Бэкингам твердо взглянул ей в глаза, прежде чем выпустил ее руку. Она выдержала испытание.

— Думаю, мы оба нужны ему,— сказал он.


25

<p>25</p>

На следующее утро после двух часов непрерывной работы Грэйс, сидевшая у телефона, сообщила своему шефу, что с ним желает говорить мистер Поултоп.

— Кажется, чем-то взволнован,— прибавила она, передавая трубку Гарвею.

Он сидел неподвижно. Ему показалось, что ее голосом с ним говорит сама судьба. Он взял себя в руки.

— Гарвей Гаррард. Кто говорит?

— Поултон, заведующий отделением Южного Банка. Мистер Гаррард, у меня к вам большая просьба. Не могли ли бы вы сейчас же прийти на несколько минут?

— Нельзя ли отложить это до завтрашпего утра? Я очень занят.

— К сожалению, нет. Дело очень срочное. Если нельзя уйти, приду к вам сам.

— В таком случае попытаюсь как-нибудь устроиться. Если дело идет о счете…

— Отнюдь нет. Ваш счет во всех отношениях вполне удовлетворен. Здесь один из наших директоров. Он желает поговорить с вами. Мы не задержим вас.

— Я буду через пять минут.

Он повесил трубку и обратился к Грэйс:

— Пожалуйста, позвоните Греторексу и попросите его прийти.

Кассир сейчас же явился. Его манеры и внешний вид переменились к лучшему. На нем был светло-серый пиджак с розой в петлице. От забот п тревоги, прежде угнетавших его, не осталось и следа.

— Вы платили сегодня утром в банке, Греторекс?

— Нет еще, сэр. Мы ожидали чеков, которые должны прибыть дневной почтой.

— Сколько денег в вашем распоряжении?

— Около 9000 фунтов, сэр.

— А на какую сумму векселей?

— Значительно больше, сэр.

— Отлично. Я сейчас еду в банк и, может быть, депонирую некоторую сумму. Пожалуйста, принесите мне наличные и векселя.

Мистер Греторекс был очень удивлен, но он уже привык доверять шефу и тотчас же пошел за деньгами.

— Что случилось?— спросила Грэйс— У вас очень озабоченный вид.

— Ничего особенного. Маленькая неприятность, которая, впрочем, не является для меня неожиданностью. Вы не получали больше никаких сведений от вашего адвоката или из Скотлэнд-Ярда?

— Сегодня утром ко мне пришел инспектор из Скотлэнд-Ярда.

— Чего ему нужно было?

— Он спрашивал, получила ли я уже свое наследство, и снова просил у меня список бумаг и ассигнаций. Я сказала, что ничего не знаю и сама явлюсь в Скотлэнд-Ярд, когда найду нужным.

— Остался он доволен этим?

— О нет, он был очень резок. По-видимому, получил сведения от Джонс Ривера. Но почему вы вдруг спросили меня об этом?

— Мне внезапно пришло это в голову.

Греторекс вошел в кабинет с портфелем и передал содержимое Гарвею.

— Здесь векселя на сумму 230 000 фунтов, на такую же сумму чеки и, кроме того, ожидается еще один чек на 240 000 фунтов.

— Отлично!

Кассир ушел. Гарвей поднялся и взял свою шляпу. Несколько мгновений он смотрел на темные портреты, висевшие на стенах. Ему казалось, он видит их в последний раз. Грэйс не отрывала от него напряженного взгляда.

— Нельзя ли мне поехать вместе с вами в банк?

— Зачем?

— Я с удовольствием подышу свежим воздухом. Пожалуйста, возьмите меня. Я не буду мешать вам по дороге, а когда вы войдете в банк, подожду в автомобиле.

— Охотнее поехал бы один.

— В таком случае обязательно поеду с вами.

Гарвей вошел в приемную заведующего банком, не выказывая никаких признаков смущения.

Мистер Поултон, напротив, казался чрезвычайно встревоженным. Он забыл даже предложить своему посетителю кресло, но Гарвей, не дожидаясь приглашения, непринужденно сел.

— Ужасно жаркий день, мистер Поултон, но здесь у вас очень прохладно.

— Мистер Гаррард, разрешите представить вам Мак Альпина, одного из наших директоров.

Высокий, худой мужчина, которого Гарвей раньше не заметил, поднялся из темного угла, подошел к Гарвею и протянул ему костлявую руку. Гарвей сразу узнал в нем шотландца.

— Во всяком другом случае, мистер Гаррард,— сказал он,— моим первым словом было бы искреннее поздравление. Наш банк с радостью следил за вашим успехом.

— Вы очень любезны, но полагаю вызвали меня не за этим.

— Несомненно,— произнес мистер Поултон.— Должен сказать вам, мистер Гаррард, что мы очень встревожены. Вчера днем мистера Мак Альпина посетил инспектор Скотлэнд-Ярда.

— Да?

— Инспектор пожелал узнать,— пояснил Мак Альпин,— не получали ли мы каких-либо американских ассигнаций. У него нет почти никаких сведений о количестве и сумме этих ассигнаций, но относительно одной бумажки, которая была случайно пущена в оборот, у него очень подробная информация. И эта ассигнация, мистер Гаррард, находится в числе тех, которые вы депонировали в нашем банке.

— Не понимаю, причем тут Скотлэнд-Ярд? Мистеру Поултону отлично известно, что эти деньги принадлежат не мне. Я получил их взаймы на известный срок.

— Имеете ли вы что-нибудь против того, чтобы сообщить нам, каким образом и от того вы их получили?

— В данный момент я не могу сообщить вам имени моего друга, который дал их. Но я сделаю это, как только найду возможным. Теперь же хочу сообщить вам кое-что другое. По известным причинам мне хотелось бы скрыть тот факт, что я одолжил эти деньги. Если бы я вынужден был и далее пользоваться ими, был бы, может быть, откровеннее. Наш долг составляет около 60000 фунтов, из которых могу уплатить 50 000 сегодня. Я хочу получить обратно ассигнации, так как вы не нуждаетесь больше в гарантиях. Если вы не согласны на это, любой банк в Лондоне переведет к себе мой счет.

Мистер Поултон и директор слушали его с удивлением. Человек, которого они когда-то прижали к стенке, перешел теперь в наступление.

— Вы понимаете, что отношение между мной и человеком, одолжившим эти деньги, исключительно личного характера. Я хотел бы теперь получить их обратно, и вы должны согласиться, что ничего не можете возразить против этого. Если не исполните мое требование, поеду в любой банк на Ломбард-стрит и поручу ему ликвидировать все мои счета у вас.

— Мистер Гаррард,— сказал Мак Альпин,— что касается вашего счета, вполне согласен с вами. Бумаги нам больше как гарантия не нужны. Но вмешательство полиции усложняет дело.

— В какой степени?

— Полиция запретила выдавать вам на руки эти бумаги без ее разрешения.

— Но объясните мне, пожалуйста, причем тут полиция? Исполните мою просьбу, и бумаги завтра же будут находиться в распоряжении их хозяина. Пусть тогда полиция делает все, что ей угодно.

— Исполнить вашу просьбу значило бы соответственно полученным из полиции инструкциям поддерживать совершенное преступление.

Последовала тягостная пауза. В первый раз Гарвей услышал эти отвратительно звучавшие слова.

— Это ваше окончательное решение?— спросил он.

— При сложившихся обстоятельствах мы не можем поступить иным образом.

— Все это очень таинственно,— заметил Гарвей.— Кто сообщил полиции? Я знаю, что хозяин ассигнаций непричастен к этому.

— Об этом мы ничего не знаем.

Гарвей поднялся.

— Послушайте меня,— обратился он еще раз к директору,— наша фирма ведет с вами дела в течение 140 лет. Рискните выдать мне ассигнации, и уверяю вас, вы избегнете всякого скандала.

— Мистер Гаррард, вы требуете невозможного. Советую вам немедленно обратиться к вашему адвокату.

— Не прошу у вас советов. Прощайте, господа!

Он вышел на залитую солнцем улицу. Грэйс сидела в самом прохладном углу лимузина. Тихонько напевая про себя, он сел рядом. Но она заметила глубокую складку у его рта.

— Куда теперь?— спросила она.

— Все равно.

— Пожалуйста, скажите мне, что случилось.

— Судьба нашла мою слабую сторону и поразила, вот и все.

— В торговый дом, сэр?— спросил шофер.

— Да, Мэсон.

Гарвей скоро поборол охватившую его слабость. Обычным уверенным шагом вошел он в переполненное здание торгового дома и сразу же направился в кабинет кассира.

— Я ничего не уплатил,— сказал он, кладя порфтель на стол.— Греторекс, я хотел бы видеть мистера Чолмера. Вызовите его и подымитесь ко мне. Я сообщу вам о своих намерениях. Меня никто не спрашивал?

— Никто, сэр. Сейчас позвоню мистеру Чолмеру.

Гарвей вошел в кабинет, где его уже ждала Грэйс. Она подошла, словно желая показать ему какое-то письмо, и положила в первый раз за все время работы руку на его плечо.

— Гарвей, скажите, в чем дело. Я должна знать правду, какова бы она ни была.

— Вы узнаете обо всем сегодня вечером, Грэйс.

— Ничто не помешает вам сдержать это обещание?

— Ничто.

Греторекс вошел и сообщил, что Чолмер приедет к трем часам. Гарвей попросил его сесть.

— Греторекс, я пригласил сюда Чолмера, потому что ведение дел фирмы, принявших колоссальные размеры, не может больше лежать на плечах одного человека. Мне повезло. Но все же недостает коммерческой опытности, и ответственность, которую мне приходится брать на себя, чересчур велика.

— Я не встречал ни одного среди опытных коммерсантов, кто оказался бы способным на то, что сделали вы.

— Благодарю, Греторекс. Все же я полагаю, что прав. Знаю, мой отец и дед и слышать не хотели об этом, но считаю наилучшим превратить фирму в акционерное общество.

— Это верно.

— Данный момент является самым подходящим для этого. За последние несколько недель мы заключали очень крупные сделки, и так будет продолжаться еще некоторое время. Хочу попросить мистера Чолмера составить проспект и взяться за проведение этого дела. Я хотел бы предоставить часть акций вам, Греторекс, и другую часть четырем из тех, кого мы назначим директорами. Нам не нужны ни чужой капитал, ни чужая помощь. Люди, до сих пор работавшие для фирмы, будут в дальнейшем пользоваться доходами, которые она приносит.

— А вы сами, сэр?

— Я намерен стать главным директором. Не хочу посвятить всю свою жизнь коммерции, но на несколько лет занялся бы этим. В три часа я буду здесь и поговорю с мистером Чолмером. Хотел бы устроить все это по возможности скорее и взять отпуск на некоторое время.

— Вы действительно нуждаетесь в отдыхе, сэр, и вполне заслужили его.

— Пожалуйста, обдумайте вопрос относительно назначения директоров и составьте доклад. После ухода мистера Чолмера снова поговорю с вами.

Не успел Греторекс закрыть за собою дверь, как Грэйс, взволнованная, обратилась к Гарвею.

— Что все это значит? Вы уезжаете? Возвращаетесь к вашей жене или вам грозит опасность, о которой не знаю? Вы должны дать мне объяснение. Я имею право требовать его.

— Право?

— Конечно! Разве я не доверяю вам всю свою жизнь и свою судьбу? Если вам грозит опасность, хочу разделить ее с вами.

Его ответ звучал неопределенно. Но в тоне его обращения к ней сквозило столько любви, что она простила его. Он сжал ее руку.

— Вы узнаете обо всем раньше всех.

— Сегодня вечером?

— Вероятно.


26

<p>26</p>

Но когда Гарвей в восемь часов вечера после напряженного рабочего дня заехал за ней в ее маленькую квартиру, чтобы вместе поужинать, самого страшного еще не случилось. Они поехали в небольшой ресторан. Грэйс покинула, по его желанию, бюро раньше обычного, чтобы переодеться в новое платье, в котором выглядела более очаровательной, чем всегда. Он глядел на нее с восхищением.

— Пожалуйста, расскажите мне обо всем, что случилось сегодня,— попросила она, когда они сидели, потягивая в ожидании ужина коктейль, и кокетливо улыбнулась:

— Не могу представить, как вы там обошлись без меня.

— Все, конечно, происходило не так, как в вашем присутствии, но закончилось благополучно. Ровно в три явился мистер Чолмер. Он был в восторге. Он издал, оказывается, книгу, в которой проводит мысль, что все фирмы, доведя свои дела до известных рамок, неизбежно должны превратиться в акционерные общества.

— Вы останетесь во главе предприятия?

— Если ничего неожиданного не случится, буду главным директором.

— Вы довольны?

— Вполне.

— И если я получу свои деньги, можно мне будет купить несколько акций и остаться вашей секретаршей?

— Ну конечно.

— Хотела бы уже иметь эти деньги. Вы узнали что-нибудь новое о них?

— Вы их скоро получите.

Подали ужин. После бокала шампанского Грэйс оставила серьезные темы, и Гарвей, которому хотелось забыться, поддерживал ее веселое настроение. Когда кельнер ушел, она нагнулась к нему через стол и поцеловала в губы.

— Вы счастливы?— прошептала она.

Он сжал ее руки.

— Грэйс, быть вместе с вами — самое большое счастье в моей жизни…

Вблизи квартала, где была расположена ее квартира, Гарвей отпустил авто. Когда они рука об руку поднимались по лестнице, Грэйс тихонько рассмеялась.

— Теперь-то вы уж серьезно скомпрометированы, господин возлюбленный. Ваш шофер уехал. Вы находитесь в пустынной местности, где нет даже такси, вы в маленькой квартирке на четвертом этаже одни — с Грэйс. Вам не страшно?

Они остановились на площадке. Он поцеловал ее.

— Я через 15 минут буду дома. Ведь вы не хотели поехать танцевать, зачем же было задерживать автомобиль?

— Танцы! О, это в другой раз!

Гарвей последовал за ней в маленький уютный салон. Она подвела его к большому удобному дивану и принялась варить кофе.

— Почему вы не курите?

— Я так счастлив, что совершенно забыл об этом…

Грэйс оставила кофе и подошла к нему. В следующее же мгновение она опустилась перед ним на колени и прижалась к его губам.

— Ах, дорогой мой! Почему вы ведете себя со мной, как чопорный англичанин? Это бессмысленно. Вы знаете меня. Я следую всем своим порывам.

— Разве в вашем возрасте умеют вести себя?

— Пустяки! У нас — я ведь почти француженка — девушка в 22 года уже не ребенок. Перестаньте же обращаться со мной таким образом, Гарвей. Я женщина — и принадлежу вам!

Он пожал ее руку и поцеловал в глаза, стараясь не прикасаться к губам. Когда закипела вода, он поблагодарил небо. Она вскочила и вернулась к своему кофе, который приготовила с большой заботливостью. Потом с сияющим от счастья глазами она вынула из буфета бутылку странной формы. Это был оранжевый ликер.

— Слышала, как вы заказывали его. В лавке все смеялись надо мной, но я его купила. И эти старинные бокалы с Альбемарль-стрит.

Грэйс подвинула столик ближе к дивану, налила кофе, наполнила ликером бокалы и села рядом с ним.

— Теперь мы имеем все: папиросы, спички, кофе, ликер и — друг друга. И большая просьба — расскажите мне вашу тайну. Вспомните, что я ваша верная, любящая подруга и хочу разделить ваши заботы.

Она склонила голову на его плечо и почти лежала в его объятиях. Его, как молния, осенила мысль. Существовало еще одно оружие, которое могло предохранить его от слабости.

— Хорошо, я признаюсь и скажу то, чего не доверил бы ни одному человеку. Открою тайну, которую ношу с собой со времени моего возвращения из Южной Франции.

Она молча прижалась к нему, чтобы дать почувствовать свою радость.

— Приготовьтесь перенести удар. Деньги, предназначенные вашим дедом для вас, я украл или одолжил, как вам угодно будет это назвать, в тот вечер, когда он умер. Я получил бы их через несколько дней обратно, но счастье было против меня. Полиция разузнала номер одной ассигнации, и сегодня утром меня пригласили в банк для объяснений. Скотлэнд-Ярд вмешался в эту историю.

Грэйс резко отодвинулась от него в изумлении.

— Что за чушь! Понимаете ли вы, что говорите? Я не верю этому!

— Это правда. Все, что полиции удалось до сих пор открыть, только подтверждает мои слова. Я поздно ночью оставался в своем бюро и заметил свет в приемной, когда вошел, то увидел, к своему ужасу, вашего деда мертвым в кресле. Мне забыли доложить о его приходе. Я не знал даже его имени, открыл портфель, чтобы найти визитную карточку, и обнаружил колоссальную сумму денег в американской валюте.

— Но вы не сообщили об этом при следствии!

— Конечно, ведь я украл деньги.

— Не верю этому!— воскликнула она.

— Но это так. Могу сказать, что, беря эти деньги, пытался убедить себя, что беру взаймы. Я только что вернулся из-за границы и нашел дело, которым долгие годы совершенно не интересовался, в безнадежном состоянии. Банк требовал в ультимативной форме большую сумму наличными или гарантии. Я был в отчаянии. Фирма, основанная моим дедом, была его гордостью и гордостью моего отца. Мысль о банкроте изводила меня. Нужны были деньги, и уже тогда я почувствовал в себе силы восстановить дела фирмы. Я рискнул, не зная, имеет ли ваш дед родных или друзей, которым известно об этих деньгах. Мое воровство могло бы в этом случае тотчас же быть обнаружено. Но я стоял перед дилеммой: ассигнации или банкротство фирмы «Гаррард». И я решился. Я оставил вашего деда в кресле, спрятал деньги в ящик своего стола и притворился на следующее утро пораженным случившимся. Потом представил эти бумаги моему банку в качестве гарантии.

— Деньги потеряны?— уже спокойно спросила Грэйс

— Да нет же! Дело идет о какой-то пустой формальности, иначе они давно уже были бы у меня. Я передал бы их вам и сознался во всем. Банк не имеет на них больше никаких прав. Я теперь ничего им не должен. Но в последнюю минуту счастье обернулось ко мне спиной. Полагал, что меня сегодня арестуют. Но полиция ожидает, вероятно, из Америки подробного списка ассигнаций. Завтра или послезавтра все будет кончено.

— Но, дорогой мой, причем здесь полиция? Ведь деньги в сохранности, и — говорю вам от чистого сердца -я оставила бы их в вашем распоряжении, даже если бы им суждено было пропасть. Скажите, что я отдала вам эти деньги на хранение.

Гарвей отрицательно покачал головой, но почувствовал, что тяжесть спала с его сердца.

— Грэйс, вы прощаете мне все ради нашей дружбы и потому, что ничего не потеряли. Но моя участь больше не зависит от вас. Она в руках полиции.

— Но это ведь бессмыслица, я отдаю вам эти деньги. Они ваши. Их много?

— Миллион долларов.

— Отлично, я их дарю вам. Ведь не можете же вы украсть то, что вам принадлежит. Кто вправе это обжаловать?

— Закон.

— Послушайте, ваша тревога совершенно напрасна. Какое счастье, что сама не пошла в полицию! Но теперь заявлю им, что знала об этих ассигнациях и мой дедушка передал их вам на хранение. Скажу, что уполномочила вас распоряжаться этими деньгами. Вы потратили на меня большие суммы. Я могу доказать это. Вся эта история касается только нас обоих, вы понимаете в делах гораздо меньше меня, дорогой мой, все это пустяки!

— Вовсе не пустяки. Вы забываете, Грэйс, что я мог потерять эти деньги.

— Что ж, тогда у меня остались бы еще вы сами. Вы считаете меня, вероятно, очень жадной, потому что я тревожилась из-за денег, но это не так. Как и все женщины, люблю красивые вещи и развлечения, но вас люблю больше. Всю мою жизнь буду гордиться тем, что мои деньги спасли вашу фирму.

— Вы самый великодушный человек в мире!

Она обвила руками его шею и рассмеялась.

— Как глупо! Между двумя людьми, которые друг друга любят, не существует великодуший. Все, что принадлежит мне, принадлежит тебе.

Гарвей попытался освободиться, но она крепко держала его.

— Грэйс! Умоляю вас!

— А я ни о чем больше не хочу слышать! Мне надоели ваши аргументы. Пустите меня. Я потушу свет.

На этот раз он не отпустил ее.

— Грэйс, вы, конечно, считаете меня глупцом. Может быть, вы правы. Но только не думайте, что я не люблю вас…

— Почему же?…

— Вы сами знаете, но хочу вам кое-что сказать, кое-что совсем банальное. Моя жена разводится со мной. Процесс уже начался. Если вы действительно хотите выйти замуж за человека, который на целую вечность…

— Я не хочу ждать! Я избрала тебя. Пусть любить тебя будет преступлением, пусть никогда не смогу выйти за тебя замуж,— я не хочу ждать. Оставайся!

Она вскочила и в следующее же мгновение потушила свет. Гарвей не шевельнулся.

— Грэйс,— сказал он,— я украл ваше состояние, и вы простили меня. Через неделю я могу оказаться в тюрьме. Может быть, вам удастся спасти меня. Подождем же немного!

— Не хочу я ждать,— повторила она. Но он взял за ее плечи и, нежно поцеловав в глаза, отпустил.

— Я ухожу,— сказал он.

Обессиленная, она прислонилась к столу.

— Грэйс!

Она не отвечала. Внезапно он увидел, как ее рука потянулась к телефонной трубке, и услышал ее безжизненный голос:

— Пожалуйста, соедините меня со Скотлэнд-Ярдом, не знаю номера, но это срочно.

Он молча прислушивался.

— Главный инспектор? С вами говорит внучка Эбинезера Свэйла, которого обокрали в фирме «Гаррард и К°»… Да, обокрали… Мы думали, что они где-нибудь затеряны… Но теперь знаю, что их украли… От человека, которого он хотел посетить и который нашел его мертвым в приемной… Гарвей Гаррард… Да, это его имя… Мой адрес Гельси, 31… Пришлите кого-нибудь завтра утром…

Она повесила трубку. Гарвей все еще стоял на пороге.

— Вы слышали?— спросила она.

— Да.

Внезапно она схватилась за голову. Потом швырнула аппарат об пол. Гарвей увидел, что она падает. Он поднял ее и положил на диван. Несколько мгновений она лежала неподвижно.

— Я с ума сошла! Гарвей, скажи это им! Скажи, что я потеряла голову.— Она расплакалась. Он хотел успокоить ее, но при каждой его попытке уйти плач возобновлялся. Внезапно она взглянула на него, словно проснувшись.

— Гарвей, неужели я действительно сделала это?

Он не отвечал. Она увидела лежащий на полу аппарат и схватила его за руку.

— Я поклянусь, что это была не я! Поклянусь, что потеряла рассудок! Ведь это тебе не повредит? Не правда ли?

— Конечно, нет! Им все давно уже было известно.

— Теперь ты возненавидишь меня. Я потеряла тебя, и ты этого не понимаешь. Не понимаешь, что значит любить. Я пойду за тобой в тюрьму и на смерть. Ты довел меня до безумия. Но я должна была терпеть!

Гарвей чувствовал себя не в силах утешить ее. Он подложил подушку ей под голову и поднялся. Она была в полуобморочном состоянии. Он тихонько открыл дверь и вышел на лестницу. Ее последний крик еще долго звучал в ушах.


27

<p>27</p>

На следующее утро ровно в восемь Гарвей был в своем бюро. С девяти часов начались муки ожидания. Грэйс никогда не опаздывала. Он прислушивался к каждому шагу. Каждый раз, когда открывалась дверь, его сердце замирало. Но пробило уже половину десятого, а Грэйс не было. Понял, что она не придет. В десять его посетил мистер Робинсон из Скотлэпд-Ярда.

— Пошлите его сюда, но дайте понять, что я очень занят,— сказал Гарвей телефонистке.

Инспектор вошел и сел на предложенный Гарвеем стул.

— Чем могу вам служить, господин инспектор?

— Мистер Гаррард, я являюсь, к сожалению, но весьма неприятному делу, но должен вам откровенно сказать, что, несмотря на неопределенные улики, вся история является для нас загадкой. Мой шеф прислал меня сюда лично переговорить с вами, прежде чем мы приступим к исполнению своих обязанностей.

— Я весь в вашем распоряжении,— ответил Гарвей и отодвинул кипу бумаг в сторону.— Могу я закурить? Я два часа напряженно работал.

— Пожалуйста.

Гарвей закурил папиросу и протянул инспектору портсигар.

— Не закурите ли вы, господин инспектор?

— Благодарю вас. Теперь нет. Если позволите, попробую объяснить, что привело меня сюда.

— Обязательно.

— Вы, конечно, помните, что несколько месяцев назад в вашей приемной был найден мертвым господин Эбинезер Свэйл.

— Я хорошо помню этот случай.

— Ни при нем, ни в его номере не было найдено никаких денежных сумм. Во всяком случае не больше того, что требовалось для уплаты по отдельному счету. А его считали состоятельным человеком, хотя и большим чудаком. Кроме того, мы получили достоверное известие, что по прибытии в Англию он имел при себе очень значительную сумму в американских долларах. Мы говорили с его внучкой, которая ездила в Америку, чтобы на месте получить сведения, но по приезде она не могла сообщить нам ничего нового, и мы до последнего времени ничего о ней не слышали. Наше собственное расследование, напротив, не осталось безрезультатным. Нам удалось обнаружить одну из акций, которые покойный мистер Свэйл привез в Англию.

— Одну-единственную акцию?— пробормотал Гарвей.

— Этого было вполне достаточно,— сухо ответил инспектор.— Она находилась в Южном Банке среди ценных бумаг, представленных вами как обеспечение.

— А как обстоит дело с другими акциями?

— Мы ждем сегодня телеграммы из Америки. Как только получим все интересующие нас справки, обратимся в Банк и проверим все ценные бумаги, которые вы депонировали.

— Понимаю.

— Вчера вечером нам телефонировала одна дама, которая назвалась мисс Свэйл, внучкой покойного. Она в бессвязных выражениях сообщила, что пропавшие акции были похищены из портфеля ее дедушки, когда покойный лежал в вашей приемной, и что вы депонировали эти акции в Южном Банке. Но когда мы сегодня утром пришли на квартиру молодой девушки, чтобы это запротоколировать, на основании телефонных известий мы никогда не приступаем к делу, мы нашли комнату запертой. Девушка уехала.

— Уехала до того, как вы пришли?— недоверчиво спросил Гарвей.

— Вот именно. По какой-то причине она очень спешила. Заплатила за квартиру и уехала в шесть часов утра, не оставив никакого адреса.

— Это действительно очень интересно, господин инспектор. В этот ранний утренний час, правда, можно иметь некоторую охоту изобретать романы, но не кажется ли все это вам немного неправдоподобным?

— Может быть, сэр. Но это короткий пересказ событий, и я явился спросить, не хотите ли вы что-нибудь по этому поводу заметить?

— Ни одного слова.

Инспектор был заметно удивлен.

— Вы понимаете, сэр, что расследование должно продолжаться в отсутствие девушки. Но начальник желает, чтобы я особенно обратил ваше внимание на это. Должен напомнить, что вы обвиняетесь в том, что присвоили себе деньги и депонировали их в банке.

— Но мой обвинитель исчез.

— Каким образом обнаруженная ассигнация попала в ваш банк?

— Вы едва ли можете рассчитывать получить ответ на этот вопрос. Могу сказать только, что ассигнация очутилась там — одна или вместе с другими — для того, чтобы находиться в сохранности, пока ее не потребуют.

— Вы хотите сказать, что банк не имеет на нее никаких прав?

— Ни малейшего права. В таком большом деле, как наше, каждый день остается излишек по счету. Я хотел бы сообщить вам на случай, если это интересует вашего шефа, что мои ревизоры составляют отчетность фирмы, которая назначена к продаже. Отчетность обнаружила излишек в нашу пользу в более чем 1 500 000 фунтов. К чему же понадобилось бы мне присваивать чужие деньги?

— Все это очень загадочно. Я посоветовал бы, мистер Гаррард, в ваших же собственных интересах быть с нами откровеннее. Уверяю, шеф не хотел бы причинить вам никаких неприятностей. На основании полученных сведений мы имеем право действовать совсем другим образом, но хотели бы по возможности обойтись без резких мер. Поэтому-то я и пришел к вам.

— Передайте вашему шефу, что я очень благодарен. Скажите также, что эта история связана с некоторыми обстоятельствами, о которых ничего не могу сообщить, пока меня не принудят к этому. Будь у меня возможность, говорил бы гораздо откровеннее и ради себя, и ради вас. Но вынужден предоставить вам действовать всецело по вашему усмотрению.

— В таком случае нам придется дать приказ о вашем аресте. Тогда вы вынуждены будете сделать показания, в которых теперь отказываете. Если собираетесь и в дальнейшем держаться подобным образом, посоветовал бы вам обратиться к своему адвокату.

— Я это сделаю.

Инспектор поднялся.

— Мне очень жаль, сэр, что не удалось добиться от вас более откровенных показаний. Надеюсь, вам ясно, что мы сделали все возможное, чтобы избежать неприятностей. Наше дальнейшее поведение падет виной на вас.

— Вы прикажете арестовать меня?

— Я не вижу другой возможности.

— Но на каком основании? Из-за кражи ассигнаций? Но как они могут считаться украденными, если находятся на хранении в Южном Банке? Если эта дама хочет перевести их на свое имя, это очень легко сделать.

— Если это возможно, советую срочно сделать это. Кроме того, хотел бы обратить ваше внимание еще на одно обстоятельство. Возвращение собственности только смягчает приговор над виновным, но не устраняет его целиком. Простите мою откровенность, сэр. До свиданья…

Короткая беседа с инспектором придала бодрость Гарвею. Он решил бороться до конца. Взяв шляпу, он предупредил, что через 15 минут вернется, и уехал в банк.

Мистер Поултон тотчас же принял его. Гарвей сразу приступил к делу.

— Мистер Поултон, насколько я вчера понял, счет фирмы «Гаррард и К°» находится в совершенно удовлетворительном состоянии, и бумаги, которые дал вам в качестве гарантий, вам больше не нужны.

— Совершенно верно, но если вы хотите просить нас о возвращении этих бумаг, могу только повторить вам уже сказанное мистером Альпином: мы получили распоряжение из полиции не выдавать деньги.

— Отлично! Но полагаю, вы можете перевести эти ассигнации на счет молодой дамы, которая действительно является их собственницей.

— Право, не знаю, но думаю, против этого не станут возражать.

— Пожалуйста, переведите их на имя мисс Грэйс Свэйл.

— Она в Англии?

— Вчера была в моем бюро, сегодня уехала на два дня, но как только вернется, попрошу ее зайти к вам. Думаю, она откроет у вас текущий счет.

Мистер Поултон провел рукой по лбу. Хладнокровный тон посетителя смутил его.

— Разве мисс Свэйл поручила вам депонировать эти деньги, мистер Гаррард?

— Семейные обстоятельства мешают мне быть вполне откровенным. Предпочел бы сейчас не говорить об этом, Вы слышали, что мы организуем акционерное общество?

— В Сити не говорят ни о чем, кроме этого. Вчера нас посетил мистер Чолмер. Несмотря на загадочное недоразумение с этими ассигнациями, искренне хотел бы поздравить вас с блестящим успехом. В анналах коммерческой жизни вы просто уникум.

— Благодарю вас.

— Мистер Чолмер обещал мне некоторое количество акций, хотя не думаю, чтобы посторонним легко было получить их.

— Да, посторонние имеют мало шансов, но постараюсь получить пару акций для вас, мистер Поултон.

Он попрощался, и мистер Поултон проводил его до дверей.


28

<p>28</p>

В этот день Гарвей завоевал любовь всех своих подчиненных, уже раньше восхищавшихся им. Возвратившись в торговый дом, он к каждому обратился с ласковым приветствием. Сведения об организации акционерного общества были встречены общим одобрением.

— Мы, конечно, не можем обещать акции всем,— сказал он, обращаясь к небольшой группе,— но хотели бы удовлетворить в первую очередь тех, кто состоит в каких-либо деловых отношениях с фирмой. Я поручил ревизорам составить план. В первую очередь получают акции служащие, потом клиенты и наконец посторонние, если окажется излишек акций.

Когда он вернулся в кабинет, место Грэйс было еще не занято. Он поспешно прочел письма и телеграммы. От нее не было пи строки. На мгновение он почувствовал, что бодрость покидает его.

Доложили о приходе Жоржа Бэкингама. Гарвей овладел собой и предложил Жоржу кресло.

— Спасибо, что пришел. Работаю здесь 13-14 часов в сутки, и мне трудно оторваться от работы, чтобы поехать к тебе.

— Этот визит не доставляет мне ничего, кроме удовольствия, друг мой. Рассказывай, что случилось. Полагаю, твои материальные затруднения уже ликвидированы.

— Так оно и есть, но у меня затруднения другого рода.

— В чем же дело?

— Расскажу тебе обо всем. Кури, если хочешь, и слушай.

Гарвей подробно сообщил обо всем случившемся, начиная с той минуты, когда нашел у себя в приемной труп Эбинезера Свэйла. Но ни одним словом не заикнулся о своих отношениях с Грэйс. Их ссору, приведшую к тому, что она телеграфировала в Скотлэнд-Ярд, он передал в совершенно измененном виде. Лицо Бэкингама сделалось серьезным.

— Эта девушка хочет отомстить тебе?

— Не думаю. Вызвала Скотлэнд-Ярд в припадке гнева. Она очень вспыльчива и потом пожалела об этом. Сегодня утром она не явилась. Видимо, хочет держаться в стороне.

— Было бы, конечно, очень желательно иметь ее на твоей стороне, но дело, к сожалению, теперь от нее не зависит.

— Ты думаешь, что, установив принадлежность находящихся в Южном Банке ассигнаций Эбинезеру Свэйлу, полиция возбудит дело против меня независимо от того, как относится к происшедшему Грэйс?

— Да, несомненно. Но здесь появляется еще один вопрос. Банк вынудил тебя депонировать эти бумаги?

— Разумеется! Иначе я бы никогда в жизни не пошел на такой шаг. За день до этого мне в банке заявили, что должен немедленно покрыть счет или представить гарантию. В противном случае он отказывался платить по нашим чекам.

— Это ухудшает дело, Гарвей. Если бы ты просто отдал деньги на хранение банку, никак не использовав их, уже бы даже этим совершил преступление. Теперь же, когда полиции станет известно, что ты находился в то время в нужде, твое положение совсем скверно.

— Ладно. Рискнул и мне не повезло. Не возьми я этих ассигнаций, фирма Гаррарда оказалась бы банкротом. Я спас фирму и заработал миллион. Ассигнации возвращаются их владельцу. Никто при всем этом не потерял ни одного пенса. Право, не знаю, поступил бы я при подобных обстоятельствах иначе, случись они во второй раз.

Бэкингам нахмурился.

— Я не сказал бы этого, Гарвей.

— А я это говорю и думаю точно так же. Погляди-ка на эти портреты, Жорж. Для этих людей фирма была гордостыо и святыней. Я сам назвал бы себя преступником, если бы не предпринял ничего для спасения фирмы. Личный позор мало тревожит меня. Что бы со мной ни случилось, смогу после этого жить где-нибудь вдали.

— Конечно. Может быть, тебе дадут всего год, но даже если только 12 дней, это тоже достаточно скверно.

— Знаю. Я знаю, что Англия, Париж и Ривьера будут для меня закрыты. Что ж, уеду немного дальше.

— Твоя жена знает что-нибудь об этом? Не на основании ли этого потребовала она развода?

— Мильдред умная женщина. Она, очевидно, инстинктивно почувствовала, что происходит неладное. Но она полагала, что не я, а фирма будет потеряна. Ты знаешь, что она сделала в мое отсутствие: продала дом и уехала за границу. Ее просьба о разводе несколько удивила меня, но это, впрочем, вполне понятно. Она хочет, пока еще не утратила своей красоты, заблаговременно обзавестись богатым мужем, и это ей, вероятно, удастся.

— Вполне вероятно. Она выглядит очень хорошо… Я хотел бы побеседовать с мисс Свэйл. Глубоко убежден, что она не захочет тебе мстить, но хотел бы дать ей маленький совет.

— Сам охотно поговорил бы с ней, но боюсь, она решила не показываться. Кстати, Жорж, как пройдет развод, если я буду в тюрьме?

— Об этом мы успеем подумать. Теперь надо приложить все усилия, чтобы ты не попал в тюрьму.

— Скажи, как я должен держать себя?

— Пока тебе остается ждать. Пусть Скотлэнд-Ярд примет какие-нибудь меры. Как только они начнут действовать, позвони мне. Ты, знаешь, старый дружище, я сделаю все возможное.

Бэкингам распрощался. Остаток дня Гарвей провел словно во сне. В пять часов он послал нарочного на квартиру Грэйс. Тот принес его письмо нераспечатанным, девушки там не было. Пробило шесть, а Скотлэнд-Ярд не подавал еще никаких признаков. В семь Гарвей сам поехал в Челси. Но портье не сообщил ему ничего нового. Гарвей вернулся к себе, принял ванну, переоделся и отправился, как обычно, в клуб. Там он встретился с Бэкингамом.

— Какое счастье, что ты здесь! Я уж думал, что придется поужинать одному… Кстати, мисс Свэйл спряталась не особенно далеко.

— Что это значит?— спросил Гарвей.

— По дороге сюда я заглянул в «Савой», где должен был встретиться с клиентом. В гриль-баре увидел ее. Она ужинала с Филиппом Бартлетом. Я уже тогда в Рейклафе заметил, что он влюблен в нее.

— Ты говорил с ней?— с трудом произнес Гарвей.

— Нет, и теперь жалею об этом. Узнал бы, но крайней мере, ее адрес. Но они меня не заметили, и я не хотел мешать. Хочешь вина, Гарвей? Ты выглядишь скверно.

Гарвей кивнул. Он не мог произнести ни слова.


29

<p>29</p>

В этот вечер Гарвей выпил за ужином гораздо больше шампанского, чем было в его привычках. Он говорил очень много и оживленно. Но это была лишь поза, за которой он пытался скрыть свою тоску. Он спокойно ожидал тюрьмы, позора. Но страх потерять Грэйс грозил сломить его силы. Истеричное бешенство, заставившее донести на него, могло толкнуть ее и на более ужасный поступок. Он ушел в пустую комнату и зашагал по ней, как безумный. К нему подошел Бэкингам.

— Послушай-ка, дружище, так не годится. Ты до сих пор великолепно держался и должен довести свою роль до конца.

— Не беспокойся, Жорж, это пустяки. Хочу только сказать, что мы, которые пытаемся строить свою жизнь на известных принципах, круглые дураки.

— Не думаю.

— Может быть, ты и не дурак, но я глупец, глупец, понимаешь?

— Нет. Выражайся, пожалуйста, яснее.

— К сожалению, не могу. Послушай, Жорж, ты добросовестно стараешься помочь мне, но сейчас у меня на душе совсем другое. Никто не может помочь… Пожалуйста, оставь меня одного.

Бэкингам знал своего друга. Он ушел, а Гарвей, выглядевший, как осужденный на смерть, поехал в «Савой». Он медленно вошел в гриль-бар. Грэйс там не было. Он решил навести справки в бюро отеля. Внезапно остановился, точно прикованный к земле, и почувствовал, что кровь отхлынула от сердца. У него закружилась голова. За одним из столиков сидела Грэйс. Прежде чем он успел сделать хоть одно движение, она подняла голову — и их глаза встретились. Она протянула навстречу руки. Ему показалось, что перед ним раскрываются ворота рая.

— Грэйс!

— Гарвей, ты!

Она подвела его к дивану.

— Я собиралась в Париж. Потом пришла в голову другая мысль. Хотела уехать, чтобы избавиться от обязанности давать показания, но решила, что смогу пригодиться тебе. Я не вернулась в свою квартиру, чтобы меня не нашла полиция, пока не поговорю с тобой. Еще ничего не произошло?

— Ничего. У меня был криминальный инспектор и задал несколько вопросов. Я говорил со своим адвокатом. Потом расскажу подробнее.

— Как ты узнал, что я здесь?

— Я обедал в клубе. Бэкингам сказал, что видел тебя здесь с Филиппом Бартлетом.

Она все поняла. Его расстроенное лицо, беззвучный голос сказали ей, что он пережил. Она схватила его за руку.

— Гарвей,— засмеялась она,— посмотри на меня. Я еще не переодевалась с утра. Разве я выгляжу так, будто обедала с кем-нибудь? Я увидела в гриль-баре людей в скромных костюмах, вошла и села в наш уголок. Когда почти кончила есть, подошел Филипп Бартлет, обменялся со мной несколькими фразами и спросил позволения присесть к моему столику выпить чашку кофе. Потом он ушел со своими знакомыми — вот и все!

Гарвей ничего не ответил. Но десятипудовая тяжесть отлегла от сердца. Мучительные часы были забыты. Ему казалось, будто кто-то другой переживал их.

— Ты очень, очень глуп,— прошептала она.

— Согласен с этим.

Только теперь он заметил, что они не одни в помещении.

— Куда мы пойдем?— спросил он.— Может, ко мне?

Грэйс с радостью согласилась.

— Там мы сможем поговорить. Здесь это невозможно. Я чувствовала, что ты придешь. Видишь — шляпа уже на мне.

Они покинули отель и поехали в кварталы Албани.

Когда он ввел ее в свой салон и посадил в громадное кресло, она осмотрелась вокруг с неодобрением.

— Как роскошно!

— Конечно! Для бедной, ограбленной девушки, полагаешь ты. Но завтра сможешь позволить себе какую угодно роскошь. Придешь на работу?

— Если это необходимо…

— Знаешь ли ты, что очень богата?

— Чудно! Сколько у меня денег?

— Приблизительно миллион долларов. В английской валюте 12 000 фунтов в год.

— Но, к сожалению, ты и сам очень богат,— вздохнула она.— Жалко!

— У меня едва ли будет возможность тратить состояние. Завтра утром ты поедешь со мной в банк. Поручи им продать несколько акций, чтобы иметь наличные. Потом они дадут тебе чековую книжку и ты сможешь тратить, сколько захочешь.

— Об этом я всегда мечтала, но теперь следует подумать о другом. Как тебе помочь?

Гарвей обнял ее. На минуту они позабыли обо всем, потом сказал:

— Не хочу быть пессимистом, Грэйс. Но нам следует спокойно смотреть в глаза действительности. Мой адвокат очень дельный человек. Он сообщил, что полиция имеет все нужные сведения и примет меры. То, что ты, единственная пострадавшая, не желаешь этого, не играет никакой роли. Я оскорбил не личность, а закон.

— Это чрезвычайно глупо. Разве я не могу поклясться, что одолжила тебе эти деньги?

— Но тебя тогда не было в Англии. Ты можешь только, если хочешь, заявить, что деньги возвращены целиком и будь ты здесь, несомненно, доверила бы их мне. Это не изменит сущности дела, но может смягчить приговор.

— Но, Гарвей,— в ужасе вскричала она,— неужели ты думаешь, что тебя посадят в тюрьму?

— Боюсь, что да, хотя, может быть, только на короткий срок. По закону я вор, но мне служит утешением то, что я спас фирму и заработал большие деньги.

— Ты думаешь только о себе, что же станет со мной?

— Это зависит от тебя. Бракоразводный процесс уже начался, и прежде чем меня выпустят из тюрьмы, я буду свободен. Если ты меня так любишь, Грэйс, что можешь ждать…

— Не могу прожить без тебя ни одного дня! Вчера вечером я действовала, как безумная. Ты должен простить меня. Я принадлежу тебе навеки. Буду ждать, сколько ты захочешь.

— Так пусть делают со мной, что хотят! Бэкингам полагает, что наказание будет не особенно строгое… После этого мы поедем за границу.

— На свете много прекрасных мест, где мы могли бы поселиться, но я не постыдилась бы остаться с тобой и в Лондоне, или в Париже. Какое нам дело до других, когда мы вместе?!

Оба предались мечтам. Потом Гарвей отвез ее в «Савой», и они попрощались, уверяя друг друга, что провели самый прекрасный вечер в жизни.


30

<p>30</p>

На следующее утро авто Гарвея было задержано по дороге уличным движением, и он пришел в бюро несколько позже обычного. Грэйс, сидевшая уже за своим столом, взглянула на него с упреком.

— Мой дорогой шеф, в эти напряженные дни…

Он рассмеялся и поцеловал ее.

— Больше не придерживаюсь никаких правил и предписаний, не хочу упустить случая поцеловать тебя. Скоро, пожалуй, у меня не будет возможности делать это.

Они приступили к работе. Греторекс пришел с одним из заведующих складами, и некоторое время мужчины были заняты обсуждением цен. Гарвей постарался уверить их, что поступил хорошо, ограничив в последнее время количество закупаемого товара.

— Наш склад достаточно велик… А теперь я должен отправиться с мисс Свэйл в банк, Греторекс. Если кто-нибудь пожелает меня видеть, скажите, что скоро вернусь.

— Может быть, они и вовсе не явятся к тебе,— прошептала Грэйс— Надеюсь, они решили не беспокоить тебя…

Мистер Поултон принял их очень любезно.

— Это та дама,— сказал Гарвей, представляя Грэйс,— чьи бумаги я депонировал у вас. Вы перевели их на ее счет?

— Еще вчера днем, мистер Гаррард.

— Будьте добры продать одну из ассигнаций на 10 000 долларов, а из остальных денег открыть текущий счет на имя мисс Свэйл. Она сможет жить на проценты.

— Полугодовые проценты составляют около 6000 фунтов. Если мисс Свэйл не особенно расточительна, то в состоянии будет прожить на эти деньги, не продавая другие акции.

Грэйс подписала несколько формуляров, после чего получила чековую книжку.

— Я знал мало женщин, которые оказались внезапно владельцами крупных состояний,— заметил мистер Поултоп,— и надеюсь, что мы еще долго будем иметь удовольствие заведовать вашими деньгами.

— Мне не нужны эти ассигнации, но рада, что они сослужили службу мистеру Гаррарду, и охотно предоставила бы их в его распоряжение и на будущее, если они ему понадобятся.

— Очень рад.

Они распрощались. На обратном пути Грэйс внезапно почувствовала, что бодрость покидает ее.

— Что я буду делать с 12 000 в год, Гарвей, если тебя не будет со мной?

— Возьми себе в компаньонки старую француженку, поезжай в Италию и поищи подходящее местечко для нашего медового месяца…

До часа дня оба работали как обычно, потом поехали в «Савой» обедать. Гарвей шутил и смеялся, стараясь разогнать тревогу, все более овладевавшую сердцем Грэйс. В половине третьего они вернулись в Бермондси. Как только Гарвей ступил на порог торгового дома, он понял, что произошло. Греторекс последовал за ним по лестнице. Он казался очень взволнованным и задержал своего шефа прежде, чем тот вошел в бюро.

— Вас ждут двое из Скотлэнд-Ярда, сэр. Я провел их в ваш кабинет. Они не пожелали сообщить, зачем пришли.

— Отлично. Вы уполномочены подписывать чеки, Греторекс?

— Да, сэр, но с тех пор как вы здесь, не делал этого.

Гарвей кивнул ему и вошел в сопровождении Грэйс в приемную. Ожидавшие его люди поднялись. В одном из них Гарвей узнал инспектора, раз уже посетившего его.

— Инспектор Робинсон, сэр. Вы, вероятно, помните меня?

— Отлично помню, господин инспектор.

— Мне очень жаль, сэр, но случилось то, чего я боялся. У меня приказ о вашем аресте.

— На каком основании?

— Вас обвиняют в том, что украли у покойного мистера Свэйла 250 000 фунтов в американской валюте. Должен предупредить, мистер Гаррард, что каждое ваше слово может превратиться в оружие против вас же.

— Мое заявление ведь не принесет вреда?— спросила Грэйс.

— Конечно, нет.

— В таком случае разрешите сказать, что мистер Гаррард вовсе не крал этих денег. Они принадлежат мне как единственной наследнице покойного, и я передала их в распоряжение мистера Гаррарда.

— Этот вопрос сейчас не главный, мисс! Но нам известно, что во время совершения кражи вас не было в Лондоне. Не желаете ли вы отдать какие-либо распоряжения, мистер Гаррард? Мы хотим облегчить эту процедуру по мере возможности и можем поехать с вами на вашем же автомобиле.

— Очень благодарен вам. Если разрешите, я просмотрю письма, прибывшие за время моего отсутствия, и скажу несколько слов управляющему.

— Пожалуйста, сэр.

Гарвей сел и взял стопку писем. Сверху лежало одно в большом конверте с надписью: «В собственные руки срочно». Он вскрыл конверт и вынул два письма: одно на бланке Южного Банка, другое в запечатанном конверте, адрес на котором был надписан незнакомой ему рукой. Он прочитал письмо из банка, гласившее:


«Дорогой мистер Гаррард!

Прилагаемое письмо найдено среди ассигнаций, которые мы переписали на имя мисс Свэйл. Спешу переслать Вам его в надежде, что оно окажется Вам полезным.

С совершенным почтением

Джемс Поултон».


Чтобы выиграть время, он прочел эти строки еще раз. Его мозг лихорадочно работал. Письмо, еще не вскрытое им, несомненно, было от Эбинезера Свэйла. Не исключено, что содержание его оправдывало его поступок. Он вскрыл конверт и приступил к чтению. Не дрогнув, ознакомился с его содержанием, но чувствовал, как сильно бьется сердце.

— Странное совпадение! — произнес он наконец.— Письмо, которое я куда-то засунул и не мог найти, обнаружено среди ассигнаций, депонированных мною в банке. Разрешите прочесть его вслух, потом я передам его в ваше распоряжение.

Инспектор согласился. Гарвей, взглянув на Грэйс, начал:


«Отель «Савой», среда, вечер.

Дорогой мистер Гарвей Гаррард!

Я пишу Вам, находясь в тяжелом положении, которое вместе с сознанием долголетней дружбы с Вашей фирмой дает мне смелость обратиться к Вам с большой просьбой. Я привез с собой из Соединенных Штатов 1 000 000 долларов в американской валюте ассигнациями. Они составляют почти все мое достояние и после смерти перейдут к Грэйс Свэйл, моей внучке и единственной родственнице, которая должна через несколько дней приехать сюда из Парижа. Вчера вечером у меня был тяжелый сердечный приступ, и я чувствую себя больным и слабым. Mысль о том, что могу внезапно умереть, имея при себе такую крупную сумму, наполняет меня тяжелой тревогой. Я собираюсь поэтому посетить Вас в Вашем бюро и поручить Вам хранение своих денег.

Я прошу Вас выплачивать моей внучке проценты в сумме, какую найдете возможной, капитал же поместить в Ваше дело или какой-нибудь банк. Надеюсь, что требую от Вас не слишком многого, и хотел бы напомнить, что являюсь старым другом Вашего отца. Я положу это письмо вместе с ассигнациями на случай, если не застану Вас в торговом доме.

Искренне преданный Вам

Эбинезер Свэйл»


После того как Гарвей прочел письмо, воцарилась глубокая тишина. Только Грэйс тихонько вздохнула. Гарвею показалось, что он заметил улыбку на портрете своего отца.

— Как видите,— сказал он,— вся эта возбужденная вами из-за ассигнаций история в высшей степени смешна. Я депонировал их в банке по просьбе покойного мистера Свэйла, и они находятся теперь в распоряжении его внучки.

— Я хотела, чтобы мистер Гаррард распорядился ими,— сказала Грэйс,— и была бы рада, если бы никто не вмешивался в это. Теперь они перенесены на мое имя, и мысль о возлагаемой этим на меня ответственности внушает мне страх.

— Насколько мне известно, вы же заявили в полицию об исчезновении денег, мисс,— заметил полицейский инспектор.

— Это случилось прежде, чем я прочла письмо деда и получила сведения от мистера Гаррарда.

— А телефонное сообщение?

— Видно, кто-то сыграл с вами шутку. Я никогда в жизни не телефонировала в Скотлэнд-Ярд.

Инспектор казался немного смущенным.

— Не разрешите ли вы мне, сэр, еще раз прочесть оба письма?

Гарвей протянул их ему, и тот внимательно прочел еще раз.

— Я хотел бы телефонировать моему шефу. Можно устроить это так, чтобы меня никто не слышал?

— В коридоре есть три телефонные будки; пожалуйста, пользуйтесь любой.

Инспектор прошептал несколько слов своему коллеге и вышел. Гарвей закурил сигарету. Грэйс наклонилась к нему.

— Знал ты что-нибудь о письме? — спросила она еле слышно.

— Нет.

— Изменит ли оно положение вещей?

— Сейчас увидим.

Инспектор вошел, закрыв за собой дверь.

— Мистер Гаррард, счастлив сообщить, что мой начальник распорядился не приводить в исполнение приказа о вашем аресте. Он считает, что письмо мистера Свэйла осложняет судебное преследование, возбужденное против вас. Но все же должен попросить вас прийти к нему вместе с мисс Свэйл и, если возможно, с директором вашего банка, захватив с собой письмо. Если вы в состоянии доказать подлинность письма, процесс будет, по всей вероятности, приостановлен.

Гарвей встал.

— Думаю,— обратился он к Грэйс,— что мы сейчас же исполнил эту просьбу…

Через час они покинули Скотлэнд-Ярд. Оба молчали, немного уставшие от происшедшего.

— Благодарение Богу, что дед написал это письмо!

— И что Поултон нашел и прислал его. И все же — я вор.

— А я лгунья,— вздохнула она.

— Глупости! Уверен, что инспектор не поверил ни одному твоему слову.

— И как будто кто-нибудь мог поверить тому, что ты вор!


31

<p>31</p>

Герберт Фардаль, с озабоченным лицом ожидавший Мильдред, поднялся ей навстречу. Она поздоровалась приветливо, но несколько рассеянно.

— Сегодня вы не имеете права упрекать меня в том, что я опоздала. Посмотрите на часы,— еще нет половины первого.

— Но вы обещали мне прийти в двенадцать.

— Ах, моя память! Я была уверена, что в половине первого. Но меня ждет машина. Мы можем поехать выпить коктейль.

— Но одно это вечное ожидание отвратительно! Почему я не могу заехать за вами на вашу виллу? Вы здесь уже год, и я ни разу не посетил вас.

— Пожалуйста, Герберт, не начинайте снова. Вы знаете, мой развод утвержден. Через три педели я свободна. Надеюсь, потерпите до того времени. Не забывайте, что Гарвей наблюдает за мной. Мысль о разводе всегда была ему ненавистна.

— Глупости! Это совсем не в его характере.

— Дорогой мой! Не говорите так громко, это действует на нервы.

— Но вы принимаете других мужчин на своей вилле.

— Это наши старые друзья. Против них Гарвей ничего не имеет. Вы — единственный, кого он подозревает. А теперь один серьезный вопрос: правда ли, что я прочла о Гарвее?

— Что именно?

— Да вот! Мне прислали последний номер «Financial Times». Я немного понимаю в этом. Правда ли, что фирма Гаррарда основала акционерное общество с капиталом в 2 500 000 фунтов и уже распределяются десятипроцентные дивиденды?

— Совершенная правда! Ему чертовски повезло.

— Значит, меня обманули! — возмущенно крикнула она.

— Не понимаю вас.

— Я, как и все, думала, что фирма обанкротилась. Известно было, что Гарвей получил в наследство от своей тетки годовую ренту в 1000 фунтов. Я поручила адвокату требовать эту ренту для меня, чтобы я все же осталась с чем-нибудь.

— С чем-нибудь! Но, дорогая моя, вы имеете уже больше 3000 в год.

— Молчите! Что для меня 3000 в год! Я дала ему свободу и должна была потребовать за это крупную сумму. Но боялась, что ничего не получу, и настояла на ренте в 1000 фунтов. Я подписала бумагу, что отказываюсь от всех дальнейших требований.

Одно мгновение Герберт Фардаль молча смотрел на нее. Потом внезапно разразился хохотом.

— Что означает ваше веселое настроение?

— Дорогая Мильдред, вы должны согласиться, что в этой ситуации есть нечто комическое, хотя эта шутка дорого обошлась вам. Вы умная женщина, я восхищаюсь вами: вы продали дом и мебель, потому что предчувствовали опасность. Отлично. Вы обеспечили за собой ренту, которую Гарвей передал вам при свадьбе. Прекрасно. Вы думали, что ваш муж разорен, и взяли последнее, что у него осталось: ренту в 1000 фунтов. Очень благоразумно. Но если бы вы оставили ему эту ренту, он, несомненно, выплачивал бы вам 5000 в год.

— И это вы находите смешным?!

— Простите, это было очень глупо с моей стороны. Но зачем вам заботиться о деньгах? Вы получите все, что захотите.

— Все, что захочу,— иронически повторила она.— Никогда! И даже если вы предоставите мне все ваши 40 000 в год.

Она медленно пила коктейль, а он внимательно смотрел на нее. На ней было светло-зеленое крепдешиновое платье. Она выглядела очаровательно.

— Нельзя ли аннулировать развод?— сказала она.

— Это выкиньте из головы! Вы имеете 4000 в год. В день нашей свадьбы дам вам еще 4000. Полагаю, что для женщины, живущей с мужем, этого вполне достаточно.

— 8000 в год? Пожалуй, этого мне хватит.

Пожалуй,— иронически повторил он.

— Теперь все так дорого… Каковы, собственно, ваши доходы, Герберт?

— Около 40 000 в год. Но эта сумма уменьшится, если буду каждый месяц приезжать сюда или в Биарриц, чтобы добиться от вас милостивого взгляда.

— Теперь вам осталось недолго ждать. Почему вы не возвращаетесь в Лондон и не принимаетесь снова за работу? Я вовсе не хочу отвлекать вас от дел.

— Другими словами, предпочли бы, чтобы я оставался в Сити и зарабатывал деньги, которые вы потом будете тратить, нежели я был бы здесь с вами.

— Я обещала выйти за вас замуж. Если я осторожна, то делаю это в наших общих интересах.

— Ваша осторожность заходит слишком далеко.

— Думаю, нам пора обедать. Ах, здесь Патти и Филипп,— внезапно воскликнула она и поспешила к вошедшим.

— Дорогая Патти! Как мило ты выглядишь! Я думала, что вы все еще в Англии. Только что встретила мистера Фардаля. Ведь вы знакомы?

Принесли еще стулья, и все маленькое общество расселось. Кроме Патти Малинсон и Филиппа Бартлета были еще леди Софи Труп и Джек Месон, только что вернувшиеся с теннисной площадки.

— Все выпьют по коктейлю,— сказала Мильдред,— мистер Фардаль, вы разбираетесь в них лучше всех. Пожалуйста, заказывайте. Как я рада снова видеть тебя, Патти! Я пережила много тяжелого. В твоем возрасте и не подозревают о таких вещах. Скажи-ка, ты за последнее время слыхала что-нибудь о Гарвее? Очень беспокоюсь о нем. Говорят, он слишком много работает и скверно выглядит. Надеюсь, он позаботится о своем здоровье.

Патти Малинсон принадлежала к молодым девушкам, откровенно выражающим свои мысли. Кроме того, она терпеть не могла своей кузины.

— Полагаю, теперь тебе нечего беспокоиться о нем. У него очаровательная квартирка в Албани — мы недавно пили у него чай — и маленькая вилла в Борн Энде, которая всех приводит в восторг. Мне кажется, он питается очень хорошо.

— Как мило! — воскликнула Мильдред, но голос ее прозвучал фальшиво.— Мой бедный муж! Надеюсь, он чувствовал себя не особенно одиноким. Иногда я испытываю угрызения совести. Мне следовало быть снисходительной и простить ему эту маленькую оплошность. Он никогда не позволял себе ни малейшего флирта.

— Что же, он вознаграждает себя за прошлое.

— Серьезно? — спросила Мильдред.

— Ему очень везет,— продолжала Патти.— Его секретарша самая очаровательная девушка, которую мне когда-либо приходилось видеть. Она полуфранцуженка, полуамериканка. Филипп по уши влюблен в нее. Я ревновала бы, но она не замечает никого, кроме Гарвея. Незадолго до нашего отъезда она была у нас.

— С Гарвеем?

— Да. Они всегда вместе, счастливы и им все завидуют. Три дня в неделю она работает с ним в бюро, в остальное время они играют в гольф и выезжают на автомобиле за город. Они собираются…

— Да?

— Прости, Мильдред. За своей болтовней я забыла о главном. Они собираются пожениться.

— Вот как!

— Оба очень счастливы. Они везде бывают вместе, и Грэйс очаровывает всех. Моя мать обожает ее. Мы хотели взять ее с собой, но она не расстается с Гарвеем.

— Она красива?

— Прелестна,— вставил Филипп,— Держит себя изумительно. Ее манера говорить, одеваться…

— В ней есть шик,— перебила его Патти.— Не только Филипп, многие потеряли из-за нее сердце. Я бы никогда не подумала, что Гарвею так повезет.

— Мой муж — мой бывший муж — обладает, по-видимому, притягательными для женщин качествами, которые скрывал до сих пор.

— Она поддерживала его в трудные минуты, а Гарвей пережил их немало,— сказал Филипп.

— Да. Фирма была накануне краха. Он приходил ко мне просить взаймы,— вставил Фардаль.

— Настоящий роман! — вздохнул Филипп.— Она получила от своего деда наследство в 1 000 000 долларов и продолжает работать в его бюро. Пожалуйста, еще один коктейль.

— Пожалуйста! — сказала Мильдред.— Мы все вместе обедаем. И вы с нами, не так ли, мистер Фардаль?

Все приняли ее приглашение. Мильдред с нежной улыбкой обратилась к банкиру.

— Пожалуйста, закажите по телефону столик в отеле «Де Пари» и выберите меню. Мужчины понимают в этом гораздо больше женщин.

Мистер Фардаль повиновался. Уединение с Мильдред было потеряно, и он знал, что ему предстоит уплатить по счету. Но все гости принадлежали к высшему обществу Лондона, и он видел уже свое имя в газетах.

— Почему ты так часто встречаешься с этим парнем, Мильдред? — спросил Филипп, когда Фардаль вышел.

— Я нахожу его ужасным…— сказала Патти.

— Милые дети,— тихо произнесла Мильдред,— вы должны понять, что женщина в моем положении не может быть достаточно осторожной. Я не должна всюду показываться одна и нуждаюсь в провожатом: при нем всякая сплетня исключена. Никто не предположит, что я флиртую с таким человеком.

— Ты должна это лучше знать,— продолжала Патти,— но, кажется, от него не так легко отделаться.

— С этим я уж справлюсь…

— Он кажется очень добродушным,— заметила леди Софи, которая была юным, жизнерадостным созданием.

— У него много достоинств,— подтвердила Мильдред.— Вот он идет. Не будем больше говорить о нем. Он иногда бывает невероятно чувствительным.

Обед был замечателен. Мильдред возглавляла стол, а мистер Фардаль должен был довольствоваться тем, что заплатил по счету.

Письмо, которое Мильдред писала после обеда, стоило ей много времени и размышлений. Когда оно было готово, она медленно и с удовлетворением прочла его.


«Милый Гарвей!

За последнее время много о тебе думала, и мне было очень грустно слышать, что ты так плохо выглядишь и слишком много работаешь. Я пришла к заключению, что мое решение развестись с тобой было слишком. Поэтому предлагаю тебе приостановить процесс о разводе и приехать на несколько недель ко мне, в мою виллу, и мы начнем новую жизнь. Я не знаю этих отвратительных формальностей, но думаю, что можно помешать непреложному решению. И сообщу моему адвокату, что я так решила. Если это требует жертв, принесу их, лишь бы добиться цели.

Надеюсь, милый Гарвей, что тебе доставит столько же удовольствия читать это письмо, сколько мне писать его. Мне точно о тебе ничего не известно, но я всем сердцем надеюсь, что деловые заботы не слишком обременяют тебя и что во всех других отношениях тебе хорошо живется.

Верная тебе твоя Мильдред».


Мильдред отослала письмо и остальную часть дня провела в отличном настроении. Она отправилась с Фардалем в Каин и, выиграв на его ставке порядочную сумму, сделалась необычайно приветливой.

— Если хотите, Герберт, можем вдвоем поужинать и потом отправиться домой. Это вознаградит вас за обед. Патти — фальшивая кошка. Я не верю ни одному слову из того, что она рассказывала о Гарвее.

— Этот сэр Филипп усердно ее поддерживал.

— Уверена, что они все это сочинили. Патти ненавидит меня и обожает Гарвея. Ей очень хотелось выйти за него замуж. Но это старая история. Где мы ужинаем?

— Где хотите, лишь бы быть вместе.

Хорошее настроение Мильдред продолжалось недолго. Все последующие дни она с тревогой ждала ответа на свое письмо и все обдумала. Если то, что Патти рассказывала, было правдой, и Гарвей действительно любил эту женщину, он приедет сюда или пришлет своего адвоката и пообещает ей ренту в 5000 фунтов при условии, что она согласится ускорить развод. Если же эта история была ложной, он, может быть, вернется к ней. В душе она надеялась на это. Он был очень удобным мужем. Мысль о Фардале всегда связывалась в ее представлении с 40 000 фунтами в год. Но с каждым днем она все мучительнее ощущала свое отношение к нему: он был ей противен.

В течение этих дней ее терпение не раз подвергалось тяжелому испытанию. Она дважды отказалась принять его из-за другого общества, которое было у нее. Когда он протестовал, заявляла, что ее знакомые ничего не знают о ее помолвке с ним и после свадьбы он, конечно, будет принят повсюду вместе с ней. Она просила его подождать еще немного, но ее пальцы, гладившие его руку, были холодны, как лед.

Как-то утром пришла долгожданная телеграмма. Мильдред вскрыла ее и медленно прочла. Телеграмма была отправлена из Лондона:


«Получил твое письмо, очень удивившее меня. Развод уже подтвержден. Желаю тебе всего хорошего. Сегодня утром обвенчался.

Гарвей».


Телеграмма выпала из рук. Несколько мгновений она сидела, не шевелясь, потом обессиленная опустилась на подушки. Итак, ее мечты беззаботно жить подле богатого и равнодушного мужа разбились! И даже не осталось хорошей ренты. От того, что она называла бедностью, ее мог спасти только этот противный выскочка Фардаль. Внезапно эта мысль показалась ужасной, но она вспомнила о своей скромной вилле, о еще не оплаченных в Париже счетах, о 40 000 фунтов в год! Да разве человек с таким состоянием мог быть противен? Даже если он согласится давать ей 4000 в год, она добьется от него еще подарков.

Она выпила кофе и взглянула на разложенные горничной платья.

— Голубое,— приказала она. Это было любимое платье Фардаля.

— Приготовьте ванну, Аннет, сегодня я должна в 12 часов быть готова.

Мильдред предоставила себя в распоряжение массажистки, потом приняла ванну и заботливо оделась. Ровно в назначенный час она вошла в ресторан и встретила Фардаля многообещающей улыбкой.

— Герберт, присядем на диван. У меня новости.

— Новости?

— Мой развод утвердили третьего дня, несколькими неделями раньше, чем я рассчитывала. Я свободна.

— Ах, черт подери, да это чудесно!

— Вы выражаетесь немного грубо, но это действительно очень неожиданно. Рада за вас. Вы были очень терпеливы, дорогой. Я благодарна за это.

— Вы свободны? Можете делать все, что хотите?

— Все, что хочу. Как только формальности будут закончены, мы можем венчаться.

— Поедем в Париж. Там такие вещи устраиваются очень быстро. Мы можем сегодня же поехать и завтра обвенчаться в посольстве. Потом вернемся сюда или поедем в Биарриц.

— Но, дорогой Герберт, прежде надо урегулировать деловую часть.

— Деловую часть?

— Ренту,— тихо произнесла она.

— Из-за этого ждать?— крикнул он с раздражением.— Если я обещаю 4000 в год, то дам их. Но ждать больше не желаю. Не переходите границу, Мильдред! Мое терпение может лопнуть!

— Тише!

— Это всякого вывело бы из себя. Пожалуйста, никаких промедлений. Прикажите горничной уложить ваши вещи. Мы должны поехать ближайшим поездом.

— Герберт, не так бурно. Можно поговорить с вами об одном денежном вопросе?

— Хорошо, только покороче.

— Вы зарабатываете 40 000 в год. Полагаете ли вы, что при этих условиях 4000 в год достаточны для вашей жены? Знаю, какой вы умный и преуспевающий делец, и хочу, хоть мне это и тяжело, говорить с вами по-деловому. Вы мечтаете попасть в высшее общество, но не имеете возможности. Я это сделаю для вас. Я могу принимать всех. Со мной вы будете жить совсем в другой среде. Разве этого мало, Герберт? Вы слушаете меня?

— Да, с большим интересом. Продолжайте.

— Поэтому думаю, вам следовало бы назначить мне 8000 в год. И обещаю, что в вашем доме будет собираться высшее общество, а ваша жена будет самой шикарной дамой в Париже и Лондоне.

— Это немало. Вы, я вижу, хотите конкурировать с кокотками.

— Как вы грубы!

— Правда никогда не бывает грубой. Но оставим пока вашу ренту в стороне. Будете завтра венчаться со мной в Париже?

— Что за глупости! Вы знаете, как адвокаты медлят. Повенчаюсь с вами в тот день, когда рента будет утверждена за мной.

— Понимаю. Я ждал вас целый год, Мильдред. Это тяжело для мужчины. А вы, кроме того, всегда были резки и холодны.

— Время ожидания прошло. Разве вы не рады?

— Но для составления контракта нужны две недели — и я должен опять ждать?

— Что поделаешь? Если вы настаиваете, сегодня же еду с вами в Париж, но ваши адвокаты должны тотчас же приступить к делу. За это время можете жить вблизи меня в каком-нибудь отеле, а там, когда формальности будут закончены, мы обвенчаемся.

— Я хочу венчаться завтра,— упрямо повторил он.

— Это исключено. Велите уложить свои вещи. Я еду к себе и через полтора часа вернусь.

— Хорошо.

Он проводил ее к автомобилю, приказал слуге уложить свои вещи и сел за письмо.

Когда Мильдред в безукоризненном коричневом дорожном костюме вернулась через два часа в сопровождении своей горничной, портье протянул ей конверт. Она узнала почерк Фардаля, вскрыла письмо и прочла:


«Дорогая Мильдред!

Мое терпение иссякло. Я наблюдал за Вами день за днем и пришел к заключению, что Вы самая эгоистичная женщина в мире, бесчувственная и бестактная, не принимающая во внимание переживания других людей. Вы корыстолюбивее любого лавочника в Сити, с которым мне приходилось иметь дело. Вы мне очень правились, и малейшего проявления благородства с Вашей стороны было бы достаточно, чтобы сохранить мою любовь. Достаточно было бы рукопожатия — я не говорю уж о поцелуе. Я напрасно ждал хоть единого признака Вашей благосклонности. И, выражаясь грубо, мне все это надоело. Я уезжаю, прежде чем Вы вернетесь.

Герберт Фардаль».


Мильдред скомкала письмо. Вестибюль отеля был полон народу. Ей поклонилась Патти Малинсон.

— Выпейте с нами кофе, Мильдред.

Мильдред приветливо улыбнулась.

— Охотно, только попудрюсь. Я несколько взволнована. Третьего дня утвердили мой развод и у меня была масса неприятностей с этим ужасным Фардалем. Я старалась ради Гарвея поддерживать с ним дружеские отношения, но в конце концов мне пришлось прогнать его… Через две минуты я вернусь, Патти.

— Держу пари на 5 фунтов,— сказал Филипп Бартлет,— он оставил ее на бобах.


* * *

Прошло два года. В Монте-Карло начался зимний сезон. Поздно вечером в Карльтоне сидела небольшая группа людей. Среди них были три молодые пары: Гарвей и Грэйс, Патти и Филипп Бартлет, ее молодой муж, Джек Мэсон со своей женой Софи. К ним подошел француз и поздоровался с Бартлетом, который представил его остальным как своего старого знакомого.

— Я прихожу сюда каждый вечер. Нигде не бывает так весело, как здесь. Нигде не встретить таких оригинальных людей. Вот там, например, сидит ваша землячка — я забыл ее имя — с наемным танцором.

Филипп попробовал толкнуть под столом ногу француза, но было уже поздно — лицо Гарвея приняло каменное выражение. Этой «землячкой» была Мильдред.

— Эта дама,— продолжал француз, ничего не поняв,— является примером того, как действует на людей атмосфера этого дансинга. Она принадлежала к лучшим кругам английского общества, была богата и держала себя безукоризненно. Говорят, развелась с мужем из-за какого-то пустяка. Несколько месяцев назад она встретила здесь танцора и влюбилась в него.

Эти южане всегда имеют огромное влияние на женщин, во всем отличных от них. Она приходит сюда каждый вечер с этим парнем, подарила ему авто и оплачивает все его счета. Она разошлась из-за него со всеми друзьями и почти разорилась. Ей около 40, и все утверждают, что эта первая любовная афера в ее жизни.

Все молчали. Француз с удивлением обвел их взглядом. Филипп толкнул его наконец так сильно, что он понял и встал.

— Простите,— серьезно сказал он.— Я, кажется, был нескромен. Если кто-нибудь из вас знает эту даму, тысячу раз прошу прощения.

Он ушел. Гарвей зажег сигарету.

— Если это правда, печально,— заметил он,— но, как сказал француз, психологически интересно.

Мильдред вдруг испуганно оглянулась.

— Пожалуйста, налейте мне шампанского скорее и выпейте со мной,— попросила она своего спутника.

— Что беспокоит вас, мадам? — спросил он с почти беззастенчивой нежностью.

— Призрак!