Элизабет Эссекс

В поисках наслаждения


Глава 1

<p>Глава 1</p>

Дартмут, Англия

Май 1794 года


— А я говорю, что никогда не выйду замуж, хотя всегда мечтала стать вдовой, — долетел в угол тускло освещенного балкона ассамблеи молодой женский голос, в тоне которого слышалась насмешка, и уплыл вверх, в темноту, смешавшись с дымом, что вился над горящим концом сигары Джеймса Марлоу.

Чтобы не расхохотаться, Марлоу стиснул сигару зубами. Ему не нужно было выглядывать из-за колонны, чтобы взглянуть, кто это сказал. Он знал, хотя много лет провел в отлучке. Она ворвалась в его мысли нежданно-негаданно, как выстрел.

Лиззи. Никто, кроме нее, не умел столь очаровательно говорить глупости.

— Вдовой? Должно быть, ты шутишь, — отозвался с изумлением второй женский голос, тоже молодой.

— Вовсе нет. Будь я вдовой, имела бы все, что мне нужно: независимость, финансовую стабильность. — Лиззи испустила продолжительный вздох, полный печали. — Как это было бы замечательно. Супружество без мужчины.

— Ты не можешь так думать всерьез!

Второй голос был тихим и слабым.

Его обладательница, очевидно, не слишком хорошо знала свою подругу. Лиззи всегда говорила то, что думала. Всегда. Марлоу с легкостью представил ее дерзкую, вызывающую улыбку, с какой она метала свои суждения как гранаты.

Марлоу улыбнулся и, откинув голову к колонне, сделал глубокую затяжку сигарой. Его мысли закрутились, как стальной часовой механизм, отсчитывающий время. Слишком долго ждал он этого момента. У него все получится.

Строптивая маленькая Лиззи Пэкстон.

Да, она именно то, что нужно. Она просто находка.

Раздавив сигару носком сапога, он вышел из-за колонны.

— Лиззи всегда говорит то, что думает, не правда ли?

При звуке его голоса обе женщины в модных платьях из белого муслина повернули к нему головы. Но лишь одна из них улыбнулась. Чуть заметно. Лиззи.

При виде ее его пронзила острая боль давно зажившей раны. Несмотря на годы отсутствия, несмотря на то, что она стала взрослой, Марлоу все же увидел в красивой молодой женщине, небрежно опирающейся на перила балкона, ту девочку, которую знал когда-то. Те же рыжие волосы. Та же гибкая фигура, движущаяся с кошачьей грацией. Та же загадочная проказливая улыбка.

Лиззи медленно оторвалась от перил и выпрямилась. Белое платье, подпоясанное кушаком из ярко-зеленого атласа под цвет ее глаз, подчеркивало гибкие очертания ее тела. На другой женщине платье могло бы показаться скромным, но на Лиззи выглядело как вызов.

— Это ты, Марлоу?

При всем безразличии тона ее голос охватил его теплом и жгучестью виски. О да, с ней следовало держать ухо востро.

— Собственной персоной, Лиззи.

Она скользнула по нему сияющим взглядом.

— Вернулся с войны, да?

— Вернулся, — подтвердил он с едва заметным намеком на поклон, — закончив службу в Королевском военном флоте.

— Ладно. Чудесно.

Она снова отвернулась в ночь, но он уловил на ее губах вспышку расцветающей улыбки.

Возможно, она вовсе не была равнодушной, какой хотела показаться. Как и ее подруга, бросившая ей умоляющий взгляд. И малоприятный тычок локтем в бок.

— Ах да, Селия, позволь представить мистера Джеймсона Рейфела Марлоу. — Лиззи витиевато махнула в его сторону изящной рукой. — Мисс Селия Берк.

— Капитан Марлоу к вашим услугам, мэм.

Он склонился над надушенной кистью мисс Берк и коснулся ее губами. Щеки молодой женщины зарделись прелестным румянцем.

— Пришел поглядеть на красавицу Селию? Не утруждай себя. Даже здесь, в этой дыре, тебе придется встать в очередь.

Яркие глаза Лиззи смотрели насмешливо, хотя она сурово поджала губы, чтобы скрыть улыбку. Он помнил этот взгляд, ставший особенно эффектным теперь, когда она выросла.

— Да нет, хотя мисс Берк и впрямь поразительно хороша собой. — Он выпрямился и повернулся лицом к своей подруге, из-за которой его детство так внезапно закончилось. — Я хотел увидеть тебя, Лиззи. У меня есть к тебе одно предложение.

На этот раз вместе с глазами улыбнулся и рот. Персиковые губы раздвинулись, явив блеск зубов. Насколько Марлоу помнил зубки у нее были особенно острые.

Бедная Селия Берк, напротив, от подобной дерзости чуть не поперхнулась. Ее светло-голубые глаза расширились от удивления. Должно быть, ей не часто приходилось наблюдать, чтобы джентльмен не остался перед Лиззи в долгу.

— Хорошо, Селия, извини нас. — Лиззи нежно подтолкнула подругу к двери. — С дорогим стариканом Джейми я в полной безопасности, — томно сообщила она.

Послушав ее, можно было подумать, что он старый дряхлый дядюшка. В чем он был готов с превеликим удовольствием ее разубедить.

— Сейчас пришлет сюда мою мать, — заключила Лиззи, когда мисс Берк неохотно удалилась, бросив на подругу через плечо последний взгляд, полный изумления.

Лиззи, не медля ни секунды, повернулась и направилась с балкона в здание, двинувшись дальше по узкому скрипучему коридору для слуг. Тот факт, что Лиззи знала потаенные пути и тайные комнаты зала ассамблеи так же хорошо, как собственный дом, почему-то показался ему чем-то вполне естественным. Просто она такая. И всегда была такой. Неназойливо-пытливое дитя, которое ведет себя так, словно имеет полное право и повод находиться там, где не должно находиться.

— Я не мог не подслушать ваш разговор.

Джеймсон хотел сразу перевести разговор в нужное русло, но загляделся на длинную шею, белизна которой оттенялась яркостью кудрей. Он уехал прежде, чем она достаточно повзрослела, чтобы собирать волосы в пучок. Сегодня в моде были пышные волосы, завитые кольцами, свободными локонами спускающиеся нашею. Но Лиззи, как всегда, плыла против течения.

— Мог, — ворвался в его мысли ее резковатый голос.

— Прошу прощения?

— Не подслушивать. Ты мог не подслушивать, как подобает воспитанному джентльмену, но предпочел обратное.

Говоря это, она продолжала идти, даже не потрудившись обернуться, и он опять уловил в ее голосе насмешку. Какая интригующая самонадеянность. Можно было бы использовать это в своих целях. Она неизменно замышляла какую-то проказу.

Марлоу поймал Лиззи за локоть и завел в первую попавшуюся на пути пустую гостиную. Она с легкостью позволила себя вести, не воспротивившись интимности короткого контакта его ладони с нежной, чувствительной кожей внутренней поверхности ее локтя. Но, шагнув через порог, тотчас как-то незаметно выскользнула из его руки, словно растворилась. От внезапной утраты он ощутил в осиротевших пальцах покалывание. Позволив ей отойти, Марлоу закрыл дверь.

В комнате не горела ни лампа, ни свеча. Лишь лунный свет струился в высокие окна, делая Лиззи похожей на бледное невесомое привидение, парящее в призрачном сиянии. Марлоу к ней приблизился. Лиззи нужна была ему живая, реальная, а не эфемерная, иллюзорная. За прошедшие годы она стала далекой, постоянно возвращающейся мечтой, преследовавшей его во снах, смесью воспоминаний и мальчишеского желания.

На протяжении всех этих лет он почти постоянно думал о ней, вернее, о той, какой представлял ее себе. Она всегда присутствовала в его мыслях, дрейфуя в их сумрачных глубинах. И сегодня он пришел, чтобы ее найти. Чтобы прогнать призраки.

Лиззи сделала скользящий шаг назад и небрежно прислонилась к ручке кресла, демонстрируя безразличие.

— Итак, что ты делаешь в Дартмуте? Разве не должен быть со своими лодками?

— Кораблями, — поправил он автоматически. И улыбнулся. — Большие лодки называются кораблями.

— И ты командовал одной из таких больших лодок? А не слишком ли ты молод для этого?

Скрывая улыбку, она опустила подбородок и взглянула на него из-под каштановых бровей. Очень озорно взглянула. Но он почувствовал теплоту в ее взгляде.

Если ей нужна светская беседа, пожалуйста. Марлоу в ответ улыбнулся.

— Невообразимо такое и представить, верно, Лиззи?

Чтобы получила возможность рассмотреть его получше, он развел руки в стороны.

Но она отвела глаза и пробежала взглядом по скудной обстановке полутемной гостиной.

— Меня так больше никто не называет.

— Лиззи? Я называю. Не могу представить тебя с другим именем. И оно мне нравится. Нравится его произносить. Лиззи.

Ее имя прожужжало во рту, как медоносная пчела, окропленная нектаром. Как поцелуй.

Он приблизился к ней еще, чтобы разглядеть изумрудный цвет ее глаз, приглушенный сумраком, но все равно яркий на фоне фарфоровой белизны ее кожи. Нагнувшись, прошептал:

— Лиззи. Оно всегда звучало как-то… озорно.

На ее подвижном лице промелькнуло выражение настороженности — как будто она вдруг утратила уверенность в себе, в нем, — но так же быстро исчезло под маской равнодушия.

Все же она продолжала изучать его тайком, и Марлоу старался не двигаться, облегчая ей задачу. Встретившись с ней глазами, он ощутил удар под дых. И все его планы и стратегии моментально утратили значение. Одно лишь оставалось важным — чтобы Лиззи заметила в нем мужчину. И ничего важнее этого не существовало.

Но ее лицо ничего не выражало. И он вдруг понял, что она не хотела, чтобы он угадал ее мысли или настроение.

Эта перемена показалась Марлоу неожиданной. В Лиззи, которую он знал ребенком, жизнь била ключом. В каждый миг, в каждое мгновение, в каждый шаг и авантюру она бросалась душой и телом.

Ей было несвойственно равнодушие.

Очевидно, это была всего лишь оболочка.

Сделав осторожный вдох, Марлоу лучезарно улыбнулся ей, желая показать, что заметил, какой она стала очаровательной женщиной.

Он ощутил в ней настороженность — качество, которое прежде не наблюдал.

Наконец Лиззи нарушила молчание, показавшееся ему вечностью.

— Ты так и не ответил, зачем приехал. После стольких лет?

Он выбрал наиболее приемлемый ответ.

— На похороны. Две недели назад.

Мрачную погоду в день похорон невозможно было забыть. Ливень промочил его насквозь. Он продрог до костей. Одно воспоминание об этом вызывало ужасное чувство, застрявшее в животе, как кусок холодной каши, от которого он никак не мог избавиться. Фрэнк не мог умереть. Не должен был умереть. И все же умер. Они нашли его тело, бледное, безжизненное и холодное, с невидящим, устремленным в небо взглядом на берегу Дарта. Он утонул.

По крайней мере так сказали власти. Но Марлоу не поверил. Фрэнка убили. Что он и собирался доказать.

Лепет Лиззи вернул его к реальности.

— Мои искренние соболезнования. — Она потерла ладонью предплечье другой руки, как будто замерзла. — Кто-то, кого я знала?

— Лейтенант Фрэнсис Палмер.

— Фрэнки Палмер? — На какой-то миг она отдалась власти переживаний. Ее полные губы приоткрылись. — Со Стоук-Флеминг-уэй? Это вы с ним ушли в море сколько-то лет назад?

— Да. Десять лет как.

Десять долгих лет. Целая жизнь.

— О, мне очень жаль.

В голосе проявилось сочувствие.

Марлоу обернулся и поймал ее взгляд. Подобная открытость не была свойственна Лиззи. Нет, неверно. Насколько он помнил, она всегда была искренней или по меньшей мере правдивой, но редко позволяла истинным чувствам выйти наружу.

— Спасибо, Лиззи. Но я не для того увлек тебя в эту темную комнату, чтобы отягощать дурными новостями.

— Нет, ты пришел, чтобы сделать мне какое-то предложение.

Озорная улыбка вернулась на место. Лиззи никогда долго не грустила. Ей всегда нравилось делать то, что не пристало.

В его воображении невольно возник образ ее обольстительно выгнутого белого тела в руках другого мужчины. Боже правый, чем таким занималась Лиззи все эти годы, что не следовало делать? И с кем?

Но иррациональное чувство ревности Марлоу поспешно прогнал. Ее недавнее прошлое едва ли имело значение. Более того, малейший опыт с ее стороны лучше отвечал бы его планам.

— Да, мое предложение. Я могу дать тебе то, что ты хочешь. Брак без мужчины.

Она замерла в неестественной для себя неподвижности на неопределенно долгое время, потом сползла с ручки кресла и подплыла к нему. Так близко, что он чуть не попятился. Так близко, что лепестки ее рта застыли от его губ на расстоянии волоса. Затем, подняв свой любопытный носик, подозрительно его обнюхала.

— Ты выпил.

— Выпил, — признался он без зазрения совести.

— Сколько?

— Больше, чем нужно. А ты?

— По-видимому, недостаточно. И не потому, что мне не дали.

Она отвернулась и отошла. Вернее, удалилась, соблазнительно двигая бедрами, как будто не имела представления о хороших манерах. Что выглядело довольно провокационно, хотя Марлоу сомневался, что Лиззи делала это намеренно. Ему на ум пришло сравнение с умной проворной выдрой, которая плещется в спокойных зеленых водах реки Дарт, ныряя и покачиваясь на освещенной солнцем водной глади.

— Выпил или нет, не имеет значения. Я говорю серьезно.

— Ты делаешь мне предложение? Хочешь жениться? На мне?

Она рассмеялась, как будто он шутил. Она ему не поверила.

— Да.

Лиззи взглянула на него более пристально, даже прищурилась. Каштановая бровь оценивающе поползла вверх.

— Ты смертельно болен?

— Вовсе нет.

— Приговорен к смертной казни? — Плавным волнообразным движением она распрямила спину и удивленно вскинула голову, выдав, что ее посетила другая мысль, и светский лоск куда-то испарился. — Собираешься совершить самоубийство?

— Нет и еще раз нет.

Было очень трудно сдержать улыбку при виде столь очаровательного смешения озабоченности и наглости. Наглость победила: она ему мрачно улыбнулась, но подозрительность все еще лежала тенью на ее лице.

— Как в таком случае планируешь ты все устроить и обеспечить условие договора «без мужчины»? Мне нужны какие-то гарантии. Ты же не думаешь, что я настолько легкомысленна, что способна бросить твою или свою судьбу на волю случая?

У Марлоу затеплилась слабая надежда. Значит, она всерьез обдумывала его предложение.

— И все же, Лиззи, думаю, что способна. Я офицер военно-морского флота его величества. Мне поручено возглавить конвой кораблей с осужденными преступниками, следующий в Австралию. Отъезд состоится уже через несколько дней. Последний раз я был дома в Англии четыре с половиной года назад. Всего несколько месяцев. Когда лечился после едва не ставшего фатальным ранения. Намеченное плавание предположительно продлится… лет восемь, ни много ни мало.

На лице Лиззи не осталось и следов сомнения. О да, даже Лиззи могла поддаться внушению.

— Штормы, несчастные случаи, болезни — все это создает условия повышенного риска. И не забывай, что мы все еще в состоянии войны с Францией и Испанией. Да и американцы не слишком нас жалуют. Одно шальное пушечное ядро — и поминай как звали.

— Как в прошлый раз?

— В прошлый раз? Знаешь, умирать мне пока не приходилось.

Уголки ее пухлого рта дернулись кверху. Он ощутил в животе новый прилив жара.

— Ты сказал, что поправлял здоровье после ранения, чуть не стоившего тебе жизни.

— Ах да, на самом деле, но то был всего лишь заряд шрапнели. Прямо в грудь. Слава Богу, осколки впились не так глубоко, чтобы вызвать смерть. Правда, последовавшая горячка чуть не довершила начатое дело.

Ее любопытный взгляд, возможно, даже несколько голодный, скользнул по его сюртуку. Мучивший его жар спустился ниже, занявшись пламенем.

— Хочешь взглянуть?

Он сознавал, что поступает опрометчиво, хотя однажды уже делал это для нее: снимал рубашку на спор. И теперь хотел об этом напомнить.

Лиззи дерзко улыбнулась.

— Хочешь сказать, что сейчас мне даже не нужно тебя подзадоривать?

Чувствуя, как губы изгибаются в улыбке, Марлоу сбросил сюртук, расстегнул рубашку на груди и продемонстрировал на гладкой в целом коже пеструю россыпь шрамов. На этот раз она вынуждена была смотреть.

Да, она смотрела. Ее зрачки в полумраке расширились, и она наклонилась ниже, чтобы приблизить к нему свои полные любопытства глаза. Она всегда была любопытной. Как дикая кошка, живущая в амбаре, когда обнюхивает плошку со сливками, но не рискует попробовать.

Он мог ей помочь. Для чего взял ее правую руку и прижал к своей голой коже.

Это было его ошибкой.

Марлоу сквозь зубы втянул воздух. Ее прохладные проворные пальцы осторожно плясали по поверхности его груди. Боже, какое ненасытное, живое любопытство. И как это невыносимо эротично. Ее прикосновения делали желание насущной потребностью. Господи, спаси и помилуй. Не проведя и двадцати минут в ее компании, он уже испытывал отчаянную потребность окунуться в ее жар.

Это следовало предвидеть. Как следовало быть готовым к стремительному натиску желания, обдавшего его обнаженную кожу порывом обжигающего ветра. Было в ней нечто такое, характерное только для Лиззи, что задевало его тайные струны. То ли как она смотрела на его тело: насмешливо, дерзко и отстраненно, — то ли как улыбалась одними глазами. Хотя на самом деле не имело значения, как это у нее получалось. Важно было только то, что она все еще могла ускорить биение его сердца и вызвать на коже мурашки. Важно было только то, что его пальцы зудели от желания пробежаться по ее белой шее и поцелуями стереть с ее лица бесстыдную улыбку.

«Господи, пожалуйста, пусть она скажет «да», чтобы он смог наконец залучить ее в свою постель хотя бы на несколько дней. Лиззи призвана от природы быть в постели совершенством. Она создана для удовольствия.

Чтобы не поддаться искушению привлечь ее к себе, что могло толкнуть ее на нежелательные действия, Марлоу вытянул руки по швам. Простое прикосновение ее пальцев вызывало у него удовольствие столь острое, что граничило с болью, но он не желал прекращения этой сладкой пытки и терпел ее легкие, как дуновения, поглаживания, затаив дыхание.

— Что ж, — прошептала она наконец. — Не знаю, испытывала ли когда большее удивление.

Это был все тот же Джейми. Она всегда считала, что он не совсем такой, каким казался, — за мягкой скромностью его натуры скрывалась благородная отважная душа. Слишком благородная и честная для его же блага. Будучи капитаном корабля, он встретил грудью смертельную опасность и теперь демонстрировал ей свидетельства пережитого, рассыпанные по груди.

И она, его грудь, поражала своим совершенством. Что стало для Лиззи полной неожиданностью. Теплая, в рельефе мышц, она обжигала кончики ее пальцев. Мальчиком он казался ей хрупким и невзрачным, но теперь был высоким и привлекательным. Годы превратили его в мужчину.

Все эти десять лет она старалась о нем не думать. Но это ей не удавалось. Ее приятель по играм, ее друг, ее совесть, ее мучитель, ее товарищ. Для нее он был воплощением всего того хорошего и правильного, что она ценила в этом мире до того дня, когда, бросив ее, он ушел без оглядки искать лучшей доли в том мире. В мире мужчин. В том единственном месте, куда она не могла за ним последовать.

И все же того мальчика ей не хватало. Отчаянно не хватало. И очень хотелось узнать, сохранился ли он в этом крепком мужчине.

Хотя, возможно, он и не был так уж крепок. Она чувствовала, как под ее ладонью подрагивало его тело. Или, быть может, это ее рука дрожала? Лиззи посмотрела на него украдкой. И его ясные серые глаза, как это всегда случалось, заглянули ей прямо в душу и, как бабочку, пригвоздили к правде.

Ее рука задрожала теперь сильнее. Но она не убрала ее, потому что, похоже, не могла устоять от соблазна погладить его кожу. Потому что это был Джейми. Он притягивал ее как магнит, не прилагая внешне никаких усилий. И она не могла этому противиться. Его грудь под ее ладонью то поднималась, то опускалась, вызывая удивительное ощущение, которое ей так нравилось. Пока она водила пальчиком от шрама к шраму, соединяя усеивающие грудь точки невидимыми линиями, его тело источало электрическое напряжение, каким потрескивает воздух перед грозой.

Его прерывистое дыхание теплым ветром обдавало ее руку. От него веяло мягким запахом виски. И ей захотелось его попробовать. Узнать вкус Джейм и…

Лиззи отдернула руку и отвернулась, чтобы скрыть пронзительный укол захлестнувшего ее желания. Что он помнит? Боже, какой глупой она была девчонкой, уверенной в своей безнаказанности.

Но ей уже давно не двенадцать лет. Собрав в кулак все свое самообладание, Лиззи повернулась к нему во всеоружии развязной дерзости.

— Ты убедил меня, что имеешь все шансы погибнуть. Но зачем мне выходить замуж за младшего капитана? У меня нет желания оставаться с твоими долгами.

Его голос, когда он заговорил, прозвучал как-то странно, с придыханием.

— Долгов нет, смею заверить. Если хочешь, можешь записать свои условия. У меня есть красивый дом, Гласс-Коттедж. У скал над бухтой Красного ущелья. И управляющий, чтобы вести дела и следить за порядком.

Он снова надел на свои широкие плечи сюртук.

— Коттедж?

— Скорее, дом. Достаточно большой, с восемью или около этого спальнями. С красивым видом на море. Он, конечно, не сравнится с Хайтоном, но вполне может стать твоим.

— И ты являешься его владельцем? Сын приходского священника, ты явно преуспел в этом мире.

В чем она никогда не сомневалась.

— Это все военные трофеи, Лиззи. Разве тебе никто не рассказывал? Я сделал состояние в испанских водах.

Она испытала истинную радость заговорщика.

— Как это расчетливо с твоей стороны.

— Ну да, — согласился он со смехом. — Конечно, если ты не выйдешь за меня, все мое состояние, когда я умру, перейдет к моему никчемному кузену Джереми, который, если ты помнишь, умеет лишь пускать пыль в глаза.

— Роксхем? Я думала он давно в Оксфорде или Лондоне.

— Это так. Но он либо вернется сюда, чтобы корчить из себя помещика, либо продаст дом, чего мне бы не хотелось. Это мое единственное условие, Лиззи. Ты не должна его продавать. Что бы ни случилось. Ты там не можешь жить, конечно, но и не можешь продать.

— Не слишком ли сентиментально с твоей стороны, а?

— Возможно, но ради этого я не прочь прослыть сентиментальным. Эти деньги, Лиззи, заработаны потом и кровью, при этом ценой жизни честных людей, настоящих мужчин, перед которыми я в долгу. И будь я проклят, если позволю этой жабе Джереми Роксхему завладеть хотя бы частью моего имущества.

При упоминании имени Роксхема Лиззи наморщила нос.

— Эти чертовы воображалы из Оксфорда думают, что владеют миром.

— И потому, моя дорогая Лиззи, получить дом должна ты. Но сначала следует его увидеть. Он красив и утопает в розах, что Роксхем, в силу своего ума, не в состоянии оценить по достоинству. Денег у меня тоже хватает. И они также станут твоими. После моей смерти ты сможешь распоряжаться ими по своему усмотрению.

Она небрежно дернула плечиком, чтобы показать, что считать его деньги не намерена. Деньги и статус всегда были непреодолимой пропастью между дочерью лорда Пэкстона и сыном приходского священника.

— А как же ты? Мой отец мечтает сбыть меня с рук и дает неприлично большую сумму тому, кто женится на мне.

— И что, нет желающих?

— Тех, кто бы меня устроил. В основном все это бездельники, жадные до чужого имущества.

Ее яркое описание самодовольных, пресыщенных молодых охотников за приданым на дартмутской ярмарке невест заставило его рассмеяться.

— Если станешь моей женой, твоя часть приданого сразу перейдет к тебе. А когда я умру, ты получишь и мое состояние.

Все выглядело так соблазнительно. Идеально простой и честный способ обрести независимость. Но слишком уж заманчивый, чтобы в нем не было подвохов. Лиззи еще раз скользнула взглядом по его высокой поджарой фигуре. Спутанные каштановые волосы, ниспадавшие на его светлые глаза, делали его моложе двадцати четырех лет. Но это было поверхностное и обманчивое впечатление. Было в нем нечто особенное, чего не было в других мужчинах.

Среди ее знакомых, тех, кто пытался за ней ухаживать, были мужчины с более привлекательной внешностью. Но по сравнению с Джейми все они казались заурядными. Он выглядел обычным, пока не заглянешь в его глаза, светло-серые, как штормовое море. Он напоминал волка зимой. Лоснящегося и напористого. Этот яркий образ голодного хищника стал для нее неожиданностью. От прежнего нескладного и бледного юноши не осталось и следа. Его высокая, хотя все еще тонкая фигура обрела теперь жесткость, отточенность и прочность, а за улыбчивостью, озорством и остроумием таилось Нечто почти опасное. Это был мужчина, прошедший огонь, воду и медные трубы.

Кончики ее пальцев от прикосновения к его коже все еще горели.

— Ты и вправду собираешься умереть?

— Вероятность погибнуть выше, чем выжить. В лучшем случае буду отсутствовать долгие восемь лет.

Его рот сложился в осуждающую улыбку, в то время как глаза оставались серьезными. Несмотря на его сухое согласие, подумала она, умирать он как будто не собирается.

— Хм, — усмехнулась она.

— Только не говори, что будешь скучать по мне, — пошутил он.

— Нисколечко. — Для пущей убедительности она повела плечиком. — То есть, конечно, я буду оплакивать тебя должным образом. Носить траур. Пролью слезу или две, потому что ты был вполне милым юношей, но потом память о тебе… угаснет. Сомневаюсь, что у тебя найдется портрет, который я могла бы повесить над камином, чтобы не забыть, как ты выглядел.

— Нет, — рассмеялся он. — Но может, тебя устроит льстивая миниатюра, которую будешь вынимать в нужные моменты и с грустью вспоминать меня.

— Отлично.

— Значит, пойдешь за меня?

Пойдет ли? Почему бы и нет, сказал ей внутренний голос. Это же Джейми, а не один из тех охотников за приданым, которые толпились в зале ассамблеи. Все же Лиззи колебалась. Брак — это на всю жизнь: нерасторжимое, узаконенное ярмо. Если она скажет «да», то не будет пути назад. До самой его смерти. Это выглядело как-то… слишком меркантильно, слишком хладнокровно, даже если идея исходила от Него. Ведь это был ее Джейми.

Одно дело шокировать Селию заявлением о желании стать вдовой какого-то неизвестного, воображаемого человека, и совсем другое — ждать кончины Джейми.

— Я дам тебе знать через несколько дней. Пришлю записку. — Она сделала паузу. — Ты где остановился?

— Нет. Я сам тебя навещу. Если ты вдруг согласишься, нужно, чтобы все выглядело должным образом. Или хотя бы правдоподобно. — На его губах заиграла ленивая хитрая улыбка, затронувшая что-то приятное в ее душе. Утешительное. Но зачем ей это утешение? Он рисковал, как и она. — У меня всего несколько дней.

— Ладно. Приходи, если хочешь.

Она в очередной раз пожала плечами, что уже стало привычкой.

— Лиззи, ты как будто сомневаешься. Может, тебе требуется дополнительный побуждающий мотив?

— Вдобавок к деньгам и твоей смерти?

Он продолжал улыбаться, хотя глаза сохраняли серьезное выражение.

Вскинув голову, она ждала. Джейми никогда не торопился, предпочитая выдавать действия порциями, как кусочки лакомства.

— Как насчет… маленького обольщения?

Она громко хмыкнула, чтобы замаскировать вдруг ставшее неровным дыхание. Для сына приходского священника заявление было слишком неожиданным. Он говорил так самоуверенно, а его глаза, ставшие теперь прозрачными и источавшими почти ослепительный свет, казалось, видел и ее насквозь, как будто он знал, какую дрожь его слова вызывают в ее теле.

Господи всевышний, нужно быть осторожней.

— Не стоит беспокоиться.

Лиззи отвернулась, чтобы уйти от его сверлящего, неподвижного взгляда.

— Какое же это беспокойство? Это удовольствие. Тебе когда-то нравились шалости; Лиззи. Думаю, стоит добавить немного убедительности. Поцелуями.

У нее сдавило грудь и перехватило горло. Дыхание участилось и стало горячим.

— Собираешься убеждать меня поцелуями? Лучше бы предложил мне виски, которого сам уже поднабрался.

Он улыбнулся, как прежде, лучезарно и радостно и извлек из кармана сюртука плоскую фляжку.

— Прячешь спиртное прямо на себе? Как это восхитительно пикантно.

— Что вполне в твоем духе, Лиззи. — Продолжая наблюдать за ней, он вытащил пробку и протянул ей фляжку, очевидно, сознавая, что с ней творится. — Сначала леди.

Приняв фляжку из его длинных пальцев, она сделала пробный глоток. Обжигая рот, напиток наполнил приятным теплом ее горло и желудок. Лучше, чем шампанское, которое бьет сразу в голову. Лиззи позволила себе еще раз щедро приложиться к горлышку.

— Умница, девочка моя.

И бросила ему пустую емкость.

— Я не твоя девочка.

— Должна быть моей, — его пронзительный, насмешливый взгляд подзадоривал ее. — Брось, Лиззи, Отправь меня на смерть счастливым. Это в твоих руках. Или ты еще не знаешь, как это делается?

С его стороны было нечестно дразнить ее так. Она должна была уже давно научиться противостоять вызову. Но она не могла, а главное, не хотела. Почему бы и нет? Джейми вернулся. Наконец. Взрослым мужчиной. Мужчиной, который хотел ее. И скоро снова уедет, возможно, навсегда, возможно, чтобы уже больше никогда не вернуться. Лиззи опустила подбородок и подарила ему свою улыбку, всю без остатка. Его светлые глаза широко распахнулись и потемнели в ожидании. Тогда она приблизилась к нему и притянула к себе его голову.


Глава 2

<p>Глава 2</p>

О да. Лиззи Пэкстон определенно занималась тем, чем не следовало заниматься. Это был не первый ее поцелуй.

Не первый ее настоящий поцелуй. Первый раз они поцеловались на реке тем августовским вечером, когда Марлоу исполнилось четырнадцать. Она была еще такая юная, что ему было даже неловко думать об этом.

Сегодня ее прохладная ладонь поползла вверх по его затылку и запуталась в косице, в которую были собраны его волосы. Она без колебания прижалась к его губам своими и слегка скользнула по ним, приглашая к действию.

Но дальше не пошла, завершив простое действие позой пресытившегося безразличия. У нее не было настоящего представления о том, что делает. Как не было понятия и о том, с кем имеет дело. Зато он обладал избыточным опытом и знаниями, достаточными для них обоих.

Он дерзко улыбнулся про себя. Положил руки ей на бедра, притянул к себе и открыл рот, чтобы сполна распробовать ее вкус. Ее губы, как и руки, были прохладные, еще не разгоряченные его потребностью вкусить ее, заключить в объятия, подчинить своей власти и, наконец, завладеть.

Потребность эта гремела в его ушах грохотом канонады, заглушая здравый смысл. Напряжением воли ему пришлось заставить себя разжать руки, отпустить ее и отступить на шаг, чтобы не совершить то, чего он не должен был делать. Хотя она уже завелась, он никуда не продвинется, если попытается управлять ею. С Лиззи нельзя было спешить. Ее нельзя было заставить делать то, чего она не хотела. И если бы идея исходила не от нее, она бы заартачилась, как упрямый осленок.

Склонив голову, он взял в рот ее нижнюю губу. Ее рот раскрылся, как цветок, медленно разворачивающий лепестки навстречу свету. Боже, ее губы, мягкие и нежные, слегка отдавали корицей. Такие нежные. Такие неожиданно, удивительно нежные, в то время как все в ней состояло из острых углов. Она была восхитительна.

Продолжая медленно утолять свой голод, Марлоу взял ее лицо в ладони. Когда она начала отвечать на его поцелуи пробными, мелкими, жадными клевками, он рискнул коснуться ее языка своим и стал терпеливо ждать, чтобы она последовала его примеру.

И дождался. Лиззи всегда быстро училась и теперь начала обследовать его языком и губами, пока он еще сохранял контроль над собой, пока не захотел поглотить ее всю без остатка. Она была в его руках как яркий солнечный свет и испепеляла его.

Взяв ее лицо в свои ладони, он посмотрел ей в глаза.

— Боже, Лиззи. Ты хоть представляешь, что делаешь со мной? Ты сводишь меня с ума.

Испытывая искушение, он прижал ее к себе и начал целовать со всей ненасытной страстностью, какую испытывал. Запрокинув ей голову, жадно пожирал губами, сознавая, что теряет самоконтроль.

После секундного колебания она обвила руками его шею и обхватила ногами его ноги, как будто, потерпев кораблекрушение, видела в нем свое единственное спасение. Как будто от него зависела ее жизнь. Сквозь шум в ушах он услышал треск разрываемой ткани.

В глубине его существа взорвался вулкан похоти. О Боже, да.

Марлоу приплюснул ее к стене, распяв на дубовых панелях, хотя знал, что не должен прижиматься. Не должен впечатывать ее в стену со всей силы, чтобы ощутить животом тонкие кости ее бедер. Не должен прижиматься к ее маленькой, идеальной формы груди.

Господи, он десять лет ее не видел и совсем потерял рассудок, вспыхнув как порох.

Если он овладеет ею прямо здесь и сейчас, у этой стены, она воспримет это как попытку вынудить ее к браку. Что его ни в коем случае не устраивало. Она должна иметь право выбора. И он хотел, чтобы этот выбор сделала она сама.

Усилием воли Марлоу оттолкнулся от нее, освободив от веса своего тела и дав возможность вдохнуть полной грудью. Разжав ладони, отпустил ее ягодицы. Ее ноги соскользнули на пол. Напоследок он позволил себе еще одну вольность: потерся носом о ее шею, глубоко вдыхая ее запах. Лишь одной ей свойственный цитрусовый привкус. И отступил назад.

Она стояла перед ним без всякой тени притворства: совершенно растерзанная, с горящими, как изумруды, глазами на бледном, омытом серебром лунного света лице. Ее грудь часто вздымалась. Безразличие бесследно исчезло.

— Лиззи.

Он не мог придумать, что еще сказать. На самом деле он вообще был не способен думать.

— Знаешь, — промолвила она, когда ее дыхание успокоилось, — похоже, ты полон сюрпризов.

И выскользнула за дверь, растворившись в темноте, как будто и не была здесь вовсе. Как будто после долгих десяти лет он все это себе представил.

Он не мог думать ни о ком другом, кроме нее, когда наконец добрался до мрачных пределов таверны «Сердцевина дуба» у Уорфлит-роу.

Господи, как же долго он ждал, чтобы наконец добиться Лиззи Пэкстон. Полжизни. Порой ему казалось, что его влечение к ней явилось плодом его фантазии, мальчишеской влюбленности, которую, слишком долго пестуя, он раздул в воображении до вселенских масштабов.

Нет. Никакая обычная влюбленность не могла так долго продолжаться. И никакая влюбленность не заставила бы Лиззи вспыхнуть в его руках как трут.

— Где тебя дьявол носит? — спросил, едва оторвав взгляд от эля, крупный мужчина со светлыми волосами, сидевший в затемненном углу задымленного помещения таверны.

Марлоу привел мысли в порядок, заставив голову работать как должно.

— И тебе добрый вечер. Или, скорее, доброе утро, — ответил он тихо и, бросив на стол свою моряцкую шляпу из фетра с опущенными полями, скользнул на скамью. — Почтил своим присутствием местную ассамблею. Чтобы меня в последний раз увидели.

— Танцующим.

Верхняя губа Хью Макалдена брезгливо изогнулась, и в голосе прозвучало презрение. Он наполнил Марлоу кружку из кувшина, что стоял подле его локтя.

— Вот именно, — согласился Марлоу. — Радуйся, что это выпало мне.

— Я радуюсь. Дьявольски радуюсь, что все выпадает тебе. Мне претит весь этот обман. Меня от него коробит.

— Я тоже не в восторге. Весь план грозит провалом. Но приказ есть приказ. Радуйся, что ты не местный.

Марлоу отхлебнул большой глоток эля.

Его лейтенант и давнишний друг оставался верен своему угрюмому характеру.

— Что я и делаю. И ты это знаешь. — Макаллен пристально на него уставился. — Ты что-то больно долго задержался.

— Пришлось столкнуться с кое-какими осложнениями. — Это было наиболее точное описание встречи и разговора с Лиззи, какое он мог дать. — Хотя, возможно, я нашел способ, как избавиться от одной проблемы.

— Это от какой?

— Дом. И мое имение. Кажется, я придумал, как обойти досточтимого Джереми Роксхема.

Макалден блеснул нечестивой улыбкой, искривившей рот.

— Мы с тобой настоящая парочка шотландских ублюдков. Я весь внимание.

— Пожелай мне счастья.

Марлоу поднял в тосте кружку.

Сквайр и леди Теодора Пэкстон, родители Лиззи, проживали в красивом трехэтажном особняке к северу от города, расположенном на высоком холме с видом на реку Дарт. Дом на вершине был в значительной степени похож на Лиззи: ослепительно яркий и открытый для глаз, с побеленными известью каменными стенами, увенчанными рядом высоких, дерзких фронтонов.

Марлоу даже потрудился нарядиться в свой самый роскошный костюм. Сюртук из темно-синей шерстяной ткани сидел на нем как влитой и очень ему шел. Он даже попытался усмирить свой буйный вихор, безжалостно зачесав волосы назад, чтобы придать себе подходящий жениховский вид. И даже подумывал, не надеть ли вопреки морской традиции и предписанию свою лучшую парадную форму и шпагу, но такая мишура, как серебряные галуны и пуговицы, вряд ли произвели бы на Лиззи должное впечатление, а сквайра Пэкстона могли бы порядком раздосадовать.

Марлоу проглотил подступившую к горлу желчь. Лишь мелочный человек мог пожелать отомстить таким образом Лизиному отцу за то, что тот в свое время бросил его на произвол судьбы. И было не важно, что флот сделал его таким, каким он стал. Всем, чем он стал, ради чего столь упорно трудился, всеми своими успехами он был обязан тому, что являлся офицером Королевского военно-морского флота. Все же несправедливое решение сквайра отправить его прочь в непоколебимой уверенности, что он вправе распоряжаться жизнями простых смертных, по-прежнему терзало Марлоу и болело, как рана, отказывающаяся заживать.

Вероятно, поэтому он страшно нервничал. Сотни раз смотревший в лицо смертельной опасности, он чувствовал, как свиваются в тугой узел внутренности. Прежде он думал, что получить Лиззи будет своего рода забавой и удовольствием вроде чашки чая, а главное — местью сквайру. Или же сильным разочарованием, если она ответит отказом.

Потому что Лиззи была чересчур умна и проницательна, чтобы его план удался.

Но опять же: если бы она хотела с ним расстаться, то так бы и сказала. В чем он ничуть не сомневался. Во всяком случае, до того момента, как поднял тяжелое бронзовое кольцо двери дома ее родителей и позволил ему опуститься с глухим стуком.

Дверь открыли почти сразу. Но не дворецкий и даже не лакей, а сама Лиззи, больше похожая на судомойку.

В старом, вышедшем из моды рабочем платье из простой хлопчатобумажной ткани зеленого цвета, надетом поверх белой полотняной сорочки с рукавами, она ничуть не напоминала леди. Ему лишь оставалось посмеяться над своей попыткой изображать ухажера.

Проигнорировав великолепие его костюма, она нетерпеливо махнула головой, приглашая войти в дом.

— Заходи, — прошептала она.

— А где твой дворецкий? — спросил он, не удосужившись понизить голос.

Уж не влезли ли они в долги, раз остались без прислуги? Это как нельзя лучше отвечало его планам.

— Пошел искать вчерашний день. Я бы предпочла, чтобы наш разговор состоялся без свидетелей.

Она говорила нарочито тихим голосом.

— Стыдишься меня, Лиззи, да?

— Пока что нет. — Она бросила ему полуулыбку. — Но день только начался… Ты рано пришел.

— Извини, что не дождался вечера. Времени в обрез.

— Баллы долой за негалантную пунктуальность. Наверное, морская привычка сказывается? Ты меня подловил. — Она похлопала себя по юбке. — Мне следовало бы сказать «да», чтобы наказать тебя.

— Значит ли это…

Лиззи в знак предупреждения приложила палец к губам, но слишком поздно. Из-за дверей гостиной донесся дрожащий голос:

— Элизабет, дорогая, это ты?

Голос леди Теодоры — он был уверен в этом — моментально вернул его в настоящее. Сколько раз слышал он обращенные к нему ее добродушные вопросы: «Заходите, садитесь, рассказывайте, что вы сегодня натворили».

Лиззи ностальгия не затронула. Она закатила глаза к потолку и наморщила носик. Затем поманила его пальцем и молча направилась по коридору. Но он за ней не последовал.

— Ты не позволишь мне засвидетельствовать почтение твоим родителям? Или меня не примут и отправят прочь, как какого-нибудь коммивояжера?

Каштановая бровь взвилась в досаде.

— Пусть будет по-твоему.

Она пересекла коридор и, держа руки сзади, спиной открыла дверь, прислонившись к порталу. Затем, склонив голову, пригласила его войти в комнату, где сквайр Пэкстон и леди Теодора занимались своими делами: она — вышиванием, он — чтением лондонских газет.

Сквайр Пэкстон отложил газету и, вскинув брови, хотел было встать, но Лиззи выплыла вперед, оставляя его сидеть.

— Мама, папа, вы помните Джейми Марлоу? Он теперь капитан Королевского военно-морского флота Джеймсон Марлоу. Он пришел сделать мне предложение, так что я провожу его в сад, чтобы он сделал это как полагается.

Она бросила непристойный взгляд на его облегающие желтовато-коричневые лосины из оленьей кожи.

— Там на траве ты уж поаккуратнее в этих своих портках.

С этими словами Лиззи вышла вон, не обращая внимания на сдавленный протест матери в ответ на ее почти вульгарные слова о неупоминаемом предмете мужского туалета. Не говоря уж о бесцеремонном описании его намерений.

Марлоу с трудом подавил смех и официально поклонился ее родителям, которые по-рыбьи беззвучно разевали рты. Он мог последовать за их дочерью, как всегда это делал, но те дни остались в прошлом, даже если Лиззи еще не до конца это осознала.

— Добрый день, леди Теодора, сквайр Пэкстон.

Леди Пэкстон тотчас вышла вперед пожать ему руку.

— Мой дорогой мальчик. Как замечательно снова тебя видеть после стольких лет.

Леди была все такая же, какой он ее помнил: маленькая светловолосая женщина веселого нрава. Дочь графа, она в свое время была настоящая красавица. Время смягчило и размыло контуры, остававшиеся все еще четкими у дочери, но сама леди Теодора, теплая, добрая и щедрая, в целом не изменилась.

Марлоу обратил взор на сквайра и застыл на некоторое время в неподвижности, позволив ему в полной мере рассмотреть своего потенциального зятя. С удивлением для себя Марлоу отметил, что сквайр усох, стал как будто меньше ростом и теперь не выглядел устрашающим лордом поместья из прошлого. В его рыжих волосах белели седые пряди, и красное лицо выглядело измученным и усталым. Лиззи, похоже, слишком хорошо над этим поработала.

Сквайр Пэкстон сдержанно поклонился:

— Здравствуйте, капитан Марлоу.

Сделанное ударение граничило с насмешкой. Как это все же славно: даже спустя десять лет вызывать такую тревогу и злобную враждебность. Ждать пришлось очень долго.

Марлоу обнажил зубы, как улыбающийся щенок. Это произвело на сквайра поразительное впечатление: его крапчатое лицо побледнело, оставив паутину фиолетовых прожилок на носу и щеках. Годы его не пощадили.

— Прошу меня извинить. — Марлоу сделал грациозный поклон, гладкий, как вода, демонстрируя леди Теодоре свои безукоризненные манеры. — У меня свидание с вашей прелестной дочерью, и лучше не заставлять ее ждать.

Еще один легкий поклон сквайру Пэкстону, и Марлоу вышел в коридор следом за Лиззи.

Она стояла, прислонившись спиной к французским дверям, ведущим на террасу, с выражением полного безразличия. Не совсем соответствуя образу пылкой будущей невесты.

— Что за непростительная дерзость, мисс Пэкстон. Где, спрашивается, вы набрались таких неприличных словечек?

— Что значит где, капитан Марлоу? — протянула она в ответ. — Нас окружает большой грубый мир. Вам ли не знать?

Он, безусловно, знал. Боже, она неотразима. Даже в этом безобразном мешковатом платье.

— Неудивительно, что они хотят сбыть тебя с рук. И неудивительно, что нет желающих помочь им в этом.

Она бросила на него высокомерный взгляд сквозь прищуренные глаза и плотно сжала пухлые губы.

— Мы уже пошли на попятную, да?

— Ни за что, пока ты жива.

Нет, он не отступится, если она этого не захочет.

— Нет, — поправила она его, бросив на него косой взгляд. — Пока жив ты.

И снова она зашагала прочь, не проверив, пошел ли он следом. Несобранной походкой она вышла из дверей на ухоженную лужайку и дальше, на террасы сада, разбитого на склоне холма.

Продираясь сквозь живую изгородь из тисов, он заметил, как из-под ее простого платья мелькнула пара очень старых, но замечательно красивых бальных туфель, украшенных камнями и вышивкой, на высоких каблуках, совершенно неуместных для прогулок за стенами дома. Как это типично для Лиззи.

— Тебе не кажется, что мы ушли достаточно далеко? Нельзя же оттягивать момент истины вечно.

— Я пришла сюда для уединения. Папа не сразу нас здесь обнаружит.

Да Лиззи всегда все делала по-своему и в удобное для себя время. Его глаза снова переместились на красивые старые туфли.

— Тебе не кажется, что они не слишком подходят для прогулки?

— Мои туфли? Возможно, но я гораздо лучше чувствую себя в красивых туфлях.

— Почему?

— Почему? Потому. Просто потому, что я так чувствую. Почему ты носишь синие сюртуки?

— Потому что я моряк.

— Если ты моряк, почему не носишь форму? И на ассамблее ты был не в форме. И на другой день в городе — тоже.

И снова ему следовало это предвидеть. Проницательный ум Лиззи всегда подмечал существенные детали. Он видел ее всего второй раз, но она умудрилась увидеть его где-то еще. Интересные последуют дни, если она примет его вызов.

— Морская традиция запрещает носить униформу во время отпуска. Но я ношу модные синие камзолы, потому что, как утверждает мой камердинер, они идут к моим глазам.

— У тебя нет камердинера.

— Разве? Откуда тебе знать такие интимные подробности из жизни мужчины? Уж не шпионишь ли ты за мной, Лиззи?

— Твои сапоги потерты, волосы — в беспорядке, а на шейном платке — крошечная дырочка от булавки. Ни один уважающий себя камердинер не позволил бы тебе надеть его в публичное место.

— Как ты наблюдательна, Лиззи.

— Да, конечно. Еще я заметила, что ты стоишь слишком близко.

Она презрительно махнула рукой, отгоняя его подальше.

Но он приблизился к ней еще на шаг.

— А как еще мне наблюдать тебя?

— С расстояния.

Но по ее шее вверх пополз румянец, похожий на абрикосовый джем. Интересно, непроизвольно подумал Марлоу, как глубоко вниз он распространился.

— Но тогда я бы не узнал, что ты пахнешь цитрусами.

— А ты пахнешь виски.

— Это лавровишневая вода. Где еще ты видела меня, Лиззи?

Она повторила томный жест рукой.

— Где-то в городе, наверное. С таким высоким, мрачного вида блондином. В коричневом сюртуке.

Макалден. Им следует быть осторожнее.

— Но синие сюртуки тебе больше по душе. Согласись.

— Ну да. Полагаю, они вполне могут идти к твоим глазам, хотя я всегда считала их серыми, а не голубыми.

— Восприму это как комплимент, что ты вообще заметила цвет моих глаз. Но скажи, зачем тебе понадобилось улучшать себе настроение, надев красивые туфли. Думала, что я отступлюсь от своего слова?

— Может, еще и отступишься. А может, не умрешь, как собираешься.

— Значит, ты решила? Ты это сделаешь?

Она отвела взгляд, надолго уставившись на ближайший утес и в пространство за рекой.

Его самообладание билось птицей о грудную клетку, в то время как он заставил себя стоять спокойно в ожидании.

— Почему бы и нет? — произнесла она наконец. — Возможно, ты как раз тот человек, который мне нужен. Я выйду за тебя.

Жар напряжения в его груди разросся до радости удовлетворения. Он наклонился, чтобы поцеловать Лиззи, но она отшатнулась.

— Тебе нужно получить специальное разрешение.

— Специальное разрешение? Они такие дорогие.

Он дразнил ее. Во внутреннем кармашке его сюртука оно уже лежало — на всякий случай. Одно из преимуществ сына приходского священника, доктора теологии, состояло в том, что он знал нужных людей в коллегии юристов гражданского права.

— Ты сказал, что через несколько дней уезжаешь? Просто не осталось времени для оглашения имен вступающих в брак, а утруждать себя побегом для тайного венчания я не намерена.

Когда он рассмеялся, она нахмурилась.

— Меня бы это никогда не устроило. К тому же, должна признаться, я бы не вынесла всей этой глупой суеты, связанной с побегом. Кроме того, не терплю поездки в закрытой карете.

— Учитывая это, я постарался получить специальное разрешение. — Он широким жестом протянул ей бумагу. — Пожелает ли миледи что-нибудь еще?

— В самом деле?

Он удивил ее. Но только на короткий миг.

— Да. Я хотела бы взглянуть на условия. Папа, конечно, поднимет шум по поводу их принятия, но я намерена начать так, как собираюсь продолжить. Самостоятельно и независимо.

Образ такого избалованного дитя, как Лиззи, воображающего себя независимым, не вызвал у него смеха. При всей ее самостоятельности существовала огромная разница между личными ожиданиями и требованиями окружающего мира. Но она умная девочка, следовательно, скоро научится.

— Как пожелаешь. — Марлоу вынул сложенный лист бумаги. — Я взял на себя смелость набросать черновик. Время — дорого. Если тебя устроят цифры, тебе останется лишь вписать сумму, предложенную отцом в качестве твоего приданного, которым, должен добавить, ты сможешь распоряжаться незамедлительно.

При упоминании денег на поляне, как по мановению волшебной палочки, появился, продравшись сквозь живую изгородь, запыхавшийся сквайр Пэкстон. От него, как от рождественского пудинга, валил пар.

— Элизабет, — начал он на расстоянии, — вот ты где. А теперь будь любезна объяснить, что все это значит, — резким тоном спросил он, вопросительно и грозно косясь на Марлоу.

— Поздравь меня, папа. Я собираюсь выйти замуж, как только все будет устроено.

Вместо того чтобы радостью выразить свое согласие, сквайр нахмурил кустистые брови. Очевидно, это известие не обрадовало его.

— Вот что, Элизабет. Я устал от твоих радикальных идей и новомодных способов ведения дел. Это должны решать мы с твоей матерью. А этого молодого человека мы едва знаем.

Он резко кивнул в сторону Марлоу.

— Конечно, сэр. Я в вашем полном распоряжении.

Сквозящие любопытством кошачьи глаза Лиззи метались от отца к Марлоу и обратно. Брови недоверчиво изогнулись.

— Боже, папа, ты знал Джейми и его семью с самого его рождения.

— Мы, безусловно, знаем его отца, преподобного доктора Марлоу, — не стал отрицать сквайр, — но все нужно сделать по правилам, без этой неприличной спешки. Тебе не нужно вмешиваться, дорогая.

— Папа, — в голосе Лиззи прозвучало предупреждение, — ты знаешь мои чувства. Я обязательно буду вмешиваться. И толкуем мы здесь о моем будущем. Мы с Джейми уже обсудили условия. Думаю, тебе стоит одобрить наше деловое соглашение. Вот черновик предварительных договоренностей.

— Категорически нет. Так дела не делаются. А теперь попрошу капитана Марлоу вернуться в дом для разговора. Настоятельно.

По крайней мере ему хватило ума не ответить категорическим отказом. Марлоу мог лишь догадываться, как бы Лиззи на это отреагировала. Она и без того выглядела чрезвычайно расстроенной.

— Я совершеннолетняя, папа, и хочу сама одобрить эти условия, в противном случае замуж вообще не выйду, — ответила она твердо, хотя Марлоу заметил, что от напряжения уголки ее рта выпрямились. Затем, тряхнув головой, она совершенно изменила тон. — Но в любом случае давайте пройдем в дом. Нам понадобится твой секретарь.

Поцеловав отца в щеку, она прошла вперед, не заметив, как его брови над очками собрались в грозовые тучи.

— Потом срочно отправимся в дом приходского священника, — продолжила Лиззи, — если хотим заключить брак уже сегодня.

— Сегодня? — Лицо сквайра побагровело, как вареная свекла. — Сегодня этого не будет ни при каких условиях.

— Папа, ты должен понять, что Джейми сразу же отправляется в Австралию.

Если Лиззи что-то втемяшила себе в голову, то ни черт, ни сверхзаботливый отец не могли ее остановить. Она уже сорвалась с места, как норовистая лошадь. Следом, не отставая ни на шаг, двинулся Марлоу. Замыкать шествие пришлось сквайру, громко пыхтевшему сзади, как кузнечные мехи.

Она хотела стать его женой. Даже вопреки родительскому неодобрению. Возможно, даже в случае отказа. Она хотела его. И это чувство пьянило Марлоу.

Она, вероятно, не знала, что сделал ее отец, иначе не стремилась бы с таким энтузиазмом стать от него зависимой. Также Марлоу не мог себе представить, чтобы леди Теодора была в курсе, в противном случае не встретила бы его с такой сердечностью.

— Лиззи, — тихо позвал он, схватив ее за локоть.

Слишком уж настойчивым было это желание к ней прикоснуться. Ощутить ее. Предаться триумфу другого свойства. По причинам, отличным от тех, что придумал на приеме в зале ассамблеи.

— Я, конечно, очень польщен твоим требованием поторопиться, но, может, все же стоит дать твоим родителям немного больше времени. Завтра — это тоже достаточно быстро. Согласие твоего отца…

— Нет, — оборвала она, выскользнув из его рук. — Я сказала тебе, что намерена жить само…

— Самостоятельно. Да, я знаю. Но ты не можешь стать независимой, пока он не подпишет условия.

Лиззи закрыла глаза и сжала рот. Впервые в жизни он увидел выражение нескрываемой досады, и ее лицо покраснело от неподдельного гнева. Под прозрачной косынкой на груди проступили пятна жара.

— Разве это много — иметь право голоса в решении собственного будущего? — тихо прозвучал ее голос с примесью горечи.

— Нет. Нет, Лиззи, это не много. Надо только попросить об этом нужного человека.

Она пугающе мало знала реальную жизнь.

— Конечно. Но и тогда мне все равно нужно спрашивать, разве нет?

Ее влажные зеленые глаза были решительными и в то же время удивительно беззащитными. Испугавшись ее взвинченности, Марлоу инстинктивно протянул руку, чтобы до нее дотронуться.

— Мы многому должны следовать в этом мире, Лиззи. Никто не вправе ожидать, что будет всю жизнь плыть своим курсом. Есть еще обязанности, и ответственность, и выбор, и да, даже любовь — все это диктует нам, что можно, а чего нельзя, Просто ты привыкла, чтобы все было по-твоему. — Он протянул ей, сунув в сжатые кулаки, изложенные на бумаге условия. — Прочитай на этот раз внимательно, — велел он мягко, — и я внесу все изменения, какие ты захочешь, перед тем как передать твоему отцу.

С трудом сдерживая вспыльчивость, она выхватила у него бумагу.

— Тогда зачем ты потворствуешь мне? Зачем тебе нужно, чтобы я могла распоряжаться твоим имуществом?

— Вряд ли ты распорядишься им хуже меня. Я моряк, Лиззи, а не гражданский. А ты достаточно разумная девушка. У тебя все получится.

Он провел согнутым пальцем по контуру ее подбородка и снова поразился контрасту между бесконечной мягкостью кожи и твердой линией подбородка.

На лице ее медленно расцвела улыбка, теплая и простодушная, скулы зарумянились.

Господи, как же ему захотелось ее поцеловать. Прямо здесь, на глазах ее отца и всего мира. И она это поняла. Каштановая бровь поползла вверх, подзадоривая его. На днях, скоро, очень скоро, она будет принадлежать ему.

— Как, Джейми Марлоу, — прошептала она, когда его рот опустился к ее губам, — ты стал таким сентиментальным?

К сожалению, леди Теодора выбрала этот момент, чтобы выплыть на террасу в облаке ландышевого аромата со сворой пыхтящих пучеглазых спаниелей.

— О, Элизабет, ты здесь! Идем, посидишь со мной, чтобы обсудить все детали. Я велела накрыть чай. Ты куда?

— Переодеться, мама. А потом — к приходскому священнику для заключения брака.

— Брака? Прямо сейчас? О, Элизабет, моя дорогая, нет! — Неизвестно откуда выпорхнул кружевной носовой платочек. — Нужно сделать какие-то приготовления. Как это будет выглядеть? Я не люблю, когда ты делаешь что-то в спешке.

Лиззи нежно поцеловала мать в щеку.

— Что ж, мамочка, тогда рекомендую тебе закрыть глаза.


Глава 3

<p>Глава 3</p>

В итоге они убедили ее подождать еще один день. Если бы ей пришлось полагаться лишь на собственные чувства, Лиззи немедленно прошествовала бы к священнику. Но подобная спешка создала бы серьезные неудобства ее матери и отцу. Несмотря на различие характеров и на то, что родители частенько выводили ее из себя, Лиззи обожала их и не хотела создавать им трудности.

Особенно она любила свою мать со всей ее очаровательной, забавной эксцентричностью. Лиззи не могла видеть мать несчастной или недовольной тем, что церемония прошла не так, как должна пройти. И раз Джейми не торопился отправиться на другой конец земного шара завтра же, то и у нее не было особых причин для спешки.

И она получит дополнительный день с Джейми. Эта мысль вызвала агонию ожидания. Возможно, завтра ее ждут новые поцелуи.

Папа, конечно, настоял, чтобы все было сделано так, как приличествует между джентльменами, особенно зычно выделив последнее слово, как будто сомневался, что Джейми соответствует этому определению. Он был старомоден до абсурда.

То, что Джейми не только джентльмен, что не вызывало сомнения, но и офицер Королевского военно-морского флота, было очевидно каждому, кто за последние пять лет хоть раз раскрывал и читал дартмутскую газету. Но папа упрямо предпочитал оставаться в неведении.

Еще он настоял на том, чтобы побеседовать с каждым из них в отдельности. Он надолго закрылся с Джейми в своей библиотеке, в то время как ее отправили с матерью в утреннюю комнату, где матушка радостно заворковала о необходимости кружев и свежих шляпных лент для свадьбы, осчастливленная как самим событием, так и поводом для хлопот.

Но вопросы гардероба никогда не вызывали у Лиззи искреннего энтузиазма. Ее куда больше интересовало, о чем шла речь в библиотеке.

Когда ее наконец вызвали, она сразу помчалась в комнату, отделанную панелями красного дерева, чтобы найти Джейми, которого нигде не было видно.

— Что он сказал? Что ты сказал ему?

— Присядь, Элизабет.

Голос ее отца прозвучал устало, но отнюдь не благосклонно в пользу ее свадьбы.

Но Лиззи научилась упрямству на коленях своего отца.

— Ты меня не переубедишь, папа.

— Послушай, Элизабет, мне все это не нравится.

Он покачал головой, упрямый, как бульдог, не желающий разжимать челюсти.

— Почему? Я думала, ты обрадуешься.

Это и вправду был не первый их разговор о достоинствах предполагаемого жениха и даже не второй. Отец с легкостью принимал и даже поощрял предложения других джентльменов, с куда более скромными возможностями, чем у Джейми. Она не понимала ни его возражений, ни упрямой страстной неприязни к Джейми, что лезла из него щетиной, как непослушные пряди рыжих и седых волос, враждебно топорщившихся на голове.

— Мне все это не нравится. Мне совсем это не нравится, — повторил он. — Откуда у него деньги?

У нее не было абсолютно никаких причин сомневаться в имущественном положении Джейми и праве собственности на дом. Подобные факты сквайр Пэкстон мог с легкостью проверить. Она даже согласилась отложить свадьбу, чтобы дать отцу возможность навести справки и отбросить сомнения.

Он не ответил.

— Что именно тебе не нравится? — допытывалась она.

— Мы не знаем человека. Нам ничего не известно о его поведении.

— Папа, я знаю его всю свою жизнь.

— Неправда, девочка, — возразил он. — Ты ничего не слышала о нем — сколько это? — вот уже восемь лет.

— Десять, папа. Он служил во флоте. Воевал. Делал карьеру в своей профессии. Дослужился до звания капитана в таком молодом возрасте. Разве это не свидетельствует о его поведении? Доверие Адмиралтейства разве не является лучшей рекомендацией?

— Но какими средствами он всего добился? Мы не знаем, какой он на самом деле, не знаем его поступков.

— Папа. — Лиззи услышала в своем голосе нотки раздражения. — Я знаю, что ты читаешь газеты. В них писали, кроме всего прочего, что он был отмечен командованием за беспримерную храбрость в Тулоне. Разве это не свидетельствует, что он человек с характером?

Избегая смотреть Лиззи в глаза, сквайр Пэкстон начал говорить, но голос его звучал так тихо, что ей пришлось наклониться к нему, чтобы услышать.

— Я просто не могу тебя ему доверить. Твоя жизнерадостность и стремление к… — Он не мог себе позволить произнести то слово, которое она так жаждала услышать. Не мог пригнать правду ее притязаний на то, чтобы иметь возможность жить так же независимо, как любой мужчина. — Твой темперамент требует жесткой мужской руки. Тебе нужен муж не просто ровня, но тот, кто заслуживает твое уважение.

Она сознавала, что он говорил все это из страха и любви, отцовской любви к дочери, но не могла вынести, когда в ход пошли такие слова, как «заслуживать» и «уважение». Это значило, что он перешел на обычные нравоучения, суть которых сводилась к тому, что ей следовало стать обычной женщиной с «естественными наклонностями» и забыть свою «противоестественную тягу» к учению и независимости.

Это неизбежно должно было расстроить и разозлить ее, заставить наговорить отцу много правдивых, но неразумных слов или просто выскочить за дверь. И у них не было бы ни соглашения, ни брачных условий, ни свадьбы.

— Папа, — предприняла Лиззи попытку выразить в голосе то глубокое убеждение, какое чувствовала. — Ты должен понять. Джейми достоин моего уважения и доверия. До сих пор я не желала даже рассматривать какие-либо предложения о замужестве. Ты должен знать, что я искренне считаю его наилучшим для себя женихом.

Когда отец попытался ей возразить, Лиззи его перебила.

— Папа, а мои чувства в расчет вообще не берутся? — тихо спросила она. — Я хочу выйти за него замуж. Он единственный мужчина в настоящем и будущем, за которого я могу выйти.

Эго все, что она могла сказать отцу о своих личных чувствах и истинных эмоциях.

К счастью, ее слова произвели нужный эффект. Он закрыл лицо ладонью и, прежде чем произнести хоть слово, надолго уставился на решетку камина.

— Я не могу дать тебе своего благословения, но согласие, если без него не обойтись, дам.

— Тех, кого соединил Господь, да ни один смертный не разлучит, — отозвались эхом в просторном каменном нефе церкви Спасителя слова преподобного Марлоу.

Джейми стал ее мужем, по крайней мере на время. Пока Господь не разлучит их.

— Я соединяю ваши руки и объявляю мужем и женой, во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

Хотя, с ее точки зрения, было бы точнее сказать: «Мужем и рабой». Но в целом все прошло наилучшим образом, хотя бракосочетание не отличалось блеском или благопристойностью в силу известных обстоятельств.

Серые небеса грозили пролиться дождем, и отец Джейми, преподобный доктор Марлоу, казался смущенным и каким-то встревоженным. Он то и дело терял нужное место в потрепанном молитвеннике, который сжимали его узловатые артритные пальцы, и бросал на Лиззи нервозные взгляды, как будто ждал, что е минуты на минуту она улетит или бросится стремглав по проходу к дверям.

Бога ради, она еще ни разу никуда не сбегала.

В ожидании начала церемонии Лиззи и сама нервничала.

Вопреки ее ожиданиям вчера им не позволили больше побыть вместе. Джейми отправили прочь, а ее оставили дома заниматься приготовлениями. До самого утра. Чтобы проверить, вернется ли он на самом деле.

Но Джейми находился сейчас здесь. Он вернулся, чтобы дать ей респектабельность и независимость. Да. Ей лучше бы думать о своем новом статусе замужней женщины, а между тем ее сердце обрывалось каждый раз, когда Джейми обращал к ней свои пронзительные серые глаза.

Ее мучило головокружение, и оно усилилось с того момента, когда большая мужская рука Джейми легла ей на поясницу, чтобы проводить ее в ризницу и поставить в журнале свои подписи.

Теперь она окончательно осознала: то, что так стремительно случилось с ней в последние дни, не было иллюзией. И он действительно уезжает.

Она получила то, что хотела.

Дом. Место, где устроит жизнь по собственному вкусу и сообразно своим представлениям.

Ее счастье было почти полным.

Оставалось лишь увидеть дом. В ее голове уже роились идеи, как она обустроит его, как будет учиться управлять домашним хозяйством. Как обучится полезным навыкам и займет достойное место в этом мире. Как проживет жизнь, полную пользы и смысла, а не пустую и напрасную.

Главным достоинством ее матери, приятной и доброй женщины, кроме умения искусно вышивать, была способность очаровывать и радовать всех и каждого, кто попадал в поле ее воздействия.

Селия, как и многие другие молодые девушки, которых знала Лиззи, была не прочь прожить жизнь в роли красивого, радующего глаз дополнения своего мужа. Но Лиззи так не хотела. И не могла.

Она не была создана для безделья и бездействия. Она не могла сидеть без движения, когда должна была находиться на улице, гулять, скакать верхом или ходить под парусом. Чем-нибудь да заниматься. Несмотря на то что Лиззи в совершенстве научилась напускать на себя безразличие, ей никогда не нравилось сидеть сложа руки и скучать.

Потому что она не обладала талантом делать мужчин довольными собой и не имела способности его развить. На самом деле своей проницательной наблюдательностью и острым языком она вызывала у них чувства прямо противоположные: нервозность и неловкость.

Но теперь, надежно защищенная брачными узами, она могла делать все, что хочет. От этой мысли кружилась голова.

В Хайтон-Хаусе состоялся элегантный свадебный завтрак, в котором принимали участие только ее родители и родители Джейми. Мама устроила все, как всегда, красиво и привлекательно. Столы украшали цветы из сада, и их дыхание наполняло влажный воздух раннего лета пьянящим благоуханием. Джейми сидел рядом с ней за накрытым полотняной скатертью столом и выглядел очень довольным. Весь завтрак е восхитительным очарованием он ухаживал за матерью Лиззи и своей собственной.

— Как это досадно, дорогой капитан, — говорила ее мать, — что вы вскоре нас покидаете.

Наблюдать за ним было истинное удовольствие. Этот мужчина, безукоризненно одетый, воспитанный, обладающий непринужденными манерами, с не сходящей с лица улыбкой, был живым воплощением преуспевающего, счастливого жениха.

Уж не привиделся ли ей этот темный мужской голод, промелькнувший в его глазах, когда, взглянув на Лиззи из-под непокорного вихра каштановых волос, он ответил ее матери:

— Мне и самому жаль, леди Теодора, но долг обязывает.

Нет, не привиделся. Потому что отец тоже это заметил или почувствовал. Единственно этим объясняла Лиззи его яростную враждебность и упрямую непреклонность.

И он все еще не успокоился, хотя факт уже свершился. Его лицо продолжало выражать напряженное неодобрение. За столом он сидел с таким несчастным видом, будто ему вырвали зуб и он мучится от дискомфорта и боли.

Его угрюмое молчание явно повлияло и на преподобного Марлоу, от обычной словоохотливости которого не осталось и следа. Священник, впав в неловкое молчание, как будто копировал хозяина дома. Без усилий матушки и Джейми завтрак стал бы сущим бедствием.

— Но перед отъездом вы ведь останетесь с нами здесь хоть на время. И брачную ночь здесь проведете. Я приготовила для вас Голубую комнату, чтобы восточное крыло было в вашем полном распоряжении.

Лиззи чуть не подавилась вином. Брачная ночь? Здесь? Мама ничего ей об этом не говорила. Боже, что за идея! Что бы там ни выражал темный взгляд Джейми, она не была готова к этому в доме своего детства. Она собиралась начать замужнюю жизнь самостоятельно и независимо.

— Благодарю вас, миледи. Но я думал провести вечер в более интимной обстановке. Я снял комнаты в «Рыжем олене».

Джейми говорил ровно и легко, непринужденным тоном, но кожу на шее и щеках Лиззи обдало жаром.

Как глупо. Ее должно было обрадовать, что Джейми позаботился о сохранении природы их отношений в тайне. Это и вправду было счастье, что подробности их брачной ночи не станут достоянием ее родителей и слуг в доме.

— Лучше бы ты позаботился о том, чтобы остаться здесь, — прозвучал грубо и упрямо голос отца.

Вероятно, он выпил достаточно вина, чтобы преодолеть упорное молчание.

— Папа, — попыталась спокойно воззвать к нему Лиззи, чтобы заверить, что с Джейми она будет в полной безопасности, — Я уверена, что Джейми устроил все наилучшим образом. Я всецело в распоряжении своего мужа.

О тьфу. Все получилось совсем не так, как она рассчитывала, и дало скорее обратный эффект. Лицо отца приобрело тревожный цвет баклажана.

— Тогда забирай ее, и покончим с этим!

Переполненный гневом отец хлопнул ладонью по столу, и вино в его бокале выплеснулось через край. Его гнев поверг всех в шоковое молчание.

— Попомни мои слова. Ты пожалеешь об этом безумном начале, Элизабет. Не знаю уж, что на тебя нашло. Ты достаточно хорошая девочка, хотя сумасбродная и своевольная. Я сделал все, что было в моих силах, чтобы видеть тебя живой и здоровой. И уберечь тебя. В том числе и от себя самой. Но теперь больше ничего не могу для тебя сделать. Ты выбрала иной путь, где я бессилен тебе помочь.

Пока сквайр говорил, швыряясь словами как булыжниками, он ни разу не взглянул на Джейми, но сверлил глазами дочь, пока она не зажмурилась, подавленная его злыми, убийственными угрозами.

— Пусть будет так, — продолжал он, не замечая гробовой тишины. — Как постелешь, так и поспишь. Но только не под моей крышей. Убирайся в «Рыжий олень» и будь ты проклята!

Лиззи почувствовала, как ее самообладание лопнуло и унижение горячей кислотой обожгло лицо.

Ей давно следовало привыкнуть к отцовским тирадам. Следовало привыкнуть к непроизвольным всплескам ярости, прорывавшейся каждый раз, когда они не находили взаимопонимания. Это случалось слишком часто. Его неосторожные слова, как и многие другие, брошенные за все эти годы, разозлили ее и сильно опечалили, оставив во рту привкус горечи.

Лиззи на мгновение запнулась, и этого хватило, чтобы Джейми встал и повернулся лицом к ее отцу. О нет. Она не могла позволить, чтобы эта глупая демонстрация переросла в конфронтацию между Джейми и ее отцом. Не могла позволить, чтобы этот день был окончательно и безвозвратно испорчен. Она не могла изменить своего отца, хотя, видит Бог, пыталась. Она лишь могла его игнорировать. Это было ее единственно возможной защитой.

Расправив плечи, она быстро поднялась с места и заставила себя улыбнуться, как будто отец не сказал ни слова.

— Спасибо, мама, за чудесный завтрак. Миссис Марлоу, преподобный Марлоу, благодарю вас. Вижу, Кушинг велел подогнать вашу карету. Джейми, будь любезен, возьми матушку за руку.

Дворецкий ее отца, благослови его Господь, привык к приступам деспотизма сквайра, как и другие, и уже стоял у передней двери, вооружившись от дождя огромным зонтом.

Лиззи не могла себя заставить посмотреть на Джейми, И не стала. Ей было бы невыносимо видеть понимающее, насмешливое превосходство или, упаси Боже, сочувствие в его глазах. Вскинув подбородок, она улыбнулась, как будто гневная вспышка отца ее не касалась, и сопроводила преподобного Марлоу из столовой в вестибюль.

Джейми, когда проходил мимо, провожая к двери и ожидающей карете мать, легко коснулся ее спины, оставив отпечаток тепла.

Лиззи дошла с ними до порога, но отделилась от группы прежде, чем от нее потребовалось что-то еще, кроме слов прощания.

Затем она быстро, как на прорыв, устремилась к лестнице. Но Джейми оказался проворнее и, нагнав ее, схватил за оба локтя, предотвращая бегство. Его длинные пальцы, твердые и обнадеживающие, заскользили вверх к ее плечам.

— Лиззи, — его теплое дыхание тревожно обдало ее шею, — все в порядке.

Она попыталась освободиться из его рук, поднявшись на первую ступеньку, но он был гораздо выше ее. Это было все, что она могла сделать.

Ей следовало помнить, что он скоро уезжает.

— Перестань, Лиззи. Не нужно убегать в такой поспешности, — бархатным клинком проник в ее сознание тихий голос Джейми.

— Пожалуйста, — выдавила она из себя, — не суетись.

Отвернув лицо, она смахнула с глаза тыльной стороной ладони невидимую соринку. Она бы не вынесла, если бы он начал суетиться. Распалась бы на куски.

— Я хочу… переодеться в амазонку.

Уехать, как можно быстрее, чтобы оставить все позади — все эти бесконечные споры, обиды и возмущение.

— Хочешь прогуляться верхом? Сейчас, Лиззи.

Мягкая жалость в его голосе резала ее без ножа.

— Нет. — Сделав глубокий вдох, она повернулась к нему лицом, придав своему выражению обычное безразличие. — Мы поедем верхом. Ты собирался показать мне дом.

— Твой дом, миссис Марлоу.

Лиззи подавила в себе приятную боль, какую испытала, когда он впервые назвал ее новым именем. В его устах оно прозвучало как ласкательное.

— Мой дом. С восемью спальнями и чудесным видом на море. Помнишь, ты сказал, что я должна увидеть его, что ты хочешь показать его мне, пока не уехал. Пожалуйста.

Она подарила ему одну из своих пленительных улыбок, в которой явила свету всю свою любовь к интригам, чтобы скрыть, чего ей стоило это унизительное признание.

— Даже в такую погоду? Как я могу отказать тебе, Лиззи?

Его серые глаза смотрели серьезно, хотя содержали обещание радости. Его слова и ободряющая улыбка обдали ее спину теплом, и она повела плечами, прогоняя ощущение. Не стоит чрезмерно к нему привязываться.

— Я попрошу Уилли оседлать тебе гнедого гунтера. Боже, ты ведь еще не разучился ездить верхом, правда? Не стал подагрическим старым морским волком?

Было гораздо проще, когда она его подкалывала.

Марлоу лениво и понимающе улыбнулся в ответ.

— Подагрическим? Очень хочу доказать тебе обратное, — пробормотал он. — И разумеется, держаться в седле еще не разучился.

В течение получаса они уже оседлали лошадей: Джейми — рослого гунтера, Лиззи — голенастую гнедую чистокровную кобылу по кличке Прозорливая. Погода пополудни прояснилась, и они могли сполна насладиться верховой прогулкой. Путь их лежал вдоль реки к замку, затем вверх по склону Уик-Хилла и через мыс к морю.

Дождь прекратился, и чистый ветер выветрил из головы Лиззи последние воспоминания о злосчастном завтраке. С Джейми было просто чувствовать себя счастливой. Ему хватало такта, чтобы понять, что она не расположена говорить об отце. Напротив, он изо всех сил старался ее развеселить, заставляя смеяться над своими остроумными замечаниями.

Поездка у них получилась спокойная и расслабляющая в отличие от шальных скачек прошлого. Он, как всегда, прекрасно смотрелся на лошади — возможно, даже лучше, чем прежде. Она тайком разглядывала его крепкие прямые плечи и спину. Своей статью он напоминал ей отточенный клинок. В четырнадцать лет он выглядел иначе. Сейчас при взгляде на него у нее внутри все трепетало.

— Расскажи мне еще о доме.

— Дом как дом. С крышей и дверью.

Это походило на игру в шары, перебрасывание односложными фразами. Они удивительно быстро вошли в игривый ритм детства. Хотя в детстве не было такого… Что же это было? Напряжение. Напряжение, граничившее с флиртом. Он достиг в этом настоящего мастерства со своими ленивыми улыбками и спокойными, пронзительными глазами, великолепными, опасными, волчьими глазами. Ей следовало быть начеку. Он ведь уезжал.

— Сколько времени ты там прожил?

— На самом деле нисколько. Я купил дом совсем недавно, когда в последний раз находился в Англии, поправляя здоровье. Просто не знал, что делать с деньгами, и решил… решил, что он очаровательный.

— Сентиментально.

— Да, это то, что отличает джентльмена, владеющего землей. К тому же мне импонировала идея, что я могу куда-то приехать как к себе домой, кроме дома приходского священника, который сейчас занимает мой отец и который ему придется покинуть, когда он выйдет на пенсию.

Кое-что осталось неизменным. Он никогда ничего не скрывал. Всегда честно и открыто говорил о своей жизни и своих надеждах. Он не старался представить себя не тем, кем был. Никогда. И это в нем ее восхищало.

Или нет…

Восхищало, но не побуждало следовать его примеру. Лиззи не имела намерения становиться такой, какой должна была быть в представлении других.

— А сад? Ты говорил о розах.

— Сад очень хороший, но очень старый. Боюсь, что за время моего владения он совсем запустел. У меня по-настоящему нет обслуги. Кроме управляющего мистера Таппера и его жены, которая следит за домом. Нет ни лакеев, ни горничных, хотя есть несколько… — он замялся, подыскивая нужное слово, — земляных рабочих. Землекопов, садовников и прочих.

— И они запустили сад?

Это как-то противоречило здравому смыслу.

— У них много других обязанностей по поддержанию в порядке построек и тому подобное. Словом, они мастера на все руки. Следят за сточными канавами. Так что у них нет времени заниматься цветами, хотя розы и сами по себе неплохо себя чувствуют.

— Я рада, что за домом следят. Значит, смогу переехать сразу же.

— Нет.

Голос Джейми прозвучал тихо и резко, но, возможно, ей это только показалось, потому что, когда она повернула к нему голову, он улыбнулся и спокойно добавил:

— Нет, конечно, без горничных и всего такого. Тебе в той глуши будет одиноко. Уверен, что предпочтешь свой дом в городе.

— Не понимаю, с чего ты это взял. — Неужели она так сильно изменилась? — При всем своем желании я не могу прикинуться, что ты не слышал папу. Может, я и «сумасбродная», но никогда не ощущала одиночества или скуки. И мне не нужны горничные. Но нужны розы.

— Каждой леди нужна горничная, даже тебе, Лиззи. Иначе как сможешь ты выглядеть такой очаровательной в своей амазонке?

— К чему вся эта пустая галантность? Я уже вышла за тебя… можешь больше не убеждать меня. У меня нет горничной. И никогда не было. Хотя мама всегда старалась прислать мне кого-нибудь. Но я терпеть не могу, чтобы вокруг меня кто-нибудь суетился.

Она помахала рукой взад-вперед, словно убирала воображаемую комнату. Но его замечание, что она чудесно выглядит в своей темно-зеленой амазонке, ей явно польстило. Особенно хорошо она смотрелась на фоне идиллического сельского пейзажа. Фасон ее костюма для верховой езды был, наверное, немножко старомодным, но, прекрасно скроенный, он сидел на ней как влитой. Большинство мужчин не разбирались в моде, но любили, чтобы платья подчеркивали фигуру.

— Ты стала такой странной, Лиззи.

Она насмешливо фыркнула.

— В этих словах слишком мало похвалы. Неужели я такая беспомощная, что не могу самостоятельно одеться? У тебя ведь тоже нет камердинера. Разве это делает тебя странным?

— Конечно. Это странно, что я так красиво нарядился без посторонней помощи.

Лиззи чуть не рассмеялась. Он легко вызывал восхищение, когда с таким очарованием иронизировал над собой. И она была готова восхищаться Джейми.

Они свернули на узкую тропинку, по обеим сторонам которой тянулась низкая каменная стена сживой изгородью, пестрящей полевыми цветами. Воздух сладко благоухал ароматами поздней весны.

— Ну вот она, моя земля. Почти шесть сотен акров.

— Хм.

Земля эта была необычайно живописна. Лучше уж сосредоточиться на земле и думать о практичных вещах, а не о его сильных плечах.

— А ссуду нужно выплачивать?

Она много времени потратила на изучение брачных условий, в том числе и тех, что были написаны мелким шрифтом, но упоминаний о выплатах по ссуде не могла припомнить.

— Нет. — Он как будто удивился столь грубому вопросу и нахмурил брови, пряча острый взгляд. — Купил все, расплатившись живыми деньгами и чеками из Банка Хора. Собственность — моя личная, без долгов и залога.

— Как это предприимчиво.

Ее улыбка не скрывала восхищения. Он не мог не быть предприимчивым. Он непременно сдержит все мальчишеские обещания. И станет человеком, достойным всеобщего уважения и восхищения. Человеком, которого она будет уважать и которым будет восхищаться. Это служило больше, чем утешением, и больше, чем рекомендацией.

Лиззи снова повторила про себя предостережение. Он уезжает.

Земля, раскинувшись между группами деревьев, уходила вниз по пологому склону к морю в отдалении. Пастбища по одну сторону тропинки использовались, на них, рассыпавшись точками по дальним полям, паслись коровы и овцы.

— У тебя есть маслобойня? — перешла она к практическим аспектам.

— Я моряк, Лиззи. Я знаю, что такое фал, но не разбираюсь в телках и нетелях. Лучше спроси об этом мистера Таппера. Я его тебе представлю. Все фермы сданы арендаторам. — Марлоу сосредоточил на ней взгляд. — Позволь полюбопытствовать: к чему все эти вопросы?

Поймет ли он? До сих пор ее попытки поговорить с родителями или даже с Селией о необходимости приносить пользу, о достоинстве труда ни к чему хорошему не приводили. И какая разница Джейми, что она собирается делать с фермой, если он вскоре окажется на другой стороне земного шара. Чтобы встретить смерть.

— Просто интересно. В конце концов, это будет мой дом.

— Лиззи, ты не можешь здесь жить. Дом не годится для леди. Я планирую сделать ремонт, но еще много и всякой другой работы. И даже потом, когда спустя месяцы все будет готово, ты сможешь переехать лишь после того, как обсудишь дальнейшие планы его благоустройства с малярами, драпировщиками и прочими специалистами. То есть тебе будет чем заняться, кроме бесцельного времяпрепровождения в залах ассамблеи в поисках неприятностей.

Он считал ее бесполезной бездельницей. Это было обидно. Похоже, она чересчур хорошо играла роль пресытившейся светской барышни.

— Мне всегда нравилось искать неприятности. Это, на мой взгляд, куда логичнее, чем ждать, когда они сами меня найдут. Но ты уже нашел меня, так что теперь я, похоже, не ищу, а смотрю на неприятность.

— Ну да. Но я только шутил, Лиззи. Если хочешь, любуйся снова своими полями.

Лиззи последовала его совету, к своему и его облегчению. Каждый раз, когда их глаза встречались, она ощущала в груди нарастающее напряжение, мешавшее ей дышать. Она натянула поводья, останавливая лошадь, чтобы глубоко вдохнуть свежий влажный воздух, идущий с моря, отдававший запахом соли, земли и зеленеющей травы. Это было божественно.

— Вижу, ты в восторге от полей под паром. Кто теперь у нас сентиментальный, Лиззи?

На этот раз она уловила в его голосе дразнящие нотки. Подъехав к ней вплотную, он остановился рядом; жар его взгляда она почти физически ощущала.

Лиззи повернула лицо к морскому бризу, чтобы охладить вспыхнувшие щеки.

— Не сентиментальная. То, что ты имеешь в виду, называется романтичностью. Знаешь поэтов Мессерса, Колриджа или Блейка?

— Значит, романтичная.

Его серые глаза хотя и продолжали ее изучать, источали тепло и смеялись уголками.

— Хотя скорее практичная. Почему эти поля стоят под паром?

— Не имею ни малейшего представления. Снова адресую тебя к мистеру Тапперу, спроси его. Хотя он, вероятно, скажет то, что будет выше моего разумения, но ты, моя умная девочка, наверняка поймешь.

Джейми протянул к ней руку в перчатке и, чуть касаясь, погладил по щеке костяшками пальцев. Легкое прикосновение пронзило ее как разряд молнии, вызвав дрожь по всему телу и желание выпрыгнуть из собственной кожи.

Чтобы побороть впившуюся в сердце осколками стекла острую тоску, ее первым порывом было сказать ему, что она ни его и ни чья другая умная девочка, но Лиззи промолчала. Потому что это было так. Она была тем, кем он хотел ее видеть. Его женой. По крайней мере сегодня.

Наверное, этот вопрос ее выдаст, но она не могла его не задать.

— Почему? Почему ты женился на мне?


Глава 4

<p>Глава 4</p>

Он не стал притворяться, что не понимает. Слишком честен был для этого.

— Потому что испытываю к тебе влечение. И всегда испытывал. Наверняка ты это знаешь.

Она знала. И ощутила неприятный укор совести, что использовала его и его верность долгу как средство обретения свободы. Хотя инициатива исходила от него самого. Что произошло с ним такое, что заставило быть таким открытым и верным во вред собственному благу?

— А ты?

Он сверлил ее напряженным взглядом, хотя голос прозвучал непринужденно.

Ее, конечно, тоже к нему тянуло. Она считала его красивым; Но с его решительным лицом, ясными глазами, высокими точеными скулами и упрямым ртом, кто, имеющий глаза, стал бы это оспаривать? В нем Лиззи восхищала не только внешность, но и многое другое. Открытость и веселый нрав, пронзительность взгляда. То, что он не устал от несправедливости мира и не возненавидел в нем то, что видел.

Ее могло выдать все, что бы она ни сказала. Лиззи отвернула лицо и, придав голосу продуманную, нарочитую развязность, ответила:

— Потому что обещал мне пахотные угодья и дом. Кстати, где он?

Он позволил ей увернуться от ответа. Пока. Криво улыбнувшись одним уголком рта, Марлоу кивнул в сторону рощицы, появившейся впереди.

— Прямо за теми деревьями.

Обогнав его, она пустила лошадь рысью. Большая мускулистая чистокровка быстро и легко преодолела расстояние до рощи, где тропинка поднималась на гребень чаши в окружении утесов. Там в ее центре и стоял дом.

О, даже сзади он выглядел симпатичным. От удивления и восторга она чуть не задохнулась и сумела овладеть собой лишь после того, как на смену удивлению пришло головокружительное чувство радости, снявшее напряжение.

Это было большое здание из серого камня высотой в два с половиной этажа со сверкающими рядами окон. Слева, дальше по тропинке, высился большой коттедж, за которым виднелась высокая стена и коттедж поменьше, вероятно, с огородом. Еще дальше тянулся длинный блок со стойлами. Лиззи подняла ладонь к губам, чтобы скрыть улыбку искренней радости. Какое блаженное счастье. О да, это ей подходит. Подходит идеально.

Наконец она дома. Ей больше никогда не придется притворяться не такой, какой была и хотела быть.

— Ничего пока не говори. — Джейми поравнялся с ней. — Лучший вид — с фасада. Сначала мы подъедем к конюшне.

Дорожка впереди раздваивалась. Они повернули на запад и, обогнув дом сзади, направились к конюшне. Там было достаточно чисто и опрятно, что при наличии всего одного животного не представляло сложности. Но принять их лошадей никто не вышел.

— Как я уже сказал, слуг нет.

Марлоу спешился и подошел к Лиззи помочь.

— Я сама.

Отказавшись жестом от его помощи, она самостоятельно соскользнула на землю по крупу лошади, как это делала в детстве, когда они отправлялись путешествовать. Чудесное чувство облегчения, которое она испытывала, вызывало у нее ощущение свободной беспечности, позволившее сбросить привычную маску. Стать с ним снова собой было так соблазнительно. Только было это так давно, что она уже забыла это состояние.

— Я знаю, что светских молодых леди считают бесполезными белоручками, но я до сих пор люблю сама ухаживать за своей лошадью.

Лиззи повела свою кобылу в обложенную булыжником постройку.

— Я не считаю тебя белоручкой, Лиззи, — сказал он мягко вдогонку.

Она посмотрела ему прямо в глаза, насколько ей это удалось — ведь уже давно практиковала взгляды украдкой, — чтобы определить, не лукавит ли он. Он не лукавил.

— Спасибо тебе.

Чувство радости в груди расцветало в нечто большее, в нечто более соблазнительное, чему она даже не могла дать определения.

Они расседлали животных и поставили в стойла, повесив тут же рядом экипировку.

Когда вышли во двор, Марлоу — снова воплощение светской галантности — предложил ей руку.

— Идем, я покажу тебе вид получше.

Несмотря на искушение быть открытой, или, вероятно, как раз из-за этого, Лиззи почувствовала себя рядом с его высокой фигурой маленькой и почти побежденной. Он уезжает, снова подумалось ей. Когда он повел ее по посыпанной гравием дорожке, мимо мощеного двора с восточной стороны дома и дальше на широкую лужайку, она слегка отстранилась, не больше чем на полфута, чтобы создать между ними собственное пространство.

— Ну вот, — произнес Марлоу, повернув ее лицом к фасаду дома.

Гласс-Коттедж воплощал в себе все, абсолютно все, на что она могла надеяться и о чем могла мечтать. Фасад смотрел на море и по крайней мере половину первого этажа занимал длинный ряд окон от пола до потолка. Они, как сверкающие серебряные солдаты, маршировали с востока на запад вдоль фасада дома. Над окнами и в виде арки над входом поднимались шпалеры, увитые розами, в беспорядочном экстравагантном множестве рассыпанные по камню розовыми и белыми бутонами, наполняя воздух густым благоуханным ароматом. Вид был совершенно упоительный.

Дом, погруженный в сказочную тишину, будто дремал на солнце в ожидании, когда его пробудят к жизни.

— Что скажешь?

В его голосе звучала радостная гордость, хотя на самом деле ему незачем было спрашивать.

— О, Джейми! — Лиззи не могла скрыть своего восторга и только смеялась от радости. — Как же хорошо, что не облагают налогом розы и окна.

— Лучше пойди и осмотри дом. Но должен предупредить: не завышай свои ожидания. Он очень живописен и полон очарования. Этого не отнять. Почему я и купил его. Но все это время стоял закрытым. Боюсь, внутри будет сыро. Потребуется много сил, работы и времени, чтобы довести дом до ума.

Он пытался заставить ее отказаться от идеи.

— А кто-то не далее как два дня назад изливал восторги.

— Два дня назад ты еще не дала согласия стать моей женой.

— Скрытые мотивы?

— Возможно. Хотя, может, я рассчитывал на еще один поцелуй.

Проверять эту теорию при всей ее соблазнительности Лиззи не собиралась. Он уезжает. Дав глупому трепету желания затихнуть, она легкой поступью направилась к дому.

Дверь тотчас открыла какая-то женщина — по-видимому, экономка: простая, со строгим лицом и строгих правил, в скромном платье из серой саржи и белом крахмальном чепце. Связка ключей на поясе напоминала четки. Живой бастион пуританской морали.

Можно было не сомневаться, что через несколько дней у них начнутся трения. Ведь Лиззи обожала сумасбродства.

«Бастион» первой подала голос.

— Прошу прощения, капитан Марлоу. Я не ждала вас до…

— Не важно, миссис Таппер. Я и сам не собирался приезжать, — сказал он, чтобы успокоить женщину, и указал с улыбкой на Лиззи: — Позвольте представить мою жену, миссис Марлоу. Лиззи, это миссис Таппер, наша экономка, жена мистера Таппера, нашего управляющего.

Миссис Таппер не сумела скрыть удивления при виде своей новой хозяйки, но быстро взяла себя в руки.

— О Господи! Какой сюрприз вы преподнесли мне. Разрешите поздравить вас обоих. Хотите перекусить или чего-нибудь выпить? Я мигом.

При всем волнении ее улыбка была достаточно искренней.

— Да, спасибо, — вставила Лиззи, прежде чем Джейми успел за нее ответить.

Она начнет так, как собиралась продолжать, независимо и ответственно. Ей и миссис Таппер лучше заранее утрясти проблемы, которые могут возникнуть. Она переступила порог и вошла в просторный холл, стаскивая на ходу с рук мягкие Йоркские перчатки для верховой езды.

— Если можно, сервируйте, пожалуйста, чай.

— Прошу прощения, мэм.

Миссис Таппер посмотрела на Джейми.

— Лиззи, Тапперы и сами приехали сюда совсем недавно, чтобы начать приводить имение в порядок. Я нанял их менее двух недель назад, когда вернулся в Дартмут. И пока не стал обставляться и приобретать посуду, в том числе и для чая. Посчитал бессмысленной тратой времени, поскольку уезжаю. Хотел в первую очередь заняться ремонтом.

Миссис Таппер кивнула в мудром согласии и снова перевела взгляд на Лиззи.

— Очень благоразумный план, полагаю, но теперь здесь есть я, чтобы за всем следить. — Лиззи улыбнулась им обоим. — Почему бы вам, миссис Таппер, не показать мне дом, чтобы я могла оценить, что вы уже успели сделать?

Джейми послал миссис Таппер многозначительный взгляд, но о чем он свидетельствовал, Лиззи определить затруднялась. Стандарты ведения домашнего хозяйства по Джейми, с его необходимостью мириться с грубыми условиями жизни на корабле, были, несомненно, низкими, по выговаривать миссис Таппер по этому поводу она не собиралась. Скоро все изменится.

— Слушаюсь, мэм.

Миссис Таппер вытянула вперед руку, чтобы провести их через холл.

— Благодарю вас.

Лиззи какое-то время оставалась стоять в неподвижности, дивясь простору и свету. В холле прямо перед ней с пола грациозно устремлялась вверх полукруглая лестница, напоминая очертаниями изящную лебединую шею. Лиззи непроизвольно поднесла руку к горлу. Не могла поверить, что все это ей не снится.

— Сначала о главном, мэм, — докладывала миссис Таппер. — Отремонтирована черепица на крыше, заменены и запечатаны оконные стекла. Испорченные водой полы под окнами отремонтированы.

Выложенный елочкой паркетный пол сверкал безупречной полировкой. Переступив через порог, Лиззи прошлась по светлому залу для приемов. Стук, издаваемый ее обувью по дереву паркета, приятно радовал слух.

— Здесь тоже были отремонтированы оконные переплеты и двери.

Нет, это не зал для приемов, а салон, а еще лучше — музыкальная комната. Здесь был высокий потолок, а перед эркером с высокими окнами — свободное пространство, идеальное место для фортепиано.

Да. Лиззи ощутила, как в груди разрастается восторг. Хотя на изысканной гипсовой лепнине то там, то здесь потускнела краска, все поражало красотой. Залитая солнечным светом комната, даже пустая, имела гостеприимный вид. В ней стоял густой дух лимона и пчелиного воска. А запаха сырости она пока не уловила.

— Прекрасно. И все это всего за две недели? Отличная работа, миссис Таппер. Значит, фундамент в порядке?

На этот раз ответил Джейми:

— Я вряд л и купил бы дом, который вот-вот развалится, Лиззи, как бы очаровательно его ни обвивали розы.

— Хм. — Потолок тоже украшала красивая гипсовая лепнина. — Ты владеешь домом свыше четырех лет; но только сейчас нашел возможность нанять компетентных людей?

Марлоу не стал спорить. Лишь состроил гримасу, прищурив правый глаз и скривив рот. У него были мягких очертаний губы, и это действовало обезоруживающе.

— Я находился в море. А следить за домом оставил своего кузена Роксхема.

— Ах да, досточтимый Джереми. Что за ужасные родственные связи, Джейми.

— Не моя вина, что сестра моей матери вышла замуж за человека более высокого положения. Свою родовую линию я не запятнал аристократией, — попытался он отшутиться.

Лиззи разделяла его мнение, если не брать в расчет ее матушку. Большинство аристократов не приносили пользы, жили как паразиты и совершенно не заслуживали тех привилегий, которые им полагались. Но в современной политической обстановке никто не желал внимать подобным радикальным, почти революционным идеям. Приходившие из Франции новости были более чем отвратительны.

— А вот он запятнал твой дом отсутствием должного внимания. Надеюсь, ты не снабжал его финансами.

Марлоу не ответил. Что само по себе стало ответом. Слишком он был честный и открытый для собственного блага.

— Что за мерзкий тип, этот твой одиозный кузен. Ты заслуживаешь лучшего.

Губы Марлоу медленно раздвинулись в улыбке, слегка приподнявшей один уголок рта.

— Моя дорогая Лиззи. Это прозвучало на грани сентиментальности.

Его слова дразнили, а внимательные серые глаза подмечали слишком многое. Вскинув подбородок, Лиззи стада подниматься по лестнице.

Наверху было два отдельных коридора. Один шел вдоль северного крыла и вел в глубь дома, а второй располагался в центральной части. Лиззи двинулась по коридору, ведущему в крыло.

— Спальни, мэм, — вставила миссис Таппер, — с небольшими гардеробными. За ними — классная комната и детская, дальше — комнаты для прислуги. Выше — только чердачные помещения.

Вглубь Лиззи не пошла, поскольку не видела применения для детской или классной комнаты, и помещения для слуг останутся пока пустыми и запертыми. При том что ремонт шел полным ходом, в доме ощущалась заброшенность и недостаток внимания. Вернее, его абсолютное отсутствие. Делалось грустно при мысли, что такой красивый дом стоял холодный и заброшенный. Но теперь она здесь, и, следовательно, все изменится. Она об этом позаботится.

— Хозяйская спальня, мэм, сюда, пожалуйста. — Миссис Таппер проводила Лиззи до двери в конце главного коридора. — Остальные комнаты тоже достаточно просторные, но ни одна не может сравниться с этой.

— Прекрасно, — сказала Лиззи, приблизившись к порогу.

Но оказалась совершенно не подготовленной к тому, что ожидало ее по другую сторону двери. Ничто в доме со всеми его огромными пустынными комнатами не могло подготовить ее к поразительному великолепию, открывшемуся ее глазам. Потолок в центре комнаты поднимался вверх красивым куполом, выкрашенным в цвет неба. Закинув голову, Лиззи медленно поворачивалась, разглядывая это чудо в безмолвном восхищении.

— Возможно, сейчас ты их не увидишь, но все небо усеяно маленькими золотистыми звездочками, мерцающими в свете свечей, — прозвучал с порога голос Джейми. — Поэтому я не стал ставить кровать с балдахином. Он закрыл бы вид.

С любопытством, близким к тревоге, Лиззи заметила в комнате кровать — единственный предмет меблировки во всем доме, — застеленную чистыми простынями и вышитым светло-голубым одеялом из муара.

Большая кровать. Большая кровать Джейми, лежа в которой он любуется на звезды.

— Это на самом деле главная причина, заставившая меня купить этот дом. Не розы.

Розы были экстравагантной данью воле Бога, а это — воле человека. Лиззи в этот миг ничего так не хотелось, как броситься на кровать и уставиться на головокружительное чудо. Но чувство неловкости впервые в жизни удержало ее на месте.

Здесь спал Джейми. Может, даже прошлой ночью, в ожидании их бракосочетания.

Лежал один, нагой, в этой постели и, глядя на звезды, думал о ней? Ее кожу на груди и шее опалило огнем, и пальцы затрепетали от воспоминаний о его теле под ее ладонью. Сжав в кулаке перчатки, Лиззи прогнала прочь непрошеный, жаркий образ и прошла дальше в комнату, чтобы обследовать ее полнее.

Край купола и панели на стенах украшала изящная лепнина из белого гипса в стиле Роберта Адама, которая казалась кружевом на фоне бледно-зеленой окраски стен. В стены были встроены угловые горки, окантованные белыми багетами с инкрустацией и завитками узоров из перламутровых раковин, что одновременно производило впечатление сдержанности и витиеватости. Джейми правильно сделал, что купил дом лишь из-за этой комнаты.

— Она выглядит прелестно.

Какая фантастическая удача, что дом, который она получила совершенно случайно, оказался именно таким, о каком она мечтала. От счастья и чувства облегчения у нее кружилась голова. Как будто все эти годы она не дышала полной грудью, а ждала, что вот-вот что-то случится. И это что-то случилось. Наконец-то.

— Можете подготовить эту комнату для меня, миссис Таппер, и перенести сюда мои вещи, когда они прибудут.

— Ты здесь не останешься! — Джейми улыбался и хмурился в одно и то же время. — Лиззи, ты не можешь, Я заказал нам комнаты в «Рыжем олене».

Он говорил совсем как ее отец, когда начинал с ней спорить. И она сделала то единственное, что могла сделать, то, что всегда делала, — отвернулась и пошла к двери.

— Даже мистер и миссис Таппер не остаются здесь, они живут в коттедже управляющего дальше по дороге. Дом на ночь запирается. Я остановился здесь на несколько недель, но ты не можешь жить здесь одна. Я просто этого не позволю.

Он пожалел о произнесенных словах еще до того, как они сорвались с языка. Говорить такие вещи Лиззи было абсолютно, безоговорочно противопоказано. Особенно после скандального утра, которое они пережили. После всего, что знал о ней, он все же умудрился сказать Лиззи то единственное, что гарантированно заставит ее поступить по-своему. Втихомолку и бесповоротно.

Но Марлоу тоже привык делать все по-своему. И даже больше. Он много лет учился командовать кораблями, лейтенантами, боцманами и матросами, которые бросались выполнять его приказы, по одному щелчку его пальцев. Он не только привык к этому, но привык на это рассчитывать.

Чтоб ему пусто было. С французами он и то проявлял больше тонкости, чем с Лиззи, когда хотел их перехитрить. Она уже шагала прочь от него.

— Не будь старой бабкой, Джейми. Я не беспомощна. И никогда не была.

И снова, выходя из комнаты, она повторила этот небрежный взмах рукой, словно отгоняла его от себя. Как будто ему требовалось напоминание.

— Капитан?

Сделав глубокий вдох, чтобы восстановить самообладание, он повернулся к экономке.

— Не стоит беспокоиться, миссис Таппер. Все пойдет по плану. Моя жена не переедет в Гласс-Коттедж. А скажите-ка, не принесете ли вы нам из своего домика чайник чаю или что-нибудь в этом роде?

— Да, сэр. Немедленно все сделаю.

Окликать Лиззи он не стал, но последовал за ней на улицу, чтобы посмотреть, куда она направится переживать его слова.

Она вышла через переднюю дверь в сад. Он дал ей возможность мирно побродить среди цветочных клумб, любуясь морем, пока не надоело. Потом они направились к краю обрыва, откуда открывался вид на воду, и он внимательным взглядом обвел Ла-Манш. Опыт подсказывал, что снова хлынет дождь, и довольно скоро. Над кромкой моря собирались вечерние облака, образуя серые грозовые тучи. Времени вернуться в Дартмут им не хватит. Непогода задержит их в Гласс-Коттедже до окончания шторма.

Хотя ему было не впервой мокнуть до костей, Марлоу сомневался, что Лиззи была к этому привычна. Бледный свет придавал ее светлой фарфоровой коже и ярким волосам больше четкости. При всей своей решительной самоуверенности она казалась фарфоровой статуэткой, тонкой и хрупкой.

Черт бы его подрал. Он не имел права привозить ее сюда. После необдуманной жестокости слов ее отца доставить ей удовольствие поездки представлялось ему довольно простым делом. Но теперь, оглядываясь на заброшенный дом, обрамленный качающимися в сером призрачном свете деревьями, он осязал почти физически исходившую от дома опасность.

Опасность, которую ему предстояло преодолеть.

Но сказать ей это он не мог, как бы червячок вины ни точил его сознание. Он не мог изменить долгу. Как не мог дольше откладывать его исполнение.

— Лиззи, правда, — он завладел ее мягкими тонкими пальцами и ощутил удовлетворение, — мне не по душе твоя идея остаться одной в этой развалюхе.

Элегантный поворот кисти — и ее пальцы выскользнули из его ладони.

— Теперь он стал развалюхой? Джейми, в самом деле, когда еще позавчера был «такой красивый и утопал в розах»? Зачем ты рассказал мне о нем, зачем привез сюда, если не хотел, чтобы я здесь оставалась? Ты знал наверняка, что он меня очарует.

А он хотел очаровать ее не домом. Он хотел очаровать ее самим собой. И воспользовался теми средствами, какие имел в своем распоряжении. И хотя не думал об этом, глубоко в душе сознавал, что перед Гласс-Коттеджем она не устоит, что отдаст дому должное и разглядит его потенциал.

Все же он не мог давить, не мог настаивать, иначе она уперлась бы, как уперлась теперь. И если он чему и научился за последние десять долгих лет, так это терпению и усердию. Он будет терпеливым и усердным и одержит победу над Лиззи.

Над своей красивой, умной, дерзкой женой.

Он подошел к ней сзади вплотную. Ее волосы, распущенные по моде, буйство рыжих волн, ниспадающих каскадом по плечам, скрывали восхитительную кожу ее шеи. Он отодвинул в сторону ее тяжелые пряди, чтобы до нее долетел шепот его дыхания.

— Я тоже очарован. Но не домом.

Внешней стороной кончиков пальцев он провел вверх по белой коже ее шеи чуть позади уха. На коже высыпали пупырышки дрожи. Очень хорошо. Какая чувствительноеть. Лиззи наклонила голову вбок в безвольном согласии, но вдруг отпрыгнула.

— Джейми, там кто-то есть.

— Где?

Она выкинула вперед руку.

— Там какой-то человек. Стоит внизу на дорожке и смотрит на нас.

Она хотела спуститься вниз.

Он твердо потянул ее назад и взглянул туда, куда она указывала. Это был Макалден. Он шел на узкий пляж в бухте, где они прятали рыбачью плоскодонку.

— Наверное, кто-то из землекопов, Лиззи. — Он вернул ее внимание к себе. — С минуты на минуту пойдет дождь. Почему бы тебе не вернуться в дом? А я поговорю с человеком, чтобы присмотрел за лошадьми. Возвращайся назад. Миссис Таппер уже, наверное, собрала чай или что-нибудь в этом роде.

Подтолкнув ее твердо в направлении к дому, он сам зашагал по тропинке вниз, не дав возможности возразить. Макалден, скрывшись из виду, ждал его внизу.

Хью Макалден был тем другом и товарищем, кому можно было доверить собственную жизнь.

Что Марлоу и делал не раз. Макалден, в свою очередь, тоже неоднократно доверял ему свою судьбу.

Наверное, изначально их свело вместе их шотландское прошлое, когда были гардемаринами, а потом стали братьями-офицерами и друзьями. На этом их сходство заканчивалось.

У Марлоу были темные волосы и бледная кожа, у Макалдена — светлые волосы и румянец во все лицо. Где Марлоу ходил в плавание, руководствуясь интуицией и чувством моря, Макалден все сверял с картами и дотошно просчитывал каждое возможное отклонение от плана. Вместе они образовывали сильную команду.

— Прости, что помешал, нарушив уединение. Значит, свершилось?

— Свершилось. Перед тобой счастливый муж.

Макалден недоверчиво хрюкнул.

— Каких же это трудов стоило, чтобы застраховать себя.

— Ты так говоришь только потому, что тебе нечего терять.

— Как раз есть. Только я держу сбережения в безопасном месте под пять процентов, а не важничаю, покупая большие красивые дома.

— Скучно. К тому же это в большей степени отвечает нашим планам. Так дом будет по-настоящему застрахован. Но тебе на время придется передвинуть свою койку.

— Передвинуть? А как же наш план? Как же…

— Временно изменился. Сегодня уже все. Против рожна…

— …не попрешь? — закончил за него Макалден. — И куда мне деваться? Надвигается шторм.

— Не знаю. Над конюшней есть чердак с пустыми комнатами для ребят. Возьми себе самую большую, с камином.

— Простите, капитан, что говорю такие вещи, но у вас вытекли мозги. В конюшне нет камина. Это все равно что на корабле поставить плиту рядом с рундуком, набитым порохом.

— Черт. Я как-то об этом не подумал, — криво усмехнулся Марлоу.

— И по этой причине тебе не стоило транжирить деньги на шикарные усадьбы. Ты моряк, а не помещик.

— На время мне придется стать и тем и другим. Займи тогда домик садовника, раз уж вынужден играть его роль. Я сказал, что ты землекоп.

Макалден в ответ нехотя рассмеялся.

— В моем-то снаряжении контрабандиста. Как бы не забыть нагрести земли под ногти.

Марлоу в ответ улыбнулся:

— Сойдет и так. Только старайся не попадаться на глаза, пока мы не уедем.

— Хорошо. — Макалден согласно кивнул. — А ты?

— Попытаюсь увезти ее в «Рыжий олень», но уж больно она норовистая.

— Ты хотел, чтобы дом стоял нежилой.

— И будет нежилой, как только я уеду. — Марлоу взъерошил рукой волосы. — Хотя она делает странные заявления о переезде сюда.

Макалден состроил кислую гримасу.

— Я говорил тебе, что от нее не будет толку, а одни только проблемы.

— Толк будет. К тому же я не мог допустить, чтобы мою собственность без меня продали. Дом и имение надежно защищены в брачном соглашении. Продать их она не может. Я отвезу ее в город. Все будет хорошо.

Тогда почему внутри у него все сжалось, стоило лишь произнести эти слова? Гласс-Коттедж идеально подходил для уединенного образа жизни, о котором, насколько он помнил, мечтала Лиззи. Но ведь последние десять лет она не жила затворницей? Выезжала в общество, посещала балы и обеды. Была в зале ассамблеи, разве нет? Хотя уединенная терраса, вдали от посторонних глаз, не совсем отвечала светскому образу жизни. Прищурившись, Марлоу взглянул на темнеющее небо.

— А пока моли Бога, чтобы хлынул дождь.

— Думаешь, завывающий ветер с пролива заставит шевелиться ее волосы?

— Я смогу «уехать», мы спокойно приступим к делу, и ни одна живая душа не узнает.

— Даже твоя маленькая женушка?

— Даже Лиззи.

— Какой же ты бессердечный ублюдок, капитан. Неудивительно, что я люблю тебя, — кивнул Макалден удовлетворенно. — Только трудности могут заставить тебя придерживаться плана.


Глава 5

<p>Глава 5</p>

Ее изо всех сил поливал дождь. Она промокла, как амбарная мышь, только была гораздо грязнее. Подол ее платья с прилипшими кусочками сырого мха был вымазан лиственным перегноем. И все это из-за ее подозрительности. Чувства тревоги.

Инстинкт и задетое самолюбие толкнули ее последовать за Джейми по тропинке. Ее нельзя отшвырнуть в сторону, как надоевшую игрушку. И никогда нельзя было.

Что-то еще — почти звериный инстинкт самосохранения — заставило ее остаться, скрываясь в кустарнике, чтобы не попасться на глаза. К несчастью, далекие раскаты грома и завывание ветра с пролива заглушали большую часть их слов. Проклятый дождь.

Одно было ясно. Они говорили не о лошадях. И двинулись не в сторону конюшни.

А на восток, к дороге. Ничто в их поведении, жестах или тоне не указывало, что разговаривал хозяин со слугой. Беседовали равные.

Ужасно любопытно. И чертовски подозрительно.

Землекоп. Какая чушь.

Черт подери. Почему она всегда ждет от людей худшего? Даже ребенком и то отличалась подозрительностью. И любопытством, и колкостью языка, и настырностью. Но главное, подозрительностью.

Вдвойне было неприятно то, что она относилась с недоверием к Джейми. Но чутье ее никогда не подводило. Она за версту чуяла корыстолюбцев вроде его кузена Роксхема. Но только не Джейми. Единственный человек, кому она когда-либо доверяла, был Джейми. Вероятно, это было основной причиной, почему вышла за него замуж. Это и еще его восхитительно голодная, понимающая улыбка. Все же чувство облегчения, какое она испытала, приехав в этот дом, испарилось, оставив липкое ощущение беспокойства и досады.

Поблагодарив провидение, что надела сапоги, Лиззи подняла промокший подол платья и направилась через кустарник к вершине утеса, подогревая в себе с каждым шагом по скользкой грязи отвратительную смесь подозрительности и разочарования.

Какого черта, спрашивается, Джейми задумал что-то скрывать от нее?

В том человеке, землекопе, было что-то неуловимо знакомое, но она никак не могла его вспомнить. Дартмут хотя и был шумным портом, оставался маленьким провинциальным городком. Прожив в нем всю жизнь, Лиззи думала, что знает всех, начиная от мальчишки-булочника и кончая графской горничной. Этот человек был чужой. С загрубелым, загоревшим лицом он имел вид моряка. Возможно, и был одним из странствующих матросов, которые частенько появлялись в портовой части Дартмута. Но такие люди, как правило, не ищут работу и не нанимаются приводить в порядок усадьбы.

Лишь две вещи могли объяснить их фамильярность. Первое: Джейми знал его по флоту. Привезти домой одного из своих менее удачливых или менее способных товарищей, уволенных из флота, чтобы дать какую-то приемлемую работу, вполне отвечало характеру Джейми. Преданным, и сентиментальным, и очень благородным был ее Джейми.

Второе объяснение представлялось более вероятным, особенно с учетом их удаленного местоположения на южном побережье. Человек был контрабандистом, одним из звеньев невидимой сети вольных торговцев, охватывающей все слои общества от низшего до высшего. Каждый, кто имел дела с вольными торговцами, подвергался огромному риску. Джейми был бы дурак, полный, доверчивый дурак, если бы ввязался в это дело.

Но Джейми был не дурак. Если она что и знала о нем, каким он стал за последние десять лет, так именно это. Открытый и честный — да. Но не легковерный. О нет. Только не с такими глазами, от которых не скрыться и которые все видят. Он знает, что делает. Но что, спрашивается, затеял? И почему, почему лжет ей?

Как мог он, капитан Королевского военно-морского флота, оказаться втянутым в столь грязный бизнес, как контрабанда? Эта мысль перечеркивала все, что она знала о нем, о том честном и смелом мальчике, которого помнила, о том мужчине, который вел себя так благородно. Это вызывало у нее страх.

Что, если отец был прав? Что знала она на самом деле о капитане Марлоу? Он вскружил ей голову речами о домах и усадьбах, о личном благосостоянии и убедил горячностью сврих поцелуев. Он сказал ей то, что она хотела услышать. Глупая, глупая девчонка, промокшая и продрогшая до костей.

Рванув через кустарник, она окончательно промокла и теперь дрожала от холода. Крупные капли дождя пропитали насквозь ее полотняную кофточку и холодными змейками сползали вниз по спине, когда она вышла на окраину лужайки.

— Лиззи? Лиззи!

Голос Джейми заставил ее повернуться. Он двигался через сад со стороны дома легким бегом и смеялся, подставив лицо дождю.

— Что, спрашивается, ты делаешь на улице? Иди сейчас же в дом.

— Кажется, мокну под дождем.

Она сказала себе, что не рада ему, хотя ощутила сладкий трепет в животе при виде этой его улыбки. И заставила себя вернуться к холодному чувству беспокойства и неудовлетворенности, заползавшему ей под кожу.

— Кто был этот человек?

— Слуга.

Она не знала, чего ожидала, но точно не этого. Это как-то не соответствовало его характеру.

— Слуга? А что случилось с заявлением «слуги тоже люди»? Нет, как это ты говорил? «Слуги тоже люди и личности и существуют не только для того, чтобы удовлетворять чьи-то экстравагантные запросы».

— Я так говорил?

— Да. Не раз. И получал большое удовольствие, читая мне нотации.

Лиззи отвернулась, чтобы сформулировать следующий вопрос.

Но у него были иные планы.

— Есть другие вещи, которыми я бы сейчас с радостью занялся. Ты насквозь промокла. — Подойдя ближе, он смахнул с кончика ее носа каплю дождя и, сорвав с себя сюртук, накинул ей на плечи. — Послушай. Ничего хорошего не будет, если ты подхватишь лихорадку. А вместо нотаций я лучше доставлю тебе удовольствие.

Когда его большие умелые руки опустились ей на плечи, заставив замереть перед ним в неподвижности, она рефлекторно сжала лацканы, чтобы плотнее укутаться в сюртук. И почувствовала, как снова тает. Его сюртук хранил тепло его тела и запах мужчины, с примесью каких-то пряностей. Лавровишневой воды, как он сказал. Исходившее от его глаз тепло окружило ее уютом и покоем не хуже одеяла. Когда он смотрел на нее так, она могла весь день провести в плену его обаяния, забыв о его подозрительном поведении. Вся ее твердая решимость допросить его начинала таять, как ириска на солнце.

Оставшись в одной рубашке, теперь он мок и мерз под дождем. Дождь затекал ему за ворот и тонкими струйками стекал по спине. Ее взгляд упал на его рукава, где пропитанная водой тонкая ткань, став прозрачной, липла к коже. Сквозь нее четко вырисовывались контуры плеч и мускулатура рук, таких мужских и поразительно рельефных.

Она, похоже, ничего не могла с собой поделать. Не думая, протянула палец и провела по его бицепсу. Затем вниз по внутренней стороне. Контраст между прохладой белого рукава и пышущим теплом, исходившим от его кожи, действовал на нее странно возбуждающе, порождая в ней внутреннюю дрожь. Поддавшись ему, она позволила жару завладеть всем ее телом и прогнать все мысли. Закрыв глаза, Лиззи потерлась лицом о скользкий мокрый шелк его рубашки. Его мышцы под щекой были гладкие, твердые и теплые.

Из его горла вырвался звук, похожий на рычание. Его руки опрокинули ее лицо, и рот медленно приблизился к ее губам. Все это время он наблюдал за ней понимающими глазами, вызывая смутное желание отступить назад.

Но она всегда с готовностью принимала вызов. Ей нравились эти чувственные ощущения, предвосхищающие приливы бесстыдного удовольствия.

Все же в его поцелуе не было ни бесстыдства, ни заигрывания. Едва его рот опустился к ее губам, как она ощутила физическое господство его тела над своим. Его сильная рука твердо и непоколебимо легла ей на затылок. Тепло его ладони закрыло холод дождя, сочившегося сквозь ее волосы. Он схватил ее в охапку и прижал к груди и горячим губам. Целуя, тискал, истязая ее рот своей откровенной жадностью, заставляя раскрыться.

Запрокинув ее голову, он обездвижил ее, чтобы, не имея возможности двигаться, она открылась ему.

Ей оставалось лишь покориться и позволить волне ощущений утопить ее сомнения. Она сама превратилась в сплошное ощущение его рук, удерживающих ее в неподвижности, гладкости его кожи, слегка шершавой на щеках и подбородке и мягкой на губах, прижатых к ней в жадном поцелуе, и поразительно сладкого вкуса его рта, когда переплелись их языки.

Ее окатила волна жара и еще чего-то, что она определила как желание. По ее телу побежали мурашки, и соски стали невероятно чувствительными от соприкосновения с холодной мокрой тканью сорочки.

Звук звериного удовлетворения, вырвавшийся из ее груди, и ее ощущение своей покорности привели ее в чувство. Она не создана для покорности.

Лиззи сомкнула губы и отвернулась.

Он резко отпрянул.

— В чем дело?

Его голос прозвучал низко и хрипло.

Она закрыла глаза, не выдержав его острого взгляда, и покачала головой. Он прислонился к ее лбу своим, не давая отвернуться или собраться с мыслями.

— Лиззи. — Его теплое дыхание создавало волнующий контраст с холодом дождя. — Ты дрожишь. Господи, ты совсем замерзла. Идем.

Взяв ее за руку, он стремительно припустил по лужайке. Инерция увлекла Лиззи следом. Дождь и мокрая трава расплылись в размытое серое пятно. Они мчались к дому, как дети и, бездыханные, ввалились в переднюю, оставляя на полу лужи дождевой воды.

Но Джейми уже давно покончил с детством. Едва оказавшись за дверью, он захлопнул ее ногой и, прижав Лиззи спиной к полированной дубовой панели, схватил ее за локти и приник поцелуем к ее рту.

Поцелуй был жестким и требовательным. Заключив ее в объятия, он подавил ее господством своих рук и губ. От холодного дождя его кожа была влажной, а губы имели вкус весенней родниковой воды, прохладной и свежей. Желая узнать ее вкус, он слегка надавил пальцами ей на подбородок, заставив ее губы раскрыться. И скользнул внутрь языком, приведя в смятение ее чувства.

Теряя равновесие, Лиззи схватилась за него, чтобы не упасть, и прильнула к его теплу, которое, как пар, исходило от его тела.

— Бог мой, Лиззи. — Он провел языком вниз по ее шее до ямочки у ее основания, заставив Лиззи вздрогнуть. — Сначала извлечем тебя из этой мокрой одежды и потом осуществим наши брачные отношения. Без промедления.

Его слова голодным, жадным волком прокрались по ее коже. Ее дыхание стало неровным, и соски в промокшем корсете затвердели. Мысли путались.

— Я думала, у нас брак по расчету, соломенный.

Это она хваталась за соломинку, чтобы выиграть время и собрать воедино свои растерянные мысли и чувства. Ей нужен был прежний Джейми, которого, как ей казалось, она знала, а не этот мужчина с его напором и непреклонной решительностью, которому она еще не научилась доверять.

Лиззи попыталась вывернуться, соскользнуть с каменной крепости его груди. Найти слабое звено в броне его самоуверенности. Он позволил ей повернуться и разогнуть спину в его руках, но объятий не разжал. Его ладони сжимали ее талию, и пальцы гладили кожу при каждом ее движении. Пригнув голову, он пощекотал подбородком ее шею.

— Возможно, — прошептал он ей в ухо, — но кто нам мешает получить еще и удовольствие? По крайней мере сегодня. В доме никого нет.

— Нет. Я должна подумать. Я не хочу…

— Не лги мне, Лиззи. Ты хочешь. Нельзя так целоваться и говорить, что ничего не чувствуешь. Ты хочешь моих прикосновений также сильно, как я твоих. Согласись. Ты знаешь это не хуже меня. И знала уже, когда целовалась со мной в зале ассамблеи. Нам этого не избежать.

Его взгляд, острый и темный, жег ее, как расплавленная сталь, в нем сквозило еще что-то похожее на муку. Отчего ей даже было больно на него смотреть. И слишком больно, чтобы лгать.

— Да.

Кем бы он ни был, кем бы ни стал, он по-прежнему принадлежал ей. Ее Джейми. Навсегда. Неизменно.

Он усилил натиск, покрывая поцелуями ее шею сверху до тонкой кожи над ключицей. Напористое тепло его губ проникало под кожу и в кости, размягчая ее тело. Каким-то образом она почувствовала, что он улыбается.

— Я не могу терять время, Лиззи, — поддразнил он ее своим тихим, вкрадчивым голосом. — Я вот-вот покину отчий дом, чтобы вступить на тропу, ведущую к могиле. И я хочу тебя. Я хочу тебя, Лиззи. Никто другой мне не нужен. Только ты одна.

Она забыла даже дышать. Жар и боль в его словах обращались в мед в ее груди. Ее губы приоткрылись, дрожа от ее учащенного неровного дыхания. Его поцелуй заставил их замереть.

— Позволь мне любить тебя.

Слова невыносимой, неотразимой сладости. Как долго ждала она, чтобы их услышать? Против подобной открытости она не имела защиты.

Ее глаза закрылись, ноги подкосились. Его руки приняли вес ее тела. Он притянул ее к своей груди и поцеловал.

Лиззи отдалась воле его губ, рта и языка, с которым ее собственный язык кружил в страстном танце. Она чувствовала в груди стеснение, как будто что-то мешало ей дышать и только он мог ей помочь. Руки Лиззи пробежали вверх по его мощной шее, зарылись в густых волосах, распустив косичку, и притянули ближе к себе. От него исходил пьянящий запах, сильнодействующее сочетание дождя и кожи мужчины.

Не разрывая поцелуя, он слегка ослабил объятия, чтобы приподнять ее.

— Идем, — шепнул у ее губ, подхватывая Лиззи на руки. — Позволь отнести тебя в постель.

О да. Она обвила руками его шею и притянула к себе, стараясь облегчить боль, теснившую грудь. Прижимая ее к себе, как будто ничего не весила, Джейми взбежал по лестнице, перескакивая через ступеньки. Нежась в его тепле, она потерлась носом о его шею. Его пульс бился ровно и сильно, в то время как её собственный был слабым и прерывистым.

В спальне он посадил ее на кровать, а сам бросился разжигать в очаге огонь.

— Тебе нужно согреться.

Внезапная утрата его тепла напомнила, почему ей так неуютно и холодно в промокшей амазонке. Холод слегка вернул ей способность хоть что-то соображать. Сомнения, которые она с такой легкостью отбросила, снова вернулись, настойчивые и требовательные. Она должна установить между ними дистанцию в физическом и эмоциональном смысле. Прежде чем лечь с ним в постель, ей нужно было понять этого нового Джейми, ставшего слишком сложным для понимания.

— Я не дам тебе покорить меня вот так, с наскока. Она придала голосу больше твердости. — Ты уезжаешь, — сказала, не зная, кому напоминает — себе или ему.

— Слишком поздно. Дело сделано. И мы здесь.

Он одарил ее своей очередной понимающей улыбкой, в то время как его взгляд блуждал по ее лицу, изучая, как будто хотел запомнить, как запоминают поэтические строчки.

— Ты уезжаешь.

Какая ничтожная защита, но ничего другого она не могла произнести. Это было единственное, что имело смысл.

— Да, Лиззи. Но я хочу тебя. Сейчас. Сильно. Давай доставим друг другу наслаждение, пока у нас есть такая возможность, — сказал он настойчиво. — Чтобы хватило на всю жизнь.

Но хватит ли его на всю жизнь? Удовольствие, которое он ей уже доставил, довело ее до дрожи и почти лишило дара речи. Ради его прикосновений она была готова забыть свои сомнения. Что еще узнает она и ощутит, когда его нагое мускулистое тело ляжет рядом? Какие еще скрытые в ней источники наслаждения откроют ей его длинные проворные пальцы?

— Я обещаю. В наслаждении есть сила и свобода, Лиззи. Они ждут тебя. Я научу тебя всему, что нужно знать.

Его спокойный, сказанный тихим голосом призыв пробил к ней дорогу, нарушив защитную броню.

— Всему? — ахнула она. — А кто научил тебя?

Густой серый цвет его глаз медленно теплел в уголках, пока они не сузились до щелок.

— А ты не знаешь? Нас окружает огромный мир.

— Ты говорил, что… никто и никогда…

Но конечно, у него имелся опыт. Он мужчина. Мужчина, который жил в этом огромном мире, ходил по морям и видел другие континенты. А Лиззи нигде не бывала дальше Лондона. И вряд ли побывает. Он уезжает. И второй шанс ей уже никогда не выпадет.

— Я имел в виду настоящий брак, Лиззи. Я никогда не хотел ни на ком жениться, кроме тебя.

Джейми потерся подбородком о ее шею, в то время как его руки заскользили вниз по ее спине.

— Я скажу тебе, чего я хочу. — Его голос звучал тихо, но настойчиво, дыхание обжигало ухо. — Я хочу положить тебя на середину этой кровати и снять с твоего хорошо упрятанного тела все одежды до последнего лоскута, пока ты не останешься совершенно нагая, и тогда я обследую каждый скрытый дюйм твоей кожи. Потому что, хочешь — верь, хочешь — нет, я уже проделывал это раньше. И несмотря на все твои попытки прикинуться искушенной, я ни за что не поверю, что ты тоже имела подобный опыт.

Его серые глаза, проникнув за линию обороны, раздели догола ее душу. Как будто он знал. Знал, что, несмотря на то что никогда этим не занималась, она этого хотела. Лежала ночью без сна, прислушиваясь к пульсирующим ритмам тела, и мечтала о ласках любовника. О его ласках.

По ее лицу и шее разлилось тепло. Она отвернула голову, но это лишь дало ему свободный доступ к ее шее. Он нежно куснул ее, и острый прилив удовольствия пошатнул последний из ее оплотов. О да, он точно занимался этим раньше.

Марлоу сбросил с ее плеч влажный сюртук и стащил плотно облегающий жакет, открыв под ним полупрозрачную ткань кофточки. Затем пробежал рукой по шнуровке ее корсета.

— Знаешь, Лиззи, — его тихий голос прозвучал непререкаемо, — обещаю, что сделаю твое ожидание очень-очень стоящим.

Он прихватил губами мочку ее уха, одновременно гладя рукой скрытую под рубашкой грудь.

Ее потряс еще один всплеск жара и желания. Ресницы опустились, голова откинулась назад, и тело изогнулось в его ладонях.

— О да. — Он поднял ее руки над ее головой и, склонившись над ней, припечатал весом своего тела. Она чувствовала его огонь и силу. — Очень-очень стоящим.

Когда он раскрыл ее кофточку, из ее горла вырвался высокий пронзительный звук. Второй рукой он развязал тесемки на ее сорочке и, стащив вниз, обнажил округлость груди над границей корсета. От одного его взгляда ее соски затвердели до болезненности.

— Позволишь мне к ним прикоснуться, Лиззи?

— Господи, да.

Завороженная, она смотрела, как его пальцы легко коснулись сначала одной, затем другой вершинки. Взрыв ощущений распространился вниз по ее телу, к самой его сердцевине. Желая усилить волшебное соприкосновение и задержать его внимание, Лиззи прижала к себе его ладони. И он дал ей то, что желала. Наклонив голову, он взял в рот сначала одну розовую вершинку, потом вторую и начал ласкать языком, пока, захлестнутая желанием, она не стала хватать ртом воздух.

Лиззи ощутила, как у нее подогнулись колени. Джейми тут же подхватил ее и сделал то, что собирался: положил на кровать и начал снимать оставшуюся одежду. Его пальцы проворно и ловко справлялись с боковыми пуговицами юбки ее амазонки.

— У тебя и вправду нет горничной.

Он с ленивой улыбкой скользнул взглядом по передней шнуровке корсета.

— А у тебя и вправду нет камердинера.

— Нет, — согласился он заговорщически. — Тебе придется помогать.

О да. У нее давно чесались пальцы от желания еще раз прикоснуться к его коже.

Она протянула руки к его промокшему шейному платку, в то время как он стащил с нее верхнюю и нижние юбки.

— Как пикантно, — промурлыкал он при виде ее высоких сапог.

Лиззи ощутила, как чудовищное напряжение ее слегка отпустило. Это был старый Джейми, которого она знала, смешливый и колкий.

— В твоем духе, Джейми.

Его улыбка расползлась от уха до уха и поднялась к глазам, но в следующий момент он снова стал серьезным и сосредоточенным. Стянув с нее сапоги и бросив через плечо, заскользил руками вверх по бедрам, чтобы развязать подвязки. Теперь его руки были нетерпеливыми и грубыми. Ее плоть под кончиками его пальцев подрагивала, когда он скатывал вниз ее чулки.

Вернувшись к ее коленям, его руки легким нажимом попытались их раздвинуть. Дыхание в ее груди застряло. Лиззи оказала сопротивление. Если он прикоснется к ней там, она рассыплется на тысячу мелких осколков.

— А сам? — спросила она.

— Что ж, это справедливо.

С медленной, понимающей улыбкой и пронзительным взглядом, который ни на миг не отрывался от ее лица, он стащил с себя через голову рубашку. Из ее лежачего положения его грудь показалась ей шире и рельефнее. Она захотела до нее дотронуться.

Приложив ладони к его поблескивающей коже, Лиззи невольно ахнула, восхищенная силой и красотой его тела.

— Лиззи? Я уже снимал перед тобой рубашку. — Он улыбнулся, как голодный волк, — сплошные зубы и серые глаза. — Как и ты.

Она была уверена, что он заметил, как набухли под тонким батистом сорочки ее соски, но чувствовала лишь блаженные конвульсии в лоне. Из сердцевины ее тела прорывалась страсть.

— Ты первый начал.

— Не спорю.

Он приблизился и взялся за ширинку.

— Нет.

Уронив руки, остановился и отступил на шаг, хотя попытка дорого ему стоила. Его ладони сжались в кулаки, так что от напряжения побелели костяшки пальцев.

— Лиззи?

Его голос прозвучал удивленно и был полон скрытого желания и силы, которой он дал волю, потому что она его об этом просила. Силы, которую хотела испытать в полной мере.

Она хотела его увидеть и к нему прикоснуться, ощутить под руками электрические импульсы его тела. Хотела, чтобы и он ее увидел, к ней прикоснулся и обдал ее жаром и холодом, как солнечным душем.

Но медленно, так медленно, чтобы могла потом вспоминать каждое мгновение, как вкус изысканного блюда.

— Ладно, Лиззи. Что дальше?

Он стоял перед ней, опустив руки по швам, в ожидании, как безмолвный терпеливый волк, бледный, полуголый, оживший каменный идол.

Серебристо-белый свет грозового неба, скользнув по его широким плечам, превратил его в мраморную статую. Но он был сделан не из холодного камня, а из плоти и крови. Он протянул к ней руку и легко провел пальцем по локтю. В простом прикосновении было столько же страсти, сколько и в его поцелуе.

— Лиззи? — пронзил ее его тихий голос.

У нее перехватило дыхание, и вырвавшиеся слова прошелестели шепотом.

— Я хочу…

Он точно знал, что она имела в виду:

И сделал шаг вперед, чтобы она могла до него дотянуться. И тогда она положила руки на гладкие, блестящие пуговицы и медленно освободила их из петель. И каждый раз, когда расстегивала очередную пуговицу, скульптурный рельеф его плоского живота вздрагивал нетерпеливо в предвкушении. И это с ним делала она. В ее власти и в ее силе было даровать ему наслаждение, как даровал его ей он, свободно и открыто. Лиззи испытала прилив радости. В ее груди родилось тепло и выплеснулось наружу, когда, погрузив обе руки ему за пояс, она начала спускать вниз брюки вместе с нижним бельем, пока он не предстал перед ней в своем нагом великолепии.

Отступив назад, он дал ей возможность всласть налюбоваться зрелищем. Он был образцом совершенства. Ее взгляд проследовал вниз по его высокой, стройной фигуре до необузданного буйства эрекции. Он был исполнен решимости и мужской силы. Мужчина до мозга костей.

— Я не хочу ребенка, — пробормотала она единственное, что пришло ей в голову.


Глава 6

<p>Глава 6</p>

— Тише, я об этом позабочусь. Есть способы…

Марлоу поймал себя на том, что рассмеялся, чтобы скрыть дикий, безудержный восторг при мысли наполнить ее своим семенем. Он протянул к ней руки, чтобы вернуть в теплый круг своих объятий и подарить ободряющую улыбку. Он чувствовал себя увереннее, когда ее касался.

Лиззи, упрямая, дерзкая девчонка, почему-то держалась от него на расстоянии.

— Какие способы?

Ее взгляд был полон смеси живого любопытства, скептицизма и доверия. Она рассчитывала, что он будет джентльменом. Она всегда на это рассчитывала.

Он и в четырнадцать лет разыгрывал из себя джентльмена. Всего лишь. Когда ничего другого не оставалось. Слишком уж пугала его эта чудовищная необходимость в ней. Но что стало бы с ними, с Лиззи, если бы на том все не закончилось? Что, если бы сквайр не отослал его прочь? Он ей сказал, что им не миновать друг друга. Что, если бы они пошли дальше тем путем, на который вступили? К шестнадцати годам ничто: ни сильная воля, ни суровое наказание — не смогло бы помешать ему взять то, что она с такой доверчивостью предлагала.

Неопытный и нетерпеливый, он бы только все испортил.

Сквайр при всем своем безжалостном вмешательстве поступил правильно, отправив его служить в Королевский военно-морской флот. Без профессии Марлоу никогда бы не стал тем, кем стал. Не стал бы человеком, способным сделать нечто большее, чем просто соблазнить Лиззи Пэкстон. Теперь он мог не только ее соблазнить, но и удержать.

Так что ему снова придется быть джентльменом. Он прождал почти половину жизни, чтобы ее добиться. И найдет в себе силы, чтобы еще несколько минут удержаться от искушения овладеть ее маленьким гибким телом. Всего несколько минут. Потому что не мог дождаться момента, чтобы сделать ее своей. Попробовать. Ощутить губами мягкость ее перламутровой кожи. Увидеть ее нагую, бьющуюся под ним в экстазе.

А пока он стоял перед ней, твердый, как киль, умирая от желания, чтобы она к нему прикоснулась. В то время как она нетерпеливо ждала, чтобы он посвятил ее в интимные подробности предохранения. Это убьет его, если он даст ей право выбора.

Его самообладание с каждым мгновением истощалось. Потому что хотел ее. Хотел так сильно, что едва не скрежетал зубами. Хотел целовать ее и любить, хотел довести до исступления, чтобы она тоже возжелала его и любила. Чтобы легла на эту чертову кровать, и раздвинула ноги, и позволила ему погрузиться в ее сладостное тепло…

Помоги ему Боже.

Марлоу сделал глубокий вдох, чтобы успокоить нервы.

Но так не будет. Во всяком случае, с ней. Девственницы, особенно энергичные, любопытные, умные девушки, которым уже пора расстаться с невинностью, как Лиззи Пэкстон, не переносят, чтобы ими командовали. Она должна сама сделать выбор. Как и он должен знать, что она сама выбрала его.

Когда-нибудь в будущем ей понадобится об этом вспомнить.

Хотя будущего с ним у нее не будет. Он уедет, и все на том закончится. Военно-морской флот его величества об этом позаботится.

А пока честь требовала от него выполнения ее единственной просьбы. Это было справедливо. Оставить ее одну с ребенком было бы нечестно. Она сама едва вышла из пеленок. Ребенок с красивой белой грудью и восхитительно стройными ногами.

Марлоу придвинулся, чтобы поцеловать ее в милый уголок рта.

— Я позабочусь о тебе.

— Не нужно обо мне заботиться. — Она потянулась за своей сорочкой. — Я совершенно…

— Нет.

Он остановил ее руку. Она нравилась ему нагая. Кроме того, что она была поразительно красивой, он получал определенное преимущество, а с Лиззи нужно было пользоваться любым преимуществом.

— Я хотел сказать, что знаю, что делать.

Но, как оказалось, был не готов. Закрыв глаза, чтобы не видеть ее взъерошенной красоты, он натянул брюки.

— Оставайся здесь, я сейчас вернусь.

Шлепая босыми ногами по полу, он направился к двери и спустился по лестнице, надеясь всей душой, что миссис Таппер, если еще находится внизу, сохранила закалку жены военного моряка и не грохнется в обморок, увидев его полуголым.

Наверное, он сумасшедший. Наверное, любит Лиззи, раз носится полуодетый по пустому дому в поисках предохранительного средства с чем-то напоминающим по ощущению заряженный пистолет в штанах. Пугающая мысль заставила его резко остановиться посреди лестницы. Любит ли он Лиззи Пэкстон?

Ответить на этот вопрос было трудно. Он не мог припомнить момента в своей жизни, чтобы не чувствовал к Лиззи Пэкстон… то, что чувствовал. Он всегда восхищался ею, ее точеными формами и яркими красками, с чисто эстетической точки зрения, разумеется. С ней никогда не было скучно. Ему нравилось наблюдать за тем, что умела делать лишь одна она — впитывать в себя мир своим внимательным любопытным взглядом. Даже ребенком она всегда была наблюдательная и думающая, перенимала опыт и прислушивалась к мнениям. Держала все это в своей памяти, пока не выдавала что-то совершенно новое, свое собственное. Она была уникальна, его Лиззи.

Она принадлежала ему, разве нет? К худу или добру. Бедная девочка. Позже он обязательно ей об этом напомнит.

Но у них — у него и Лиззи Пэкстон — оставалось незаконченное дело. И он, чего бы это ему ни стоило, собирался довести его до счастливого конца, даже если для этого понадобится раздобыть пропитанную уксусом губку.

Ага, вот и буфетная. Здесь наверняка найдется уксус.

Буфетная экономки располагалась между пустой кладовкой для мясных продуктов и прачечной в конце кухонного крыла. На вбитых в балки крючках все еще висели позабытые букетики высохших цветов, и в комнате еще держался аромат пахучих трав. Но миссис Таппер не сидела сложа руки. Хотя домашнего хозяйства как такового пока не было, столы и прилавки сияли чистотой.

Ругаясь в адрес своевольной, дерзкой, прелестной рыжеволосой женщины, Марлоу начал выдергивать пробки из бутылок, обнаруженных в буфете.

— Что ты делаешь?

Лиззи испугала его до полусмерти. Правда, то, что находилось в его штанах, при виде ее стало еще больше. Поверх своей почти прозрачной сорочки она накинула его мокрый от дождя сюртук. Она сняла корсет, и сорочка практически не скрывала ее маленькую зрелую грудь. Господи милостивый на небесах, дай ему силы.

— Боже, Лиззи.

Ему было все равно, что это прозвучало почти как стон. Слишком соблазнительно она выглядела и, похоже, не подозревала, какой красивой ему кажется и как на него воздействует. Как ее бледная кожа с примесью абрикосового тона распаляет его и без того пылкое воображение.

Но прежде чем освободить оружие из заключения, он должен был решить возникшую дилемму. Господи, помоги ему найти необходимое. Да поскорее.

Роясь в буфете, он присел на корточки, чтобы снять напряжение в брюках.

— Ищу уксус. Я же сказал, что позабочусь об этом.

— И я сказала, что не такая уж я беспомощная. Сама хочу помочь. Тебе не это нужно?

Она извлекла из-под прилавка керамический кувшин с ярлычком.

— Браво, Лиззи.

Ему следовало предвидеть, что она не останется там, где ее оставили, и окажется полезной и зоркой. Порывшись в буфете еще, он нашел ступку и пестик. Вынул пестик и налил в емкость уксус.

— Теперь нам нужно что-то, что впитает уксус вроде губки.

Лиззи вертелась за его спиной, наблюдая за его приготовлениями с естественным любопытством, которого не скрывала.

Воспользовавшись ее близостью, он чмокнул ее в носик. Когда она не воспротивилась и не оттолкнула его, он запустил пальцы в ее шелковистые волосы и вдохнул ее легкий цитрусовый аромат. И поцеловал в мягкие губы, и пробежал пальцем по ложбинке меж грудей. Боже, она божественна.

Представив Лиззи розовую и мокрую, с поднимающимся от блестящей кожи паром, он утратил способность соображать и испытал стеснение в груди. Единственное, что он мог сделать, — это поделиться с ней эротической мыслью и посмотреть, какой эффект это произведет на Лиззи.

— Подумай об этом, Лиззи, — выдохнул он ей в ухо, — обо всем, чем мы могли бы заняться. Я бы хотел тебя искупать. Протереть влажным полотенцем все твое чудесное, теплое, мокрое тело.

Он видел, как расширились ее глаза и затрепетали ноздри, когда, погрузив руки ей в волосы, он перебросил рыжие пряди через плечо и легонько потянул назад, вынудив ее откинуть голову. Локоны лозой обвили его ладонь, как будто даже эта часть Лиззи не могла оставаться в неподвижности. Он ласково провел пальцами по изгибу ее обнаженной шеи до нежной ямки, где мог чувствовать лихорадочное биение пульса. Контраст между фарфоровой хрупкостью ее тела и несгибаемой силой духа вызывал бесконечное восхищение.

— Можно столько всего с тобой придумать.

Произнесенные тихим, мягким голосом слова составляли резкий контраст со сжатой внутри его пружиной желания. На этот раз его никто не остановит. Он исследует ее на радость своему сердцу, узнает все секреты ее тела. И наконец заместит фантазию реальностью. Лиззи чуть-чуть отодвинулась от него, освобождаясь из его рук, возбужденная и все еще не успокоившаяся. Он не стал ее задерживать, переключив рассеянное внимание на содержимое буфетных полок. Он дал ей обещание, которое по крайней мере может и должен выполнить.

Лиззи сняла с полки корзинку.

— Как насчет морских губок? Собранных с берега моря, полагаю. Они подойдут?

Не послышалась ли ему в ее голосе нотка нетерпения?

— Отлично. — Он выбрал маленькую губку величиной со сливу и поднял для ее обозрения. — Ну вот, Лиззи, у нас есть средство для твоего обольщения.

— Это? Для обольщения? — Она попыталась успокоиться и прикрыться маской искушенности. — Твоя фляжка с виски подошла бы лучше.

Они опять плескались в знакомых водах. Марлоу, взяв ее за талию, усадил на стол. Она почти ничего не весила. Перышко, а не женщина. Ее спелый, как персик, рот оказался почти на одном уровне с его ртом. Отлично.

— Ты этого хочешь? — Он пошарил рукой на буфетной полке, вынул фляжку и вытащил пробку. — Тогда глотни немного, сделай милость.

Он хотел подстегнуть ее, и, судя по румянцу, вспыхнувшему на шее, ему это удалось.

Чтобы сделать глоток, она запрокинула голову, и он сначала вволю налюбовался нежным изгибом ее шеи, а потом спелой округлостью груди. Пробежав пальцами по кромке выреза ее сорочки, поиграл с сосками и развязал шнурок. Он должен был ее видеть.

Когда Марлоу осторожно стянул вниз ткань, обнажив великолепные розовые пики, то почувствовал, как участилось и стало прерывистым ее дыхание. Какая она чувствительная, его Лиззи. Какая красивая, пылкая и свежая. Ее соски были такого же нежно-розового цвета, как мякоть клубники, и ему внезапно захотелось испить их аромат.

Переместившись, он встал между ее ногами и, раздвинув ее колени, прижал к краю стола. Чтобы дать себе облегчение, припал на миг к ее животу.

Господи, как же было хорошо. Ее лоно источало жар.

Он с трудом устоял от страстного желания задрать ее подол и показать все тут и сейчас.

Нет. Девственницам требуется ласковое обхождение, на них нельзя кидаться с налета и овладевать ими на столе буфетной. К тому же это Лиззи. Не важно, какое они пережили прошлое и какой она имела опыт или не имела никакого, обращаться с ней следовало должным образом. Потому что он хотел от нее большего, чем простое совокупление. Он хотел от нее полной и абсолютной капитуляции, ни больше ни меньше.

Марлоу услышал, как эти слова отозвались эхом в его мозгу: соблазнение и капитуляция. Они были связаны воедино в его сознании. Он не мог добиться одного без другого.

Ему стоило большого труда оторваться от ее тепла, но потерю эту ему с лихвой возместил ее эротичный вид. Спутанные рыжие волосы и гладкая светящаяся кожа, грудь в обрамлении мятой полупрозрачной ткани, которая едва скрывала треугольник более темных кудряшек ниже, где бедра переходили в стройные длинные ноги. Она само совершенство; даже в самых глубоких и темных мечтах не мог он представить подобного видения.

Он вскинул подол ее сорочки, обнажив тело.

Она шлепнула его по рукам, чтобы остановить. Костяшки ее пальцев побелели от шока и подавляемого желания. В отчаянной попытке контролировать свое любопытное и неопытное тело она открыла рот, но вместо слов лишь едва вздохнула.

Марлоу улыбнулся, сочувственно, а может, ободряюще и увидел, как на ее живом подвижном лице заиграли противоречивые эмоции. Она выглядела беззащитной и алчной одновременно. Нуждающейся в убеждении.

— Я хочу увидеть тебя, Лиззи. Всю.

Она тяжело дышала.

— Зачем?

— Потому что ты красивая. Вся. Потому что мы говорим о соблазнении. Соблазнении и капитуляции. Все, что от тебя требуется, — поддаться своим желаниям.

Она снова попыталась скрыть шок возбуждения под маской искушенности, хотя ее слова прозвучали еле слышным вздохом:

— Для этого мне нужно выпить еще виски.

— Никакого больше виски, любимая. Ты нужна мне трезвая. Я хочу, чтобы ты чувствовала, понимала и все помнила.

Он опустил руку и мягко прижал к ее лону поверх полупрозрачной ткани сорочки. Она ахнула, и он почувствовал, как по ее телу прошел трепет желания. На этот раз, когда ее ладонь легла поверх его ладони, она стала таким же соучастником акта обольщения. Закрыв глаза, она направляла его руку, позволив волнам желания перехлестывать через край, пока сама не начала двигаться и покачиваться, сначала слабо, осторожно, пробуя, как лучшим образом удовлетворить нарастающее внутри желание.

И вдруг в следующий момент, сжав ткань в кулаке, подняла кверху сорочку, обнажая себя для него.

— Лиззи, — прошептали его губы как благословение и как молитву.

Подняв другую руку к ее лицу, он провел пальцем по ее нижней губе, заставив распахнуться для грубого поцелуя, и крепко поцеловал. Он целовал ее так, как всегда хотел поцеловать: как будто ничего запретного не существовало на свете, кроме желания.

Обняв ладонями ее лицо, он заглянул в ее бездонные глаза.

— Знаешь, мне кажется, что я все неправильно начал. Я думал, что ты нуждаешься в нежности и обходительности, потому что ты девственница, но на самом деле девственность для тебя скорее бремя. Ты такая шустрая, такая любопытная, такая нетерпеливая. И обращаться с тобой нужно не как с девственницей, правда? Ты чувствуешь себя как опытная женщина, которая знает, как это бывает. И думаю, это то, что нужно тебе на самом деле.

Грубое, неприличное слово пронзило ее как стрела, дав волю темным, запретным мыслям и ощущениям. Низкая модуляция его голоса подействовала на нее не менее эффективно, чем его прикосновения. Каждое его слово вкупе с глубокой баритональной вибрацией гудело в ней, отзываясь эхом.

И она ждала. Нетерпеливо, правда, но ждала. Он оставил ее в парении на краю чего-то опасного. С желанием большего. Но она пережила свое любопытство и свое разочарование. Для него. Для Джейми. Для темного наслаждения, которое он в ней возбудил, как будто влил в жилы крепкий, густой, почти горький шоколад.

Когда он смотрел на нее так своими светло-серыми всевидящими глазами, она забывала обо всем на свете. Разве он не знает, что она на все готова, когда он смотрит на нее такими глазами? Как будто для него, кроме нее, ничего другого не существует. Как будто он может заглянуть в глубины ее души, как будто может любить.

— Сдавайся, Лиззи, — прошептал он.

Разве он не видит, что она уже сдалась? Когда, загнанная в угол своим желанием и Пригвожденная его льдисто-жарким взглядом, повиновалась его руке, легшей на ее живот, и, откинувшись назад, распласталась на столешнице.

— Да. О да.

Он нагнулся над ней и еще раз поцеловал в губы, прежде чем прошептать:

— Сдайся мне.

Она наблюдала за ним сквозь полуприкрытые веки, плененная тем, как он смотрел на ее тело. Возбужденная волшебными прикосновениями его темных мужских ладоней, ласкавших ее белую грудь. Блаженным взрывом ощущений, распространявшихся по коже и в глубь живота, когда, опустив голову, он начал ласкать ртом сначала одну, потом другую грудь. Движения его губ, тискавших соски, вызывали между ног сладострастный жар.

В то же время его теплая ладонь, прижимаясь к животу, удерживала ее на месте и учила изгибаться ему навстречу. Учила желать большего.

— Да, — улыбнулся он сладко. — Уступи наслаждению. Сдайся.

Ее руки зарылись в его мягкие волосы. Пальцы от прикосновения к нему горели, отзываясь болью и вожделением. Лиззи закрыла глаза и отпустила его, широко раскинув руки в знак капитуляции. Перед ним. Перед блаженством.

Прогнала все мысли, и все решения канули в безвестность. Когда его пальцы закружили по нежной, чувствительной коже внутренней стороны бедер, подготавливая ее к главному, она снова открыла глаза, чтобы наблюдать, пока ее не окатил прилив ощущений, вызвав в теле трепет ожидания. Она следила за его взглядом, который медленно опустился и замер на интимной части ее тела.

Он лениво провел рукой внизу живота, и ее тело напряглось в готовности. Готовое к обещанному в качестве приза наслаждению.

— Посмотри на себя. Ты ведь хочешь, чтобы я снова ласкал твою грудь, целовал, лизал, правда? Но я не буду. — В его тихом голосе прозвучала настойчивость. — Я поцелую тебя здесь.

Он коснулся ее лона.

Да, снова промелькнуло у нее, и не осталось ни колебаний, ни сомнений. Его слова и руки поощряли ее и делали смелой.

Она ощутила там его теплое дыхание.

— Ты влажная.

— Прости.

Хотя она не знала, за что просила прощения. Знала только, что не хотела его разочаровать.

— Нет. — Она уловила лукавую улыбку в его теплом голосе. — Это хорошо. Мне нравится она влажная.

От его слов ее захлестнула еще одна волна вожделения, По ее коже в предвкушении побежали мурашки, когда его грубые от моря руки скользнули ниже, к густому жару ее лона. Ощутив прикосновение кончика его языка, она вдруг поняла его замысел и услышала тихое голодное урчание, вырвавшееся из его горла, за которым последовал ее ответный стон.

Она чувствовала себя привлекательной и эротичной. Открытой и свободной.

Тепло его рта возбуждало и успокаивало, убаюкивая ее нежными волнами наслаждения. Ее тело сотрясла горячая дрожь, отозвавшаяся пульсацией жара в лоне.

Растворяясь в наслаждении, она издала сдавленный стон. Но ее тело сказало ему то, что не могла сказать она.

И она уловила вибрацию его радости.

Джейми снова это повторил, только теперь иначе. Его пляшущий язык прогнал все ее мысли за пределы досягаемости ее нервных окончаний, так что теперь она ничего не чувствовала, кроме его рта и рук.

Потом появилось новое ощущение, когда он, о Боже, ввел внутрь палец. Взрыв почти болезненного блаженства вырвался цветком из ее груди и распространился глубже, утоляя безымянный голод, ненасытную жажду большего. Ее бедра невольно поднялись вверх, но его рука властным нажимом вернула ее на место.

Бессловесный стон разочарования прорвался с шипением сквозь сжатые зубы, но он услышал ее и понял. Такой чуткий, такой щедрый на пламенную радость, которую сумел в ней разжечь. К первому пальцу присоединился второй, и она ощутила бьющую через край полноту своего желания. Огненное напряжение нарастало, и она почти, почти…

Его горячий язык коснулся ее еще раз, и она обрела свободу, погрузившись в долгожданное забытье, паря на крыльях блаженства в восходящем потоке своего желания, затем мягко опустилась вниз, к Джейми.

Лиззи открыла глаза и увидела его над собой. В терпеливом ожидании он наблюдал, как ее тело предается усладе. Она испытала немое потрясение в смеси с удивлением и воздушной легкостью. Он ничего не говорил, только смотрел на нее. Тишину нарушал лишь звук ее прерывистого дыхания.

— Джейми!

Ее голос прерывался, как у пьяной после блаженства, которое он ей даровал. Она не могла сдержать свою радость.

Он улыбнулся в ответ, пожирая глазами ее тело. Наконец его взгляд застыл на ее губах. Он легко коснулся подушечкой большого пальца ее нижней губы. Она взяла его палец в рот и, слегка зажав в зубах, коснулась кончиком языка мозолистой кожи, медленно исследуя ее поверхность, и сделала глубокий вдох, давая нарастающему чувству восторга наполнить легкие.

— О да.

За рукой последовал его рот с крепким поцелуем. Он был прав, она не хотела нежности. Она хотела жара и страсти. Она хотела его. Она хотела поглотить его и быть им поглощенной.

— Пожалуйста.

Джейми медленно кивнул, продолжая стоять между ее раздвинутыми ногами, и его руки на ее бедрах сжались. Потом он начал торопливо расстегивать брюки.

— Да.

Да. Ее тело от нетерпения трепетало. Да. Она хотела большего. Она хотела его. Она хотела всего, что обещали его слова, его глаза и его умные руки.

Резко зазвенел звонок — непрошеное вторжение реальности.

Взгляд Лиззи в ужасе метнулся к двери кладовой, широко распахнутой. Если кто-то войдет, ее увидят…

Она подтянула к себе ноги, сворачиваясь калачиком. Рука Джейми твердо и властно легла ей на живот, останавливая.

— Не двигайся. Не шевелись. И не произноси ни слова. — Он поцеловал ее в пупок. — Я все сделаю и сразу вернусь.

Быстро застегнувшись, он порывисто вышел, прикрыв за собой дверь.

Лиззи в облегчении откинулась на прохладную столешницу. Но всего на несколько блаженных секунд. Потом пришла в себя и шевельнулась.


Глава 7

<p>Глава 7</p>

Боже всемогущий! Он опять ощутил в штанах заряженный пистолет. Но быть ему там недолго. Совсем чуть-чуть. Лишь разберется с непрошеным вторжением и вернется к Лиззи, чтобы вновь воспламенить ее и зарядить.

Его терпение иссякло.

Все же, когда дошел до подножия кухонной лестницы, при виде огромного количества багажа, сгруженного как попало перед кухонной дверью, он застыл на полпути. Вернее, не багажа, а всевозможных сундуков. Лиззи. Должно быть, это она все организовала. Зрелище повергло его в замешательство, оказав эффект выплеснутого на него ушата холодной морской воды.

Как, похоже, и на миссис Таппер. Пробираясь среди сундуков, она несла поднос с ужином. Марлоу бросился расчищать для нее проход, чтобы экономка могла поставить тяжелый поднос на стол.

При виде его голого торса и взъерошенных волос миссис Таппер не повела и бровью.

— Попали под дождь? — подытожила она с улыбкой, — Наверху должны быть сухие вещи…

— Благодарю вас, миссис Таппер, — сказал он нарочито громко, чтобы Лиззи слышала, кто пришел. Миссис Таппер столько лет провела в море, что его расхристанный вид не мог ее смутить, как не шокировала бы и нагота Лиззи. — Что вы нам принесли?

— Немного рагу, вкусного и горячего, хлеб, масло, пожаренную утром рыбу. Хороший сыр и холодную ветчину. Приготовить что-нибудь более мудреное не было времени. У нас нет чая, но я принесла эль и бутылку кларета.

— Кларет отлично подойдет. А эль отнесите Тапперу и… ребятам.

Кивнув в знак понимания, она принялась суетиться у очага.

— Я тогда накрою ужин здесь. И разведу огонь, чтобы вы могли немного обсохнуть.

— Нет нужды. Спасибо. Я уже развел огонь наверху. Отнесите поднос наверх. Мы будем есть наверху.

— Но там нет стола и стульев, сэр.

— Мы расстелем одеяло, как на пикнике. Как вы думаете, найдется лишнее?

— Должно быть в шкафу в гардеробной.

— Отлично, Ладно, дайте мне, я сам отнесу поднос наверх.

— Нет, сэр, в этом нет необходимости.

Миссис Таппер поднялась наверх по черной лестнице, и в считанные минуты импровизированный пикник был готов. Оставалось привести отсутствующую молодую жену.

— Мне возвращаться за подносом, сэр?

— Нет нужды, миссис Таппер. Мы сами об этом позаботимся.

Они спустились вниз все по той же черной лестнице, что выходила на кухню.

— Тогда я пойду, сэр.

— Спасибо. О, вы не пошлете Таппера или Мак… одного из парней… в «Рыжий олень», чтобы доставили сюда мой морской рундук? Похоже, мы останемся здесь на ночь.

— О, конечно, сэр. Может, вам тогда еще что-нибудь принести? Не нужна ли помощь леди?

— Нет, благодарю, миссис Таппер. Это, пожалуй, все.

— Спокойной ночи.

Когда двери за ней захлопнулись, звякнув звонком, Марлоу в один миг оказался в кладовке. Но, черт подери, в ней никого не было. Куда, спрашивается, подевалась Лиззи? Он направился кряду комнат, что тянулся за кладовкой. В конце узкого коридора он нашел прачечную с каменным полом. Там висел, оставленный для просушки, его сюртук и сорочка Лиззи. Он потрогал влажную ткань. Должно быть, она переоделась.

— Лиззи?

— Я здесь. Это была миссис Таппер?

Проследовав на ее голос, Марлоу вернулся к кухонному входу, где увидел Лиззи. Переодетая в простое платье, она тащила один из сундуков к обитой сукном коридорной двери.

— Да, она принесла на подносе еду.

Лиззи остановилась и подняла взгляд. Проследив за ее взглядом, направленным на кухню, Марлоу ответил на ее вопрос раньше, чем она его задала.

— Он наверху перед камином.

— Ладно. Дай мне только это доделать, и мы можем идти есть.

Он остановил ее прикосновением.

— Лиззи? Пожалуйста, скажи, что это не твои сундуки. Скажи, что это ошибка. Там их штук восемь, а… может, и больше.

— Двенадцать. Должно быть, во всяком случае. И прости, их не должны были сюда привозить.

Слава Богу за малую любезность. Она не собиралась их распаковывать. Но Таппер не сможет их сам погрузить на телегу. А привлекать Макалдена он не станет, чтобы Лиззи его снова не увидела.

— Хорошо. Я потом передвину сундуки.

— О, спасибо тебе. Они тяжелые, но вдвоем мы их осилим. — Она уже отпустила его руку. Найдя среди сундуков один поменьше, стоявший в стороне, взялась за его ручки. — Этого мне пока хватит, чтобы было во что переодеться.

— Лиззи, оставь. Тебе не нужен второй сундук для одной ночи.

Марлоу взвалил на плечо тот, который она тащила, чтобы вернуть его к остальным, рассчитывая, что утром Макалден поможет Тапперу погрузить их все на телегу. От неожиданного веса он даже присел.

— Что за дьявол, Лиззи? Что у тебя там?

— Я же сказала, что они тяжелые. Книги.

— Книги? Целый сундук книг?

— Они все с книгами. Не делай такое удивленное лицо. Ты же знаешь, что я умею читать.

Она прищурила глаза и проказливо улыбнулась.

— Только не говори мне, что здесь двенадцать сундуков с книгами.

— У нас у всех есть маленькие пороки. — С улыбкой она выскользнула за обитую сукном дверь в коридор. — Они вместе с другими отправятся в библиотеку.

— С другими?

Но она уже удалилась в глубь дома.

Когда он пришел в отделанную дубовыми панелями комнату в дальнем углу дома, то увидел, что она уже перетащила туда один из небольших ящиков.

— Еще книги, Лиззи? Правда? Откуда?

— Из моих комнат в Хайтоне, конечно.

— И ты действительно их читаешь?

Он пытался вообразить ее неподвижно сидящей, спокойно поглощенной делом, эдаким синим чулком, но не мог представить, чтобы она столько времени проводила взаперти, склоняясь над буквами. Она всегда казалась ему активной уличной девчонкой. Большая часть детских воспоминаний была связана с гулянием в лесу или по берегу реки. В любую погоду они бегали на улице, не обращая внимания на неудобство и мокрую одежду. Как и сегодня, когда, не вняв его совету, она вышла к нему под дождь, и в этом хрупком женском теле жила стальная воля. Стальную волю сопровождала дерзкая, вызывающая улыбка.

— Только когда идет дождь.

А она жила в Англии. Более мокрым местом могло быть разве что днище корабля.

Марлоу поставил сундук и направился к открытому ящику. Книги в желто-коричневых и рубиновых кожаных переплетах имели зачитанный вид и загнутые уголки страниц. С удивлением для себя он обнаружил среди прочих Пейна, Уилберфорса и Мэри Уолстонкрафт. Боже милостивый. Названия дышали махровым радикализмом. А он-то думал, что она читает Фанни Берни, Шарлотту Смит или Анну Радклиф, но романы в ее собрании не наблюдались. Он бы, наверно, меньше удивился, если бы она изъявила желание вступить в духовный сан.

— Мэри Уолстонкрафт? Ты, Лиззи, читаешь такие глубокие философские трактаты?

Она подарила ему одну из своих бесчисленных улыбок, но на этот раз он разглядел в ней примесь гордости.

Очевидно, она втайне гордилась своими литературными предпочтениями.

— Но ведь ты никому не скажешь, правда? Меня перестанут приглашать на обеды и чай, если я прослыву интеллектуалкой.

Она произнесла это слово так, как если бы говорила о редкостном виде растений.

— Твоя тайна умрет во мне. Но тебе самой нужно быть осторожней со всем этим. — Он покопался в ящике еще и нашел «Размышления о революции во Франции» Эдмунда Берка. Что являлось полной противоположностью Пейну и Уолстонкрафт. — А твой отец знает, что ты такое читаешь?

Это могло бы объяснить резкие выступления сквайра против радикального мышления.

Ее улыбка преобразилась в нескрываемый сарказм.

— Я не подотчетна отцу.

— Уже нет. А тебе не кажется, что теперь ты подотчетна мне? Мы женаты.

Он старался говорить спокойно и интонировать свои слова в форме вопроса. Но в ответ он увидел выражение испуганного удивления. И на щеках зарделись пятна румянца.

— Каким назидательным ты вдруг решил стать, совсем как мой отец.

Лиззи отошла от него и, вероятно, выскочила бы из комнаты, если бы он не встал на ее пути, пресекая ее излюбленный способ реакции на взгляды, идущие вразрез с ее собственными.

Слова Лиззи задели его, не глубоко, но все же. Не очень приятно, когда о тебе составляют ложное мнение. Он ей не отец, и его взгляды не совпадают со взглядами сквайра. Но он должен был показать Лиззи ее место в мире.

— Мне жаль, что ты видишь это так, Лиззи. Но нельзя рассчитывать, что всю жизнь будешь делать только то, что тебе нравится. Мы теперь семья, и то, что делает один из нас, отражается на другом.

— И я должна делать то, что нравится тебе, да?

Ее дерзкий тон сказал ему, что она продолжает дуться.

— Не обязательно. — Он пытался сохранить самообладание. — Но… Лиззи, у меня нет желания спорить с тобой из-за твоих книг. Читай что хочешь. Но имей в виду, что твое поведение отражается на мне, как и мое — на тебе. Нравственность должна управлять нашими поступками.

— И меня теперь следует наказать за чтение книг?

Как же Лиззи любит делать скоропалительные выводы и бросаться из одной крайности в другую.

— Не нужно извращать мои слова. Я ничего не говорил о наказании, Лиззи. Я говорил о том, что нужно руководствоваться нравственностью и прислушиваться к мнению тех, кто лучше тебя разбирается в этом мире.

— О да, мы, бедные женщины, должны руководствоваться в своем мнении, поскольку не имеем необходимого образования и опыта, чтобы самим составлять здравые суждения. И в то же время нас следует ограждать от этого самого образования. Это очень удобная философия. Именно с таким мышлением мы и боремся в Лондонском корреспондентском обществе.

Марлоу вдруг показалось, что в комнате стало нечем дышать. Господь не может быть столь жестоким. Его голос, когда он снова заговорил, казалось, прозвучал как из-под воды.

— Какое общество?

— Лондонское корреспондентское общество, — повторила она медленно, словно для ребенка. — Я его член, или по крайней мере жертвователь. Мы работаем над реформированием парламента.

— Умоляю, скажи, что шутишь.

Ему хотелось думать, что она сказала это нарочно, чтобы подразнить его, в поддержку своих доводов. Но она определенно не шутила. Из всего, чем могла интересоваться его молодая жена, она, безусловно, выбрала то единственное, что гарантированно обеспечивало ему немереное количество проблем, не считая огорчений:

— Боже всесильный, Лиззи. Ты хоть представляешь, во что ввязалась?

— Да. Пытаюсь внести давно назревшие изменения в устаревшую систему голосования. В прогнившую, сопряженную со скандалами систему голосования; Ты знаешь, что палата общин, которая была образована специально, чтобы представлять интересы простых людей, на самом деле управляется аристократией, владеющей муниципальными образованиями?

— Лиззи, ты декларируешь то, что вычитала, или в самом деле придерживаешься таких взглядов?

Что это он такое сказал? Она, безусловно, могла напитаться радикальными идеями из своих книг — он не мог представить, чтобы они пришли еще откуда-то, — но никогда бы не стала их высказывать, если бы имела иное мнение.

— Конечно, я так думаю. А какой здравомыслящий человек может думать иначе?

Она говорила в полный голос, почти кричала, давая выплеснуться накопившейся досаде.

— Я, например.

— Я не подозревала, что ты такой закоренелый старый тори.

Ее ядовитый тон прозвучал слишком холодно, чтобы сойти на шутку.

— Лиззи, я не тори. Я офицер. У меня нет партийных пристрастий, но есть обязанности. В своей профессии я не могу позволить себе иметь какие-либо взгляды или заниматься политикой. И тебе не могу этого позволить.

Он знал, что его слова рассердят ее, воспламенят как порох, но она должна была знать, что он по этому поводу чувствует. Ее философия и отсутствие какого-либо опыта могли подвергнуть его миссию опасности. Она должна была знать правду.

— Я не могу не иметь собственного мнения и мыслей! — не менее горячо возразила Лиззи. — «Защита прав человека» — самая интересная философская книга, прочитанная мной за последнее время. Как и Пейн, я верю в прогресс и ненавижу излишнее упование на традицию и привычки. Все, что человек хотел бы, чтобы ему спустили с рук, он объясняет, а по существу, оправдывает привычками и традицией, как будто они жизненно важны для национальной безопасности, в то время как это является следствием недостатков его характера. Характера, нуждающегося в совершенствовании.

— Согласен.

Он протянул руку в попытке смягчить ее эмоции и удержать от обличительных речей. Если это могло служить свидетельством имевшихся у Лиззи и отца разногласий, то неудивительно, что они смертельно враждовали. Аргументы Лиззи были чересчур продуманными, чтобы быть результатом импровизации.

— Я не прошу тебя не иметь собственного мнения или взглядов. У тебя есть все права. Я прошу только, чтобы ты старалась держать их при себе.

Его нарочито спокойный и бесстрастный тон слегка ослабил ветер в ее парусах. Она стояла; уперев руки в бока, и пыталась найти подходящий ответ. Она просчитывала его, взвешивала, оценивала и измеряла, как гробовщик. Опасная калькуляция. Но таила в себе гораздо большее.

— Ты меня удивляешь, — позволила она себе обронить.

— Как и ты меня. — Он сказал это как комплимент, но, не желая продолжать спор, попытался сменить тактику. — Хотя твоя начитанность и сформированные взгляды не должны были бы меня удивлять. Ты никогда ничего не делаешь наполовину, Лиззи.

Она почти заглотнула наживку. Почти.

— Свои взгляды, какими бы они ни были, я буду держать, как ты советуешь, при себе. Тебя они не касаются.

— Меня они как раз касаются. Ты моя жена, Лиззи.

Все в ней, начиная от мягких губ и кончая острым умом, касалось его. Все в ней вызывало его восхищение.

Но она предпочитала злиться.

— Номинально. Тем более что ты уезжаешь.

Она взмахнула рукой, как бы отпуская его.

Будь он проклят, если ее отпустит.

Марлоу схватил ее за руку мягко и в то же время твердо.

— Полчаса назад наш брак не казался тебе номинальным. Разве нет, Лиззи?

Она попыталась высвободить руку, но он держал крепко. Она должна понять, что он не мог позволить себе закрыть на это глаза.

— Я попрошу тебя подумать вот о чем; реформы, предлагаемые одним человеком, с точки зрения другого человека могут означать государственную измену.

— А реформа, предлагаемая женщиной, всегда расценивается мужчиной как государственная измена.

Она высвободила руку. Вид ее груди над глубокой линией выреза лишил его самообладания.

— Лиззи, пожалуйста, прекрати манипулировать софизмами. Ты должна понимать: правительство ведет с обществом решительную войну.

Он закрыл рот и глаза, чтобы не сболтнуть лишнего.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что все это чересчур серьезно, Лиззи. — Он посмотрел ей прямо в глаза, чтобы она восприняла его слова серьезно. — Ваше общество могут обвинить в государственной измене.

— Не смеши людей. — Но ее голос слегка дрогнул. — Какая это измена? Простое реформирование, которого тори так боятся. Ради того, чтобы сделать правительство более отзывчивым. Не избавиться от него, не сбросить.

— Кое-кто видит все иначе.

— Кто? Большинство людей, у которых есть разум, видят все в другом свете. Мир уже изменился, Джейми, и нам нужно идти с ним в ногу. Двадцать лет назад никто не мог представить, что «Права человека» Томаса Тейна могут быть опубликованы, не говоря уж о том, что их будут читать думающие люди. Но с тех пор прошло две революции. Две! Старый порядок мироустройства изменился и будет продолжать меняться. Раз люди начали думать, видеть и чувствовать иначе, ты не можешь заставить их вернуться к прошлому. Не получится. Неужели ты этого не понимаешь?

Он многое видел. Видел свою красивую Лиззи, пойманную в сети недовольства правительством. Ее глаза сверкали огнем и страстью. Сети, которые он собирался сбросить.

— Пожалуйста, Лиззи. — Он говорил нарочно тихо, спокойно. И твердо. — Пожалуйста, обещай, что останешься в стороне от пламенных дел и пылких слов, пока я буду в отлучке.

— Боже, нет. Зачем мне это делать?

Она отвернулась, собираясь уйти, как обычно, но он удержал её за тонкую кисть.

— Лиззи, это важно. Обещай мне. Если что-то случится… я не смогу о тебе позаботиться.

— Мне не нужно, чтобы обо мне заботились. Я уже говорила тебе, что не беспомощна.

— Я знаю. Я это вижу. Но все очень серьезно. — Он взял ее за подбородок, чтобы заставить посмотреть ему в глаза. — Я прошу тебя об этом не потому, что хочу тобой командовать, но потому, что волнуюсь за тебя. Ты должна это понимать.

— Джейми, ты делаешь мне больно.

Нетерпение передалось его пальцам, вонзившимся в нежную кожу ее подбородка. И тут он впервые увидел это на ее лице. Страх. Ему стало противно, что он вызвал его, но она не имела представления, во что ввязалась, вступив в общество.

Он тотчас убрал руки и притянул ее к своей груди, чтобы жестом показать то, что не мог выразить словами: он всего-навсего пытается ее защитить.

— Лиззи, пожалуйста. Я не приму «нет» в качестве ответа. — Ему не нравилось, что то малое время, что было им отведено, тратится на споры. — Я тебе это компенсирую. Закажу целую повозку романов. Из Лондона. Пикантные и непристойные. Тебе понравятся.

Она взглянула на него из-под ресниц, наблюдая протянутую ей ветку оливы.

— Что ж, я тоже подумывала, не расширить ли мне круг чтения чем-то более легким.

— Ну вот. — Он ощутил прилив облегчения. — Ты читала Фанни Берни?

— Нет, — пробормотала Лиззи уклончиво. — Но размышляла, не стоит ли расширить список авторов.

— Кто тебя интересует? Я пришлю его работы.

— Сент-Огастин.

— Теолог?

Единственным предупреждением ему послужила ее озорная улыбка, которой она одарила его прежде, чем ответить.

— «Преимущества вдовьей жизни». Великий мыслитель был наш Сент-Огастин.

Убедившись, что ее залп достиг цели, Лиззи увернулась от него и помчалась вверх по ступенькам.

Вот чертовка! Имелся лишь один способ справиться с ее невероятной дерзостью. И двигалась она как раз в нужном направлении. В сторону спальни с куполом.

Марлоу неторопливо последовал за ней, но окольным путем, по черной лестнице через кухню, чтобы дать ей больше времени остыть после их короткой перепалки. Как смешно: десять лет в разлуке, шесть часов в браке — и уже поссорились. Он молил Бога, чтобы это было в первый и последний раз.

Перед дверью комнаты, прежде чем войти, Марлоу задержался. Босая, в простом платье, Лиззи стояла перед окнами, представляя собой очаровательное и довольно откровенное зрелище. Судя по жесту, с каким она прислонилась к оконному переплету, корсета на ней не было. Жар и вспышка желания воспламенили его сильнее огня. Удивительно, как ей шло быть естественной. Ему сразу захотелось раздеть ее догола прямо здесь, на полу.

Но в умной головке Лиззи крутились иные мысли. Она еще не была готова простить его окончательно, поэтому и стояла в стороне, хотя взяла тарелку с едой и даже приблизилась к нему, чтобы принять из его рук стакан отличного кларета. Пусть себе сохраняет дистанцию. До поры до времени.

Она молча ела, пила вино. Потом протянула ему свою оливковую ветвь.

— Расскажи мне о флоте.

Слишком обширная тема. Марлоу откинулся назад и сделал большой глоток густого вина.

— Что тебя интересует?

— Что угодно. Развлеки меня.

Эта фраза была заимствована из прошлого. Она часто прибегала к ней в их юности. Ему всегда нравилось рассказывать ей всякие истории, демонстрируя свою искушенность. Теперь, когда он, несомненно, имел куда больше опыта, его истории не всегда предназначались для нежного слуха леди. Даже Лиззи.

Но нет, она, похоже, была не менее кровожадной, чем вест-индские пираты.

— Как ты стал капитаном в твои годы? Не слишком ли молод для такого положения?

— Возможно.

Ему хотелось похвастаться, побалагурить. Хотелось рассказать ей о Тулоне, обо всех безрассудных поступках, которые совершил, чтобы увидеть, как восхищение озарит солнечным светом ее лицо. Но с чего начать? Конечно, не с начала, когда ее отец выгнал его, испуганного четырнадцатилетку, одного в ночь.

Тут Лиззи сама пришла ему на помощь.

— Где ты был ранен?

— Здесь, здесь, здесь и еще здесь.

Он стянул рубашку, чтобы продемонстрировать шрамы, и получил в награду ее смех.

— На карте, а не на теле.

Ее зеленые глаза сверкали и приподнимались в уголках, когда она улыбалась. Ему нравилась эта дерзкая усмешка, эта мимолетная улыбка, которая играла в уголках ее рта и служила знамением эмоций и в то же время защитой от них.

— В Свенскунде, Финском заливе на Балтике.

— В Финском заливе? Что ты гам делал?

— Состояние.

Он сделал еще один глоток кларета. Вино действовало на него расслабляюще.

— В Финляндии?

— В мирное время нам платили половину жалованья, но мой командир, прославленный капитан Сидней Смит, подал в отставку и отправился помогать шведам в войне против России. Я тоже поехал с ним. Я был его первым помощником. Когда дела шли хорошо, мы получали нашу долю трофеев. А трофеев хватало.

— Как… ты был наемником!

Ее лицо осветил ужас удивления. И он не мог понять, какие чувства она испытала — радость или отвращение.

Он пожал плечами. Клеймо пришлось ему не по душе. Он делал это не только ради денег.

— Нас держали на берегу на половинном жалованье, Лиззи. Флот его величества в нас не нуждался, зато шведы ой как нуждались. И хорошо платили за работу.

— Кто заплатил тебе шрапнелью?

Ее глаза снова уставились на его грудь. Он с трудом удержался от желания поднять над головой руки, чтобы насладиться теплом ее глаз.

— Русские, естественно.

Она вдруг сменила апатичную позу и, наклонившись к нему, взялась за края его рубашки.

— Это… это татуировка? — Разбираемая любопытством, она гладила пальчиком темную надпись в левой части его груди, пониже сердца. — Я не заметила ее раньше. Я вообще никогда не видела татуировки. То есть видела на руках моряков…

— Я моряк.

— Ну да. Я имела в виду матросов, а не офицеров. Написано: «Fides».

— Это значит — верность.

— Я знаю, что это значит. Но зачем ты ее сделал?

— Проиграл спор.

Он не стал ей говорить, что на самом деле выиграл двадцать два фунта шесть шиллингов — целое состояние для бедного гардемарина, каким был в ту пору. А главное — уважение мужчин их дивизиона. Потому что, она была права, офицер, джентльмен, не стал бы этого делать.

Лиззи приблизилась к нему еще, и когда опустилась перед ним на одеяло, выставилась напоказ ее красивая грудь. Его и без того высокое мнение о браке еще больше возросло.

— А почему Fides?

Она провела по надписи кончиком прохладного пальчика.

— Потому что это короче, чем «Англия», и менее рискованно, чем «Лиззи».

Лиззи громко рассмеялась, выразив абсолютное недоверие.

— Ты никогда не думая обо мне. Fides. Очень сенти…

— А какие у тебя претензии к сентиментальности? Или так боишься своих эмоций?

— Нет, не боюсь, но опасаюсь. Сентиментальность поощряет безграничное доверие собственным эмоциональным реакциям на все происходящее. Гораздо лучше быть человеком рациональным. Использовать свои личные пристрастия, свой опыт, хороший или плохой, но принимать решения разумные, с учетом объективных обстоятельств. Короче, с рациональной отстраненностью от собственных эмоций.

Она говорила так, как будто приводила цитату из какого-то социального памфлета, специально выученную, чтобы позлить и раздосадовать отца.

— С рациональной отстраненностью? — Он склонился над ней и поцеловал в основание шеи. — Прости меня, но я не заметил никакой рациональной отстраненности, когда совсем недавно ты лежала подо мной.

— Ну да, я…

Она запнулась и наклонила голову, чтобы облегчить ему доступ. Умная девочка. Теплая, умная девочка, достигшая брачного возраста.

— Да?

Ее кожа под губами была невыразимо мягкой.

— Просто мой разум как бы отделяется от тела, и мне ничего другого не остается, как получать физические ощущения, оставаясь при этом отстраненной.

Ее голос прошелестел чуть слышным шепотом, и дыхание стало поверхностным.

— Одни физические ощущения без какой бы то ни было рациональной мысли?

— Абсолютно.

Она легко коснулась его губами.

— Или эмоций?

Неподходящий вопрос для Лиззи. Она не соблаговолит ответить. Она просто выскользнула из его рук, как будто растворилась. Пытаться удержать Лиззи было все равно что пытаться поймать ртуть.

Она вернулась на свое место у окна в смятении, с которым пока не могла справиться, и уставилась на воду, потемневшую в сгущавшихся серых сумерках.

— Вон где ты будешь.

В какой-то степени это могло быть правдой. Он определенно будет в море. В этом море, но не в том смысле, как она думала.

— Да.

— Тебе писать?

Марлоу не мог определить тон ее голоса. Он показался ему неуверенным.

— Если хочешь.

— Обычно мне это не нравится. — Он уловил в ее голосе шутливую нотку. — Я нахожу писание писем чрезвычайно скучным занятием, но ради тебя готова напрячься. Но если тебе все равно…

— Нет. Я бы очень хотел, чтобы ты мне писала. Но, как понимаешь, письма будут приходить и отправляться довольно нерегулярно.

— Это едва ли важно. — И малозаметный жест кистью. — Все же, думаю, мне придется этим заниматься. Весьма полезное занятие для жены. Я скажу матушке, что не могу приехать в город, чтобы принимать гостей, поскольку очень занята написанием писем моему уехавшему любимому мужу.

Он обратил внимание на порядок слов: сначала «уехавшему», потом «любимому». Первое было обязательным приложением ко второму.

— Да, — продолжала она. — Я буду писать тебе каждый день во всех подробностях о состоянии дел в имении, о том, что делается. И ты пиши мне и рассказывай обо всех твоих морских приключениях. Что интересного и экзотического увидишь на пути в другой конец мира и обратно.

«Ничего экзотического я не увижу, — прокричало его внутреннее «я», хотя рот хранил молчание. — Я даже никуда не еду».

Его язык был способен только на банальности.

— Будет приятно получать от тебя письма. Можешь рассказывать мне, какие приемы посещаешь, как одеваешься, как выглядишь.

Теплая сияющая улыбка исчезла с ее лица.

— Неужели ты и вправду думаешь, что я буду этим заниматься? Ходить на приемы, вечера и балы с утра до ночи? Неужели ты так мало меня знаешь?

— Я знаю, что ты скорее предпочтешь шататься в зарослях живой изгороди с охотничьим ружьем, что выпросила у отца. Вернее, знаю, что это тебе нравилось в двенадцать лет. Но с тех пор ты выросла. Стала очень красивой молодой леди, которая появляется в обществе. — Тут Марлоу задумался. За последние две недели он посетил немало вечерних приемов, но видел ее только раз, в том роковом зале для публичных собраний. Он думал, что она будет блистать в обществе, где сможет в полной мере проявить свой яркий ум. — Неужели мысль о посещении вечеров, ассамблей и театральных представлений не доставляет тебе удовольствия?

— Я очень редко хожу развлекаться, люблю только музыкальные постановки. И то если они действительно великолепны и если публика приходит слушать, а не сплетничать. Я предпочитаю развлекаться в одиночестве.

— Почему?

Она пожала плечами, пресекая дальнейшие расспросы.

— Лиззи, иди ко мне. Иди расскажи, что ты делаешь, чем интересуешься. Я полагаю, — съязвил он, — что ты стала последовательницей Ханны Мор, тайной религиозной евангелисткой, и проводишь все свое время за чтением назидательных трактатов.

— Боже, нет. — Она направилась к нему. Ее настроение от его беззлобного подшучивания улучшилось. — Ничто так сильно не раздражает, как нравоучения. Я не выношу настырную назидательность.

Он громко рассмеялся. Если бы только она знала всю правду. Ничего, узнает со временем. На этот счет он не строил иллюзий.

Вытянув вперед руку, он привлек ее к себе на грудь и пощекотал носом ее нежную благоуханную шею. Облегчая ему доступ, она откинула назад голову. Такая сладкая, такая нежная.

— Я очень рад это слышать, Лиззи. Давай посмотрим, не смогу ли вернуть тебя из прямого в лежачее положение.


Глава 8

<p>Глава 8</p>

Всю свою энергию, все свои ощущения он сосредоточил на Лиззи — на нежном, изящном изгибе ее подбородка, на спиралях рыжих кудрей, ниспадающих на плечи, на пьянящем аромате ее тела, на бархатном тепле ее губ.

Поцеловав ее, он передал инициативу ее губам, в то время как сам принялся обследовать неизведанные тайники ее тела. Его руки заскользили по тонким выступам косточек на плечах, по нежной коже на внутренней стороне локтя.

Она тоже времени даром не теряла. Ее любопытные ладони, легко пробежав по его чувствительной плоти, гладили его грудь, массировали мышцы предплечий и спины. Ее руки, казалось, были вездесущи. Легко скользя по плечам, они оказывали на него воздействие, подобное ураганному ветру, сбивающему с ног. Простое прикосновение ее кожи к его коже лишало его сил.

Он задумался о том, будет ли так продолжаться вечно. Всегда ли ее прикосновения будут вызывать это чувство сокрушительного томления?

Ответ заставил его грудь сжаться.

Да. Всегда.

Она была как дикая выдра, гладкая, проворная, гибкая, страшно любознательная. Господи, она была особенная. Поэтому он и уговорил ее на этот брак, эту сокрушительную волну желания и отчаянной жажды обладания.

Этой женщиной.

Лиззи. Его Лиззи.

— Лиззи.

Он и вправду удивлялся, что был с ней вдвоем и наедине. Что она, в конце концов, позволила ему заняться с ней любовью.

Его ладони ласкали ее тело, как бы нечаянно касаясь груди. От удовольствия она вздохнула, и этот звук едва не лишил его выдержки. Едва.

Он слегка повернул ее и притянул к своей груди, чтобы устроить поудобней. Ее легче было убедить, держа в своих объятиях. А убедить ее было необходимо.

— Мне не нравится твоя идея остаться здесь одной, когда я уеду, Лиззи. — Он поцеловал мягкую ямку на плече у основания ее шеи. — Почему бы тебе утром не поехать в город, — тихо проворковал он ей в ухо, — и не навестить моего поверенного в делах мистера Харриса, чтобы он подыскал дом, который тебе понравится. Там тебе будет много лучше.

— Это тебе будет много лучше, если я буду там.

— Признаюсь, что это так. Теперь ты знаешь, что я по этому поводу чувствую. Обещай, что вернешься в город. Обещай.

Прошло довольно много времени, прежде чем Лиззи попыталась от него освободиться. Она не желала говорить с ним о его отъезде, как не желала исследовать свои горько-сладкие переживания на эту тему. Чтобы получить то, о чем давно и отчаянно мечтала — независимость, — она должна была потерять Джейми.

О нем она тоже отчаянно мечтала.

Она ненавидела ложь, но не могла сделать то, о чем он просил. Из всего, о чем он мог попросить ее, это было единственное, что она не была готова для него сделать. Все, к чему она так страстно стремилась — свобода и независимость, — все было здесь, в Гласс-Коттедже. Зачем ей уезжать?

Но ей не хотелось спорить. Споров для одного дня ей хватило в избытке. Ей не хотелось нарушать хрупкое перемирие, воцарившееся между ними. Она выжидательно молчала. Может, он забудет, если она его поцелует.

Но он не забыл. Упорный человек.

— Лиззи, обещай мне.

— Дом в порядке, Джейми. Только нуждается в небольшом ремонте…

— Дело не в доме. Дело в тебе. Ты не можешь оставаться здесь одна. Это небезопасно.

Почему он так настаивает? Почему не видит, что она столько лет сама о себе заботилась? Это было очаровательно по-мужски, но ужасно глупо.

— Джейми…

Он перебил ее, пригвоздив к себе ее лицо своими прозрачными всевидящими глазами.

— Ты обещала любить, почитать и слушаться, Лиззи. Ты дала клятву и всегда, всегда держала слово.

Его глаза уничтожали ее, заставляя признать правду.

Она ничего не могла поделать. Он не позволит ей поступить по-своему. Ладно, раз в жизни она попробует поступить красиво. Попробует выполнить просьбу мужа. Бог знает, когда выпадет ей другой шанс, да и выпадет ли вообще.

— Я поеду в город.

Его грудь медленно расширилась от глубокого вдоха.

— Благодарю тебя. Благодарю. — Он снова притянул ее к себе. — Теперь я смогу уехать с неким подобием покоя.

Господи милостивый, столько искренности. Ее сердце в груди сжалось, как будто кто-то пытался его насухо выкрутить. Еще немного, и она расплачется в свою косынку. Но она не могла себе этого позволить.

— С подобием покоя, когда возвращаешься на войну?

Ее лукавый тон заставил Джейми улыбнуться лишь уголками губ. Глаза его потемнели и стали очень серьезными, как тогда, когда впервые сказал ей, что, возможно не вернется живым из плавания. Но боль, которую пытался скрыть, отозвалась в ней.

— Когда ты должен уехать?

— Скоро.

— Как скоро?

— Завтра.

Она пыталась подавить тихий звук горечи, вырвавшийся из ее горла, но выдала себя, потому что он развернул ее и прижал к груди.

— Тише, Лиззи. Не думал, что придется говорить это, но я очень сожалею, что должен тебя покинуть. Я хочу, чтобы ты это знала. — Он легко провел рукой по контуру ее щеки. — Я бы хотел…

Но не закончил мысль.

Лиззи так хотелось, чтобы он произнес эти слова. Она ждала. Ждала, что он скажет то, что больше всего хотела услышать, чтобы заговорить самой. Она почувствовала, как внутри ее приоткрылась дверь, впустив внутрь свет.

Это было то, что можно было любить. Чувствовать свет внутри. Желать поделиться этим светом с Джейми.

Она должна сказать ему. Он был слишком важным для нее, чтобы позволить гордости встать между ними.

— Чего бы ты хотел? — подсказала она, надеясь, что ее голос не прозвучал таким слабым и дрожащим.

— Странно, но я бы хотел не уезжать. У меня ни разу такого не было, чтобы я не хотел уезжать. Раньше. Мы только что заново познакомились друг с другом. И теперь так… жалко расставаться. Но у меня есть долг, который я обязан выполнить. И я должен ехать.

«Познакомились друг с другом» — странный эвфемизм, когда они, полуобнажённые, лежали в объятиях друг друга. Но это было правдой. У них было всего четыре дня, чтобы осознать все те невообразимые изменения, какими наградили их десять лет жизни. Он стал офицером, джентльменом. Человеком, преданным своей профессии, долгу. Конечно, он должен испытывать желание вернуться в море.

А она? Разве не ждала с такой же горячностью его отъезда? Причина ее замужества напрямую была связана с его отсутствием. Она не могла стать независимой, если он не уедет.

Она запретила себе размышлять на эту тему дальше, усилием воли отстраняя мысль о первопричине предложения, — теперь идея стать вдовой повергала ее в ужас.

Лиззи проглотила глупые рыдания, зревшие в горле, и повернула лицо к его плечу, прижимаясь к его теплу и силе. Как может кто-то, такой сильный и полный жизни, умереть? Это невозможно осознать, и принять это немыслимо.

От нее лишь требовалось прошептать его имя, и он будет здесь. С теплыми твердыми губами. И она будет твердой. Будет сильной. Не будет дрожать.

Это было банально и предсказуемо — сентиментально хотеть ощутить себя в его объятиях. Но так оно и было. Перед лицом смерти она льнула к жизни. К любви. Она будет его любить.

Он тоже это чувствовал — потребность любить. Его ладонь обняла ее сзади за шею и сжалась. Сильная и неотразимая, полная его силы, его страсти. Джейми еще крепче прижал ее к себе, потом взял в руки ее лицо и нежно поцеловал. Поцелуй получился горько-сладким, исполненным сожаления.

Из ее горла вырвался звук беспомощности. Но в поцелуй он вложил еще что-то другое. Как будто очень хотел, чтобы он получился. Как будто это имело значение.

И тут вдруг он сделал совершенно неожиданную вещь.

Поднял голову, замер и посмотрел на нее. Изучая ее лицо, как будто что-то искал. Он открыл глаза, свои выразительные серые глаза, и увидел ее. Он смотрел на нее, и когда его глаза нашли и открыли двери ее души, она узнала, что он любит ее. И она любит его.

Любит его страстно, вопреки себе. Возможно, она всегда его любила, с самого начала, с того дня, когда наткнулась на высокого робкого мальчика, удившего рыбу в ее секретном месте на реке, в месте, которое считала своим, и только своим. В тот момент он тоже стал принадлежать ей, и только ей одной.

Как странно, что испещренный солнцем берег вспомнился ей в этот миг, когда он возвышался над ней. Как странно, что столь простое действие, когда он показал ей, что видит ее, оказалось способным заставить ее осознать, что она любит его.

У нее защипало в глазах, и она зажмурилась.

В этот момент она поняла, что не хочет, чтобы к ней прикасались ласково или с нежностью. Это погубит ее. Клубок ее сердца раскрутится, и выпадут наружу обтрепанные, оборванные концы пряжи. Джейми нужен ей живой, неистовый, смеющийся и рычащий наперекор судьбе.

Она порывисто прижалась к его рту, терзая и кусая его губы, когда они раскрылись ей навстречу, давая возможность делать то, что хочет, давая возможность брать его сколько пожелает. Он понял ее неистовость, а если нет, то по крайней мере внял ее невысказанному желанию — привлек к своему торсу. Его большая ладонь, скользнув по ее спине, замерла на ягодицах и прижала их к своим бедрам, давая ей ощутить сквозь многочисленные слои всю твердость его тела.

И она захотела ощутить его внутри. Чтобы облегчить боль, шедшую из души. Но одежда… От нее следовало освободиться.

Лиззи отпустила его шею и, сорвав с талии шарф, бросила на пол. Он мешал, как мешала объемная масса муслина, из которого было сшито ее платье. Его нужно было снять.

И снова он, казалось, понял ее без слов. Его пальцы уже возились с тесемками ее горловины, а потом — с застежкой своих брюк. Она тем временем снова припала к нему и, зарывшись руками в густые волосы, впилась поцелуем в его губы, и каждый поцелуй сквозил обещанием и безысходной капитуляцией.

Он вскинул руки и, обхватив ее лицо, повернул к себе, чтобы было удобно. С готовностью повинуясь, она повернулась, подставляя ему свои губы, чтобы он ее наполнил. Ведь она была такая пустая. И пустота внутри ее разрасталась, создавая вакуум, который лишь он один мог наполнить.

И Лиззи набросилась на него и вцепилась с таким неистовством, что он потерял равновесие и, запутавшись в складках одеяла, повалился на пол, увлекая ее за собой.

Посуда и стаканы, звякнув, задребезжали, когда Джейми смахнул их прочь. На всякий случай, падая, он прижал Лиззи к груди, чтобы самому принять силу удара, и теперь она его оседлала.

Да, именно этого она и хотела, этого ждала. Контакта кожи с кожей. Цепной реакции ощущений. И водила ладонями вверх-вниз по его голой груди, получая удовольствие от того, что на него смотрела, осязала, чувствовала его силу. Все в нем радовало глаз. Лишь блестящие точки шрамов портили красоту его кожи, вызывая досаду. Свидетельство того, что он смертен.

Ее пальцы скользили по поверхности его тела, по теплому мышечному рельефу, по холмам, углублениям и равнинам, но этого было мало. Ей хотелось быть ближе. Хотелось прижаться к нему крепко, хотелось быть в нем.

Такая странная, почти мужская мысль. Возможно, это было то, что испытывал он. Желание и необходимость быть в ней.

И пустота отзывалась в Лиззи тупой болью в том месте, которое он еще собой не наполнил. Она невольно застонала, испустив звук муки и безысходности.

Услышав ее, он обо всем догадался и перевернул ее на спину, впечатав руками и торсом в твердость пола. Она обрадовалась его тяжести и силе, чувствуя его сверху всем своим телом, как чувствовала снизу твердость пола. И хотела все это ощущать.

Хотела лежать под ним обнаженной. Хотела, чтобы и он был нагой и чтобы вошел в нее, заставив ее чувствовать и ни о чем не думать.

В нем они тоже были, эти чувства. Он жадно, почти грубо ее целовал. И ей это нравилось. И хотелось большего. Чтобы завладел всем ее телом.

Но тут он отодвинулся и встал с нее, тяжело дыша. Без приятной тяжести его веса она ощутила себя обделенной, уносимой течением без якоря его тела, что удерживал ее на земле, Лиззи села и протянула к нему руки, чтобы вернуть к себе, в то время как его руки уже протянулись к ее сорочке. Она сама сняла ее, стянув через голову, как делал он. Забрав у нее рубашку, он постелил ее на одеяло.

Его заботливость вызывала у нее нетерпение. Она не нуждалась в подобном комфорте. Комфорт не играл роли. Главное, чтобы могла чувствовать. А твердость пола, мягкость ткан и значения не имели.

Затем он снова повалил ее на спину. Его рот, руки, тяжесть его тела — вот все, в чем она нуждалась. Ах да. Лиззи лишь сейчас осознала, что какие-то мгновения не дышала, и удивилась: как странно, что пресс его тела наполнял ее таким покоем и легкостью.

Ей понравилось, когда его ладонь поползла вверх по мягкой внутренней стороне ее руки и, переплетясь с ней пальцами, стиснула обе ее кисти и подняла над головой. Так он сделал ее доступной для его рта, исследующего гибкую длину ее шеи и все то, что было ниже, для губ, оставляющих под кожей головокружительные взрывы удовольствия.

Лиззи снова вздохнула, поражаясь, с какой легкостью, с каким искусством он играл на ней, заставляя звучать нервы, создавая между их телами прекрасную музыку. Что продолжал проделывать языком и руками с ее грудью, увлажняя кожу. Натянутая ее плоть горела. Такая горячая в прохладе ночного воздуха.

Очень и очень медленно он поднимался, отрываясь от нее, потому что, как и она, не желал терять физического контакта с ней. Но должен был сначала освободиться от брюк. Отбросив их ногой в сторону, лежал теперь обнаженный. Снова переплетясь с ней пальцами, он вытянулся и распял ее под собой. Слегка приподнявшись, взглянул на их обращенные друг к другу тела. По его примеру она тоже взглянула.

Они были такие разные: его мускулатура в серебристых сумерках светилась четким рельефом; ее гладкое тело с нежными округлостями казалось под ним совсем маленьким, а его большие мужские ладони на фоне бледной кожи ее груди выглядели огромными. Она видела, как его рука двинулась к ее соску и, подразнив, уступила место губам, припавшим к розовой плоти. Какое блаженство! Она подала вверх свое тело, навстречу ему, всецело отдаваясь его власти. Изогнула спину и порывисто прижалась к нему бедрами в поисках наслаждения.

— Нежная, сладкая Лиззи, — пробормотал он у ее губ.

Но разумеется, ошибался. Не было в ней ничего нежного. Она была резкая и аскетичная, вся из острых углов. А вот он был ровным и нежным, и его тело в броне мускулатуры — крепким, сильным и уверенным. А наслаждение, которое умел доставлять, было сладким.

Лиззи снова изогнула спину, двигая бедрами в поисках той части его тела, которая могла ослабить ее ноющую боль.

Находясь между ее ног, он сменил положение, и она ощутила, как в ее живот впечаталась его твердая протяженность.

— Ну же.

Нетерпение, смешанное с отчаянием, прозвучавшее в ее голосе, выдало ее состояние. Когда, вместо того чтобы послушаться и сделать то, что она хотела, он оттолкнулся, она схватила его за руки. Но тут же вздохнула с облегчением, потому что его ладонь проворно скользнула вниз, чтобы проверить степень ее готовности. В нетерпеливом ожидании ее тело рыдало, роняя слезы, и она прижалась к его раскрытой ладони. Но этого было мало. Это было лишь начало того, что могло заполнить ее пустоту. Ho в следующий миг он отнял свою руку.

Уж не из ее ли горла вылетел этот звук, этот сладострастный стон? Она потянула его за плечи, пытаясь вернуть на место, но он не поддавался.

— Тише, Лиззи. Спокойно.

— Джейми. — Она услышала в своем голосе мольбу, но это ее не волновало. Она была готова умолять. — Пожалуйста!

— Спокойно, любимая. Спокойно.

Его ладони властно и грубо легли на ее бедра, заставив изгибающееся тело замереть на жестком полу. И тогда он вернулся и прижался к ее плоти. Да, наконец.

Прильнув губами к ее губам в почти свирепом поцелуе, он рывком вошел в ее испепеляющий жар, потрясая ee силой своей власти над ней.

Лиззи издала хриплый звук, резкий выдох боли, и он проглотил его, не отнимая рта от ее губ, целуя и облизывая, удерживая над ее головой их переплетенные руки. Ее тело вытянулось под ним в струну.

Да. Есть. Наконец.

Его плоть в ней, наполняет ее, прорываясь в пустоту. Сильно. Жестко. Раз, два. И еще раз.

— Мой Бог. Лиззи.

И холодное стекло внутри ее треснуло как лед, растаяло и поплыло по венам ледяным жаром наслаждения. И она воспарила, подхваченная бурным потоком, мягко покачиваясь на волнах блаженства. Наконец-то.

Когда снова открыла глаза, то увидела сначала звезды, а потом Джейми. Зависнув над ней, он смотрел, как ее несет река удовольствия. Было так странно видеть его болезненное напряжение, в то время как сама купалась в умиротворении. Продолжая свою работу, он нахмурился, придав лицу почти болезненную гримасу. Она улыбнулась, желая помочь ему облегчить его напряжение, и протянула руки к его знакомому лицу, столь разительно отличавшемуся от его нагого и такого незнакомого тела. Пробежала ладонью по шершавой коже его щеки. Он закрыл глаза и зарылся лицом в ее ладонь. Его щетина колола кожу, но ей это нравилось. Жесткая, колкая и приятная на ощупь. Как он сам.

Ее пальцы переместились к его затылку и зарылись в волосы. Она притянула к себе его голову и поцеловала, вбирая в себя его пряный, пикантный вкус.

Его кожа блестела от пота, в то время как он неистово трудился, скользя вверх-вниз по ее телу. Наполненная им, она чувствовала себя сытой и довольной. Его губы, сначала нежно коснувшись ее шеи, затем впились в нее со всей силой страсти. Но еще грубее были его зубы, терзавшие чувствительную кожу ямки ее ключицы. Обняв ее за шею, он с таким неистовством прижал ее к себе, что Лиззи перестала чувствовать, где кончается ее тело и начинается его.

Она прильнула к нему, как к спасительному линю, как будто он был тем единственным, что связывало ее с этим миром.

Его рука, скользнув между ними, устремилась вниз, чтобы найти укрытую в ее плоти чувствительную точку. Чуть осязаемое прикосновение вызвало в ее теле шквал новых ощущений, заставив забыться.

Вспыхнувший внутри жар взорвался искрами расплавленного экстаза, обжигая кожу. Сжав зубами его губу, она нежно коснулась его.

И ощутила, как глубоко внутри ее лона сотряслось от облегчения его тело.

— Лиззи! — выкрикнул он голосом, исполненным благодарности и удивления.

Он принадлежал ей. Неважно, куда уезжал, не важно, как долго его не будет, но он принадлежал ей. И всегда будет принадлежать. Ничто теперь не отнимет его у нее. Ничто.

Похоть — темная и свирепая — разлилась в нем, сотрясав тело, когда он ощутил во рту металлический привкус крови. Он не знал, чья она, его или Лиззи, но в тот момент его это ничуть не волновало. Его ничто не волновало, кроме одного — погрузиться в нее как можно глубже; погружаться снова и снова. Вокруг не существовало ничего, кроме зова ее тела и мелодии ее имени, звучавшей в его голове. Снова и снова.

Лиззи… Лиззи…

Когда она изогнулась под ним, натянутая, как парус, и взмыла на волне экстаза, он изменил ритм движения и ринулся в нее. Жаркое скольжение ее тела заставило забыть обо всем, когда его самого сотрясли спазмы экстаза. Марлоу не знал, сколько времени ему понадобилось, чтобы прийти в себя. С окончанием грозы наступили темные серо-зеленые сумерки, пустив их дрейфовать во времени. В какой-то момент он скатился с нее, чтобы освободить от веса своего тела, и остался лежать, вытянувшись на спине, глядя невидящими глазами в потемневший пололок.

Наполнив легкие воздухом, он ждал возвращения реальности. Ничто из прежнего опыта не подготовило его к тому, что он сейчас чувствовал. Усталость, изнеможение, опьянение.

Потрясение до глубины души.

Невероятной силы наслаждение не принесло триумфа или завершенности, на которые он рассчитывал. Он думал, что ощутит… полноту. Думал, что наконец завершит с Лиззи круг и сможет жить дальше. Сможет вернуться к своим обязанностям, профессии, которую любит.

Но вместе этого чувствовал себя, так, как будто мир покачнулся под его ногами. Как будто уже ничто больше не будет прежним. Как будто то, что сделал, было необратимо.

И Лиззи, Боже на небесах, Лиззи. Он повернул голову и увидел, что, пытаясь восстановить дыхание, она смотрит на него ничего не выражающим взглядом. На ее губах медленно расцвела улыбка, освещая лицо озорной радостью. Ее глаза продолжали изучать его, фиксируя в памяти каждую деталь его облика.

Чтобы собрать его в своей памяти.

Вот чем Лиззи занималась. Что делало ее особенной. Она накапливала в памяти образы, звуки, ощущения подобно тому, как другие люди собирал и образцы растений или ракушки. От него лишь требовалось делиться с ней для ее коллекции новым и интересным опытом.

— Давай займемся этим снова.

О Господи, да. Лиззи определенно была создана для удовольствия.

Спустя несколько часов Марлоу наблюдал, как первый серый свет раннего утра медленно освещал ее черты. Вот и время подошло. Но еще не совсем. Еще он мог понаблюдать, как она спит.

Он пытался вспомнить, сколько раз занимался с ней любовью в течение ночи, прежде чем она наконец забылась в сладком, сытом изнеможении. Но сам он не спал. Если только самую малость.

Он продолжал бодрствовать. Вскоре ее дыхание сделалось поверхностным, и она уснула в теплом мягком свете свечи, чуждая его тревоге.

И ему, похоже, выдалась первая возможность рассмотреть ее не таясь. Не отвлекаясь на необходимость следить за движением ее живой мысли и колким языком. Не вызывая ее ответного взгляда.

Когда мог просто наслаждаться ее видом.

Лиззи была похожа на кошку. Не на котенка, а на кошку с длинным гибким телом, довольную собой. Она вытянулась поперек постели, подобная солнечному лучу. Нет, она похожа все же не на кошку. В его памяти снова всплыл образ проворной выдры, отдыхающей на речном берегу. Вот кто она.

Гладкая и скользкая. Любопытная и живая. И бесконечно гибкая, какой показала себя этой ночью.

Он повернулся на локте, чтобы взглянуть на ее лицо. Сон сделал его мягким, почти незнакомым. И это было странно видеть. Он никогда не видел ее лицо неподвижным, не оживленным радостью, умом или сверкающей в глазах страстью.

Какой непревзойденной красавицей она стала! Хотя не имела ничего общего с молочно-водянистыми английскими леди. Все в ней дышало жизнью — от ярко рыжих волос до светящейся белизны кожи и изумрудного огня в глазах. Даже соски у нее были кораллово-розовые, как румянец зрелого абрикоса. Господи, она восхитительна.

Его обдала сокрушительная волна сладострастия.

Он всегда предпочитал женщин с пышными формами и пухлым ртом, но эротическая похоть, завладевшая им при виде ее гибкого, кошачьего тела, была почти неприличной.

Его Лиззи. Он никогда не думал, что у него возникнут подобные чувства. Как будто еще не все закончилось. Как будто он только что включил ее в орбиту своих представлений о жизни и женщинах. Сделав ее своей женой, он, несомненно, получил больше, чем рассчитывал.

— Расскажи о своих ранних подъемах, — пробормотала она, не разлепляя век.

— Это ты говоришь о реакции моего тела на пробуждение рядом с тобой?

Она покраснела. Лиззи Пэкстон Марлоу действительно покраснела, кровь окрасила ее кожу на груди и поднялась к щекам, покрыв их румянцем. Ему было приятно сознавать, что способен сотворить с ней такое.

И не только такое, но и другое. Он притянул ее к груди, чтобы не выскользнула, и дал почувствовать свою восставшую плоть. Пощекотав носом затылок, поцеловал в прелестную шею.

— Краснеешь, Лиззи? — спросил с мягкой язвительностью. — Не стоит стесняться своей удивительной способности дарить и получать удовольствие. Я, например, чрезвычайно доволен твоей пленительной и пламенной реакцией на мои ласки. — Он позволил своей руке заскользить по шелковистой коже ее крепкого живота. — И стал бы еще счастливее, если бы ты повторила то, что сделала вчера ночью, когда укусила меня за губу. Мне это очень понравилось.

Она повернула к нему голову и, взяв в рот его губы, принялась легонько тискать их зубами. Воспоминание о прошлой ночи, об этом эротическом сочетании боли и наслаждения пронзило его как молния. Это было блаженство. Она была блаженством.

Утомленное блаженство. Лиззи подавила зевок.

— Который час?

— Солнце только взошло.

— А почему ты не спишь?

— Мне нужно уезжать. Уже скоро.

Ее глаза резко распахнулись. Ярко-зеленые на фоне вдруг побледневшего лица.

— Как скоро?

— Как только еще раз займемся с тобой любовью.

— Джейми!

Он перевернул ее на спину и откинул с лица огненно-рыжие кудри.

— Теперь не торопясь, Лиззи, — предупредил он. — Я не хочу с тобой спешить.

— Сентиментальный.

Но ее глаза смягчились.

— Да, очень. Я хочу быть сентиментальным с твоей грудью. — Его теплое дыхание овевало ее розовые вершинки, и они затвердели. — Видишь, они тоже сентиментальные.

— Джейми.

Она прильнула к нему в порыве. Ее тело от желания уже горело.

— Ш-ш-ш, — прошептал он, накрывая ее своим телом. — Не двигайся. Лежи тихо. Ничего не делай. Не издавай ни звука.

Он увещевал ее тихими словами и нежными, но твердыми прикосновениями. И она себя сдерживала. Вероятно, боялась, подумал он, что не выдержит и расплачется. Бедная Лиззи. Она не могла дать волю своим чувствам.

Все равно это было прекрасно. Она была прекрасна. Он старался быть с ней осторожным и тихим, желая сделать ей напоследок этот подарок, позволив найти убежище в покое.

Так они и продолжали лежать в тишине, пока просветлевшее небо не побудило его начать собираться в дорогу.

Его форменный китель, вынутый из сундука, сидел на нем как-то непривычно и казался чужим и тесным, как много лет назад, когда он надел его в первый раз. Он одернул рукава, освобождая плечи в швах и оттягивая момент, когда наденет перчатки и проводит ее к карете, присланной из Адмиралтейства.

Лиззи причесывалась, стоя перед окнами. Из одного из своих сундуков она извлекла зеленовато-голубое дорожное платье. Оно было одного цвета с океаном на Карибах. Красивая и бесконечно прелестная Лиззи. Повернувшись, она изобразила ртом удивление.

— Посмотри на себя.

Она выглядела чуть заметно расстроенной.

Он оглядел себя, проверяя, все ли в порядке: аксельбанты на месте, и шпага висит, как и положено, на левом боку.

— Что со мной не так?

Она бросила ему улыбку как подарок.

— Абсолютно ничего. Но что, спрашивается, мне с тобой делать?

Его смех наполнил комнату.

— Поцелуй меня, но очень нежно. — Он наклонился и замер в нескольких дюймах, от ее губ. — Потом выкинь из головы навеки.

Ее улыбка дрогнула в уголках рта, но она овладела собой, решительно придав себе отважный вид.

— Твой вид… Мне, очевидно, все же придется по тебе скучать.

Неожиданный комплимент согрел ему сердце. В устах Лиззи он прозвучал высшей похвалой.

— Ерунда. Ты же раньше не скучала по мне, правда?

Но едва нечаянные слова сорвались е его языка, как его грудь сдавил железный обруч. С чего вдруг допустил такую глупость? Прошлое следует забыть, как будто его не было вовсе. Забот в избытке хватало и в настоящем.

Лиззи, хотя и спрятала лицо за большой соломенной шляпкой, все же ответила.

— Ты даже не попрощался. — Ее голос прозвучал чуть слышно, и она придала ему силы. — Но наверное, я все же скучала по тебе, иначе никогда бы не сочеталась с тобой браком.

Странный, идиотский прилив радости. Подобный всплеск эмоций лучше бы приберечь для других моментов, когда мимо просвистит пушечное ядро, всего в нескольких спасительных дюймах.

Но Лиззи изо всех сил пыталась остаться верной себе. Изо всех сил.

— Что ж, придется отправлять тебя в путь. Не могу же я скучать по тебе, если ты не уходишь.

— Тогда пойдем, чтобы ты смогла начать меня забывать.


Глава 9

<p>Глава 9</p>

Она не собиралась поддаваться тошноте. Только не в этой красивой карете, присланной Адмиралтейством. Только не на ее лучшее дорожное платье и не на безупречную форму Джейми.

Господи, как же она ненавидела закрытые экипажи. Даже с открытым окном здесь нечем было дышать. Не проехали они и полдороги в Дартмут, как ей стало не хватать чистого морского бриза. Лиззи придвинулась к окну вплотную, разве что не высунула голову наружу, как собака, сидящая сзади в крестьянской повозке.

Она бросила взгляд на Джейми. Удобно расположившись, он сидел напротив. Чтоб его черти разорвали за то, что уговорил ее поехать в карете. Возможно, он ждал восхищения, которое неминуемо должно было вызвать столь роскошное транспортное средство. Но Лиззи считала его чуждым столь мелочному тщеславию. Подобное позерство не соответствовало его натуре, тому, что она знала о нем.

Тем не менее эти мысли не давали ей покоя.

Карета катила по лабиринту города, и Лиззи получила возможность отвлечься, видя, какой фурор производит их экипаж. Передвигаться по крутым, неровным улочкам приходилось медленно, и до нее порой долетали комментарии прохожих. Их удивление по поводу ее замужества казалось ей почти оскорбительным. Господи, ей минуло всего двадцать два года, не так много, чтобы прослыть старой девой.

Джейми не обращал ни на что внимания. Во всяком случае, внешних признаков этого она не наблюдала. Его лицо изображало неподвижную маску надменного высокомерия, как будто вместе с синим форменным кителем и белыми брюками он надел личину капитана.

Не делая никаких комментариев, он большую часть пути смотрел на ее лицо. Наблюдал, изучал. Возможно, боялся, что ее начнет тошнить. Лиззи лишь надеялась, что ее кожа не позеленела, выдавая внутреннее состояние. Через силу улыбнувшись, она снова отвернулась, ловя струю воздуха за окном.

Тем временем карета поднялась вверх по склону холма и остановилась перед конторой «Харрис и компания, брокеры». Они приехали.

Джейми протянул руку к дверной ручке.

— Нет, — остановила она его руку, — не уходи. Давай быстро договоримся. — Она с трудом проглотила вставший в горле ком. — Пиши мне.

— Лиззи, я нс собираюсь бросать тебя под дверью Харриса как ненужный багаж.

— О, почему бы и нет? Описание подходит.

Сделав глубокий вдох, она заставила себя посмотреть на него открытым взглядом, как бы больно ни сжималось ее горло от чувства потери.

Слова гремели в ее голове как раскаты грома: возможно, она больше никогда его не увидит. Но если бы он устроил сцену прощания, она бы этого не вынесла. Это было бы во много раз хуже. Она не могла выказать свои чувства перед посторонними. Тем более перед клеркам и конторы.

Она не хотела оставаться в его памяти с красным носом и заплаканными глазами.

— Пожалуйста, пиши, но только остроумные, интересные истории, конечно. Все остальное лишнее.

— Лиззи. Конечно. Дай мне по крайней мере проводить тебя внутрь.

— Нет. Я не могу. Мистер Харрис ведь ждет меня, не так ли? Уверена, что смогу решить с ним свое дело и без твоего участия. — Это прозвучало грубо. — И спасибо тебе. Я… — У нее пересохло в горле. — Спасибо. Береги себя.

Она схватила его протянутую руку.

— И ты, Лиззи.

Он нежно сжал ее пальцы. Она кивнула и попыталась вырвать руку.

— Что ж, тогда прощай.

Она заставила себя улыбнуться, хотя вставший в горле ком так разросся, что казалось, вот-вот ее задушит.

Он ничего не сказал, только поднял ладонь и медленно провел тыльной стороной пальцев по ее щеке, глядя на нее своими серьезными серыми глазами. Спрятаться ей было некуда. А притворяться она не умела.

Он наклонился и нежно поцеловал ее.

Поцелуй был полон такой бесконечной нежности и тоски, что она чуть не разрыдалась, чуть не рухнула на колени, чтобы обнять его за ноги и умолять не уезжать. Но это было невозможно и к тому же унизительно. А его поцелуй такой мягкий, такой сладкий, такой горько-сладкий. Она не смогла удержаться и ответила на него, вложив всю силу заботы и любви и взяв из него все, что смогла взять. Вкус, ощущение и запах лавровишневой воды.

Оторвав от него губы, тотчас отвернулась, слепо шаря в поисках двери. Спрыгнув с последней ступеньки, пролетела над гравием дорожки и вспорхнула на крыльцо, чтобы нырнуть в убежище конторы. Но, оказавшись внутри, сползла спиной по закрытой двери на холодный мрамор пола. Ее ноги подкосились.

Все кончено. Она больше никогда его не увидит.

Лиззи закрыла глаза, чтобы не видеть удивленных лиц клерков, и дала волю потоку горячих слез, что выплеснулись из ее сердца на щеки. Господи милосердный, они, наверно, будут это пережевывать многие-многие годы. Никто в Дартмуте не видел, чтобы она шакала.

— Напомни мне, почему мы согласились на эту операцию.

Марлоу смотрел, как Макалден мерил пространство перед единственным окном в комнате второго этажа.

Никаких хождений по пустынным залам Адмиралтейства. Маленькая комнатка, наверху на задворках военно-морской базы Портсмута — все, что им было нужно для прикрытия.

— Ради Фрэнка, Хью, ради Фрэнка, — ответил он тихо, затем придал голосу твердости, как будто услышал, как Лиззи дразнит его, обвиняя в сентиментальности, — Потому что мы вслед за капитаном Смитом ушли из флота и отправились в Швецию. Потому что, несмотря на все наши усилия, потерпели поражение в Тулоне. Потому что я знаю Дартмут. И потому что нас попросили.

— И если у нас все получится, нас могут отправить на настоящую войну, вместо того чтобы держать в тихой заводи, да?

— Это настоящая война, Хью.

На лестнице прозвучали шаги, легкие и быстрые. Ни слова не говоря, Марлоу и Макалден замерли в ожидании. Дверь открылась, и в комнату вошел сэр Чарлз Мидлтон, один из флотских лордов Адмиралтейства.

— Джентльмены, — поздоровался он с каждым с небольшим поклоном и обменялся рукопожатием. — Капитан Марлоу, лейтенант Макалден. Приступим сразу к делу.

Он указал на небольшой круглый стол, за которым они расселись.

Мидлтон был энергичный человек лет шестидесяти пяти — семидесяти, с седой шевелюрой, искренним, открытым лицом и твердым рукопожатием. Марлоу он сразу понравился. К благоприятному впечатлению его, несомненно, склонил еще тот факт, что Мидлтон в отличие от других политиков в должности флотских лордов был моряком с более чем пятидесятилетним стажем службы на ответственных постах. Он заслужил репутацию справедливого, честного капитана, которого любили подчиненные. Для Марлоу этого была более чем достаточно.

Мидлтон не стал тратить время. Еще одно очко в его пользу.

— Для начала я должен сказать, что только что вернулся с Уайтхолла, где мне еще раз настоятельно вдалбливали, сколь важна эта миссия для войны с Францией. Жизненно важна. Мы намерены искоренить эту болезнь, для чего наконец выделены необходимые финансы и средства. Мы уже потеряли одного хорошего человека и больше не можем нести потери.

— Да, милорд. — Марлоу уже открыл досье и вынул несколько карт и схем. — Приказ предписывает лишить революционное правительство Франции всех средств к существованию: продуктов, товаров, услуг и особенно боеприпасов. Флот Ла-Манша и Вест-Индская эскадра отсекают врага от снабжения из Америки здесь и здесь, — отметил он линией на карте границы курсирования военных кораблей. — А вот здесь ведется небольшая, но оживленная торговля между этим островом и северным побережьем Франции, прямо напротив Девонского побережья, точнее, Дартмута. — Он ткнул пальцем в карту Ла-Манша. — Подозрения лейтенанта Палмера падали на бухту Красного ущелья.

— С этим следует покончить.

Голос Мидлтона дрожал от едва сдерживаемых эмоций. Эта контрабанда не просто обман налоговой службы, а государственная измена.

— Как следует из последнего донесения лейтенанта Палмера, он подозревал, что из Красного ущелья в сторону Франции через Ла-Манш отправилась большая партия оружия.

— И вы его найдете.

Тон голоса Мидлтона не допускал неудачи.

— Наша предварительная разведка в районе дома и прилегающей территории пока не дала результатов. Следы подозрительного груза или деятельности группы в бухте не выявлены. Месяц наблюдений за местностью также не позволил обнаружить ничего иного, кроме контрабандного провоза бренди и кружев. Все же Палмер был уверен. И его смерть подтверждает, что он нашел необходимые доказательства, за что и поплатился жизнью.

Мидлтон в задумчивости склонился над планом имения.

— Я выбрал вас, капитан Марлоу, для выполнения этого задания по двум причинам. Во-первых, потому что вы произвели на нас благоприятное впечатление, проявив замечательную смекалку, способствовавшую успеху при осаде Тулона. И будь у нас два десятка таких офицеров, исход того сражения был бы иным. Ваши ум и изобретательность пригодятся в работе с контрабандистами. И во-вторых, у вас у самого есть имение в районе бухты Красного ущелья. Наши власти поначалу думали, что приобретение вами собственности в этом районе положит конец деятельности контрабандистов.

Он посмотрел на Марлоу поверх стальной оправы своих очков. Его голубые глаза в лучиках морщин светились умом и проницательностью.

— Мне стыдно вам признаться, капитан Марлоу, что, когда этого не случилось и контрабандная торговля не прекратилась, было высказано предположение, что, возможно, вы вступили с контрабандистами в сговор, чтобы пополнить свои карманы, что в этом и состояла первоначальная цель покупки вами заброшенной собственности.

— Милорд, я…

Марлоу ощутил на лице жар стыда. Он и не догадывался, что его честь подвергалась сомнению. От одной этой мысли мутило.

Лорд Мидлтон поднял руку.

— Достаточно сказать, что, если бы я не был в вас на сто процентов уверен, вас бы давно лишили патента на офицерский чин и мы бы с вами сейчас не разговаривали.

— Благодарю вас, милорд.

— Не разочаруйте меня, капитан Марлоу. Многое для нас поставлено на карту. — Он пригвоздил Марлоу пронзительным взглядом. — Могу лично вас заверить, что успешное завершение операции имеет первостепенную важность не только для Адмиралтейства и особенно для первого лорда, графа Чатема, но и для его брата, — он произнес эти слова с весомым ударением, — премьер-министра Уильяма Питта-Младшего.

Марлоу обменялся острым взглядом с Хью, а тот кивнул в знак понимания.

— Да, милорд.

— Сейчас проблема уже обрела публичность. Последняя карикатура художника Джилрея, изображающая французских агентов, тайком перевозящих военную амуницию с британских берегов, висит в витрине каждой лавки от Лондона до Портсмута. Это чертовски стыдно, и правительство хочет с этим покончить. Все. Я ясно выразился?

Бледное лицо Мидлтона окрасили пятна возмущения.

— Очень ясно, сэр.

— Ваши агенты на местах в Красном ущелье?

Еще один кивок подтверждения со стороны.

— Да. Мы с лейтенантом Макалденом тоже на месте под видом людей, готовых вступить в сообщество контрабандистов. Поскольку дом стоит пустым и публично обрублены связи с военным флотом, мы надеемся, что контрабандисты рискнут возобновить использование Красного ущелья. Вот тут мы и внедримся, установим главарей и уничтожим банду.

— Хорошо. Разумный, хотя и неоднозначный план. Их светлости в Адмиралтействе еще предстоит убедить, что тактика использования офицеров без униформы является лучшей и наиболее оптимальной. В то время как они приветствуют освоение целесообразной операции в море, мне пришлось изрядно попотеть, чтобы убедить их, что наша собственная тактика шпионажа принесет желаемые результаты. — Он покачал головой, возмущенный косностью высших чинов Адмиралтейства. — Во всяком случае, их светлости удовлетворили вашу просьбу об оказании поддержки со стороны военного флота. Хотя предоставили судно не из Портсмута, как вы просили, а из Плимута.

— Очень хорошо, сэр.

— Отлично. Что ж, тогда все уже сказано, и, проформы ради, мне остается лишь предупредить вас о секретности и величайшей осторожности в работе с этой сетью предателей. Они настоящие головорезы, и я не хочу больше терять своих офицеров на английской земле.

Его пламенная речь в значительной степени успокоила Марлоу.

— Я сделаю все, чтобы смерть лейтенанта Палмера оказалась не напрасной, сэр.

— Ловлю вас на слове, капитан Марлоу. Нам нужны все наши умные молодые офицеры.

Взгляд его ясных глаз скользнул по ним обоим.

— Это для меня честь.

Лорд Мидлтон позволил себе чуть заметную улыбку благодарности.

— Все готово?

— Да, милорд.

— Тогда ничто не мешает вам приступить к делу.

— Нет, сэр. Ничто не мешает.

— Отлично. Что ж, тогда за дело.

Джосс Таппер только сел за отличный стейк, приготовленный его женой, и пирог с почками, когда увидел изящный двухколесный экипаж, кативший по аллее и свернувший к хозяйскому дому.

Кто бы это мог быть в такое время дня? О гостях его не предупреждали. Скорее напротив.

Таппер натянул на плечи сюртук и прямиком направился по аллее к большому дому. Оказавшись на западном дворе, он увидел тщедушного человечка надменного вида, который выгружал один из двух сундуков, привязанных к багажному отделению коляски. Взглянув на него только раз, человек с безразличием отвернулся. Таппер вытянулся и позволил смеху громко пророкотать в своей груди. Тридцать лет во флоте его величества хорошо научили его, как поступать с подобными людьми.

— Чем могу быть полезен? — спросил он с боцманским рыком, означавшим, что его слова следует понимать в противоположном смысле.

Расфуфыренный нахал в безукоризненном парике изобразил на лице усмешку.

— Нет, если только не способны нести сундук одной рукой.

— О да. — Таппер с легкостью вскинул его на плечо. — Но не стану.

И сбросил его с тяжелым стуком на камни. Чем привлек внимание малорослого наглеца.

— Теперь послушайте. Я мистер Джозайя Таппер, управляющий. И ради вашего собственного блага предлагаю стереть с лица это выражение и быстро сказать, что у вас за дело, пока я не сбросил со скалы вашу тощую задницу вместе с экипажем.

Человек захлопал глазами, выпрямился и торопливо попятился, хотя каким-то образом умудрился сохранить остатки своего высокомерия.

— Коулз, камердинер сэра Джереми Роксхема. Мой господин пользуется этим домом.

— Вот как? Мы это скоро проверим. «Сэр» Джереми, да? — Таппер очень хорошо знал, что у кузена капитана Марлоу не было никаких титулов. Присваивая его своему хозяину, слуга придавал себе веса. Обалдуй. — Тащи сюда своего хозяина.

— Тащить?

Человек мог его ослушаться, но Таппер ободрил его такой свирепой улыбкой, что он исчез за кухонной дверью, которая, как отметил про себя Таппер, была уже не на замке. У Роксхема имелся ключ. Еще об одном Тапперу следовало позаботиться — сменить замки.

Таппер вошел внутрь и занял позицию в холле, широко расставив ноги, как сотни раз стоял на корабельных палубах. Спрятав здоровую руку за спину, он выдвинул вперед челюсть и ждал.

Ждать долго не пришлось. В следующий момент на верхней площадке лестницы появился высокий молодой человек, за которым с подобострастием следовал слуга, все еще нашептывая хозяину в ухо обстоятельства прошедшей встречи.

Неторопливым шагом человек спустился по ступенькам, предоставив Тапперу время для оценки его наружности. Разряженный как на выставку. Парчовые одежды, аккуратно припудренные волосы — городской денди. Таппер тотчас понял, что проблемы с ним не будет. Меньше чем за минуту они закончат.

— В чем дело? — спросил молодой человек с продуманной томностью в голосе.

— Вам нечего делать в этом доме, сэр, и я вынужден вас просить уехать. Пожалуйста.

Таппер говорил вежливо, но твердо.

— Мой дорогой, — начал Роксхем, источая высокомерие, — да вы знаете, кто я?

— Знаю. «Сэр» Джереми Роксхем, со слов вашего слуги, но, думаю, «досточтимый» подойдет больше.

— Да. — Ублюдок даже не соизволил покраснеть. — Да, мой отец, сэр Уильям Роксхем, хорошо известен в здешних местах.

— Вот как?

— Да. — Молодой человек терял самообладание. — А вы кто такой, черт подери?

Роксхем поднес к глазам увеличительное стекло, чтобы рассмотреть Таппера, как какое-то насекомое. Пришлось воздать ему должное. Роксхем обладал характером. Будь он его капитаном на судне, Таппер, возможно, даже восхитился бы его хладнокровием. Но ввиду того, что молодой человек ничего собой не представлял, а был всего лишь наглым, пресыщенным, неопытным хлыщом с незаслуженными привилегиями, Тапперу он был глубоко антипатичен.

— Я Джозайя Таппер, управляющий имением капитана Марлоу. Этот дом закрыт. Если бы вы вошли с переднего крыльца, как подобает джентльмену, то увидели бы, что молоток для стука опущен. Поскольку здесь нет и прислуги, ваша коляска по-прежнему стоит на кухонном дворе, где вы ее оставили. Всего доброго, сэр.

Таппер указал на дверь.

— Послушайте, любезный, похоже, произошло недоразумение. Я кузен капитана Марлоу, ближайший родственник, почти что брат. И должно быть ясно, что в его отсутствие мне надлежит присматривать за его имуществом, чем я уже в предыдущий раз и занимался.

— Понятно. В таком случае это мне вас следует благодарить за гниющие чердаки и другие неполадки в доме. Капитан Марлоу распорядился однозначно. Дом закрыт.

Роксхем все же покраснел, но скорее от гнева, чем от смущения.

— Я проделал долгий путь из Лондона, Таппер, и хочу отдохнуть. Нельзя ли нам со всем этим как-нибудь…

— Нет, сэр. Мы разберемся с этим сейчас.

— Как долго вы служите у капитана Марлоу?

— Я на этой должности у капитана Марлоу вот уже шесть месяцев.

— Тогда почему я никогда вас здесь раньше не видел?

— Капитан поселился здесь лишь недавно.

— Правда? Здесь? — Он обвел жестом пустые комнаты. — Здесь никто не жил последние двадцать лет, кроме меня. Но, полагаю, ему это подходит; с его-то спартанскими вкусами.

В связи с этим возникал вопрос: как такой городской денди, как Роксхем, привыкший ко всем благам цивилизации, собирался устроить здесь свое житье? Или зачем ему это было нужно? Если только не скрывался от кредиторов, что казалось более чем вероятным.

— Как вы заметили, сэр, дом не приспособлен для проживания. Ни для капитана с миссис Марлоу, ни для вас.

— Ну-ну. Капитана и миссис Марлоу? Я не имел представления, что он женился. Тайно, что ли? И вероятно, отвез ее в какую-нибудь арендованную комнату в Портсмуте.

— Миссис Марлоу проживает в поместье своих родителей в Дартмуте, пока дом на ремонте.

В голосе Таппера появились жесткие нотки. Этому выродку не стоило грязно отзываться о женитьбе капитана.

— В поместье, значит? Кто-то из титулованных? На ком же он женился?

Женитьба капитана, безусловно, никого не касалась, но вряд ли капитан собирался делать из этого тайну. Даже для этого недоумка.

— На мисс Элизабет Пэкстон.

— Хо-хо, — прокаркал Роксхем. — На этой маленькой киске. Хотелось бы мне это видеть. Наверное, исцарапала его всего с головы до ног. Да, ради этого стоило проделать весь путь. Теперь я точно знаю, что делать.


Глава 10

<p>Глава 10</p>

Это был звездный час ее матери. Леди Пэкстон восседала на стуле, как королева на троне, получая должное после оглушительного триумфа. Она сделала немыслимое — выдала замуж дочь, которую невозможно было выдать замуж.

Лиззи позволила ей наслаждаться успехом. Визиты со свадебными поздравлениями оказались более занятными, чем она ожидала. Кто знал, что статус замужней дамы радикальным образом смещает акценты беседы, придавая ей иную окраску, чем дозволялось до сих пор. Это было похоже на вступление в тайное общество. Клуб прежде секретных знаний для молодых жен. Какая удача!

И, откровенно говоря, ей нравилось вращаться в обществе. Участия во всех светских собраниях она бы, конечно, не вынесла, но и остаться вообще без общества тоже не хотела. Находиться в обществе теперь, когда больше не была на выданье, нравилось ей, безусловно, куда больше.

Кроме того, с утра до вечера она чувствовала себя занятой, чтобы тосковать по Джейми, как сентиментальная барышня. Две недели в Дартмуте она провела не без пользы. Посетив цеха краснодеревщиков и драпировщиков, заключила выгодную сделку о покупке прелестной шелковой ткани лимонного цвета, которая будет прекрасно смотреться в музыкальной комнате. Гласс-Коттедж скоро станет завистью города. Как же это восхитительно — быть независимой женщиной.

В данный момент в округе она слыла именинницей. Дом ее матери стал исключительно посещаемым местом. Преподобный Марлоу и миссис Марлоу тоже навестили их вместе с другими людьми, с которыми Лиззи еще не была знакома. Завязывание новых знакомств и составляло основную цель домашних посиделок.

— Элизабет, — сказала матушка, — позволь представить тебе твою новую тетю, леди Мэри Роксхем? Моя дочь, миссис Марлоу.

Лиззи представили миниатюрную женщину с мягкими, если не сказать блеклыми, манерами.

— Рада с Вами познакомиться, леди Роксхем.

Лиззи не могла припомнить, чтобы когда-либо встречала эту маленькую, похожую на птицу женщину. С другой стороны, в прошлые годы она предпочитала выходить в дартмутское общество как можно реже. Вернее, так редко, как позволяла ей мать. И уж определенно старалась держаться подальше от любого, кто носит имя Роксхем.

Она все еще скользила взглядом по комнате поверх головы дамы в поисках ее злосчастного сына, когда мягкий, благовоспитанный голос леди Роксхем заставил ее вспомнить о манерах.

— Я тоже очень рада познакомиться с вами, потому что столько о вас слышала.

Господи милостивый, если это ее сынок постарался, то ничего хорошего не сказал. Но леди Роксхем мило, доброжелательно улыбнулась и в знак одобрения слегка пошлепала ее по руке.

— Что ж, должна признаться, дорогая, что вам достался главный приз семьи, как и всей округи. Да и моему племяннику повезло с вами.

Удивление Лиззи выразилось в теплейшей из улыбок.

— Вы очень добры, миледи.

— Никаких миледи в семье. Зовите меня тетя Мэри, ладно?

— Почту за честь.

Какой приятный сюрприз, что мать Джереми Роксхема оказалась таким благовоспитанным, сладкоречивым созданием! Какой поразительный контраст они собой представляли: она — такая добрая и образованная, и он — напыщенный осел!

А вот и ее подруга Селия в дверях. Прелестно выглядит и одета в элегантный модный костюм розового цвета, который невероятно идет к ее темным волосам и фарфоровой коже.

— Селия, ты чудесно выглядишь!

Селия отреагировала сдержанно.

— Миссис Марлоу.

Ее приветствию не хватало обычной теплоты и радости.

— Дорогая Селия, — Лиззи поцеловала ее в щеку и немедленно отвела в сторону, чтобы поговорить наедине, — ты что, злишься на меня?

Селия укоризненно расширила свои голубые глаза.

— Ты должна была хотя бы написать, Элизабет. По меньшей мере. Должна была сказать о своем замужестве, чтобы мне не пришлось узнавать об этом от противной Анны Уинтерборн.

— О нет, только не от нее! О, Селия, как это ужасно. Прости. Ты не можешь меня простить? Я должна была сделать тебя подружкой невесты, но у нас просто не было времени. Капитан Марлоу страшно торопился.

— Как печально, — вздохнула Селия, — остаться без настоящей свадьбы.

Лиззи рассмеялась:

— О нет, не печально. Зато потом последовало, как это сказать… вознаграждение. Идем, посидишь со мной, поболтаем. Пусть видят, что мы секретничаем. Разобьем Анну Уинтерфейс наголову.

Обнявшись, они отошли в сторону.

— Ты должна сказать, что специально разыграла удивление, потому что обещала мне соблюдать конфиденциальность, но что присутствовала в тот самый момент, когда мы с капитаном Марлоу влюбились друг в друга. Прямо там, на террасе оружейной комнаты дартмутской ассамблеи.

— Так вы и вправду влюбились? В оружейной комнате дартмутской ассамблеи? Правда?

— Конечно, нет, — ответила Лиззи как можно безразличнее. — Это была большая шалость[1].

— Шалость?

Глаза Селии потеплели при упоминании запретного. Мать не позволяла ей шалости. Селия могла переживать их лишь косвенно, через Лиззи.

— Только не говори, что когда он сказал, что у него есть к тебе предложение, это и было предложение выйти за него замуж?

— Да!

— Боже, кто бы мог догадаться?

— Только не я.

— И не я. Как замечательно!

— Да. Работа мужского ума остается столь же непостижимой, сколь и забавной. — Сделав паузу, Лиззи взглянула на подругу. — Ты выглядишь чудесно, Селия. Как у тебя дела?

— Думаю, не так хорошо, как у тебя. — Селия прелестно зарделась и смущенно улыбнулась. — Замужняя дама. А это правда, что говорят?.. — спросила она шепотом. — Только не отмалчивайся и не говори, что тема не годится для моих целомудренных ушей.

— Господи, нет, какая скука. Идем посидим и наболтаемся вволю. У меня столько всего тебе рассказать. Ты просто не поверишь.

Как было радостно снова оказаться с Селией! Они болтали на разные темы, и Лиззи даже испытала искушение отказаться от своего намерения вернуться в Гласс-Коттедж.

— О, Элизабет, представь, если ты снимешь дом в городе, как будет весело. Я могла бы проводить у тебя вечера, а ты могла бы сопровождать меня к портнихам, потому что теперь ты замужняя матрона. С тобой было бы куда приятнее, чем с маман.

Идея и вправду представлялась заманчивой. Она и в городе мота быть независимой.

Но гости матери отвлекли ее внимание от Селии. Все как будто хотели ее поздравить.

— Должен признаться, ты всех нас удивила, став миссис Марлоу!

Сэр Эдвард Фостер всегда был общительным и колким. Но, как ей показалось, использовал свое давнишнее знакомство с Пэкстонами, чтобы высказать вслух то, о чем все думали. Лиззи полагала, что большинство друзей ее матери были в курсе переживаний ее родителей относительно ее стремительного приближения к статусу старой девы.

— А куда отправили твоего капитана Марлоу? Назад в Тулон?

Выходит, его подвиги лучше известны широкой общественности, чем она считала. Было как-то неловко сознавать, что она не имела представления о том, что творится в мире. Но отныне все будет иначе. Она втайне начнет читать газеты и официальные списки морских офицеров, чтобы следить за последними новостями с войны.

Да. Она выпишет себе газеты. Какое удовольствие быть замужней женщиной и вести такую жизнь, какая тебе нравится! Замечательно.

Она направила свои приятные мысли снова на беседу.

— Капитан отправился в Австралию.

— Австралию? На другой конец земного шара в самый разгар войны с революционерами прямо за проливом? Где тут здравый смысл?

Фостер рыкнул на нее так, как будто это она принимала иррациональные решения за Адмиралтейство.

Лиззи слегка повела плечиками.

— Я и в войне вижу очень мало смысла, сэр Эдвард.

— Не очень патриотичный взгляд для женщины, только что обвенчавшейся с увешанным наградами морским офицером.

Обернувшись, Лиззи обнаружила, что эти слова адресовал ей не кто иной, как досточтимый Джереми Роксхем, несносный, но красивый кузен Джейми. Он обладал, по всем стандартам, более чем приятной наружностью, при условии, если такой самоуверенный, покровительственный тип мужчин вообще нравится.

Лиззи он не нравился. Она всегда избегала его и ему подобных. Слишком уж скользким он был, на ее взгляд.

Но по крайней мере половина молодых дам Дартмута сходили с ума от его романтической внешности, и его красивое лицо служило верным пропуском в лучшие гостиные города.

Но с Лиззи они никогда не ладили. Вероятно, потому, что она всегда предпочитала общество его более молодого и бедного кузена Джейми. И никогда не скрывала этого от Роксхема.

Лиззи сделала чуть заметный поклон.

Роксхем ответил на ее любезность коротким формальным кивком. По крайней мере она знала, что ее ждет.

— Мисс Пэкстон… или… «миссис Марлоу»?

— Миссис Марлоу.

Теперь, взглянув на него, она могла с легкостью сказать, что он состоит с Джейми в родстве. У них обоих были светлые глаза, унаследованные от матерей. У миссис Марлоу они имели мышиный оттенок, у Джейми — печать загадочности, а от серых глаз Роксхема тянуло холодом. И он был немного ниже Джейми ростом, хотя с его изысканной прической определить это было довольно трудно. Эдакий городской денди. И камердинер у него, верно, тот еще хлыщ.

Роксхем принял вычурную позу, положив руку на бедро и выставив одну ногу вперед, слегка отклонился назад и обозревал комнату равнодушным надменным взглядом. Такие, как он, всегда уверены, что среди присутствующих нет никого умнее их. Вероятно, именно поэтому она и питала к нему отвращение. Потому что была убеждена, что самая умная она сама.

— Мне сообщил о вашем счастье мой уважаемый дядюшка. — Он указал в сторону преподобного доктора Марлоу. — Поздравляю.

Его бумажно-сухой тон свидетельствовал, что за поздравлением скрывалось что угодно, только недоброжелательность.

Но Лиззи это не волновало. Она теперь замужняя женщина, молодая матрона и может наконец говорить то, что вздумается. Она язвительно улыбнулась:

— Неужели вы проделали весь этот путь, Роксхем, чтобы поделиться своей ядовитостью?

— Я знаю, в чем дело, когда новобрачная проявляет такую спешку. Когда ж нам ожидать благословенное событие?

— Не старайтесь быть еще противнее, чем вы есть, Роксхем. Мы с вашим кузеном поженились вовсе не потому, что я жду ребенка.

Она произносила вульгарные слова с нарочитым ударением, чтобы посмотреть, как он отшатнется, изысканно изобразив смятение.

Она ненавидела подобное ханжество. Пусть получит. Его умно завуалированные колкости принимались в обществе и считались нормой, в то время как ее откровенная правда была не в чести. Ей и в дальнейшем придется мириться с подобными разговорами, если снимет дом в Дартмуте. Город быстро терял для нее свое очарование.

— Возможно. Но согласитесь, нельзя не задаться вопросом, с какой стати мой кузен вдруг женился, зная, что уезжает на войну.

— Мы поженились, Роксхем, потому, что это нас обоих устраивало. Потому что это хорошо. — Она надеялась, что ее улыбка получилась снисходительной. — А теперь простите, у моей матери есть и другие гости.

Он выбродил вперед руку, чтобы остановить ее.

— А какие у вас планы относительно дома?

Лиззи освободила руку.

— Какого дома?

— Его дома. В этом сыром местечке у черта на куличках. Может, вы о нем и не знаете. Гласс-Коттедж.

Вот, оказывается, откуда растут ноги его озлобленности. Их брак разбил его надежду на наследование.

— Как? Поселиться там, конечно. Мне жаль, что расстроила ваши ожидания, но это «сырое местечко у черта на куличках», как вы выразились, на самом деле полно очарования, и я рада, что могу теперь назвать его своим домом.

Его единственной реакцией стали алые пятна на щеках.

— Моя дорогая маленькая кузина, — протянул он. — Этот дом не приспособлен для житья. Он в полной разрухе.

Лиззи ненавидела покровительственное отношение. Ничто не могло разозлить ее так, как проявление раздутого мужского превосходства.

— Уж вам-то хорошо известно, что такое разруха или крах, Роксхем, верно? Интересно, кто-нибудь еще садится играть с вами в карты? Насколько я понимаю, ваши козыри, как бы это лучше выразиться, пошли на убыль?

От едва сдерживаемой ярости контуры его губ побелели.

— Нравится считать себя самой умной среди присутствующих, да? Так вот, советую запомнить, что выглядит это непривлекательно.

Как странно, но она думала о том же. Они были в этом очень похожи, она и Роксхем. Вероятно, поэтому он вызывал у нее неприятие.

Возникшую напряженность разрядил втиснувшийся между ними человек.

— Элизабет. — Ее отец откашлялся. — Тебе пришло сообщение.

— Конечно.

Сделав легкий поклон, Лиззи отступила от Роксхема.

Но Роксхем с места не сдвинулся.

— Что это?

Он указал на официального вида пакет в руке ее отца.

— Срочная депеша, только что пришла из Адмиралтейства для Элизабет. От капитана Марлоу, осмелюсь предположить, — сказал ей отец.

Лиззи лишь рассмеялась и выхватила пакет из руки отца. Как романтично. Срочная депеша! Вполне в духе Джейми.

— Оно адресовано тебе, Элизабет, — уточнил ее отец для Роксхема, поскольку тот все еще нависал над ними. — Почему бы тебе не пройти в мою библиотеку?

— Ерунда. Это какое-нибудь любовное послание или что-нибудь в этом роде, — произнесла она с неподдельной радостью, хотя сказала это нарочно, чтобы позлить Роксхема.

С другой стороны, это должно было показать всем достаточно ясно, что они женились по любви. Хотя Роксхем был единственный, кто в силу невоспитанности сказал об этом вслух, другие тоже наверняка думали, что она скоропалительно выскочила замуж за Джейми, чтобы предупредить скандал.

— Право, не знаю, зачем ему понадобилось утруждать себя и посылать любовное письмо срочным почтовым отправлением.

Все же она переместилась к окну, где было больше света и чтобы охладить пылающие от нетерпения щеки. Его первое письмо. Хотя говорил, что писать не станет.

Ее руки слегка дрожали от возбуждения и счастья, когда она сломала печать и пробежала глазами написанное. Но слова не имели смысла. Письмо было не от Джейми.

«Мадам… Печальная обязанность… С сожалением сообщаем…»

Читая и перечитывая слова в тщетной надежде убедиться, что ошиблась, что неправильно поняла ужасную новость, Лиззи ощутила, как холод пробирает ее до костей.

— Нет! — Слова сорвались с ее губ каплями яда. — Так скоро…

В комнате вокруг стало тихо. Она подняла глаза и увидела, что все смотрят на нее. Ее колени подогнулись, и она вдруг осела на пол.

— Боже, но как же скоро…

Почему дышать вдруг стало так трудно?

— Элизабет, — бросился к ней торопливо отец. — Что такое?

И наклонился, чтобы помочь.

— Я не думала, что он умрет так скоро. Он ведь только уехал.

Ее грудь болезненно сжалась.

— Кто умер? Уж не хочешь ли ты сказать…

— Джейми. Мой Джейми. Его больше нет.

Отец забрал письмо из ее безвольных рук.

— Да. — Для нее внезапно наступила зима, и ничто не могло защитить ее от холода. — Я думала, это займет…

— Что ты думала?

Кажется, это Роксхем спросил. А где ее мать? Она хотела к матери.

— Не могу поверить, что это случилось так скоро.

Острая боль в груди ширилась, пока не превратилась в тугой узел жгучего огня. В глазах защипало. О Господи, она плачет. Но она не должна. Она говорила, что не будет. Сжав зубы, задержала слезы, яростно моргая ресницами.

Но как же больно. Как можно испытывать такую боль, если с тобой на самом деле ничего не происходит? В нее не стреляли. Ее не травили. Но чувствовала она себя так, будто над ней учинили физическую расправу.

Она пыталась размышлять, казалось, что смотрит на гостиную откуда-то из-под воды. И сама Она стала тяжелая и неподвижная, придавленная грузом, как будто кто-то набросил на нее мокрое одеяло.

Тут она увидела лицо подошедшей к ней матери, белое от шока и горя, в складках морщин. Она обняла Лиззи и спрятала от чужих взглядов, а отец начал вежливо выпроваживать людей из комнаты. Наверное, он что-то говорил, но Лиззи не слышала.

Лица гостей перед ней расплывались. Расширенные глаза и лепечущие в ужасе рты, умолкавшие лишь на секунду, чтобы уловить страшное известие. А теперь они уйдут и разнесут повсюду, что Джейми больше нет.

Только Роксхем не торопился уходить, он в силу дурного вкуса или нездорового любопытства хотел взглянуть ей в лицо, сунуть нос в ее боль, в то время как другие гости отводили от нее глаза, создавая видимость уединенности, чтобы она могла дать волю чувствам. Но только не Роксхем.

— Выведите его вон! — выкрикнула она истеричным голосом. — Уберите его с глаз моих.

Слишком он был похож на Джейми.

Джейми…

Он ушел. Навеки. Как и говорил.

Мягкие, заботливые руки обняли ее за локти, приподняли и отвели к креслу. Это была Селия, которая подошла к ней вместе с матушкой, чтобы утешить и присесть рядом. Садясь, они сильно стукнулись коленками, но Лиззи едва это почувствовала — слишком велика была боль в груди и горле.

Селия обняла ее за плечи и что-то тихо говорила.

Но в голове Лиззи звучало лишь эхо ее собственного насмешливо-холодного голоса: «Ты же говорила, что всегда хотела быть вдовой».


Глава 11

<p>Глава 11</p>

В то время как мир вокруг нее рушился, в Лиззи жила одна мысль, одна нужда: она должна вернуться в Гласс-Коттедж. Если бы она могла сейчас вернуться туда, в то место, где была такой счастливой с Джейми, ей стало бы легче.

Ее сердце перестало бы колотиться и вздрагивать, и пронзительная боль, которая каждый раз накатывала, когда она вспоминала о нем, забыв на время, что он умер, ушла.

Джейми. Мысли о нем переполняли ее голову. Она не раз вспоминала, как он выходил из темноты веранды зала ассамблеи. Воссозданный ее безмолвной тоской образ был точной копией человека, каким она его помнила.

Он стал высоким и сильным. Таким привлекательным. Всегда готовым встряхнуть пыльную скуку ее жизни. Господи, помоги ей. Она уже не скучала, она была раздавлена.

Чьи-то руки провели ее по лестнице родительского дома наверх, в темную гостевую комнату. Но там ей стало еще хуже. Почему, удивилась Лиззи, отвлекаясь на посторонние мысли, которые время от времени мелькали в ее голове, не может она нигде найти успокоения?

Лиззи оставили в первой свободной гостевой комнате. Мама пошла поискать горничную, чтобы та посидела с ней, пока сама она будет готовить свой знаменитый успокаивающий отвар. Настойку опия с чаем и апельсинами скорее всего. Но Лиззи не хотела опия. Никакой опий не мог притупить эту боль. Если она станет тихой и спокойной, как все они советовали, боль просто ее поглотит.

Ей даже не пришло в голову переодеть шелковое нарядное платье или сменить красивые туфли на сапоги. Она просто спустилась по безлюдной черной лестнице, вошла в конюшню, оседлала лошадь и помчалась со всей скоростью, на какую была способна кобыла, домой.

Скачка стала чередой четких картин, сменяющих одна другую. Ворота Хайтона. Поворот за угол высокой каменной стены. Длинная тропа, пересекающая гребень холма, и пронзительно-голубое небо над головой. Яркие, нежные цветы, пляшущие на ветру.

Потом ее тропа. Ее дом.

Дом.

Ей хватило присутствия духа, чтобы создать для кобылы минимальный комфорт — расседлать и поставить в чистое стойло с водой. Работа дала возможность отвлечься и передохнуть от боли. Лиззи по вымощенному камнем двору направилась к кухонной двери.

Дом был заперт. Надежно и крепко.

Не предупредив, что приезжает, она надеялась, что миссис Таппер будет в доме, как тогда, когда они приезжали с Джейми в последний раз.

Прогнав мысли о Джейми из головы, Лиззи направилась по дорожке к дому управляющего, как оглушенное животное в поисках убежища, собирая подолом своего нарядного шелкового платья грязь с ухабов. Миссис Таппер наверняка должна находиться там.

Чтобы отвлечься, Лиззи попыталась занять мысли праздными наблюдениями. Ей показалось странным, что господский дом столь неправомерно назвали коттеджем, когда на территории имелось два других строения, больше подходящих под это определение. Коттедж управляющего был столь же очарователен и увит розами, как и господский, только меньше, двухэтажное здание из серого камня.

Лиззи подошла к кухонной двери.

— Миссис Таппер? — позвала она.

Ее туфли гулко застучали по сланцевой плитке пола коридора. Минуя чулан и кладовую, она услышала голоса, оживленные и обычные.

Миссис Таппер сидела за разделочным столом на кухне и пила чай. Это выглядело так по-домашнему, так обыденно. Рядом с ней находился однорукий мужчина с обветренным лицом. Пустой рукав его сюртука был заправлен за полу. Когда она вошла, он поднялся с места.

— Вы, должно быть, мистер Таппер. Он говорил о вас.

— Да, мэм. А вы… вы как? В порядке?

— Нет. Совсем не в порядке. — Она чувствовала на щеках слезы и вкус соли во рту. — Он мертв.

Слова опустошили ее изнутри, не оставив ничего, кроме мучительной боли, которая не уменьшалась.

Они оба теперь стояли, Тапперы, но оставались на месте и смотрели на нее как-то странно. Они не поняли.

— Капитан Марлоу. Мне прислали… извещение.

Она вынула из кармана смятый листок бумаги, истерзанный и истертый оттого, что слишком крепко был зажат в ее кулаке, и протянула им.

Миссис Тапер пристально посмотрела на мистера Таппера.

Все это выглядело так странно. Как могли они вот так стоять?

Миссис Таппер осторожно вышла вперед, держась за спинку стула для устойчивости или храбрости, как обычно делают, приближаясь к отвязавшейся собаке.

— Мэм. Вы пережили удар. Страшный удар.

— Господи, да. Ужасный удар.

Из ее горла вырвался звук, похожий то ли на хохот, то ли на крик. Закрыв лицо рукой, она отвернулась, уставившись на простой каменный пол. На свои туфли. Они были покрыты грязью.

— Все безвозвратно погибло.

— Бедный ягненочек.

Миссис Таппер приняла ее в свои руки, ласково окутав пропахшим лавандой теплом своих объятий. Лиззи обвила миссис Таппер руками, чтобы остановить дрожь, которая, начинаясь в кистях, спускалась вниз, к коленям.

Чудовищная боль в груди продолжала разрастаться, и Лиззи больше не могла ее сдерживать. Горе выплеснулось и горячими жгучими слезами и жалобными рыданиями. Ей было стыдно, что потеряла самообладание, но слишком велико было горе. Слишком ужасно.

И виновата в этом была она сама. Это она обрекла его на погибель. Потому что небрежно согласилась на его предложение. Смеялась и шутила, когда он сказал, что его могут убить. И так и не призналась, что любит его больше всех на этой прекрасной, пустынной планете.

И какими бы ни были условия их соглашения, она никогда его не простит за то, что он так внезапно оставил ее совершенно одну.

Первой мыслью Лиззи, когда она проснулась, было то, что миссис Таппер при всей своей чопорности была такая же лукавая, как и ее мама, и, должно быть, добавила что-то в чай. Второй мыслью было то, что, несмотря на неприятную сухость во рту, утро стояло прекрасное. Она находилась в мансардной комнате, маленькой и уютной.

Вероятно, в домике Тапперов.

И тут ее ударило, как молотом между глаз. Сосущая пустота. Острая, пронзительная боль.

И возобновилась дрожь. Началось все с рук, когда, откинув одеяло, потянулась за одеждой. Она совершенно запутала шнуровку корсета из-за волнения и не смогла его с себя снять. Надела поверх остальную одежду, нимало не заботясь о своем виде. Все это не имело значения. Важно было поскорее встать и начать двигаться, уйти отсюда, пока не подкосились ноги, пока не растеклась в жалкую, бесформенную лужу безмолвных слез.

Держась за перила, она спустилась вниз по лестнице и сразу направилась к двери, не ответив на оклик миссис Таппер. Ей хотелось пройтись, оказаться на воздухе и отвлечься, как отвлеклась вчера, когда прискакала сюда.

Неужели это было только вчера? Казалось, прошла уже вечность. Как будто земля изменилась. А она и вправду изменилась.

Как странно. Менее двух недель назад мысли о Джеймсоне Марлоу совсем не посещали ее голову. Она не видела его десять лет, и за все эти десять лет они ни разу не обменялись ни словом, ни письмом.

А теперь она только о нем и думала. У нее было ровно четыре дня воспоминаний, чтобы заполнить пустоту, которая приходила раньше и которая придет потом. Пустоту, которая началась в тот момент, когда она прочитала проклятое письмо, и будет длиться до конца ее дней.

Она бродила, снова и снова меряя шагами пространство вдоль скалы, по берегу, в поле, в попытке изгнать боль из тела. Изнурить тело, чтобы сознание наконец прекратило настойчиво цепляться за болезненную правду.

— Мэм. — Она повернулась на голос. На дорожке в ореоле света, отбрасываемого фонарем, стоял мистер Таппер. — Миссис Марлоу. Прошу вас, мэм. Уже темнеет. Вы босая, вам лучше пройти в дом.

Она отвернулась, устремив взгляд на берег, где на западе последние лучи солнца заливали горизонт оранжевой краской. День близился к концу, и над ее головой простиралась тюремным заточением безграничная ночь. Она взглянула на свои ноги. Таппер сказал правду: туфель на ней не было. Она не имела права искать утешения в их красоте. Если бы надела их, то навеки потеряла бы тот покой, который однажды обрела, когда их носила. Но ее ноги замерзли.

— Мэм, вы весь день ходили и ничего не ели. Идемте к нам. Миссис Таппер приготовила вам ужин.

— Я… не могу.

Она заслужила холод. Такой же холод, что сковал Джейми, затонувшего где-то на морском дне. Холод навеки.

— Пожалуйста, мадам, ради миссис Таппер. Она так беспокоится.

Лиззи посмотрела на него. Его лицо пересекали морщины напряжения и тревоги. Тембр голоса был у него такой же грубый, как и черты его лица, но держался он с достоинством и уверенностью. Он коротко кивнул и поднес ко лбу пальцы.

Явно морской жест.

— Позвольте спросить, мистер Таппер, вы, случайно, во флоте не служили?

— Да, мэм. Боцманом.

Как она и думала. Джейми привез с собой с флота своего наименее удачливого товарища.

— Сколько же лет вы состояли на службе у его величества?

— Почти тридцать, мэм. Пока не потерял в Тулоне свою клешню.

Как это похоже на Джейми — привезти супружескую чету сюда, в Гласс-Коттедж, когда Таппер стал не нужен флоту. Как заботливо. И как неосмотрительно доверить бывшему боцману, однорукому человеку, управлять имением.

— Это там вы встретили капитана Марлоу?

— Так точно, мэм, в восемьдесят восьмом.

Разговор с кем-то, кто знал и любил Джейми, в какой-то степени облегчил ее состояние.

— Ему, должно быть, было всего восемнадцать. Такой молодой.

— Ну да. Ему только присвоили третьего лейтенанта под командованием капитана Джекмана.

— И как долго вы вместе плавали?

— До Тулона, мадам. В беде и в радости.

За грубовато-добродушными словами Лиззи уловила скрытые чувства. Да, она потеряла Джейми, но и Таппер, который провел с ним гораздо больше времени, который знал его как взрослого мужчину, тоже потерял.

— Да, он был преданный и верный, правда?

Он и ей был верен. Вернулся к ней после стольких лет, чтобы жениться.

— Да, мэм. И он бы не хотел видеть вас вот такой на улице. Прошу вас, мэм.

— Осмелюсь сказать, вам повезло, что вы ушли из флота. Похоже, занятие это смертельно опасное.

— Да, мэм. Но не нужно больше об этом беспокоиться. — Мистер Таппер поддержал ее за локоть. — Давайте провожу вас в дом. Ужинать.

— Да, хорошо.

Не важно, что с ней будет, но она не могла допустить, чтобы миссис Таппер переживала или чтобы мистер Таппер бегал, искал ее в ночи.

Если бы она не ощущала такой слабости во всем теле, может, и поела бы. Но все, о чем она могла думать и что могла чувствовать, была боль.

В другой раз они нашли ее на обзорной площадке утеса, на тропе. Она ушла бродить по окрестностям с первыми признаками рассвета. Мансардная комната в коттедже Тапперов оказалась лишь временным убежищем. Она, похоже, совсем потеряла сон. Слишком трудно было спать, особенно ночью, когда ни о чем другом не могла думать, кроме как о Джейми и звездах в его спальне.

— Мэм?

Это был белокурый мужчина, с которым Джейми разговаривал в тот первый день. Зачем она ему понадобилась? Она слишком устала и измучилась, чтобы придавать значение холодку беспокойства, что пробежал по ее спине, когда увидела его всего в каких-нибудь четырех футах. Она не заметила его приближения. А чувство беспокойства с легкостью могло сойти за и без того испытываемые страдания.

— Что вам нужно?

— Мистер Таппер вас ищет. Мы оба ищем. Кто-то хочет вас видеть. Из прихода Дартмута. Он ждет в большом доме.

Ее свекор. Она еще ни разу не заходила в дом, но принимать посетителя на лужайке не могла. Лиззи устало побрела вдоль скал к дому, вошла в открытую переднюю дверь и пересекла холл. Незваный гость в пустой гостиной шуровал в камине кочергой.

Это был викарий преподобного Марлоу, мистер Кромби. Выглядел он не моложе пятидесяти лет, хотя Лиззи знала, что ему всего около тридцати пяти. Типичный викарий. Со своим красным мокрым носом и бусинками глаз, он невероятно напоминал пугливого черного дрозда, вечно что-то выискивающего. Почему она вдруг стала объектом его интереса, вызвало у Лиззи недоумение.

В гостиной появилось два новых предмета мебели, но, поскольку миссис Таппер накрыла их чехлами, Лиззи осталась стоять в дверном проеме.

— Да, мистер Кромби, чем могу быть полезна?

Ее вид заставил бедного мистера Кромби отпрянуть. Она повернулась к старому зеркалу на стене и отстраненно, как бы со стороны, посмотрела на себя. Она и вправду выглядела как пугало. Нечесаные, взъерошенные ветром волосы. Красные от солнца и соленого воздуха щеки. А одежда была сочетанием случайных вещей вместо элегантного ансамбля.

Почему бы и нет? Она понесла потерю. О чем ее вид красноречиво свидетельствовал.

— Преподобный доктор Марлоу прислал меня с сообщением для Вас, Миссис Марлоу.

— Да?

— Тело прислали для погребения. Прибыло сегодня поутру. В таком красивом дубовом гробу…

Ее взгляд чуть не лишил его языка.

— В красивом?

Она ощутила первое странное и такое знакомое пробуждение гнева. Безудержная ярость больше ее устраивала и была лучше тупой вездесущей боли.

— В гробу?.. — Она с трудом выдавила и это слово. — Кто прислал его? Он умер в море. Так написано в извещении.

— Я не знаю, мэм.

— Откуда прибыл гроб?

— Из Адмиралтейства, мэм. Вероятно. Священник сказал, что ничего не организовывал, поскольку был не в том состоянии. Если не друзья покойного капитана Марлоу, которые сочли своим долгом отдать ему последнюю дань уважения, то наверняка Адмиралтейство.

Лиззи не могла представить, кто был этот благодетель, но Джейми с легкостью сходился с людьми и заводил друзей. О великодушии его натуры наверняка знали его коллеги, что объясняло, почему нашлись люди, готовые совершить для него последний акт благотворительности.

Но теперь нужно было что-то делать.

— Преподобный Марлоу сделал какие-либо приготовления, прислал указания?

— О да. — Викарий неловко порылся в кармане. — Он прислал вам письмо.

По крайней мере оно оставалось запечатанным. Лиззи не могла представить, чтобы старина Кромби не ознакомился с его содержанием. А раз не ознакомился, значит, скорее всего знал, о чем оно.

Лиззи сломала печать и сосредоточила взгляд на угловатом почерке. Свекор спрашивал ее о погребальных предпочтениях. Боже, похороны. Она не думала, что похороны будут настоящими, с телом и гробом, заупокойными мессами и гимнами. Она полагала, что его похоронили в море. Ведь Джейми следовал в Австралию, а не в Плимут. Ей не приходило в голову, что его могут поместить в ящик и отправить обратно, как какой-нибудь потерявшийся багаж. Это казалось обыденным.

Чем-то окончательным и бесповоротным.

— Благодарю, мистер Кромби. Передайте преподобному доктору Марлоу, что зайду к нему завтра.

Она могла бы написать ему записку с теми же словами, просить сделать все те приготовления, которые сочтет нужным, но так у нее появится занятие и необходимость куда-то ехать.

И как жена Джейми, она была обязана это сделать. Была обязана организовать его погребение.

— Нам нужно подготовиться к поездке в город, — сказала она миссис Таппер, которая маячила в гостиной. — У меня нет ничего черного.

Впервые она надела черное платье по поводу смерти бабушки Элизабет четыре года назад, и оно безнадежно устарело. Лиззи представила Джейми в его элегантном синем мундире, который так шел к его смеющимся серым глазам. Он был неотразим. Полон света и радости. Она все же должна заказать его портрет. И чтобы ему не было за нее стыдно, она должна позаботиться о платье. Лиззи поднялась по изгибающейся лестнице наверх и медленно проследовала в свою комнату. Его комнату. С красивым куполообразным потолком и широкой кроватью.

Но в комнате не было призраков. Наполненная утренним солнечным светом, она выглядела безупречно чистой. Лиззи опустилась на солнечное пятно, что лежало на кровати, согревая голубое шелковое одеяло. Они были такие счастливые здесь, в этой комнате, огражденной уютом от жестокой реальности мира на такой короткий срок.

Она рассеянно протянула руку к подушке и разгладила мягкую ткань. Словно нарочно, чтобы подразнить ее, в воздухе разнесся его едва уловимый запах — пряный дух лавровишневой воды, как он говорил. Призраки все же здесь были. Она поднесла подушку к лицу и глубоко вдохнула, погрузившись в то единственное осязаемое, что от него осталось, затем свернулась калачиком на голубом шелке одеяла, теплом в том месте, где на кровать падал солнечный свет. Здесь они лежали вместе с Джейми.

Она, должно быть, все же уснула и проспала какое-то время, потому что, когда миссис Таппер ее разбудила, солнце стояло уже высоко в небе и солнечное пятно переместилось с кровати.

— Мистер Таппер готов отвезти вас в город, мэм.

Миссис Таппер встряхнула ее дорожное платье.

— Но я собиралась ехать верхом, я не люблю закрытые кареты.

— У нас есть только рессорная двуколка. Она достаточно удобная и открытая. И простите меня, Мэм, но я не думаю, что вы в состоянии проехать весь этот путь верхом одна.

— О нет, мы все поедем. То есть я думала… я думала, может, вы тоже пожелаете поехать, учитывая, как долго вы его знали, капитана Марлоу. Это было бы уместно. В Хайтоне достаточно комнат. Там хватит места для всех нас.

— О, я, право же, не знаю, мэм. С вашей стороны это так великодушно.

— Я подумала… Я бы хотела… — И Лиззи сделала нечто такое, что никогда бы не сделала две недели назад. Попросила о помощи. — Я бы очень хотела, чтобы вы поехали со мной. Прошу вас.

И Тапперы исполнили ее просьбу. Они стояли рядом с ней, когда она позвонила в колокольчик на пороге дома приходского священника, серьезные и почтительные в своих черных одеждах. Ей было чуть-чуть легче, когда видела и других в скорби. Потерять мужа, с которым состояла в браке всего несколько дней, — это одно, но потерять ребенка и единственного сына — совсем другое. Скорбь, отпечатавшаяся на безмолвном морщинистом лице миссис Марлоу, была непереносима, но Лиззи боялась, что она отражала ее собственную.

Но самым тяжелым был вид гроба, установленного на табуретах в передней комнате. Господи, храни мистера и миссис Таппер. Без них она, возможно, не выдержала бы, потому что ее дрожащие ноги подгибались. Но она постарается. Она сделает все, чтобы Джейми ею гордился. Она пробежала руками по ящику, ощущая гладкую реальность древесины. Ей хотелось еще раз прикоснуться к нему, ощутить текучую напряженность и жар его тела. Почувствовать, как его губы изгибаются в улыбке, когда припадают к ее губам.

Потеря его была сродни физической боли. И она не знала, как сможет эту боль перенести.

Он все видел. Заставил себя, хотя это было больно, смотреть на слезы отца, когда тот читал на кладбище заупокойную молитву, и слышать сдержанные рыдания матери, когда запряженные лошадью похоронные дроги медленно катились от церкви по кладбищу.

Сжимая зубы, наблюдал, как выполняется с буквальной точностью распоряжение Адмиралтейства о проведении публичной церемонии погребения.

Черт бы его побрал. Этот план, разработанный им самим и одобренный Мидлтоном, казался необходимым злом, но он не подумал, чего он будет стоить его близким. Не подумал ни о чем другом, что непосредственно не касалось выполнения задания. Но теперь видел, чего это стоило его семье. И цена эта воистину была ужасна. Его родители, которые всего несколько дней назад с такой радостью отпраздновали его свадьбу, выглядели теперь неестественно хрупкими, состарившимися от горя.

Только бы они потом его поняли и простили.

Но больше всего его волновала Лиззи. Он ожидал, что она воспримет событие со свойственной ей самоуверенностью и будет наблюдать за всем с беспристрастным любопытством.

Но любопытства в ней он не увидел. Она выглядела совершенно потерянной.

Без шляпки, с распущенными по ветру, позолоченными солнцем волосами, она стояла там одна, в то время как другие скорбящие, в том числе и ее родители, позволили, чтобы их увели с ветра прочь от коричневого холмика земли, выросшего на погосте. Но Лиззи осталась. И стояла в неподвижности, в то время как ветер трепал ее юбки.

Она выглядела тонкой, хрупкой статуэткой, и черный цвет ее одежды лишь оттенял изысканную фарфоровую прозрачность кожи и ярко-рыжий цвет непокрытых, распущенных волос. Но ее лицо оставалось бесстрастным, скованное чудовищным напряжением, как будто она боялась рассыпаться на кусочки, если пошевельнется. Миссис Таппер маячила за ее спиной. Лиззи держалась прямо, как будто у нее спина не гнулась.

Наблюдать за ней ему было нестерпимо больно. Боль тугим обручем перепоясала его грудь. Было невыносимо видеть, как ее снедает горе. Горе, намеренно причиненное им самим. И это потрясало. Он никогда не думал, что все так будет. Считал это невозможным. Ведь Лиззи была неприступной и непробиваемой.

Он не предполагал, что это так глубоко на нее подействует.

Что он, спрашивается, наделал?

Сухая, жгучая боль прожигала ему горло. Но подзорную трубу он не убрал. Использовав Лиззи столь безжалостно, он должен был оказать ей хотя бы это уважение.


Глава 12

<p>Глава 12</p>

Лиззи настояла на своем возвращении в Гласс-Коттедж. Несмотря на то что все пытались ее переубедить, она не могла не вернуться. Даже мистер и миссис Таппер и те добавили свой голос к общему хору, желая внушить ей, что лучше бы ей остаться в Хайтоне или снять дом в Дартмуте. Но Лиззи не желала ни о чем таком и слышать. Ей нужен был покой и одиночество ее дома на море, свобода приходить и уходить когда вздумается. Это было ей необходимо как воздух.

Как ни странно, необходимость считаться с чувствами и нуждами других людей заставила ее обратиться к себе. Не испытывая ни малейшей потребности в постоянном общении, как считали другие, она хорошо сознавала, что должна думать о чем-то еще, кроме себя.

Она вернется к своему плану восстановить Гласс-Коттедж и сделать имение прибыльным. Лучшего способа почтить память Джейми она не знала. Она сделает все, чтобы он гордился ею.

Но не успела Лиззи уехать, как ее покой был нарушен.

Визит соболезнования, нанесенный не родителями, не преподобным Марлоу и миссис Марлоу, но тетей по мужу, леди Мэри Роксхем в сопровождении сына, досточтимого Джереми, удивил ее настолько, что она не могла не проявить вежливости. Будучи ближайшими родственниками Джейми, они участвовали в его похоронах, но их визит стал для Лиззи полной неожиданностью.

— Моя дорогая девочка! — Леди Роксхем взяла ее за руки. — Не могу не думать о тебе. Как ты тут в полном одиночестве? Я должна была к тебе приехать, зная о твоей скорби.

— Благодарю вас, ваша милость, — сказала Лиззи то единственное, что пришло на ум.

— Не за что, моя дорогая. Человек должен полагаться на семью в тяжелые минуты, и я хочу, чтобы ты знала, что можешь рассчитывать на меня и, конечно, на своего кузена Роксхема.

Кузен Роксхем? Джентльмен впервые в жизни был сама обходительность.

— Моя дорогая кузина, я скорблю вместе с вами по поводу вашей утраты, — сказал он, всем видом демонстрируя искренность.

— Благодарю, я бы предложила вам напитки, но вынуждена с сожалением признать, что мы еще не устроились, чтобы принимать гостей.

— Нет, конечно же, — согласилась леди Роксхем с доброжелательной улыбкой, окидывая взглядом пустые комнаты. — Разве это возможно в таком заброшенном доме? Должна признать, что мой племянник, капитан Марлоу, всех нас очень удивил, когда приобрел это имение. Не знаю, о чем он только думал.

— Полагаю, он думал, что здесь очень красиво.

— О да. Ему всегда было свойственно поступать безрассудно.

Лиззи ощутила, как уголки ее рта поползли вверх, складываясь в улыбку.

— О да, — согласилась она, — это для него характерно.

— Но теперь ты наверняка решишь продать имение и купить что-то более подходящее для женского вкуса.

— Но я нахожу его вполне подходящим для меня. И почему только все на этом настаивают? Продавать его я не намерена.

— В самом деле, — мягко возразил Роксхем, — желание сохранить имущество весьма разумно с вашей стороны. Земля всегда в цене и приносит доход, даже если живешь в другом месте.

— О, как это мудро, милый, что ты это понимаешь. — Леди Роксхем с любовью улыбнулась сыну.

— Но я не собираюсь жить в другом месте, — оспорила Лиззи. — С какой стати?

— Потому что вы молоды и красивы, — заговорил Роксхем не с обычным язвительным сарказмом, а со спокойной симпатией, что немало ее удивило. — И несмотря на свою тяжелую утрату, еще долго будете молоды и прекрасны. Человеку в вашем возрасте свойственно желание посмотреть мир, испытать что-то новое, чего не может дать уединенная сельская жизнь.

Лиззи не знала, как отнестись к похвале Роксхема. Вероятно, должна была воспринять его слова как комплименты, но какова была их цель?

— Да, теперь, когда ты независима, стоит вращаться в обществе, — приободрила ее леди Роксхем. — О, я знаю, что Дартмут не может сравниться с Лондоном, особенно в период сезона, но кто знает? Возможно, наши местные развлечения все же подготовят тебя для лондонского сезона. Это как раз то, что тебе нужно, — смена обстановки.

— Но я только что понесла утрату… Вы меня простите, но я считаю, что для развлечений и разъездов время не совсем подходящее.

— О, ты можешь спокойно сменить обстановку и никто не сочтет твое поведение непристойным. Я знаю, как это делается, ибо сэр Уильям Роксхем постоянно находится в городе и я очень хорошо знакома с правилами лондонского общества.

Подобных советов Лиззи уже наслушалась за эту неделю в избытке. Вреда от этого, разумеется, не было, но ей это порядком надоело. Ей хотелось тишины и покоя безлюдного дома.

Придав лицу выражение, которое должно было сойти за несчастное, — люди говорили ей, что выглядит она последнее время ужасно, — Лиззи попросила гостей удалиться.

— Надеюсь, вы меня простите…

Роксхем сделал шаг вперед, чтобы предложить ей руку.

— Мы вас утомили.

— Да, простите меня. — Честный ответ принес ей облегчение. — Сожалею, что не могу оказать вам гостеприимного приема после вашего долгого путешествия, но, боюсь…

Она позволила себе не договорить.

Роксхем помог ей подняться и проводил к лестнице.

— Мне больно на вас смотреть, — пробормотал он, как только они оказались вне зоны слышимости его матери.

— О, тогда не стоит.

Роксхем хмыкнул.

— Что ж, это больше соответствует вашему нормальному состоянию.

Лиззи лишь пожала плечами, слегка раздосадованная уверенностью Роксхема, что он знает ее настолько, что способен рассуждать о том, какое состояние можно считать для нее нормальным.

— Но вы же сознаете, что оставаться здесь одной не слишком хорошо для вас, — продолжил он со всей серьезностью. — Лучше подыскать жилье в городе.

— Я не одна. У меня есть слуги.

— Инвалид с женой? Едва ли они для этого годятся. Их даже нигде не видно. Здесь некому заботиться о ваших нуждах.

Лиззи не ответила. Его мнение о Тапперах ее не интересовало, потому что она знала им цену. Как и Джейми.

— А что подумают, люди о вашем желании сидеть в затворничестве?

Лиззи ощутила, как вместе с раздражением стала крепнуть и ее хрупкая сила. Гнев, как ни странно, значительно упрощал задачу, расставляя все по своим местам.

— Люди подумают, если вообще будут думать, что я только что понесла тяжелую утрату.

— Возможно. Но возможно, сочтут, что бы остались здесь, чтобы чувствовать себя свободной и делать все, что заблагорассудится. И с кем заблагорассудится.

На мгновение Лиззи опешила. Он поразил ее извращенным пониманием ее души. В каждом новом слове все более и более обнажалась недобрая суть его характера.

— Может быть, — сказала она со всей холодностью, на какую была способна.

Она действительно стремилась к свободе, но не в том вульгарном смысле, какой он вкладывал.

Все же, когда он ответил, она не заметила в его тоне или выражении лица ни сарказма, ни цинизма.

— Я серьезно. Вы красивая женщина, Элизабет. Слишком красивая, чтобы прятаться здесь и хоронить себя во вдовстве.

Отняв у него свою руку, она хотела отойти, но Роксхем поймал ее за запястье.

— Вы должны знать, что вызываете мое восхищение, — заговорил он низким, напористым голосом. — Непременно должны. Не могу представить, чтобы ваш брак с Марлоу был союзом по любви. Но он дал вам то, в чем вы нуждались: деньги, этот дом. Я могу дать опору, положение в обществе — все, что только пожелаете.

Его признание потрясло Лиззи, Как ничто другое. Не в этом ли заключалась причина его грубого поведения? Не было ли это признанием? Оказывается, он ревновал ее. И продолжал ревновать. Ревновать к мертвому мужчине. Это многое объясняло, но мало что извиняло. Все же его признание смягчило ее закипающий гнев. К нему она ничего не чувствовала, кроме жалости.

— Простите, Роксхем, — сказала Лиззи как можно мягче. — Но я хочу лишь одного — вернуть своего мужа.

То, что ее несостоявшийся ухажер с матерью тотчас уехал, не вызвало у Лиззи удивления. Коляска укатила с такой стремительностью, что скрылась из виду прежде, чем Таппер успел прийти, чтобы закрыть за ними дверь, что сделал с очевидным удовлетворением.

— Насколько могу судить, вы это не одобряете, мистер Таппер.

— Капитан просил, чтобы дом стоял на замке. На двери даже нет молоточка, но они все же вошли в дом.

Он покачал головой.

— Они явились вроде бы с добрыми намерениями.

Мистер Таппер был столь же красноречив, сколь прямолинеен, когда издал звук, сквозивший полным недоверием.

— Ага. Я их не люблю, особенно леди. Как кошка. Все вынюхивает и лазает по помойкам. И сынок ничуть не лучше. Рад был видеть его спину.

— Мистер Роксхем? Он безобидный. — Хотя его отъезд Лиззи тоже обрадовал, а предвзятость мистера Таппера согрела душу. — Вы так не думаете?

— Он-то? Да я бы не доверил его заднице пукнуть!

Лиззи вернулась в библиотеку, размышляя по пути, что визит Роксхема и его матери явился первым предупреждением, что ей не дадут здесь покоя, если она с помощью слуг не предпримет меры, пресекающие подобные визиты.

Усилия, которые для этого потребуются, в свою очередь, окажут на нее благотворное воздействие, так как у нее не останется времени для скорбных мыслей. Это, конечно, не сделает ее счастливой, но по крайней мере отвлечет, иначе… Л иззи не хотелось думать о том, что последует за этим «иначе».

— Мистер Таппер, — позвала она, — я бы хотела, если вы не возражаете, просмотреть счета по дому и всего имения в целом. Затем вдвоем с вами хотела бы уточнить список необходимых работ по ремонту. Но прежде чем приступлю к составлению бюджета на ремонт и обустройство дома, считаю разумным изучить бухгалтерские отчеты о доходах, получаемых с ферм и от всего остального имущества. Вы согласны?

Лиззи сделала паузу, чтобы улыбнуться, но не оставила ему времени для возражений.

Если ее просьба и удивила Таппера, он не подал вида, выразив сдержанное согласие.

— Да, мэм. Но думаю, лучше поступить так, как просил капитан: запереть дом. Бухгалтерские книги покажут, как дорого обойдется ремонт.

— Хорошо, спасибо за совет.

Который она не желала слушать. Почему никто не может понять, что ей нужно здесь находиться? Ей нужно чем-то заниматься. Нужно ощущать свою связь с Джейми. Только это могло помочь ей сохранить здравый рассудок.

Лиззи аккуратно сменила тему.

— И раз уж заговорили о капитане Марлоу и флоте, я бы хотела, мистер Таппер, познакомиться с остальными слугами.

На загорелом, обветренном лице мистера Таппера проскользнуло выражение, которое Лиззи восприняла бы как настороженное.

— Здесь нет других слуг, мэм. Капитан Марлоу наверняка говорил об этом. Он рассчитывал, что дом будет закрыт.

— Да-да, капитан Марлоу делился со мной своими планами, — попыталась она развеять его настороженность. — Еще он говорил, что здесь есть какие-то землекопы. Мастера на все руки — кажется, так он их назвал. Если мы хотим, чтобы нас не тревожили, нужно сохранять бдительность и не допускать непрошеных гостей вроде Роксхемов, как вы думаете? А как насчет того рослого блондина, которого я видела на днях? Он мог бы одним своим видом отвадить любого визитера.

В попытке смягчить свою настойчивость Лиззи доброжелательно улыбнулась.

— Это Хью, мэм.

— Хью. Хорошо. Я бы хотела его увидеть. А другие?

— Другие кто, мэм?

— Мистер Таппер, я ценю вашу преданность капитану, поверьте, и хорошо помню, что он считал дом непригодным для проживания, но, как я говорила ему и миссис Таппер, теперь здесь все изменится, поскольку появилась я. И поверьте, мне есть чем здесь заняться. Я могу сделать дом лучше — и сделаю, обещаю. Вот увидите.

— Да, мэм, — скорее почувствовала, чем услышала его вздох Лиззи.

— Благодарю вас. А что другой землекоп? Капитан сказал, кажется, что их двое?

— В настоящий момент его нет здесь.

Мистер Таппер явно юлил. Она это чувствовала. Каждый раз, когда говорил неправду, опускал голову. Бедняга. Очевидно, не привык лгать. Это характеризовало его с лучшей стороны, хотя вызывало беспокойство и недоумение, почему он лжет.

— И где же он, скажите на милость, если не здесь?

— Отправился за покупками. Строительными материалами и прочим. В Дартмут.

Три энергичных кивка в знак подтверждения справедливости сказанного. Что показалось ее пытливому уму не только любопытным, но и чрезвычайно подозрительным.

— Прекрасно. Увижусь с ним, когда вернется. А другого, Хью, можете прислать ко мне при первой удобной возможности. А пока я хотела бы просмотреть все бухгалтерские книги.

— Все бухгалтерские книги, мэм?

— Все. Так будет лучше, вам не кажется? Трудную работу лучше сделать сразу. Можете принести их мне немедленно.

— Слушаюсь, мэм.

Лиззи обнаружила, что предпринятое усилие, направленное на борьбу с печалью, вызвало у нее странное чувство удовлетворения. Окинув взглядом аккуратные ряды своих книг, расставленных на протертых от пыли полках, она позволила себе на короткий миг ощутить некое подобие спокойствия. Несмотря на смерть Джейми, это был ее дом, вернее, место, которое станет ее домом. Впервые у нее возникло чувство, что, возможно, она выживет. Что, возможно, добьется успеха и, возможно, со временем обретет счастье.

Но стоило мистеру Тапперу привести землекопа, как ее охватило необъяснимое беспокойство.

Они появились вскоре после часа дня. Первый нес под своей единственной рукой еще одну стопку бухгалтерских книг в парусиновых переплетах. Второй напоминал своим видом пса, которого насильно притащили в дом с берега моря.

Он имел достаточно приятную наружность, большой и крепкий молодой человек в поношенной одежде неопределенно-грязного цвета, с усталым и покорным выражением лица, говорившим, что не слишком рад здесь находиться.

Вдобавок не слишком респектабельный вид мужчины завершали флотские сапоги, которые носили моряки на протяжении всей береговой линии Южного Девона. Видеть их на землекопе было чертовски странно.

— А вот и вы. Хью, кажется, верно? Проходите.

Лиззи надеялась, что ее улыбка была не такой нервной и испуганной, какой она ее ощущала. Но, судя по хмурому лицу, именно такой реакции он и ожидал.

Он осторожно вошел в комнату и стянул с головы шляпу с мягкими полями, явив взгляду копну волос цвета спелой пшеницы и светло-голубые глаза температуры льда. Она его сразу узнала. Это был определенно тот человек, с которым беседовал Джейми среди низких скал и которого мистер Таппер прислал за ней, когда она бродила по поместью. Значит, он все же слуга. Все любопытнее и любопытнее.

— Вы помощник садовника?

— Землекоп, мэм, — невнятно пробормотал он, бросив взгляд на Таппера.

В голове Лиззи промелькнуло что-то — то, как он стоял в профиль, и этот коричневый сюртук, что был на нем. Она уже видела его где-то раньше. До Гласс-Коттеджа. Не так хорошо, как потом, но все же достаточно, чтобы узнать. С этим человеком она видела Джейми в тот день в городе.

Почти месяц назад на Хай-стрит. Они с Селией направлялись в книжную лавку, когда ее взгляд поймал двух неотразимых мужчин, идущих рядом. В одном из них она узнала Джейми, отчего ее сердце в груди сначала подпрыгнуло, потом рухнуло с высоты вниз. И с этим же человеком Джейми так странно разговаривал на тропинке в то первое утро ее появления в Гласе-Коттедже. И это он сказал, что дому лучше оставаться пустым. И снова ее поразило, что они с Джейми разговаривали тогда и держались как равные.

Равные или почти как равные. Наверное, этот молодой человек тоже был одним из тех, кого Джейми облагодетельствовал, но в отличие от Таппера, обладавшего грубовато-простодушным характером, Хью, казалось, был недоволен и как будто слегка смущен сложившимися обстоятельствами. Чем же еще, если не уязвленной гордостью, можно объяснить нескрываемую враждебность, исходившую от него, как пар от чайника.

Да и первого впечатления, что человек контрабандист, тоже забывать не следовало. Как же все это было чертовски любопытно.

— Прошу назвать ваше полное имя, Хью.

— Мэм?

— Вашу фамилию, пожалуйста. Хью…

— Хью Макалден.

— Благодарю, И чем вы, Хью, занимаетесь?

— Я… я тут вроде как за землекопа.

— Помощник землекопа, что ли? Другими словами, наш личный крот, да?

Ее шутке он не рассмеялся, как следовало бы хорошему слуге, чтобы доставить госпоже удовольствие. Очевидно, он не слуга. Все это невероятно любопытно. Она бы с удовольствием занялась решением этой загадки, чтобы занять голову чем-то другим, вместо того чтобы непрестанно скорбеть.

— А как зовут вашего землекопа, Хью?

— У-У-У…

Он пытался произвести впечатление простофили. О нет. Каким бы ни хотел казаться, Лиззи знала, что он отнюдь не простак. Будь он глупым человеком, в его холодных голубых глазах не светились бы ум и осторожность.

— Да, — продолжила Лиззи тоном, в котором, как полагала еще звучала мягкая доброжелательность. — У мистера Таппера в этом вопросе тоже возникла загвоздка. Что и меня ставит в затруднительное положение, как вы понимаете. Если работник, слуга, долго отсутствует, так что даже наниматель не знает его имени, значит, справедливо заключить, что он плохо выполняет свою работу, разве нет?

Это, вероятно, значило, что неизвестный скорее всего занимался контрабандой. И эти двое — Таппер и Макалден — возможно, тоже. Господи, во что Джейми впутался?

— Вас нанял сам капитан Марлоу или мистер Таппер, Хью?

— Капитан Марлоу, мэм.

— И вы ветеран флота, Хью?

— Ага, да, мэм.

Он стрельнул глазами в сторону мистера Таппера.

— А в каком чине вы служили, Хью, позвольте спросить? — вернула Лиззи его внимание.

Его взгляд сфокусировался, и он посмотрел ей прямо в глаза, что было нетипично для слуги.

— Помощника капитана, мэм.

Что было достаточно сомнительно.

— Уорент-офицер. А не позволите узнать, почему вдруг решили бросить профессию, в которой достигли столь высокого положения?

Прежде чем ответить, он выдержал длинную паузу.

— Не хотел больше, чтобы в меня стреляли, мэм.

Неприятное напоминание остудило любопытство Лиззи на градус-два. Она не могла винить человека в том, что не хотел быть убитым, как Джейми. Этого она бы никому не пожелала.

— Да, это невозможно оспаривать. Как я сказала мистеру Тапперу, занятие это представляется смертельно опасным, правда?

В знак извинения Лиззи кивнула и, ощутив, как защипало глаза, стиснула зубы, чтобы не расплакаться.

— Я вам сочувствую, мэм, по поводу вашей утраты.

— Спасибо, Хью. Вы очень добры. Х тя, подозреваю, должна выразить вам то же самое. И Тапперам. Вы все знали капитана Марлоу и все переживаете потерю.

Мужчины снова обменялись взглядами, на этот раз беспокойными, если не сказать смущенными. Не стоило далее распространяться на тему, которая всем им доставляла боль.

— Правильно ли я понимаю, что вы все еще умеете управлять лодкой? Там в бухте есть как будто рыбачья плоскодонка.

— Да, мэм.

И снова взгляд на Таппера, но другой, полный на этот раз скрытого смысла. Боже, они определенно оба были в чем-то замешаны.

— Мистер Таппер говорил, что здесь имеются сети и корзины для угрей и прочие, — неопределенно махнула она рукой, — рыболовные снасти. Я подумала, что обеспечение стола для дома и коттеджей было бы для вас более подходящим занятием.

— Мэм.

— Я надеюсь сделать Гласс-Коттедж самодостаточным. Но для этого все мы должны трудиться добросовестно и с полной отдачей.

— Мэм.

— И вот еще что. Я не в восторге от чужого общества, поэтому хочу просить вас, чтобы, занимаясь своим делом, вы также следили за появлением посторонних и выпроваживали незваных гостей.

На его губах промелькнул призрак улыбки с презрительной усмешкой, заставившей ее попятиться. Почему она ходит на цыпочках вокруг этих людей с их многозначительными взглядами и играми? Почему должна поощрять их связи с контрабандистами?

— Я тоже буду бдительно следить за нежданными гостями и прочими… — она все же выбрала отцовское словечко, оно единственное показалось ей подходящим, — и прочими шалтай-болтаями.

— Шалтай-болтаями? — В его глазах блеснули искры подлинной улыбки. — Да, мэм.

— Отлично. А эту вашу устрашающую ухмылку можете смело пускать в ход для отпугивания незваных посетителей. Можете говорить всем — чему вы должны быть рады, мистер Таппер, — что дом закрыт.

Землекоп, похоже, остался доволен, как и Таппер.

— Закрыт, — повторил Хью с кивком.

— Да, закрыт. Благодарю. Вы можете идти. А теперь, мистер Таппер, насчет вашего второго землекопа. У меня есть целый список работ, которые нужно выполнить в огороде.

— Можете передать его мне, мэм. Я буду знать, что сказать ему.

— Не сомневаюсь, мистер Таппер. Тем не менее хотела бы увидеть всех, кто находится у меня в услужении. Учитывая, что на службе состоят всего четыре человека, моя просьба не кажется мне невыполнимой.

Она снова улыбнулась, чтобы смягчить твердость своих слов.

— Прошу прошения, мэм, вы собираетесь нанять еще людей?

— Конечно. Постепенно. Посмотрим, как будут идти дела.

— Мэм, я знаю, что это не мое дело, но хозяин, капитан Марлоу, говорил, что не хочет, чтобы вы здесь жили.

— Да, вы уже мне это говорили. Я понимаю и ценю вашу преданность. Но я должна здесь находиться. Надеюсь, вы в состоянии уважить мои пожелания и примирить их с вашей преданностью памяти капитана. Итак, когда мне ждать другого землекопа?

Таппер наклонил голову.

— Его нет.

— Нет? Вы сказали, что он уехал в Дартмут за покупками. Когда мне ждать его возвращения?

— Послушайте, миссус…

Боже, у них, кажется, проблемы. Слуги ее матери называли ее «миссус», когда юлили или хотели задобрить. Либо сразу и то и другое. От Таппера она такого не ожидала. Но начинать нужно было так, как она собиралась продолжить.

— Мистер Таппер, пожалуйста, — сказала она голосом спокойным и в то же время ласково-требовательным, каким обычно говорила ее мать. — Если землекоп не явится в имение с необходимыми для ремонта материалами и не предстанет передо мной с объяснением своего отсутствия, мне просто придется его уволить.

— Послушайте, мэм, я присматриваю за парнем. Даю ему задания, и он делает все как миленький. Вам не стоит на этот счет заморачиваться. Я обо всем позабочусь.

— Да, мистер Таппер.

Лиззи с трудом пыталась сохранить самообладание. Непредсказуемая в лучшие времена, она стала в последнее время вообще сумасбродной. Но нельзя было поддаться искушению и впасть в горячую ясность ярости. Чертовски устав от этого разговора, Лиззи добавила своему тону спокойствия и твердости.

— Дело в том, что я очень хочу его видеть. Я не собираюсь контролировать ни его, ни его работу, но намерена посмотреть на него, взглянуть ему в лицо. И буду вам признательна, — она усилила в голосе твердость, исключив заискивание, — если вы это сделаете без дальнейших проволочек. Я ясно выразилась?

— Ясно, как джин, мэм.

Она невольно рассмеялась. Только раздосадованный мужчина мог это сказать. И получилось смешно. Она явственно представила, как мистер Таппер одной рукой опрокидывает в горло стопку мутной жидкости.

Изменение ее настроения дало ему лазейку.

— Если позволите, мэм, этого землекопа нанял сам капитан Марлоу, и никто из нас не вправе его увольнять.

— Что? — Ее солнце застлала новая туча. — Хотите сказать, что я не могу уволить собственного слугу? — Она чуть не задохнулась от возмущения. — Боже правый, только не говорите, что он тоже ветеран флота. — Лиззи разбирал смех. — Можно подумать, что у нас не усадьба, а дом отставных моряков!


Глава 13

<p>Глава 13</p>

В «Сердцевине дуба» стоял дух прокисшего пива, сырой шерсти и вчерашней рыбы, но заведение находилось неподалеку, и его завсегдатаи никогда не совали нос в чужие дела.

— Что происходит, черт подери?

Высокий мужчина швырнул свою сумку на стойку с нескрываемым отвращением.

— Сбавь тон. О чем это ты?

— Как нам запугать эту чертову бабу?

— Какую бабу? Старую экономку миссис Таппер?

— Нет. Она не проблема. Сидит в своей норе.

— В доме вроде никто не должен жить.

— Ан нет, живут. Будь он проклят!

Человек цветисто выругался в ночь. Это не входило в их планы. Придется перестраиваться. И быстро.

— Значит, мы идем туда и нагоняем на нее страху?

— Надо сказать, что идея эта мне совсем не нравится. Нет гарантии. С бабами всегда так. Слишком они непредсказуемые.

— Не будь кисейной барышней. Мы уже этот фокус проделывали, чтобы дом опустел. Идешь туда с оружием и в маске. Что она сделает против пары пистолетов?

— Пистолетов? С каких это пор мы стали угрожать бабам оружием?

— С тех самых, когда она вселилась в дом.

— Не нравится мне все это.

— А тебе и не должно это нравиться. Просто сделай, что от тебя требуется. План не изменить. Они, наверно, уже вышли в море.

Высокий мужчина покачал головой:

— Дела делам рознь. Я не хочу угрожать этой бабе ни с пистолетами, ни без них.

— Приказ есть приказ. Мы должны обеспечить его выполнение. Так что закрой пасть и пей свое пиво.

Лиззи встала, чтобы помешать в камине угли, затем снова вернулась в тепло широкой кровати. Хотя стояло начало лета, и погода днем была ясной и теплой, ночами делалось холодно. Холодно и промозгло от моря.

Где-то внизу со стоном открылась дверь и, скрипнув, закрылась. По крайней мере она решила, что это дверь. Прямо под спальней, в библиотеке.

Неужели мистер Таппер все же смягчился и принес дров для камина? Лиззи привыкла, что в Хайтоне камины растапливали углем. Здесь тоже имелась в камине решетка для угля. Она подозревала, что дрова, вернее, их отсутствие, были еще одной уловкой мистера Таппера, чтобы убедить ее покинуть поместье. Но, взглянув на медное ведро рядом с камином, она удостоверилась, что оно полно сухих дров. Как странно.

Она перевела взгляд на часы на каминной полке. Второй час ночи. Мистер Таппер в это время обычно уже спит.

В коридоре наверху было темно и пустынно. Ей вдруг расхотелось покидать ласковое мерцание тепла и света спальни. Как глупо. С каких это пор она стала трусихой? Да еще в своем собственном доме.

Она бы вышла в коридор, но от раздавшегося внизу звука, отозвавшегося эхом в пустых коридорах, у нее волосы встали дыбом.

Протяжный, тихий стон. Потом еще один, и громче, как будто звук, вернее, тот, кто его издавал, перемещался по дому. Искал что-то. Ее.

Ее легкие заполнила горячая кислота панического страха. Слепо уставившись в темноту, Лиззи с напряжением вслушивалась в оглушительную тишину, но ничего, кроме шума крови в ушах, не слышала. В этот миг она думала лишь о том, что впервые в жизни узнала, что такое настоящий страх и какая была глупая, что осталась одна в доме.

Все, начиная с Джейми и кончая ее родителями, твердили, что жить одной небезопасно. Почему она не послушалась? Джейми умолял ее не оставаться, и она обещала. Почему она его не послушала, чертова упрямица? Нужно было сдержать обещание.

Зловещие звуки снова повторились, поднимаясь из темноты внизу. У нее по коже поползли мурашки. Но жуткий стон внезапно оборвался, сменившись резким вскриком и приглушенным ругательством, вслед за чем послышался скрип мебели по полу.

Лиззи прислушалась. Кто-то — а это был явно человек — врезался в какой-то предмет обстановки. Видимо, не знал, что в доме появилась мебель.

Со вздохом облегчения она наполнила легкие воздухом. Кто-то пытался ее напугать. И, черт подери, у него это хорошо получилось. Но с ней этот номер не пройдет. Будь она проклята, если позволит себе скулить от страха в собственном доме.

Лиззи метнулась в гардеробную, где с легкостью нашла кожаный футляр, в котором держала свое охотничье ружье. На самом деле ружье принадлежало ее отцу, но поскольку она его стащила, как выразился Джейми, и более десяти лет им пользовалась, оно стало теперь ее собственным. Едва ощутив в руках убедительную гладкость металла ствола и полировки приклада, Лиззи тотчас почувствовала себя лучше. Никто не запугает ее настолько, чтобы изгнать из своего дома. Никто.

Хорошо отработанными движениями она ловко зарядила оружие, хотя ее пальцы от нервного напряжения дрожали.

Тихо выскользнув из спальни в коридор и стараясь не отбрасывать тени, которая могла выдать ее перемещение, Лиззи замерла у стены, чтобы дать глазам привыкнуть к полумраку, затем дошла до конца коридора, где он сворачивал к балюстраде. Ее руки, сжимающие ствол, все еще дрожали от напряжениям и она стиснула зубы, чтобы успокоиться.

Пригнувшись, Лиззи выглянула из-за края балюстрады и, прищурившись, стала пристально вглядываться в темные углы и вслушиваться в тишину, готовая заметить любое движение или намек на малейший звук.

И дождалась. Но не поняла: то ли почувствовала сначала, толи услышала, но ее слух различил стон и шорох одежды прямо под балюстрадой.

В этот момент в окно как нельзя более кстати пролился лунный свет, испещрив ступеньки колеблющимися тенями деревьев за окном. Тут он и появился.

Фигура в капюшоне, закутанная с головы до ног в свободный черный балахон. Довольно призрачных очертаний. Человек был выше мистера Таппера, ростом с Джейми. В своих длинных руках он сжимал два пистолета. В лунном свете оружие зловеще поблескивало.

У Лиззи над губой проступила испарина, и по спине и шее покатились капли пота. Проглотив сухой комок страха, вставший в горле, она напомнила себе, что это всего лишь человек. Не плод ее воображения. Она слышала, как он простонал от боли. Это был мужчина. Она сделала медленный вдох, чтобы утихомирить лихорадочное биение сердца и дать панике отступить.

Да, мужчина. Никакой ни мистер Таппер. Скорее, тот, другой, Макалден, грубый и вредный землекоп. Крот. Они с Таппером явно что-то замышляли, и она собиралась их замысел раскрыть, чего бы ей это ни стоило.

Фигура в капюшоне пересекла прихожую и начала подниматься по ступенькам. Лиззи позволила ей подняться на десять-одиннадцать ступенек вверх, пока она не оказалась на середине лестничного пролета, чтобы Лиззи могла хорошо увидеть цель.

Ее сердце в груди бешено стучало. И только ярость помогла ей усмирить его стук. Будь они прокляты со своим вторжением. Это ее дом! И никакими уловками, всякими там флотскими сапогами этим контрабандистам не лишить ее независимости. Дудки!

Лиззи стремительно вышла из угла, приложила ружье к плечу, прицелилась и спустила курок. Оружие оглушительно громыхнуло, обрушив кару на высокую фигуру на лестнице.

Ослепнув на мгновение от вспышки, Лиззи все же успела заметить, как фигура качнулась назад и с грохотом покатилась вниз, стуча по ступенькам пистолетами.

Человек снова застонал. На этот раз от боли. Он был реальный. Всего лишь человек, и уже не мог причинить ей вреда. Но она осталась на месте, в безопасном укрытий угла, и быстро, как только могли позволить ей дрожащие руки, перезарядила ружье. Потом осторожно начала подходить к непрошеному гостю. Даже поверженный выстрелом, он казался массивным и громадным. Она не могла рисковать.

Оставив на ступеньках темные следы крови, он лежал у основания лестницы. Приближаясь, она держала оружие наготове, чтобы выстрелить, если он вздумает подняться.

Он не шевелился. Лиззи сделала еще один осторожный шаг вперед.

Внезапный стук тяжелого кулака в парадную дверь заставил ее подпрыгнуть от неожиданности. Лиззи нацелила оружие на дверь и тут услышала знакомый голос мистера Таппера:

— Миссис Марлоу? Мэм, вы целы?

И звяканье ключей, открывающих замок. Держа дверь под прицелом, Лиззи ждала.

Дверь резко распахнулась и с грохотом стукнулась о стену. Вместе с лунным светом в вестибюль ворвались темные тени. Размахивая саблей, блеснувшей в лунном свете хищной улыбкой изогнутого клинка, мистер Таппер бросился через порог.

Когда кинулся к ней, она подняла ствол вверх.

— Мадам! С вами все в порядке?

Окинув ее взглядом, он повернулся, чтобы осмотреть комнату.

Лиззи продолжала твердо сжимать приклад оружия.

— Да, спасибо, мистер Таппер. Похоже, у меня незваный гость.

В этот момент через порог в вестибюль вплыл круг света от фонаря. Фонарь твердо держала рука рослого блондина. Свет в дом принес Крот.

О Господи! Лиззи метнула взгляд на человека в расплывающейся луже крови у ее ног. Иисусе Христе.

— Кто это? — перешел к делу Таппер, указав клинком на тело.

— Не знаю.

Ее голос вдруг стал тонким и слабым. Нет, в обморок она не упадет. Нет. Хотя комната вокруг нее начала вращаться.

Мистер Таппер взмахнул вопросительно саблей.

— Он мертв?

Лиззи снова нашла убежище в гневе.

— Нет, черт подери. Я только сбила его с ног. Должно быть, давно не имела практики.

Но сказала она это л ишь ради красного словца. Это была бравада чистой воды. Не могла же она дрожать, как параличная старуха, перед слугами, которые еще могли промышлять контрабандой, особенно этот, спокойно усмехающийся Макалден с проницательными глазами. Лиззи опустила ствол ружья, хотя продолжала на всякий случай держать его наготове.

— Поднесите лампу ближе.

В дверном проеме появилась вооруженная большим кухонным ножом миссис Таппер, и еще какая-то неясная фигура. Так что зря она думала, жалея себя, что брошена в одиночестве. Вокруг собралась целая армия защитников, источающая ярость и возмущение.

По крайней мере мистер и миссис Таппер. Крот Макалден держался поодаль, с уважением поглядывая па ее оружие. Вот и хорошо.

Еще один слуга, вероятно, тот самый пропавший садовник или землекоп, не важно, кто уж он там был, которого они целый день не могли доискаться, маячил с пистолетом в коридоре, за пределами светового круга, отбрасываемого фонарем.

Таппер опустился на колени возле раненого и, откинув с его лица капюшон, стянул матерчатую маску.

— Вы его узнаете? — спросил он собравшихся, ни к кому не обращаясь в отдельности.

— Господи, — ответила Лиззи, — похоже, это брат Дики Пайка. — Она наклонилась, чтобы разглядеть его получше. — Думаю, это Дэн. Дэн Пайк. Дики — бармен в таверне «Сердцевина дуба» на Уорфлит-роу. Принесите еще света.

Миссис Таппер бросилась в комнату, чтобы зажечь свечи, а стоявший в коридоре человек отступил еще дальше в тень.

— Наши крепкие парни. — Было гораздо проще заместить шок и ужас гневом, особенно если есть для этого объект. — Если вы не в состоянии выносить вида крови, ступайте за врачом и магистратом. Хотя, видит Бог, ему это вряд ли понадобится.

— Сомневаетесь, что он жив?

Миссис Таппер поднесла вторую лампу и подсвечник с зажженными свечами ближе к распростертой фигуре.

— О да. То есть нет. Он должен быть жив. Это всего лишь дробовик.

Она передала ружье мистеру Тапперу и рискнула опустить взгляд, призывая на помощь всю свою храбрость. Крот все еще стоял на месте, немой как могила и только слушал. Пусть себе слушает. Она даст ему пищу для размышлений.

— Он предназначен, чтобы валить уток, а не глупых ослов вроде Дэна Пайка. Полагаю, он наглотался свинца в избытке. Побольше, наверное, чем я вешу. Но выживет, черт его дери. Что довольно досадно после всех моих стараний пристрелить этого бестолкового бугая. Но так уж случилось. — Она обернулась к высокому парню, все еще стоявшему позади дверного проема. — Попробуйте привести доктора Крейга из Стоук-Флемминта.

— А это разве не на другом конце от магистрата? — подал голос Макалден и тотчас спохватился. — Прошу прощения, мэм.

— Магистрату не важно, если это будет на час позже. Как и Дэну Пайку. Если повезет, он может прийти в себя раньше, чтобы ответить на кое-какие мои вопросы. Как, например, какого черта таким, как он, заниматься взломом чужих жилищ?

«Глупый осел» так и не пришел в себя, хотя к нему проявили милосердие, влив в горло виски, чтобы притупить боль. Либо оказался чересчур хитрым и притворился, что он по-прежнему находится в бесчувственном состоянии, даже когда доктор ковырялся в его грязной толстой шкуре, извлекая дробь. Господи, как можно жить рядом с водой и ходить немытым?

Коляска магистрата появилась во дворе вскоре после десяти.

Сэр Ролстон Кодайер спустил свое грузное тело на землю с тяжелым вздохом. Сэр Ролстон. Лиззи ощутила на губах рождение усмешки. Баронетство он получил совсем недавно. Заслуга его отличного подвала с контрабандным бренди и кларетом.

Сэр Ролстон имел холеный благодушный вид человека, довольного тем местом, которое занимает. Богатый деревенский увалень, как он, не мог не быть втянутым по самую шею в контрабандную деятельность. Так что проку в нем Лиззи абсолютно никакого не видела.

— И что тут у вас?

Сэр Ролстон окинул влажным глазом помещение.

— Дэн Пайк, нашпигованный птичьей дробью.

Взглянув скептически на пустой рукав мистера Таппера, магистрат состроил гримасу.

— Это я его подстрелила, — уточнила Лиззи. — Он пробрался ко мне в коридор на второй этаж. Около двух ночи.

— Ах, мисс Пэкстон.

Поскольку он не поклонился, она тоже не потрудилась сдела поклон.

— Миссис Марлоу, сэр. Я недавно вышла замуж.

— Миссис Марлоу. — На этот раз он выполнил довольно красивый поклон. — Мои поздравления с браком. Я и не знал, что этот дом теперь ваш.

— Он уже четыре года как находится в собственности моего мужа. Но мы занялись его благоустройством совсем недавно.

— Я не слышал, но это все объясняет. Четыре года, говорите? А ваш муж, мадам?

Он окинул взглядом двор с немногочисленными присутствующими.

— Капитан Марлоу погиб.

Лиззи внезапно ощутила, как к глазам поступили горячие бессмысленные слезы.

— Только женился и тут же погиб? — Седые брови сэра Рол стона взлетели вверх в нескрываемом любопытстве. — Мои соболезнования всенепременно. Печальное это дело. Королевский военный флот его величества, вы сказали?

Она не говорила. Но сэр Ролстон, похоже, держал ушки на макушке. Кругом столько мошенников и самозванцев.

— Да, теперь припоминаю — ответил он сам. — Марлоу, сын приходского священника. Он, кажется, дружил с тем другим, флотским парнем. Как это его звали? Палмер?

Почувствовав, как по спине поползли холодные мурашки, Лиззи мигом прогнала слезы. Фрэнсис Палмер. Джейми упоминал Фрэнки в ту первую ночь. Сказал, что он умер.

— Я с ним незнакома.

— Ах да, — он тяжело вздохнул и почесал голову сквозь плотный седой парик. — Ладно тогда. — И бросил оценивающий взгляд на распростертую фигуру Дэна Пайка. — Сожалею, что вас побеспокоили шалости ради.

Брови Лиззи сами по себе взмыли вверх. Он называет это шалостью? Столь откровенный вздор едва ли мог что-то значить. Пусть себе мелет. Она была полна решимости найти правду в болоте лжи и полуправды, в котором погряз сэр Ролстон и другие люди из ее окружения. Но оставить без комментария столь наглую ложь она, естественно, не могла.

— Шалости?

При всем желании она не смогла бы сделать свой тон более саркастичным в недоверии.

— Да, это была всего лишь шутка, я уверен. — Магистрат послал ей улыбку, предназначенную быть убедительной. — Безобидная шалость веселых мальчиков.

Мальчиков? В глазах мамы-квочки Дэн и Дики Пайк никогда больше не увидят солнечную сторону тридцати.

— Не совсем безобидная, сэр. Я могла убить его. Повторяю, обнаружила его в своем доме глухой ночью, вооруженного пистолетами.

— Хм, — фыркнул Ролстон, не внимая ее воззванию к логике. — У вас что, двери без замков?

Вот ублюдок. Считает ее кретинкой.

— На самом деле замки есть. Новые. Представьте себе: их не трогали. Моему управляющему пришлось воспользоваться ключом, чтобы прийти мне на помощь. Двери были заперты, но Пайк все же проник внутрь. Это не шалость.

— Да, но, как вы сказали, стреляли в него вы, а не наоборот. Он достаточно безобидный.

— У него были пистолеты, сэр. Он был в плаще и маске. Человек в плаще и маске не вламывается в дом посреди ночи, если не задумал нечто большее, чем просто шалость.

— Да, хорошо… — Голос сэра Ролстона на мгновение затих, чтобы возобновить речь веселым отеческим тоном: — Тогда предоставьте это мне. Я обо всем позабочусь, а вы можете ни о чем не беспокоиться.

Вряд ли он был бы столь снисходителен, если бы перед ним стоял Джейми. С другой стороны, будь Джейми здесь, разве случилось бы что-нибудь подобное? Над этим тоже стоило подумать.

Четверть часа спустя к коляске сэра Ролстона прицепили повозку с безжизненным телом Дэна Пайка, и она покатила вдоль по улице и вскоре скрылась из виду.

Вслед за этим Лиззи удовлетворенно отметила, что помогать ей прибежали все. Понятие «все» включало троих: чету Таппер и Крота. И Лиззи не знала, радоваться или печалиться, что не пристрелила вместо Пайка его. Об этом тоже следовало подумать.

— Ну вот и все. Теперь, полагаю, завтрак, миссис Таппер? Он послужит нам единственным утешением в награду за наши утренние труды.

Они вернулись в дом. По крайней мере женщины. Двое мужчин исчезли куда-то вместе, едва Лиззи повернулась к ним спиной. Это давало ей, как выразился бы Джейми, «морской простор» для маневрирования.

Миссис Таппер принялась варить кофе с молоком, упоительно горячий, и поставила на стол буханку хлеба, джем и остатки холодного мясного пирога.

— Есть еще ветчина, если хотите.

— Этого достаточно, миссис Таппер. То, что нужно, чтобы противостоять «шалости».

— Шалости? Скажите это моей тетке, — проворчала миссис Таппер.

— Что такое, миссис Таппер?

Лиззи не смогла сдержать улыбки. От пуританки миссис Таппер она не ожидала подобных словесных вольностей. Но милая дама буквально кипела от возмущения, в конце концов, она жена мистера Таппера.

— Невообразимо, что слуга закона ничего не стал делать, чтобы наказать человека, ворвавшегося в дом посреди ночи и угрожавшего леди. Невообразимо. Этим мужикам все одно… вот, дорогая, возьмите. — Она протянула Лиззи влажное полотенце. — У вас на щеке след от пороха.

От произведенного выстрела, вероятно. Неудивительно, что сэр Ролстон смотрел на нее с подозрением. Она выглядела настоящей бандиткой в своем странном наряде.

— Да, конечно, вы Правы. Все это невообразимо, но, боюсь, таково положение вещей здесь, на южном побережье. Осмелюсь сказать, что вы недостаточно долго здесь живете, чтобы понимать такие вещи.

— Я одно понимаю — беззащитная женщина не должна подвергаться нападению в своем доме…

— Едва ли беззащитная, миссис Таппер, — вставила Лиззи мягко.

— То, что Господь наделил вас здравым смыслом и умением отличить ствол от приклада, не извиняет дурного поведения человека.

— И «дурным поведением, шалостью» нам все объясняют. Шалость вольных торговцев.

— Вольные торговцы?

Возмущение миссис Таппер вмиг испарилось.

— Контрабанда, — добавила Лиззи для ясности. — Простите, если это вас шокирует, но в трех соседних графствах нет человека, кто бы не знал, что Дэн Пайк и его братец Дики по самые уши увязли в контрабанде. Бьюсь об заклад, что лорд магистрат, наш сэр Ролстон, тоже.

— Сэр Ролстон?

— Меня бы это не удивило. Побережье буквально кишит бандами контрабандистов. Но я хочу знать, зачем они пробрались в мой дом и как, если все двери были заперты. Теперь я начинаю думать, что с какими-то контрабандистскими целями. Наверное, пользовались этим домом много лет. Ведь он стоял здесь совершенно пустой и заброшенный. Во всяком случае, когда перешел в собственность капитана Марлоу. Мне непонятно, почему они не обратились ко мне цивилизованно, чтобы прийти к какому-то джентльменскому соглашению.

Лиззи встала и начала прохаживаться перед большим каменным очагом. В движении ей было гораздо легче думать, и она надеялась, что ее возбуждение, возможно, вызовет у миссис Таппер доверие. Если не вызовет, то под рукой всегда есть бренди.

— Дело в том, что дом, как говорит мистер Таппер, должен стоять на замке. Может, они так и думали, — произнесла миссис. Таппер.

— Хм, — согласилась Лиззи. — Может, существует какое-то изначальное соглашение? Вы не знаете, миссис Таппер, кого-нибудь, кто пытался бы связаться с капитаном Марлоу или с кем-то из других мужчин, находящихся здесь на территории имения? Может, кто-то приходил в Гласс-Коттедж или пытался намекнуть мистеру Тапперу в пабе осторожным словом о вольной торговле?

— Нет, мэм.

Миссис Таппер, хотя все отрицала, выглядела почему-то явно смущенной. Любопытно.

— Пожалуйста, спросите об этом мистера Таппера, чтобы знать наверняка. Хотя, возможно, этот инцидент скорее связан с бывшей профессиональной деятельностью капитана Марлоу. Могу лишь вообразить, что взгляды флотоводцев его величества не во всем совпадают со взглядами представителей вольной торговли.

— Нет, мэм.

Ответ прозвучал с определенной долей горячности. Весьма экспрессивно. Снова любопытно. Какую роль сыграли Тапперы в этой маленькой драме?

Еще был этот Крот, Макалден, который мог быть, а мог и не быть контрабандистом. С которым Джейми держался по-приятельски непринужденно. Которого, как подсказывало ей шестое чувство, следовало опасаться.

Но он тоже служил на флоте, как Джейми и мистер Таппер.

— Послушайте, миссис Таппер, а в округе известно, что мистер Таппер до приезда сюда был моряком? Известно, что он и капитан Марлоу вместе служили?

— Нет, не думаю…

Миссис Таппер невольно попятилась. Ее лицо застыло и закрылось, как будто она затаилась в ожидании бури.

— О, все в порядке, миссис Таппер. Я просто пытаюсь разрешить загадку. Видите ли, если было бы общеизвестно, что мистер Таппер служил на одном из кораблей капитана Марлоу, то это могло бы объяснить нежелание вольных торговцев вступать с нами в переговоры. Вы меня понимаете?

Воспользовавшись немотой миссис Таппер, Лиззи щедро разбавила кофе бренди. Ее матушка называла такой кофе французскими сливками. Кофе пойдет на пользу как ей, так и миссис Таппер. И наверняка поможет избавиться от холодного кома страха, все еще стоявшего у нее в горле.

Напиток получился на славу. Несколько неосторожных глотков оказали на миссис Таппер согревающее действие. Ее лицо постепенно приобрело яркий розовый оттенок.

— Джейми, капитан Марлоу, говорил мне, что они служили вместе на флоте, он и мистер Таппер.

— Служили, мэм. Сначала на «Решительном», а потом на «Ласточке». На первом судне под командованием капитана Марлоу.

— Конечно. — Лиззи про себя улыбнулась. — И как долго они вместе служили? Похоже, что капитан Марлоу с ним очень подружился, раз после ранения мистера Таппера предложил ему дом и должность.

Миссис Таппер, этот бастион пуританской морали, распустила свою шнуровку. Держа бренди под рукой, Лиззи плеснула бы ей полную чашку без кофе для поддержания течения беседы, но ввиду того что миссис Таппер потеплела к предмету разговора, стало очевидно, что это было бы перебором. Приправленный напиток и без дополнительной помощи хорошо справлялся со своей работой.

— …потерял клешню в Тулоне. Это была кровавая бойня, но капитан, тогда он был первым лейтенантом, вытащил Таппера из пекла как миленького. Восемь лет мы ходили вместе под парусом. Как один день.

— Мы?

— О да. Мы с мужем ни на один день не разлучались за двадцать шесть лет нашего брака.

— И все это время вы жили с ним на кораблях, где он служил?

Лиззи могла себе представить, как округлились ее глаза, сделавшись большими как плошки. И открылся рот как у рыбы. Этого и представлять не нужно было — она знала.

— Господи, да. Где еще мне было жить?

— Я и не догадывалась.

Она не имела представления, что женщины уходили на войну в море вместе со своими мужчинами. Это объясняло, почему миссис Таппер была такой стойкой и отважной. Интересно, знало ли об этом флотское командование? Не возражало ли?

— Ладно, мы еще обсудим эту тему. Уверена, у меня найдется еще сотня вопросов, но оставим их до другого раза. А пока вернемся к нашему разговору. Здесь кто-нибудь знает, что мистер Таппер — моряк… был моряком?

— Ну…

Миссис Таппер попыталась уклониться.

— Вы это скрывали?

— Не то чтобы скрывали. Просто никого не посвящали в наши дела. Зачем кому-то знать о нас и наших делах подробности? Таппер знает свою работу. Он вырос на ферме к западу отсюда. Никто не может упрекнуть его, что он плохо ведет хозяйство капитана Марлоу.

— О, я не сомневаюсь.

Лиззи лишь собирала информацию, а не искала возмездия. Но это могло объяснить, почему вольные торговцы предприняли столь неуклюжий шаг.

— Что ж, делать нечего. Нам придется вступить с ними в контакт.

— С вольными торговцами? С контрабандистами? А не будет лучше, если этим займутся власти?

— Власти? Бросьте, миссис Таппер. А что насчет «скажите это моей тетке»? Вы слышали сэра Ролстона. Магистрат и пальцем не шевельнет. Все это полнейшая чепуха. Нет, если мы хотим найти ответы на вопросы, то и расследование должны провести сами.

Миссис Таппер переживала явное беспокойство. Как будто внезапно испытала приступ морской болезни.

— Не волнуйтесь. Я точно знаю, что делать, — улыбнулась Лиззи. — Наведаюсь к старику Магуайру.


Глава 14

<p>Глава 14</p>

— Ты сегодня какой-то раздражительный. — Марлоу бросил ядовитый, хотя и утомленный взгляд на своего товарища. Он слишком устал, чтобы веселиться. — Дэн Пайк чуть не застрелил прошлой ночью мою жену.

— Нет, думаю, все было наоборот. Это твоя жена стреляла в Дэна Пайка. И ранила его. Почти заставив меня ею восхититься.

— Не стоит, — проворчал Марлоу в ответ и подтолкнул плоскодонку по песку к воде.

— Восхититься ею, — продолжил Макалден, как будто Марлоу не произнес ни слова, — или говорить тебе, что восхищаюсь? Видишь ли, она начинает мне нравиться. Я начинаю понимать, почему ты на ней женился. Вдобавок к очевидному.

— Заткни свой рот, лейтенант, пока я не помог тебе его заткнуть, — пробурчал Марлоу.

Макалден улыбнулся в планшир и прислонился к нему спиной. Лодка проползла последние несколько футов и вдруг стала невесомой, легко соскользнув в воду.

Они оба проворно перемахнули через поручни и тотчас приступили к работе: Марлоу взялся за румпель, а Макалден занялся парусами. Еще миг, дуновение океанского воздуха, поворот против ветра — и над ними вздулся пузатый парус.

Они трудились в полной тишине и гармонии, пока не вышли в направлении Плимута, устремившись на приливной волне к западу.

— Разве ты не говорил ей, что дом должен стоять пустым? — заметил как бы между прочим Макалден и покосился на парус, проверяя оснастку.

Его никак не оставляли в покое.

— Да, черт подери, говорил.

Его тона хватило, чтобы на ближайший час пресечь всякое продолжение беседы.

С течением времени Макалден снова подал голос:

— Ты слышал, что сказал магистрат?

Макалден, как и он, перебирал в памяти детали происшествия.

— Нет, но у меня такое впечатление, что и он увяз в этом деле по самую шею.

— Думаю, что только до пояса.

Слова Макалдена вызвали у него слабую улыбку. Причастность магистрата почти не вызывала сомнений. Но и его собственная жена находилась под подозрением. Лиззи с ее дьявольской активностью.

— Как сообщает миссис Таппер, Лиззи почти все это раскусила.

— Я же говорил тебе: толку — никакого, а забот — выше крыши.

Макалден устало вздохнул.

— Да, одни проблемы, Вот черт. У нее убийственный талант все портить. Хотя, наверное, могла бы быть нам полезной, если бы правильно ввели ее в игру. Миссис Таппер сказала, что она собирается связаться с кем-то по имени Магуайр. Тебе это имя говорит о чем-то?

— Знал одного старого рыбака с таким именем. Однажды он спас Лиззи, когда она тонула, если я ничего не перепутал. Но это было лет пятнадцать назад. Сейчас он должен быть в весьма преклонном возрасте, если еще жив.

— Наверное, какой-нибудь вольный торговец. Но думаю, нам стоит посмотреть, что за информацию она раздобудет. По крайней мере она приведет нас к этому Магуайру. Миссис Таппер будет ходить за ней хвостом?

— Надеюсь. — Никто лучше его не знал, как Лиззи умела ускользать. — Если Лиззи с первого взгляда способна понять, что дело нечисто, сколько времени у нее займет распутать весь клубок и вычислить нас?

Эта мысль вызвала у него чувство беспокойства. Перед его мысленным взором возник, как призрак, образ Лиззи с дымящимся дробовиком. Еще она обладала нечестивым талантом к возмездию. Но об этом не хотелось и думать.

— А сколько времени, как думаешь, понадобится вольным торговцам, чтобы узнать то, что знает она?

— Нужно убрать ее отсюда, пока ее не убили. В другой раз они не станут держать свои палки в карманах.

— Для начала вырвут страницу из ее книги и подождут, а потом уж начнут задавать вопросы, — продолжил Макалден.

— Нам нужно в первую очередь ее отсюда выдворить.

— И что ты предлагаешь? Ничто как будто не срабатывает.

— Вот проклятие. Возможно, мне придется пойти к ней и показаться, чтобы она уяснила причину.

— Не нравится мне все это, капитан. Можешь кончить, как Пайк, или, того хуже, как Палмер. Мы оба можем. Что тогда станет с твоим распрекрасным домом?

— Пока его занимает Лиззи, они будут на нее охотиться.

Господи, как же ему не хотелось оставлять ее одну. Марлоу уставился на удаляющуюся береговую линию. Красное ущелье давно исчезло за кормой.

— Я все же не понимаю, зачем тебе понадобилось вмешивать женщину. Она непременно должна была все испортить.

— Я хотел сохранить дом. Законным путем я имею в виду. Как уже говорил, эти деньги достались мне с большим трудом. И дом этот должен был стать моим прибежищем, когда закончатся все эти чертовы войны пока Лиззи — наилучший выбор. Мы не можем позволить, чтобы им завладел какой-нибудь негодяй и вселился в него. Нам нужно, чтобы он стоял пустой и торговля продолжалась.

Правда состояла прежде всего в том, что он не мог представить себе их совместного с Лиззи будущего без этого дома как театра действий, фона, где она могла понять его и простить. Но если Лиззи смогла догадаться о причастности к этому делу флота, значит, и эти ублюдки об этом догадаются. Магистрат весьма близко подобрался к правде, когда упомянул имя Фрэнка Палмера.

Макалден мыслил в одном с ним направлении.

— Ты слышал, что он сказал о Фрэнке? Меня так и подмывало вырвать ему горло. С трудом сдержался. Хотя она о многом промолчала, твоя женушка.

— Нет, но они связали Фрэнка со мной, а потом меня с Лиззи…

Макалден кивнул.

— Мы больше не можем терять время.

— Когда доберемся до Плимута и получим шлюп, нам, возможно, Придется разделить наши усилия. Ты останешься на борту, а я попытаюсь проникнуть к контрабандистам.

— Будет лучше, если я останусь. Она уже приняла меня за работника из своего штата.

Марлоу в ответ пожал плечами. Он сознавал, что в этом есть смысл, но чувствовал необходимость находиться поближе к Лиззи, присматривать за ней.

Подойдя ко входу в гавань Плимута, он дал судну накрениться под ветер и сменил тему разговора.

— Мы должны ценить, что Адмиралтейство дало нам шлюп, который мы отбили в Тулоне.

Это был восхитительный подарок судьбы. Шлюп спас им жизни в ту ночь, когда вывез из огненного ада. А они не дали ему сгореть, уведя из гавани. Слишком он был прекрасен, строен и стремителен, чтобы бесславно погибнуть.

В ту ночь им страшно повезло.

— Господи, что это была за ночь, — мрачно обронил Макалден. — Даже упоминая о ней, чувствуешь себя так, будто заново испытываешь судьбу.

Марлоу рассеянно потер лицо, как бы все еще ощущал жар огня той роковой ночи. Кто знает, может, шлюп и теперь принесет нам удачу. Вон и он.

Судно стояло у причала, покачиваясь на высокой приливной волне.

Макалден от восхищения тихонько присвистнул.

— Да, — согласился Марлоу. — Нам нужно поставить его на мертвый якорь вдали от любопытных глаз, чтобы набрать команду и погрузить оружие.

— Посмотрим, может, к тому времени, когда вернется прилив, я смогу обо всем договориться с начальником порта.

— Очень хорошо. Они позволили нам взять несколько наших людей. Уиллса, Дэвиса и Цыгана.

— Хорошие люди. — Макалден прошел вперед, чтобы полюбоваться стройными линиями корабельного корпуса. — На борту многое станет по-другому.

Он произносил слова, не глядя на своего друга и командира, но Марлоу все понял.

— Думаешь? Думаешь, что сможешь называть меня «сэр» без запинки?

— Нет. — Макалден улыбнулся. — Но буду держать наготове помойное ведро.

— А я позабочусь, чтобы тебе пришлось повторять это по десятку раз на день.

Макалден рассмеялся в ответ на шутку, и его мрачное настроение, похоже, улучшилось.

— Они заставили меня переименовать шлюп. — Марлоу указал на маляра в рыбачьей плоскодонке под носом судна. — Никакого тебе флота и корабля его величества.

— «Дерзкий», — прочитал Макалден буквы на носу. — Не слишком ли откровенно?

— В самом деле?

Марлоу улыбнулся, взглянув на непристойную гологрудую фигуру, украшающую корабельный нос. Маляр красил ее волосы, в рыжий цвет.

— О Господи. — Макалден протер глаза. — Ты назвал его в честь своей рыжеволосой бунтарки. Почему, спрашивается, меня гнетет чувство, что удача может нам изменить?

— Идемте, миссис Таппер. Вам нужно собрать вещи. Мы отправляемся в город.

— В Лондон, мэм?

— Простите, нет, всего лишь в Дартмут, В Хайтон-Хаус. Мне кажется, что время для визита самое подходящее.

Миссис Таппер издала продолжительный вздох облегчения.

— Первая благоразумная мысль, которую я от вас услышала с момента вашего приезда сюда. Я займусь укладкой вашего багажа.

Лиззи не стала углубляться в подробности. Не посчитала нужным объяснять, что визит их будет носить лишь временный характер и что собирается использовать возможность для найма слуг, чтобы должным образом заселить Гласс-Коттедж людьми. Людьми, умеющими владеть оружием, а также белить и красить. Недостатка в них на южном побережье наверняка не будет.

Потому что теперь они — кто бы они ни были — знали, что она вооружена, и в другой раз не станут красться и колебаться в применении оружия. И если она не хочет постоянно латать в стенах дыры, у нее должно быть превосходство в числе и силе.

Навестив матушку, она сможет заказать портьеры и драпировку, проверить, как обстоят дела с чехлами, купить новое постельное белье и получить ответы на кое-какие свои вопросы.

И разыскать Финеаса Магуайра.

Отличного посещения питейных заведений Лиззи отказалась, поскольку хоть в малой степени, но о репутации заботилась. Но расспрашивала всех продавщиц и мальчиков на побегушках, всех конюхов на постоялых дворах и портовых грузчиков, которых встречала. Никто не знал. Либо не говорил.

Магуайр в конце концов все же сыскался, и не где-нибудь, а у кухонной двери в Хайтон-Хаусе. Он сам пришел туда через два дня после ее приезда.

Миссис Таппер, которую Лиззи держала при себе в течение всего этого короткого путешествия как личную служанку, потому что та никогда не суетилась, бросилась к ней на веранду, оторвавшись от созерцания французских стульев для музыкального салона.

— К вам пришел какой-то здоровяк, мэм. Выглядит он вполне респектабельно, говорит культурно, но все же кажется в какой-то степени… грубоватым.

Под описание подходил любой из ее знакомых с южного побережья. Но это был он собственной персоной, старый и седой.

— Мистер Магуайр, рада наконец встретиться с вами, вы мне очень нужны.

— Рад вас видеть, миссус. Поздравляю с бракосочетанием. И мои самые искренние соболезнования.

— Благодарю, мистер Магуайр, вы очень любезны. Могу ли я с вами переговорить?

Лиззи закрыла кухонную дверь от миссис Таппер и повела Магуайра прогуляться в сад, как водила Джейми. И по такой же причине. Там, в зарослях кустарника, они могли поговорить, не опасаясь, что их подслушают. Со времени последней прогулки, казалось, прошла целая вечность.

— Что же вам понадобилось от старого Магуайра?

Особенно старым он Лиззи не показался, хотя и молодым тоже уже не был. Он выглядел точно таким же, как в их первую встречу почти пятнадцать лет назад, когда вырвал ее из вод Дарта, подняв в свою плоскодонку. Ей было семь, когда она предприняла попытку совершить подвиг, переплыв реку. Магуайр фактически спас ей жизнь.

Он обладал внешностью стареющего боксера-профессионала. Высокий, широкоплечий, рукастый, с широким сломанным носом и загорелой красно-коричневой кожей. Глаза были ясные, светло-голубые, если заглянуть в них с близкого расстояния. Волосы — импозантная смесь серого с белым — он всегда носил короткие; зубы были у него кривые, а теплые голубые глаза всегда лучились, когда он радовался. А радовался он часто. От уголков его глаз разбегались тонкие морщинки, делавшие его лицо скорее веселым, чем старым.

И главное, он всегда знал, что есть что.

— Ответы. — Лиззи понизила голос. — Меня интересуют вольные торговцы.

— Вот что, миссус, я уж лет двадцать как вышел из этого круга. Правила игры изменились. Да.

— Но вы ведь держите нос по ветру и до сих пор знаете о том, что происходит, больше, чем кто-либо из нас.

— Может, кое-что и знаю, но совсем мало.

— Значит, вам известен дом у Красного ущелья? И как он стал моим по брачному контракту?

— Были разговоры. Всякого рода.

— Лестно. И что думаете по этому поводу?

Магуайр посмотрел на нее с прищуром.

— Бросьте, Магуайр, меня трудно шокировать. После того как нашпиговала Дэна Пайка дробью, с деликатностями, которые во мне еще оставались, покончено.

Его светло-голубые глаза весело сверкнули.

— Об этом тоже ходили слухи.

— Что за слухи?

— Что кое-кто крутая штучка. Этого нельзя не признать.

— Я польщена, но как мне с этим покончить?

— Как я вижу дело, миссус, у вас есть два выхода.

— То есть?

— Либо бросить конуру — Красное ущелье, — либо договориться с бандой и войти в долю.

— Достаточно просто. В чем камень преткновения?

Его лицо сморщилось в улыбку.

— Умная девочка. Всегда была умницей. А камень есть. Не знаю, захотите ли говорить с ними. Сможете ли. Сейчас все не так, как в былые дни. Эти парни не простые. Насколько мне помнится, банда Красного ущелья входит в группировку по сбору информации. Кто-то у них управляет сразу двумя-тремя большими бандами одновременно. Они очень могущественные. Не брезгуют применять физическую силу без всякой на то надобности. Впрочем, как я наслышан, вы и сами такая же.

— Да, но я применила ее не без надобности, Дэн Пайк вломился в мой дом. У меня куча оправданий.

— Да, но теперь они не слишком расположены к переговорам или не захотят предлагать вам долю. Если вы понимаете, о чем я.

— Боюсь, понимаю.

Если бы она не была тогда уверена, что в ее дом вломился Крот Макалден, возможно, у нее хватило бы присутствия духа, чтобы предложить человеку выпить и попытаться с ним договориться. Нет, она лукавит, как будто забыла о заряженных пистолетах Дэна Пайка.

— Ладно, что посоветуете мне делать?

В глазах старика вспыхнул огонь.

— Ну, это зависит от того, чего вы хотите.

Ему не нравились эти утренние визиты. Он не слишком хорошо умел объясняться. Особенно когда не имел хороших новостей. А хороших новостей у него не было.

Все же было лучше отнестись к этому по-мужски и поскорее закончить. Он в последний раз одернул полы сюртука и разгладил ладонями жилет. Жест нервозности.

Его проводили немедленно, без доклада.

— Что вы делаете в городе? — не поздоровавшись, спросил с раздражением человек на стуле. — Когда должны находиться в другом месте — в Красном ущелье.

— Доброе утро. Боюсь, возникли трудности.

— Трудности?

— Да. В доме все еще живут.

— Вы, надеюсь. Согласно моему приказу.

— Да, но нет.

Нетерпеливое шипение в ответ заставило его выразиться яснее.

— Я не смог там поселиться. Несмотря на смерть Марлоу, Элизабет продолжает жить в доме.

— Все еще обессиленная горем, не в состоянии уехать? Смехотворно. Потворствующая своим желаниям зануда. Вы должны избавиться от нее.

— Как я уже говорил, она больше, чем зануда.

— У вас трудности с пониманием? Я сказал: избавьтесь от нее. Что сложного в том, чтобы сдвинуть с места одну взбалмошную молодую женщину?

— Мы пытались. Она подстрелила прошлой ночью Дэна Пайка.

— Подстрелила? Как?

— Я послал их припугнуть ее. Думал, что она тут же уберется. Но она его подстрелила.

— Насмерть?

— Нет.

Последовавшее молчание было не из приятных.

— Тогда, учитывая обстоятельства, вероятно, вам нужно сделать ответный выстрел.

— Я не могу…

— Или вам не хватает храбрости?

— Нет, я…

— Избавьтесь от нее.

— То есть как это?

— Мне все равно. И знать не хочу, как вы это сделаете. Сделайте, и все. Только сделайте это сами и насей раз аккуратно. Чтобы не осталось никаких следов, указывающих на вас. Или на меня. Вы поняли?

Услышав, что в парадную дверь позвонили, Лиззи выглянула в окно гостиной. Час для визитов был поздний. Мистер Таппер привел ее в дом, чтобы поела. Миссис Таппер приготовила обильный ужин в попытке добавить ее отощавшей фигуре несколько лишних фунтов. Ранее она сказала Тапперам, что никого не принимает. Пришел сэр Ролстон Кодайер в сопровождении небольшой группы людей. Лиззи испытала странное удивление, как будто наблюдала со стороны. Она никак не ожидала, что магистрат станет утруждать себя ради нее по поводу Дэна Пайка.

— Элизабет Пэкстон Марлоу, будьте любезны.

— Один момент, сэр, посмотрю, дома ли она.

— …здесь не с дружеским визитом и увижу ее независимо от того, Принимает она или нет, — услышала Лиззи донесшийся из прихожей скрипучий голос сэра Ролстона, когда уже шагала по коридору второго этажа.

— Сэр, миссис Марлоу все еще в трауре…

— Все в порядке, миссис Таппер, благодарю вас. — Лиззи неторопливо спускалась по лестнице. — Сэр Ролстон. Прошу вас, проходите. Чему мы обязаны чести вашего… — она запнулась, подыскивая правильное слово, — визита?

— Сожалею, но это не визит. Я пришел по делу, и немедленно приступлю к нему. — Он повернулся к ней лицом, но устремил взгляд куда-то в пространство над ее головой. — Миссис Элизабет Пэкстон Марлоу, как магистрат данного графства, я пришел сообщить вам, что к нам поступила информация, обвиняющая вас в убийстве вашего супруга капитана Джеймсона Марлоу. Вам надлежит пройти со мной.

Последовала продолжительная нелепая пауза, пока Лиззи пыталась осознать услышанное. Она посмотрела на миссис Таппер — та стояла с раскрытым ртом, — затем снова перевела взгляд на сэра Ролстона, который продолжал пялиться в стену.

— Я не имею удовольствия вас понимать, сэр. Что вы имеете в виду? Какое убийство? Мой муж погиб во время прохождения военной службы на флоте.

— Я вас арестую за… — он заглянул за подсказкой в сложенный листок писчей бумаги, который вынул из своего большого кармана, — за сговор в совершении убийства или за убийство вашего мужа.

— Но это же абсурд. Он умер на борту корабля, когда корабль ушел из Портсмута или откуда-то там еще.

Она сделала жест в сторону Ла-Манша, не в состоянии вспомнить из письма Адмиралтейства, где именно он умер. Если там вообще об этом упоминалось.

— В любом случае вам придется пройти со мной.

Он сомкнул свой мясистый кулак вокруг ее локтя.

Лиззи, скорее возмущенная, чем разгневанная, выскользнула из его рук.

— Сэр Ролстон. Немедленно отпустите меня. Это нелепо.

— Против вас выдвинуто обвинение, и ничего тут не поделаешь. Вы идете со мной, миссис Марлоу, или шерифу придется надеть на вас наручники.

Он снова протянул к ней руки.

— Нет! Черт подери. Отпустите меня. Таппер. Таппер! Сделайте что-нибудь!

Для такого полного человека, каким был сэр Ролстон, его хватка оказалась на удивление сильной. Он с легкостью потащил ее к входной двери, хотя миссис Таппер, вцепившись, как терьер, в его другую руку, тянула его в противоположную сторону.

— Проклятие, женщина! — рыкнул он на экономку, ни на дюйм не ослабляя захвата Лиззи. — Отпустите меня, иначе, клянусь Богом, я и вас арестую по обвинению в нарушении спокойствия.

Он позвал людей снаружи. Они вошли и взяли Лиззи под руки, пока он разбирался с миссис Таппер. Мистер и миссис Таппер ничего не могли поделать. Но Лиззи тронуло, как мистеру Тапперу пришлось удерживать жену, чтобы не причинила сэру Ролстону больших неприятностей. Лиззи казалось, будто наблюдает за ними со стороны. Происходящее казалось ей нереальным и абсурдным. Плохая, очень плохая шутка.

— Куда вы ее везете? — спросил Таппер.

— В дартмутскую тюрьму. Убийство — преступление, караемое смертной казнью.

— Сэр, — возразил Таппер, — это какая-то ошибка. Моя хозяйка…

— Никакой ошибки.

Холодная реальность обрушилась на нее, как снежная лавина. Лиззи ощутила, как стальным обручем перехватило грудь.

— Сэр Ролстон, вы знаете меня всю мою жизнь. Меня все знают. И все знают, что я никогда бы не смогла…

— Да, все вас знают, и все наслышаны о ваших взглядах на брак, чтобы удивляться, почему вы вышли замуж за такого человека, как капитан Марлоу, в то время как не питали к нему никаких чувств. Вы во всеуслышание заявляли, что хотите стать вдовой.

— Как вы смеете! Мои чувства к капитану Марлоу вас не касаются, как не касаются и других.

— Как раз касаются, если поступило заявление, обвиняющее вас в убийстве.

— Кто мог это сделать? Кто мог сообщить вам столь чудовищную ложь? Капитан Марлоу погиб во время несения военной службы на своем корабле! Как я могу нести за это ответственность? А вы проверили эти несуразные обвинения в Адмиралтействе? Или вы окончательно спятили?

Проигнорировав как ее логику, так и оскорбления, сэр Ролстон выволок Лиззи из дома.

— Поскольку вы обвиняетесь в особо тяжком преступлении, вас придется заключить в дартмутскую тюрьму, где пробудете до судебного разбирательства. То есть до суда квартальных сессий в середине лета.

— Но это же конец июня, — взорвалась Лиззи. — Почти месяц!

— Правильно. Мне все равно когда. А вам это даст массу времени, чтобы организовать защиту. Идемте.

Но ее ноги, окрепшие от продолжительных прогулок пешком, отказывались подчиняться. Она не могла никуда идти, тем более в тюрьму.

Но их это не остановило. Они затащили ее в фургон и заковали в наручники. О да, весьма достойное отношение к такой закоренелой и опасной преступнице, как она.

Боже всевышний. Сначала Джейми, а теперь это. Наверное, она чем-то прогневила ангелов, раз они послали ей столь суровое наказание.


Глава 15

<p>Глава 15</p>

Миссис Таппер безостановочно суетилась вокруг Лиззи и не переставая что-то говорила.

— Я принесла вам теплый мясной пирог и кое-что еще из нашей кладовой, хороший сыр и свежий хлеб. Испекла его сегодня утром. Специально для вас. Он достаточно теплый?

— Не важно.

— Вам нужно есть хорошую горячую еду… что с этой сыростью… Да еще это расстояние… И мне совсем не нравится эта миссис Картер из «Головы турка»… сует нос в чужие дела, хотя пирог е угрями печет отменный.

Лиззи многие слова пропускала мимо ушей, зато с удовольствием пила теплый эль, которым ее снабжала миссис Таппер. Она приходила каждый день ровно в четыре часа. Каждый день миссис Таппер приносила все больше и больше еды, но Лиззи ела все меньше и меньше.

Стойкая экономка ни на секунду не замолкала, как будто радостные слова и оптимистическое настроение могли осветить сумерки тюрьмы или неотвязную тоску, поселившуюся в сердце Лиззи.

Ночью было так темно, что она ничего не видела, лишь слышала непрестанный стук капающей воды и топот маленьких снующих лапок. Она никогда не чувствовала себя до такой степени изолированной от остального мира. Она стерла кончики пальцев почти до мяса, оттого что неотвязно и бессмысленно скребла каменные стены. Что ей особенно нравилось в Гласс-Коттедже — его абсолютная открытость. Там даже не было штор, закрывающих пейзаж за окном.

Почти в любой комнате дома она могла видеть море, залитое лунным светом. Лиззи закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти милый образ — серебристую лунную дорожку, бегущую по воде к берегу.

Уже прошло пятнадцать дней. Пятнадцать дней и пятнадцать еще более длинных ночей ее заточения в этой гробнице. Воздух здесь был спертый, зловонный и сырой. Лишь паразиты были бодрыми и энергичными. Ночью их чувствительные укусы не давали ей уснуть, избавляя от соскальзывания в кошмарный мир сна.

Кроме надзирателя и миссис Таппер, паразиты были ее наиболее верной компанией. Мама, бедная мама навестила ее одиннадцать дней назад с красными от слез и мучительного отчаяния глазами.

— Мы делаем все, что в наших силах. Мы наняли адвокатов, но магистрат говорит, что имеются неопровержимые улики, хотя и не указывает какие! Я просто схожу с ума от тревоги за тебя, дитя.

Если магистрат графства отказывается отвечать на вопросы сквайра Пэкстона и леди Теодоры, значит, действительно ничего сделать нельзя. Как же им обеим было больно, маме и ей, видеть в глазах друг друга взаимное подтверждение безнадежности ситуации.

Отец не приходил. Вместо него мама однажды привела Селию для поддержки и утешения. Бедная, до смерти напуганная Селия схватила Лиззи за руки сквозь прутья решетки и без конца извинялась за свою невольную роль, которую сыграла в этом ужасном недоразумении.

— Они заставили меня сказать, Лиззи. — Селия выглядела искренне расстроенной. В ее глазах блестели слезы. — Сэр Ролстон заявил, что им известно, что ты говорила мне о своем желании стать вдовой, и что мне лучше с ними сотрудничать, иначе и меня обвинят в преступном сговоре с тобой.

После того как Лиззи отослала прочь маму и Селию, заклиная их никогда больше не приходить в это проклятое место, ее никто из близких больше не посещал.

Надзиратель поместил ее в одиночку, вдали от других несчастных обитателей тюрьмы. Чем это было обусловлено, она не знала: то ли ее положением леди, то ли способностью матери или миссис Таппер давать взятки, то ли ее особым статусом — единственной узницы в этих стенах, обвиняемой в убийстве.

Иногда Лиззи слышала других заключенных. Их хриплые голоса разносились эхом по сырому коридору, когда надзиратель отдавал им ее еду, к которой она не прикасалась, сняв предварительно первую пробу сам. Ее невольный благотворитель следил по крайней мере, чтобы к миссис Таппер относились хорошо и с уважением.

Одиночная камера была, несомненно, чище, чем общая, но Лиззи была совершенно изолирована от мира. Не с кем было поговорить, не на кого посмотреть, не с кем облегчить душу и снять груз неразрешимых, казалось, проблем. Некому было задать вопросы, что мучили ее, оставаясь без ответов.

Ответов ни у кого не находилось. Постепенно все это становилось все менее и менее важным. Ею овладевало тихое оцепенение, чему также способствовал отказ от еды. Когда она совсем перестала есть, миссис Таппер подняла тревогу и начала суетиться еще больше.

Бедная женщина. Она была просто неутомима. Она не могла сдаться.

— Вот чистое платье и свежее белье. — Она сунула Лиззи в руки узелок с вещами. — Я заказала еще несколько корсетов со шнуровкой впереди, как вы любите. И принесла еще одно одеяло. Я подержу его, пока вы будете переодеваться.

Лиззи думала, что от нее, должно быть, дурно пахнет, если миссис Таппер через день приносит чистую одежду и забирает грязную. Возможно, сжигает ее тут же, едва выход за ворота. Но миссис Таппер держалась, хотя Лиззи говорила ей, что все это не имеет значения. Очень скоро ничто не будет иметь значения.

Какую злую шутку сыграла с ней судьба, ведь она с таким рвением боролась за свою независимость. Смерть определенно даст ей желаемое. Она умрет и будет тогда с Джейми. Эта мысль придавала ей силы и гнала прочь вопросы и сомнения.

Она будет с Джейми.

— Вот что, мисс. Я не собираюсь это терпеть. Не собираюсь. Вам нужно переодеться. Ну же.

И миссис Таппер приступила к работе. Дергая и толкая ее сквозь решетку, заставила, несмотря на апатию, сменить одежду. Это было все же лучше одиночества.

— Я хочу, чтобы вы приложили силы и воспрянули духом, миссис Марлоу.

На редкость здравомыслящей была миссис Таппер среди всей этой невероятной бессмыслицы. Ничто больше уже не могло обрести смысл.

— Мы встречались с адвокатом, ваша матушка, леди Теодора, и я, хотя было очень трудно найти человека, карманы которого не зависели бы от магистрата. А карманы у них тут у всех прямо-таки бездонные. Он придет, адвокат, и мы во всем разберемся. Вам нужно крепиться и хорошо питаться.

Она начала расчесывать гребнем спутанные пряди Лиззи, больно цепляя их сквозь решетку неловкими руками.

— Оставьте, миссис Таппер. Я сама. Оставьте.

Марлоу провел с командой несколько прекрасных недель, пока перегонял «Дерзкий» из Плимута по Ла-Маншу к Нормандским островам. Это было что-то вроде гарантийного плавания и некоего заявления о себе сообществу контрабандистов. Погода стояла превосходная, и плавание стало удовольствием, как в детские годы, когда имел в своем распоряжении все лето, чтобы обследовать реку и прилежащую береговую линию. Лиззи это тоже понравилось бы. Может, когда все кончится, он найдет время выйти с ней в море.

Тем временем они привели «Дерзкий» в Дарт и комфортно устроились у причала, все с той же целью — заявить о себе в Дартмуте, порт которого полнился слухами и новостями о контрабандной торговле и контрабандистах.

Очень скоро до его ушей долетела беседа.

— Привет, Боб, как поживаешь? Тут на днях в дом магистрата доставили ром. Это стоило видеть, Боб. Ты, часом, не видел, парень? Этот старый перец Ролстон Кодайер взял своих людей и прямиком отправился через холм к Красному ущелью. Недели две назад это было.

— И что магистрату там было нужно? В Красном-то ущелье? Решил, что он в игре?

— Нет, торговля тут ни при чем. Там было убийство. Леди.

Боб сквозь зубы присвистнул.

— Кто-то пристукнул дамочку из благородных? И кто ж?

— He-а. Как раз наоборот. Дамочка кого-то завалила. Ее прищучили. Говорят, ромом промышляла. Номер один в игре. Холодная что твой лед. Даже бровью не повела, когда ей защелкнули браслеты. Болтают, будто муженька своего порешила. Из-за его же деньжат.

— Пеньковая веревка ей обеспечена. Дамочек у нас не часто вешают.

— Я бы еще приплатил, чтобы это увидеть.

Марлоу схватил Хью, потащил назад на борт «Дерзкого» и через люк — к себе в капитанскую каюту.

— Капитан?

— Господи Иисусе Христе! Будь оно все проклято! Лейтенант, наши планы внезапно изменились.

— Сэр? Что такое?

— Тысяча чертей, ты что, не слышал?

— Историю? Как кого-то схватили, если я правильно понял.

— Не кого-то, осел, а Лиззи. Они взяли мою жену.

— За что? За сарказм?

— За убийство. Заковали в наручники и увезли. Арестовали за то, что убила меня!

Утром надзиратель привел Лиззи в небольшое помещение со столом и двумя стульями. И окном. Свет после постоянного полумрака тюремной камеры был такой ослепительный, что ей пришлось закрыть глаза. Дальше она двигалась на ощупь, поближе к окну, чтобы хлебнуть хоть чуть-чуть свежего воздуха. Господи, какой же он был чистый и теплый. Она вдохнула полной грудью и схватилась обеими руками за решетки на окне, надежно вмонтированные в побеленные стены. Напоминание о ее заточении.

— В чем дело? — спросила она надзирателя.

Может, мама и вправду сумела нанять адвоката.

— К вам пришел священник, мисс.

— Священник?

Боже, неужели он пришел, чтобы перед смертью очистить ее от грехов? Ее руки сами по себе взлетели к горлу, и она почувствовала под пальцами биение пульса, сильное и лихорадочное. Но суда ведь еще не было. Зачем они прислали ей священника?

По мере того как ее сердцебиение усиливалось, она поняла, что все будет куда сложнее, чем она думала. Спасительное оцепенение перед лицом суровой реальности быстро рассеивалось. Решиться умереть — это одно, а заглянуть в глаза смерти — совсем другое.

Нет. Это всего лишь страх. Она испугалась. Лиззи закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Ее сердце продолжало нервно стучать где-то в горле, напоминая, что она еще живая. Этот странный визит наверняка был составной частью дьявольски медленного движения маховика закона.

Священник вошел в помещение один, колыхнув подолом длинного черного одеяния, когда, обернувшись, проверил, закрылась ли за ним дверь. Его лицо, обращенное к полу, затеняли широкие поля шляпы. На его голове был старомодный парик с короткой стрижкой, какие носили его собратья по роду занятий. У основания его шеи она заметила розовую от загара полоску кожи.

Отведя взгляд от интимной детали, Лиззи попыталась сосредоточиться на абсурдности его визита. Те, кто ее знал, знали и то, что душеспасительные проповеди ее ничуть не интересуют. Бог для нее был нечто другое, и церковь она посещала не часто. В то время как приходского священника Марлоу она воспринимала нормально, все остальное представлялось ей скопищем резонерства и воинствующей чепухи. Большей частью.

Когда же священник, приблизившись к ней, прошептал: «Лиззи», — она оказалась к этому совершенно неготовой и чуть не закричала от страха, облегчения и радости, но его рука, сильная и живая, крепко зажала ей рот.

— Тише, — прошипел он, прижимаясь губами к ее уху, и предостерегающе указал глазами на закрытую дверь.

Джейми. Ее Джейми. Она впилась в него глазами, пожирая каждый дюйм его дорогого лица. Он не умер. Глубокие серые глаза, которые она не чаяла когда-либо снова увидеть, теперь смотрели на нее.

Она коснулась руками его лица, погладила гладкую кожу свежевыбритых щек, забралась пальцами под парик и, наткнувшись на колкую щетину недавно остриженных волос, сорвала это безобразное убожество с его головы.

— Джейми.

— Все в порядке, Лиззи. Я здесь. Я нашел тебя. Тише. Я нашел тебя, — увещевал он.

Как будто и ему требовалось утешение, как и ей. Как будто хотел прижать ее к себе, как и она. Отчаянно хотел.

Лиззи прилипла к нему и крепко сжала в объятиях, словно боялась отпустить.

Тут он приник к ее губам, и все вокруг стало не важным. Кроме жара и света, что давал ей его поцелуй. Кроме болезненного удовольствия, которое испытывала, ощущая рядом его тело.

Он пощекотал носом ее шею и еще крепче стиснул ее в своих объятиях. Лиззи слышала лишь лихорадочный стук их сердец.

— Слезы, Лиззи? По мне?

— Ты живой?

— Живой.

Она сдавленно икнула и сквозь слезы улыбнулась, потом вытерла лицо рукавом.

— О, Джейми. — Она блаженствовала в его объятиях. — Наверное, это не слишком подходящее время, чтобы сказать, как я по тебе тосковала.

Он поцеловал ее в лоб.

— Я тоже, — вернул он ее признание.

— О, Джейми, что ты сделал со своими волосами?

— Остриг.

Уголки его губ опустились.

— Выглядит ужасно. Если это происходит с тобой, когда умираешь, то Господу следует сменить парикмахера.

Она сознавала, что говорит глупости, но не могла ни о чем думать. Могла лишь водить руками по его кое-как остриженным волосам. Как будто их кромсали садовыми ножницами.

Он старался держать ее прямо перед собой.

— Все изменилось.

— Да. Слава Богу, ты жив.

Она пробежала руками по его лицу, по острым скулам и гладко выбритым щекам. Она не могла отнять от него руки, не могла оторваться. Она водила ладонями по его плечам и спине, то прижимала к себе, то отпускала, но ни на миг не останавливалась. Она не могла преодолеть эту потребность чувствовать под ладонями его упругое, теплое, живое тело.

Затем к рукам подключились ее губы. Целуя, скользнули вниз по шее, замерев на миг у ее основания, где бился ровно и сильно его пульс. В поисках его запаха — запаха лавровишневой воды. И вот он; ведущая нота, приглушенная незнакомыми добавками: шерсти, соли и рыбы. И алкоголя. Как странно, что от него может пахнуть рыбьим жиром и коньяком. Как любопытно.

Лиззи вдруг встрепенулась: а чем пахнет она? Боже всесильный.

— Прости, мне не следует к тебе прижиматься. А то мои вши и блохи перебегут к тебе.

Она рассмеялась, и этот смех покоробил ее слух.

Он улыбнулся, но не отступил назад.

— Миссис Таппер сказала, что боится, как бы они не загрызли тебя до смерти. Она кипятит твою одежду с мылом и щелоком.

— Миссис Таппер? Значит, она знает, что ты жив? Она будет так рада. Когда и как она тебя нашла?

— Я не могу объяснить. Я пришел, потому что… потому что должен был прийти. Потому что миссис Таппер была уверена, что ты… она очень переживала за тебя. Она сказала, что ты таешь на глазах, что у тебя ужасные синяки под глазами. — Он обнял ладонями ее лицо и нахмурился, заглянув ей в глаза. — Как будто ты привыкла смотреть в глаза смерти.

— Миссис Таппер сказала это? Тебе? Когда?

— Лиззи, ты должна выслушать меня. Я не могу объяснить всего. Прости, но тебе нужно набраться мужества. И потерпеть еще немного. Мы делаем все, чтобы тебя освободить. Мы очень стараемся, так что не стоит отчаиваться. Ты меня понимаешь?

— Нет. Ты должен рассказать мне все. Что с тобой случилось? Где ты был?

— Любимая, прости, но я не могу сказать этого.

Что-то было не так. Что-то было совсем не так. Лиззи схватила его за грудки.

— Что ты имеешь в виду? Как ты выжил? Как попал сюда? Как тебя впустили? Почему скрываешься в чужом обличье? Тем более в этом? Ты не знаешь или не хочешь говорить мне?

— Лиззи, умоляю. — Он взял ее руки в свои и тихо произнес: — Ты должна понять. Ты должна еще немного потерпеть.

Ее сердце в груди похолодело, как будто его вырвали, и все тепло вдруг иссякло.

— Нет! Ты не можешь говорить это серьезно. Не можешь. Я не в состоянии больше это выносить. Я не выдержу. Не выдержу и часа. Ты не можешь просить меня об этом. Ты должен вытащить меня отсюда. Должен.

— Лиззи. — Он продолжал держать ее, согревая вдруг ставшие влажными ладони в своих. — Ты должна пока остаться здесь, — сказал он спокойно.

Слишком спокойно. Хотя его голос прозвучал неровно.

Лиззи вырвала руки. Нет. Она и слушать не хотела это неразумно. Это плохо. Нужно что-то делать, Нужно выбираться отсюда. Джейми должен забрать ее отсюда. Она бросилась к двери.

Он поймал ее в свои объятия, пытаясь успокоить.

— Лиззи, прощу тебя.

Ничего не понимая, она стала бороться с ним и царапаться в попытке вырваться из комнаты, и избавиться от этого чудовищного чувства, этой новой невыносимой боли.

— Прошу тебя, взмолилась она, — ты должен вытащить меня отсюда. Ты жив. Скажи им. Скажи и забери меня отсюда!

Она слышала в своем голосе нотки истерии и острой обиды.

— Я не дам им тронуть тебя, Лиззи. Я обещаю. Обещаю, — прошептал Джейми хрипло ей в ухо.

В его голосе звучала боль. Его руки сжимали ее железными обручами, вызывая тоску по уюту и теплу его тела, но она продолжала вырываться.

— Как ты можешь это обещать? Ты должен сейчас же забрать меня отсюда. Ты не можешь оставить меня здесь.

Она перешла на крик. Да. Надзиратель услышит шум и придет, увидит, что Джейми жив, и ее освободят.

— Пусти меня.

— Не могу. Иисусе Христе, Лиззи. Не могу.

Его лицо и глаза почернели от боли, и голос осип.

— Но как, скажи на милость, могла я убить тебя, когда ты вот он — живой и невредимый! Ты не умер. Не умер.

В коридоре послышались шаги и звяканье ключей по ту сторону двери.

Джейми сжал ее изо всех сил и прошептал в ухо:

— Не могу ничего тебе объяснить, но ты не должна никому говорить, что видела меня.

— Нет. Как ты можешь просить меня об этом? Нет!

— Господи, Лиззи, я не могу. Не могу. Слишком многое поставлено на карту. Ты должна набраться терпения. Должна верить мне. Скоро, очень скоро, Я обещаю. Клянусь.

Но что бы он ни говорил своим мученическим голосом, ничто не могло ее убедить.

— Ты не можешь оставить меня здесь. Не можешь.

Он отступил назад, стараясь отодвинуть ее от себя. Но она отчаянно вцепилась в его одеяние мертвой хваткой, не желая отпускать. Ему пришлось силой оторвать ее от себя и держать за запястья.

— Лиззи, послушай меня! Послушай. Потерпи немного. Совсем немного. Обещаю, Обещаю. Охрана!

Беспомощно дернувшись в его неумолимых руках, она обвисла, теряя силы и волю.

— Нет, Джейми, нет. Пожалуйста, не оставляй меня. Пожалуйста, умоляю. Не оставляй меня.

— Прости, Лиззи. — Он опустил ее вниз, потому что ноги ее не держали, и она осела на холодный каменный пол. Он в последний раз прижался в поцелуе к ее губам. — Прости меня. Прости.

Тут дверь открылась, и он ушел.

— Джейми. Джейми! — закричала она, ударяя кулаками в пол.

Снова и снова, повторяя его имя, пока не охрипла и не разбила руки в кровь.

Марлоу вышел из тюремных ворот. Его руки дрожали. Свернув за угол, он прислонился спиной к стене и набрал в легкие воздух. Слава Богу, он уговорил Макалдена не сопровождать его.

Он, и только он, сделал это с Лиззи. Тюремное заключение совершенно сокрушило ее, а может, даже убило. Он не смог бы причинить ей больше вреда и боли, если бы взял палку и избил.

Как, спрашивается, мог он допустить такое?

Он и в дурном сне не мог представить, что подобное могло случиться. Вонь, грязь, экскременты, и среди всего этого — Лиззи. Будь он проклят. От нее прежней ничего не осталось.

Ей было бы легче, если бы он не поддался мучительному чувству вины и не пошел с ней встречаться. Без его появления она, возможно, еще держалась бы. Но теперь он окончательно уничтожил ее веру в него. Потому что поставил страну и карьеру выше своей семьи, и Лиззи за это заплатила непомерно высокую цену. Она никогда его не простит.

И еще не сказал ей того, что собирался сказать, когда туда направлялся.

Помощь скоро придет. Благодаря стараниям леди Теодоры, миссис Таппер и запоздалому вмешательству Адмиралтейства он сумел заручиться поддержкой адвокатуры самой высокой репутации. Это отчасти облегчало сокрушительное чувство вины, которое испытывал за все то зло, что причинил ей, пусть даже и неумышленно. Это смягчало муки совести, но не могло заставить ее замолчать.

Он не сказал, что любит ее, хотя собирался. Готовое признание вертелось на языке, но очевидная боль и обида, что ее предали, в сочетании с его собственным непреодолимым чувством сожаления запечатали ему рот. Он не имел права любить ее, если его любовь сотворила с ней такое.

Взяв себя в руки, Марлоу прошел еще несколько кварталов и нанял экипаж, чтобы встретиться с Макалленом на одной из тихих улочек неподалеку от церкви его отца.

— Красивая сутана, — только и произнес Макалден, вскарабкавшись в коляску.

— Пожалуйста, Хыо.

Слишком несчастным он себя чувствовал, чтобы шутить.

— О, слушаюсь, сэр, — ответил тот непринужденно. — Я нашел нам работу. К несчастью, теперь, когда она в тюрьме, деятельность заметно оживилась.

— Вот чертовы ублюдки.

— Но мы теперь тоже с ними. Завтра наш путь лежит в Гернси. Заберем там кое-что и вернемся назад под покровом ночи.

Макалден покачал головой. Как это странно — молиться, чтобы наш собственный флот не разнес нас в пух и прах, когда будем проходить мимо.

— Дьявольски нелепый способ встретить смерть, — согласился Марлоу с мрачной усмешкой. — Бедной Лиззи придется хоронить меня второй раз.

— Все так плохо? — нахмурился Макалден.

— Хуже не бывает. — Марлоу провел рукой по ежику волос. — Я… я никогда не думал, что мне придется выбирать между ними — между моей женой и моим долгом.

«Я не могу забрать тебя отсюда, но все будет хорошо…»

— Ты не видел ее. — Марлоу закрыл глаза, но не мог вычеркнуть из памяти образ Лиззи в том ужасном месте. — Она не моряк и не солдат. Она на это не подписывалась. Ее к этому не готовили. Единственная причина, по которой она оказалась за решеткой, состоит в том, что я не успел закончить свою Богом проклятую миссию, не уничтожил этих ублюдков контрабандистов. Мы даже не в состоянии их отыскать!

— Да, но у них тут целая сеть, разве нет?

— Да, и такая сеть, что они могут арестовать мою жену по обвинению в убийстве, а я вынужден сидеть и наблюдать! Не имея возможности забрать ее из кишащей вшами каталажки, где свирепствует тиф и бог весть какие еще мерзостные болезни. И все ради того, чтобы продолжать использовать ее немилосердно, пока не смогу дать Адмиралтейству и премьер-министру то, чего они ждут от меня.

Макалден ответил ему сумрачным взглядом.

— Само собой. В конце концов, они сами уже совершили убийство, так что сфабриковать ложное обвинение против несчастной женщины им все равно что плюнуть. Или ты забыл, что они убили Фрэнка?

— Нет, — прорычал Марлоу. — Нет, черт подери не забыл.

Но думать мог только о Лиззи. И мог лишь сожалеть.

К моменту их прибытия в Красное ущелье его настроение окончательно испортилось, и улучшить его не смогли даже новости миссис Таппер.

— Значит, вы ее видели? — спросила экономка. — Она обещала есть то, что ей приносят? Мне совсем не по нраву ваш визит к ней, но если она начнет нормально питаться и станет поправляться, то он того стоил.

— Надеюсь, миссис Таппер. Я очень на это надеюсь. Мы вытащим ее оттуда.

Марлоу произнес эти слова с типичной капитанской уверенностью, но для его ушей они прозвучали пустозвонством. Потому что Лиззи ему не поверила.

Мысль о ней резанула шрапнелью в груди — болью, от которой не было избавления.

— Ладно, спасибо Господу за это. Но возникла еще одна проблема. Приехал кое-кто другой.

— Кто?

— Этот ваш кузен, мистер Роксхем. Он обосновался в большом доме. Явился сегодня пополудни с лакеем и всем остальным. Сказал, что будет следить за домом. Я грешила, что должна его впустить, поскольку мистера Таппера не было. Он поехал на ферму за черепицей для крыши.

— Чтоб ему пусто было, этому Роксхему. Чертов идиот. Мы выкинем вон его тощую задницу завтра же с первыми лучами солнца.

Поначалу казалось, что оставить дом на замке не составит труда. Но позже выяснилось, что из желающих в нем поселиться уже выстроилась очередь. Сначала бедная Лиззи, а теперь этот чертов Роксхем. Вышвырнув его вон, они окажут ублюдку услугу. Если он останется в доме, то, возможно, в ближайшем будущем угодит за решетку по сфабрикованному обвинению в соучастии с Лиззи в убийстве своего кузена.

— Поклон вам от мистера Таппера, сэр, — перебила экономка его мы. сли. — Таппер сказал, что мистер Роксхем не первый раз пытается обосноваться в этом доме.

— Это Таппер сказал?

— Он уже раз его выкидывал. Сразу как только вы уехали, он явился сюда как к себе домой. И потом еще дважды возвращался, рассказывал Таппер. Один раз навещал миссис Марлоу, и вот опять сегодня.

Какой прок усматривал его безденежный кузен в своем переезде в Гласс-Коттедж? Если только совсем не обнищал и ему некуда было податься. Но в любом случае он мог устроиться в городе в доме своих родителей, разве нет? У них был красивый городской дом в фешенебельном районе Дартмута. Там ему наверняка было бы удобнее, чем в удаленном пустом коттедже на берегу моря.

Это не имело смысла, следовательно, требовало размышления. Все, что относилось к Гласс-Коттеджу, требовало неустанного наблюдения.

— Мы позволим ему остаться, — решил Марлоу. — Но будем неотрывно следить за моим кузеном, ладно? Не спуская глаз.

— Хорошо, сэр, — ответила миссис Таппер. — Я об этом позабочусь.

Марлоу рассеянно почесал грудь и вернулся мыслями к Лиззи.


Глава 16

<p>Глава 16</p>

Лиззи жадно набросилась на еду, затолкав в рот все до последней крошки, хотя ее чуть не вырвало. Теперь она все делала с новой силой и жаждой. Жажда мести, казалось, стала для нее новым стимулом к жизни. Утром, днем и ночью она имела лишь одну мысль — отомстить.

Злость, вливаясь в легкие, затрудняла дыхание. Какой же она была дурой, что считала его глупым и чересчур доверчивым, тогда как он был лжецом и подлым негодяем. Ему каким-то образом удалось впутать ее в убийство и заставить в полной мере отвечать за это.

Она убьет его собственными руками, если когда-либо доведется снова с ним увидеться. Вот такая жалкая ирония.

Чертов ублюдок.

И она не умрет. Потому что он жив.

Лиззи крепко зажмурила глаза, чтобы избавиться от головной боли, которая возвращалась каждый раз, когда она пыталась во всем разобраться. Было невозможно не верить свидетельствам памяти — гроб, похороны, проклятое письмо из Адмиралтейства.

Адмиралтейство. И внезапно вспомнившееся утверждение сэра Эдварда Фостера, что плавание в Австралию в этот период войны невозможно, прозвенело в ушах, как будто он стоял рядом, Джейми, несомненно, и здесь солгал. Ублюдок.

— Миссис Марлоу?

Это был надзиратель вместе с местным адвокатом-солиситором мистером Бенчли.

Лиззи встала и поправила юбки, насколько это было возможно, пока надзиратель отпирал дверь, чтобы выпустить ее. Миссис Таппер продолжала каждый день приносить свежевыстиранные юбки и сорочки или платья, хотя Лиззи отказывалась ее видеть, но одежда пачкалась от грязи и сырости дартмутской тюрьмы, ибо заведение это отнюдь не было курортом.

— Миссис Марлоу, — начал мистер Бенчли, указав на высокого, достойного вида мужчину за своей спиной. — Я привел к вам милорда Эдвйна де Хэвиленда из Лондона. Он адвокат высшей категории суда королевской скамьи. Он будет защищать вас на выездной сессии суда присяжных.

— Милорд.

Лиззи сделала поклон.

Человек пришел, чтобы спасти ей жизнь.

— Мне нужна комната со столом и стулом, лучше с двумя, и хороший свет, — заговорил он, обращаясь не к ней, а к пространству вокруг себя, как будто это пространство могло броситься со всех ног выполнять его просьбу.

Надзиратель и солиситор с нескрываемой радостью и почтением проводили августейшего гостя в отдельное помещение. В дартмутскую тюрьму не часто наведывались адвокаты высшей категории суда королевской скамьи. Наверное, за ним стоял кто-то очень влиятельный.

Или за ней.

— Что ж, миссис Марлоу. Меня зовут де Хэвиленд, и я буду представлять в суде ваши интересы. — Он заглянул в кожаную папку, что лежала перед ним. — Мистер Бенчли обстоятельно познакомил меня с деталями вашего дела, но я бы хотел поговорить с вами лично. Это преступление карается смертной казнью, миссис Марлоу. В то время как я, безусловно, буду настаивать, что вы невиновны в его совершении, все же мне хотелось бы услышать правду. Это вы убили своего мужа или наняли одного или нескольких неизвестных, чтобы его убить?

Такой прямоты она не ожидала.

— Нет.

Слово получилось неловким и неестественным.

— Я спрашиваю не из праздного интереса, миссис Марлоу, а для того, чтобы знать все обстоятельства, чтобы быть готовым к отражению сильных доводов. Мне не нужны сюрпризы в виде неудобных фактов.

— Что ж, милорд, возможно, я удивлю вас, если скажу, что вы первый человек в этом темном, бесчестном деле, который интересуется фактами. Я тоже пытаюсь найти факты. Во-первых, как вообще могли обвинить меня в замысле убийства?

У лорда де Хэвиленда вдруг раздулись ноздри, как будто потянуло весьма неприятным запахом. Видно, от нее. За проявленный джентльменский стоицизм она поневоле записала несколько очков в его пользу.

— Непонимание, похоже, исходит от магистрата.

— Сэра Ролстона?

— От него. Он утверждает, что получил против вас неоспоримую улику от некоего лица, джентльмена. Что это за лицо, мы не вправе знать, как не вправе знать, что это за улика. Тем не менее, когда стали известны ваши хорошо известные взгляды на супружество, вы… Вы стали подозреваемой.

— От джентльмена? То есть от кого-то со связями?

— Да.

— Похоже, я снискала себе очень могущественного врага.

— Несомненно, мэм. Но я уверен, что за всем этим могут скрываться малозначительные разногласия из-за какой-то собственности. В реальности подобные действия, обусловленные местью, обычно имеют под собой весьма шаткую основу. Люди жадны до чужих денег.

Она об этом как-то недодумала. Возможно, в основе всей этой несуразицы лежали ее виды на Гласс-Коттедж и фермерское имение в Красном ущелье. В своей попытке заняться преобразованиями она кому-то перешла дорогу. Но ее планы, связанные с Красным ущельем, столь же явно мешали вольным торговцам. Возможно, даже Адмиралтейству, дотянувшему до имения длинные руки. Еще был и сам Джейми. При таком количестве заинтересованных лиц трудно было сделать выбор.

— Относительно моего первого вопроса, мадам?

— Милорд, вам определенно должно быть известно, что я не убивала и ни с кем не замышляла убийство моего мужа по той простой причине, что он все еще жив.

Лорд де Хэвиленд скосил глаза на мистера Бенчли. Тот печально покачал головой.

— Миссис Марлоу последнее время сама не своя, сэр. Сказывается ее заточение, как вы понимаете. Тело капитана Марлоу было доставлено домой и погребено его родным отцом, преподобным доктором Марлоу, на церковном погосте в мае, двадцать четвертого числа.

— Она тронулась умом?

Королевский адвокат бросил проницательный взгляд на Лиззи, как будто обследовал научный объект, но что-то в его сухом тоне заставило ее насторожиться.

— Я не сумасшедшая, — произнесла она членораздельно. — Но вне себя от бешенства.

— Миссис Марлоу, прошу… — начал уговаривать ее солиситор.

— Нет, я не сумасшедшая. Я знаю, что мой муж не умер, — резко сказала она, — потому что он приходил сюда, в эту самую комнату, в этой тюрьме, не далее как три дня назад. Это не плод моего воображения. Он приходил сюда, переодевшись священником, и о его приходе должна иметься запись в журнале регистрации. Обязательно должна иметься. Если же он подкупил охрану, чтобы его имя не упоминалось, значит, это можно с таким же успехом узнать, заплатив им еще. Еще можно узнать, что никакой приход и никакая церковь не присылали священника в тюрьму, чтобы оказать мне утешение и поддержку, потому что на деле приходил не священник, а мой муж, который жив-здоров и, очевидно, замышляет что-то не очень хорошее. Я хочу получить от него кое-какие ответы, или пусть его арестуют. И Адмиралтейство. Ведь это оттуда мне сообщили о его смерти.

— Какая поразительная история, миссис Марлоу, — заговорил де Хэвиленд, выждав, когда умолкнет эхо взвинченного голоса Лиззи.

— Правда часто поражает воображение, милорд.

Прежде чем ответить, де Хэвиленд смерил ее долгим взглядом.

— Пригласите охранника, — попросил он солиситора. — А вы постойте там, у окна, и помолчите. Займите себя видом на улицу. Там, по-моему, цветет кизиловое дерево.

Вошел охранник. Услышав вопрос, прикинулся несведущим и, в свою очередь, позвал подобострастного надзирателя.

— Да, господа. Он приходил в прошлый вторник. Сказал, что пришел ее исповедать, поскольку она папистка и все такое прочее.

— Какая ложь. Никакая я не папистка.

— Миссис Марлоу, прошу вас воздержаться от вмешательства. А как звали этого священника?

Лорд Де Хэвиленд снова обратился к надзирателю.

— А кто ж его знает?

— Вы разве не записали? — спросил де Хэвиленд.

Наконец принесли журнал записи посещений, и присутствующие углубились в его изучение. Пока они этим занимались, Лиззи кипела от нетерпения и ярости. А они все смотрели и смотрели.

В конце концов пришли к выводу, что никакой записи нет. Нет имени. Нет записи.

Как ни странно, но лорд де Хэвиленд, похоже, совсем не удивился. Как любопытно. Как чертовски любопытно.

Лорд де Хэвиленд отпустил людей и повернулся к Лиззи.

— Подведем итог, миссис Марлоу. Поскольку нет свидетельств обратного, предположим, что ваше заявление — правда. Что капитан Марлоу жив. Как, по-вашему, должен я доказать существование человека, который, судя по всему, не желает оставлять следов и который, позволю себе сделать второе умозаключение, не желает раскрывать свою личность, чтобы вас освободить?

Лиззи проглотила горький комок унижения.

— Ваше умозаключение верно, милорд. По этой причине я бы начала с опознания тела.

— У вас необычайно острый ум, миссис Марлоу, — заметил он, отдавая ей должное. — Мистер Бенчли сказал, что тело вашего усопшего мужа было захоронено на местном церковном погосте?

— Святого Спасителя, милорд.

— Благодарю, Бенчли. — Он поднял на Лиззи свой темный взгляд. — Вы тоже там присутствовали, как я понимаю.

— Да, но если бы мой муж действительно погиб на море, как мне написали в том письме, то тело его не прислали бы, А бросили бы за борт, как он того заслуживает.

— Миссис Марлоу! Подобные неосторожные слова могут лишь усугубить ваше положение, — ужаснулся солиситор.

Она отмахнулась от него рукой.

— Я считаю, что человек, погребенный в той могиле, не мой муж, и хочу, чтобы вы это доказали. Будь я адвокатом высшей категории суда, я начала бы с вопросов к Адмиралтейству.

Они вернулись на рассвете. Лиззи не спала. Она всегда просыпалась задолго до рассвета и, глядя в темноту, ждала, когда в маленькое зарешеченное окно высоко над головой просочатся первые проблески света.

Пришел лорд де Хэвиленд со своим слугой.

— Идемте с нами, миссис Марлоу.

— Куда?

— Для начала вон отсюда. Вы свободны.

Лиззи покачнулась на гладком каменном полу. Вот так легко и просто?

— Свободна? Меня отпустили?

— Да. Вот наденьте это. — Он взял из рук слуги темный шерстной плащ и протянул ей. — Сегодня с утра — промозглый туман.

Они вышли наружу, в сырой воздух, и прошли через высокие железные ворота, через пустынный каменный тюремный двор к карете без опознавательных знаков. Лиззи с трудом подавила искушение броситься бежать, на тот случай если произошла ошибка, если ее вдруг попытаются вернуть обратно. Но двор оставался безлюдным. Они были совершенно одни. Ее никто не встречал: ни родители, ни даже мистер и миссис Таппер.

Но какие могли у нее быть претензии к миссис Таппер? Лиззи не следовало отказываться от встречи с ней. Миссис Таппер оставалась единственным человеком, кто проявлял завидную стойкость и доброту, а Л иззи пренебрегла ее помощью. Она должна быть благодарна, что лорд де Хэвиленд вообще пришел. Она и была благодарна, только в данный момент ничего, кроме оцепенелого облегчения, не испытывала.

Но Лиззи оказалась не права. Когда дверь кареты открыл один из аккуратных и вышколенных слуг лорда де Хэвиленда, там сидела ее матушка, которая тотчас привлекла Лиззи в свои благоухающие ландышем объятия.

— О, мое дитя.

Какое это было блаженство — хоть на мгновение отринуть все мысли и отдаться заботам матери, как в детстве. Но Лиззи не могла дать себе больше одного мгновения, иначе наградит мать паразитами.

— Боже, ты только посмотри на себя. — Матушка уставилась на плащ Лиззи с чужого плеча и замаранную одежду и приложила к носу кружевной платочек. — Бедная ты моя. Ванна для тебя уже готова.

В карету сел лорд де Хэвиленд, и они тотчас покатили прочь. Снаружи стал накрапывать легкий дождик, заглушая звуки города и окутывая их покровом благоприятной анонимности. Экипаж представлял собой удобную четырехместную карету с застекленным окном впереди. Она была светлая и просторная, и Лиззи впервые ощутила себя комфортно в закрытой карете. После недель, проведенных без солнечного света, карета даже показалась ей просторной.

Но еще оставались вопросы без ответов. Лиззи надеялась, что де Хэвиленд нашел ответы хотя бы на некоторые из них.

— Как же все это получилось?

— Хватило одного визита в кабинет Адмиралтейства в Портсмуте. Там есть рапорт, доступный для всеобщего ознакомления. Убит при падении рангоутного дерева, находясь на борту своего корабля. Ударился головой о палубу, на том все и закончилось. Что видели многие офицеры и матросы. Все предельно ясно.

Как Лиззи и ожидала. Но это была ложь.

— А гроб, который они прислали в приход Святого Спасителя?

— Боюсь, что произошло недоразумение. Адмиралтейство приносит самые искренние извинения за досадную ошибку. И они… боюсь, они не знают, где находится тело. Старший офицер, лейтенант… — Он справился в своих записях. — Как следует из корреспонденции лейтенанта Макалдена, они обычно не доставляют тела на берег. Традиционно хоронят мертвых в море, так что не имеют практики отправлять тела домой для погребения. Простая ошибка.

— Лейтенант Макалден? — Это не могло быть случайным совпадением. — Вы с ним лично встречались? Высокий блондин, голубоглазый и симпатичный.

— Я с ним не встречался. Мы общались письменно. Вы с ним знакомы?

— Лейтенант Хью Макалден? Он все еще состоит на военно-морской службе?

У нее ум заходил за разум. Ложь была везде вокруг нее, куда бы она ни повернулась. Никому нельзя было верить. Лиззи снова взглянула на де Хэвиленда, пока он изучал бумаги из своего саквояжа. Интересно, как много ему известно из переписки с Адмиралтейством? Скорее всего больше, чем он готов ей выложить.

— Полагаю, это так. Так вы с ним знакомы?

— О да, лейтенант Макалден и я хорошо знакомы. Как это любезно с его стороны оказать такую помощь. Я должна поблагодарить его лично.

Наглость Джейми и его людей поражала. Чертовы лживые ублюдки. По крайней мере из всего ясно вырисовывалась причастность Адмиралтейства ко всему запутанному делу.

Ее подозрение, вероятно, нашло отражение на ее лице.

— Теперь я должен просить вас, миссис Марлоу, ради собственного благополучия не внушать себе опасной мысли, что ваш муж все еще жив.

— Милорд, я знаю…

— Прошу вас, миссис Марлоу. Умоляю, хватит. — Он провел рукой с голубыми прожилками вен по своему лицу, — Вас освободили из тюрьмы, сняли все обвинения. Вернули в семью. Чего еще может желать благоразумная женщина?

Ответов, черт бы подрал его аристократические манеры. И никто еще не называл ее благоразумной.

— Лиззи, дорогая, оставь.

— Осмелюсь признать, что ты права. — Пока. Допрашивать лорда де Хэвиленда дальше, после того как он добился ее освобождения, было бы грубой неблагодарностью. Карета повернула и поехала вверх по холму.

— Куда мы едем?

— Я подумала, будет лучше, если я отвезу тебя домой.

Лиззи выглянула в дождь. Они направлялись не к дому, а к Хайтон-Хаусу. Когда экипаж, подкатив, остановился перед воротами, Лиззи вспомнила о своей последней такой поездке в экипаже, когда вместе с Джейми ездила в контору мистера Харриса.

Вот ублюдок.

Лорд де Хэвиленд, как и Джейми, довез ее до дверей.

— Нет, прошу, не вставайте. Благодарю вас, милорд, за вашу помощь. — Она протянула ему руку, — Не знаю уж, как вас и благодарить. А плащ я вам пришлю.

Вероятно, это заявление оказалось глупым, ибо впервые за все время она увидела его улыбку.

— О нет, не стоит.

Конечно. Кому нужен плащ от женщины, зараженной паразитами?

— Еще раз спасибо.

Дворецкий Кушинг, проводив в дом леди Теодору, ждал Лиззи со своим вездесущим зонтом из черной тафты.

— Мисс Лиззи.

— Здравствуй, Куши. Благодарю.

Она нырнула под укрытие зонта и затем — в дом.

— Позвольте сказать, что я рад вас видеть, мисс.

— Спасибо, Куши, ты славный парень. Скажи, насколько он отвратителен? Мой запах?

— Едва различим, мисс Лиззи. Мы приведем вас в божеский вид, вы и глазом моргнуть не успеете.

Он пытался не дышать, пока провожал ее в дом, отчаянно стараясь не подавать виду.

— Так ужасно? Тогда не стой слишком близко. К тому же я наверняка нахваталась паразитов.

Кушинг остановился за порогом гостиной.

— Хотите сначала освежиться?

— Нет, Куши, спасибо. Боюсь, у меня есть срочное дело, не терпящее дальнейших отлагательств. Я не могу остаться.

— Но, мисс, мы приготовили ванну…

— Лиззи, дорогая, что ты задумала? Ты не можешь уехать. Ты должна остаться. Я уже и твоему отцу сказала. Должна. Люди говорили самые ужасные вещи.

— Мы знаем, мама, что все это неправда. Меня потому и освободили, что я ни в чем не виновата. Но ты же понимаешь, что это едва ли важно, виновата я или нет. Моя репутация безнадежно испорчена.

— Не говори так. Я этого не потерплю.

— Прости, матушка. Но думаю» будет лучше для нас всех, для твоей репутации и для моей, если я уеду.

Лиззи поцеловала мать в мягкую надушенную щеку и повернулась, чтобы направиться в заднюю часть дома.

— Дорогая, ты куда идешь? Элизабет?

— В конюшню.

— Да, но куда собираешься ехать?

— В Гласс-Коттедж. Домой.

Но прежде ей нужно было посетить еще одно место. Она должна узнать, как там обстоят дела. И вообще пустят ли ее на порог Гласс-Коттеджа? Есть ли у нее такое право?

Уютная контора «Харрис, Харрис и Харрис» встретила ее радушным теплом, на которое только способна маклерская компания. Вероятно, от испуга Лиззи снова была готова разразиться рыданиями.

— Миссис Марлоу. Вы делаете нам честь, — встретил ее сам мистер Харрис и проводил к камину в своем личном кабинете. — Я не ждал вас так скоро. Какой приятный сюрприз.

— Не могу сказать, что мне это тоже приятно, поскольку я все еще разношу зловоние дартмутских застенков, но я оказалась в затруднительном положении непонимания своего настоящего финансового состояния… На самом деле я приехала, чтобы услышать худшее! Хочу знать, есть ли у меня хоть какие-то деньги, чтобы снять комнату на ночь, с ванной и достойной едой.

— Моя дорогая миссис Марлоу, — бледное лицо мистера Харриса выразило глубокую озабоченность, и он предложил ей стул, — все в целости и сохранности. Как и должно быть. Я об этом позаботился, пока вы находились в стесненных обстоятельствах. Мистер Бенчли говорил, что с вас снимут все обвинения. Должен сказать от лица конторы «Харрис, Харрис и Харрис», что мы все рады вашему триумфу. Какое ужасное происшествие! Действительно, у вашего мужа, вероятно, имелось предчувствие скорой смерти. Он очень хотел, чтобы вы в случае его кончины ни в чем не нуждались.

— Следовательно, у меня есть деньги?

— Конечно, мадам.

Она почувствовала облегчение, словно часть тяжелого груза спала с ее плеч.

— Могу я взглянуть на цифры?

— Само собой. — Он подошел к ячеистому шкафу, открыл одну йз запертых маленьких дверок и вынул оттуда бухгалтерскую книгу. — Мурчисон, принесите миссис Марлоу чашку чаю.

Лиззи заглянула в записи. Все было, как Джейми и обещал ей. Все до последнего пенни было посчитано и учтено. Но она продолжала смотреть, чтобы убедить себя, что нет никакого подлога.

Понять это было невозможно. Джейми фактически не умер. Но легально он был мертв, и все эти деньги теперь принадлежали ей. Папка содержала ряд копий его завещания и законного перевода всего движимого и недвижимого имущества Джеймсона Марлоу его наследователю Элизабет Женевьеве Пэкстон Марлоу. Что удостоверялось законным образом.

Замечательно. Тревожно. И как-то… сомнительно.

Никто из знакомых ей мужчин, ни один из друзей и родственников, ни один отец из всех, кого она знала, не дал бы ей владеть и управлять такой суммой денег. А Джейми дал.

Зачем? Зачем он это сделал, в то время как все остальное было ложью? Будучи живым, он хотел, чтобы люди считали его мертвым. И вероятно, имел в этом деле сообщников. Лейтенанта Макалдена и наверняка Тапперов. И может, даже кого-то из Адмиралтейства.

Ей не нравилось играть роль пешки. Не нравилось, что ее использовали без ее согласия и ведома, как мужчины зачастую поступают с женщинами. Как будто женщины — несмышленые дети.

Что ж, если ему угодно оставаться мертвым, Бог с ним.

— Эти деньги все мои? — хотелось ей окончательно удостовериться.

— Да, миссис Марлоу. Все в целости и сохранности.

Харрис ободряюще улыбнулся.

— И дом?

— На вполне законных основаниях. У меня имеется копия. Какие-то проблемы?

— Нет. Просто я несколько шокирована.

— То есть?

Потому что ее муж — лжец. Проклятый, очаровательный, законченный лжец. Вот кто такой Джейми. Она верила всему, что он говорил, не сомневаясь ни в одном слове. В то время как он был бессовестный, подлый обманщик, а она безмозглая, доверчивая идиотка.

Правда, он почему-то оставил ей все свои деньги.

У нее заклинивало разум.

— Мадам? Позвольте мне коснуться одной весьма деликатной темы и посоветовать составить собственное завещание. Вашему мужу было исключительно важно, чтобы его имение перешло к вам, и мне бы не хотелось, чтобы что-нибудь пошло не так.

— Да, конечно, никому не хотелось бы. — Тем не менее, насколько ей было известно, все пойдет не так, поскольку она раскрыла Джейми. Но посвящать в это услужливого Харриса до поры до времени не стоило. — Не могу с вами не согласиться, мистер Харрис. Давайте сразу же и приступим к подготовке проекта.

У задней двери брокерской конторы, расположившись под навесом, ее ждал сухопарый Финеас Магуайр.

— Мистер Магуайр. Как поживаете?

Она не поняла, почему обратилась к нему официально, когда они были абсолютно одни на безлюдной улочке. Вероятно, из-за своего падения в глазах общества. Ей следовало обращаться со своими друзьями, какие у нее еще остались, с максимальной осторожностью.

— Мэм.

Он стянул с головы кепи.

— Чем могу быть полезна?

— Все шиворот-навыворот, мэм. Это я могу быть полезен.

Он нес какую-то околесицу.

— Мне?

Человек направился к стойлу и вывел двух лошадей, прозорливую и респектабельную, но менее представительную черную кобылу.

— Я еду с вами. Хочу посмотреть, что там за дела в Красном ущелье.

Лиззи не стала спорить. При всем своем удивлении она была ему благодарна. Неплохо иметь кого-то для прикрытия тыла. На самом деле у нее никого не осталось, кому бы могла верить.

Несмотря на льющийся с небес дождь, они пустили лошадей шагом. Лиззи нарочно ехала медленно, желая, чтобы ее омыл холодный чистый Дождь, смыв зловоние и грязь до того, как она достигнет дома. Это представлялось важным.

Дом выглядел все таким же гостеприимным, таким же мирным и радушным, как всегда. Только серые тучи за ним, клубящиеся над кромкой моря, придавали ему зловещий вид, словно сулящий несчастья. И Лиззи озаботилась, как-то ее там встретят.

Постояльцев в конюшне прибавилось. Гунтер, на котором Джейми много недель назад приехал в Гласс-Коттедж, по-прежнему стоял в стойле. И лошадь мистера Таппера тоже, крепкий, жилистый скакун, хотя и не породистых кровей, но красивое, уравновешенное животное. И еще пара одинаковых породистых лошадок. Для упряжи. Любопытно.

— А вы не смогли бы работать на конюшне, мистер Магуайр? Там наверху есть комнаты. Если работа вам по душе, я договорюсь обо всем с управляющим.

— Хорошо. У меня есть знакомый парень, который умеет ухаживать за лошадьми. Я возьму его в помощники. Предоставьте это мне.

Лиззи знала, что потом ей придется задать ему кое-какие вопросы, но сейчас она слишком устала, была мокрая и грязная, чтобы думать о чем-то ином, кроме горячей-прегорячей ванны, спокойствия и тишины.

Обойдя дом кругом, она остановилась перед крыльцом, как в тот первый день с Джейми. Как это было давно.

Вошла внутрь, и ее окутал бальзамом благословенный запах лимона и пчелиного воска. Лиззи замерла в неподвижности в холле, любуясь красотой изгибов лестницы. Может, она и ненавидела Джейми теперь, но этот прекрасный дом она получила благодаря ему.

Из музыкальной комнаты, хорошо освещенной высокими окнами, несмотря на серую мглу дождя, донесся какой-то звук. Боже. Здесь был Роксхем. Развалившись боком, перекинув нош через ручку одного из глубоких кресел, заказанных ею вместе с лимонными шелковыми подушками, он читал лондонскую «Таймс».

— Убери сапоги с моего кресла! — Ее резкий тон побудил его сбросить ноги вниз. — Что ты здесь делаешь?

— Боже! — воскликнул он. — Как ты… Когда ты приехала? Тебя выпустили?

— Как видишь.

Она потерла виски, но облегчения не получила, лишь ощутила мерзкий запах собственных пальцев. Здесь, в этом красивом, чистом, свежем доме, ее тюремная грязь стала для нее окончательно невыносимой.

— Зачем ты сюда явился? Уходи. Убирайся домой, — замахала она на него руками, направляясь наверх. — Меня ни для кого нет.

Она помчалась наверх, злясь на всех и особенно на миссис Таппер. Неужели она развлекала тут гостей, пока Лиззи томилась за решеткой?

Но худшее предстало ее глазам, когда открыла дверь в свою спальню и окинула ее взглядом.

Повсюду виднелись следы мужского присутствия: рожок для снятия сапог рядом с гардеробной, бритвенный станок возле окна.

Лиззи даже на миг растерялась. Неужели это Джейми вернулся сюда жить? Без нее?

Но тут ее нос уловил запах чужого одеколона. Сандаловое дерево. Запах Роксхема. Ублюдок здесь обосновался. В ее комнате.

— Миссис Таппер! — закричала она во всю мощь горла, на какую была способна.

Она вела себя как базарная баба, но ее это не волновало. Лиззи что было сил дернула за шнурок звонка.

Из гардеробной появился какой-то мужчина.

— О, прошу прощения.

— Убирайтесь! — крикнула снова так, что заболело горло.

Человеку хватило одного взгляда на нее, чтобы броситься вон. В тот самый момент в комнату вбежала миссис Таппер.

— Миссис Таппер, что этот наглец делает в моей комнате?

— Лакей мистера Роксхема?

— Ни мистер Роксхем, ни его лакей не могут находиться в моем доме. Тем более в моей спальне. Я их не приглашала. Как давно он здесь?

— С тех пор как вас забрали, мэм. Мистер Таппер решил: пусть лучше будет у нас на глазах. Мне жаль, что он вас расстроил.

— Что ж, пусть съезжает. Немедленно. — Лиззи вихрем унеслась в свою гардеробную. Следы его проживания были повсюду. — Я хочу, чтобы сюда принесли ванну, пока мою спальню будут убирать и упаковывать вещи Роксхема. Очень горячую ванну, миссис Таппер. И металлический гребень. Из дартмутской тюрьмы я прихватила нескольких безбилетников.

Лиззи поморщилась и почесала голову.

— Да, конечно, мадам. Сию секунду. Все будет сделано. У меня есть кое-что из Австралии. Я все немедленно приготовлю.

Несмотря на усталость, в мозгу Лиззи зафиксировались слова.

— Из Австралии? В самом деле? Вы и вправду плавали туда во время пребывания на море? С капитаном Марлоу?

— Да, мэм. Только тогда он был лейтенантом.

— Значит, он уже бывал в Австралии. И ему ничего не стоило придать своей лжи вид правдоподобия.

— Мэм?

— Ваш господин капитан Марлоу — лжец. Но я уверена, что вы хорошо это знали, поскольку общались с ним лично. А теперь, у меня был довольно тяжелый день, точнее, тяжелый месяц, если угодно, увенчавшийся по приезду для полного счастья нежелательным присутствием мистера Роксхема в гостиной. Но я испытываю острую необходимость принять ванну.

Миссис Таппер сурово поджала губы.

— Прошу прощения, мэм. Но мистер Роксхем заявил, что находится здесь по вашему, вернее, капитана Марлоу, распоряжению. Я… я очень рада, что вы вернулись к нам, мэм.

Лиззи не была уверена, что поверила ей, но по крайней мере сохранила внешние приличия.

— Благодарю, миссис Таппер. Ванну, будьте любезны. Еще мне нужен огонь. Разожгите дрова в камине, чтобы пылали. Чтобы сжечь эту одежду и избавить вас от необходимости вымачивать ее в щелоке. Полагаю, что в любом случае куплю себе новую.

Чтобы окончательно смыть всю грязь, накопившуюся за время заключения, понадобилось больше часа. Миссис Таппер дважды меняла воду в ванне.

Хуже обстояли дела с волосами. Лиззи мыла их снова и снова, а потом безжалостно расчесывала, пока миссис Таппер не остановила ее.

— Вы так их все повыдергиваете, мэм. Они уже чистые. Оставьте их в покое.

Поскольку Лиззи терпела ее помощь, экономка сочла возможным суетиться вокруг нее.

— Позвольте мне принести вам еду, мэм. Хорошую горячую еду. Вкусный суп из омара. Потом вы сможете отдохнуть.

— Благодарю, миссис Таппер, — смягчилась Лиззи.

Миссис Таппер всегда относилась к ней с уважением и даже любовью, хотя имела еще и другой объект преданности. Но на мед можно поймать больше мух и узнать больше информации, чем на уксус.

— Я ценю все, что вы сделали для меня. На самом деле. Но не стоит так суетиться.

Когда миссис Таппер ушла с пустыми тарелками и Лиззи наконец осталась одна, она почувствовала себя загнанной скаковой лошадью. Она с трудом добралась до постели и села. С потолка на нее смотрели звезды, В груди у нее стало горячо и больно, и горло сжалось как кулак. Повалившись боком на кровать, она осталась лежать неподвижно.

Слезы, слезы, которые безжалостно прятала, находясь в заточении, покатились градом по ее щекам.

Как же оно было ужасно, это безжалостное, отравляющее чувство обиды, что тебя предали. Ей было легче, когда считала его мертвым. По крайней мере, тогда она могла думать о нем в розовом свете. Радость, что он жив, меркла в холодной стальной мгле его предательства.


Глава 17

<p>Глава 17</p>

Сейчас было хуже, чем в первый раз, когда он бросил ее много лет назад и ушел в море, не сказав ни слова, не оставив даже записки. Только что был здесь и на другой день исчез. Он был ее единственный друг, которому она безоговорочно верила, и к его уходу оказалась совершенно не готова. Без него она чувствовала себя покинутой, осиротевшей. Как и теперь.

Только теперь еще хуже. Потому что на этот раз знала, что он бросил ее намеренно. Целовал в губы, смотрел в глаза и оставил на произвол судьбы.

Джейми был как камень, застрявший в горле. Болезненный ком, от которого она никакие могла избавиться, как бы ни старалась. Единственное, на что она надеялась, что со временем примирится с болью.

И перешагнет через него. Излечится. Переживет его предательство. И снова станет прежней.

И начнет сейчас же, положив конец своему вдовству и трауру.

В ее спальне и гостиной огня не разжигали. День стоял теплый. Лиззи собрала в кучу свои вдовьи одежды и сбросила через перила лестницы вниз, на пол вестибюля. Видно, придется разжечь костер во дворе.

— Мэм? — вскинула брови миссис Таппер, когда Лиззи спустилась вниз. — Что-то не так?

— Миссис Таппер, сегодня где-нибудь разводили огонь?

— На кухне, мэм.

Не столь драматично, конечно, как костер во дворе, но сойдет.

— Чудесно. Значит, нужно отнести эту кучу на кухню.

— Мэм, что-то не так со стиркой? Я очень тщательно стирала все, что вы носили, когда…

— Нет, вовсе нет, — оборвала ее Лиззи. — Просто я покончила со вдовством.

Взяв первое платье из красивого черного шелка, один вид которого оскорблял ее чувства, она бросила его в огонь. Пламя, взметнув языки, изменило цвет, с жадностью пожирая ткань.

Так же она поочередно расправилась с остальными платьями. Ярдами и ярдами черного хлопка и шелка. Все полетело в огонь. И все исчезло.

— Ну вот. Можете также снять креп с окон и дверного молотка, миссис Таппер. Мы все знаем, что он жив. Мы все с ним разговаривали. Возможно, вы говорили с ним даже здесь, на этой кухне. Поэтому не хочу больше ломать эту нелепую комедию вдовства.

— Да, мэм. — Лицо миссис Таппер не выразило никаких эмоций. — Я за этим прослежу.

— Вот еще что. Вы и другие, кажется, еще не познакомились с нашим новым конюхом, мистером Магуайром? Нет? Он еще не приходил? Интересно, чем же бедняжка питается? Впрочем, этот не пропадет, — заключила Лиззи. — Не могли бы вы пригласить мистера Таппера и остальных для официального представления?

Прогулка по лужайке, через кустарник к конюшне оказала на нее благотворное воздействие.

Лиззи чувствовала себя целеустремленной и независимой. Она поправится и снова станет прежней.

С каждым днем, с каждым принятым решением, с каждым совершенным делом она будет поправляться и крепнуть.

Во дворе и конюшне было тихо и спокойно, когда Лиззи пришла туда. Окутавший ее острый запах лошадей, сена и кожи стал для нее бальзамом. Этот запах всегда ей нравился.

— Магуайр?

— Да, мисс?

Магуайр появился из одного из стойл, когда она проходила мимо. Он был бесшумен как вода. Ей следовало об этом помнить.

— Я хотела посмотреть, как ты тут.

— Все хорошо. Спасибо. — Он повернулся через плечо. — А вот и мальчик. Мой внучатый племянник. Сын дочери моей сестры, Джиме. Джиме, поздоровайся со своей госпожой.

Мальчик стащил с головы кепи и произнес положенные слова.

— Рада познакомиться с тобой, Джиме. Значит, вы уже обосновались. А то я переживала, что бросила тебя на произвол судьбы.

— Не стоит беспокоиться, миссус.

— Хорошо. Что скажешь об этом месте?

— Отличное место, миссус. Я понимаю, почему оно кажется кое-кому таким привлекательным.

— Да. Любой контрабандист не может о лучшем и мечтать. Особенно когда здесь никого нет. Как думаешь, когда в доме будет полно народу, они угомонятся?

— Не знаю. Слишком уж тут сладко, чтобы от него отказываться.

— Хм. А что слуги? Не знаю, что о них и думать. Можно ли им доверять?

— Пока ничего не могу сказать. Но они явно что-то знают. Особенно этот однорукий малый. Нутром чую.

— Мистер Таппер. Боюсь, что ты прав. Они, естественно, знают больше о моем муже, чем готовы выложить. Но если я их просто отпущу, то, возможно, так ничего и не выясню. Они звено, связующее меня с ним.

Магуайр кивнул, но ничего больше не добавил.

— Ладно, почему бы теперь тебе не пройти в дом? Я хочу познакомить тебя с остальными, чтобы потом сказал, что об этом думаешь.

— Хорошо, миссус. Идемте посмотрим.

Мистер и миссис Таппер ждали их на кухне. С постными лицами.

— Мэм, — начал сразу Таппер, не дожидаясь представления, — капитан Марлоу не давал распоряжений относительно найма новых слуг. Более того, он специально просил держать дом на замке и открывать только для нужд ремонта.

— Да, возможно. Но поскольку он предпочел по неизвестной причине устраниться от своей ответственности, его слова больше не имеют силы. — Лиззи выждала момент, чтобы сказанное ею было понятно. — Теперь здесь я хозяйка и считаю, что работы слишком много, чтобы с ней могли справиться вы двое и те ненадежные землекопы. Поэтому и наняла Магуайра и его племянника Джиса, чтобы содержали в порядке конюшню. А что касается землекопов… Где этот здоровенный блондин Макалден? От него здесь есть хоть какой-то прок?

— Мэм, сегодня он в море. Проверяет улов. Я попросил его раздобыть вам что-нибудь на ужин.

В знак подтверждения своих слов Таппер кивнул. Этот жест означал, что он лжет.

— В море. Как своевременно. Ладно. А что второй? Мне кажется, я его ни разу не видела. — Она перевела взгляд на зелень на столе. — По крайней мере он вроде знает свою работу в огороде. Если только не вы выращиваете для нас лук, миссис Таппер.

— Нет, что вы, мэм.

Миссис Таппер опустила глаза, нервно перебирая в руках ключи. Еще одна ложь. Придется им научиться врать лучше, если собираются продолжать в том же духе. Какой же, вероятно, легковерной они ее считают. От этой мысли Лиззи ощутила себя оскорбленной.

— Конюшни — это только начало. Теперь нас семеро, включая меня. Слишком много ртов для миссис Таппер, чтобы всех накормить, продолжая выполнять и другие обязанности. В связи с чем я планирую связаться в городе с агентством по трудоустройству и нанять повариху и кухарку. И возможно, лакея, чтобы всегда был под рукой. Может, вы посоветуете кого из флотских, мистер Таппер? Нет? Вряд ли. Эти ваши флотские имеют печальную тенденцию отсутствовать, болтаться в море и еще черт знает где. А мне нужны люди в доме, на которых я могу положиться в любую минуту, в случае если снова в дом вломятся бандиты. — Она одарила Тапперов своим самым солнечным взглядом. — Есть вопросы? Возражения от имени капитана? Отлично. Мистер Магуайр будет сопровождать меня в Дартмут. Надеюсь вернуться к чаю. Ужин прошу накрыть к восьми часам.

Лиззи натянула перчатки для верховой езды и направилась к двери.

— Хотя, наверное, придется первым делом позаботиться о покупке обеденного стола, чтобы было на чем есть.

Путешествие по главным торговым точкам Дартмута оказалось если не радостным, то продуктивным. В то время как владельцы лавок, магазинов и агенты по трудоустройству были счастливы ей угодить, чтобы заключить сделку, покупатели относились к ней с неприязнью.

Она стала изгоем. Куда бы она ни направлялась с безмолвно следующим за ней тенью Магуайром, обитатели Дартмута отворачивали от нее лица. Было странно, что клеймо тюрьмы не смывалось. Ее выпустили на свободу и сняли обвинение, но люди по-своему вершили горькое правосудие.

Это причиняло боль, но не могло отвратить Лиззи от цели. Она преобразит Гласс-Коттедж. И сделает это по-своему.

Ранним утром следующего дня Лиззи с охотничьим ружьем в руках шла по восточному вестибюлю. Миссис Таппер будет занята все утро получением ре заказов и знакомством с новыми работниками, прибытие которых ожидалось.

Магуайр должен был отправиться в Стоук-Флемминг и в своей обычной хитрой манере поводить носом, нельзя ли что выяснить. Флотская команда, как Лиззи стала называть мужчин, скорее всего находилась в отлучке, выполняя какое-то свое тайное задание. Магуайру надлежало за ними следить.

В результате Лиззи осталась одна. Несмотря на браваду, она еще не рисковала ходить одна. Или без оружия.

Пистолеты, конечно, больше подходили для дамы, поскольку их можно было спрятать в карманы, но она все же чувствовала себя увереннее с дробовиком, из которого с успехом стреляла с того самого дня, когда десять лет назад стащила его из оружейной комнаты отца.

— Мэм, — появился в дверном проеме мистер Таппер и стянул с головы шляпу.

— А, мистер Таппер. Вы сейчас не заняты? Я планировала поговорить с вами сегодня с утра по поводу пустующей фермы, что лежит в направлении Суоннатона. Может, нам стоит подумать о создании там молочного производства. Там вдоль Джобоун-Хилл тянутся замечательные пастбища, но у меня нет полного представления о тамошних постройках. Сейчас я иду пострелять, а после обеда хотела бы туда отправиться.

— Может, отложите это до завтра, мэм.

— Зачем же откладывать, мистер Таппер?

Лиззи ждала ответа, но когда объяснения не последовало, ее терпению пришел конец и она взорвалась:

— Мне что, и вправду не стоит ждать объяснения и уточнения ваших планов, мистер Таппер? Что ж, возможно; учитывая тот факт, что вас нанял капитан Марлоу, будь он проклят, — выругалась она в сторону, прежде чем продолжить, — вам невдомек, что ваша работа в должности управляющего целиком и полностью зависит от меня. И что вы должны делать все, чтобы удовлетворять мои требования и нужды имения. Мне хотелось бы уважить ваше трудовое соглашение с капитаном Марлоу, поскольку вы и миссис Таппер были исключительно добры ко мне и служили мне верой и правдой в час испытаний, но я не обязана делать это. И пока капитан Марлоу не сочтет нужным войти в дверь и самому заняться делами имения, делать это придется мне, и управлять имением я буду так, как считаю целесообразным.

Мистер Таппер поджал губы и после продолжительной паузы мрачно кивнул.

— Благодарю вас. Я ценю ваш совет и помощь, мистер Таппер, и ценила бы их еще больше, если бы знала, что вы всегда говорите правду.

Он даже не мог смотреть ей в глаза. Лиззи взяла ружье, собираясь уйти.

— Мне не нравится ваша затея ехать стрелять одной, мэм, если позволите сказать. Это небезопасно. Если хотите птичек, к столу, предоставьте это мне.

— Наверное, я могла бы вам это предоставить. Не стану спорить, что для однорукого человека вы отлично стреляете. И вы один можете настрелять из пистолета птичек больше, чем десять других стрелков из дробовика. С другой стороны, я думаю, что пусть птички получат свой шанс выжить. Кроме того, мне нравится стрелять, и я хочу поддерживать себя в форме. Никогда не знаешь, когда твое стрелковое умение пригодится.

На самом деле она не собиралась стрелять птиц. Просто хотела проверить, сможет ли выйти за ворота, глотнуть свежего воздуха и подумать. А оружие ей было нужно, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Господи, как же это тяжело — жить в страхе. Тем более когда точно не знаешь, кого или чего бояться.

Слишком много имелось вариантов, слишком много вопросов без ответов. Почему Джейми не умер? Почему в доме у нее работают моряки» вернее, бывшие моряки, которые, возможно, состоят, а возможно, и нет в сговоре с контрабандистами. Почему в ее лом посреди ночи врываются вольные торговцы, вооруженные пистолетами? Она не знала, кто еще занимается контрабандой, кроМе Дэна Пайка и сэра Ролстона. Зато знала, кто служил во флоте. Мистер и миссис Таппер. Хью Макалден. Фрэнсис Палмер. И Джейми. Где бы он ни находился.

Лейтенант Макалден, как назвал его лорд де Хэвиленд. Наверное, есть способ узнать, является ли Макалден все еще офицером военно-морского флота его величества или же подделал документы и стал контрабандистом. Может, Магуайр знает, как это выяснить. Может, знает кого-то, кто знает того, кому это известно. Как лорд де Хэвиленд, к примеру.

Он был еще тот хитрец. Интересно, как много ему известно? Он весьма осторожно и скупо рассказывал о контакте с Адмиралтейством и полученных там сведениях. Кстати, Лиззи не могла припомнить, чтобы заплатила ему хоть пенни через солиситора Бенчли. Если не она, то кто выплатил ему гонорар? Это тоже предстояло выяснить. Сколько же накопилось у нее всяких дел!

И при этом она еще не добралась до того момента, когда возненавидела Джейми, чтобы никогда не простить. После того, естественно, как его найдет.

Лиззи поставила локти на низкую каменную стену, что окаймляла тропинку в скалах. И швырнула с обрыва камень к морю. Но сил не хватило, и он далеко не улетел. Проклятие. Он упал в низкую поросль у основания скалы. Взглянув вниз, Лиззи вдруг что-то там увидела. Внизу справа. Какую-то светло-коричневую полоску. Не полоску — тропинку. Тропинку, что вела прямо в скалу.

Лиззи выросла на южном побережье и хорошо знала, что это значит. Они с Джейми в детстве облазили бессчетное количество известняковых пещер в речных скалах. Все знали, что и морское побережье ими усеяно. И все рвались использовать и этот дом, и эти скалы, и уединенные, защищенные воды бухты в Красном ущелье.

По тропинке она спустилась вниз, на берег бухты. Уходя в море, прочь от песчаного берега, скалы поднимались выше. Лиззи пришлось немного повозиться, чтобы найти интересующее ее место. Вон там дальше, справа, за одним из больших валунов. Тропинка, узкая песчаная полоска через низкорослый кустарник, привела ее к небольшому круглому входу в пещеру.

Чтобы попасть внутрь, ей пришлось опуститься на четвереньки. Радуясь, что надела сапоги и перчатки, Лиззи проползла немного вперед, Куда еще проникал солнечный свет. Дав глазам привыкнуть к полумраку, стала медленно продвигаться дальше. Через восемь — десять футов в глубь скалы тоннель образовывал более просторную пещеру с более высоким сводом, где она могла встать в полный рост. Внутри было пусто, но на песке виднелись следы — отпечатки ног и колес ручной тележки, уходящие дальше влево, за темный поворот.

Какое поразительное открытие!

Пещера, или, более вероятно, пещеры скорее всего соединялись с домом. В дальнем углу начинался еще один темный коридор. Он вел назад, строго в северном направлении. На стенах, на половине их высоты, имелись отверстия в ореоле темных жирных пятен сажи. Для факелов. А между отверстиями для факелов то здесь, то там торчали пустые крючья для фонарей. Эту пещеру долгое время активно использовали. Здесь могли лежать ответы на многие ее вопросы.

Все складывалось и наполнялось смыслом. Могла бы давно догадаться или по меньшей мере заподозрить. Рассказы о пещерах и призраках контрабандистов были самыми популярными на девонском побережье. Все дети от Дартмута до Сент-Айвза выросли на подобных историях.

Но кто еще знал об этой пещере? Контрабандисты, разумеется. Дэн Пайк мог воспользоваться катакомбами, чтобы проникнуть в дом, если, конечно, они соединяются. Но этой причине и двери оставались запертыми, когда она его подстрелила.

Не имея необходимой экипировки, проследовать его путем по подземным коридорам Лиззи не могла. Для проведения исследования ей требовалось Соответствующее обеспечение. Лампа с запасными свечами, длинный моток толстой бечевы, чтобы помечать дорогу, и компас, чтобы следить за направлением и расстоянием.

Все было как в былые дни, когда они с Джейми исследовали пещеры вдоль речных утесов. Только теперь она работала против Джейми и его лжи.

Лиззи выкарабкалась из лаза на берег. Вода стояла низкая, примерно не выше трех четвертей отлива. Интересно, какой высоты она достигала в бухте во время высокого прилива? Какого водоизмещения судно могло войти в бухту и как близко могло подойти к скалам? Какой высоты должно быть судно, чтобы скрываться за скалами и деревьями?

Она вернется сюда позже — возможно, завтра, поскольку сегодня после обеда уже назначила время для разговора с мистером Таппером. Не могла же она разочаровать его, передумав. Особенно после сегодняшней выволочки, что ему устроила. Вдруг он вспомнит свое боцманское прошлое и отдерет ее за уши своей целой жилистой рукой.

Домой с берега Лиззи направилась восточной тропой, чтобы было больше времени прогуляться и подумать. Интересно, а старожилы вроде Магуайра знают о пещере? Вероятно, да. Ей понадобится его помощь. Не стоит исследовать пещеру в одиночку.

Странно. После недавнего заточения в дартмутской тюрьме следовало ожидать, что у нее возникнет неприязнь к закрытым пространствам пещер и тоннелей. Эта мысль заставила Лиззи резко остановиться. Она всегда говорила, что не выносит замкнутого пространства, разве нет? И все же только что забралась в узкий лаз и из него — в пещеру, даже не дрогнув. И пока там находилась, даже мысль о страхе не пришла ей в голову.

Лиззи про себя улыбнулась, впервые за долгое время, показавшееся вечностью. Искренней улыбкой счастья. Это была настоящая победа — победа над страхом и паникой. Она обретала независимость, хотя для этого окружала себя людьми.

Тут она заметила впереди на тропе какое-то движение. Как будто фалду куртки. Мужчина. Кто-то наблюдал за ней? Возможно, видел ее внизу под скалой? Ее сердце вдруг громко застучало, и задрожали руки, Как в ту ночь, когда она подстрелила Дэна Пайка. И как в ту ночь, она сделала глубокий вдох и взвела курок охотничьего ружья.

Осторожно прошла вперед по краю тропы, прижимаясь к деревьям и кустарнику, чтобы получше разглядеть его.

Это был мужчина в простой крестьянской одежде. Он шагал в сторону коттеджей и дома. Солнце силуэтом высвечивало его спину. Его походка показалась Лиззи какой-то беспечной. Она могла даже охарактеризовать ее как радостную и оптимистичную.

Знакомую.

В ее груди снова возникло все то же странное чувство сжимающей боли, как будто в сердце открылась рана и из нее засочилась кровь. То же самое она испытывала, когда ей сказали, что Джейми умер. И теперь снова это ощутила, потому что Джейми был жив и шел как ни в чем не бывало по дороге.

Будь он проклят.

Лиззи припустилась за ним.

Она хотела выкрикнуть его имя, но не смогла. Как это бывает во сне, когда открываешь рот, но из него не доносится ни звука. Но она могла бежать, бежать быстро и бесшумно. Но когда свернула за угол у сада, он исчез. Тут снова промелькнула его куртка серо-коричневого цвета, когда он сворачивал к огороду.

Он скрылся за стеной.

Лиззи рванулась за ним в сад.

И налетела на Хью Макалдена. Рослый белокурый «землекоп» вышел навстречу ей размашистым шагом и преградил путь своей широкой грудью, когда, достигнув угла, она собиралась нырнуть в ворота.

— Мэм. — Он Уважительно стянул с головы вязаный капюшон, но твердо остался стоять посреди дороги. — Вы не меня искали, мэм?

— Нет, черт тебя подери. Прочь с дороги. Дай пройти.

Она поднырнула под его локоть в обнесенный стеной садик и помчалась по дорожке между беспорядочно разбросанными рядами овощных грядок. В саду никого не было. Она вернулась назад к Макалдену.

— Куда он делся?

— Кто, мэм?

Макалден изобразил на лице непонимание.

— Человек, который только что здесь был. Мой муж. Где он?

— Здесь никого нет, кроме меня, мэм, — пожал он плечами.

— Господи. Какой же дурой вы меня считаете, лейтенант Макалден. Я видела его. Он был здесь! Интересно, как отреагирует ваше начальство в Адмиралтействе, когда узнает о маленьком тайном притоне контрабандистов, организованном здесь их ветеранами?

О, это оказало должное воздействие — упоминание его звания. Может, он и был хорошим, успешным моряком, но комедиант из него был никудышный. На его лице отразился нескрываемый ужас, когда он понял, что она их раскрыла.

И тут Лиззи озарило. Ее пронзила болезненная мысль. Боже. Загадочный землекоп… Это Джейми. Его высокий силуэт на дорожке. И высокий мужчина, маячивший в тени дверного проема в ту ночь, когда она стреляла в Дэна Пайка. Лиззи повернулась к дорожке и снова мысленно нарисовала его образ.

Джейми. Он находился здесь все это время. Все это время, когда, поцеловав ее, сказал, что уезжает на другой конец земли, он оставался здесь. Он никуда не уезжал. Все это время, когда его считали мертвым, он оставался здесь. Все это время, пока она сидела за решеткой, обвиняемая в его убийстве, ожидая смертной казни, он ходил по дорожкам Гласс-Коттеджа.

Когда она обернулась, Макалден исчез так же быстро, как и Джейми.

— Вот скотина, чертов… сукин сын! Будь он трижды проклят. — Ей даже не хватало ругательных слов, чтобы выразить то отвращение и злость, какую она испытывала к своему мужу. — Ноль без палочки, подлый пес, лживый, гнусный, низкий ублюдок!

Она его прикончит.


Глава 18

<p>Глава 18</p>

— Она ушла?

Заметив Лиззи на берегу, Марлоу повернул назад, чтобы избежать встречи с ней, как делал всю неделю, стоило ей попасться ему на глаза. Это начинало утомлять и вызывало досаду. И сразу по нескольким причинам. Она имела привычку появляться в самых неожиданных местах. И всегда с этим охотничьим ружьем своего отца. Ему не стоило труда узнать оружие. Марлоу не знал, что она последовала за ним, пока не услышал за спиной торопливые шаги.

— Ушла. Пока.

Макалден выглядел не слишком радостным.

— Чуть меня не настигла. Какого черта она делала на берегу? Появилась ниоткуда.

— Ей известно, — сказал Макалден.

— Известно — что?

— Все. Она назвала меня лейтенантом Макалденом. И сказала, что узнала тебя. Что ты ее муж.

Марлоу цветисто выругался. Похоже, что день разговора с Лиззи наконец настал. И, честно говоря, он испытал облегчение. Его убивало, что теперь, когда она вернулась в Гласс-Коттедж, он мог лишь издали наблюдать за ней, в то время как хотел ее охранять. Он не знал, как долго еще сумеет выдержать, глядя до глубокой ночи в ее окна в ожидании, когда погаснет ее свеча и она уснет, чтобы он мог устроиться в коридоре на полу у ее порога и оберегать ее сон. Ее близкое и в то же время недоступное присутствие стало для него растянувшимся наказанием, которое он, безусловно, заслужил.

Макалден невесело усмехнулся.

— У вас с женой одинаковая тяга к ругательствам. Она выразилась тут при мне как базарная торговка. Я даже зауважал ее за это.

— О да, — устало кивнул Марлоу, — мне это знакомо.

— Я увидел ее из дома, как она бежала по дорожке следом за тобой. И подумал, что она все еще бесится из-за «землекопа». Но тут она назвала меня лейтенантом.

Марлоу снова выругался.

— Очки в пользу Лиззи за проницательность.

— Как думаешь, что ей известно? — спросил Макалден.

— Достаточно. Важнее другое: откуда у нее эта информация и с кем она ею делится. Этот Магуайр, которого она взяла на конюшню, возглавлял банду на побережье, когда я был ребенком. Во всяком случае, мы так считали. Его все знают. Но, судя по данным Палмера и другим сведениям, которые мне известны, он уже много лет вне игры. Или был вне игры, пока Лиззи не наняла его.

— Может, он хочет снова войти в игру?

— Не исключено.

— А что твоя жена?

— Что ты имеешь в виду? Что — она?

— Похоже, все на этом берегу, начиная от торговца рыбой и кончая магистратом, имеют связи с той или иной бандой. Она что, не такая, как все? Как хорошо ты знаешь ее на самом деле? Судя по твоим словам, вы не виделись с ней до женитьбы много лет. С десяток, наверное. Сколько ей, двадцать три — двадцать четыре?

— Двадцать два.

— Солидный возраст. Где гарантия, что она не входит ни в одну из банд, а то, может, даже возглавляет? Господь ее умом не обидел. И упрямство у нее завидное. Вцепилась в этот дом мертвой хваткой и торчит здесь настырно, несмотря на все препоны. И вдобавок несговорчивая и даже вредная.

— Тогда зачем Дэну Пайку в нее стрелять?

— Это не он, а она в него стреляла. Не потому ли, что вместе с Магуайром расширяет сферу своего влияния? Возможно, вольные торговцы решили, что Магуайр хочет вернуться в игру. А она, член Корреспондентского общества, возможно, сотрудничает с контрабандистами, занимаясь переброской оружия, а местных это не устраивает? Вот ты мне и ответь.

Марлоу уже задавал себе все эти вопросы. И гнал прочь.

Нет, Лиззи все еще не понимала, что по самую шею увязла в этом деле. Премьер-министр без малейшего зазрения совести накинул бы на эту красивую белую шею петлю виселицы. Но Марлоу не мог допустить этого. Ни при каких обстоятельствах. Что бы дальше ни произошло, он позаботится о ее безопасности. Как бы она к нему ни относилась. Пусть девочка считает себя опытной и независимой, но это всего лишь плод ее фантазии. Слишком мало у нее жизненного опыта, чтобы хладнокровно обвести вокруг пальца весь Дартмут и изгнать из своего дома банду головорезов и воров. Да, она достаточно умна, но слишком велик ее страх и отчаяние.

— Нет, она не причастна.

— Ты уверен?

— Уверен, лейтенант. Пойдем. Нам нужно отогнать плоскодонку к «Дерзкому» и добраться до островов. Возможно, этот груз как раз то, что нам нужно, и мы сможем наконец всерьез прижучить более крупную рыбу, чем Дэн Пайк со своими пособниками. Кто бы это ни оказался.

Лиззи ждала уже много часов. Как и намеревалась, она пришла проверить высоту прилива и увидела, что лодки нет, что позволило ей сделать кое-какие умозаключения. В темноте было трудно их выследить, но теперь, когда она знала, куда они отправились, она знала и то, что они вернутся. Джейми не мог покинуть Красное ущелье только потому, что она его видела, слишком много сил он потратил, чтобы здесь остаться.

Устроившись в подлеске, она не спускала глаз е берега в ожидании их появления.

Время тянулось нескончаемо долго. Несколько раз она впадала в прерывистый сон, просыпаясь по десятку раз, пока наконец не увидела двух бесшумно гребущих мужчин на темной глади мерцающей в лунном свете бухты. Они втащили свою пустую плоскодонку на берег выше отметки прибоя и направились по дорожке в ее сторону, сливаясь в своей темной поношенной одежде с мраком ночи.

Именно так они и должны были выглядеть. Гнусные контрабандисты. Предатели.

Лиззи вышла на дорожку сразу за ними и взвела курок дробовика.

Мужчины замерли. Один из них начал медленно поворачиваться. Но только один.

Макалден показал ей руки и поднял вверх с открытыми ладонями. Увидев ее, тихо выругался.

— Это всего лишь Макалден, мэм. Нет нужды стрелять.

— Повернитесь полностью. Оба.

Последовала продолжительная пауза. Затем Макалден взглянул на второго мужчину и покачал головой.

Тут второй заговорил.

— Здравствуй, Лиззи. Тебе нужно больше спать.

Его глубокий резкий голос обжег ее огнем, как будто в нее плеснули щелоком. Но для Лиззи это не стало шоком, она этого ждала. Ее дыхание оставалось спокойным, и руки не дрожали. Крепче Обхватив приклад, она набрала в грудь воздуха и нацелила ствол в сердце Джейми.

Макалден в отчаянии простонал.

— Твой друг — или, может, правильнее назвать его сообщником — прав в своем предположении. — Ее голос прозвучал твердо и четко, даже с налетом сарказма. — У меня есть мысль покончить с тобой.

— А какая мысль есть еще, Лиззи?

Вот проклятие. Джейми в своем репертуаре. Медлительный и дерзкий, чего хватило, чтобы согреть ее изнутри. Чтоб ему пусто было.

— Пристрелить вас обоих. Хотя предпочла бы разделаться с тобой одним. Меня же не могут судить дважды за одно и то же преступление, верно?

Он признал ее правоту кивком, исполненным раскаяния.

— Сказать по правде, Лиззи, тебя в первый раз не судили.

Он что, старается ее раздразнить?

— Но не благодаря тебе. А теперь скажи, что ты здесь делаешь со своим сообщником.

Марлоу криво поморщился, что делал всегда, когда чувствовал смущение. И хотя попытался улыбнуться, его глаза смотрели на нее не отрываясь. Сверлили ее, просвечивали, как будто хотели выведать все ее секреты.

— Уверен, что это дружба с Финеасом Магуайром придала тебе такую дерзость. Не говоря уж о твоем рвении… — Он снова покачал головой. — Тебе нужно отправиться домой и хорошенько выспаться. У тебя синяки под глазами.

Лиззи не могла позволить Джейми смягчить ее, лишив праведного гнева своей запоздалой заботой. Она направила ствол ему в лоб.

— Лиззи, пожалуйста, опусти эту чертову штуковину вниз. Иначе отправишь меня на тот свет.

— Да разве не в этом состоял первоначальный план? Но если настаиваешь…

Она с улыбкой опустила оружие, нацелив его ему между ног.

Заметив, как его рука порывисто скользнула вниз, чтобы прикрыть пах, прежде чем он вновь расслабился, приняв характерную непринужденную позу, она испытала удовлетворение.

— Это не игрушки, Лиззи. Нам нужно поговорить. Но сейчас не время.

— О да, я так славно навеселилась, играя в тюремные игры.

— Лиззи. Мне очень жаль. Но прошу тебя, ступай домой. Уже очень поздно, а то простудишься от сырости и сляжешь.

— Мне уже не двенадцать, Джейми. Ты не можешь отправить меня домой, когда не хочешь играть.

— Я тоже уже не сын приходского священника, которого можно отчитать и прогнать с глаз долой как холопа. — В его голосе прозвучали нотки гнева, острого как бритва, прежде чем он успел его замаскировать. — Пожалуйста, это чертовски серьезно. И я не хочу, чтобы ты снова пострадала.

Она больше не позволит ему надуть ее. Как не позволит запугать. Возможно, он предатель. И уж точно лжец.

— В таком случае ты должен дать мне чертовски серьезное объяснение.

— Вы оба не станете возражать, — осторожно вставил Макалден, — если я избавлю себя от этих маленьких семейных разногласий?

— Нет, — прорычал Джейми.

— Да, — возразила Лиззи, — Оставайтесь там, где стоите.

— Иди, — приказал Джейми отрывисто.

Макалден подчинился и медленно направился к коттеджу.

— Я иду спать. Вы знаете, где меня найти.

Джейми проводил его глазами, прежде чем перевести на нее свой потемневший взгляд.

— Мы не можем разговаривать здесь.

Оглядевшись, он медленно последовал по тропинке за Макалленом, постоянно оборачиваясь через плечо, чтобы проверить, идет ли она следом.

Она шла, соблюдая безопасную дистанцию, держа дробовик перед собой, направив ствол ему в спину. Его ладонь сбоку то сжималась, то разжималась, что действовало на нервы. Но она продолжала осторожно следовать за ним через обнесенный стеной сад в длинную стеклянную оранжерею, сооруженную у дальней стены. Сквозь грязное стекло наклонных панелей крыши внутрь просачивался лунный свет.

Джейми прошел между рядами пустых столов и повернулся.

— Закрой дверь, чтобы нас не услышали.

— Здесь нет никого, кроме нас с тобой да гильдии отставных военных моряков, которых ты нанял, чтобы играть в контрабандистов.

Она присела на один из столов.

— Лиззи, — повторил Джейми спокойным строгим голосом, — я не контрабандист, и это не игра.

— Тогда что? — Не дождавшись ответа, она продолжила: — Сказать, как это выглядит, Джейми? Желая избавиться от меня, ты инсценировал свою смерть, чтобы играть в моем саду в свои игры. Мне бы не хотелось нарушать твой уют, Джейми, но ты на чужой территории. — Она указала стволом ружья на дверь. — Убирайся из моего имения.

— Оно не твое.

— О да, мое. Ты мертв! Чтобы вернуть его себе, тебе придется пойти в суд лорд-канцлера.

— Лиззи. — Он протянул к ней руку, но тут же уронил и замер в напряжении. — Мне не придется обращаться в суд. Я заранее предусмотрел все закавыки закона, прежде чем пойти на это.

Лиззи показалось, будто он ее ударил. Боль фантомного удара, рикошетом прокатив по ней, заставила ее вскочить на ноги.

— Как это приятно, — произнесла она оборвавшимся голосом, прозвучавшим совсем тихо, — узнать, что ты все предусмотрел, когда, планировал использовать и обмануть меня.

На скулах Марлоу проступили два алых пятна.

— Я тебя не обманывал, Лиззи. Хотя невольно причинил тебе много другого зла. И поэтому прошу меня простить. Но я тебя не обманывал. Я предложил тебе испытать судьбу. И ты ее испытала. Как и я. Я дал тебе контроль над всеми своими деньгами. Ты до сих пор ими владеешь. Я ничего не отменял.

— Но я не подписывалась на испытание судьбы в тюрьме и ожидание виселицы. Однако, не кривя душой, признаю, что деньги у меня есть. Ты и вправду ничего не отменял. Что вызывает у меня вопрос: почему? — Он промолчал, и она продолжила: — Не потому ли, что не можешь? Хм. Какой бы ни была причина, ты не скажешь, верно? Потому что не можешь. Как интересно.

— Лиззи. — Его голос сквозил сожалением. — Я знаю, что ты обижена и сердита. И имеешь на это полное право. Прости.

Он не имел права обрекать ее на такие страдания и от этого страдал Не меньше.

— Я не обижена. — Столь мелочным словом, как «обида», невозможно было определить то, что он сделал ей и какие чувства вызвал. И все еще вызывал. — Я вне себя от бешенства, — выплеснула она в него всю свою ярость и боль.

Такой разозленной она себя не чувствовала, даже когда ее бросили за решетку. Тогда по крайней мере она думала, что произошла ошибка. Ни на секунду в этом не сомневалась. Теперь знала, что ошибка действительно была, се собственная: она ему доверяла.

Но с нее хватит.

Горечь и неукротимый гнев все еще пылали в ее груди. И она не могла их больше сдерживать.

— Ты бросил меня там умирать, ждать смерти!

Слезы, которые изо всех сил скрывала, кислотой жгли ей горло.

— Перестань, Лиззи, прошу. — Он коснулся ее руки. — Разве я мог? Я не бездействовал. Я прислал тебе помощь.

Она оттолкнула его руку.

— Какую помощь? Единственное, что помогло мне вырваться из этого ада, была решительность матушки, которая вопреки неодобрению отца наняла достойного солиситора и адвоката.

Он сунул руки в карманы.

— Я знаю. Она чудо, твоя мама. Лорд де Хэвиленд был превосходен. Но леди Теодора действовала не одна. Тебя никогда не оставляли в одиночестве.

— Я никогда в жизни не была более одинокой. И намерена продолжать в том же духе. Так что выметайся вон из моего дома со своими долбаными предателями-контрабандистами, пока у тебя есть шанс.

— Бог мой, — он ущипнул себя за переносицу, — что за выражение! Я придушу Магуайра. Это он обогатил тебя столь ярким языком.

— Лучше сядь у его ног и послушай его совета. Магуайр знает о делах южного побережья лучше вас обоих, сосунков. Вам не узнать и десятой части того, что известно ему.

Марлоу непроизвольно придвинулся к ней на шаг.

— Что ты знаешь, Лиззи?

Она тоже сделала шаг ему навстречу.

— А что знаешь ты, Джейми?

Его глаза, зеркало его совести, скользнули в сторону. Если что и знал, то не скажет. Значит, не доверяет.

Ублюдок.

Но она раскроет все секреты Гласс-Коттеджа. Завтра, когда с Магуайром исследует пещеру и проверит, не соединена ли она подземными коридорами с домом.

Между ней и Марлоу воцарилась яростная тишина, от которой мороз пробирал по коже, пока Джейми не нарушил ее, тяжело вздохнув.

— Мне знаком этот твой взгляд, Лиззи. Бога ради, пожалуйста, не лезь туда. Предоставь мне этим заниматься.

— Заниматься чем? Контрабандистами? Имением? Ты не можешь. Тебя нет в живых.

— Послушай меня! — простонал он, придвинувшись ближе. Она видела его напряжение, чувствовала, как оно исходит горячими волнами от его тела. — Мы полны решимости… я полон решимости одержать здесь победу. Ты меня понимаешь? Ради собственного благополучия убери ружье и делай так, как тебе говорят.

Джейми долго смотрел ей в лицо, исследуя его своими светлыми пронзительными глазами. Ощущая это почти как физическое прикосновение, Лиззи отвела взгляд. Черт бы его подрал. Но она не расслабится. Не поддастся его чертовым глазам.

— Нет, — упорствовала Лиззи. — А как же твои планы, ради которых ты с готовностью пожертвовал мной и моей свободой? Так вот, катись вместе с ними ко всем чертям. Единственное, что меня волнует, — это твоя жизнь и смерть. Но уверена, ты догадываешься, что я выбираю.

— Черт подери, Лиззи. — С убийственным презрением к оружию он схватил ствол и вырвал его из ее рук. — Почему ты не даешь мне уберечь тебя от беды? Может, твой излишне попечительствующий отец со своим аристократическим пониманием того, что хорошо не особенно, что нехорошо для его дочери, и мог заставить меня выбрать мою карьеру, но это моя карьера, и я ни разу в жизни не пренебрег своим долгом и не провалил то, что должен был сделать! Все, чем я являюсь, все, что ценю, поставлено на карту, включая и тебя. Я не стану этим рисковать. Не могу.

Схватившись за край стола с горшками, Лиззи застыла, стараясь удержать тело в неподвижности, в то время как ее мысли закружились в беспорядочном хороводе. Когда наконец она снова заговорила, ее шепот, казалось, расколол тишину, как звук молота по наковальне.

— Что ты сказал?

— Все, что я ценю…

— Нет. Мой отец заставил тебя?

Это не имело смысла. Как мог ее отец повлиять на выбор Джейми своей профессии?

Но вероятно, мог. Она видела это по глазам Джейми, прозрачным и холодным, когда он отступил от нее. Внутри у нее все оборвалось, и к горлу подступила горькая желчь.

— А ты не знала? Думаешь, я поверю, что ты, которая знала все, что происходит в Дартмуте, этого не знала? Ты, которая совала нос во все дыры?

Она не знала, потому что с того момента, как он исчез, перестала чем-либо интересоваться и ничего не хотела знать, если не было того, с кем могла бы поделиться. Глупый, своенравный ребенок.

— Как?

— Обычным, проверенным временем способом. Шантажом.

— Как мог он заставить тебя?

Слова были горячие и колкие, как будто рвались на куски у нее прямо в горле.

Он долго смотрел на нее в молчании. Когда заговорил, его усталый голос окрасился горечью.

— Он все устроил. Используя свое влияние, купил мне место гардемарина и помахал перед носом моего отца как петлей. Либо я без слов приму это, либо он погубит меня и моего отца заодно. Правда, этого он мне в лицо не сказал. Как не сказал и мой отец. Это было «джентльменское» соглашение.

— Это тогда ты уехал. В то лето.

Он не ответил. В этом не было нужды. Ответ светился в его настойчивых глазах.

— Тебе только исполнилось четырнадцать.

Даже сама она услышала в своем голосе бесполезное сожаление.

— Подходящий возраст для гардемарина.

Его голос оставался ровным и равнодушным. Но она не могла представить, что он был таким же холодным и десять лет назад. Ему было всего четырнадцать. А ей — двенадцать. Они были совсем детьми.

— И ты по этой причине взял и уехал?

— Взял и уехал? А разве у меня был выбор?

— Я думала… я думала, что сделала что-то не так.

Он подошел ближе, и ей пришлось запрокинуть голову, чтобы заглянуть ему в лицо. Он стоял так близко, что она чувствовала жар его тела.

— Конечно, сделала. Сняла свою чертову рубаху. Показала мне свою… Ты была бесстыжая. Сама просила меня об этом. Только расплачиваться пришлось мне. А не тебе.

— Мне было двенадцать. Не думаю, что понимала, о чем просила. И ты тоже снял свою.

Она вдруг ощутила резкую нехватку воздуха. Он был прав. Ей следовало знать. Следовало понимать.

— Боже, как все это ужасно!

— Не знаю. Но мы оба получили то, чего добивались.

— А чего мы добивались? — Она добивалась свободы. А он? — О Боже. Я была такая слепая, такая глупая, да? Ты хотел отомстить. И я поддалась, дав тебе такую возможность.

На короткий миг в его глазах вспыхнул огонь торжества, но он тут же его погасил.

— Это была не месть, я ничего такого не замышлял. Я…

Но он не закончил. У него не было ответа. Он не стал говорить, хотя это было правдой. И все получилось. Отлично получилось. Все, ради чего она старалась, все, что любила. Даже дом был иллюзией.

Она, которая всегда говорила что думала и всегда думала, что знает, как лучше, оказалась дурой, полной и беспросветной. Полной и безнадежной.

Господи, как же это утомляло, вся эта злость.

— Значит, ты можешь все забрать назад, когда будешь готов?

— Да, когда буду готов.

Лиззи не хотела знать, когда наступит этот момент. Она сделала глубокий вдох. Холодный ночной воздух обжег ей легкие и привел в чувство.

— Но пока имущество в моем распоряжении?

— Да, я… не мстительный. Я не хочу оставлять тебя ни с чем. Я не…

— Отлично. Тогда я все спущу.

Он посмотрел на нее ничего не выражающим взглядом.

— Я мстительная. По крайней мере собираюсь мстить. И потратить столько, сколько смогу. Ты совершил свою месть. Теперь мой черед. Я сделаю тебя банкротом. — Она послала ему ослепительную улыбку. — Я спущу все до последнего гроша.

— И останешься без средств? В самом деле, Лиззи. Не будь вредной. Тебе это не идет. Ты не играешь в азартные игры и не имеешь счетов у портнихи. — Он указал на ее старое рабочее платье из простого хлопка. — Но выглядишь почему-то прелестно, хотя должна больше спать. И лучше питаться.

Ее не тронет печальная озабоченность его голоса. Он использовал ее. И запланировал свою месть не тогда, когда оставил в тюрьме, а с самого начала, с того первого момента, когда увидел.

— Да, ты прав. Спасибо за отличную подсказку. Матушка уже устала твердить, чтобы я одевалась по моде. И знаешь, я вдруг ощутила в себе потребность стать патронессой. Искусств. Ведь музыканты, артисты, поэты, живописцы всегда нуждаются в ком-то, кто готов финансировать их гений. Покупать им хорошие инструменты. Я наводню ими дом. А содержать артистов накладно, ты ведь знаешь. Шампанское рекой для вдохновения. Попрошу миссис Таппер сделать запас. Они будут бесконечно благодарны, не правда ли? Будут стремиться оказывать мне всякие услуги и любезности.

Выражение его лица вызвало у Лиззи острое чувство удовлетворения. Он выглядел убитым. Прекрасно. Теперь знает, что чувствовала она.

— Не мешай этой миссии, Лиззи.

В его тихом голосе прозвучала откровенная угроза, которую он не посчитал нужным скрыть.

— Или что? Снова бросишь меня за решетку? — швырнула она в него слова презрения, как старый башмак.

— Бесстыжие твои глаза, — проворчал он. — Я уже говорил, что не имел к этому низкого отношения.

— Полагаешь, я должна тебе верить? Должна тебе верить? Когда все, что произносили твои губы, было ложью? Думаешь, что эта жалкая уловка сработает? Посмотри на себя. Скрываешься под покровом ночи, ходишь в каком-то тряпье. Последний рыбак и тот одевается лучше. Неужели искренне полагаешь, что кто-нибудь поверит, что ты мой работник? Когда ты даже тюльпана не в состоянии посадить.

— Нет, я не жду, что меня примут за твоего землекопа; мне нужно, чтобы меня сочли вольным торговцем, имеющим собственное судно, устроившимся к тебе под видом землекопа лишь из-за твоей очаровательной маленькой бухты.

В последних словах она уловила неприятный намек.

— Ах ты, ублюдок.

— Я всегда был ублюдком, дорогая, но все еще остаюсь твоим мужем.

Он сделал к ней еще шаг и, откинув ружье в сторону, заполучил ее в свои объятия и крепко прижал к своей груди, окутав своим жаром и сделав ее беспомощной. И умирающей от желания.


Глава 19

<p>Глава 19</p>

Этого хватило с избытком.

Марлоу долго терпел дурное настроение Лиззи, и теперь чаша его терпения, переполнилась. Он пытался объяснить, он принес извинения, он смиренно выдержал ее небезосновательный гнев, в то время как с того самого момента, как увидел ее на тропинке, хотел лишь одного — заключить в свои объятия и прижать к груди. И не отпускать, чтобы уберечь от беды. Выразить телом то, что не мог выразить словами.

Лиззи яростно, но тщетно сопротивлялась. Марлоу запретил себе думать о том, как она невесома и хрупка. Что он может сомкнуть свои огрубелые ладони вокруг ее тонкой талии. Он не мог позволить себе быть нежным. Нежность не испугает ее. А ее нужно было испугать. Испугать так сильно, чтобы она наконец прислушалась к тому, что он собирался рассказать ей о миссии. Чтобы она собрала вещи и бежала без оглядки из Гласс-Коттеджа, из Красного ущелья и из самого Дартмута. Бежала, чтобы выжить.

Но он не мог не думать, как хорошо было снова держать ее в своих объятиях после целой вечности наблюдения со стороны. Как не мог пренебречь приливом возбуждения, когда притиснул ее к себе и только несколько слоев ткани разделяли их тела.

Минуту назад ему казалось, что он ничего не чувствует, кроме разочарования и досады, но теперь ощущал лишь лихорадочный жар, исходящий от ее тела, и томительное желание, жгущее его кожу. Его желание было сравнимо с ревом моря в ушах, заглушающим все остальные чувства. Держа ее в объятиях, он уже не мог испытывать никакого разочарования.

Господи, он хотел ее!

Желание снедало его с того самого момента, как увидел ее на тропинке с ружьем, такую соблазнительную и дерзкую. Такую хрупкую, что казалось, живет лишь за счет твердости характера и силы воли. Он хотел заключить ее в кольцо своих рук, обнять и никогда больше не отпускать. Ему нужно было ощутить всей своей плотью хрупкую силу ее тела. Он хотел ее и ждал возможности, чтобы обнять и владеть. Бесконечно долго. Вечно. Всегда.

Возможно, она уже никогда не будет ему доверять, но, может, ему удастся уговорить ее выслушать его, чтобы он мог обстоятельно и честно объяснить свою миссию. И, видит Бог, он хотел ее соблазнить.

Ему до боли в сердце хотелось ощутить терпкий вкус ее податливых губ. Увидеть мягкую белизну ее лица и тела, залитого бледным лунным светом. Ощутить ее трепет, когда они наконец соединятся.

Зарывшись лицом все мягкие волосы, он не смог сдержать стона томления, вырвавшегося из груди. И его голову наполнил запах цитрусовых, Света и жара.

— Боже, Лиззй, как я соскучился по тебе! Как я хочу тебя! Как ты нужна мне! Ты пахнешь солнечным светом.

— А ты — рыбой.

Отстранившись на короткий миг, он ловким движением сорвал с себя шерстяной свитер и хлопчатобумажную рубашку и бросил на сырой сланцевый пол. Потом взял ее за запястье и прижал ее прохладную ладонь к своей груди, чтобы ощутить электрический разряд ее прикосновения.

— Так ведь я ловил рыбу, разве нет? — Он понизил голос до сиплого шепота. — Поэтому и пропах океаном, песком и рыбой. Теперь, когда ты снова уловишь этот запах, ты вспомнишь этот момент и то, как сильно я хотел тебя. Будешь вспоминать, как я тебя целовал. Как касался тебя. Как поднял твои юбки. — Он сопровождал свои слова действиями, собрав ткань в кулак. — Как коснулся твоей мягкой плоти руками и как попросил раздвинуть для меня ноги, Лиззи, чтобы я мог к тебе прикоснуться. Ты будешь вспоминать, как сильно я хотел тебя. Как сильно ты была нужна мне.

Она попыталась попятиться от него, бросая искоса взгляды на дверь, но он не выпускал ее из своих рук. Не мог. Ее дыхание стало поверхностным — наверное, от страха: он быстро терял выдержку — и еще от восторга предвкушения. Он не забыл, как его слова возбуждали ее. Мало-помалу наступая, он оттеснил ее к Стене.

— Бежать некуда, Лиззи. — Он крепко держал ее за юбки, хрипло шепча ей в ухо. — Я скучал по тебе. Господи, как же мне не хватало тебя!

— Нет, не скучал. Ты бросил меня, — прошелестели ее слова, когда она, упершись ему в грудь, пыталась оттолкнуть его, но лишь дала ему возможность лучше видеть ее маленькую грудь и ощутила животом твердость его возбуждения.

В своем воображении он тотчас нарисовал ее такой, какой она была в тот летний день много лет назад. В пятнах солнечного света на голой коже, с розовыми твердыми сосками. Ему всегда хотелось узнать, какая она на вкус.

Он ждал, и ожидание это было не напрасным. Он прижал ее к стене и прильнул губами к ямке у основания ее шеи. Он чувствовал лихорадочное биение сердца и пьянящий лимонный привкус ее теплой кожи. Покусывая чувствительную жилку на шее, он проложил тропинку к ее уху.

— Нет, — задохнулась она. — Я не позволю тебе. Я не позволю тебе соблазнить меня, чтобы…

И внезапно умолкла, ахнув, когда он укусил ее чуточку сильнее, чтобы остался след. Пометил как свою. Свою, и ничью больше.

— И что тогда ты позволишь мне сделать, Лиззи? — Он чуть отстранился и заглянул прямо в глубины ее зеленых глаз. — Если не хочешь быть соблазненной, как тогда насчет утонченного применения… строгости? Чтобы тебя отпустило? Я не забыл, как ты любила, когда я отправлял тебя по волнам желания стремительным шлюпом, идущим задраенным в крутой бейдевинд. Как давно это было, но я не забыл, Лиззи. И я хочу тебя. Я хочу свою жену.

— Я не твоя жена. Тебя нет, ты мертв. Я вдова.

Она повторила эти слова скорее для себя чем для него.

— Мертв? — промурлыкал он ей в ухо. — Если я мертв, тогда скажи на милость, что это? — И уперся ладонями в стену по обе стороны от ее головы, давая почувствовать свою тяжесть. — Лиззи, не мучай меня. Господи, как же хорошо с тобой!

У нее оборвалось дыхание и закрылись глаза. Ее грудь лихорадочно поднималась и опускалась, с каждым движением обостряя его желание. Он провел твердой ладонью по округлости ее груди к остроконечной вершинке. Ее ответный вздох удовольствия определил его курс.

— Ага, значит, строгость и сдержанность.

И, видит Бог, ему понадобится вся сила воли, чтобы быть сдержанным. Его руки почти дрожали от усилий, которые он предпринимал, чтобы не спешить, держать свою страсть в узде.

При виде ее молчаливого соучастия, когда неторопливо взял в руки ее фарфоровые запястья, он ощутил особое блаженство. С исключительной осторожностью, медленно и неумолимо он отвел ей руки за спину и легонько потянул вниз, чтобы отвести назад ее плечи и наклонить голову к груди. Языком и губами он ласкал ее сквозь платье, даря наслаждение, пока она не начала изгибаться, исторгая тихие звуки нетерпения. Пока его рот скользил по изящному глянцу ее шеи, его руки распустили горловину платья.

— Открой рот, Лиззи. Я хочу почувствовать твой вкус.

Он даже не счел нужным скрыть в голосе муку желания.

Лиззи закрыла глаза, в то время как ее губы приоткрылись; он примкнул к ее губам в поцелуе, разжигая в себе плотское желание.

— Покажи мне свою грудь, Лиззи, — взмолился он, хотя уже развязал тесемки выреза ее платья и сорочки. — Сползшая вниз одежда обездвижила ее руки, прижав к бокам. — Позволь мне…

«Дать то, что тебе нужно. Дай коснуться тебя, дай возжелать тебя и забыться в тебе».

Он накрыл ее грудь ладонями, легонько потягивая чувствительные вершинки, а потом провел по ним совсем не нежно мозолистыми пальцами. Когда она безвольно прижалась к его ладоням, он просунул колено ей между бедер и поднял, оторвав от пола. Даже сквозь грубую шерсть штанов он чувствовал жар ее плоти. Продолжая ласкать и гладить ее совершенную грудь, он изнывал от желания ощутить ее вкус и запах. Сидя на его колене, она крепко сжимала бедра поисках наслаждения. Когда ее дыхание стало неровным, он понял, что не в состоянии больше ждать ни мгновения и готов сделать ее своей.

Он опустил ногу, и Лиззи отчаянно воспротивилась. Он ответил на ее мольбу неистовым поцелуем и, навалившись на нее всем весом, вскинул вверх ее юбки.

И тогда его руки пришли в движение. Пальцы нашли складки ее лона и стали готовить его для обладания. Подавив невольный стон, он закрыл глаза, чтобы ничто не отвлекало его от слепящего удовольствия к ней прикасаться.

Она отвечала на прикосновения его рук движениями тела, желая большего, нуждаясь в большем.

Марлоу отпустил ее, чтобы расстегнуться.

— Тебе нравится, Лиззи, когда я беру тебя так, правда? Когда у тебя нет выбора и ничего другого не остается, кроме как чувствовать. — Он освободил свою плоть и коснулся Лиззи кончиком. — Чувствуешь, как твое тело реагирует на мои прикосновения и готово исполнить мою просьбу? Как ты чувствуешь себя теперь, когда готова и хочешь мне отдаться?

В ответ она ахнула, как от боли, и он испытал пронзительный момент хищного триумфа. Она принадлежала ему. Он мог овладеть ею и любить.

— Раздвинь для меня ножки, Лиззи. Шире. Прими меня.

Все, что она могла сделать в ответ, — это подать вперед бедра. Но этого оказалось более чем достаточно. Быстрым движением он тут же ею завладел.

— Да, Джейми, — ахнула она ему в ухо. — Да.

Да. Наконец-то.

И все вокруг исчезло, кроме нее. Кирпич стен, стекло крыши, земля, звезды, луна — все пропало, осталась лишь одна она. Только ее жар и ее страсть. Ее тело, в тепло и свет которого он погрузился. Он тонул в шелковистости ее волос, нежности ее восхитительной пульсирующей плоти, плотно сжимавшей его плоть. Он пил ее и не мог напиться. Он крепко стиснул ее, и когда, скользнув открытым ртом по его плечу, она куснула его, он потерял над собой всякий контроль.

Его потрясло наслаждение такой силы, что подогнулись колени. Если бы он не держался за ее шею, погрузив лицо в роскошь густых волос, то наверняка рухнул бы на пол.

Отстранившись, Марлоу прислонился лбом к стене, стараясь восстановить дыхание.

Он провел ладонью по ее щеке и смахнул со лба спутанные волосы. Она ему нравилась такая. Притихшая и обессиленная, со спрятанными коготками. Насытившаяся. Господи, как же ему ее недоставало.

Вздохнув, как после изнурительной работы, Лиззи потянулась. Он наклонился, чтобы помочь ей собрать разбросанную одежду.

— Нет, — удивила она его, покачав головой. — Теперь уходи и, пожалуйста, больше не возвращайся.

Натянув на плечи корсет, отошла в сторону. Подобрала свое ружье и, даже не оглянувшись на него, направилась к двери.

Она уходила от него.

Он не мог снова потерять ее. Он этого не вынесет.

Мысленно проклиная себя, Лиззи вышла из сада и двинулась через лужайку к убежищу дома, оградив себя от всяких мыслей. Она не станет думать о только что случившемся, когда она не смогла устоять перед соблазном его тела и отреагировала на него, как он и ожидал, — вернулась к тому, с чего начинала, попав в плен его чар. Будь он проклят со своей мужской страстью.

Она не могла об этом думать, не хотела признавать. Во всяком случае, сейчас. Иначе расплачется.

Лучше предаться волне физической сытости, отключающей все остальные чувства, пока она еще длится.

Время размышлений и сожалений наступит позже.

— Куда, спрашивается, ты идешь? — выскочил неизвестно откуда Джейми и, схватив ее за локоть, остановил на росистой траве лужайки.

Ей с трудом удалось сохранить равновесие. Да как он смеет? Какое имеет право на нее злиться?

— Домой, спать. А ты катись ко всем чертям.

— Нет, — выдохнул он шумно. — Ты никуда не пойдешь. Мы еще не закончили дела. Ты не можешь притворяться, что ничего не чувствуешь, Лиззи. Не можешь. И не можешь уйти без объяснений. Ты должна мне хотя бы это, — процедил он сквозь зубы.

— Я ничего тебе не должна.

Все, что она чувствовала к нему, бесконечно ее измучило.

— Должна, бесстыжие твои глаза. — Он твердо стоял на своем. — Ты обещала. Ты обещала чтить и подчиняться, Лиззи. Во имя твоей собственной чести. А свое слово ты еще никогда не нарушала.

Вот ублюдок. В уме ему не откажешь. Желание ударить его, чтобы испытал хотя бы каплю той боли, что причинил ей, было непреодолимым.

— Мое слово, говоришь? А как же твое? Единственный человек, которому я обещала подчиняться, умер для меня. Я ничего тебе не должна. Ты мне не муж, потому что муж не стал бы лгать своей жене. Муж не бросил бы жену. Не оставил бы гнить за решеткой! Я стану тебе женой, как только ты начнешь вести себя как муж.

— Отлично. Начнем прямо сейчас.

— Пошел прочь, ублюдок.

Его глаза сверкнули металлом, и она поняла, что перегнула палку.

— Что за грубые, грязные речи, Лиззи, — прорычал он ей на ухо с бархатной угрозой. — Вот как ты хочешь, чтобы все было? Господи, почему ты никогда ничему не учишься?

— В самом деле? А мне кажется, я теперь понимаю, что значит, когда тебя хорошо отымели. Разве ты не это имел в виду?

От ее нарочито вульгарного языка он резко качнул головой. Отлично. Они поменялись ролями. Все справедливо. Она была рада, что наконец шокировала его.

— Боже. — В ответ он резко сдавил ее руку и от изумления на короткий миг лишился дара речи. Когда же снова заговорил, то выбирал слова с особой тщательностью, как оружие. — Похоже, тебе требуется еще один урок для более продвинутого изучения данного предмета. Ты всегда все схватывала на лету, Лиззи, и была примерной ученицей. Уверен, тебе это понравится. И я нужен тебе ничуть не меньше, чем ты мне.

Его пронзительный взгляд оказал на нее воздействие, сравнимое с пощечиной, и слова задели не менее сильно.

— Нет, мне никто не нужен. Я…

Но ее легким не хватило воздуха.

Ловко повернув, он уложил ее животом вниз на влажную траву, припечатав своей большой ладонью в области поясницы. Не успела Лиззи опомниться, как он сверху накрыл ее своим телом.

— Я о многом сожалею, Лиззи. Сожалею, что не сказал тебе правду. Сожалею о каждом часе, что ты провела в грязном, Богом проклятом каземате, но никогда не буду сожалеть о том, что любил тебя. И тебе не позволю сожалеть об этом.

Его голос, пронизанный агонией желания, прозвучал у самого ее уха тихо и хрипло. Адский огонь его пламени мог разжечь настоящий костер. Она чувствовала, как от него исходят волны жара страсти.

Желая взглянуть на него, она повернула голову. Выглядел он смертельно опасным. Очень, очень напряженным. И могучим. Вылепленное из лунного света и тени тело бугрилось мышцами, едва сдерживающими порыв животной страсти.

— Я нужен тебе, Лиззи. Тебе нужно мое тело. Ты хочешь меня.

Ее ошеломил непроизвольный зов вдруг пробудившейся в ней, вновь обретенной страсти. Глядя на его полуобнаженное тело над собой, она чувствовала, как в глубине ее живота начинает разливаться жар. Джейми был неотвратим, опасен и восхитителен.

— Я заставлю тебя так же мучиться от страсти, как мучаюсь я. Время спокойных уроков признания страсти, как мне кажется, прошло. Настало время, — он надавил коленом на ее крепко сжатые ноги, — трудного урока зрелой страсти. Как жене должно ублажать своего мужчину.

Придав колену необходимое давление в точно выбранном месте, он вызвал у нее каскад дрожи, распространившейся вниз по ногам. В этом и заключалась его истинная сила — в точности, с какой ломал ее оборону, и в легкости, с какой лишал воли к сопротивлению. Чертовски умный ублюдок. Он точно знал, что делает.

Выведенная из равновесия сумбуром противоречивых чувств, Лиззи попыталась вывернуться и ускользнуть от него.

— Нет. Замри, — прошептал он, как будто знал, что она не послушается.

Что не станет подчиняться: потому что уже ерзала, чтобы освободить руки.

Чего он, собственно, и ждал. Она по глупости сделает то, на что и рассчитывал. Дождавшись, схватил ее за запястья и, вытянув над головой ее руки, сделал беспомощной и подвластной его контролю.

Ее сердце гулким молотом стучало в груди. И неровное дыхание звучало в ушах оглушительным рокотом. Чувствуя себя как рыба, выброшенная из воды, она ступила на опасную почву.

— Чувствуешь, как сильно я хочу тебя, Лиззи? — прошептал он ей на ухо, придавив весом своего мускулистого тела. — Я больше, я сильнее, и я могу заставить тебя захотеть. Могу заставить тебя возжелать. Могу даже заставить тебя умолять. Умолять меня, чтобы завладел тобой и ты понапрасну не роняла бы свой мед.

Не имея в легких воздуха, она беззвучно ахнула. Его тихая угроза сквозила эротическим обещанием.

От беспомощности и смятения она чуть не разрыдалась, но подавила слезы, от которых сжалось горло. Как можно хотеть его и ненавидеть в одно и то же время? И с готовностью желать позволить ему выполнить свою угрозу?

— Ладно, давай бери меня, ублюдок. — Она хотела разозлить и возбудить его, как он разозлил, возбудил и запутал ее. — Посмотрим, как у тебя это получится.

Но он был хитрый, ее Джейми. Удерживая ее в полной неподвижности, он откинул с ее шеи волосы, чтобы подразнить чувствительную кожу своим горячим дыханием. Он не оставил ей выбора, кроме как ощущать спиной господство его большого мужского тела и жгучий жар груди. И еще проверить силу его руки, сжимающей клещами ее запястья.

Он не оставил ей иной возможности, кроме как испытать горькую правду желания, медленно пробирающего ее до самых костей. Он играл на ее чувствах как на инструменте, специально настроенном для его пальцев. Стоило ему лишь провести рукой по ее ребрам, как она застонала от желания испытать интимное прикосновение его губ и рук к ее груди.

Не имея возможности видеть его, она лишь ощущала за спиной темную тень его непоколебимого присутствия. Под несокрушимой пыткой его возбуждения она чувствовала, как спадает узда, удерживающая ее в рамках приличия.

— Да, возьми меня. Возьми меня…

Джейми за ее спиной издал тихий возглас удивления. Но его шершавые ладони продолжали посылать вниз по ее ногам дрожь предвкушения, когда, вскинув юбки, он открыл ее холодному ночному воздуху. Дальше за работу взялись его сильные ловкие пальцы: они мяли ее ягодицы, готовя ее для его удовольствия. Внутри ее вспыхивали все ярче и ярче искры томления, толкая к нему, чтобы он снял ужасное нарастающее напряжение.

Она слышала, как он хрипло дышит, готовясь овладеть ею. Закрыв глаза, она ждала.

Со стоном удовлетворения он перевернул ее на спину и овладел ею, пронзил ее. Все ее тело покрылось мурашками с головы до ног. Это было чересчур много и все же слишком мало.

Лиззи впала в неистовство. Она хотела проглотить его и быть им проглоченной, чтобы забыть боль правды, которую он причинил ей. Но в то же время испытывала странный порыв сказать, что он ошибался. Она не могла умолять. Не могла даже просить. Могла лишь требовать.

— Мне нужно больше. Дай мне больше. Как обещал.

И сжала его, ненасытная, своими мышцами, заставив зарычать. Выгнув спину, воздела к нему бедра, призывая его войти как можно глубже.

— Будь ты проклят, Джейми Марлоу. Будь ты проклят.

Свободной рукой он закрыл ей рот и тихо прошептал скороговоркой рядом с ухом:

— Замолчи, Лиззи, и придержи язык, иначе я не стану больше этим заниматься.

Его голос прозвучал обиженно, как будто она его ранила. Но почему, когда оба получали удовольствие? Когда ничего не оставалось делать, а только поддаться настоятельному зову плоти?

Повернув голову вбок в его ладонь, она нашла языком кончик его пальца и, втянув его в рот, принялась покусывать.

Его грудь тяжело и часто вздымалась, вжимая ее в траву, но он продолжал владеть ею, ускоряясь в ритме в отчаянном порыве найти удовлетворение.

Потом, когда отпустил ее руки и она поднялась немного выше, он стал ласкать пальцем ее лоно.

— Да. Да. Прикоснись ко мне там.

— Лиззи, Лиззи!

Он порывисто дернулся, впечатывая ее в траву. Эта смесь боли и удовольствия ей особенно нравилась. И она ощутила, как по нему прокатилась мощная волна наслаждения, потрясшая и ее, заставив забыться.

Этот зов темной, животной страсти в нем был отнюдь не прекрасен, а скорее жесток и безжалостен, но его это не волновало. Он давно прошел этап волнений. Она еще пульсировала под ним, когда он ощутил, как путы, что связывали его, распались.

Все еще находясь под впечатлением происшедшего, он не вполне понимал его значение/Кто кого и чему учил? Единственное, что знал, — Лиззи была как опий: в малых дозах — расслабляющая и в больших — смертельно опасная.

И все же она не уходила. Как будто он не мог ее насытить.

Марлоу чувствовал себя безнадежно влюбленным в свою маленькую, дерзкую, сводящую с ума женушку. Она была слишком умной, чтобы вести бессмысленную борьбу. Слишком энергичной и слишком большой любительницей удовольствий, чтобы отказываться от наслаждения, когда за него можно было ухватиться двумя руками, Он стремился, чтобы она испытала это наслаждение сполна.

И был готов за этим занятием состариться.

Но только злился, что она противилась ему. Ему было мало простого физического владения ее телом. Он хотел, чтобы она желала его с такой же непреодолимой силой, с какой он желал ее. Потому что хотел, чтобы и она его любила.

И добиваться этого он собирался совсем не так, как получилось, сунув ее лицом в мокрую траву и грязь. Какой же все-таки он был отъявленный подонок.

— Лиззи, как ты? Иди ко мне, любимая.

Скатившись с нее, он перевернулся на спину, прихватив Лиззи с собой. Прижимая ее к своей груди, наполнил легкие воздухом и с восторгом уставился на звезды. Дышал он по-прежнему тяжело и часто. Воздух, пронизанный шумом прибоя, колебал его грудную клетку. Пройдет еще много времени, прежде чем они оба смогут рассчитывать на себя в полной мере.

Лиззи зашевелилась первой. Она медленно села, затем встала, откинула с лица волосы и стряхнула с мокрой юбки травинки и мелкие ветки.

— Лиззи.

Он хотел взять ее за руку, уверенный в словах, которые собирался ей сказать, зная, что начинать нужно с честного разговора.

— Я не хочу больше тебя видеть, — сказала она.

Ее слова оставили в его сердце пустоту. Без нее он не сможет дальше жить. Это невозможно. Случившееся между ними было слишком значительным, чтобы притвориться, что ничего не произошло. Слишком сильным, чтобы просто перешагнуть через него. Они оба уже пытались это сделать и потерпели неудачу.

— Лиззи, пожалуйста, ты не можешь так думать. Что бы ни случилось, мы слишком много значим…

Она по привычке отмахнулась, чтобы его остановить. Он смотрел, как она собирается с силами и обретает себя прежнюю — все те глубоко запрятанные в ней качества, которые он сам никогда бы не заметил: достоинство, сдержанность, сожаление.

Потом она заговорила тихо, спокойно, без эмоций. Он даже не узнал ее. Ее лицо отражало болезненную решимость.

— Я не хочу испытывать в тебе потребность, — сказала она, — слишком это больно. И не хочу больше тебя видеть. И ты лучше, чем кто бы то ни было, знаешь, Джейми, что я никогда не кривлю душой.


Глава 20

<p>Глава 20</p>

Лиззи не спала. Разве она могла? Было смехотворно думать, что она уснет после того, что случилось на дорожке. В результате чувствовала себя страшно разбитой. И невероятно опечаленной.

Выйдя из столовой, она прошла в небольшую восьмиугольную комнату в юго-восточной части дома. Вероятно, поначалу она замышлялась как маленькая оранжерея с высокими арочными окнами, смотрящими на кольцо подъездной дороги и восточные лужайки. Там казалось, что находишься на улице. Оттуда хорошо просматривалось пространство до лесистой поросли с буйством красок и дальше до стен огорода. И домика садовника.

Нет. Она не будет этого делать. Не будет думать каждую минуту о Джейми и о том, где он находится. Лучше подумает о пещерах и их сообщении с домом. Она встретится с утра с Магуайром, и вместе они отправятся в пещеры. Потом решат, что делать и как защитить Гласс-Коттедж и его прибывающих обитателей.

Неожиданно для себя Лиззи увидела прекрасный двухколесный экипаж, подкативший к воротам и лихо остановившийся в их тени.

Это был Роксхем. Одетый для визита, он нес — о Боже — букет цветов.

Лиззи не знала, то ли рассмеяться, то ли негодующе топнуть ногой. В последний раз они встречались при не слишком благоприятных обстоятельствах.

Она ругалась, как базарная торговка. Он был невыносимо бестолков.

И вот он опять здесь. Оставил экипаж и, пройдя по кругу прямо под ее окнами, направился к главному входу. Весьма корректно.

Что ж, разве это не любопытно?

Лиззи ждала, пока ее не нашла миссис Таппер.

— Мистер Роксхем, мэм, приехал с визитом.

— Вот как? И куда вы его проводили?

— В музыкальную комнату, мэм. Она ближайшая к двери. И велела новенькому мальчику, лакею Стивену, занять место в холле. На всякий случай.

У миссис Таппер была хорошая память, как и у нее.

— Очень разумная предосторожность, миссис Таппер. По крайней мере в данный момент. Давайте посмотрим, что он хочет, ладно?

Роксхем стоял, спрятав одну руку за спину и положив вторую на каминную полку. При появлении Лиззи он выпрямился. Миссис Таппер, придерживаясь своих обязанностей, объявила ее приход.

— Миссис Марлоу, сэр.

— Миссис Марлоу, — поклонился Роксхем с очаровательной улыбкой.

И Лиззи вновь поразилась, как он похож на Джейми. И как сильно Джейми его ненавидит. Этот визит его наверняка рассердит.

Господи, как же изматывали эти стратегические расчеты, это сдерживание эмоций.

Собрав выдержку в кулак, она настороженно улыбнулась гостю.

— Мистер Роксхем, чему я обязана такой чести?

— Извинениям. — Он вынул руку из-за спины с букетом оранжерейных цветов. — Боюсь, в прошлый визит я был слишком навязчив и злоупотребил вашим терпением и гостеприимством.

«Злоупотребил» было мягко сказано, но Лиззи решила не заострять на этом внимания. Сейчас Роксхем держался очень вежливо, и она ответит ему тем же. Постарается обойтись без неловкостей.

— Вы долго сюда ехали. Позвольте предложить вам что-нибудь выпить. Чаю?

— Да, пожалуйста. Благодарю вас.

Какие же они были благовоспитанные. Разыгрываемый ими спектакль доставлял Лиззи такое удовольствие, что она чуть не рассмеялась. И даже одарила Роксхема своей радужной улыбкой.

— Ты выглядишь прелестно. Очень хорошо, и я счастлив тебя видеть, — тоже улыбнулся он в ответ, похоже, слегка озадаченный своим наблюдением.

— Как и ты.

Это была правда. Сюртук цвета карамели, песочного цвета брюки и отполированные до зеркального блеска высокие сапоги придавали ему ауру непринужденной элегантности, которая шла ему больше строгих жилетов формального стиля одежды.

— Не присядешь?

Она заняла одно из обитых желтым шелком кресел, что стояли по обе стороны от камина.

— Благодарю. Должен признаться, что дом выглядит чудесно. Ты обставила его великолепно. Я всегда считал, что при должном внимании и уходе его можно превратить в достойное жилище.

Он замолчал, вероятно, вспомнив, какую роль сыграл в его запустении, или же подумав о том, что сам мечтал когда-то стать тем человеком, который обеспечит дом заботой и уходом.

Но независимо от подоплеки она отнеслась к комплименту с благосклонностью.

— Благодарю. Ты очень любезен.

— Ты, похоже, провернула колоссальную работу. Перемены сразу бросаются в глаза.

— Да. Не хочешь взглянуть на другие комнаты, пока не принесут чай?

Они прошли в холл, где под пристальным взглядом лакея Стивена разглядывали с восторженными возгласами новый круглый стол с вазой и цветами из их сада, и оттуда проследовали в столовую. В ней стояли лишь стол и буфет, поскольку заказанные у драпировщика стулья и шторы еще не прибыли.

Роксхем говорил красивые, соответствующие случаю слова, и Лиззи почти расслабилась и стала получать удовольствие от его компании. Почти. Такой, как он, напомнила она себе, никогда не нанесет визит без крайней необходимости, так же как волк не придет под дверь, если до смерти не проголодается. А у нее, похоже, таких волков была целая стая.

Затем они переместились в гостиную с солнечными окнами, выходящими на север, и поговорили о том, как это удобно и приятно летом, когда солнце не светит прямо в окна. Лиззи, столь непривычно благовоспитанная, сгорала от нетерпения и любопытства, когда же Роксхем пояснит цель своего визита.

Они вернулись в музыкальный салон, где их ждал чай.

Роксхем, добавив в чай молоко и сахар, встал у камина, обозревая комнату.

— Ты играешь? — спросил, остановив взгляд на фортепьяно.

— Да, но давно не играла. — Что-то в его взгляде подсказало ей, что инструмент очень хороший. — А ты?

— Играю.

— А не сыграешь ли сейчас?

Поставив чашку, Роксхем сыграл несколько лирических пьес. Играл он прекрасно. Его длинные пальцы уверенно и мощно бегали по клавишам.

Так приятно и славно она ни с кем из мужчин не проводила время, не говоря уж о самом Роксхеме. Когда он закончил, она поднялась и подошла к нему, чтобы просто сказать «спасибо», и произнесла это от чистого сердца.

Он улыбнулся немного грустно, как ей показалось.

— Как ты думаешь, почему мы никогда не ладили?

«Потому что я всегда любила твоего кузена».

— Потому что, осмелюсь заметить, у нас не было особенных причин симпатизировать друг другу, — промолвила она вместо этого.

— Как честно. Ты меня удивляешь. Я не ожидал подобной откровенности.

Лиззи улыбнулась, но не ответила. Ей все еще хотелось узнать, к чему была вся эта лесть.

— И удивляешь меня не в первый раз за последнее время, должен признаться.

Лиззи растерялась: слишком широк был выбор того, что, с точки зрения Роксхема, было достойно удивления, — замужество, смерть ее мужа, тюремное заключение.

— Я разговаривал тут с одним другом в городе, в Лондоне, не в Дартмуте. Он состоит, как выяснилось, в Корреспондентском обществе, и он упомянул твое имя.

Настал черед Лиззи удивиться. Это было даже нечто большее, чем удивление, что граничило с настороженностью. Джейми предупреждал ее о Лондонском корреспондентском обществе весьма строго. Это не могло быть простым совпадением.

— Ты член Корреспондентского общества?

— Да. Как и моя матушка. Как невероятно, правда? Что у нас это общее?

— Невероятно, но правда. — Она пыталась продолжать вежливую беседу, в то время как в ней вовсю зазвенели колокола тревоги. — А теперь мне бы хотелось показать тебе свою библиотеку с собранием книг. У меня также множество памфлетов и трактатов из общества.

— В самом деле? Отлично. Нужно будет как-нибудь на них взглянуть. — Он вдруг замолчал и покачал головой. — Нет.

— Нет?

— Еще одна невероятная мысль. Я не могу… Нет, это невозможно.

Подарив ему ободряющую, как полагала, улыбку, Лиззи ждала.

— Мы просто обязаны провести здесь, в Дартмуте, собрание общества. Кое-кто из наиболее важных и влиятельных членов общества путешествует в попытке снискать поддержку нашему делу, но дом матушки слишком мал и…

Он не закончил мысль, ожидая, что она проглотит наживку.

Вот, оказывается, зачем он проделал весь этот путь и осыпал ее комплиментами. Она ожидала фарса, но теперь увидела перед собой полный расклад: ключ ко всему, что происходило и происходит в Гласс-Коттедже.

Если общество, как серьезно предупреждал ее Джейми, вовлечено в дела, связанные с государственной изменой, и его члены хотят прибыть сюда, на девонское побережье, в дом, Сообщающийся с пещерами контрабандистов и глубоководной бухтой внизу, значит, Джейми был прав. Все это время. С самого начала.

Он предупреждал ее, разве нет?

И теперь, похоже, у нее имелась возможность собрать вместе общество и Контрабандистов здесь, чтобы Джейми и Королевский военно-морской флот увидели, чем они занимаются, и могли раз и навсегда выяснить, что на самом деле происходит.

— Я была бы рада принять общество, если ты этого хочешь.

— В самом деле? — Он так, искренне обрадовался и был счастлив. — Но это будет уже скоро. Думаешь, что в самом деле можешь все устроить? В течение трех дней?

Лиззи грустно улыбнулась.

— В Гласс-Коттедже, как вы сами увидите, мистер Роксхем, все возможно.

Она забросила все свои остальные планы. Пещеры могут подождать. Она была единственной, кто знал о них, а при тех событиях, которые здесь ожидались, все внимание будет целиком сосредоточено на доме и ее секрет до поры до времени останется секретом. Главное, доказать Джейми, что она умеет слушать. И знает, что он был прав.

Лиззи с головой окунулась в подготовку приема. Предстояло сделать очень многое. Еще не вся мебель была доставлена, не везде подобраны драпировки. Нужно было договориться с мясником о доставке лучших частей туши. Нанять дополнительный персонал, закончить обустройство комнат, проветрить и застелить постели. Список казался нескончаемым. Работа была трудная, но ей доставляло удовлетворение видеть, как преображается и сверкает Гласс-Коттедж.

Расстраивал только Джейми. Он уже не утруждался прятаться, но с ней не разговаривал и даже не приближался. Лиззи ограничивалась передачей ему туманных посланий через Тапперов.

Она сказала управляющему, что дает ему свободу выбора в найме дополнительного персонала, зная, что Джейми наводнит дом военными моряками. Обоим Тапперам сообщила, какая комната для какого гостя предназначена, составила список и отдала его миссис Таппер, зная, что та передаст его Джейми. Она спрашивала у Тапперов советы и рекомендации относительно организации развлечений, зная, что их ответы будут исходить из уст Джейми. Она использовала малейшую возможность, чтобы доказать ему, что признает его правоту.

Но он продолжал сохранять дистанцию, лишь изредка поглядывая на нее, затенив глаза. Предоставляя ей возможность жить без него.

Праздник начался с ужина, вечернего собрания для беседы. Первыми из гостей прибыли Роксхем и его мать, леди Мэри Роксхем.

— Я всегда чувствовала, что мы можем быстро подружиться, — сказала ей леди Мэри при встрече, пока пресс вновь прибывающих гостей не оттеснил ее к миссис Таппер, вынудив отдаться ей на попечение.

Оделась Лиззи с большим тщанием, чтобы соответствовать выбранной роли. На ней было новое платье с высокой талией, по французской революционной моде, из шелка переливчатого синего цвета, с глубоким вырезом, достаточно откровенно обнажавшим грудь. Чтобы хоть немного прикрыть грудь, она распустила волосы, повязав их лентой. На ноги она надела туфли, украшенные драгоценными камнями. Те самые, которые были на ней в тот день, когда Джейми сделал ей предложение. На удачу. А удача ей ох как понадобится.

Вечер стал пародией на то, как она представляла себе свою независимую жизнь. В роли хозяйки она грациозно перемещалась среди гостей, здороваясь, наслаждаясь остроумной пикировкой и интеллектуальными разговорами. Она ходила из комнаты в комнату, следя за комфортом приглашенных, совещаясь с миссис Таппер, отдавая распоряжения новым слугам, чтобы все шло без сучка и задоринки.

Но Лиззи чувствовала, что за ее хрупкой улыбкой скрывается натянутая тетива лука. Напряжение на грани страха. Слишком многое зависело от этой домашней вечеринки. Если не все. Когда она вернулась в гостиную, то внезапно обнаружила, что все мужчины, все актеры ее маленького личного фарса, выстроились, большинство в ливреях лакеев.

Она предложила Тапперам взять ливреи напрокат, полагая, что военные моряки не слишком подходят на роль лакеев и выдадут себя, если Их не замаскировать золочеными галунами и напудренными париками. И вот они стоят спиной к стене, безмолвные и слепые к происходящему, как статуи, и держат подносы с напитками: настоящий лакей Стивен, а также Таппер, Макалден, Магуайр и Джейми.

Во всяком случае, они должны были оставаться слепыми и глухими ко всему, что происходило, но Макалден и Джейми выглядели как остро заточенные лезвия. Как можно было поверить, что они лакеи, оставалось выше ее понимания. Все представлялось невероятно рискованным.

Лиззи поискала глазами леди Роксхем. Та сидела в кресле у огня и беседовала с женщиной из Бата или еще откуда-то.

Господи, Джейми вел очень рискованную игру. Роксхем тоже здесь находился, хотя большую часть времени проводил в музыкальной комнате, расположившись рядом с фортепиано, чтобы развлекать гостей, имеющих музыкальную жилку. Следовало бы предупредить Джейми, чтобы туда не совался.

К ней подплыл Магуайр с подносом.

— Лучше выпейте шампанского, мэм, пока ваши губы не треснули от такой улыбки.

Приклеив счастливую улыбку, Лиззи с Магуайром скользнули в дверь буфетной.

— Как обстоят дела?

— Все хорошо, мэм, с такой-то командой самозванцев. Хотя людей для работы достаточно. И еще ни один из щеголей не начал действовать.

— Они все адмиралтейские? Все еще служат и подчиняются приказам? Капитан Марлоу и остальные?

Она хотела убедиться.

Магуайр кивнул:

— Близко к истине, насколько я могу судить, мэм.

Единственное, что имеет смысл.

— А вольные торговцы знают, кто они такие?

— Вряд ли. Они имеют дела лишь с подчиненными, а не с начальниками. Мотаются между Джерси и Гернси для своей подстраховки. Они очень осторожные.

— А что скажешь о другом, не о его товарище, но об этом, который приезжает, когда ему что-нибудь нужно?

Она указала на Роксхема, который помахал ей с искренней улыбкой.

Магуайр усмехнулся:

— Этот? Я бы его заднице и пукнуть не доверил.

Отлично! Лиззи с трудом удержалась, чтобы не расхохотаться. Кто бы подумал, что мнения Магуайра и мистера Таппера в этом совпадают?

К часу ночи гости стали разъезжаться, а те, что оставались, начали разбредаться по своим комнатам. И «лакеи» стали исчезать в таком же темпе, вероятно, чтобы продолжать вести наблюдение за своими гостями из общества. К ним относились все, кроме нее самой.

Судя по тому, как Джейми не спускал с нее глаз, она все еще находилась под подозрением, несмотря на все те сведения, что передавала Тапперам, а Тапперы — Джейми. Несмотря на то что Лиззи для него организовала этот экстравагантный домашний прием, чтобы он мог наконец выполнить то, что должен был выполнить. Арестовать кого-то. Доказать факт предательства.

И тогда, когда все будет кончено, они смогут наконец решить, что делать им друг с другом и их браком. Ее надежды на этот счет были не слишком радужными. Депрессивная, невыносимая мысль. Правда, это не слишком ее волновало.

— Ты ужасно выглядишь. Но тебе это идет.

Он провел рукой по своим спутанным, неровно подстриженным волосам. Он был все еще в ливрее, но его белый напудренный парик куда-то исчез. От него пахло сырым чистым воздухом океана, соленым и холодным. Этот запах окружил ее четыре дня назад. И с тех пор не давал покоя. Она даже его проклинала. Потому что не могла позволить, чтобы ее слабость к нему отвлекала ее от главного. Или провоцировала на злость.

— Лиззи, какого черта ты все это творишь?

Она попробовала отшутиться.

— Я рада, что ты спросил. Я собиралась устроить салон, но Людей по-прежнему много. Они болтают, пьют шампанское и слишком; хорошо проводят время для простого салона. Думаешь, я что-то неправильно организовала?

Джейми испустил такое замысловатое ругательство, что Лиззи усомнилась, поняла ли его значение.

— Тебе придется объяснить мне. Боюсь, я не вполне поняла смысл сказанного.

Он крепко сжал ее плечи и встряхнул как следует.

— Господи, Лиззи, что мне с тобой делать? Каждый раз, когда я пытаюсь помочь тебе, спасти от опасности, ты делаешь что-то еще более глупое.

— Не понимаю, что особенно глупого в организации салона. В лучших домах устраивают салоны.

— Лиззи, это невероятно опасно. Я уже творил тебе: за этим кроется государственная измена.

— Знаю.

— Знаешь? Действительно знаешь? — Его голос прозвучал тихо и резко. — Ты понимаешь, что кто-то из присутствующих сейчас в этом доме — а может, и не один, — кто-то из членов Лондонского корреспондентского общества переправляет во Францию оружие и французских шпионов? Понимаешь, что кто-то из них убил лейтенанта Фрэнсиса Палмера? Понимаешь ли ты, что, если не будешь беречь свою тощую задницу, они могут посчитать удобным или необходимым и тебя прикончить? Если только правительство прежде не свернет твою прелестную шейку.

Он отступил назад и направился к восточной двери.

Лиззи положила руку ему на рукав, чтобы остановить.

— Куда ты идешь?

— Возвращайся к своим гостям, Лиззи. Но держи при себе неотлучно миссис Таппер. Мне нужно уйти. Слишком много здесь тех, за кем нужно следить, и слишком много потенциальных путей для бегства. Будь осторожна, черт тебя дери.

Он поцеловал ее крепко и неистово, стараясь вложить в поцелуй свою волю и страх за нее. Но потом, когда зарылся рукой в ее волосах, его губы стали нежными и осторожными.

Оторвавшись от нее на короткий миг, прижал голову к ее лбу и издал какой-то грустный звук.

— Что ты наделала?

Разгадать его тон Лиззи не сумела. Он говорил о предательстве, но она предательства не совершала. И устроила все это, чтобы помочь ему. Лиззи покачала головой:

— Я не понимаю, о чем ты…

— Твои уши. — Он повернул вбок ее голову. — Ты их…

— Проколола.

Она сделала это накануне, чтобы лучше сыграть свою роль и придать себе более утонченный и светский вид. Но теперь, когда Джейми смотрел на нее печальными, настороженными глазами, она почувствовала себя глупо, как будто была ребенком и нарядилась в мамино платье.

— Кто это сделал тебе?

Она пожала плечами.

— Я сама.

— Ты сама? — Он потрогал ее опухшие, нежные мочки, и от резкой боли она зажмурила глаза. — О, Лиззи, — укорил он, — тебе больно?

— Перестань, Джейми. Я хорошо сознаю, что ты считаешь меня ребенком, играющим в опасные игры. Но я знаю, что делаю. Так что не важно, больно или нет. Главное, я это сделала. Ты однажды посоветовал мне следить за собой и одеваться по моде. Я учла твои пожелания. И теперь выгляжу так, как и подобает хозяйке подобной ассамблеи. Модной и веселой. Ни у кого не должно возникнуть подозрений относительно истинной цели этого домашнего собрания. И модный внешний вид я буду поддерживать ровно столько, сколько понадобится, чтобы убедить общество, что я верна его делу. На самом деле я думаю обрезать волосы. Кое-кто из джентльменов мне уже сказал, что сейчас в моде короткие…

— Пожалуйста, Лиззи, прекрати. Прошу. — Он приложил к ее губам палец в мольбе. — Я больше этого не выдержу.

И снова взял ее рукой за подбородок, чтобы заглянуть в глаза. Его ясный серый взгляд, открытый и свободный от лжи, которая в последнее время так и лилась из него потоком, изучал ее, оценивал. Он смотрел ей в лицо, как будто пытался запомнить, и его глаза, полные печали и разочарования, пронзили ее броню безразличия. Лиззи качнулась назад и отступила на безопасное расстояние, чтобы он не мог до нее дотянуться. Он не стал ее задерживать и уронил руки по швам. В этот момент в боковую дверь вошел лакей.

— Сэр, вас ищут.

— Иду, — вздохнул Марлоу. — Оставайся рядом с миссис Таппер, Лиззи. Пусть она сегодня спит с тобой в одной комнате. И если что-то случится, приходи ко мне. Ты поняла? И ради Бога, не стриги волосы.

И только когда он ушел, Лиззи поняла, что они наконец говорили друг другу правду.


Глава 21

<p>Глава 21</p>

Лиззи не представляла, куда идет, пока не оказалась на месте, у двери в маленькую темную хижину в конце аллеи. «Приходи», — сказал он. Другого приглашения ей и не нужно было.

Страшного ничего не случилось, но прошло почти три часа, а она не могла уснуть. Миссис Таппер мирно посапывала в своем углу.

Лиззи никогда не была в садовничьем домике и не представляла, что или кого может там встретить. Дом казался погруженным в спокойствие и тишину, но стоило выскользнуть из кухонной двери на аллею, как спокойствие сменило поразительное оживление.

Юркими челноками туда-сюда сновали мнимые лакеи: кто все еще в ливреях, кто уже — без. Что за активные и деятельные шпионы!

Из-за кухонной двери наружу пробивался свет. Лиззи взялась за ручку, и дверь с легкостью поддалась. Она вошла в аккуратную маленькую кухоньку. На деревянном столе с какими-то картами и схемами стояла низкая лампа, вокруг сидели люди. Мужчины. Военные моряки. При ее появлении они тотчас умолкли и насторожились.

Что ж, вот он и ответ на ее вопрос, находится ли она под подозрением. Очевидно, да.

Глаза Джейми смотрели на нее беспристрастно.

— Что?

Все же в его голосе она уловила нетерпение. Он просил прийти, только если что-то случится.

— Можно тебя на минутку?

Он отошел от стола, окинув еще одним взглядом окружавших его людей, и сказал неопределенным тоном:

— Мы можем поговорить здесь. Джентльмены, вы позволите?

Он проводил ее по темному коридору в переднюю часть дома, мимо узкой лестницы, в еще более темную комнату. Лиззи медленно следовала за ним, придерживаясь ладонью за стену, чтобы не споткнуться в темноте. У подножия лестницы она остановилась, пытаясь разглядеть обстановку в тусклом свете, давая глазам возможность привыкнуть к темноте.

— Что ты здесь делаешь? Что случилось? — донесся его голос из комнаты, служившей, по всей видимости, гостиной.

— Можно зажечь свет?

— Нет. — Он ссутулился на стуле с высокой спинкой, вытянув перед собой длинные ноги в сапогах. Лунное сияние и свет из дома напротив окрашивали его в золотисто-белый цвет. — Следить за тем, что делается снаружи, легче, если внутри нет света. Чтобы быть в курсе событий. Зачем ты пришла? — проворчал он устало.

Его странное настроение за это время не улучшилось.

Он находился в хорошей компании. Она и сама не знала, зачем пришла.

— Ты и вправду все усложнила для нас, Лиззи.

— Прости, я надеялась все упростить.

Он медленно поднялся, распрямив свою высокую фигуру. Он уже был в грубой рабочей одежде и все еще выглядел усталым. Но от ее слов все признаки усталости спали с него как плащ.

— Упростить? Не хочешь ли ты сказать, что пришла не для того, чтобы мучить меня своими разговорами о стрижке волос и других актах неповиновения?

Мучить его? Она не считала себя на это способной.

Но он продолжил, ошибочно приняв ее колебание за ответ:

— Я понимаю этот ажиотаж в Париже, где дамам отсекают волосы, прежде чем отсечь голову. А ля гильотин — так, кажется, это называется. — Он повернулся и жестом указал на комнату. — Заходи, Лиззи, окажи любезность.

Она сделала несколько осторожных шагов в залитую лунным сиянием гостиную. Большая часть домика садовника скрывалась за стеной огорода, Но этот угол выходил на восточный газон и к господскому дому. Среди бархатной зелени Гласс-Коттедж светился как фонарь.

Лязг металла о металл заставил Лиззи вздрогнуть и резко повернуться. Джейми стоял у письменного стола с парой ужасающе острых садовых ножниц.

— Постоишь или посидишь, пока я буду стричь?

— Нет! Я не для этого сюда пришла.

Она вдруг осознала с запоздалой ясностью, что пришла сюда, потому что хотела, чтобы он снова посмотрел на нее, как два часа назад в кухне Гласс-Коттеджа. Чтобы снова посмотрел на нее так, как будто что-то в ней было ему дорого. Как будто она была ему дорога.

Он направился к ней твердым шагом, но ей показалось, будто к ней приближается волк. Она уже чувствовала, как ее насквозь просвечивают его светлые, почти горящие, серые глаза. И даже испытала желание попятиться и броситься бежать со всех ног куда глаза глядят, но Поборола его.

— Тогда зачем ты пришла, Лиззи?

Он стоял так близко, что она ощущала на шее его обжигающее дыхание и запах его тела. Лавровишневой воды.

Лиззи про себя улыбнулась. От лакея не могло пахнуть лавровишневой водой. Глупая, нелепая мысль, но она ничего не могла с собой поделать. Она любила его Запах. Она любила его. И возможно, это был ее последний шанс сказать ему об этом.

— Под домом есть пещеры. Они ведут внутрь из скалы у бухты.

Он замер, изучая ее лицо.

— Я знаю, — сказал наконец.

— Что ж, хорошо. Я сама их обнаружила. В тот день, когда нашла… тебя. — Почему-то ей показалось важным сообщить ему об этом. Возможно, чтобы отдал ей должное. Как глупо. — У меня пока еще не было возможности исследовать их или начертить план, но, полагаю, это там вольные торговцы, твои контрабандисты, устроили свой тайник. Думаю, это объясняет, как Дэн Пайк пробрался в дом. И зачем.

И снова возникла пауза, прежде чем он ответил. По-видимому, оценивал ее, решая, можно ли ей доверить правду.

— Мы уже составили их план, Макалден и я. Фрэнсис Палмер тоже это сделал. Пещеры пустые и не ведут в дом.

— В самом деле? — В голосе Лиззи прозвучало разочарование. — Я была так уверена, что они соединены с домом. Но если нет, то как Дэн Пайк попал в дом, когда двери оставались на замке?

— Думаешь, мы не задавали себе этот же вопрос?

Боже правый. Ей не приходило это в голову. Она полагала, что, кроме нее и Магуайра, больше никто ничего не знает. Что же сказал ей Роксхем насчет того, что она очень умная женщина? Теперь она себя такой не считала.

— Тебе не кажется, что мы облазили в доме каждый дюйм? Обыскали все помещения от подвала до чердака в поисках тайника с оружием? Неужели ты не понимаешь, почему Макалден и моя команда хватались за любую бессмысленную, грязную работу, не пропускали ни единого рейса между домом и Нормандскими островами в попытке выяснить, кто управляет организацией Пайка? Кому так нужен Гласс-Коттедж, что они даже пошли на убийство Фрэнка Палмера и, возможно, замышляли убить тебя?

— Я не знала… Я… — И тут ее ударило… невидимой волной под колени. Ее пытались убить. Лиззи потребовалась вся ее воля, чтобы устоять на ногах. И подумать. — Мне кажется, тебе следует рассказать все Магуайру или позволить это сделать мне.

— Ах да, Магуайр. Почему ты доверяешь этому Магуайру, Лиззи? А тебе не приходило в голову, что он может быть одним из них? Главарем Головорезов. Тем, кто подослал к тебе Дэна Пайка, кто убил Фрэнка Палмера, перевез его тело через холм и сбросил в Дарт?

— Нет! Я знаю его всю свою жизнь. Он спас однажды мою жизнь.

Тогда после короткого молчания он произнес слова, которые, как удар кинжала, пронзили ей грудную клетку.

— Ты и меня знаешь всю свою жизнь.

В этом и состояла суть того, что произошло между ними: недостаток доверия был источником всех их бед и разногласий. При всей своей любви, они никогда друг другу до конца не верили.

Лиззи сделала первый осторожный шажок по пути к доверию.

— Я доверяла тебе безоговорочно. И всем сердцем хочу снова доверять.

— В самом деле? Но три дня назад ты мне не верила.

— Да. Это была ошибка. Мне следовало тебе поверить.

Он подошел ближе, так что она видела отблеск лунного света в его прозрачных глазах.

— А сейчас ты мне доверяешь?

— Нет, — прошептала она и увидела, как в его глазах сверкнула боль, столь острая, что она сама ощутила ее остроту. — Нет, Джейми. Я не верю тебе до конца, и не только потому, что ты все еще держишь в руке эти ужасные ножницы, но потому, что так смотришь на меня. — Она пригнулась к нему и поднесла губы к его уху. — Как будто сгораешь от желания сорвать с меня всю одежду до последней нитки и взять меня, голую, прямо здесь, на ковре.

Его тело напружинилось, и замерло дыхание в груди.

— И я надеюсь, — продолжила она, — что и ты, возможно, заметил, что говорит мой взгляд. Я тоже очень хочу сбросить с себя одежду и отдаться тебе прямо здесь, на полу этой комнаты.

Лиззи услышала, как упали ножницы, но он отступил на шаг назад. И те несколько дюймов пространства, образовавшегося между ними, стали для нее невероятной пропастью. И холодом пустоты без его тепла.

— Нет, — сказал он тихо, но твердо. — Не посреди пола. И не здесь. Ты моя жена, и я хочу владеть тобой в нормальных условиях, в хорошей постели.

Он взял ее за руку и повел бесшумно и медленно вверх по узкой лестнице в свою маленькую комнатушку с крутой крышей и мягкой узкой постелью.

— Ну вот, Лиззи, — только и сказал он.

Они раздели друг друга медленно и аккуратно, как давно женатая пара. Как пара, у которой впереди все время мира и нет нужды спешить и суетиться. Как семейная пара, которая выражает свою любовь, преданность и уважение в медленных, ленивых поглаживаниях и тихих, спокойных словах и наслаждается этим, растягивая время. Как супруги, давно выучившие наизусть, что говорить и делать, чтобы доставить друг другу высшее наслаждение.

И когда все закончилось и они насытились физическим обладанием, то лежали, обнявшись, в неподвижности, потому что некуда было спешить и нечего друг от друга скрывать.

Марлоу сжал руки, обнимая ее крепче.

— Лиззи, — произнес он как заклинание, как будто хотел привязать ее к своей душе.

Как будто мог удержать рядом с собой, тихую и мягкую, навеки. Но с Лиззи штормовые тучи никогда не заставляли себя ждать.

Она вздохнула глубоко и протяжно, и он приготовился услышать худшее.

— Так я себе это всегда и представляла.

— Представляла — что? — спросил он настороженно.

— Как это будет у нас.

— Умеренно эротично?

Он заключил в ладонь ее красивую грудь.

— Нет, то есть да, но я не это имела в виду.

— А что тогда?

Он уловил в ее словах налет грусти.

— Так я всегда представляла, как у нас с тобой будет это в первый раз. В твоей узкой постели в каком-то маленьком, уютном домике, где будем только мы вдвоем. И что я буду чувствовать после того, как ты в первый раз мной овладеешь…

Он повернулся набок и приподнялся на локте, чтобы видеть ее лицо. После затянувшейся паузы подсказал:

— Ты будешь чувствовать?..

— Полноту.

Марлоу ощутил в себе колодец нежности. О да. Это было ему понятно. Совершенно. Он убрал с ее лица прядь волос.

— И ты чувствуешь?

— Да, кажется, да.

Он с облегчением выдохнул, не сознавая, что до сего момента невольно задерживал дыхание. И погладил ее волосы, раздумывая над ее ответом, потом спросил:

— А до этого ты так не чувствовала?

— Нет. Я не понимала. Я думала, что ты должен дать мне что-то. Мне не приходило в голову, что у нас могут возникнуть такие разногласия, какие возникли.

Это было в высшей степени деликатное описание того, что между ними произошло. Но ему было куда важнее показать ей, что он понимает.

— Да, у нас были разногласия.

— Были. — Она снова замолчала, и он притянул ее, положив ее голову к себе на грудь, чтобы могла продолжить свои излияния. — А ты всерьез говорил об этом? О правительстве, государственной измене и моей… — она сделала паузу, чтобы проглотить в горле ком, — шее?

— Да. Прости. — Он еще крепче сжал ее руками, стараясь усмирить острое собственническое чувство, которое она вызывала. — Но я сделаю все, что в моей власти, чтобы этого не случилось. Чтобы тебе ничто не угрожало. Я защищу тебя.

Даже внезапный прилив откровения не мог изменить ее натуры.

— Я не нуждаюсь в твоей защите, — начала она е предсказуемой горячностью. — Я могу сама позаботиться…

— Лиззи, — перебил он, не в состоянии больше терпеть ее нелепые речи, — неужели ты искренне считаешь, что то, что ты делала, было благоразумно или эффективно? Как ты о себе заботилась? Таская повсюду с собой дробовик как третью руку? Подстрелив Дэна Пайка и ополчив против себя все сообщество контрабандистов? Не внимая добрым советам уехать в город и оставить этот проклятый Богом дом в покое?

Она упрямо тряхнула головой.

— Нет. Я не могу уехать из дому, это будет…

— Почему этот чертов дом так тебе дорог?

— Потому что принадлежал тебе, тупой ты осел! Потому что ты отдал его мне. Потому что ты дал мне все, о чем я когда-либо мечтала: розы, окна, звезды, черт тебя дери! Звезды! Ты заставил меня увидеть звезды.

Лиззи сопровождала свою речь эмоциональными тычками в его грудь, но попыток вырваться не делала.

Его улыбка родилась где-то в груди, и когда наконец достигла губ, он рассмеялся.

— Боже, моя милая, дорогая Лиззи, как же это безнадежно сентиментально.

Наверное, они оба дружно расхохотались бы, если бы имели возможность вздохнуть полной грудью. Он чувствовал, что она улыбается. Слышал это в ее голосе.

— Я скучала по тебе — тихо призналась Лиззи, но он расслышал бы это признание и в шумной комнате.

Он давно и страстно ждал этих слов.

— И я скучал по тебе, Лиззи.

Но для нее эти эмоции и сантименты были уже перебором.

— Как ты мог скучать по мне, когда никуда не уезжал?

На этот раз он уловил в ее голосе сомнение и невольно рассмеялся, потом поцеловал в макушку и, взяв прядь шелковистых волос, намотал на палец. Было странно разговаривать с ней в таком положении.

Заглянув ему в лицо, она осторожно спросила:

— Что ты собираешься делать теперь?

— Сегодня? Выполнять свой долг. — Он думал, что она должна была уже понять это, но хотел убедиться. — Вычислить, кто из гостей занимается контрабандой. Кто из них убил Фрэнка.

— А когда это задание будет выполнено?

Еще один пробный камешек.

— Получу новое назначение от Адмиралтейства. Надеюсь, менее секретное. На фрегат или какой-нибудь другой корабль, принимающий участие в военных действиях.

— А как же я? Мы с тобой и вправду женаты?

На этот раз он ощутил, как напряглось ее тело.

— Полагаю, это зависит от тебя, Лиззи. Я думал… — он запнулся, — я надеялся, что ты любишь меня.

— Может, и любила. — Ее голос прозвучал чуть слышно. — До того как ты начал мне лгать. Нет, не так. До того как узнала, что ты лгал мне. Ты все время лгал. Я только не знала.

— Не думаю, что ты меня простишь.

Напряжение в груди стало невыносимым. Он не мог сделать ни вдоха, ни выдоха.

— Ты так думал?

— Не знаю. Скорее, думал, что ты пожмешь своим элегантным плечиком и скажешь, что тебе все равно, что я сделал, лишь бы любил тебя.

Лиззи не проронила ни звука. Он чувствовал на груди щекотание ее ресниц. Она яростно мигала, пытаясь найти ответ. Или пыталась сдержать слезы.

— Ты можешь меня простить?

Напряжение в груди переросло в острую, неотступную боль.

— Ты оставил меня за решеткой, — прошептала она потерянным, тонким голоском. — Твой план, задание, или как там ты это называешь, закончилось для меня арестом и заточением в каземате. — Ее голос дрогнул. — Я не могу находиться дома, в своем собственном доме, больше нескольких часов. Я ненавижу замкнутые пространства. Ты знаешь, я даже не переношу езду в закрытом экипаже, и все же ты оставил меня в тюрьме на многие дни. Где я к тому же нахваталась всяких паразитов. Я никогда не жила в такой грязи и никогда не испытывала подобного унижения. А ты бросил меня там.

Она заплакала. Он чувствовал на коже теплую капель ее слез.

— Прости, Лиззи. Мне очень жаль.

Он действительно глубоко сожалел. И собирался это поправить. Он подарит ей будущее, о котором она мечтала, даже если это будущее будет без него.

— Я все искуплю. Обещаю. Я куплю тебе другой дом. Твой собственный. Дом из стекла, чтобы ты никогда не чувствовала себя взаперти.

— Но такой дом уже есть. Гласс-Коттедж. Поэтому я и люблю его. Поэтому не могу отсюда уехать.

Она продолжала его держать, продолжала обнимать за шею. И он вдруг осознал, что Лиззи его не отпустила, что не уходит, а остается с ним. И он продолжал держать ее осторожно и благоговейно, гладить ее спину и волосы, осушать поцелуями слезы, пока она не устроилась на его груди. Она его не бросила.

— Но дом — это всего лишь здание. Что, если нам придется поселиться в другом месте? Что, если я попрошу тебя жить со мной на борту корабля? Моего корабля.

— А ты попросишь, правда? Я скажу «да».

Милая, восторженная Лиззи.

— И этот дом не будет тебе нужен?

Ему хотелось убедиться наверняка. Он вспомнил, как хотел восхитить ее этим домом, чтобы она восхитилась им.

— Это не просто здание. Дом, думаю, был ответом. Моим ответом на мою неудовлетворенность.

— Лиззи, как могла ты быть неудовлетворенной? Тебе было дано все: семья, состояние, образование.

— По-настоящему мне это не принадлежало. Но принадлежало моему отцу. И когда я выросла, все, что якобы было моим, стало не моим, потому что я выросла.

— Я не понял. Как мог он забрать у тебя то, что уже дал?

— Просто взял и забрал. Меня больше не учили, не дали права выбрать собственную судьбу. И все потому, что я родилась женщиной. Единственное, что мне оставалось, чтобы не прослыть несносной старой девой, — выйти замуж. — Лиззи повернулась у него на груди, сопровождая каждое свое утверждение уколом маленького твердого пальчика. — И когда ты сделал мне предложение, как могла я отказать тебе и пройти мимо того, что само плыло мне в руки? Вот что такое был для меня этот дом — мой шанс.

— Твой шанс стать свободной?

— Да. Ты понимаешь? Единственный реальный способ для женщины пробиться в этом мире, в этом обществе — это выйти замуж. Меня такое положение никогда не привлекало, но мне нужно было, чтобы меня «сбагрили». Отец давал мне прекрасное приданое, но эти деньги не могли стать моими. Распоряжаться ими должен был мой муж. И я бы никогда их не получила, если бы не вышла замуж. И хотя отец никогда не говорил мне этого, я знаю, что он завещал имение, кроме доли матери, своему племяннику.

— Но такова жизнь. Так устроен этот мир, Лиззи. Ты должна радоваться тому, что он сделал для тебя. Мой отец дал мне только образование. Богатство и влияние мне предстояло заработать самому.

— Поэтому ты должен меня понять лучше, чем кто бы то ни было. С моим дальнейшим образованием было покончено, чтобы я не смогла самостоятельно создавать свое богатство. Этого боятся больше всего на свете: что женщина, по крайней мере моего класса, начнет жить своим умом, чтобы пробиться в этом мире. Они предпочли бы, чтобы она зарабатывала телом, хотя толкуют о морали.

— Не говори дурно о том, что делают наши тела. Для меня это священно.

Лиззи перевернулась на спину и уставилась в потолок.

— Я не представляла, до какой степени была зависима. Я все воспринимала как само собой разумеющееся. Никогда не думала, что все может исчезнуть. Что он может все отобрать. И мне ничего другого не останется, как выйти замуж, но я не обладаю счастливой способностью делать мужчин довольными собой.

— Позволь не согласиться. Ты делаешь меня очень счастливым, когда не делаешь невыносимо несчастным. Но можешь ли ты простить меня?

Она не сразу ответила. Закрыла глаза, чтобы подумать.

— Все зависит от тебя, Джейми. На днях ты напомнил мне о моем обещании. Любить и почитать. Почему не делал этого сам? Почему предпочел использовать меня? Почему поставил свой долг выше меня?

— Потому что получил это задание до того, как подумал о тебе, — ответил Марлоу без запинки. — Нет, не так. Когда мне было приказано вернуться в Дартмут, я ни о чем другом не думал, кроме как о тебе. Ломал голову, как использовать свое положение, чтобы получить тебя. Чтобы вернуть. Ты была всем, что мне было нужно. Всем, что я когда-либо любил. И поначалу казалось, что мы оба получим то, чего больше всего хотели. Только я не учел цену, какую придется заплатить тебе и моим родителям. Я полагал, что потом все как-нибудь уладится. Но тут тебя арестовали. — Он откатился от нее и провел рукой по лицу. — Ничто в моей жизни — ни приказы, ни битвы, ни потери — не стоило мне так дорого, как твое нахождение за решеткой. Ничто на земле не было таким тяжелым испытанием для моей решимости. Ничто. Потому что я никогда не думал, что так полюблю тебя.

Глаза Лиззи заблестели слезами, и он осторожно смахнул их пальцем.

— И я не могу поклясться тебе, что в будущем ничего подобного больше никогда не приключится. Потому что ты — это ты, а я — это я, а мы, похоже, оба обладаем незавидным талантом Попадать в переделки. Но я сожалею обо всем, что произошло, и положу всю жизнь, чтобы искупить свою вину. Буду о тебе заботиться и оберегать. И никогда не оставлю одну, если ты простишь меня и позволишь остаться.


Глава 22

<p>Глава 22</p>

Джейми провожал Лиззи в холодной ночи назад через лужайку, обхватив одной рукой за плечи. Они дошли до библиотеки, где она оставила задвижку открытой, прежде чем выскользнуть из дома, чтобы быть с ним. Когда они достигли террасы, она повернулась к нему, и он нежно поцеловал ее в губы. Она прислонилась к широкой дверной створке и притянула его к себе, впитывая остатки его жара и тепла. Его любви.

— Попытайся немного поспать, — сказал он, целуя ее на прощание в лоб, и ушел в темноту сменять Макалдена.

А она осталась стоять, прижавшись спиной к двери, и смотрела, как он уходит в первых проблесках зари. Когда перестала его различать, открыла широкие французские двери и проскользнула внутрь, подавляя зевок. Наверное, ей удастся поспать еще несколько часов, прежде чем снова придется играть свою роль. Будучи хозяйкой, она могла задавать тон. Большинство ее знакомых женщин из общества никогда не вставали раньше полудня.

— Должен признаться, что разочарован. Встречаться тайком с лакеем? В самом деле, миссис Марлоу, как это вульгарно. Вот она, мораль кошки. Проявляется даже у такой молодой, недавно понесшей потерю вдовы, как вы.

Испуг Лиззи, пока Роксхем распекал ее, быстро рассеялся. При первом звуке его голоса ее рука взметнулась к груди, но сердце уже восстановило нормальный, ровный ритм. Стрельба из-за угла была его обычным стилем поведения, а вот их взаимоотношения вызывали недоумение.

— Роксхем. Я вас не видела.

— Разумеется, нет. Да и как могли, обнимая лакея?

— На самом деле он землекоп. — Лиззи ощутила себя настоящей распутницей. — Мне нравятся такие крепкие, близкие к природе парни.

— Правда? С грязными ногтями? Как мерзко.

— Как вы заметили, мистер Роксхем, я вдова. И мои предпочтения никого не касаются, кроме меня самой.

— Справедливо, но не могу не задаться вопросом: ваш вкус испортился, потому что живете вдали от города, потому что сами опустились и стали деревенской бабой, или предпочли жить вдали от города, чтобы удовлетворять свой испорченный вкус?

— В чем смысл этих элегантных нападок, мистер Роксхем, и есть ли он вообще? Я в самом деле устала.

— Да. — Он встал перед ней, — Я пришел сюда давно и специально ждал. Ждал долго. Потому что думал… — Он сделал паузу и покачал головой, тщательно взвешивая слова. — Я думал, что вы и я… обладаем определенной душевной тонкостью. Вы вдова, только что перенесшая потерю, и очень молодая. При таких обстоятельствах, полагаю, следует сделать определенные скидки. Я надеялся, что, может, вы позволите, чтобы вами руководила более зрелая и мудрая, более опытная рука. Моя.

Возникло неловкое молчание, в течение которого Лиззи отчаянно подыскивала ответ.

— Мистер Роксхем, я… смущена.

Она старалась сохранить по возможности вежливость тона. Джентльмен, делающий драматическое предложение на заре, обязан иметь чувствительную душу. Особенно если этот джентльмен почти назвал женщину, которой делал предложение, проституткой. Это было явно нелегко. А она слишком устала, чтобы ссориться.

— Вы, случайно, не предлагаете мне стать вашей любовницей?

— Я сказал: моя рука, кузина Элизабет. Моя рука.

Должно быть, он испытывал очень серьезные финансовые затруднения. Раздумывая, что бы такое ему ответить, Лиззи пристально рассматривала потолочные балки. Деревянные карнизы покрывала красивая резьба из завитков с цветами и личиками. В углу рядом с рамой французских дверей было вырезано в форме лепестка лицо Зеленого Человека, языческого бога леса, которое ей особенно нравилось. Но маленький зеленый джентльмен не имел что сказать или посоветовать при данных обстоятельствах.

Так что сказать Лиззи и вправду было нечего, разве что: «Нет, спасибо». И дать какое-либо объяснение она тоже не могла. «Прости, но твой кузен, мой муж, не умер, а жив и был со мной всю ночь». Это лишь усугубило бы дело.

Правда, затруднительное предложение дало бы ей удобный и правдоподобный предлог для освобождения территории и переселения в Хайтон-Хаус, в Лондон или Манчестер — в любое удаленное место, где никто не обвинит ее в подстрекательстве к государственной измене.

Все же сделать деликатный отказ ей еще предстояло. Тем временем первые теплые отблески зари уже переползли через скалы и легли на траву, позволив Лиззи яснее различать черты лица Роксхема. Он стоял, прямой и неподвижный, с сжатыми за спиной кулаками, и ждал. Ждал ее ответа.

Как могло прийти ей в голову, что он похож на Джейми?

— Мистер Роксхем, вы оказываете мне своим предложением незаслуженную честь. Мне жаль, но я не могу его принять. А теперь прошу меня извинить. Я должна остаться одна.

Он не понял намека и не отступил с высокомерным достоинством, как должен был. Он ничего не сделал. Но остался стоять в нагнетаемой тишине.

О Господи. Ситуация становилась неловкой. Теперь он наверняка наговорит ей всякой всячины, не приличествующей джентльмену, и она ответит тем же и никогда не пожалеет об этом. Все же следовало попытаться.

— Мистер Роксхем, мне очень жаль, но я устала. Ночь была такая длинная и утомительная. Весь месяц был трудный, разве вы не знаете?

Солнце продолжало свое медленное восхождение к вершинам деревьев. Несмотря на то что эта часть дома находилась на северной стороне, золотистый свет утра согревал богатые тона деревянных панелей, делая Комнату особенно прелестной. Лиззи знала, что будет отчаянно скучать по Гласс-Коттеджу. Как будет отчаянно скучать по Джейми. Но она поступит так, как он просил: уедет, предоставив остальное ему. Пока. Это все, что она могла обещать.

Но еще был этот Роксхем, который и не думал трогаться с места. Лиззи чувствовала, как в затылке у нее, у самого основания черепа, начинается слабая пульсация головной боли, и, расправив плечи, прогнала ее прочь.

— Красивая комната, правда? — сменила она тему. — И дом в целом. И все так чудесно сочетается, вы не согласны?

— Дом великолепный.

Милое допущение. Уже кое-что. Гораздо лучше той части, когда он почти обозвал ее проституткой. Нужно просто придерживаться архитектурной темы, чем она и займется на ходу. И если Роксхем не уйдет, уйдет она.

Лиззи отошла от широких французских дверей и направилась к открытой двери, ведущей в коридор. Побеленная известью рама дверного проема была так же широка, как и остальные. Там она заметила еще одно вырезанное личико, которого не видела раньше.

— Какая прелесть, — обронила она. — Я раньше его не замечала. Какая красивая, тонкая резьба. Мне она всегда нравилась; вам, несомненно, тоже?

— Вы… вы мне отказываете?

— Мистер Роксхем, я только что овдовела, причем большую часть времени провела в несправедливом заключении.

Он покраснел. На его щеках зарделись два ярких пятна. Возможно, он забыл об этом маленьком изъяне в биографии своей потенциальной супруги.

— Мне еще слишком рано принимать решения относительно моего будущего. Еще нужно время, чтобы прийти в себя.

— А чтобы выйти замуж за моего кузена, времени не требовалось.

— Вы правы. Мы не стали мешкать. И об этом решении я пожалела.

На самом деле через это сожаление она перешагнула не далее как прошлой ночью, только знать об этом Роксхему не следовало. А ей как-то нужно было выпутаться из этой нелепой ситуации.

— Мистер Роксхем, пожалуйста, прошу меня понять, и доброго вам утра.

И Лиззи закрыла дверь перед его носом.

Опасаясь, как бы Роксхем за ней не последовал, она заторопилась вверх по лестнице, затем по коридору к себе в спальню, размышляя на ходу, что такого никак не ожидала. Столь странного предложения.

Должно быть, он испытывал страшную нехватку денег. Магуайр подтвердил, что карманы Роксхема абсолютно пусты. А то, как она тратила деньги на Гласс-Коттедж, было равнозначно рекламе для местных игроков: богатая вдовушка внаем.

Лиззи упала на кровать. Но заснуть не могла, хотя ее тело от усталости практически дрожало. Что за ночь!

Желая посмотреть, не оставила ли миссис Таппер стакан воды на ночь, Лиззи повернула голову. Вот он стоит на обычном месте в углу буфета: графин и стакан на подносе.

С протяжным страдальческим вздохом Лиззи спустила ноги с кровати в надежде, что большой глоток холодной воды спасет ее от пульсирующей в голове боли. Это от усталости, не от спиртного. Крутясь весь вечер как белка, в колесе, она не имела возможности выпить лишний глоток вина или шампанского.

Протянув руку за стаканом, она снова его увидела, другое маленькое личико, вписанное в вязь резьбы, на этот раз в створе раковины. Лиззи наклонилась, чтобы разглядеть получше его смеющуюся, озорную физиономию.

Интересно, почему они разбросаны по всему дому? По-видимому, тот, кто изначально строил его, сам имел восхитительно озорное чувство юмора, раз населил дом этими очаровательными бесенятами. Казалось, будто над ней смеется дух этого места.

Внезапно у нее возникло странное ощущение дрейфа в холодной воде или парения в воздухе, когда ускользает опора. Уставившись на резьбу, Лиззи мысленно повторяла свои собственные слова. Дом смеялся над ней.

Неужели все так просто?

Она огляделась по сторонам. Створные переплеты на окнах придавали стенам глубину. Прямо под спальней внизу находилась библиотека. И она сейчас стояла прямо над широким дверным переплетом, к которому прислонялась сегодня утром спиной. Прямо над первой резьбой, которую она заметила. С Зеленым Человеком.

Лиззи обхватила маленькое личико в раковине вдруг ставшими липкими от волнения пальцами и нажала. Ничего не произошло. Тогда попробовала надавить вверх, вниз и в каждую из сторон. И снова ничего. Может, она ошиблась и дом смеялся над ней по другому поводу? Тогда Лиззи зажала между пальцами маленький носик крошечного создания и повернула.

Раздался отчетливый щелчок. И Лиззи медленно и осторожно отодвинула от стены весь буфет. Он громко застонал и заскрипел на петлях. Механизм давно не смазывали.

Это был тот самый звук: скрип петель. Звук, который донесся из библиотеки в ту ночь, когда в дом забрался Дэн Пайк. Должно быть, зацепил скрипучую панель в переплете створа библиотеки. Лиззи заглянула в темное пыльное пространство за стеной. Какое открытие! Узкий грязный проход вел в дыру в полу. Нет, не в дыру, а в лаз с лестницей в дальнем углу. Она вела как наверх, так и вниз.

Лиззи исследовала заднюю стенку буфета, чтобы понять, как панель открывается изнутри. Сходя с ума от возбуждения и восторга, она все же сохранила достаточно здравомыслия; чтобы не запереть себя случай но в собственных стенах. При мысли оказаться запертой в замкнутом пространстве у нее даже сжалось и глухо застучало сердце.

Оставив первый шкаф открытым, она прошла к другому углу, где точно в таком же месте нашла вырезанное с не меньшим тщанием личико в цветке и повернула его. Шкаф тоже открылся. Господи, это напомнило ей пещеры в скале. Дом, похоже, был весь ими нашпигован. Но этот ход, как оказалось, никуда не вел. Укромное место, где можно было спрятаться. Надежное убежище.

Но другой как пить дать вел вниз, в библиотеку, в помещение, в котором начались все ее беды с Дэном Пайком и с братством контрабандистов.

Лиззи опрометью ринулась вниз по ступенькам, ворвалась в библиотеку и подлетела к Зеленому Человеку. Схватив за его Длинный заостренный нос, слегка ущипнула.

Выкрашенная известью деревянная панель под книжным шкафом с громким скрипом распахнулась. Лиззи пригнулась и заглянула внутрь. На этот раз она его четко увидела — металлический запорный механизм. Переместившись в образовавшееся пространство, она дотянулась до него рукой. Вторая дверная панель открылась наружу. Лиззи выползла на террасу библиотеки. Маршрут следования Дэна Пайка, похоже, она установила.

Весьма обещающее начало.

— Миссис Марлоу?

Взвизгнув, Лиззи подпрыгнула и разразилась нервным смехом. Это был всего лишь Роксхем. На том же месте, где она его оставила. Потерянный, он сидел в кресле в обнимку с бренди.

— Мистер Роксхем, вы меня прости те, но я только что сделала поразительнейшее открытие.

Он поднялся и подошел к ней, уставившись в изумлении на открытые панели. Вот зануда. От него нужно было избавиться. Немедленно.

— Мистер Роксхем, да. Мне нужна ваша помощь. Позовите мистера… — Она едва не сказала «мистера Марлоу». Господи. — Мистера Магуайра. Хотя нет, не утруждайтесь.

Она увидела Джимса, бредущего по лужайке на кухню завтракать.

— Джимс, — крикнула она и замахала руками, чтобы привлечь его внимание. — Приведи мистера Магуайра.

Мальчик остановился, повернулся к конюшне, затем — снова к Лиззи.

— Я не знаю, где он, мэм, — прокричал он в ответ.

— Тогда найди его, — велела она, не понижая голоса.

Лиззи вернулась в библиотеку через французские двери и отыскала резьбу на противоположной панели. Когда панель открылась, Лиззи увидела, что проход за книжными полками был больше и шире и вел к лестнице и угловому шкафу в ее спальне и еще имел узкие ступеньки, уходящие вниз. Отправиться туда она, разумеется, не могла. Во всяком случае, одна.

Роксхем все еще стоял где был, в неподвижности, как статуя, и таращил на нее глаза.

— Мистер Роксхем, не окажете любезность привести сюда управляющего мистера Таппера? Вы знаете дом. Он, вероятно, на кухне. Скажите ему. Он будет знать, что делать.

Роксхем выглядел почему-то нерешительным.

— Мистер Роксхем, я прошу, чтобы вы привели ко мне мистера Таппера. Мне нужно дождаться здесь мистера Магуайра.

— Что здесь происходит, Джереми?

К ним присоединилась неожиданно рано вставшая с постели леди Мэри Роксхем.

Прелестно. Ожидать ничего хорошего не приходилось. Если так пойдет и дальше, Лиззи придется водить экскурсий по подземным коридорам Гласс-Коттеджа, кишащим, как римские катакомбы, потрясенными пилигримами. Но все ее гости находились под подозрением.

И идея эта была не самой лучшей.

— Она нашла коридор.

Леди Роксхем проскользнула мимо сына, чтобы взглянуть поближе.

— Как?

— С помощью резных панелей на стенах.

Леди Роксхем приблизилась к Лиззи и заглянула в пыльный сумрак. Выражение ее птичьего лица не имело ничего общего праздным любопытством.

— Поразительно, правда?

Лиззи переместилась В сторону дверей, ведущих на лужайку.

— Кто еще знает? — спросила леди Роксхем сына, проигнорировав Лиззи.

— Никто. Пока.

— Принеси свет. Подсвечник на столе. Зажги его от фитиля на каминной полке. Да поторопись.

— Леди Роксхем, я понимаю ваше возбуждение, правда, и разделяю его. Но не стоит суетиться.

Еще миг, и она будет за дверью, на лужайке, где сможет позвать на помощь.

— Молчать, — рявкнула леди Роксхем через плечо. — Давай мне. Быстро. — Она взяла свечи из рук сына. — Теперь веди ее сюда.

Не успела Лиззи сказать леди Роксхем, чтобы сама заткнулась и проваливала отсюда ко всем чертям — благо стояла у порога ада, — как Роксхем грубо схватил ее и затолкал в проход. Он оказался проворнее, чем она думала. Видно, недооценила его. Она недооценила их обоих. Леди Роксхем последовала за ними и закрыла дверь.

Сердце Лиззи гулко застучало. Боже, здесь было как в дартмутском каземате. Только хуже. Коридор был уже, она могла дотянуться до стен с обеих сторон. Воздух был влажный и застойный. Единственным источником света служили свечи в руках леди Роксхем.

— Вот возьми.

Леди Роксхем передала большой подсвечник сыну. Высокому, похожему на Джейми, Роксхему. Он продолжал цепко и больно держать ее за руки.

— Отведи ее вниз. Да пошевеливайся.

Роксхем повиновался и потащил Лиззи за собой к лестнице, в то время как Мэри Роксхем толкнула ее сзади в спину. Позволив по глупости, чтобы ее сюда затолкали, Лиззи решила, что это место не хуже других для оказания сопротивления. Терпеть грубое поведение леди Роксхем она не собиралась. Еще чего! С трудом верилось, что это сестра жены приходского священника.

— Не толкайте меня, — прошипела Лиззи и, хотя Роксхем все еще держал ее за руки, лягнула даму изо всех сил ногой в живот.

Леди Роксхем отлетела к стене.

— Не трогай мою мать.

Роксхем в ответ больно пнул Лиззи, и она ударилась плечом о стену. Лиззи в отместку яростно ткнула его локтем под ребра и услышала, как он споткнулся на ступеньках.

В сжатом пространстве стен их потасовка выглядела как драка огромных крыс из-за крошки сыра. Так они вмиг всполошат весь дом. Почему бы и нет? Лиззи издала душераздирающий крик.

— Заткнись, — тявкнула из-за спины леди Роксхем.

Следом раздался отчетливый металлический звук взводимого курка.

Это леди Роксхем вынула пистолет. В тусклом колеблющемся свете его ствол подмигнул Лиззи смертоносной ухмылкой.

— Вниз. Живо.

Они начали спускаться. Лиззи для устойчивости расставила руки в стороны и шла, касаясь стен.

Это был очень длинный спуск вниз. Она насчитала шестьдесят две ступени. Первые двадцать восемь, из дерева, вели их строго вниз, под музыкальную комнату, как она прикинула. Затем стены коридора сменились на каменные, и они продолжили путь по ступеням из камня, которые уходили вправо и вниз. Затем по другому узкому коридору, прорубленному в скале, они перешли на более короткую винтовую лестницу, закручивающуюся влево. Она привела их к толстой дубовой двери с металлическими заклепками.

— Впереди дверь, — крикнул Роксхем через плечо. — Но нет ручки.

— Она сломана, — констатировала леди Роксхем.

— Сломана? — отозвался эхом ее сын. — Тогда как мы пойдем дальше?

— Мы не пойдем.

— Тогда зачем мы сюда пришли, если не можем выйти?

— Мы можем вернуться тем же путем, каким сюда пришли. Но сначала ты должен ее убить.

Тем временем мозг Лиззи тщательно прорабатывал информацию. Леди Мэри хорошо знала расположение коридоров, в то время как ее сын не знал. Значит, не был здесь раньше. Но убийственный приказ мгновенно вернул внимание Лиззи к леди Роксхем.

— Убить ее?

Роксхем с неподдельным ужасом взглянул на стоявшую между ними Лиззи. Вряд ли, усомнилась Лиззи, он известил мать о своих последних матримониальных планах, имеющих целью поправить финансовое положение.

— Я не хочу ее убивать.

— Но ты же не думаешь, что это сделаю я? Последнего убил ты.

— Случайно, черт подери. Он ударился головой о каменный пол.

— Да, не успев сказать, что сделал, чтобы вывести из строя механизм. Отличная работа.

Лицо Роксхема приняло страдальческое выражение. Очевидно, он искал обходной путь. Закончив объяснения, мать протянула ему пистолет и, забрав большой подсвечник, зажгла свечу, потухшую, когда Лиззи ее толкнула, затем отдала свечу сыну.

— Застрели ее. Здесь никто не услышит. А тело мы вынесем, когда приведем сюда Пайка и остальных, чтобы открыть дверь.

— А вы не боитесь, что меня будут искать?

Леди Роксхем облила ее неистовством своего ледяного взгляда.

— Пусть хоть обыщутся.

Лиззи хотела было сказать, что о тайном ходе уже наверняка знают Магуайр, Джейми и все слуги в доме и как пить дать уже спешат ей на помощь, но передумала, опасаясь переборщить с информацией и толкнуть леди Роксхем на крайность. Нет, лучше попытать счастья с Роксхемом. По крайней мере он хорошо к ней относится, раз высказал намерение жениться. И похоже, искренне не желал в нее стрелять.

Итак, леди Роксхем она не сказала ни слова, решив разыграть гамбит с ее сыном.

— Мне кажется, я знаю, как ее открыть. — Повернувшись к нему спиной, пошла, чтобы не быть неподвижной мишенью, подбирая на ходу правильные слова, — Все эти хитрости и уловки — они как головоломки. Их полно в доме, хотя все разные. Но находятся справа вверху.

И тут она увидела то, что искала. Гладкий камешек, прилипший к небольшому выступу в стене.

— Вон он, — сказала она, показав Роксхему, но дотянуться до него сама не могла.

Теперь она знала о человеке, построившем Гласс-Коттедж и все эти пещеры, две вещи: он был высокого роста и имел странное чувство юмора. Неудивительно, что миниатюрная леди Роксхем находилась в данном случае в невыигрышном положении.

— Попробуй сам достать. Я не могу дотянуться. А я подержу свечу.

Но Роксхем проявил осторожность.

— Отойди в сторону.

— Брось, Роксхем, ты же не думаешь, что я рискну что-то предпринять. Я знаю, что ты не застрелишь меня, что бы твоя мать ни говорила.

Но все же Лиззи отступила. Если сумеет оказаться по другую от него сторону, то затушит свечу и бросится наутек. Шестьдесят две ступеньки. Первые две — направо. У нее получится.

Но ее замысел, очевидно, отразился на ее лице.

— Нет, иди сюда.

Роксхем притянул ее спиной к своей груди и приставил к виску ствол пистолета.

У Лиззи оборвалось сердце. Господи, неужели он это сделает?

Роксхем дотронулся до выступающего камешка, Он оказался местом крепления длинной цепи, исчезающей в стене. Роксхем потянул цепь. Дверь со скрипом начала подниматься вверх, как подъемные ворота. Она и была на самом деле миниатюрными подъемными воротами.

Оторвавшись, от грязного пола не более чем на пять дюймов, ворота замерли. Роксхем снова потянул цепь, приложив чуть больше силы. Слева что-то блеснуло, подмигнув Лиззи отраженным светом. Роксхем отпустил цепь и снова с силой дернул. Огонек мигнул еще раз.

— Я думаю…

Лиззи осеклась. Что-то торчало в узкой щели между воротами и каменной стеной. Она даже видела что. Перо. Тонкая медная ручка с металлическим пером на конце. Дорогая. Из магазина канцелярских принадлежностей. Должно быть, принадлежала Палмеру. Вероятно, это имела в виду леди Роксхем, когда обмолвилась, что Палмер намеренно вывел механизм из строя.

Но если Лиззи скажет об этом Роксхему, они смогут открыть дверь и пройти дальше, где он ее застрелит. Можно было швырнуть в него зажженную свечу и попытаться протиснуться в щель под воротами, но тогда она окажется в каменной ловушке по другую сторону двери, Лиззи не знала, что и делать.

Роксхем еще сильнее прижал дуло к ее виску.

— Как она открывается?

— Неужели ты не понимаешь, что я сама только что обнаружила эти проходы и ни черта о них не знаю? Но думаю, что дверь застряла, — пробормотала Лиззи.

— Очень хорошо, — отозвался он с сарказмом в голосе, но Лиззи уловила, вернее, почувствовала, что он задумался.

— Роксхем, зачем ты просил меня выйти за тебя замуж?

— А ты обрадовалась? Не обольщайся. Потому что ты богата. У тебя деньги моего ублюдка-кузена и этот дом, который должен был стать моим. Женитьба на тебе решила бы две проблемы: мою и матери.

— О, — понимающе кивнула Лиззи, — В этом есть смысл. Я, правда, полагала, что, возможно, ты питаешь какие-то чувства…

Слегка повернувшись, она краем груди, обольстительно обнаженной в глубоком вырезе, скользнула по его руке.

И ощутила, как он окаменел, сразу сверху донизу, как бы выразился Магуайр. Лиззи снова шевельнулась, перенеся вес в другую сторону, чтобы провести грудью по его второй, поднятой руке, в которой он держал цепь.

— Может, мы… придем к пониманию?

Он по-прежнему выглядел нерешительным и оставался скованным, как утром. Правда, сжимал ее уже не так сильно. Пользуясь возможностью, Лиззи развернулась к нему лицом. Взглянув на нее сверху вниз, он уперся взглядом в кремовые округлости плоти.

— У тебя и вправду натура кошки.

В его словах сквозило презрение, но тело отреагировало иначе. Стало твердым.

— Не буду спорить. А ты твердый. И если дело лишь в несостоявшейся сделке, почему бы тебе не расстегнуть брюки и не показать предмет торговли?


Глава 23

<p>Глава 23</p>

Роксхем, отпустив цепь, взялся за ширинку брюк. Лиззи отступила назад и, прикрыв глаза, прислонилась к подъемным воротам. Но стоило ему опустить взгляд, чтобы вынуть объект ее интереса, как она лягнула в то самое место со всей силой и злостью, на какую была способна. Роксхем перегнулся пополам, и она с размаху нанесла удар подсвечником по его руке с пистолетом, так что он уронил оружие. Свеча тоже выпала и откатилась в сторону, но не погасла. Лиззи снова саданула его ногой, на этот раз в голову. Роксхем покачнулся, но не упал. Слишком она была мала, чтобы с ним справиться. Времени для других действий не было. Бросившись на землю, Лиззи схватила пистолет и протиснулась под приподнятую дверь.

Первое, что ее поразило, — полная темнота. Второе — зловоние. От ужасного смрада выворачивало наизнанку. Влажные, липкие испарения забивали нос и горло. Прильнув к стене с Дверью, чтобы он ее не увидел, если решит заглянуть под ворота, Лиззи прошла немного вперед и стала ждать, когда ее глаза привыкнут к тусклому свету, исходившему от свечи на полу по другую сторону двери.

Но свет был слишком слабым, а тьма — слишком густой, Роксхем продолжал стонать и возиться. Она слышала его прерывистое дыхание, пока он пытался прийти в себя от боли. Потом свет и вовсе померк. Очевидно, он подобрал свечу.

Лиззи переместилась вдоль стены вправо. Стена явно была высечена в скале. Проведя рукой вверх, Лиззи определила на ощупь, что стена кверху закругляется. Значит, высота потолка не превышала шести футов. Она осторожно передвинулась правее.

Роксхем что-то делал. По-видимому, искал стопор, заклинивший механизм, водя свечу вдоль швов, потому что свет то и дело пропадал.

Зацепившись за что-то ногой, Лиззи наклонилась и нащупала сверток, накрытый тканью, затем нашла пуговицу, а ней — другую. О Господи всемилостивый на небесах. Это было тело. Отсюда и зловоние. Разлагающийся труп.

Но не Фрэнки Палмера, обрадовалась Лиззи, вспомнив, что его вытащили из Дарта. Значит, кто-то еще. Ее колотило от страха. Не отдавая себе отчета, Лиззи перепрыгнула через тело, чтобы продолжить путь вдоль стены. И наткнулась справа от себя на высокий штабель деревянных ящиков. Она проследовала вдоль ряда, насчитав на ощупь пять ящиков в длину и высоту. Значит, всего не меньше двадцати пяти. С оружием. Наверняка. Она померила приблизительно длину ящиков. Они были длинные, как винтовки. Да.

Дверь заскрежетала, Роксхем медленно поднимал ее, отвоевывая с каждым разом по дюйму. Еще чуть-чуть — и он ее откроет.

Лиззи могла бы спрятаться за ящиками, если бы обнаружила щель, но они плотным рядом стояли у стены. Он все равно ее найдет.

И тогда ей придется в него выстрелить.

Она уже стреляла в человека и могла снова это повторить. Все у нее получится, хотя это и не ее охотничье ружье. Присев на корточки у края штабеля, Лиззи попыталась взвести курок, оттянуть его, но ничего не вышло. Спусковой механизм не поддавался. По-видимому, забился песком, когда она проползала под дверью.

Вот дерьмо. Что за невезение.

Придется его ударить и бить сильно, наверняка, чтобы свалить с ног и проскочить мимо на выход в надежде, что леди Роксхем не залегла на другом конце в засаде, что Джейми, Магуайр или кто-то там еще с ней уже разделались.

Осторожно ступая по песку, чтобы не споткнуться о другие трупы, если они здесь были, Лиззи остановилась справа от двери. Нет, лучше слева. Его правая рука наверняка сильнее, и он возьмет свечу в левую. Значит, слева он будет чуть хуже видеть. Но все, включая механизмы, находится справа — следовательно, и смотреть он будет вправо.

Метнувшись на другую сторону, Лиззи прижалась спиной к стене.

Ее вновь охватило уже знакомое чувство дрейфа в ледяной воде. Ее холодные руки от нервного напряжения покрылись липким потом. Лиззи вытерла их о юбки и крепко стиснула ствол пистолета.

Дверь приподнялась еще чуть-чуть и потом резко взлетела вверх. Роксхем с неуверенным видом продолжал держать цепь в руке. Левую руку со свечой он вынес вперед, но ни шага не сделал. Затем последовал металлический лязг. Он выпустил цепь из рук. Лиззи вжалась спиной в камень, чтобы стать как можно меньше.

Казалось, прошла целая вечность. Он двигался очень медленно и очень осторожно, держа левую руку высоко впереди. Первым появилось его запястье, затем вся рука и плечо, потом загривок и, наконец, голова: Лиззи замахнулась, чтобы огреть его рукояткой пистолета по затылку, но он в этот момент резко повернулся влево, толкнув ее левой рукой к стене. Но она все же успела его ударить, и он осел на пол, запутавшись ногами в ее юбках.

Упав вместе с ним, она снова и снова наносила ему безжалостные удары.

Из коридора громыхнул выстрел. У самого ее уха отвратительно взвизгнула пуля, и запахло едким дымом.

Это леди Роксхем появилась в проходе с подсвечником в руке. Маленькая безобразная Медуза.

Лиззи лежала на полу, припечатанная тяжелым, безжизненным телом Роксхема Она попыталась его оттолкнуть, но его ноги безнадежно запутались в ее подоле. Она изо всех сил старалась вырваться из плена.

Бросив ставшее бесполезным оружие, леди Роксхем наступала на нее по коридору, как разъяренная фурия. Лиззи отчаянно тянула и дергала юбки, но они не поддавались. Леди Роксхем, тяжело дыша, уже возвышалась над ней. Капавший с ее свечи воск обжег Лиззи лицо.

Она помрощилась. Черты леди Роксхем внезапно просветлели. Очевидно, ее осенила гениальная идея.

— Леди, — изрыгнула она, — ничего не должна делать сама, но для тебя я сделаю исключение.

С этими словами она наклонилась к Лиззи, собираясь швырнуть горящие свечи ей в лицо, но Лиззи, отпустив свои юбки, схватила подол ее платья и дернула что было сил.

Леди Роксхем рухнула на пол. Подсвечник упал на песок за ее спиной.

— Лиззи! Лиззи! — донесся из дальнего конца коридора зов.

Джейми, это был Джейми. Слава Богу, Джейми спешил ей на помощь.

Но Лиззи это не остановило. Она шарила в песке, пытаясь найти что-то, что могла использовать в качестве оружия. Но ничего не могла найти. Дрыгая ногами и извиваясь, она все еще оставалась лежать, придавленная тяжестью тела Роксхема. И с пустыми руками.

Когда леди Роксхем, отдышавшись, попыталась встать, Лиззи, набрав полные горсти, швырнула песок ей в глаза.

И выиграла несколько бесценных секунд. Она снова дернула юбки, и дорогой муаровый шелк не выдержал и с треском разорвался. Она освободила ноги.

Тут в проходе появился свет, и коридор наполнили люди. Джейми, мистер Таппер и даже лакей Стивен. Но она видела только Джейми. Он сразу бросился к ней.

— Лиззи.

Он пожирал ее глазами.

— Все хорошо. Но берегитесь ее, — указала Лиззи на леди Роксхем.

Джейми прижал Лиззи к груди. Остальные мужчины окружили леди Роксхем, которая медленно поднималась на ноги. В комнате от фонарей стало светло.

В маленькой, вырубленной в скале пещере содержался целый склад ящиков с клеймом собственности британского правительства. Оружие британской армии. И три мертвых тела. Судя по наружности, контрабандисты. Вероятно, убитые лейтенантом Фрэнсисом Палмером. Но об этом Лиззи расскажет Джейми позже. Времени у нее теперь было предостаточно.

А пока ей хотелось лишь чувствовать на талии его руку и тяжесть дробовика в своей ладони, который передал ей Джейми.

— Ты забыла это, — только и произнес он.

— Спасибо, — пробормотала она у него на груди.

Только Джейми мог вручить ей оружие как драгоценность.

— Спокойно, Лиззи. Все кончено.

Джейми всегда знал, что сказать.

Остальные тем временем проявили интерес к другой подъемной двери на противоположном конце помещения. Она была побольше, но ее конструкция в общих чертах повторяла конструкцию двери поменьше. Таппер подошел к ней и остановился.

— Как она открывается?

Все посмотрели на Лиззи.

— Откуда мне знать? — Но ведь это был ее дом. Она обвела взглядом стены. — Все устройства до сих пор находились справа. Может, какие кольца? Там есть кольца для ламп или факелов. Попробуйте их. Покрутите, потяните. Какое-нибудь да сработает.

И сработало. Второе слева, а не справа на этот раз. Железное кольцо, когда его повернули, а затем потянули, запустило блочный механизм, который поднял тяжелую дверь. За ней стояли с тремя лампами и в мокрых сапогах Макалден, Магуайр и юный Джимс. Прилив, должно быть, был высокий. Занятая делами накануне, Лиззи забыла о приливе.

— Тетя Мэри, — обратился Джейми к своей тетке.

Леди Роксхем не удостоила его ответом и даже не стала выражать свое презрение.

— Зачем? — не унимался Джейми. — Зачем понадобилось вам подвергнуть риску все, что вы имели?

— Глупый человек. — В ее голосе прозвучала насмешка. — Мне хватило ума рискнуть и все поставить на карту. Магуайр имел лишь небольшую, жалкую банду. Они работали когда хотели, совершали набеги, когда считали, что смогут заработать на продажах. Кто-то должен был управлять ими, говорить, что делать. Координировать работу всего побережья, чтобы не мешали друг другу. Контролировать рынок, а не просто насыщать его. Зачем? — прошипела она. — Потому что мне так хотелось. Потому что на этой контрабандной торговле можно было очень хорошо нажиться, и я решила, что этим человеком стану я.

— И решили ради денег предать интересы своей страны?

— Я же не дура, — фыркнула она, — чтобы делать это ради идеи.

Добавить к этому было нечего. Магуайр и Макалден взяли ее под руки и повели к выходу из пещеры.

— Ее нельзя недооценивать, — крикнула Лиззи вдогонку. — Держите ее крепко.

Джейми замер над скрюченным, залитым кровью телом Роксхема.

— Он… — проговорила Лиззи.

— Еще дышит. Что случилось?

Джейми протянул руку, чтобы взять у Лиззи ружье, но передумал и довольствовался пистолетом, направив его на Роксхема.

— Я победила подонка, — сказала Лиззи с мстительным удовлетворением.

— Лиззи, ты сошла с ума. Он же весит под сотню.

— Поэтому и врезала ему под дых. Как следует. Мне не понравилось, как он со мной разговаривал.

— Боже, женщина. А тебе не приходило в голову, что ты всего лишь пигалица?

— Глупости. Какая я тебе пигалица? Я вне себя от ярости. Мерзавец. Он обзывал меня всякими словами. Проклятые оксфордцы! Думают, что владеют миром.

— Бедный, глупый ублюдок. — Джейми подошел к ней и приложил ладонь к ее щеке. — Значит, он совершил фатальную ошибку. Недооценил тебя.

— В отличие от тебя.

Уж не надежда ли сделала ее голос таким тонким?

— Однажды я тоже тебя недооценил, но повторять эту ошибку не намерен.

Она ощутила легкий прилив радости. У них еще оставалось, как выразился Джейми, одно нерешенное дело.

— Что собираешься делать? Теперь, когда решил проблему?

— Хм. Строго говоря, не я ее решил, а ты. Но, с твоего позволения, собираюсь отрапортовать Адмиралтейству, что задание выполнено.

— Меня с Адмиралтейством ничто не связывает, так что рапортуй и получай свои награды, только не забудь и за меня замолвить словечко — скажи, что помогала.

— Спасибо. А ты будешь моей женой?

— Мне это расценивать как еще одно предложение? Но у меня тоже есть одно, мое на этот раз. А ты будешь моим мужем?

— Если позволишь, Лиззи.

Вмиг ей шутить расхотелось.

— А почему я должна тебе позволить? Ведь до сих пор не уверена, могу ли тебе доверять.

— Потому что я люблю тебя.

— Ты лгал мне.

— Прости. Я глубоко сожалею. Когда мы разрабатывали этот план, я… Я не думал, что полюблю тебя. Более того, я знаю, что и ты не имела намерения влюбляться в меня. Но это случилось. Я влюбился в тебя и люблю до сих пор. И думаю, может, и ты любишь меня, хоть чуть-чуть. Иначе так не злилась бы. Обратная сторона любви — безразличие, а ты злишься на меня. Я и сам порой ловил себя на том, что хотел бы тебя придушить, но в результате обнаруживал, что куда с большим удовольствием задушил бы в объятиях.

Лиззи сердито нахмурилась:

— Это не любовь, а вожделение.

— Что ж, не самое плохое для начала. Это важная часть любви.

— Что, если… любви мало?

— Да нет. Любви достаточно. Это единственное, что имеет значение. Если бы мне было суждено завтра умереть, то единственное, что имело бы для меня значение, что я любил и был любим. Медали, похвалы, победы — ничто, если я не могу сказать, что любил и был любим.

— Ладно, пусть будет так. Мне бы не хотелось, чтобы из-за меня твоя жизнь свелась к нулю.

Он посмотрел на нее, требуя правды своими безжалостно честными серыми глазами. Глазами, которые никогда не позволяли ей лгать ему и которые никогда не лгали ей сами.

— А ты? Ты ведь этого так и не сказала, Лиззи?

— Конечно, я люблю тебя. А иначе из-за чего все? — Она в досаде всплеснула руками. — Глупый человек.

— Твой глупый человек. Человек, которого ты любишь.

— Не смей таращиться на меня своими волчьими глазами. На меня это больше не действует.

— Волчьими глазами? — рассмеялся он. — Но если на тебя это не действует, зачем прищурилась?

Она улыбнулась и выгнула брови, но глаза не открыла.

— Вот что я скажу тебе, Лиззи. Обещаю: если ты откроешь глаза, то ни за что об этом не пожалеешь.

— Правда?

Она чуть приоткрыла один глаз.

— Да открой же их. Здесь огромный шумный мир, миссис Марлоу. Разве вы не знали?

Она знала.