Элизабет Эштон

Парижское приключение


ГЛАВА 1

<p>ГЛАВА 1</p>

Рени Торнтон задержалась возле универмага, чтобы рассмотреть украшенные к Рождеству витрины. Ее внимание привлек снежный пейзаж: на фоне Альп манекены демонстрировали новейшие лыжные костюмы. Рени смотрела на нарисованные горы с легкой завистью: ей всегда хотелось путешествовать, и, работая фотомоделью, она надеялась, что когда-нибудь получит зарубежный контракт. Она знала, что некоторые их девушки уже работали во Франции, Италии и даже в Марокко. Но для нее наиболее волнующей оставалась пока поездка в Хайлэнд, да и та была испорчена воспоминаниями о твидовых костюмах, в которых приходилось сниматься в страшную жару. Больше чем где-либо, ей хотелось побывать в Париже. Хотя другие столицы — и Рим, и Лондон — оспаривали французское лидерство в мире высокой моды, Париж все еще был меккой для знатоков моды, а областью интересов Рени была одежда.

Она провела бы там отпуск, если бы Барри поехал с ней, но он заявил, что никакие обстоятельства не смогут заставить его отправиться за границу. Он подозрительно относился к чужим обычаям и заграничной кухне и говорил, что чувствовал бы себя дураком, не понимая языка. Барри был ее парнем, и в этот рождественский сочельник она должна была встретиться с ним после ланча, так как он собирался отвезти ее в Вудлей, что в Саффолке, где жили их семьи. Она знала, что накануне он должен был проверить машину, заправиться и подготовиться к дороге, а сейчас он, наверное, методично завершал дела в офисе, перед тем как уйти: Барри всегда был добросовестным и предусмотрительным в отличие от Рени, чья беспечность его порой раздражала. Они были знакомы с детства, и Рени очень уважала его за честность и цельность; она никогда не встречалась с другими парнями.

Она перешла к следующей витрине, в которой были выставлены рождественские новинки — ей нужно было как-то убить время до встречи с Барри, — и в зеркале за дорогими подарками увидела свое отражение. Черный мех ее шубки, несмотря на громкое название, на самом деле был обычным кроликом, но даже эта шубка из кроличьих спинок стоила больше, чем безболезненно могла себе позволить Рени. Однако только мех спасал ее от холода во время поездок по стране, да и смотрелся он неплохо. Маленькая шляпка из черного вельвета плотно облегала медово-золотистые волосы. Ее безупречно округлое лицо было как всегда бледным. Серые глаза, оттененные густыми черными ресницами, выглядели темными и резко контрастировали с цветом волос и кожей. Слава Богу, Рени была выше среднего роста и очень грациозна, что и требовалось для ее работы.

Молодой мужчина остановился рядом у витрины и посмотрел на Рени. Мерлушковый воротник его замшевой куртки несмотря на безветренную погоду был поднят, а черная мягкая шляпа, низко надвинутая на глаза, позволяла видеть лишь твердый смуглый подбородок и четко очерченный рот. Скрытые под полями шляпы глаза скользнули по отражению девушки в витрине рядом с его собственным, он вздрогнул и, проговорив что-то невнятное, обернулся, чтобы взглянуть на девушку. Она же, как будто не подозревая о том, что ее разглядывают, повернулась прямо к нему. На этот раз было слышно, как он прошептал: «Это невероятно!»

Рени быстро опустила глаза и нагнулась за чемоданом, который она, разглядывая витрины, поставила рядом, но мужчина опередил ее.

— Позвольте мне! — она уловила едва заметный акцент. Даже не акцент, а скорее интонация говорила о том, что он не был англичанином. Темные глаза смотрели на нее из-под полей шляпы так, как если бы она была выходцем с того света. Пробормотав слова благодарности, она поспешно забрала у него чемодан. Яркая внешность Рени не могла не вызывать интереса у мужчин, и ей часто приходилось противостоять настойчивости случайных ухажеров. Желая поскорее уйти, пока незнакомец не предпринял дальнейших шагов, она повернулась, но слишком резко — на Рождество обещали сырую погоду, день выдался унылым и промозглым, тротуар был скользким — и столкнулась с двигавшейся прямо на нее тучной дамой, поскользнулась и упала. Мужчина мгновенно оказался рядом и помог ей подняться.

— Вы не ушиблись, мадемуазель?

Значит, он француз.

— Нет, со мной все в порядке, — Рени с сожалением посмотрела на свои забрызганные грязью чулки, на которых спустились петли. Хорошо, что в чемодане есть еще одна пара, можно будет переодеться в дамской комнате в метро.

— Но вы ударились, вам нужно время, чтобы прийти в себя. Позвольте, я отведу вас куда-нибудь… Может, выпьете чашку чая?

Он все еще поддерживал ее за локоть, и Рени, на самом деле ударившаяся довольно сильно, хоть и не желала признаваться в этом, была рада его поддержке. Он начал пробираться с ней сквозь поток спешащих людей, стараясь уберечь ее от толчков, и когда в конце концов провел Рени через вращающиеся двери в холл отеля, она уже не протестовала. Это был респектабельный отель с рестораном, слишком респектабельный для ее скромных доходов, но ее спутник чувствовал себя здесь как дома. Указав ей на какую-то дверь вдалеке он сказал:

— Если хотите привести себя в порядок, это там. А я пока закажу чай.

Время чая еще не наступило, но у Рени не было сомнений, что если он потребует чай, то получит его. Он был из таких мужчин. Переодевая чулки, Рени мучительно раздумывала, не удрать ли ей от своего кавалера, но решила, что это было бы не совсем честно. Его внимание могло быть и бескорыстным, и ему с таким трудом удалось провести ее в переполненный холл; надо будет сказать ему, что у нее встреча с Барри и что она должна немедленно уйти.

Вернувшись, она застала его без пальто и шляпы. Рени заметила, что он худощав и хорошо сложен — широкий в плечах и узкий в талии — и на голову выше нее. На смуглом волевом лице выделялись темные глаза. Он сидел за небольшим столиком, на котором уже стоял серебряный чайник. Увидев Рени, он тут же поднялся, и пока официант почтительно выдвигал для нее стул, помог ей снять накинутую на плечи шубку и затем, сев на свое место, принялся разливать чай. Он подал ей горячий напиток, и она с благодарностью приняла его, глядя поверх чашки. Рени встретила взгляд, все еще внимательно изучающий ее, и, к своей досаде, вдруг покраснела.

Этот человек был слишком красив и, несомненно, обаятелен. Рени же не доверяла привлекательным мужчинам, и у нее были на то основания.

— Так-то лучше, — сказал он. — Вот вы и ожили. Чашка чая для англичан — это лекарство от всех болезней.

— А вы, месье, француз?

— О да. Я ненадолго приехал в вашу страну по делам. И, как и ожидал, нашел ее сырой и унылой.

— Но это все же лучше, чем снег. Снег хорош только на рождественской открытке. А я терпеть не могу шерстяные вещи и ненавижу холод.

Он улыбнулся, его улыбка была обезоруживающей.

— Вы как орхидея, как тепличный цветок, — заметил он. — Хотя нет, я не прав. Вы не так экзотичны, как орхидея, но в вас столько весенней свежести — как у первоцвета или у нарцисса.

Рени сочла, что он слишком далеко заходит в своих высказываниях, и холодно оказала:

— С вашей стороны было очень любезно помочь мне, но сейчас я должна бежать. У меня встреча с другом.

— С другом? — его брови взметнулись вверх. — Вы имеете в виду, с женихом?

Она покачала головой, ее волосы ярко блеснули.

— Пока еще нет, — честно ответила Рени. — Он должен отвезти меня домой на Рождество. Мы живем за городом.

И вновь этот быстрый оценивающий взгляд.

— Но вы не похожи на провинциалку.

— Именно провинциалка, — заявила Рени. — Самый настоящий увалень, когда надеваю резиновые сапоги. Мои родственники работают садовниками в питомнике.

Это была абсолютная правда. Ее дядя, в чьем доме она выросла, был садовником. Она нарочно старалась сбить с толку этого незнакомца и заметила отвращение на его лице при упоминании о резиновых сапогах. Если бы ему стало известно, что она работает фотомоделью и живет в Лондоне, у него могли бы возникнуть определенные планы, а Рени уже решила для себя, что их знакомство должно здесь и закончиться: меньше всего ей хотелось увлечься этим обаятельным французом. Ей было забавно видеть его замешательство.

— Англичане удивительно легко приспосабливаются, — проворчал он, глядя на ее хрупкие бледные кисти. — Но только не говорите, что вы работаете в саду. В это я ни за что не поверю.

Она вслед за ним посмотрела на выдавшие ее руки.

— Нет… ну, я стенографирую, печатаю и так далее.

Взглянув в его глубокие темные глаза, Рени вдруг почувствовала, как учащенно забилось ее сердце, и начала надевать перчатки.

— Вы понапрасну тратите себя, занимаясь бумажной работой, — заметил он.

— Это неважно, чем я занимаюсь, — сказала Рени, — ведь я скоро выхожу замуж.

— За вашего друга?

— Совершенно верно, — она мило улыбнулась ему, когда он подал ей пальто. — А сейчас мне действительно нужно бежать. — Она взглянула на часы. — Тысяча благодарностей, этот чай спас мне жизнь.

Он продолжал стоять вплотную к ней, и на нее повеяло смешанным ароматом турецкого табака и одеколона «Олд Спайс». Неловкие слова замерли у нее на языке, и вновь сердце забилось непривычно быстро.

— Не за что, мадмуазель, — сказал он, и затем неожиданно добавил: — Вы очень похожи на одного человека, которого я когда-то знал.

Рени глубоко вздохнула. Из всех известных ей дебютов этот, пожалуй, был самым банальным. Она непринужденно ответила:

— Я слышала, что у нас у всех где-то есть двойники. Должно быть, я и есть двойник вашей знакомой. А сейчас мне в самом деле нужно бежать.

— Eh bien[1]. — Он покорно пожал плечами и последовал за ней к выходу. — Интерлюдия была прелестна, но, увы, слишком коротка. Вы отправляетесь в первозданную английскую провинцию, а я улетаю вечером в Париж. — Это успокоило Рени. — Может быть, когда-нибудь мы встретимся вновь.

— Вряд ли.

Он крепко сжал ее руку в перчатке.

— Кто знает? Мне почему-то кажется, что встретимся. И поэтому мне остается лишь сказать вам au revoir, mademoiselle[2].

Он все еще держал ее за руку, и Рени почувствовала, как легкая дрожь пробежала по ее телу. Она шевельнула рукой, чтобы освободиться, и он тут же отпустил ее.

— До свидания, — решительно сказала она и устремилась на улицу. Она подавила в себе желание оглянуться, чтобы убедиться, что он смотрит ей вслед, а потом, когда она перебежала улицу, хлынувший поток машин разъединил их.

«Красавчик… Похоже, он из них, — думала Рени, спускаясь в метро. — И лживый насквозь. И я вовсе не хочу встретиться с ним опять. Он может лишить покоя!»

Барри должен был ждать ее в северном предместье, в котором он нашел себе приют. В метро ее охватили воспоминания — встреча с незнакомцем оживила их — воспоминания о другом человеке, который посеял в ней недоверие к подобного рода мужчинам. Это был ее отец Джервиз Торнтон.

Рени обожала его и думала, что он так же любит ее, до тех пор пока он не ушел из дому, оставив жену с двумя маленькими девочками на руках.

Миссис Торнтон знала о любвеобильности мужа, но всякий раз, когда он возвращался к ней с раскаянием, прощала его — отчасти ради детей, отчасти потому, что не могла сердиться на него. Но однажды он не вернулся, и ей не удалось найти его следов. Ее брат, владевший питомником в Вудлее, предложил перебраться к нему, и чтобы как-то обеспечить детей, она выполняла почасовую работу. Когда истекли все сроки розыска, она получила развод и в конце концов опять вышла замуж.

И только восьмилетняя Рени, чье сердце было совершенно разбито, не могла смириться с предательством отца: долгое время она переживала свое горе, и хотя образ Джервиза Торнтона постепенно сгладился, боль оставалась по-прежнему острой.

Семья Холмсов жила по соседству с Торнтонами, и Рени всегда воспринимала Барри, который был на три года старше, как брата. Ровно до тех пор, пока он не повзрослел и его привязанность не приобрела более романтический оттенок. Он выполнял поручения для аудиторской фирмы и должен был сдать несколько экзаменов, чтобы его приняли на учебу. Они уехали в Лондон примерно в одно и то же время, и неизбежно проводили свободное время вместе. Барри очень серьезно относился к жизни и был намерен добиться успеха. Он с облегчением обнаружил, что Рени не рвется на буйные вечеринки и не собирается путаться с длинноволосыми студентами. Их развлечения ограничивались перекусами в молочных барах, чашкой кофе и дешевыми билетами в кино и на концерты. Барри избегал излишних трат, так как аккуратно откладывал деньги на будущее. Рени не вполне одобряла эту бережливость, временами ее охватывало желание покутить где-нибудь вечером, но она всегда послушно подавляла его. Барри не прельщали яркие огни и увеселения, и, разумеется, он был прав в своей рассудительности. Дорогие развлечения, не говоря уж о прочей романтике, потребовали бы слишком больших денег. Рени доверяла ему полностью, да и он нежно относился к ней: они были одного круга и казались идеальной парой. В будущем они собирались пожениться.

И все же были минуты, когда Рени смутно ощущала, что ей чего-то не хватает. Ей не хотелось влюбиться, она разочаровалась в любви, которая могла ранить так глубоко, и полагала, что, лишившись отца, она уже ни к кому не сможет испытать сильных чувств; но в ее жизни случались моменты смутного предчувствия, когда ей приоткрывался этот неведомый мир — он нес в себе и райское блаженство и адские муки; моменты, подобные тому, когда незнакомый мужчина держал ее за руку. Много лет назад она решила, что ей никогда не захочется познать этот мир. Она предпочла безопасность. И Барри. Интуитивно она понимала, что незнакомец с темными выразительными глазами обладал ключами от этого мира, и поэтому она не узнала его имени и надеялась, что больше не увидит его.

Барри Холмс с его голубыми глазами и светлыми волосами, которые он тщательно приглаживал, чтобы убрать кудри, представлял собой типичный образец англичанина. Невысокий и коренастый, он был всего на дюйм или около того выше Рени. Он всегда восхищался Рени и считал ее славной рассудительной девушкой, к тому же очень симпатичной. Он полагал, что в свое время она станет ему прекрасной женой, но не раньше чем он сдаст экзамены. Он был доволен собой и жизнью, когда выехал из Лондона в направлении западного побережья на своем подержанном форде, поглядывая на сидящую рядом Рени. Под тяжестью свинцового неба местность казалась унылой, лишь черные голые ветви деревьев отчетливо проступали на сером фоне; на вспаханной земле блестели лужицы, пастбища выглядели бурыми от пожухшей травы. Но по крайней мере не было морозов. Нельзя сказать, чтобы Барри был рад этому — он уже простился с надеждой покататься на коньках в эту зиму — в отличие от Рени, которая радовалась теплой зиме.

— Рени, да ты просто тепличное растеньице, — насмешливо-снисходительно заметил Барри, не подозревая, что недавно другой мужчина говорил ей то же самое, но только более изящно. Рени кратко рассказала ему о том, как она упала и какой-то прохожий помог ей и даже напоил чаем, но она не стала описывать его Барри.

— С тех пор, как ты приехала в город, ты становишься слабее и слабее.

— Неправда, ни капельки. Могу сказать тебе, что на сквозняке в этих студиях не слишком-то понежишься. Похоже, я обречена сниматься в тончайшей одежде в самую холодную погоду.

При упоминании о ее работе Барри нахмурился. Именно эта тема у них всегда вызывала споры. Его настроение испортилось еще больше, когда шоссе закончилось и четырехосный фургон загородил узкую дорогу, не давая никакой возможности обогнать его. Смирившись с тем, что приходится тащиться за грузовиком, Барри раздраженно сказал:

— Я хочу, чтобы ты оставила эти дурацкие съемки.

— Слушай, это слишком — выслушивать такое от тебя! Ведь именно ты затеял все это!

— Я? — Барри был изумлен.

Она напомнила ему о каникулах, которые они прошлым летом провели вместе с ее сестрой Кристиной в Брайтоне. Именно тогда Барри уговорил ее принять участие в конкурсе красоты. Им попалась на глаза рекламная афиша, и он заявил, что она запросто могла бы обставить любую девушку. Рени упорно твердила, что у нее нет ни малейшего шанса, но Кристина положила конец их спору, уговорив ее записаться. После нескольких зябких туров у края бассейна, она, к своему удивлению, обнаружила, что победила. Ей казалось, что некоторые девушки смотрелись гораздо лучше, чем она; она не отдавала себе отчета в том, что необычный цвет ее лица и волос в сочетании с тем непременным, но неуловимым качеством, которое можно назвать волшебной притягательностью, сразу выделили ее в ряду стандартных красавиц. В результате ей предложили работать моделью; потом обнаружилось, что она фотогенична. Так начиналось ее восхождение к успеху.

— Ах вот оно что! — пренебрежительно бросил Барри. — Ты же понимаешь, это была шутка. Я и не подозревал, что ты всерьез этим займешься.

— Меня пришлось уговаривать, — весело заметила Рени, — к тому же, я всегда увлекалась модой. Чем же мне заниматься? Печатать на машинке, как Кристина?

— Это была бы нормальная работа. Можно подумать, что тебе больше нравится сидеть у телефона и ждать, когда позвонит агент.

— Это уже в прошлом. У меня сейчас вполне надежное положение. Известные рекламные журналы обращаются ко мне, когда им нужна модель.

Барри проворчал что-то презрительное о капитале, который делают из лица и фигуры, и сконцентрировался на дороге. Шоссе выпрямилось, и они, победно просигналив, обогнали грузовик. Рени, слегка улыбаясь, смотрела на застывший профиль Барри. Она знала, что его раздражало. Он придерживался того расхожего мнения, что работа фотомоделью не могла считаться вполне приличной; но сейчас, когда она только-только добилась успеха, ей вовсе не хотелось бросать ее в угоду предрассудкам. Если они поженятся, тогда ей придется считаться с его желаниями, но пока это время еще не наступило. Ей был всего двадцать один год, и она хотела пожить в свое удовольствие.

— Я только начала зарабатывать неплохие деньги после целой полосы неудач. И я хочу получить сполна то, на что израсходовано столько сил.

Барри фыркнул; конечно, ей придется работать, пока он не будет в состоянии обеспечивать ее, хотя втайне он рассчитывал, что она потерпит неудачу. Но сейчас, похоже, ей сопутствовал успех, — более того, она начинала поговаривать о карьере, что Барри считал совершенно излишним.

— Было бы лучше, если бы ты откладывала свои сбережения, — заявил он. — Я и представить себе не мог, что ты захочешь сделать карьеру. У женщины только одно призвание… Замужество.

— На этот счет существуют два мнения, — заметила Рени, — но не волнуйся, я оставлю работу, когда выйду замуж, хотя, кажется, это произойдет нескоро.

Она с сомнением посмотрела на него. В конце концов, больше всего на свете ей хотелось иметь семью и детей, и Барри, как никто другой, смог бы дать ей это, если бы не его нерешительность.

Они подъезжали к торговой площади, улицы были запружены людьми, оставившими офисы и магазины пустовать. Барри ловко и осторожно вел машину, за что Рени была ему благодарна, так как ей хотелось добраться до дома невредимой. Уличные огни осветили салон машины, и Рени заметила, что Барри не по себе.

— Ты же знаешь, Рени, как обстоят дела… У меня экзамены.

— Да, — резко сказала она, неожиданно раздражаясь. — Ты постоянно твердишь о них. Полагаю, что сдав все свои экзамены и поступив на работу, ты выкроишь время, чтобы сделать мне предложение… Если я еще буду рядом.

Барри вцепился в руль, обогнал замешкавшийся автомобиль, притормозил, пропуская сошедших с автобуса детей, и наконец выехал из города. Тогда он обеспокоенно спросил:

— Что ты имеешь в виду под словами «все еще рядом»? Разве ты не моя девушка?

Рени не ответила; она сама недоумевала. Что заставило ее произнести эти слова? Она знала, что сейчас на первом месте для Барри были экзамены, и была готова ждать. Неужели ее попытка вывести Барри из равновесия была вызвана встречей с этим романтичным французом?

— Что на тебя нашло, Рени? — настаивал Барри. — Я думал, ты понимаешь, как неизменны мои чувства к тебе.

— Да, конечно, только… Ты это серьезно говоришь? Да? Ей вовсе не хотелось побуждать его к чему-то, она и сама не могла объяснить своего порыва, о котором уже пожалела.

— Я совершенно серьезно. Знаешь что, Рин, давай обручимся.

— О нет! — И вновь она удивилась — на этот раз своему мгновенному отказу: ведь практически они уже помолвлены. Она попыталась объяснить: — Мне кажется, длительные помолвки — это такое напряжение. Все будут спрашивать, когда же мы поженимся. Гораздо лучше оставить все как есть.

Барри согласился, не зная, радоваться ему или огорчаться. Будучи от природы осторожным, он избегал обязательств, которые могли безвозвратно связать его, но Рени вывела его из равновесия, а ему хотелось быть уверенным в ней.

Ипсуич возник на темно-сером горизонте подобно зареву пожара. Они объехали его по кольцевой дороге, раздражаясь от постоянных задержек.

— Жаль, что твоего отца не будет дома на Рождество, — сказал Барри, пытаясь вновь завести разговор и подыскивая нейтральную тему.

— Отчима, — резко поправила его Рени. Человека, за которого миссис Торнтон отважилась выйти замуж вторично, звали Роберт Сван. Она познакомилась с ним у Холмсов. Сван служил в торговом флоте и часто подолгу отсутствовал. Он был полной противоположностью ее первому мужу; но на этот раз миссис Торнтон искала надежности. Рени и Кристина прекрасно ладили с ним и обожали Майка, своего сводного братишку, появившегося четыре года назад. Как и Барри, Роберт был основательным и надежным мужчиной, и хотя он нравился Рени, он не смог заменить ей отца.

— Отчима, — поправился Барри. — Он отличный малый. Ты никогда не жалела о том, что он тебе не родной отец?

— Нет, — сказала Рени просто. Несмотря на то что Джервиз ранил ее сердце, ей никогда не хотелось полностью вычеркнуть его из памяти. — Он неплохой старик, — согласилась Рени, высказывая принятое ею и сестрой мнение о нем, — но он другой. Как бы то ни было, сейчас он в Карибском море и не знает, чем себя занять. Мне просто хочется, чтобы он был с нами.

Оказавшись на узкой центральной улице их родного города, Барри сбавил скорость. В самом конце улицы дорога круто шла вверх, отдаляясь от залива; в стороне от нее стояло несколько современных домов. Барри свернул к одному из них и остановился у раздвижных ворот.

— Вот мы и приехали.

— Ты зайдешь ненадолго?

— Только поздороваюсь.

Сквозь незанавешенное окно столовой была видна большая елка, уже украшенная к Рождеству. Рени радостно смотрела на елку, когда распахнулась наружная дверь и оттуда выскочила Кристина, за нею едва поспевал Майк. Позади суетилась миссис Сван.

— Это они? Я говорил, это они! — возбужденно кричал Майк. — Рин, ты привезла мне подарки?

— Право, Майк! — выговаривала ему мать. — Рени, дорогая, не обращай на него внимания.

— Не буду, — смеялась Рени, — но в конце концов, какое же Рождество без подарков, не так ли, Майк?

Из темноты появился Барри с ее чемоданами и подошел к освещенной двери. Кристина критически оглядела его. Кристина была длинноногой девушкой с копной рыжих волос; на ней были узкие черные брюки и полосатый свитер.

— Привет, Барри! — произнесла она. — Ты выглядишь, как заключенный. Почему бы тебе не отпустить немного волосы? Мне нравятся парни с длинными волосами. Ты мог бы даже отрастить бороду. Рин, а тебе не хотелось бы, чтобы Барри носил бороду?

— Это не годится для офиса, — важно сказал Барри. — Я должен следить за собой. Тебе тоже не мешало бы постричься.

Кристина засмеялась и тряхнула копной волос.

— Мне они нравятся, — сказала она, — но тебе этого никогда не понять.

Они уже давно враждовали друг с другом; Кристина считала Барри старомодным сухарем и не понимала, что ее сестра находила в нем; он же видел в ней невоспитанную грубиянку.

— Да перестаньте вы препираться, — приказала миссис Сван. — Барри, не обращай на нее внимания, заходи и выпей что-нибудь.

«Она всегда предлагает знакомым не обращать внимания на ее детей. Это легче, чем пытаться следить за ними», — подумала Рени, но тут же ей стало стыдно своих мыслей. Ее мать вовсе не была сильным человеком; и если маленький Майк побаивался своего отца, когда тот бывал дома, то Кристина не была дочерью Роберта, и никто не мог повлиять на нее.

«Ей приходится одной противостоять нам двоим, — мысленно оправдывала ее Рени. — Слава Богу, Барри никогда не оставит своих детей».

Она задумчиво смотрела на его ухоженный профиль и блики света, игравшие в его волосах, пока он разговаривал с ее матерью и пил портвейн. Да, иногда он раздражал ее, но он никогда не бросит ее. В эту минуту она почти любила его.

Он повернулся к ней.

— Зайду повидать тебя утром. Счастливого Рождества вам всем.

Она проводила его до двери, ожидая, что он поцелует ее, но он лишь махнул рукой. Небо прояснилось, морозный воздух освежил ее лицо.

— Не забудь обо мне в своей молитве, — полушутя сказал Барри, забравшись в машину. Рени всегда ходила с матерью на рождественскую ночную службу, чем вызывала недоумение Барри, который считал, что можно ограничиться утренней службой. Но для миссис Сван Рождество начиналось в полночь с молитвы, а не с вручения подарков и не с обеда, которые, по ее мнению, лишь отвлекали внимание и могли подменить собой праздник.

Рени чувствовала себя немного задетой невниманием Барри но, повернув к дому, увидела Кристину, — та с любопытством наблюдала за их расставанием.

— Ты могла бы оставить нас наедине, — упрекнула она сестру.

— Вы оставались наедине от самого Лондона, — сказала Крис. — Хотя, зная нашего Барри, не думаю, чтобы он делал тебе какие-то неприличные предложения, желая скрасить монотонную поездку. Я-то думала, что он стиснет тебя в объятиях и страстно расцелует, но он, насколько я понимаю, холоден как рыба.

— Барри не станет устраивать представления тебе на забаву, — резко сказала Рени. — Иногда ты бываешь несносна, Крис.

Она вошла в дом следом за сестрой как будто в чем-то разочарованная.

Распаковывая чемодан, Рени наткнулась на свои рваные чулки, которые она в спешке сунула сюда в уборной отеля. Она стояла с ними над чемоданом и вдруг невольно подумала: «Вот он бы поцеловал меня, даже если бы десяток Кристин смотрели на нас». Ее всю обдало жаром от чудовищности этой мысли. Разозлившись на свое подсознание, которое подбрасывало ей подобные идеи, она швырнула чулки в корзину для мусора, полагая, что таким образом она избавится и от воспоминаний о французе.

Но и француз и Барри перестали существовать для нее в полумраке церкви. Рени, стоя на коленях между матерью и Крис, которая неожиданно решила составить им компанию, целиком отдалась молитве. Любовно украшенные приходскими детьми ясли, казалось, излучали мистический свет, когда викарий сошел с алтаря, чтобы положить в них крошечную куклу, соединяя таким образом двадцатое столетие с той давней ночью чудесного рождения. Все проблемы Рени куда-то отступили, и чувство полного покоя охватило ее.

Прихожане выходили из церкви под звездное небо, умиротворенно приветствуя друг друга, и Рени с матерью и сестрой направились к дому. Внизу, на мерцающей водной глади залива, колыхалась легкая тень лодки, стоявшей на якоре. Крис не могла долго предаваться возвышенным мыслям и первой нарушила их зачарованное молчание.

— Сейчас самый прилив. Я просила Рика прокатить меня в шлюпке во время прилива, но у него уже назначена встреча с дружком в какой-то забегаловке под Ипсуичем.

— Ну и слава Богу! — воскликнула мать; ей были хорошо известны печальные последствия выходок Кристины. Рени поинтересовалась у сестры, кто такой Рик.

— Мой нынешний парень, — легкомысленно бросила Крис, — но кажется, с ним пора кончать. С тоски помрешь. Он станет таким же индюком, как Барри.

Рени раздраженно бросилась защищать Барри, но тут вмешалась мать:

— Девочки, девочки! Сегодня нужно быть терпимыми друг к другу.

Крис взяла мать под руку:

— Я знаю, мамочка, знаю. Мне просто кажется, что наша Рин слишком хороша для Барри.

— Ну, это ей решать, — возразила миссис Сван. — А Барри производит впечатление очень приличного юноши.

— Ха, «приличного»! Слово-то какое! А я-то всегда думала, что Рин встретит кого-нибудь обаятельного, романтичного, устоять перед которым невозможно.

— Еще не родился тот мужчина, перед которым я не смогла бы устоять, — отрезала Рени, и вновь в ней проснулось воспоминание о французе, но она решительно подавила его и продолжала: — Наверное мне повезло, и я никогда, в отличие от некоторых, не увлекалась мальчишками. И совершенно глупо смешивать романтические небылицы и реальную жизнь. Разумеется, мне нравится Барри, но я отнюдь не схожу по нему с ума. И уверена, что никакой мужчина не сможет свести меня с ума.

— Ты так рассудительна, дорогая, — вздохнула мать. Кристина присвистнула и насмешливо сказала:

— Уж не врешь ли ты сама себе? Ты точно так же уязвима, как и все остальные.

Рени улыбнулась в темноте и не ответила на взгляд сестры. Кристина, хотя и старалась изо всех сил казаться искушенной в любовных делах, все еще оставалась просто мечтательным ребенком. Она ничегошеньки не понимала в настоящей жизни и ничего не знала о преимуществах надежности.

Рени проснулась очень рано; она включила ночник и, обнаружив, что было всего шесть часов, вновь свернулась калачиком под пуховым одеялом и с наслаждением подумала, что сегодня не нужно вставать к семи. Из маленькой комнатки по соседству до нее донесся какой-то шум, и она поняла, кто разбудил ее в такую рань. Это Майк, издавая радостные вопли, исследовал свой рождественский чулок. Она опять уже было задремала, но бесцеремонный стук в дверь вновь заставил ее проснуться — в комнату ввалился Майк, едва удерживая в руках свои сокровища.

— Я пришел показать тебе подарки.

— Это все принес тебе Санта Клаус?

Майк недоверчиво посмотрел на нее; у него были сомнения по поводу существования Санта Клауса. Исследование дымохода подсказало ему, что для крупного джентльмена с мешком игрушек это не самый удобный способ проникновения в дом, а Майк был чрезвычайно практичным ребенком. Однако он был вежливым мальчиком — если уж взрослым нужно, чтобы он верил в эту сказку, то он не станет спорить.

— Да, наверно, — с сомнением протянул он. — Но мне кажется, что это мама положила их сюда.

Затем Майк приступил к самому главному — показу подарков.

Рени села на кровати, накинув на плечи халат. Она смотрела на вдохновенное личико и слушала щебетание Майка, пока тот не начал засыпать, устав от возбуждения и слишком раннего для него начала дня. Он уютно устроился у нее на коленях, прижав к груди механическую машинку — гордость своей коллекции. Она укрыла брата одеялом и обняла его, вскоре он заснул. Рени, откинувшись на подушки, смотрела на лохматую темноволосую голову ребенка на своей груди, и горячая волна нежности к этому маленькому существу, прижавшемуся к ней, захлестнула ее. Барри абсолютно прав. Вот оно — истинное призвание женщины. Почему она так держится за свою работу, если Барри совсем не одобряет этого? Разве может карьера сравниться с детьми? Не такая уж это великая жертва — оставить работу, и она не задумываясь сделает это, чтобы порадовать Барри, — ну может, не так сразу: ведь ей хочется возместить свои довольно существенные затраты; но она скажет ему, что будет подыскивать другую работу. И она стала мечтать о собственных детях — крепких, белокурых, как и Барри, голубоглазых младенцах.

В восемь часов церковные колокола сдержанным звоном возвестили начало утренней службы. Позже, к одиннадцати, они грянут триумфальным звоном, и город проснется.

«Проводим старый, встретим новый!»

Она найдет себе другое занятие, и Барри одобрит его от всего сердца.

Он зашел за ней после ланча, и они отправились гулять. Их семьи готовились к рождественскому обеду, и Барри заявил, что перед застольем нужно нагулять аппетит.

Они прошли мимо причалов с лодками, укрытыми на зиму, вниз по течению вдоль дамбы по тщательно ухоженному газону. Рени предусмотрительно надела ботинки на толстой подошве, слаксы и старое пальто, а платок на голове защищал ее прическу. Барри пробирался впереди нее по узкой неровной тропинке — идти рядом здесь было невозможно — и очень хорошо смотрелся в своем моряцком свитере. Местами тропинка становилась труднопроходимой, и тогда он поворачивался, чтобы подать ей руку. Наступило время отлива, и вода убывала, обнажая островки слякотной земли. С другой стороны узкого извилистого залива местность слегка уходила вверх, хотя пологие лесистые склоны вряд ли можно было назвать холмами. Свежий морской ветер гнал тучи на запад, небо прояснялось, изредка проглядывало зимнее солнце. Повсюду кружили морские птицы; обреченные на вечный поиск пропитания, они уныло кричали.

— Мы неплохо проветримся, — бодро сказал Барри. — Временами я просто задыхаюсь в Лондоне.

Моторная лодка, словно бросая вызов погоде, пронеслась вверх по течению и развернулась, устроив целый водоворот.

— Здорово!

Они стояли бок о бок и смотрели на белый клинообразный бурун позади удаляющейся лодки. Он просунул ее руку под свой локоть.

— Знаешь, Фред Элиот уезжает в Америку на целое лето. Он предложил мне попользоваться его моторкой, пока его не будет. Как ты на это смотришь?

Рени понимала, что со стороны Барри это была большая любезность; он не доверял моторным лодкам и предпочитал парус. Но Рени не могла получить удовольствия от этого занятия; ей не нравилось, изворачиваясь, пробираться между качающимися шестами и мокнуть всякий раз, когда Барри просил ее подсобить ему. Однако моторная лодка — это совсем другое дело.

— Я с удовольствием, — сказала она просто.

— Надеюсь, что нам удастся регулярно выбираться в выходные, — продолжал Барри. — Конечно, если ты не будешь занята, как это частенько случается. Если бы у тебя была работа с нормальным графиком, тогда можно было бы строить планы.

Вот для чего ему понадобилась моторная лодка. Своего рода взятка, чтобы заставить ее бросить работу; но в этом не было необходимости, она уже все решила.

— Я хочу хотя бы один раз съездить в Париж, — сказала она ему. — Ава Брент, редактор отдела моды «Свининг Лайф» несколько раз снимала меня для журнала. Я узнала, что она планирует делать весенний номер журнала за границей, чтобы наладить связи с самыми посещаемыми городами Европы. И я очень надеюсь, что она пригласит меня сниматься. После этого я сменю работу, если ты хочешь именно этого.

— Но ты всегда можешь съездить в Париж.

— Одна я не поеду, а тебя это не привлекает.

— Не привлекает. Я думаю, что Париж ничем не отличается от других городов.

— Только не для меня. Сняться в Париже в одежде парижских модельеров — моя голубая мечта.

— Рени, дорогая, иногда ты говоришь такой вздор, — Барри недовольно поморщился.

— Ой, ладно, этого тебе никогда не понять. — Она коснулась пальцем его свитера из грубой пряжи. — Ты совсем не разбираешься в моде.

— Надеюсь, что нет! — Барри поразила сама мысль об этом. Интерес мужчины к одежде, по его мнению, был проявлением изнеженности. Сам он стремился к скромности и простоте в одежде.

— Между прочим, если взять лучших модельеров, то все они мужчины, — вставила Рени.

— Если только этих творцов можно назвать мужчинами. Я не понимаю, как настоящий мужчина может выбрать эту профессию. Извращенцы какие-то.

Рени рассмеялась и прижалась щекой к его плечу.

— Милый Барри, тебе легко жить: ты так просто классифицируешь людей, исходя из своих принципов. Надеюсь, меня ты не считаешь извращенкой?

— Мне не нравится, когда выставляют себя напоказ, — сухо сказал Барри, но потом смягчился. — Но я не спорю, у тебя есть что показать. — Он обнял ее за плечи. — Честно говоря, Рин, я ревную, мне не нравится, когда другие глазеют на то, что принадлежит мне.

Такие признания, так же как и ласки, нечасто исходили от него. Она прильнула к Барри, чувствуя защиту и надежность его крепких рук.

— Именно поэтому я и сказала, что брошу работу, — сказала Рени, страстно желая угодить ему, — но мне сначала придется возместить все свои затраты на гардероб и парикмахеров. Несколько зарубежных контрактов быстро окупят все мои расходы, ведь они хорошо оплачиваются.

— Неужели? — улыбнулся Барри. — Судя по тому количеству нарядов, в которых я тебя видел, тебе придется работать всю оставшуюся жизнь, чтобы рассчитаться по всем счетам.

— Ну пет, Барри. Я говорю серьезно.

— Правда, дорогая? Ну что ж, я рад это слышать, — сказал он, хотя в глубине души сомневался в твердости ее намерений. — Но в любом случае мы договорились, что ты бросишь работу, когда мы поженимся, не так ли?

Она вздохнула. Их женитьба, похоже, состоится не скоро, а Рени, растроганной сегодняшним разговором, хотелось приблизить этот день.

— Это случится гораздо раньше.

Из прибрежных камышей в воздух поднялась цапля и пролетела над их головами, хлопая огромными крыльями и издавая резкие крики. Рени охватила дрожь. Огромные тучи заволакивали небо, становилось холодно, все вокруг помрачнело, и цапля как будто смеялась над нею.

Барри снял руку с ее плеча и посмотрел на часы.

— Пора возвращаться, — сказал он. — Скоро стемнеет. Она молча шла вдоль насыпи впереди Барри, и безотчетная тревога росла в ее душе.


ГЛАВА 2

<p>ГЛАВА 2</p>

— Милая, ну постарайся быть еще чуть естественнее, — донесся из-за аппарата голос Билла Симмонса. — Я знаю, ветер холодный, но ты должна выглядеть так, как будто нежишься под июльским солнцем.

Рени попыталась унять дрожь и заученно улыбнулась. Поездка в Париж так и не состоялась. Вместо этого Ава Брент взяла ее в Бретань, и в этом приморском Париже ей пришлось демонстрировать пляжные костюмы. Это был популярный курорт Ла Боль, и они сочли, что здесь должно быть не так холодно, как на северном побережье в Туку, и не так людно, как на Ривьере.

Главным достоинством этого места была бухта — пять миль нескончаемого песка от Порнише до Ле Пулижана. Всего лишь сто лет тому назад здесь были только дюны да ели, выходящие к пляжу; потом в один прекрасный день это место было открыто, и более того, медики объявили его целебным. Началось строительство, и в между войнами Ла Боль стал чрезвычайно популярен. В его недавно отстроенной западной части Ла Боль-ле-Пен все сверкало и блестело — меж сосен проглядывали беленые виллы и шале, а вдоль побережья выстроились отели, рестораны и казино. Бухта уходила глубоко на юг и была надежно защищена от волн Атлантики, здешний климат славился мягкостью, и даже в это время года светило солнце. Но сейчас, хотя небо было безупречно голубым, дул холодный ветер.

Их поездка преследовала несколько целей. Помимо страниц, отведенных новым моделям одежды, в журнале намечалась статья о южной Бретани, и фотографы после работы с Рени должны были отправиться на север, в Гранд Бьер, — странные болотистые земли, где можно изредка встретить одинокие беленые домики, крытые тростником и соломой, где почти круглый год единственным средством сообщения с миром служит лодка-плоскодонка. Когда и с этим будет покончено, вся команда вернется в Англию.

Ле Пулижан, располагавшийся в восточной части бухты, был отделен от Ла Боля узким морским каналом, по которому курсировали тральщики и прогулочные яхты. Рени уже позировала на их фоне, демонстрируя одежду для прогулок на яхтах. Сейчас команда, покинув рыбацкий порт, где заканчивался пляж, перебралась выше, на пустынный скалистый берег, который Ава сочла более выразительной декорацией для купальников и пляжных костюмов.

Рени стояла на фоне красных причудливых скал, изъеденных зимними штормами, и ощущала ступнями плотный белый песок, состоящий из стертых в порошок крошечных спиральных ракушек, множество которых нетронутыми усыпали пляж. Они приступили к работе рано утром, чтобы избежать зрителей, и сияние восходящего солнца было как нельзя более кстати для фотографий Симмонса, но хотя они и надеялись найти укрытие среди скал, для модели ветер был неприятно колючим.

— Я знаю, что ты замерзла, — резко сказала Ава, — но мы постараемся быстрее. Билл, поторопись и прекрати болтать.

Билл Симмонс сделал пару вспышек, и Рени бросилась к полосатой палатке, где она переодевалась. На ней было легкое летнее платье, но она знала, что худшее еще впереди: на очереди были бикини.

— Ни капли жалости к живым существам, — сказала она ассистентке, поджидавшей ее с чашкой горячего кофе из термоса.

Карен Ньюби, секретарь Авы, одновременно тащившая на себе всю черновую работу, сочувственно хмыкнула.

— Оборотная сторона работы модели. Нет смысла давать в журнале новые купальные костюмы, когда люди в отпусках и уже купили все необходимое. А солнце сегодня довольно теплое.

Рени облачилась в две полоски — нижнюю и верхнюю — а сверху надела свою шубку.

— Ну, если Билли будет мурыжить меня и в этом наряде, я убью его, — зло сказала Рени и направилась обратно к месту действия.

Она стояла на фоне скалистой вершины — тонкая и смуглая; загар не был натуральным, март — неподходящее время для солнечных ванн, но медово-золотистый цвет ее волос был совершенно естественным, и ветер, столь нелюбимый ею, играл ими. Взгляд ее глубоких глаз был устремлен в море, но красивый рот сердито скривился, когда Рени почувствовала, что покрылась гусиной кожей.

— Давай скорее, — торопила Ава. — Вот так она смотрится великолепно, мне нравится ее знойный взгляд. Но я не хочу, чтобы бедняжка подхватила пневмонию.

Одинокий пловец переплывал бухту со стороны Ла Боля, похоже, его не страшила ледяная вода. Рени безразлично смотрела на приближающуюся темноволосую голову.

Билл закончил снимать как раз в тот момент, когда пловец вышел на берег неподалеку от них. Он стоял, пристально глядя на Рени, а она, увидев, как Билл просигналил ей об окончании работы, облегченно вздохнула и бросилась к палатке.

— Полный комплект, — сказала Карен, сверяясь со списком.

— Слава Богу!

— Если только миссис Брент не потребует переснять что-нибудь.

— Если потребует, я объявлю забастовку, — ответила Рени, поспешно натягивая на себя одежду.

Выйдя из палатки, Рени увидела, что миссис Брент о чем-то серьезно беседует с пловцом. Кто-то набросил на него купальное полотенце, и больше, кроме плавок, на нем ничего не было. Его четко очерченный профиль выделялся на фоне голубого неба и моря, мокрые слипшиеся волосы, как черная шапка, обрамляли лицо, его тело напоминало античную статую. Рени замедлила шаг, в замешательстве глядя на него. Это был тот самый мужчина, что поил ее чаем в Лондоне.

«Только не это, — подумала она. — Эти неуместные совпадения! Уж его-то мне хотелось бы встретить меньше всех».

Ава и незнакомец оживленно разговаривали, перемежая французские и английские слова, а остальные внимательно прислушивались. Рени удивилась — неужели им не хватило на сегодня? Ей хотелось лишь одного — добраться до отеля и отогреться в горячей ванне.

Ава кивнула ей.

— Это месье Леон Себастьен.

Леон поклонился ей, и его глаза озорно блеснули.

— Итак, mademoiselle, я был прав. Мы все-таки встретились.

— Вы знакомы? — удивилась Ава.

— Нет, madame, — Леон держался очень учтиво и, казалось, нисколько не замерз. — Наша мимолетная встреча состоялась инкогнито. Я и вообразить не мог, что мадемуазель работает моделью. Она что-то говорила о растениях.

— А я не могла предположить, что вы кутюрье, — парировала Рени, вспомнив, кто такой Леон Себастьен. Несколько известных парижских домов устроили показ своих январских коллекций в отеле «Эрмитаж», грандиозном кирпичном сооружении, которое высилось за бухтой и поблескивало стеклами в это ясное утро. Среди них была коллекция Себастьена, самого молодого из известных дизайнеров, который в этом году произвел настоящую сенсацию оригинальностью своих моделей. Но глядя на него, трудно было представить, что это и есть парижский модельер, и вдобавок Рени обнаружила, что этот француз питает особое пристрастие к холодной воде. Очевидно, Леон был неповторим не только в своем деле.

— Рени, месье Себастьен хочет сделать тебе одно предложение, — заговорила Ава.

Леон приподнял бровь; Рени еще раньше заметила эту его характерную особенность.

— Рени… Это ведь мужское имя.

— Они по-разному пишутся, — сухо сказала Рени, увидев, как распахнулось его полотенце. Она вспомнила, как ее мать многословно объясняла каждому новому человеку происхождение ее имени: «Я хотела назвать ее Ирен, красивое имя, в переводе с греческого означает мир», но муж сказал, что ее станут называть Айрин, а он терпеть не мог этого имени, поэтому мы сошлись на Рени». Но их усилия оказались напрасными, поскольку и Барри, и сестра называли ее Рин.

Леон поклонился.

— Простите меня, мадемуазель Рени. Я не хотел вас обидеть, — он откровенно любовался ею. — Я сейчас в большом затруднении. Со мной было две модели, но у одной из них случился аппендицит, и она угодила в больницу. И я подумал, может быть, вы…

Рени покачала головой.

— Это невозможно, месье.

— Но почему, Рени? — обеспокоенно спросила Ава.

Она уже успела все прикинуть. После поездки в Гранд Бьер они должны уехать из Франции, и конечно, она не может оставить Рени одну; но если месье Себастьен разрешит ей сделать несколько снимков моделей его коллекции для следующего номера журнала, то ради этого Ава задержится на денек-другой. Может быть, она могла бы даже снять все модели, если бы удалось попасть с камерой в «Эрмитаж», проникнуть в который ей пока не удавалось.

— Но мы же сегодня уезжаем. — Рени подумала о Барри. Он будет ждать ее сегодня вечером, и она обещала ему оставить это занятие в ближайшее время. Его шокировала бы сама мысль о том, что она будет работать у месье Себастьена.

Ава повернулась к французу.

— Мадемуазель совершенно замерзла, — весело сказала она. — Вероятно, мы могли бы позже обсудить этот вопрос, когда она отогреется. — И она бросила на Рени недовольный взгляд.

Леон рассыпался в извинениях, ругая себя за невнимательность. «Подхалим», — подумала Рени, стараясь вызвать в себе неприязнь к нему. Он пояснил, что дело очень срочное. Показ моделей должен состояться в полдень, и если мадемуазель будет столь добра и согласится оказать ему эту любезность, то ей нужно будет примерить платья. Он бы вызвал другую модель, чтобы заменить бедняжку Джулию, но не уверен, что платья подойдут ей, а у мадемуазель Рени точно такие же параметры, что и у Джулии. Он окинул Рени опытным взглядом с ног до головы, так что ей захотелось влепить ему пощечину. В любом случае, другая девушка не успела бы к полуденному показу.

Ава предложила ему зайти к ним в отель через пару часов.

Тем временем ассистенты упаковали одежду и все снаряжение, команда разместилась в двух автомобилях, чтобы вернуться в Ла Боль. Рени удалось сесть в ту машину, где для Авы не оставалось места. По непонятным причинам ее редактор хотела, чтобы она приняла это предложение; но Рени вовсе не желала задерживаться здесь и огорчать Барри — по крайней мере, так она сформулировала это для себя. Объяснить истинную причину отказа она не могла, но что-то подсказывало ей остерегаться Леона Себастьена.

Вся команда из «Свининг Лайф» остановилась в маленьком отеле на Рю де ла Конкорд, которая, начинаясь от самого моря, тянулась до шоссе. Просторный центральный холл отеля «Три сосны» выходил на улицу, и летом его двери были настежь открыты навстречу солнцу, воздуху и соснам, которые и дали название отелю.

Рени приняла ванну и постепенно отогрелась. Чувствуя себя гораздо лучше, она спустилась в холл. На ней был скромный темно-синий костюм, отороченный белым кантом. Она успела лишь слегка привести в порядок волосы, и сейчас, без макияжа, ее лицо было матово-белым.

Ава Брент надела черный костюм, смягчив его мрачность белым шейным платком, и изящную черную шляпку. Она выглядела прекрасно для своих лет, лицо и волосы были подкрашены, но иллюзий относительно ее возраста не возникало. Ее суровые голубые глаза, казалось, видели вас насквозь.

— Но почему, — недоумевала Рени, — они устраивают показ моделей здесь в это время года? Не понимаю. Это же абсурд.

— Потому что на этой неделе в «Эрмитаже» проходит международный конгресс, — сообщила ей Ава. — Вероятно, они выбрали это место как курортное. С делегатами приехали их жены, и шоу должно прийтись им по вкусу. Разумеется, нас это никак не касается, но нельзя упускать такой возможности! Та девушка заболела очень кстати… Господи Боже мой! Милочка!

Ава буквально взорвалась, заметив выражение протеста на лице Рени.

— Неужели ты не понимаешь, какую возможность тебе преподнесли прямо на блюдечке? Показывать модели из коллекции Себастьена! Да другие девушки ради этого готовы на все и не упустили бы такой шанс.

— У меня недостаточно опыта, — слабо возразила Рени.

— У тебя есть то, что нужно, — отрезала Ава. — Опыт здесь ни при чем.

Рени удивилась; Ава Брент вовсе не имела склонности расточать комплименты. Зная свою редакторшу достаточно хорошо, Рени гадала, что же Ава надеялась извлечь из этого предложения.

— И кроме того, Леон Себастьен — очень приятный молодой человек, — вкрадчиво добавила Ава.

— Эксгибиционист, — вдруг выпалила Рени. — Если он хотел связаться с нами, то почему не сделал это по-человечески?

— Наверное, хотел посмотреть тебя в деле, прежде чем делать предложение, — сухо сказала Ава.

Рени вспыхнула, вспомнив, что когда он выходил из воды, она была почти обнаженной — и тотчас разозлилась на себя; уж кто-кто, а Леон привык видеть обнаженных девушек, и его интерес относился не к ней лично.

— Я не могу здесь больше оставаться, — твердо сказала Рени. — Сегодня последний день нашего контрактами и у меня… м-м… есть другие обязательства.

Это было не совсем так, но Ава не знала этого.

— В таком случае тебе придется отказаться от них. — Ава теряла терпение. — Господи! Детка! Неужели ты полная дура?

В этот момент в холле появился Леон Себастьен и направился в их сторону. Его красивый белый свитер с красно-черной полосой спереди и светло-серые брюки прекрасно гармонировали с блестящими как шелк черными волосами. Он двигался с гибкой грацией пантеры. Если бы Рени не видела его утром в море, то она приняла бы его за неженку; и неожиданно у нее возникло подозрение, что он именно для нее забрался в холодную воду.

Ава восторженно приветствовала его — она играла свою игру. Официантка появилась с необычным для нее проворством, явно очарованная новым посетителем. Да, он выпьет кофе. Не составят ли они ему компанию? Ава ответила утвердительно.

Его предложение было простым. Рени должна выйти на подиум дважды — в полдень и после обеда. Таким образом, у преемницы Джулии будет достаточно времени, чтобы «подготовиться» — его смуглые вытянутые кисти сделали выразительный жест. Ей придется демонстрировать полдюжины платьев; для нее снимут «первоклассный» номер в «Эрмитаже», где она сможет отдохнуть и переночевать, если не захочет уезжать на ночь глядя. Он оплатит все расходы и выплатит мадемуазель большой гонорар, ценя ее доброту и помощь.

Пока он говорил, его глаза оценивающе скользили по Рени — точно так же он смотрел на нее тогда в Лондоне, во время их чаепития. Она вспомнила его слова о том, что она кого-то напоминает ему. Искал ли он и сейчас черты сходства?

— У меня нет разрешения работать во Франции. Вернее, на французскую организацию, — сказала Рени.

Ей самой не до конца было понятно ее нежелание взяться за эту работу. Ведь появляться в красивых нарядах в роскошном отеле — разве не об этом она мечтала? Но интуиция подсказывала ей остерегаться этого человека.

Он отвечал, что все это можно уладить, что французская полиция относится к таким вещам с пониманием. Затем настала очередь Авы раскрыть свои карты. Она не может оставить Рени одну, и, разумеется, она сама могла бы задержаться здесь на день, если только… — и Ава выдвинула свои условия. Леон с сомнением смотрел на нее. Это было непросто, так как показываемые модели не были предназначены для публикации. Ава пообещала ему, что использует снимки, выждав несколько недель, когда это шоу станет делом прошлого. Они продолжали торговаться, несмотря на то что на столе появился кофейник с ситечком, и лишь оговорив все детали, откинулись на стульях и с удовольствием принялись за кофе. Леон предложил им турецкие сигареты.

— Спасибо, я не курю, — отказалась Рени.

— Очень разумно, мадемуазель Торнтон. — Их глаза встретились, когда он прикуривал свою сигарету. И вновь эти темные бархатистые глаза, оттененные длинными густыми ресницами, заставили учащенно забиться ее сердце. Рени поспешно отвела взгляд.

— Но вы сильно рискуете, — тихо сказала Рени. — Миссис Брент, наверное, говорила вам, что я всего лишь фотомодель и мне не приходилось выходить в модельных платьях.

Ава что-то протестующе воскликнула, но Леон был непоколебим.

— Вы справитесь, — уверенно сказал он и поднялся. — Eh bien, давайте попробуем.

Рени неохотно проследовала за Авой к черному кадиллаку. Она молча садилась на заднее сиденье, пока он придерживал для нее дверцу машины. Ава быстро уселась спереди. По дороге к «Эрмитажу», расположенному недалеко от их отеля, Рени поняла, что ее втянули в это дело, даже не дождавшись ее согласия.

Прежде чем Рени оказалась в танцевальном зале с сияющими люстрами, она мельком заметила блеск паркета, роскошь обстановки и множество дорогих цветов. Испытывая внутренний трепет, она ступила в это громадное пространство и, преодолев его, оказалась в примыкавшей к нему небольшой комнате, где их встретила маленькая женщина в элегантном черном платье. Леон направился к длинному ряду платьев, которые зачехленными висели на плечиках.

Женщина что-то сказала по-французски, видимо, поинтересовалась, уж не нашел ли месье другую модель. Легким движением руки он указал на Рени.

— Мадемуазель Рени Торнтон. А это моя ассистентка, мадам Ламартин. Пожалуйста, наденьте на нее золотое парчовое.

Он оставил их вдвоем, и Рени покорно доверилась проворным рукам француженки.

Вечернее платье в стиле ампир с приподнятой линией талии оставляло плечи и руки целиком открытыми; лишь узкая золотистая тесемка проходила через плечо, и вместе с таким же поясом подчеркивала светло-янтарный цвет парчи. Простота линий платья говорила о высоком мастерстве модельера. Женщина собрала ее волосы на затылке, перевязала их золотистой тесьмой, и затем, отступив назад, осмотрела Рени и восхищенно выдохнула.

— Mademoiselle est belle![3]

Рени повернулась к высокому зеркалу. Платье как будто было сшито на нее. Мягкими мерцающими складками оно спадало к ступням, и было чуть светлее волос, собранных в прическу и полностью преобразивших ее лицо. Парча почти сливалась с кремовой кожей ее тела, лишь черные брови и ресницы резко выделялись на лице. Она ни разу в жизни не надевала платья, которое шло бы ей так, как это. Мадам Ламартин жестом попросила ее пригнуть голову и застегнула ей на шее тонкую цепочку с топазовой подвеской, а потом набросила на плечи воздушный шарф цвета светлой охры с золотистыми блестками. Ансамбль завершали длинные парчовые перчатки, доходившие ей до локтей, и большой нефритово-зеленый веер из перьев.

— Alors, vous etes prete?[4]

Рени кивнула. Полностью отрешенная, она не узнавала себя. Как во сне она вышла в зал.

В другом конце огромного помещения несколько человек ждали ее появления, но она видела только Леона. Их глаза, преодолев разделяющее их пространство, встретились, — в сумрачной глубине его глаз пылал огонь, они притягивали, как магнит, и Рени, завороженная, пошла к Леону. Она двигалась плавно и величаво, грациозно помахивая веером, остановилась в нескольких шагах от него, повернула голову в сторону и обольстительно-вызывающе прикрыла губы веером. Потом она сложила веер, повернулась прямо к нему, опустила глаза и замерла в ожидании его реакции. Но то, что произошло, было столь же неожиданным, сколь и театральным: Леон стремительно подался к ней и, опустившись на одно колено поднес к губам ее руку в перчатке. Зрители зааплодировали. И тотчас волшебное очарование было разбито. Рени, покраснев, поспешно отдернула руку. «Пижон! — гневно подумала она. Но затем честно призналась себе: — Я тоже хороша. Что на меня нашло? С какой стати я так вела себя?» Леон быстро поднялся и смущенно отошел от нее, и тут Рени показалось, что его порыв был спонтанным и он искренне выразил ей свое восхищение, а она поняла его неверно, и сейчас он, наверное, сожалел о своей несдержанности.

К ее удивлению, комплименты были адресованы Аве, и она принимала их так, будто это она вытащила на свет божий Рени, подобно фокуснику, достающему из шляпы белого кролика. Рени еще не успела осмыслить происшедшее, как ей объявили, что у нее будет два выхода, а Ава окончательно договорилась о съемках. Леон, словно желая исправить впечатление от своей порывистости, держался очень официально, даже сухо и старательно избегал ее взгляда. Рени пришлось примерить остальные модели: сначала короткое платье, вышитое блестящим черным бисером, затем другое — бледно-зеленое. За ними последовали брючные ансамбли. Один был сшит в восточном стиле — с длинной до колен туникой, из-под которой выглядывали широкие шаровары; второй, из черного бархата, походил на мужской. К счастью, все параметры Джулии и Рени оказались совершенно одинаковыми.

Маленькая мадам Ламартин пыталась объяснить ей, когда и за кем она должна будет выходить, но она не говорила по-английски, а французский Рени исчерпывался школьной программой, и им было сложно понять друг друга. Рени узнала, что ей будут помогать переодеваться несколько ассистентов. Ей также пришлось запомнить аксессуары для каждой модели. Ава договорилась, чтобы из отеля «Три сосны» прислали ее вещи. После ланча, к которому она едва притронулась, у нее оставался всего час, чтобы отдохнуть перед тяжким испытанием.

Она сидела на подоконнике в своем «первоклассном» номере и смотрела на море, понимая, что расслабиться ей сейчас не удастся. Под ярким солнцем море было похоже на голубой шелк, отороченный кружевом волн, набегавших на золотой песок, благодаря которому это место стало таким популярным. Несколько парусников вошли в бухту, направляясь в сторону Ле Пулижана. Неужели всего несколько часов назад она, вся дрожа, стояла на этом берегу и смотрела на плывущего Леона? С того момента она невзлюбила его. Она не собиралась повторять ошибок своей матери и стать жертвой смазливой внешности и обаяния. Обаянием Леон обладал с избытком и пользовался им, словно поворачивал ручку крана. Презирая себя, она вспомнила тот момент, когда и сама не смогла устоять перед ним. Нет, это больше не должно повториться. Пока длится этот безумный показ, нужно будет держаться с ним холодно и надменно.

Дневное представление полностью сбило Рени с толку. Как она призналась Леону, ей не приходилось работать манекенщицей. Весь ее небольшой опыт ограничивался позированием перед фотокамерой, а это было совсем не то, что предстоящий живой показ. Одна из манекенщиц Леона, Селеста, грациозная темноволосая девушка, говорившая только по-французски, взглянула на Рени, пожала плечами и пробормотала: «Anglaise[5]». В своей неприязни она дошла до того, что забрала аксессуары Рени, чтобы приспособить их к своим платьям, что было совершенно ни к чему, потому что ее собственные лежали рядом. Были еще четыре девушки; две из них сегодня представляли костюмы двух других домов моделей. Один из домов прислал сюда менеджера по продажам — некрасивую худую женщину, в облике которой, однако, угадывался неповторимый парижский шик. Эта женщина просто игнорировала Рени, чего нельзя было сказать о толстом лысом коротышке, который оказался главным дизайнером другого дома моделей. Рени заметила на себе его взгляд, когда он разговаривал с Леоном, — наверняка он интересовался, где тот раздобыл это неуклюжее создание. Действительно, речь тогда шла о ней, но он вовсе не иронизировал, а напротив, выражал свое восхищение.

Наконец представление завершилось, и у нее оставалось достаточно времени для того, чтобы собраться с мыслями перед вечерним показом. Рени отчаянно проклинала Аву, которая настояла на ее втором выходе. Если бы из Парижа сразу выслали другую манекенщицу, то Рени уже была бы свободна и смогла бы вернуться домой и успеть к условленной встрече с Барри. Вместо этого ей пришлось телеграфировать ему, что она задерживается, и сейчас он наверняка злится на нее.

Однако отдыхала она недолго. В дверь постучала мадам Ламартин и велела ей спуститься и надеть золотое парчовое платье. Рени понадобилось некоторое время, чтобы сообразить, чего от нее хотят. Еще раз нарядив Рени в парчу, ее привели в номер миссис Мортон, американки, жены одного депутата. В пышной гостиной номера она увидела Леона. Миссис Мортон была очарована этим платьем, и Леон заверил ее, что для нее будет сшит второй экземпляр. Волосы американки были выкрашены в медный цвет, а глаза густо подведены черной тушью. Без сомнения, она вообразила, что будет смотреться в этом платье так же, как Рени; но поскольку она была лет на пятнадцать старше и весила фунтов на двадцать больше, то Рени показалось это маловероятным. Но платье стоило несколько сотен фунтов, и лесть Леона была понятной. Наконец назначили время примерки, которая должна была состояться в Париже, и Рени была отпущена.

Вечернее представление прошло более гладко. Она знала, что Билл с его камерами, предусмотрительно спрятавшись где-то среди пальм, работает вовсю. Ава, мурлыкая, как наевшаяся сливок кошка, сидела среди гостей. Леон в строгом фраке выглядел неотразимо, и хотя Рени старалась не смотреть в его сторону, она все время ощущала на себе его неотступный взгляд. В завершение показа все шесть девушек прошлись под слабые аплодисменты зрителей — и все закончилось. Гости разошлись в поисках ночных развлечений, которых в городе по случаю Пасхи было предостаточно.

Рени с легкой печалью смотрела, как они выходят из отеля. Было еще довольно рано, и ей бы не хотелось провести этот вечер в одиночестве в своем номере, но она не взяла с собой вечернего платья, да и Ава не собиралась никуда выходить. Билл, чьи слаксы и свитер совершенно не подходили к обстановке, криво ухмыльнулся.

— Если бы я знал, что мы ввяжемся в эту затею, то прихватил бы с собой шмотки получше. И можно было бы сходить в казино. А в этом прикиде меня туда и близко не подпустят. Придется искать кафе попроще. Всегда можно залить скуку рюмкой коньяка.

Рени, не видя ничего приятного в пьяном веселье, не стала просить Билла взять ее с собой и грустно отправилась в свой номер.

В дверь постучали. На пороге стоял Леон. Неожиданное появление этого утонченно-элегантного мужчины застало ее врасплох — сердце сжалось и бешено заколотилось.

— Я подумал, может быть, вы захотите сходить в казино? — спросил он.

Она ошеломленно смотрела на него.

— …с вами?

— А почему бы и нет?

Для решительного «нет» существовала сотня причин. Прежде всего ей никоим образом не хотелось увлечься им, и она уже решила держаться с ним холодно и надменно, еще у нее есть Барри и в конце концов у нее нет вечернего платья. Она сказала ему только о последнем препятствии. Он щелкнул пальцами.

— Платья? Да все вокруг увешано платьями, а если вы совершаете выход с Леоном Себастьеном, то вы наденете одну из его моделей.

Ей вдруг стала ясна цель его приглашения, она побледнела и вся похолодела.

— То есть… Вы хотите, чтобы я была с вами в казино как ходячая реклама?

— Совершенно верно, мадемуазель Торнтон. Реклама мне и в то же время небольшое развлечение для вас. — Он смотрел мимо Рени на ее номер. — Здесь не так весело в одиночестве, не правда ли?

Словно в подтверждение его слов, внизу заиграл какой-то оркестр. Позади нее была пустота, снаружи — манящие яркие огни. Разве не заслужила она маленького развлечения после утомительного дня? Но она все еще колебалась.

— Я должна сказать миссис Брент.

— О, она несет за вас ответственность? Но эта особа уже ушла.

Рени почувствовала, как ее кольнула обида. Ава ушла, ничего ей не сказав и оставив ее коротать этот вечер в одиночестве. Это подтолкнуло Рени.

— Я с удовольствием пойду, — просто сказала она. Будто по чьему-то приказу в коридоре тут же появилась непременная мадам Ламартин с двумя чехлами, в одном было платье, а в другом — манто. У Рени возникло подозрение, что Леон, задумав этот выход, не сомневался в ее согласии, но ей не хотелось ссориться с ним из-за этого.

Платье было не из тех, которые ей пришлось сегодня демонстрировать. Длинное, из белого шелка, оно отличалось изысканной простотой. Чувствуя трепет, она накинула сверху норковое манто. Она хорошо представляла себе его цену.

Казино находилось в нескольких шагах от отеля, но их ждала машина Леона. Когда он открыл перед нею дверцу, Рени почувствовала себя принцессой. Пусть она не верила ему, но она была всего-навсего женщиной, и завистливые взгляды других женщин, обращенные на нее и на ее спутника, доставляли ей удовольствие.

Казино было развернуто к морю и стояло в самом центре на берегу бухты. В этом же здании располагался дорогой кинотеатр. Множество лепных украшений и зеркал окружало посетителей. Леон поменял несколько купюр на пригоршню фишек.

— Не хотите ли… м-м… как это у вас говорится… немного пощекотать нервы?

Рени покачала головой.

— Я лучше посмотрю.

Она была разочарована видом фишек, так как ее неискушенное воображение рисовало ей кучи монет, лежащие перед каждым из игроков; однако вскоре происходящее захватило ее целиком. Рени наблюдала за крупье, спокойно-безразлично расставляющим фишки, за азартными, жадными лицами игроков. Одна из женщин в особенности привлекла ее внимание. Она была очень стара, морщины избороздили ее желтое лицо и шею, длинный острый нос выдавался вперед подобно птичьему клюву; из-под нависших век алчно поблескивали темные глаза, когда она костлявыми пальцами сгребала свой выигрыш, в котором, судя по всему, не очень нуждалась. Многочисленные кольца на руках и драгоценные камни на шее, шелковое платье и меха говорили о ее богатстве.

— Вы принесли мне удачу, — сказал Леон. Лежащая перед ним кучка фишек выросла. — Но я не стану искушать судьбу. Мы сейчас пойдем.

Он получил деньги за свои фишки, и они вышли к машине.

— Та старуха, кто она? — спросила Рени.

— Не знаю. Но она здесь постоянно. Страсть азарта — это все, что у нее осталось.

— Она показалась мне страшной… как хищная птица.

— У вас богатое воображение. Она просто жадная. Но в ком этого нет?

Он завел машину, и она плавно скользнула вдоль фронтона здания на восток.

— Разве мы едем не в отель?

— Почему бы нам не выпить в Порнише? Я знаю там одно милое кафе. Еще не очень поздно.

Луна освещала бухту, ночной ветер раскачивал сосны, и они наполняли воздух упоительным ароматом; и в ожерелье городских огней тихо плескалось море.

— Ла Боль-ле-Пен, — Леон показал на виллы слева от них, — расположен в Bois d'Amour[6] Вы знаете, что означает слово amour!

— Вероятно, совершенно разные вещи для нас с вами — парировала Рени.

— Вряд ли, — заметил он, но, к ее облегчению, не стал развивать эту тему.

Так же, как и Ле Пулижан, Порнише был рыбацким поселком. Вдоль побережья выстроилось множество яхт; их голые мачты, отданные на растерзание ветру, скрипели, как скрипят в лесу по осени сбросившие листву деревья. Посетителей было мало. В кафе всячески старались убедить вас, что сейчас лето, для этого на террасе даже установили электрические печки — но сидеть снаружи было все-таки слишком холодно. Леон заказал искристое золотое вино, название которого Рени не разобрала. Она виновато сказала:

— Боюсь, что я внесла много беспорядка в сегодняшнее представление. К счастью, завтра приедет ваша манекенщица.

Леон внимательно смотрел, как пузырьки воздуха поднимались в его бокале.

— Я не стал посылать за ней, — спокойно сказал он. — Вы справились прекрасно.

— Но, monsieur…

Он поднял глаза, они были непроницаемы.

— Мы обо всем договорились с мадам Брент. Вам придется задержаться здесь, за вами присмотрит мадам Ламартин, и когда все закончится, она отвезет вас в Париж, посадит на самолет и вы полетите в Англию.

— Однако! — Рени задыхалась от возмущения. — А со мной не нужно было посоветоваться?

— Разве это необходимо? — холодно сказал он. — Для вас сейчас открываются блистательные перспективы. Мы думали, что вы ухватитесь за это предложение.

— Я завтра же уеду!

— В таком случае, вы будете глупенькой девочкой.

Установилось долгое молчание. Рени постепенно отходила. Она знала, что он прав. Он предлагал ей превосходную работу; она проведет еще два дня в роскоши и будет носить великолепные платья, которые она просто обожала. Невольно она погладила мех своего норкового манто. Барри в любом случае разозлится на нее за опоздание, и ей безропотно, как овечке, придется сносить его упреки.

— Хорошо. Я останусь, но мне не нравятся ваши командные методы.

Он весело рассмеялся.

— Методы не имеют значения, если они приводят к желаемому результату.

Когда они вернулись в отель, Леон сказал, что пока она здесь, она будет носить это манто.

— Оно несколько более стильное, чем ваше, — вежливо сказал он. Рени подавила усмешку, — ее шубка по сравнению с этой норкой не стоила ничего, и казалась ей нелепой. — Мадам Ламартин принесет вам другое платье для завтрашнего вечера.

— О monsieur, но… — протестующе начала Рени.

— Довольно! — нетерпеливо прервал он. — Мои манекенщицы должны поддерживать репутацию моего салона. Пока вы в этом отеле, вы будете все время на виду.

Она поняла, что Леон был прав, когда, управившись с petit de jeuner[7] Рени спустилась в холл и все взгляды обратились к ней: женщины смотрели оценивающе, мужчины — искоса. Она была рада тому, что находится под покровительством мадам Ламартин. Селеста продолжала игнорировать ее, делая вид, что не понимает ни ее английского, ни ее французского. Лишь одна девушка — манекенщица толстяка Демонте — была настроена более дружелюбно. Она подошла к Рени, стоящей в углу холла, и заговорила с ней по-английски, коверкая слова.

— Тебе страшно повезло, что ты работаешь у месье Себастьена, — сказала она. — Он хорошо обращается со своими людьми. Месье Демонте жадный, он скряга: у тебя лучший номер, а мы живем на чердаке.

Рени было странно слышать что в «Эрмитаже» есть чердаки, и она заподозрила, что девушка несколько преувеличивает. Карин разглядывала ее с откровенным любопытством.

— Это так романтично… Месье переплывает бухту, чтобы увидеть тебя, и тут же приглашает на работу.

Итак, эта история стала всеобщим достоянием. Рени подозревала, что все это было не более чем рекламным трюком — от Леона можно было ждать всего.

— И ты так похожа на Туанет, — продолжала говорить Карин. — Ой, он был просто бешеный, когда потерял ее. Весь Париж знает эту историю.

— Туанет? — удивленно переспросила Рени. — А кто она?

— Ты никогда не слышала о Туанет? О самой очаровательной модели Парижа? Он заметил ее в магазине, она там работала, и вместе со своими платьями он создал ее. Она была его любимой манекенщицей, а потом что-то случилось — какая-то авария, она болела и — пф-ф! — все кончено.

— Какой ужас! — Рени была потрясена.

— Да, это очень печальная история. Бедная Туанет. Она была такая милая, такая веселая, и вот. — Карин развела руками, и Рени сообразила, что жест означает смерть девушки.

— Месье Себастьен очень страдает, — закончила Карин.

Рени с удивлением осознала, что испытывает острую ревность. «С ума сошла! — обругала она себя. — Он безразличен мне, абсолютно безразличен».

— Они были любовниками? — резко спросила она.

— Кто знает? — пожала плечами Карин. — Может да, а может и нет. Но сейчас он нашел тебя и будет счастлив.

«Будет ли? — думала Рени. — Он удерживает меня, чтобы я во всех отношениях заменила собой его умершую красотку!» Но почему-то откровения Карин расстроили ее, хотя она и говорила себе, что невозможно представить, чтобы у Леона никого не было, — у такого мужчины, как он, наверняка, в каждом quarter[8] по bien-aimee[9].

Улучив свободную минуту, Рени написала домой письмо. Она подробно описала матери все свои приключения, слегка приуменьшив роль Леона. Она знала, что ее мать ничем не отличается от других матерей, и с такой же поспешностью, как и другие, готова делать выводы в отношении любого мужчины, появившегося рядом с ее дочерью. Она написала письмо и Барри, лишь вкратце упомянув профессиональные достоинства Леона и опустив обстоятельства их встречи и подробности их вечернего выезда. Она предусмотрительно описала Леона как мужчину пожилого и непривлекательного. Барри был склонен к ревности и не стоило возбуждать его подозрений, которые не имели бы под собой никаких оснований и лишили бы его покоя.

Кристине и Майку она отправила цветные открытки с видами Ла Боля на фоне неправдоподобно-голубого неба и моря, зная, что им придутся по вкусу заграничные виды.

По мере того как длился этот день, Рени начинала понимать цель представления. Леон порхал меж гостей, расточая обаятельные улыбки и договариваясь о встречах, и в его записной книжке появлялось все больше адресов и телефонов. Как и большинство парижских модных домов, салон Себастьена существовал на выручку маленького магазинчика в цокольном этаже, где продавалась недорогая готовая одежда — но все же сердце Леона было отдано эксклюзивным моделям. Казалось, он целиком отдавался работе.

Рени пришла в голову праздная мысль. «Интересно, как это бывает, когда твой муж или жених так хорошо разбирается в женской одежде? Должно быть, с таким нелегко, но в то же время интересно». Барри никогда не обращал особого внимания на то, как она одета, если только она надевала то, что он называл хорошим.

В тот вечер она надела подготовленное для нее платье, на этот раз из темно-синего бархата. Прогуливаясь по холлу, она вдруг поняла, что ждет Леона. После показа он куда-то исчез с одной из своих клиенток и сейчас наверняка развлекал ее. Однако, уловив ход своих мыслей, она смутилась и пошла к лифту. Она сказала себе, что вовсе не ждет от него новых приглашений; но еще больше ей не хотелось дать ему повод так думать.

Двери лифта открылись, и оттуда вышел Леон.

— Я подумал, вдруг вы здесь, — сказал он. — Мне нужно поговорить с вами. — Он повел ее в уединенное место в углу холла, отгороженное цветами. — Хотите выпить?

Она помотала головой.

— Только кофе, пожалуйста. — Если уж предстояло говорить с Леоном, то ей нужно иметь ясную голову. Однако, когда принесли кофе, то оказалось, что в него добавлен коньяк.

— Мадемуазель Торнтон, — сказал Леон, неожиданно прервав ни к чему не обязывающие фразы, — я очень вами доволен. Разумеется, вам немного недостает подготовки и опыта, но я смог бы сделать из вас великую манекенщицу.

— Как Туанет?

Она тут же пожалела о своем вопросе. Его лицо стало безжизненно-бледным, темные глаза наполнились тоской, и он отвернул лицо. Итак, он любил эту девушку. И опять она почувствовала укол ревности.

— Кто-то уже пустил слух.

Рени пожала плечами, повторив его жест, и сказала:

— Без этого не бывает. Он повернулся к ней.

— Когда я увидел в витрине магазина ваше лицо, мне на секунду показалось, что вы — ее призрак.

Рени невольно задрожала, но он, ничего не замечая, продолжал:

— Вы обладаете тем же редким качеством — качеством звезды, которое сразу же может вознести неопытную девочку на вершину. С первого же взгляда я распознал это качество в ней, теперь я вижу его в вас. Я могу сделать вас знаменитой.

Стараясь выглядеть непринужденно, она сказала:

— Monsieur, вы, наверное, шутите?

— Нет, я говорю серьезно. Когда не стало Туанет, я остался без лучшей манекенщицы. Мне очень важно иметь рядом с собой девушку, которая вдохновляла бы меня, с которой у меня был бы полный rapport[10]. Моя последняя коллекция can’ est bien[11]. Джулия не вернется. У меня есть вакансия.

— Но вы же можете найти кого-то более квалифицированного, чем я?

— Квалифицированного? — повторил он с издевкой в голосе. — О да! Самых квалифицированных! Школы манекенщиц выпускают их сотнями, одну от другой не отличишь — полное отсутствие индивидуальности. Они мне не нужны. Мадемуазель Торнтон, мне нужно, чтобы вы приехали в Париж и работали у меня полгода или, по крайней мере, до выпуска моей следующей коллекции. Все необходимые формальности я улажу. У вас будет хорошее жалованье.

На секунду Рени испытала соблазн. Париж — это место, о котором мечтает каждая женщина, но она уже решила не иметь с ним никаких отношений. Да и как же Барри?

— Боюсь, что это совершенно невозможно.

— Невозможно? Почему? Почему, mademoiselle? Вы рождены для того, чтобы быть манекенщицей. Вы сами не понимаете, от чего вы отказываетесь.

— Именно манекенщицей мне и не нужно быть. Он пристально смотрел на нее.

— Дело, наверное, в том парне, с которым вы встречаетесь в Лондоне? Он стоит на вашем пути? Вы помолвлены?

— Он будет возражать, если я скажу ему, что уеду на полгода в Париж, — сказала она, пропуская его вопрос об их помолвке.

— В таком случае, он очень эгоистичен, раз он хочет помешать вашей карьере.

— Но я вовсе не из тех девушек, которые стремятся сделать карьеру. Я лишь убиваю таким образом время, пока мы не поженились. Я даже пообещала Барри совсем оставить работу.

— Вы, должно быть, очень любите этого молодого человека, если готовы ради него пожертвовать стольким.

Она подняла глаза и увидела его пристальный взгляд, но не смогла в нем прочесть ничего.

— Я ничем не жертвую, — легко сказала она. — Нет ничего более стоящего, чем любовь и замужество.

— Согласен. Нет ничего более стоящего, чем замужество по любви, — повторил он, слегка переиначив ее слова. — Итак, вы питаете к этому Барри grande passion[12]!

Этот допрос начинал вызывать у нее раздражение.

— Разумеется, я люблю Барри, — нетерпеливо сказала она, — но что касается всех этих чувств, то они существуют только в спектаклях и книжках, и мне они незнакомы.

Леон рассмеялся от всей души.

— О Рени, cherie[13], как же вы молоды!

Это было уж слишком! Она встала и, придав себе как можно больше достоинства, сказала:

— Если это все, о чем вы хотели поговорить, то мне остается пожелать вам спокойной ночи, месье Себастьен.

— То есть, уговорить вас поработать у меня совершенно невозможно?

— Абсолютно.

— Eh bien, надеюсь что вы не будете сожалеть о своем решении.

Рени удалялась от него, не зная, что он провожает ее взглядом. Она уже почти жалела о своем решении. Поездка в Париж была бы развлечением для нее, и ей всегда хотелось испытать себя в высокой моде, но она была убеждена, что сделала правильный выбор.

На следующее утро, спустившись в холл, она увидела Леона, который ждал ее.

— Сегодня у нас не так много дел, — сказал он, — только небольшой показ в три часа, а потом мы все отправимся по домам. Не хотите ли немного проехаться и посмотреть окрестности?

Он был в белом свитере и казался очень юным, в нем появилось что-то мальчишеское. День выдался солнечным, и с окончанием конференции вокруг царила атмосфера праздности.

— Думаю, что мне лучше остаться и упаковать вещи, — благоразумно сказала Рени.

— Ну это же глупо. Что вам упаковывать? Рени, сегодня вы еще в моем распоряжении, и я приказываю вам поехать со мной.

— У меня не остается выбора, не так ли? — засмеялась Рени. Втайне ей очень хотелось выбраться с ним отсюда куда-нибудь на свежий воздух.

— Тогда идите, надевайте манто, только не попадайтесь на глаза мадам Ламартин, она не одобрит, — с насмешливой торжественностью сказал он. — Я подожду снаружи.

Она сразу узнала его большой черный автомобиль и быстро села в него, чувствуя себя школьницей, сбегающей с уроков.

Они направились на юго-восток от Ле Пулижана в сторону мыса Пеншатуа, самой восточной точки бухты. Проехав вдоль побережья, они словно оказались в другом мире. Берег здесь был скалистым и диким, море пенилось среди скал. Как сказал ей Леон, это место из-за его дикости называли Côte Sauvage[14], игнорируя его настоящее название Grand Côte[15].

С другой стороны, удаляясь от моря, простиралась совершенно плоская равнина. Рени видела крестьян, работающих на полях — неуклюжих мужчин и женщин в старомодных черных платьях и белых чепцах с обветренными морщинистыми лицами. Они смотрели вслед проезжавшему автомобилю, прикрывая глаза от солнца высохшими руками.

— Состарились раньше времени, — сказал Леон. — Но молодые не остаются на земле, и разве можно их осуждать? Это тяжелая жизнь, и никому не хочется состариться преждевременно, подобно этим бедолагам.

Они проезжали мимо заболоченной местности, где полосы дикой травы отделяли друг от друга длинные ямы, — как сказал ей Леон, это были соляные карьеры.

— Я думала, что соль добывают в шахтах, — сказала Рени.

— Но ее можно черпать и из соляных болот. Но большинство из этих карьеров сейчас простаивает, хотя кое-кто и пробует возродить добычу. Правительство монополизировало добычу соли.

Для горожанина он неплохо знал сельскую жизнь. Рени сказала ему об этом.

— Мои родные интересуются многим, кроме модной одежды, — сухо сказал он, но распространяться об этом не стал. Рени испугалась, что проявила чрезмерное любопытство. В конце концов, она всего лишь его служащая и не имеет права совать нос в его частную жизнь.

Они ехали вдоль скалистого побережья полуострова, пока не добрались до мыса Де Круизик. Начиная с этого места, до самого Круизика по северному побережью тянулись кемпинги. Это скромное место однажды превратилось в довольно крупный порт, потому что расположилось у самого входа в почти закрытую бухту. Причалы были заполнены тральщиками и яхтами. Они подъехали к одному из тральщиков и смотрели, как с его палубы выгружали горы радужно-сверкающей рыбы. Вдоль берега стояло несколько ресторанов и скромных отелей, но посетителей в них было немного, а местные жители выглядели бедно.

— В курортный сезон им живется лучше, — сказал ей Леон. — Это ближайшее от Ла Боля место для туристских прогулок. А рыбная ловля прокормить их не может.

Повернув от причалов, они спускались по узкой улочке. Здесь на всем был налет бедности: на окнах не было занавесок, и Рени могла видеть убогую обстановку, каменные полы и скудную тяжелую мебель. Они подошли к строению, на котором была вывеска кафе.

— Мы перекусим au paysan[16], — весело сказал Леон. — Сегодня никаких роскошных ресторанов. Но пища здесь свежая и вкусная.

Он помог ей спуститься по каменным ступенькам. Это было полуподвальное помещение с оштукатуренными стенами и перекладинами на потолке. На столах, покрытых клетчатыми скатертями, стояли стаканы с ножами и вилками.

— Когда будет перемена блюд, не отдавайте свои приборы, а то больше вы их не получите, — предупредил ее Леон. — Нам предстоит настоящая французская еда, и подадут ее по-французски.

Суп был превосходным, рыба — свежайшей, а омлет имел пикантный вкус. В завершение им подали нежный белый сыр и фрукты. Их обслуживала угловатая старуха в большом белом фартуке, повязанном поверх черного платья. Она говорила на местном диалекте, и понять ее было трудно. Рени, страшно проголодавшись, съедала все, что подавалось, сохраняя каждый раз пару своих приборов, которые могли пригодиться для следующего блюда. Единственное, к чему она не притронулась, были моллюски, дымившиеся в огромной деревянной лохани. Леон взял несколько штук, чтобы порадовать старую женщину. Они пили vin ordinaire[17], оно показалось ей кислым и терпким.

— Вино народа, — сказал Леон, посмеиваясь над ее гримасой. — Каждый француз с младенчества пьет такое вино, это профилактика от анемии.

Они вновь оказались на узкой улице, которая спускалась к причалам, в дальнем, ее конце был виден ярко-голубой залив и красные паруса рыбацких суденышек, державших свой путь в открытое море.

Тут произошло событие, которое удивило Рени и смысл которого приоткрылся ей лишь спустя несколько месяцев» Мимо них по тротуару проходил бородатый моряк. Поравнявшись с ними, он остановился, чтобы раскурить свою зловонную гальвазскую сигарету, и бросил горящую спичку на тротуар. Леон мгновенно наступил на нее, и Рени с удивлением заметила, как он побледнел.

— Вам следует быть поосторожнее, топ vieux[18], — сказал он моряку. Тот лишь что-то буркнул и собрался было зажечь другую спичку, поскольку его сигарета не хотела разгораться, но Леон быстро достал свою золотую зажигалку и чиркнул ею: — Разрешите помочь?

Мужчина в ответ на эту любезность снова буркнул что-то неразборчивое и двинулся дальше, оставляя за собой клубы дыма. Леон проводил его хмурым взгляды.

— Вы противник курения? — спросила Рени, удивившись выражению его лица. — Хотя сами вы курите.

— Это выходит скорее по необходимости, — отрешенно сказал он. — Приходится пить и курить с клиентами. Полгода я не пил и не курил. — Он поморщился. — Таким образом я наказывал себя, и это помогло мне очиститься.

В своих мыслях он был где-то далеко от нее. Его рука с зажигалкой скользнула мимо кармана, зажигалка выскользнула из руки и упала. Леон, ничего не замечая, шел дальше. Рени нагнулась, чтобы поднять ее, но какой-то оборванный мальчишка проскочил под ее рукой, схватил зажигалку и стремглав помчался вниз по улице. Но Леон, мгновенно оценив ситуацию, тут же бросился в погоню. Схватив ребенка за воротник рваной рубашки он развернул его к себе лицом. Мальчишка представлял собой жалкое зрелище: из-под драных джинсов выглядывали босые ноги, с худого, перекошенного лица злобно смотрели два карих глаза.

— Маленький воришка, — спокойно сказал Леон, извлекая свою зажигалку из его сцепленных пальцев.

— Похоже, он голоден, — заметила Рени, — и такой жалкий. Вы вернули свою зажигалку и отпустите его, правда?

Она рылась в своей сумке, собираясь дать ребенку несколько франков, но что-то в молчании Леона насторожило ее, — она подняла голову и посмотрела на него.

— Мы не должны поощрять воровство, — твердо сказал он. — Нет, моя дорогая, мы передадим его фараонам, и пусть они с ним разбираются.

— Пожалуйста, Леон, не надо. — При упоминании о фараонах она увидела ужас в карих детских глазах. Это было единственное слово, которое мальчишка понял сразу. — Дайте ему шанс! Он всего лишь ребенок.

— Ребенок, если его не поправить, может вырасти в преступника.

— Да, но полиция… — Ей ничего не было известно о французском правосудии, она не знала, насколько оно снисходительно к юным правонарушителям. Перед ее глазами было жалобное лицо ребенка. У Леона есть все, он может позволить себе быть милосердным. Она продолжала убеждать его, понимая, что он остается глух к ее словам. Она запнулась и замолчала. Леон и ребенок смотрели на нее выжидающе, и каждый что-то прикидывал в уме. Леон заговорил первым — резко и грубо; никогда прежде она не слышала от него такого тона.

— Я отпущу его. Более того, я попытаюсь найти его семью и помочь ему, если вы пообещаете мне работать у меня в Париже.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Это шантаж? Он пожал плечами.

— Называйте это как хотите. Я говорил вам, что не выбираю средств, чтобы получить то, что мне нужно.

— Я презираю вас!

Он ничего не ответил, но кровь прилила к его лицу.

— А если я откажусь?

— Тогда, боюсь, мне придется передать полиции этого petit voleur[19].

Словно в подтверждение его слов в конце улицы появились две фигуры в плащах и фуражках. Ребенок сжался и захныкал, обратив на Рени умоляющий взгляд. «Нет, — думала она, — он не сделает этого… А вдруг?…» Полицейские размеренным шагом приближались к ним. Ребенок дрожал от ужаса. У Рени сжалось сердце.

— Хорошо, — сказала она сквозь зубы. — Вы животное. Но я сделаю то, что вы хотите.

— Вы обещаете? Слово англичанки?

— Обещаю.

Он улыбнулся и взял мальчишку за руку, сказав ему что-то по-французски, и тот изумленно взглянул на Леона. Полицейские, поравнявшись с ними, подозрительно посмотрели в их сторону, и мальчишка вцепился в руку Леона. Рени не могла уловить смысл последовавшего диалога, но полицейские двинулись дальше с неудовлетворенным видом, а Леон повел своего нового протеже туда, где стояла его машина.

— Куда вы его ведете? — обеспокоенно спросила Рени.

— К нему домой. Хочу увидеть его семью. Возможно, мне удастся сделать из него пажа. Хотя в данный момент вид его совсем не располагает. Вам лучше держаться от него подальше, у него могут быть блохи.

Лицо мальчишки просияло, когда Леон приказал ему забраться в машину, но потом тень недоверия пробежала по нему. Однако Леон снова сказал ему что-то мягко и успокаивающе, и мальчишка опустился на кожаное сиденье сзади с выражением полного экстаза на лице.

Хижина, в которую он их привел, поражала своей нищетой. Внутри на каменном полу стоял стол и несколько массивных стульев. Их встретила какая-то женщина — ребенок называл ее «grand mere»[20]. Она набросилась на мальчика с бранью, но когда Леон, прервав ее, объяснил ей цель своего визита, она утихла. Она восприняла все его предложения сдержанно и с чувством собственного достоинства. Под конец разговора Леон положил на стол пачку купюр, на которые она покосилась с недоверием, и они вышли на улицу.

— Что все это значит? — спросила Рени.

— Когда она отмоет и немного приоденет своего сыночка, он приедет ко мне в Париж. Придется мне заняться перевоспитанием маленьких воришек. Эти бретонцы страшно независимы, — она ничего не хочет для себя. Мальчишка, его зовут Пьер, гораздо старше, чем можно подумать, но не может получить работу, он хороший мальчик и так далее и тому подобное. Я уж не стал говорить ей, что поймал его, когда он хотел стащить мою зажигалку.

Рени молча забралась в машину. Было странно слышать эти слова от человека, который бессердечно хотел упрятать за решетку ребенка в конце концов только за то, что тот взял выпавшую вещь.

— Леон, — она невольно назвала его по имени, — ведь на самом деле вы не собирались сдать его в полицию?

— Почему же нет? — ответ последовал чересчур быстро.

— Я вам не верю.

— Но вы выполните свое обещание? — обеспокоено спросил он.

— Да, я сдержу свое слово.

Перспективы, открывавшиеся перед ней, дразнили и тревожили ее. Париж, мир высокой моды… И у Барри нет причин винить ее, она вынуждена ехать. Она отогнала от себя мысль, что ее рассказы о Пьере вряд ли встретят его понимание, скорее всего, он сочтет ее наивной дурочкой, но вспомнив умоляющий взгляд ребенка, она почувствовала, что сможет объяснить Барри все. Потом ее мысли приобрели практический характер.

— Где я буду жить?

— Есть такая мадам Дюбонне, которая содержит пансион — самый хороший в Пасси. И цены приемлемые. Я свяжусь с ней, когда вернусь в Париж.

У него уже все продумано! Интересно, его Туанет тоже жила в пансионе мадам Дюбонне?

Мадам Ламартин встретила Рени, вздымая руки к небу и причитая, — где же она пропадала? Уже поздно. Рени удалось догадаться, что она говорила об этом. Она хотела что-то ответить, но слова замерли у нее на языке, когда она увидела Леона и его испытующий взгляд.

— Замолчите, — резко сказал он. Он велел им ждать в холле, а сам зашел в офис отеля. Мадам Ламартин начала тихо сетовать, поглядывая на Рени. Она была откровенно обеспокоена задержкой.

Леон очень скоро вернулся с какими-то отпечатанными листами бумаги в руках и положил их на стойку.

— Рени, я хочу, чтобы вы подписали это, — сказал он. — Это для протокола и для того, чтобы вы уяснили себе все, о чем я говорил.

В документе говорилось, что мадемуазель Рени Торнтон обязуется работать для дома моделей Себастьена до подготовки следующей коллекции моделей с правом последующего продления контракта. Указывалась солидная сумма жалованья. Похоже, Леон был воплощением французской щедрости.

Он дал ей свою ручку. Рени машинально отметила про себя, что это роскошный образец всемирно известной фирмы; она не решалась поставить свою подпись. Из нее вытянули это обещание нечестным образом.

Она укоризненно посмотрела на Леона.

— Вы провели меня, — сказала она. Его бровь удивленно приподнялась.

— Я сделал то, что вы хотели, в обмен на ваше обещание.

Ей пришло в голову, что он не только отпустил Пьера, но и был намерен сделать из него полезного члена общества; но она продолжала колебаться.

— Думаю, что вам не удастся получить для меня разрешение на работу во Франции. Должно быть, много французских манекенщиц нуждаются в работе.

— Было бы жаль, — терпеливо сказал он. — Но мне удастся.

Мадам Ламартин смотрела то на Леона, то на Рени, удивленная сопротивлением Рени. Девушке невероятно повезло, месье обратил на нее внимание. Неужели она не понимает этого? Конечно, она англичанка, а все англичане ненормальные. И она пожала плечами, возмущенная непредсказуемостью иностранцев.

Леон подался к Рени и крепко взял ее за руку. При его прикосновении она вся обмякла. Он настойчиво смотрел ей в глаза, и она поняла, что целиком находится во власти этого привлекательного человека. Она была не в силах отвести глаза, хотя и знала, что краснеет: в его взгляде было что-то гипнотическое.

— Подписывайте, — тихо сказал он. Она покорно подписала.

Она была свободна. Леон повернулся к мадам Ламартин, которая поставила свой росчерк за свидетеля.

— У вас будет копия, — сказал он Рени.

Она стояла, потирая запястье, которое недавно сжимал Леон. Дурные предчувствия одолели ее, она не понимала, во что ее втянули и как объяснить все это Барри.


ГЛАВА 3

<p>ГЛАВА 3</p>

Дневное шоу прошло гладко. Директор отеля произнес речь, Леон сказал несколько слов, и всем шестерым девушкам были вручены подарки. После этого Леон улизнул на своей машине, оставив на своих служащих хлопоты по сборам в дорогу. Им предстояло ехать поездом в Париж. Он больше не разговаривал с Рени, лишь небрежно бросил ей и другим свое «Au’voir, mes enfants[21]», и она почему-то почувствовала себя обманутой, хотя и пыталась уверить себя, что это глупо, что она всего лишь одна из его работниц и что ей совсем не нужно, чтобы ее выделяли.

В примерочных царил хаос. Нужно было тщательно упаковать все модели и проверить аксессуары, вокруг которых с неизбежностью завязались споры, потому что их перепутали и надо было разобраться, какой из манекенщиц что принадлежит. Селеста продолжала задирать нос и отказалась помогать им. Рени чувствовала неловкость перед мадам Ламартин, которая отвечала за модели, но она мало чем могла помочь ей, так как не была знакома с этой рутинной работой и растерялась от обрушившихся на нее потоков французской речи, которая неслась со всех сторон и понять которую было невозможно.

В курортный сезон самолеты летали прямо до Ла Боля, но сейчас эти авиалинии были закрыты, поэтому ей предстояло добираться до дома кружным путем. Леон хотел, чтобы Рени была под крылышком мадам Ламартин до самой посадки в самолет, отправлявшийся в Англию.

Только в поезде, во время переезда через Францию, у Рени наконец появилось время, чтобы собраться с мыслями и рассортировать события этого утра. Размышляя над инцидентом в Круизике, она решила, что вела себя по-идиотски. Ей следовало бы понять, что Леон блефует, сейчас она ничуть не верила в то, что он собирался сдать Пьера фараонам, но он заметил ее беспокойство и сыграл на нем. Разве не сам он сказал, что не стесняется в выборе средств для достижения своих целей? Она прикидывала, обязывает ли ее на самом доле к чему-то тот документ, который она подписала. Может, его можно как-нибудь обойти? Ей становилось все более ясным, что она не сможет работать у него. Если бы ему не удалось получить разрешения полиции, то проблема была бы решена; но Рени была убеждена, что для Леона Себастьена, если уж он взялся за дело, иммиграционные ограничения вряд ли будут существенной помехой. Она не могла понять, почему он так настойчиво добивается ее. Да, она оказалась внешне похожей на его умершую подругу, но это ничего не объясняло; кроме того, ее нельзя было сравнивать с Туанет, ведь ее дебют в «Эрмитаже» был всего лишь неплохим, но не более того. И если она будет настолько сумасшедшей, чтобы отправиться в Париж, то очень скоро Леон обнаружит все ее недостатки. То, что она ему нравилась, было очевидным, да и она, несмотря на свое сопротивление, ощутила на себе его обаяние. Но одно дело — провести три чудесных дня в необычных обстоятельствах и совершенно другое — долгая совместная работа. В конце концов Леон — бизнесмен. Скорее всего, по приезде в Париж он поймет, что не стоит воплощать в реальность свой каприз. Успех Туанет сделал его самоуверенным, но когда он осознает пределы ее возможностей, он разочаруется и даже будет раздражен ее некомпетентностью. А для нее такой поворот станет сокрушительным поражением.

Она не обманывала себя: ей понравились дни, проведенные в «Эрмитаже», обходительность Леона, но это уже позади. Все было романтично и нереально, и чем больше Рени вспоминала происшедшее с нею, тем более фантастическим оно казалось. В круговороте удивительных событий она потеряла всякое чувство реальности, но сейчас она возвращается в знакомый обыденный мир и к ней возвращается присущий ей здравый смысл. Впрочем, как и к нему тоже. Наверняка он сейчас думает о том, как глупо они вели себя; и как только он окунется в работу, все его фантазии относительно нее улетучатся.

К тому времени как поезд подошел к Парижу, Рени удалось убедить себя в том, что о Леоне Себастьене она больше не услышит и ей можно забыть о своем поспешном обещании.

Они прибыли на вокзал. Было уже темно, и так как мадам Ламартин сунула ее в такси, строго приказав не опоздать на самолет, а аэропорт Орли был также в южной части города, то Парижа Рени не увидела. Для нее был заказан билет на вечерний рейс самолета британской авиакомпаний. Хлопоты полностью поглотили Рени, так что она почти не обратила внимания на окрестные виды.

Во время короткого перелета через пролив Рени решила, что не станет даже рассказывать Барри о предложении Леона. Он наверняка скажет, что нужно быть последней идиоткой, чтобы позволить вовлечь себя в такую глупость и не поймет ее беспокойства о Пьере. Хотя сейчас она и чувствовала себя довольно глупой, все же ей не хотелось выслушивать его саркастические замечания.

Она сообщила Барри, когда прилетает, и надеялась, что он встретит ее, но в аэропорту Лондона его не было. Было уже очень поздно, моросил мелкий дождь. Забираясь в автобус, отходящий от аэропорта, Рени подумала, что с ее стороны было странно ожидать, что в такой ненастный день кто-то выберется из дома, чтобы приветствовать ее. Более того, Барри вполне мог рассердиться на нее за задержку. Но тут она вспомнила, что сегодня суббота, и он мог уехать домой на выходные и не получить ее письма.

Продолжая высматривать его среди людей, удрученная Рени кое-как уселась на свое место в автобусе. Путешествие не завершилось встречей влюбленных.

Найти такси в такое время было трудно, пришлось заплатить сверх счетчика, и было далеко за полночь, когда она наконец поднялась в свою квартирку на третьем этаже. К ее изумлению, с верхней ступеньки навстречу ей встала темная фигура.

— Рин!

— Крис! С какой стати ты здесь?

— Я пришла попроситься переночевать у тебя. У меня кое-какие затруднения. А ты написала в открытке, что вернешься сегодня вечером, но тебя так долго не было, что я подумала, не придется ли мне провести эту ночь на лестнице.

Отпирая дверь, Рени пыталась угадать, во что же ее сестрица ввязалась на этот раз. Крис была в джинсах, свитере и в шерстяном полупальто. Ее хорошенькое личико было перепачкано грязью, и она выглядела бледной и усталой.

— Пойди умойся, а я пока сварю кофе, — сказала Рени, включая электрическую плитку. — Ванная в конце коридора. А потом ты расскажешь мне, что произошло.

Крис посмотрела на свои грязные руки.

— Да, мне не помешает отмыться.

Рени бросила ей полотенце, и та отправилась в ванную, а Рени перебирала в уме самые дикие причины нежданного появления сестры.

Но в конце концов ее история оказалась не такой уж и страшной. Они приехали в город с Риком на его мопеде. Этот агрегат был далеко не молод и отказался везти их обратно. Отремонтировать его можно было только в понедельник, а сегодня суббота, и в ожидании ремонта его отправили в гараж.

— У нас хватило бабок на то, чтобы Рик мог переночевать в ночлежке, а я решила, что пойду к тебе, — сказала Крис. — Я позвонила матери и сказала, что я у тебя; надеюсь, ты одолжишь мне денег, чтобы завтра добраться до дома.

— А Рик?

— Это меня не волнует. Из-за него я оказалась в таком положении. Пусть хоть пешком добирается. Но скорее всего он махнет автостопом. Конечно, я тоже могу автостопом, если ты не сможешь дать мне в долг.

— Разумеется, смогу, — поспешно сказала Рени. — Мне совсем не хочется, чтобы ты добиралась на попутках.

— Я почему-то была в этом уверена, — сказала Крис, устраиваясь поудобнее в кресле. — Ну ладно, хватит об этом. Я горю желанием услышать рассказ о твоей поездке.

— Уже поздно, — попыталась отбиться Рени, — я так устала.

— Завтра воскресенье, ничего страшного, если мы ляжем попозже… Ой, кстати! Я подыскала себе работу. Секретаршей. Похоже, их здесь не хватает.

Рени попыталась представить, как ее сестра работает в офисе, но у нее не получилось. Но возможно, Крис действительно хочет этого. Возможно, ее решение объяснялось тем, что она собиралась вместе с двумя другими девушками снять квартиру в какой-то мансарде, и ее манили яркие огни города и бурная ночная жизнь. Рени ощутила легкое беспокойство за ее будущее. Словно почувствовав ее тревогу, Крис успокаивающе сказала:

— Ну и ты будешь все время рядом и сможешь присмотреть за мной. Ладно, теперь расскажи мне про Ла Боль.

Усталость Рени отступила на задний план, когда она начала описывать сестре свои приключения, которые с сегодняшнего утра стали казаться ей еще более восхитительными и неправдоподобными. В своем рассказе она не касалась сомнительных моментов. Она не упомянула о своей сделке с Леоном по поводу Пьера, так как ей было стыдно за свою глупость.

— Какая прелесть этот Леон, — вставила Крис. — Думаю, он женат. Все стоящие мужики всегда оказываются женатыми.

— Понятия не имею. Но он не настолько стар, чтобы обязательно быть женатым. Французы женятся поздно, но у них куча девушек, и думаю, что Туанет была одной из его девушек.

— Это та, на которую ты похожа? Раз так, почему бы ему не предложить тебе постоянную работу?

— На самом деле он предлагал, — покраснев, призналась Рени.

Крис, звякнув чашкой, поставила свой кофе на стол.

— Хочешь сказать, ты отказалась? Ты просто ненормальная, Рин!

— Я не думаю, что у меня получилось бы, да и Барри не одобрил бы этого.

Рени не собиралась рассказывать ей о той бумаге, которая жгла сейчас ее сумку.

— Ну, если он помешает тебе воспользоваться таким случаем, то он просто настоящая свинья.

— Крис, прошу тебя, подбирай выражения!

— Я не в восторге от Барри, насколько тебе известно, — Крис о чем-то задумалась и помешивала ложкой в пустой чашке. — Послушай, — вновь заговорила она, — я не люблю сплетничать или закладывать кого-то… — Она замолчала и уставилась на огонь.

— Ты хочешь сказать, что он, вместо того чтобы встречать меня, поехал, как всегда, на выходные домой? — предположила Рени. — Я поняла это так, что он еще не получил моего письма. А ты видела его утром до своего отъезда?

В это время она была с Леоном в Круизике… Неужели это было всего несколько часов назад? Казалось, что с тех пор прошел целый месяц.

— Да, — Крис нахмурилась. — Внизу, на пристани, где стоят моторные лодки… — Она замолчала и посмотрела на Рени. — Он был не один. С ним была Салли Гибсон.

— Салли Гибсон? — удивилась Рени. — Но она же в Лондоне, работает в госпитале.

В Вудлее Салли знали все. Она была известна своими короткими юбками и вызывающим макияжем. Гибсоны вздохнули с облегчением, когда она решила пойти учиться на медсестру.

— Но ведь может же она выбраться домой? Очевидно, эта ее поездка связана с Барри.

— Это просто случайная встреча, — возразила Рени, — ему не нравится Салли.

Крис вытянула свои длинные ноги в грязных джинсах и сказала:

— Таковы все мужчины: они не одобряют поведения девушки, но не упустят возможности воспользоваться ею, если она позволит.

— Не будь пошлой, — Рени рассердилась на нее. — Барри не такой, и мне не нравится твоя трескотня о нем.

— Я хотела, чтобы ты знала, — Крис не знала, радоваться ей или огорчаться тому, что сестра почти не обратила внимания на ее слова. Ей была известна терпимость Рени, но если бы та видела Барри и Салли вместе, то она не была бы так безразлична. Они были слишком поглощены друг другом, чтобы считать их встречу случайной. Крис вовсе не хотелось заставлять Рени страдать, но она всегда считала, что Барри ей не подходит.

— Салли пойдет за первым попавшимся парнем, — добавила она.

— Совершенно верно. Но на Барри она не произведет никакого впечатления.

Крис решила не спорить по этому поводу.

— Похоже, я засыпаю, — заявила она.

— Ложись на диван, а я посплю в кресле, — великодушно предложила Рени, снимая подушки с дивана, чтобы расстелить постель.

— Ой нет, это нечестно. И лотом тебе придется возиться с чистыми простынями и со всем остальным. Если ты мне дашь эти подушки, то я прекрасно обойдусь. Я же моложе тебя.

— Я еще не совсем старушка, — смеясь сказала Рени. Но Крис настояла на своем.

Рени легла, когда Крис уже спала, устроившись в гнездышке из диванных подушек. Это был бесконечно долгий день, и Рени очень устала. Откровения Крис взволновали ее гораздо сильнее, чем она показала. Невозможно было даже представить Барри и Салли вместе; легче было представить себе, как Барри отошьет ее, попытайся та поближе познакомиться с ним. А между тем, он не сделал этого. «Но зато, — злорадно думала Рени, — благодаря Крис у меня есть что сказать, если ему вздумается упрекать меня за позднее возвращение».

От Барри ее мысли перешли к Леону Себастьену. Сейчас он уже дома, в Париже, и, наверное, не часто вспоминает ее. Она решила для себя, что скорее всего не вернется к нему, он, видимо, вскоре совсем забудет о ней, и эта бумага, которую она так необдуманно подписала, не вызовет никаких последствий.

Вместе с тем, когда она наконец заснула, именно он явился к ней во сне. И вновь он целовал ей руку, и она погружалась в пылкий взгляд его темных глаз, умоляющих ее остаться. Но пришло утро, и она проснулась, удивляясь нелепости своих снов.

Барри позвонил в воскресенье поздно вечером и долго извинялся. Ему пришлось в пятницу вечером уехать в Вудлей, чтобы окончательно договориться о моторной лодке, и он получил ее письмо только сейчас. Он походя осведомился о ее путешествии, которое его откровенно не интересовало, и все остальное время восторженно рассказывал Рени о лодке. Хотя парусный спорт и оставался его первой любовью, все же он полагал, что они неплохо проведут время на «Сириусе» — так называлась лодка. Она такая быстрая и ею так просто управлять, что это сможет делать даже Рени. У Рени эта идея не вызвала большого энтузиазма, ее мало интересовала техника, и она никогда не стремилась водить автомобиль или моторную лодку. Он ничего не сказал о своей встрече с Салли, и они договорились увидеться завтра вечером.

Кристина уехала в воскресенье утром после завтрака, который по времени скорее походил на ланч, настолько поздно они встали. О Барри никто из них больше не заговаривал. Рени пообещала, что если позволит работа, то она скоро приедет домой на выходные и погостит подольше; хотя она сможет увидеть Крис и раньше, если та будет устраиваться на работу.

В понедельник Рени позвонил агент по поводу рекламы на телевидении. Это было для нее новым делом. Она уже прошла пробы, и ее фотографии понравились. Ей назначили встречу. Затем она позвонила в редакцию «Свининг Лайф», чтобы получить чек, в котором была указана кругленькая сумма: согласно договору с Леоном, гонорар ей должны были выплатить в фунтах.

Она застала Аву над фотографиями, сделанными в Бретани, — ей только что принесли их, и Ава мурлыкала от удовольствия. Рени бросилась в глаза ее собственная фотография, где она была снята на фоне скал в бикини; предполагаемый заголовок гласил: Красавица в бикини в ущельях Ла Боля.

— Я думаю сделать статью о Леоне Себастьене и его произведениях, — сказала ей Ава, — и поместить его фотографию. Ну чем не киноактер?

Она протянула Рени фотографию, с которой на нее смотрел Леон. Она увидела знакомые глаза, и ее сердце сжалось. Сходство было полным: улыбка, приподнятая бровь — это насмешливое выражение было ей хорошо знакомо. Пока она смотрела на него, ей стоило больших усилий унять дрожь в руках.

— Он очень настойчивый человек, — продолжала Ава, — и я слышала о нем только хорошее. Разумеется, он целиком отдается работе. Таким был и его отец. Да, я довольно хорошо знала Жака Себастьена. — Ее твердый взгляд смягчился, она отвела глаза и, задумчиво глядя в окно, продолжила: — Среди людей, которые занимаются этим делом, бывают очень богатые люди, они владеют собственностью и тому подобное. Я познакомилась с Жаком в Париже, когда участвовала в организации международного показа моделей, и он был самым обаятельным мужчиной. Ах, весенний Париж! — Ава вздохнула.

Рени смотрела на нее с удивлением. Ей было трудно поверить, что эта хитрая деловая женщина могла когда-то испытывать нежность к парижскому модельеру. Ава повернулась и, поймав ее взгляд, печально улыбнулась.

— Я тоже была когда-то молодой.

Рени осторожно сунула фотографию Леона под очерк о старой крестьянке из Бретани.

— Если месье Себастьен был так же обаятелен, как его сын, — заговорила она, и тут же краска залила ее лицо. — Я хочу сказать, что иностранцы очень хорошо держатся, — смущенно закончила она.

— Конечно, хорошо, — живо согласилась Ава, — но не стоит позволять вводить себя в заблуждение их манерами. Они ничего не значат.

Неужели редактор пытается предостеречь ее? Рени недоумевала. Она произнесла:

— Да, но я не думаю, что когда-нибудь увижу его снова.

— Скорее всего, увидишь. Мир моды не так уж велик. «Но я покину его», — подумала Рени. Вслух она лишь сказала:

— Думаю, что нет.

Но тут в кабинет вошла Карин и подала Рени конверт.

— А вот и твой чек, — бодро сказала Ава. — Думаю, что скоро ты нам опять понадобишься, Рин. В Бретани ты была хороша.

Рени была рада вновь оказаться на улице; ей было стыдно, что она пришла в такое волнение, когда неожиданно увидела лицо Леона. «Веду себя как сумасшедшая девчонка, — думала она, — осталось только начать выпрашивать фотографию, чтобы повесить у себя над кроватью». Нужно во что бы то ни стало освободиться от этого нелепого наваждения, а не то ей придется бежать в Париж и просить его о работе, которую он ей предлагал.

Ее убежищем был Барри.

Они встретились, как договорились, в метро и направились в свою любимую кофейню. Там, как обычно, уже сидели девицы с прическами, напоминавшими пук морских водорослей, и прыщавые юнцы. После сияющих огней «Эрмитажа» это место показалось Рени убогим и захудалым. «Как быстро смещаются все ценности, стоит только попробовать красивой жизни, — думала Рени. — Но по крайней мере, можно радоваться, что здесь чисто».

Барри нашел место поспокойнее в самом углу кафе и принес ей кофе.

— Я расстроился, когда ты не приехала, — укоризненно сказал он. — Я думал, что ты сможешь поехать со мной, чтобы посмотреть «Сириус».

— Этот контракт был важен для меня, — ответила она. Ее злило полное отсутствие интереса с его стороны к тому, что стало вершиной ее карьеры; но разумеется, ему не была нужна ее карьера. Она не смогла удержаться и спросила:

— А что Салли думает о ней? От неловкости он покраснел.

— Салли? Не понимаю, что ты имеешь в виду?

— Неужели? Тебя видели, когда ты демонстрировал ей прелести этой лодки. Ты знал о том, что она поедет на выходные домой?

— Понятно… Кто-то очень любит совать свой нос в чужие дела, и держу пари, что это твоя сестрица. Просто бедняжка пыталась тормознуть попутку на шоссе, чтобы добраться до дома, и я, конечно, взял ее. Подобные вещи небезопасны для молодой девушки.

— Небезопасны, — согласилась Рени, переваривая эту новую для себя информацию. — Хотя думаю, что Салли может позаботиться о себе сама, а ты всегда утверждал, что она тебе не нравится.

— Ну, в небольших дозах она даже забавна, — непринужденно сказал Барри. — Да брось это, Рин. Ты уезжаешь на четыре дня, у тебя куча времени, которое ты проводишь в крутых отелях, так что ты не имеешь права обижаться, если я несколько минут поболтаю с девушкой.

— Чтобы добраться из города до дома требуется несколько больше времени, — заметила Рени. Ее неприятно кольнула мысль, что Салли развалилась на ее месте в машине рядом с Барри, выставив на его обозрение свои знаменитые ноги.

— Мне было бы гораздо приятнее, если бы на ее месте была ты, — сказал Барри. В его голосе звучало такое раскаяние, что Рени расстроилась.

— Извини, Барри, но я просто не предполагала, что ты собирался поехать домой.

— Да и я не предполагал, пока мне не позвонил Элиот. Он просил меня приехать, чтобы окончательно обо всем договориться. Ведь ты больше никуда не поедешь, правда? Мне просто не терпится показать тебе «Сириус».

— Пожалуй, я оставлю следующие выходные свободными. Я заработала прилично, так что могу позволить себе отказаться от нескольких предложений, и к тому же я обещала своим, что приеду при первой возможности.

Она откинулась на жесткую спинку стула и задумчиво помешивала кофе. Рени все еще чувствовала себя усталой, сказывалось напряжение изнурительной рабочей недели. Барри внимательно вглядывался в нее. Она была в зеленом пальто с коричневой меховой опушкой по шее и в шапке из такого же меха. Ее матово-бледное лицо, казалось, светилось изнутри неярким светом, а слегка подкрашенные глаза таили в себе нежность и были мягче обычного. Она выглядела юной и уязвимой и была не похожа на ту уравновешенную молодую женщину, к которой он привык.

— Странно, но ты как будто изменилась, ты какая-то другая. Сделав над собой усилие, она стряхнула с себя задумчивость и обернулась к нему.

— Ну что ты, Барри, как я могла измениться за неделю?

Он проявил наблюдательность, обычно несвойственную ему, но не смог объяснить, что он имел в виду. Она беспокойно подумала, что он прав, — что-то в ней необъяснимо изменилось.

— Наверно, роскошь той жизни оставила на мне свой отпечаток, — беспечно предположила она, прекрасно понимая, что перемена, если она и произошла, была вызвана совсем не этим. Но Барри обеспокоило такое предположение.

— Как бы ты не вошла во вкус такой жизни.

— Я не стану этого делать. Я предпочитаю жизнь простую и ясную. — «Как ты» — мысленно добавила она. Барри такой понятный, с ним всегда можно быть уверенной в том, на каком ты свете, не то что Леон, он для нее загадка. Но почему она все время думает о нем?

Охваченная внезапным порывом, она подалась вперед и, протянув руку через столик, дотронулась до его руки.

— Мы можем обручиться?

Она почувствовала, как он вздрогнул.

— Ты же была против долгих помолвок, — напомнил он ей.

— Я передумала. Я бы чувствовала себя в большей безопасности, если бы принадлежала тебе.

Что ей могло угрожать? Леон? Она не знала почему, но ей хотелось найти пристань на этом берегу надежности, что олицетворял собой Барри, чтобы укрыться от нахлынувших волн чувства, которое грозило смести все воздвигнутые ею плотины и дамбы.

Барри был тронут. Сейчас она выглядела по-детски беззащитной, в ней не осталось и следа от ее независимости, но он колебался.

— Ты уверена, что хочешь этого? Она доверчиво улыбнулась ему:

— Вполне.

Назавтра Барри смог продлить свой рабочий перерыв, чтобы вместе с Рени купить ей кольцо. Это событие было подпорчено нервозностью Барри; он тревожился, что Рени выберет слишком дорогое кольцо. Может быть поэтому, когда он надел ей на левую руку крошечное бриллиантовое колечко, Рени ничего не почувствовала. Хотя оно и служило символом связывавших их уз, но в конце концов это было только кольцо. Рени подумала, что, наверное, она уже слишком стара и чересчур искушена в жизни, чтобы прийти в восторг от этого события. Ведь на самом деле вопрос об их помолвке был решен давным-давно.

Оставшись одна, Рени долго вглядывалась в блеск камней, поворачивая руку перед лампой.

«Вот я и разделалась с тобой, Леон Себастьен — подумала она. — Теперь уж я точно не поеду в Париж, даже если ты вдруг вспомнишь обо мне, но я-то знаю, что не вспомнишь».

Ей пришлось подавить резкую боль. Она узнала ее и ужаснулась — это была боль сожаления.

Утром в среду позвонила мать. У Кристины сегодня собеседование, и если Рени свободна, не может ли она встретить сестру и пообедать с ней?

Рени была свободна. Ее изумили перемены в облике сестры. Ее буйные рыжие волосы были аккуратно уложены в прическу, на ней был строгий костюм, правда, юбка была чисто символической.

— Да, тот мужик, что разговаривал со мной, тоже предложил слегка удлинить ее, — сказала Крис, вытягивая под столиком свои длинные ноги в блестящих нейлоновых лосинах, — так что думаю, мне придется выпустить ее немного, ну может, на дюйм. Однако, его претензии не помешали ему любоваться всем этим, — самодовольно добавила она. — Может, со временем он привыкнет к ним. На улице ног полным-полно.

Она заметила у Рени кольцо, как только та сняла перчатки.

— Барри, надо полагать? — презрительно спросила она. Рени кивнула.

— Мы приедем домой на выходные, и я скажу матери. Крис вздохнула.

— Ну что ж, чему быть… Рин, ты меня извини, но он такой заурядный.

— Я тоже, — ответила Рени. — Именно заурядные люди бывают счастливы, Крис.

Крис хотела что-то возразить, но промолчала.

Рени пошла провожать сестру. На вокзале, у книжного киоска их приветствовал очень комичный тип. На нем были грязные джинсы и рубашка всех цветов радуги, а также копна темных волос и щетина недельного возраста.

Крис издала радостный вопль.

— Неужто это ты, старина Трог! Рени, познакомься, это Трог… Ой, на самом деле это не имя, мы так называем его, потому что он похож на троглодита. Он рисует.

Тип улыбнулся, — улыбка была довольно приятной, потому что зубы неожиданно оказались белыми и чистыми, — и звучным, хорошо поставленным голосом произнес:

— Здравствуйте. Я много слышал от Крис о ее замечательной сестре. Вы модель, не так ли?

— Я вовсе не замечательная, поверьте, — сказала она, — и я не та модель, которая нужна вам.

— Я знаю, но все равно с удовольствием написал бы ваш портрет.

— Пошли, — прервала их Крис, — а то я останусь без места. Пойдешь с нами, Трог? — Она сорвалась с места и понеслась к платформе. — Ой, забыла сказать тебе, я получила работу, — крикнула она через плечо Трогу, который тащился сзади.

— Значит, ты приедешь в город? Ура!

Рени шла за ними, пока Крис не выбрала себе места по вкусу и не влетела в поезд. Трог вошел за ней; похоже, он тоже ехал в Вудлей.

— Он ездит к нам рисовать, так мы и познакомились, — объясняла ей Крис, высунувшись в окно, — но живет он в Лондоне, и когда я перееду… Эх, старик, мы с тобой нарисуем его ярко-красным.

Трог, стоявший позади Крис, с беспокойством поглядывал на Рени.

— Крис, хватит! — уговаривал он се. Рени улыбалась.

— Я знаю свою сестру. Она не верит и в половину того, о чем говорит.

Проводник свистнул, и поезд тронулся.

— Увидимся в субботу! — крикнула в окно Крис, и поезд скрылся из виду.

В субботу утром Барри повез ее в Вудлей. Мартовский день выдался солнечным, но дул холодный ветер. Весна в этом году запоздала, и несмотря на конец марта, на деревьях едва пробивалась зеленая листва, хотя в садах, мимо которых они проезжали, крокусы и подснежники уже уступали место бледно-желтым нарциссам и первым тюльпанам. Она пообещала Барри, что больше не поедет за границу, но она еще не нашла себе работы, чтобы окончательно порвать со своим делом. Вопрос о съемках в телерекламе был решен, ей предстояло рекламировать новое туалетное мыло. Фирма, производящая его, настаивала на том, чтобы в течение всей рекламной кампании на экранах появлялась именно Рени, демонстрируя свою бархатистую кожу. Их мыло называлось «Цветок персика». Барри не возражал. Он с удовольствием предвкушал, как Рени будут показывать по телевизору. Она, конечно, будет просто красавицей, и все его друзья увидят, какая у него девушка. Но ни за что на свете он не признался бы в этом. Вслух он только ворчал, что теперь она станет популярной.

Они приехали как раз к ланчу, на который Барри был приглашен, и Рени показала матери кольцо. Миссис Сван нежно расцеловала ее.

— Надеюсь, что вы будете очень счастливы, — громко сказала она. А потом, понизив голос, добавила: — Барри очень надежный парень. Он будет тебе хорошим мужем.

— Знаю. — Рени слегка сжала руку матери.

За ланчем Крис без умолку говорила о квартире, которую она собиралась снять в Лондоне, где частым гостем, похоже, станет Трог. Миссис Сван, улучив момент, когда они остались с Рени наедине, спросила ее, что она думает о Троге.

— Мне он показался хорошим парнем, — сказала Рени. — Если бы только он был поопрятнее. Но привязанности Крис никогда не продолжаются долго.

Мать о чем-то задумалась.

— Мне кажется, что это может затянуться и его все же придется приучать к мылу. Я никак не пойму эту современную моду ходить нечесаными.

Рени рассмеялась.

— Это возраст такой — протест против крахмальных белых воротничков. Уверяю тебя, с годами это пройдет.

И все же Рени обрадовалась, узнав, что в эти выходные художник не приедет. Вряд ли Барри одобрил бы его наряд.

Днем они должны были опробовать моторную лодку.

Увидев восторженно светящиеся глаза Майка, Рени не выдержала и уговорила Барри взять его с собой. А потом и Крис, забыв о своей неприязни к Барри, захотела испытать новые ощущения, и ее взяли в команду с условием, что она будет сидеть в кабине катера с Майком и присмотрит за ним; но в конце концов вышло так, что следить за братом пришлось Рени, в то время как Крис с развевающимися на ветру волосами стояла на палубе словно Валькирия, спешащая на поле боя. На полной скорости они промчались из конца в конец искривленного узкого залива до открытого моря, там развернулись и, оставив за собой белый пенящийся водоворот, помчались обратно.

— Это было что-то! — восторженно восклицала Крис, пока они привязывали лодку к причалу. Майк, истинный сын моряка, был возбужден и назойливо уточнял, когда он сможет сам управлять лодкой. Только Рени чувствовала легкое головокружение и тошноту, но она знала, что ей придется справиться с морской болезнью, так как Барри явно намерен был проводить все свободное время на море.

«Когда станет теплее, мне понравится больше, — уговаривала она себя. — И наверное, мы не всегда будем носиться с такой сумасшедшей скоростью».

Они вернулись в Лондон в воскресенье вечером, а утром в понедельник произошло событие, подобное взрыву бомбы. В большом коричневом конверте, обклеенном французскими марками, были анкеты, которые ей предстояло заполнить, запрос из иммиграционного бюро с просьбой прислать двенадцать фотографий в профиль и отпечатанное на машинке письмо из салона Себастьена с неразборчивой подписью внизу, которая могла быть и подписью Леона. В нем говорилось, что ее ждут в апреле.

Рени ошеломленно смотрела на бумаги — она слишком быстро свыклась с мыслью, что ее безрассудный поступок не будет иметь последствий. Леон со своей стороны не сомневался, что она сдержит обещание, и воспоминание о том, как она дала ему «слово англичанки» обожгло ее. Теперь нужно было держать это слово. Она отчаянно пыталась собраться с мыслями. После того как они расстались с Леоном, у нее состоялась помолвка с Барри, так что ему можно дать понять, что она уже не свободна и не может принимать самостоятельных решений. Барри подскажет, как ей поступить, и могут ли на нее подать в суд за разрыв контракта. Ей не верилось, что Леон дойдет до того, чтобы тащить ее в суд, но ее смущало то, что она вынуждена нарушить свое обещание. Да, наверное он преодолел изрядные трудности, прежде чем получил все необходимые бумаги; но тут уж ничего не поделаешь, — она принадлежит в первую очередь Барри. Она с ужасом поняла, что должна будет сейчас же рассказать ему все, что произошло между ней и Леоном, и он назовет ее круглой дурой.

Рени позвонила ему в офис, что уже само по себе было плохим началом, потому что он не любил отвечать на личные звонки на работе. Она сказала ему, что им нужно увидеться как можно скорее. Он нехотя согласился зайти к ней после своих вечерних занятий, хотя ему никогда не нравилось приходить в ее квартиру вечером, — Барри боялся сплетен. Она не могла понять, кому здесь сплетничать, — хозяйку дома совсем не волновало, кто и когда приходит к ее жильцам, но Барри никак не хотел этому верить.

Она придала своей комнате как можно больше уюта: передвинула кресло поближе к электрическому камину, так как по вечерам было еще холодно, поставила на стол свежие цветы и разложила около газовой плиты все необходимое для кофе. Она надела одно из своих лучших платьев приглушенно-зеленых тонов, очень простое, но красивого покроя, которое досталось ей за небольшие деньги после того, как она снялась в нем для магазина готового платья. Она тщательно привела в порядок лицо, наложив минимум макияжа, зная, что Барри терпеть не может раскрашенных девиц.

Барри проявил обычную пунктуальность и пришел ровно в десять. Он отказался от кофе, подозрительно посмотрел на ее элегантный вид и быстро опустился в кресло.

— Что все это значит? Ты заставляешь меня тащиться через весь Лондон в такое время.

Она присела на ковер у его ног и доверчиво облокотилась о его колени.

— Барри, я в беде. Я повела себя как безмозглая курица и надеюсь, что ты посоветуешь, что мне теперь делать.

— О Господи! Рени, что случилось?

Она рассказывала ему все без утайки, и его лицо становилось все более мрачным. Парижские бумаги лежали на столе рядом с ним, а подписанную ею копию договора Рени положила сверху. Когда она закончила свое повествование, он взял бумагу в руки и пробежал глазами.

— Почему ты не рассказала мне все это раньше?

— Я была уверена, что он все забыл, и мне не хотелось признаваться тебе в том, что я была такой идиоткой.

Он отбросил бумагу и посмотрел на Рени, — взгляд его голубых глаз был каменно-тяжелым.

— Ты поступила хуже идиотки, ты солгала. Наверняка у тебя много чего было с этим парнем, если он готов ради тебя пойти на такое. Ты же никогда не работала манекенщицей.

— Я знаю… Я говорила ему… Барри, между нами ничего не было, просто он ненормальный.

Барри схватил ее за плечи и тряхнул ее.

— Теперь мне понятно, почему ты приехала с сияющими глазами, — процедил он. — Ты влюбилась? В этого французского кобеля? Так, да?

Рени бросило в жар.

— Нет! Как я могу влюбиться в человека, которого знаю всего несколько дней?

— Как известно, такое иногда случается, — сказал он, отпуская ее. — Ты слышала когда-нибудь историю о Ромео и Джульетте?

— Но их же не существовало в реальности, это же пьеса. Барри, у меня ничего не было с Леоном Себастьеном. Я… Да он даже не нравится мне.

— Но ты подписала эту бумагу?

— Я же сказала: я сделала это из-за ребенка. Он нетерпеливо махнул рукой.

— Нужно с большим уважением относиться к закону и порядку. Это самое неубедительное оправдание из всех, что я слышал!

Она всегда подозревала, что он не поймет ее чувств по отношению к Пьеру. Она попробовала зайти с другой стороны.

— Я не хочу ехать в Париж.

— Чепуха! Тебе всегда хотелось в Париж. Я просто не понимаю тебя, Рин, — он встал и принялся расхаживать по комнате. — Все это совершенно не похоже на тебя. Я всегда считал тебя такой разумной, такой уравновешенной… Но все женщины теряют голову, когда затронуты их чувства.

— Наша помолвка все меняет. Теперь он не может рассчитывать на мой приезд, — сказала Рени, выставляя свой главный козырь.

— А я-то не мог понять, с чего ты вдруг изменила свое мнение, — ответил ей Барри. — Да, теперь я с тобой. — Он заговорил обвиняющим тоном: — Ты думала, что подготовишь для себя линию отступления. Ты вообразила себе, что когда этот французский Казанова вышвырнет тебя, я все еще буду тебя дожидаться. Неужели ты и в самом деле думаешь, что я потерплю такое?

Он словно влепил ей пощечину; она побледнела и, задыхаясь, произнесла.

— О Барри! Как ты можешь говорить такие ужасные вещи! Но это неправда, ты же знаешь, это неправда!

Молчание повисло между ними. Они слышали тиканье часов на каминной полке и нескончаемое отдаленное громыхание лондонских улиц.

Рени взяла себя в руки и сделала еще одну попытку.

— Я вела себя по-идиотски, — покорно сказала она. — От волнения я ничего не соображала. Но это все, что со мной было, Барри. Честно. И я уверена, что нам удастся каким-нибудь образом избежать этого, — она взяла копию договора. — Я напишу Леону, что ты думаешь по этому поводу и…

— Леону? — оборвал ее он.

— То есть месье Себастьену, — поправилась Рени. Но ошибка была роковой.

— Я не буду вставать между тобой и твоим Леоном, — бросил он злобно, — или удерживать тебя от поездки в твой драгоценный Париж. Но между нами все кончено!

Он схватил свою шляпу и двинулся к двери.

— Барри! — отчаянно закричала Рени.

— До свидания, Рин, — сказал он твердо, и дверь за ним захлопнулась.

После мучительных раздумий Рени села и написала письмо в салон Себастьена, в котором объясняла, что ее обстоятельства изменились, — так как очень скоро она выходит замуж, она не может принять их предложение и в ближайшие дни отошлет им все бумаги. Она наклеила нужные марки и побежала вниз, чтобы опустить конверт в почтовый ящик, находившийся через несколько дверей. Если бы бумаги были не такие объемные, она бы и их упаковала в конверт. Вернувшись, она сунула бумаги в стол и почувствовала облегчение. В конце концов эта проблема решалась довольно просто. Может, ей и не стоило рассказывать все Барри, но она была рада, что рассказала. Между ними не должно быть секретов, и больше она не должна давать ему поводов называть ее лгуньей. Конечно, нельзя совсем исключать того, что Леон попытается причинить ей неприятности, но это казалось ей маловероятным. Барри, когда стихнет его гнев, узнает о том, как она поступила, и помирится с ней; она обязательно даст ему понять, что отказалась от классной возможности ради него — и это должно ему польстить. Да, она неправильно вела себя в этом разговоре, но ведь она была совершенно раздавлена обвинениями в связи с Леоном. Она не станет отрицать, что этот человек оказал на нее какое-то необычное влияние, но это не любовь, это не может быть любовью; в любом случае она искренне надеялась, что слышала о нем в последний раз.

Назавтра с утра она была на телестудии. День прошел быстро, но за весь день Барри ни разу не дал о себе знать; ничем он не дал понять Рени, что сменил гнев на милость. Поэтому она написала ему сама, что отказалась от работы в Париже и спросила, когда сможет увидеть его.

Двумя днями позже — Барри за это время не позвонил и не написал — пришла телеграмма от Леона. В ней говорилось:


МАДЕМУАЗЕЛЬ ТОРНТОН Я НЕ ПРЕДПОЛАГАЛ ЧТО ВЫ ОБМАНЩИЦА


Обвинение ударило больно.

Объемистая пачка бумаг все еще лежала в ее столе; ей просто нужно выбраться на почту и отправить их. Таким будет ее ответ на телеграмму Леона.

Ей очень недоставало Барри. Он должен был бы уже получить ее письмо, но все еще не объявился. Если он уже остыл, то должен понять, что после стольких лет знакомства она не способна на обман. Рени решила сходить к нему.

Она знала, в какие дни он ходит в колледж и что сегодня у него нет занятий. Она добралась на метро до северного предместья, где Барри дала кров одна приличная семья. Он неплохо устроился у них, да и они были рады иметь в качестве жильца такого хорошего, надежного молодого человека. Уже сгустились сумерки, когда Рени свернула на улицу, где располагался их дом. Он стоял в ряду новых домов, над входными дверьми горел фонарь. Рени увидела перед домом машину Барри. Опасаясь, что он именно сейчас уедет, и они разминутся, она ускорила было шаг, но неожиданное явление заставило ее остановиться. В машине сидела девушка, а Барри, видимо, вошел в дом. Девушке, похоже, надоело ждать, она толкнула дверцу машины, ступила на тротуар, и Рени увидела шелковый блеск длинных ног, сверху едва прикрытых юбчонкой. Девушка выпрямилась и зевнула. В свете уличного фонаря было видно ее сильно накрашенное лицо и растрепанные волосы. Это была Салли Гибсон.

Из дома вышел Барри, он заметно спешил, и до Рени донесся ее резкий голос:

— Милый, куда же ты пропал?

Она не услышала ответа Барри. А Салли обвила его шею руками, и они принялись обниматься. Рени подалась назад, зашла за ворота какого-то дома и, спрятавшись в тени толстой изгороди, молила Бога, чтобы они ее не заметили. Парочка перестала обниматься, и Барри с самодовольным видом посадил девушку в машину, потом уселся сам, и машина сорвалась с места. Улица опустела.

Рени вышла из своего укрыли и потерла глаза. Ее оскорбили и унизили. Итак, все это время он флиртовал с Салли и, поругавшись с Рени, сразу же переключился на нее. Все мужчины одинаковые, они не знают, что такое верность. Даже Барри оказался не лучше ее отца. Ее опять предали. Она-то рассчитывала, что Барри поможет разрешить ее проблему и какой бы глупой она ни была, он будет на ее стороне и поможет ей советом, а вместо этого он унизил ее и воспользовался ее ошибкой, чтобы переметнуться к этой ночной бабочке — как же, ведь она «довольно забавна».

Она отмела предположение о том, что Барри поступил так в отместку за то, что она якобы предпочла ему Леона, и ему нужно было успокоить свое мужское самолюбие. Но маловероятно, чтобы эта связь была серьезной, скорее всего, дальше нескольких встреч дело не пойдет. Но самой невыносимой для нее была мысль о том, что не одна ведь Кристина видела, как Барри прогуливался с Салли. И сейчас, наверняка, все сплетницы Вудлея говорят о том, что Барри Холмс бросил Рени Торнтон ради дочери Гибсонов. Такого унижения она вынести не сможет.

Она побрела обратно к метро. Она знала одно место, где есть круглосуточные почтовые услуги. Все еще горя негодованием, она отправила телеграмму Себастьену, в которой сообщала ему, что в середине апреля будет в Париже.

«Ну вот все и решилось», — с некоторым удовлетворением подумала она.

Но проснувшись утром, когда гнев ее остыл, она поняла, что сделала, и холодная дрожь прошла по ее спине. Назад пути не было. Она должна ехать в Париж — в новую жизнь, таящую столько опасностей — и жить среди чужих людей. Ее взгляд упал на обручальное кольцо; Рени сняла его. С этим покончено. Она смотрела, как оно посверкивало на ее туалетном столике. Нужно будет отослать его Барри.

Но неожиданная мысль пришла ей в голову, и она вновь взяла кольцо и надела его на палец. Пока Барри не попросит вернуть ему кольцо, она будет носить его как страховку от… От чего? От уловок Леона Себастьена? Сейчас они не произведут на нее никакого впечатления, она покончила с мужчинами, ни одному из них верить нельзя. Но все равно нельзя, чтобы он даже подумал, что это он явился причиной их размолвки с Барри.


Глава 4

<p>Глава 4</p>

Апрельским днем, когда Рени приехала во Францию, проливной дождь сменился ослепительным сиянием весеннего солнца, и ее прилет был ознаменован взрывом солнечного света после особенно яростного ливня. Рени сочла это добрым знаком. Автобус высадил ее у пандуса, и она встала в очередь на такси. Непозволительная роскошь, но она решила, что постижение таинств метро может подождать до следующего раза, когда она не будет обременена багажом. Чтобы избежать уличных пробок, таксист вез ее сквозь лабиринт маленьких улочек. Она лишь мельком увидела Эйфелеву башню, и через Сену они переехали по невыразительному мосту. Она слышала, что Париж считается зеленым городом, и сейчас убедилась в этом. Деревья были повсюду, — они росли не только вдоль бульваров и широких улиц, но в каждом свободном месте. Позже она узнала, что если дерево погибает, на его место сразу же сажают другое. В это время они были особенно хороши в нежно-зеленой дымке молодой листвы.

Ей рассказывали в самых мрачных тонах об уличном движении Парижа, и сейчас она поняла, что в этих рассказах не было и доли преувеличения. Водитель ужаснул Рени своей беспечностью: он то бросал свой автомобиль прямо в стремительный поток машин, то выскакивал из него, каждый раз лишь каким-то чудом избегая столкновения, — и Рени успокаивала себя одной только мыслью, что наверное он знает, что делает.

Пансион, в котором ей предстояло поселиться, располагался среди старомодных домов, — высокие, мрачные, они терпеливо ожидали прихода бульдозеров, поскольку их старшие соседи были уже стерты с лица земли, уступив свое место на ней большим многоквартирным домам, которые поднялись вокруг. Такси остановилось у дома 14, который и был пансионом Дюбонне. Рени вышла из машины и растерялась: не в состоянии пересчитать показания счетчика, она перебирала в руках деньги. На ступеньках дома появился скрюченный старик в синей спецовке. Впоследствии ей еще предстояло познакомиться с вечным Анри, который вместе со своей женой Клотильдой занимал полуподвальный этаж и служил консьержем, без которого ни одно уважающее себя французское заведение обойтись не могло, и был мастером на все руки. Он посмотрел на счетчик и, повернувшись к Рени, назвал ей причитающуюся с нее сумму. Она подала водителю деньги вместе со щедрыми чаевыми, а Анри вытащил ее чемоданы. Тут и сама мадам Дюбонне вышла поприветствовать ее. Это была дородная, внешне добродушная женщина, в неизменном черном платье, но с полного лица на Рени смотрели хитрые проницательные глаза. Немногие могли бы перехитрить мадам. Рени с огромным облегчением услышала, что она говорит по-английски, хотя и с сильным акцентом.

— Добро пожаловать, мадемуазель Торнтон. Я надеюсь, что вы будете счастливы у нас.

— Уверена, что так и будет, — сказала Рени. На самом деле у нее возникли сомнения на этот счет, когда она вошла в дом вслед за своей хозяйкой. Плохо освещенный холл с унылым зеленым линолеумом на полу и с мрачными стенами был не слишком располагающим. Наверное, в доме 14 решили, что не стоит заниматься его переоборудованием, так как и он должен быть снесен в угоду прогрессу.

Рени с ее английскими стандартами все в доме показалось не слишком удобным. Ее комната была маленькой, а кровать — жестче, чем ей хотелось бы. Вода в комнате была, но вела себя, как хотела. Временами из крана шел кипяток, чаще же вода была едва теплая, а иногда случалось, что она вообще едва капала. Рени позволила себе принять ванну за довольно существенную плату, но потом обнаружилось, что это повлекло за собой и расходы на оплату услуг бонны, которая единственная здесь умела обращаться с водопроводом, обслуживавшим огромную круглую лохань в мрачной ванной комнате.

Столовая была заставлена отдельными столами, и Рени показали ее стол. В комнате отдыха были лишь жесткие стулья с прямыми спинками, а предметом гордости служил телевизор. Мадам экономила на электричестве и пользовалась слабыми лампочками, так что каждый раз с наступлением темноты в доме становилось сумрачно. Несмотря на все эти неудобства, место было чистым, плата приемлемой, а питание превосходным.

Когда пришло время, Рени познакомили с ее соседями, и здешнее общество произвело на нее почти гнетущее впечатление. Один из жильцов был тихий пожилой мужчина, которого не интересовало ничего, кроме еды и газет. Мадам рассказала ей, что он занимает довольно значительный пост в министерстве образования и что своим присутствием он оказал ей честь. Рени также узнала, что у него есть bien-aimee, у которой квартира на левом берегу Сены, и что там он проводит почти все вечера. Была также мадам Югон, которая, как заподозрила Рени, была вовсе не мадам, а одна из тех старых дев, что не нужны своим родственникам и чьих средств хватает только на безрадостную жизнь в пансионах. Испытывая жалость к этой бедняжке, Рени не раз пыталась заговорить с ней, но скоро поняла, что языковой барьер непреодолим; да и женщина, похоже, не рвалась познакомиться поближе, встречая и провожая ее неодобрительным взглядом. Видимо, она была невысокого мнения о фотомоделях.

Семейство Рино, состоявшее в дальнем родстве с мадам Дюбонне, достойно дополняло комплект жильцов. Жена была худой и некрасивой, но с шиком носила свои простенькие наряды — обычно это был темный костюм. Месье здесь видели редко; у него было свое дело, поглощавшее его целиком. Жена также подрабатывала в шляпной мастерской. У них было двое детей — девочка шести лет и мальчик пяти. Девочка, ее звали Колетт, уже была настоящей маленькой парижанкой. Она возилась со своими волосами и волновалась из-за одежды; она была хорошенькой и знала об этом. Ее брат Гай, казалось, не знал, чем заняться, и постоянно болтался по дому, путаясь у всех под ногами. Днем они ходили в школу, а вечером, к удивлению Рени, всегда ужинали с родителями, допоздна засиживаясь за бесконечной игрой в карты. Мадам попыталась было заговорить с Рени, но не зная английского и будучи не в состоянии понять французский Рени, пожала плечами и удалилась. Мадам Дюбонне предупредила Рени, что Джина постоянно выклянчивает для себя одежду, и сейчас, узнав, что Рени будет работать в доме моделей, она спрашивала, можно ли там купить по сниженным ценам ненужные модели. Детей веселило то, как Рени говорила по-французски, и когда в свой первый вечер она попыталась сыграть с ними в карты — игра напоминала английскую «разори соседа», — они корчились от смеха над ее ошибками и пришли в восторг оттого, что она с готовностью выслушивала их замечания. Их компания понравилась Рени больше, чем взрослое общество.

Но она забыла о пансионе и его жильцах, отправляясь как на Божий суд в салон Себастьена. Получив от мадам Дюбонне многословные инструкции о том, как добраться до нужного места, Рени поехала из Пасси на метро. Она взяла билет в первый класс, но вагон был переполнен так, что ей вспомнилось лондонское метро в час пик.

Она вышла в Мадлене, и бурлящий поток транспорта настолько захватил ее, что она не обратила внимания на окрестности. В конце концов она благополучно добралась до западной части предместья Сент-Оноре, где находился салон. Рени оказалась перед высоким зданием, в нижнем этаже которого располагался магазин — здесь были выставлены копии моделей из коллекций Леона за исключением последней, а также ювелирные изделия, шарфы, шляпы и туфли.

Приближаясь к салону, Рени чувствовала, как беспокойно бьется ее сердце, но даже сама себе она не призналась бы, что это мысль о предстоящей встрече с Леоном так взволновала ее.

У дверей стоял величественный швейцар, и Рени едва слышно сказала ему, что ей нужно видеть месье Себастьена; но швейцар не понял ее, приняв за клиентку. Рядом с ним она заметила посыльного в красивой небесно-голубого цвета форменной куртке, на которой блестели ряды серебристых пуговиц. У него был дерзкий вид, и что-то в нем показалось знакомым ей. Но тут он застенчиво посмотрел на нее, и Рени с удивлением поняла, что это Пьер — только хорошо откормленный и румяный. В нем мало что осталось от того оборванца, которого она пожалела несколько недель назад в Ла Боле. По приказу своего осанистого начальника он быстро вскочил и повел ее наверх в салон. Просторная комната с высокими потолками и окнами, выходящими на улицу, была декорирована в серых и белых тонах. Тяжелые серые портьеры висели на окнах и вдоль стены, откуда три ступеньки вели наверх в комнату манекенщиц. Стулья были с позолотой, над головой блестела хрустальная люстра. Рени представила, как превосходно на этом нейтральном фоне должны смотреться роскошные творения Леона. Пьер, проводив ее, тут же исчез. Рени смотрела на большую цветную фотографию, висевшую на стене. Чтобы понять, кто на ней был, подписи не требовалось. Девушка была снята в великолепном наряде, сделанном для восточной принцессы, и его великолепие еще более подчеркивало поразительную внешность девушки. Ее медово-золотистые волосы были собраны в узел, открывая маленькую головку и идеальный овал лица, но на этом сходство с Рени заканчивалось. Даже по фотографии можно было сказать, что она умела держаться превосходно — об этом свидетельствовали королевская посадка головы и надменный взгляд темных миндалевидных глаз; у Туанет были действительно темные глаза в отличие от Рени, у которой серые глаза только оттенялись темными ресницами. У Рени упало сердце, когда она внимательно разглядела портрет. Если Леон вообразил, что нашел в ней преемницу Туанет, то он оптимист. Обида захлестнула ее. Почему, вместо того чтобы забыть о Туанет, он пытается отыскать ее черты в Рени? В лучшем случае можно надеяться только на то, что она станет слабым напоминанием об этой надменной красавице; и это нечестно — заставлять ее конкурировать с легендой. Какой бы ни была Туанет, после ее трагической кончины ее слава осталась бессмертной, и тот, кто сохранил в памяти ее образ, будет вспоминать о ней как о единственной и неповторимой.

Течение ее мыслей было прервано приходом мадам Ламартин, которая, похоже, совсем не ожидала увидеть ее здесь. С ее слов Рени поняла, что месье Себастьен уехал, и она не знала, радоваться ей или огорчаться. Француженка была в замешательстве, не зная, что ей делать с Рени. Она отправила ее в примерочную комнату, где вокруг электрического камина собрались шесть девушек, — они болтали и чему-то смеялись. Они работали в салоне, и в их обязанности входило демонстрировать наряды клиентам; это были одни из самых красивых и изящных девушек Парижа. Среди них Рени узнала Селесту и робко улыбнулась ей, но та измерила ее высокомерным взглядом. Девушки критически разглядывали вошедшую, после чего, нарочито игнорируя Рени, опять затараторили по-французски так, что она не могла разобрать ни слова.

Рени почувствовала себя неловко, она вспомнила, что во Франции слишком много своих манекенщиц, и решила, что девушки наверное возмущены ее прибытием. Она присела на табурет и, чувствуя себя несчастной, не знала, куда ей девать себя, а девушки продолжали сидеть к ней спиной. Идиотка! Зачем она сюда приехала?

В дверь заглянула ассистентка.

— Луиза! Подите сюда!

Удивительно стройная рыжеволосая девушка нехотя поднялась и прошла к двери.

— Это барон? — лениво осведомилась она.

— Да, да. Поторопитесь.

Без малейших признаков спешки Луиза вышла из комнаты. В это же самое время в комнату вошла другая девушка; это была шатенка с живыми карими глазами. В ее облике отчетливо проглядывало что-то англосаксонское, и Рени воспряла духом. Неужели она встретила соотечественницу? Девушка заметила сидящую в одиночестве Рени и подошла к ней.

— Вы новенькая?

Как приятно прозвучали звуки родной речи! Рени сказала ей, что приехала вчера утром.

Девушка, придвинув табурет, присела рядом.

— А я Джанин Синклер. Я из Канады и очень рада вас видеть. Эти, — она кивком показала на остальных девушек, — не очень-то гостеприимная компания. Они не любят иностранцев. Их, наверное, можно понять, хотя сама я целиком за дружбу народов. На самом деле меня зовут не Джанин, а Джоан, но для этой профессии потребовалось придать моему имени немножко шарма. А тебя как зовут?

— Рени Торнтон. Надеюсь, что ею я и останусь; я не смогла бы откликаться на какое-то другое.

Джанин оказалась настоящим кладезем информации.

Январские шоу и их последствия были уже делом прошлого, и если только Леон не организует показ моделей, подобный тому, что прошел в Ла Боле, то работы будет не так много, пока он не вернется и не начнет работать над следующей коллекцией.

— Советую приносить сюда какое-нибудь вязание, — продолжала Джанин, разворачивая большое вязаное полотно, походившее на спинку свитера. — Ты можешь все это время читать, но это не принято, да и не очень приятно, если есть с кем поговорить. Выходной у нас в понедельник, но когда готовится новая коллекция, то весь график ломается, и мы работаем круглосуточно.

— Расскажи мне о работе. Что происходит в других комнатах?

— Стирают, кроят, гладят. Ты знаешь, наверное, что все модельные экземпляры создаются вручную. Их выкраивают по toile, так называется выкройка из холста; все модели первоначально делаются из toiles, и их подгоняют по фигуре, что-то исправляют. Я не стану показывать тебе цеха, там всегда полно народу, да нам и не рекомендуется бродить по дому. Все поручения выполняют ученики, они же присматривают за одеждой и приносят нам все необходимое. Мы, модели, как видишь, привилегированный класс, нежные тепличные создания, от нас требуется только носить красивые наряды и представлять их в самом выгодном свете.

— Вот здесь-то я и потерплю крах, — уныло сказала Реки. — Я… у меня не так много опыта в работе такого рода… Мне нужна будет помощь.

Джанин недоверчиво посмотрела на нее, недоумевая, как же она оказалась здесь, но чувство такта не позволило ей расспрашивать об этом.

— Тебе не о чем беспокоиться, — сказала она, — ты — любимый тип месье. Он обожает блондинок, а сейчас у нас их нет, и я уверена, что у тебя есть все необходимое для этой работы. Он уже давно пытается найти кого-нибудь взамен Туанет.

Рени заинтересовалась:

— Ты знала ее?

Джанин покачала головой.

— Это было до меня, но о ней здесь ходят легенды. Ты видела ее фотографию в салоне?

— Да. Она была очень красивая. Джанин вдруг тихо присвистнула.

— Так вот кого ты мне напоминаешь! У тебя точно такой же неземной взгляд, как и у нее.

— О, перестань, — воскликнула Рени. — Я и так чувствую себя призраком.

Но когда она произнесла эти слова, холодная дрожь пробежала по ее телу. Скорее всего для Леона она и была призраком, духом его умершей возлюбленной. Мысль ужаснула ее.

— Призрак или нет, я не знаю, но ты можешь быть спокойна за свое будущее. Готова поспорить, что когда месье вернется, он ни с кем другим и работать не будет.

Джанин с Рени вышли, чтобы где-нибудь пообедать, — в Париже перерывы были длинными. Они слегка перекусили в одном из кафе, которых на бульваре было бесчисленное множество; затем прогуливаясь дошли до Плас-д'Опера, и полюбовались затейливым зданием Оперного театра, оттуда прошли по улице Риволи, с ее крытыми галереями и магазинчиками, и наконец вышли к площади Согласия. На огромном пространстве площади терялись даже бурлящие потоки транспорта. В центре стоял египетский обелиск, и Рени сразу признала в нем собрата шпиля Клеопатры, что на набережной Темзы. Но этот, установленный в центре одной из огромнейших и красивейших площадей мира, был более впечатляющим. Они подошли к площади с северной стороны. Слева от них располагался сад Тюильри с террасами, скульптурами и круглыми прудами, а справа, сужаясь к горизонту, тянулись ровными рядами Елисейские поля, окаймленные знаменитыми каштанами и заканчиваясь Триумфальной аркой. Прямо перед ними был мост Согласия. Вокруг было множество фонтанов и скульптур — это место производило огромное впечатление простором и обилием света.

— Какое чудесное место можно обнаружить в самом центре города, — сказала Рени.

Джанин вела ее вокруг парка, к Сене. Она задержалась у одного из фонтанов.

— Вот здесь отрубили голову Людовику Шестнадцатому, — сказала она Рени.

— Неужели?

Рени была неприятно удивлена.

— В те времена это место, должно быть, выглядело иначе в тени госпожи Гильотины, — говорила Джанин. — Ты читала вашего Диккенса? Можешь себе представить, как мадам Дефарж со своими сестрами сидят на этом самом месте, где мы сейчас стоим, и вяжут, и считают при этом головы, падающие в корзины?

— Ну вот, ты все испортила.

Рени дрожала. Светило теплое апрельское солнце, и было трудно поверить в реальность тех кровавых событий, которые когда-то запятнали это чудесное место.

Они брели по Елисейским полям мимо раскинувшихся парков, в которых играли дети, посмотрели на карусели и киоски. Джанин показала Рени парк Елисейского дворца — официальной резиденции президента Франции. Они дошли до площади Рон-Пуэн, где сходились сразу шесть улиц. Ее украшали шесть фонтанов и клумбы со множеством восхитительных тюльпанов.

— Нам пора возвращаться, — сказала Джанин, посмотрев на часы.

Рени с грустью поглядела на Триумфальную арку, которая была видна прямо за Рон-Пуэн. Центральная авеню была настолько широка, что вмещала в себя шесть полос движения транспорта, места для парковки машин и кафе под открытым небом по обеим сторонам, и достигала своей высшей точки на площади д'Этуаль.

— А нам нельзя подняться наверх? — спросила Рени.

— Сейчас у нас уже нет времени. Придем сюда как-нибудь вечером, будем пить кофе на террасе и наблюдать, как течет жизнь. Но сейчас нам нужно возвращаться.

Они пересекли Рон-Пуэн, рискуя оказаться в водовороте машин, и, пройдя боковой улочкой, вышли в Сент-Оноре. Мужчины оборачивались, провожая взглядом этих двух очаровательных девушек в шикарных нарядах. Джанин предупредила Рени, чтобы та не гуляла по городу одна. Миновав фешенебельные магазины, они вернулись в салон Себастьена.

В последующие дни Рени продолжала бездельничать. Так как ни одна из моделей не была сшита специально для нее, она не могла работать в них. Чтобы как-то скоротать длинные часы, она, следуя примеру Джанин, начала вязать свитер. Ей подумалось, что можно будет послать его Барри в знак примирения. Хотя воспоминания о его предательстве все еще мучили ее, но ее первое бурное негодование уже прошло. Она часто думала о нем. Их дружба была слишком долгой и прочной, чтобы пострадать от глупого мимолетного увлечения. Она уже почти собралась написать ему, чтобы попытаться помириться.

Джанин сдержала свое слово и на второй вечер повела ее пить кофе на Елисейские поля. Они сидели в кафе на верхней террасе рядом с дорогими магазинами и демонстрационными залами автомобильных фирм. Авеню постепенно одевалась в вечерние огни; беспрерывные потоки машин неслись навстречу друг другу, а по тротуарам разгуливали нарядные толпы людей. Деревья уже зеленели нежной листвой и над всем этим розовело небо, пронизанное отсветами лучей заходящего солнца. Легкая дымка тумана окутывала Триумфальную арку.

— Вот он, Париж, — с пафосом произнесла Джанин. — Интересно, чем он станет для тебя?

— Надеюсь, что посвящением в мир высокой моды, — смеясь, сказала Рени. — Ведь не вязать же я приехала сюда.

— Ты не пробыла здесь и недели, — напомнила ей Джанни. — Подожди, скоро начнется работа над новой коллекцией. Это пострашнее, чем премьера в Уэст-Энде, но надеюсь, что в Париже ты испытаешь нечто более захватывающее, нежели тяжелая работа.

— Ну, это маловероятно, — вздохнула Рени. Если Джанни имеет в виду любовные переживания, то их Рени пока было достаточно.

Кроме прогулок с Джанни, она проводила вечера с Колетт и Гаем, — эти развлечения не требовали таких больших расходов, ведь ей нужно было пополнить свой летний гардероб парижскими нарядами. С помощью Джанин она купила детям Рино увлекательную «Змейку» и другие несложные игры, и их посиделки стали такими шумными, что взрослые, желавшие смотреть телевизор, выдворили их из комнаты отдыха, и им пришлось перебраться к Рени, в ее маленькую комнатушку. Она быстро нахваталась от детей разных французских словечек и выражений, так что их игры оказались взаимовыгодными.

И наконец вернулся Леон.

Он приехал утром в один из тех дней, когда после весеннего ливня ярко светило солнце и город стоял, напоенный нежной весенней свежестью. Его приезд был для всех неожиданностью. Он просто вошел в офис, держа в руках папку с набросками, и мгновенно все вокруг наполнилось жизнью.

Персонал стал расторопнее, манекенщицы свернули свое вязание вместе с разговорами и бросились прихорашиваться перед зеркалом, висящим на стене. На Пьера обрушилось бесчисленное количество поручений, и он постоянно носился между цехами и студией Леона. Рени со страхом ожидала, когда он вызовет ее к себе, и это, конечно, должно было произойти сегодня. Она сама не знала, хочет она его видеть или нет, и боялась — как-то он встретит ее? Воспоминания об их последнем разговоре в Ла Боле все еще жили в ней. Но если тогда он был просителем, заинтересованным в ее услугах, то сейчас он — ее работодатель. Когда в конце концов за ней прислали, она обнаружила, что колени ее трясутся, и перед тем как войти в кабинет, ей пришлось сделать над собой невероятное усилие, чтобы не выглядеть такой взволнованной.

Он сидел за большим столом, заваленном эскизами и образцами тканей. Пиджак темного костюма висел на спинке стула, и Леон работал в нарукавниках. Рени уже успела отвыкнуть от его красоты, и сейчас, когда она встретила его взгляд, ее сердце тревожно забилось.

— Вот вы и приехали, Рени, — произнес он.

— Да, месье, — скромно сказала она и опустила глаза. Он улыбнулся; она хорошо помнила эту обезоруживающую улыбку.

— Вы нехорошо поступали, пытаясь увильнуть от своего обещания.

— Я сожалею об этом, но на то были свои причины. Возникли обстоятельства, которые не зависели от меня, — заговорила она, довольная тем, что ей удается отвечать холодно и небрежно. — Но сейчас я здесь, и, значит, упрекнуть меня не в чем.

— Вы уже посмотрели Париж? Почувствовали… как это говорится… атмосферу? Сейчас вы начнете работать, скоро у вас будет довольно много работы, а позже, наверное, даже слишком много. У меня есть платье, которое я разработал, вспоминая вас. Я назвал его Printemps, что означает «весна», поскольку вы, mademoiselle, как сама весна, — такая же свежая и юная. Я отошлю его к закройщикам, и когда они сделают toile, вы снова зайдете ко мне.

Он нажал на кнопку звонка, и в комнату поспешно вошла одна из ассистенток. Он отдал ей эскиз, к которому был прикреплен кусочек ткани нежно-зеленого цвета.

— Ступайте с Юветтой, — велел он Рени. — С сегодняшнего дня вы приступаете к работе.

Рени покинула кабинет со смутным чувством разочарования. Он вел себя совершенно бесстрастно и не допустил ничего такого, что могло бы оправдать бешеный стук ее сердца. Но чего же она ожидала? «Он с головой ушел в работу», как говорила Ава. Для него она просто инструмент. Их близость во время прогулок в Ла Боле стала делом давно минувших дней.

А затем началось то, что должно было стать ее повседневной работой: нужно было терпеливо стоять, пока портные подрезали, скалывали булавками wile, подгоняя к ее фигуре макет из сурового полотна. После того, как макет платья был одобрен, та же самая процедура повторялась с тканью и длилась до тех пор, пока выкроенные детали не доводились до совершенства, и тогда их можно было передать портнихе, а та проворными руками сметывала и сшивала их. Модель Printemps представляла собой свободное длинное одеяние из нежно-зеленого шелка, изящные рюши желтовато-коричневого цвета обрамляли шею, и Рени, увенчанная золотой диадемой, напоминала в нем цветок нарцисса. Это была первая модель для новой коллекции.

Джанин, которой приходилось демонстрировать костюмы и верхнюю одежду, завистливо сказала:

— Ты, конечно, знаешь, — осенняя коллекция будет показана в разгар июля. Тебе-то хорошо в твоих платьях для коктейля и вечерних туалетах, а мне, бедняжке, придется изнемогать от жары в твидовых костюмах, а то и в мехах!

Но июль, казалось, придет не скоро, и Рени все больше убеждалась в том, сколь скучна и утомительна ее нынешняя работа. Когда она представала перед критическим взором Леона, она слишком хорошо понимала, что он видит лишь создаваемую им модель. Он что-то говорил по-французски портным, смысл отрывистых фраз сначала был совершенно неясен ей, но со временем она начала немного понимать, о чем шла речь. Время от времени, пока женщины по его распоряжениям что-то переделывали, он скользил глазами по фигуре Рени, останавливал взгляд на ее лице и смотрел долго и вопрошающе. В эти моменты она чувствовала, что не выдерживает его взгляда, ее веки начинали дрожать, и она опускала глаза, не в силах скрыть свое смущение. Она не находила причин творившейся в ней сумятицы, а Леон, вздохнув, вновь обращался к платью.

Письмо Барри так и не было написано, и свитер остался недовязанным. По вечерам у нее хватало сил только на то, чтобы дотащиться до пансиона, и все, что ей было нужно — это положить куда-нибудь ноющие ноги. Не желая огорчать маленьких Рино, она продолжала играть с ними, но энергии на то, чтобы удовлетворить их запросы, у нее оставалось все меньше и меньше.

Так незаметно шло время, пока весна не охватила весь Париж, заполонив буйством красок его цветочные базары и прямые аллеи садов, а Елисейские поля — благоуханием распустившихся каштанов.

И Рени поняла причину своего беспокойства.

— Вот и весна, — вздохнула Джанин. — А у меня в Оттаве друг. Но одних писем недостаточно, правда? Думаю, что тебе тоже не хватает твоего парня. — Она взглянула на кольцо Рени, которое не оставляло сомнений в том, что у нее кто-то есть. Рени не стала разубеждать ее. Французские девушки постоянно болтали о своих поклонниках, и для двух иностранок помолвка была единственной уважительной причиной их молчания. Но вовсе не желание увидеть Барри мучило Рени.

Однажды в обеденный перерыв они, взяв с собой сандвичи, отправились в сад Тюильри подышать свежим воздухом. Сидя на неудобных стульях, за которые иссохшая Старуха брала плату, они смотрели, как дети пускали в пруду кораблики.

— А где живет месье Леон? — неожиданно спросила Рени. — В сущности, я абсолютно ничего не знаю о его жизни.

— Другие знают не больше твоего, — чуть помедлив, заговорила Джанин. — Разве ты не знаешь, что мужчины-французы стараются не афишировать свою личную жизнь, и частенько на то есть причины. Должно быть, у него квартира или, скорее всего, комната, а светская жизнь у таких, как он, обычно проходит в ресторанах.

— Да, но у него есть кто-нибудь? Или он женат? — продолжала расспрашивать Рени. — Я знаю, что его отец умер молодым, и это все, что мне известно.

— Он не женат, но возможно связан с какой-нибудь подходящей особой, которая принесет ему значительное приданое. Здесь именно так все и делается. — Она проницательно посмотрела на Рени и спросила.

— Голубчик, а что это ты вдруг заинтересовалась?

Рени вспыхнула.

— А-а! Можешь не объяснять. Ты вздыхаешь по нему!

— Разумеется, нет. Я… просто поинтересовалась.

Но слова Джанин подобно лучу света обнажили то, что она сама так долго не могла увидеть. Она была влюблена в Леона, ее тянуло к нему с момента их первой встречи, а ее попытки избегать его были вызваны инстинктом самосохранения. С тех пор как она приехала в Париж, ее чувство к нему с каждым днем становилось все сильнее. Именно поэтому ее охватывало смущение всякий раз, когда он смотрел на нее, и сердце начинало биться быстрее, когда она шла к нему в кабинет; вот почему беспокойство овладевало ею, когда его не было рядом, — она могла перечислять симптомы до бесконечности. Но что было действительно странным, так это то, что она так долго не могла распознать их. «Но как же это случилось со мной? — думала она. — Я ни разу не влюблялась. К Барри я не испытывала ничего подобного».

Но минуты озарения сменились чувством безысходной тоски. У ее любви нет будущего; Леон думает только о работе и не может забыть Туанет. Он источал обаяние, чтобы она работала на него, и совсем не подумал о том, что может разбить ее сердце. Вдруг, к своему великому ужасу, она почувствовала, как слезы навернулись ей на глаза, и она тщетно искала носовой платок, чтобы смахнуть их. Да, любовь — громадная сила, раз она смогла вывести ее из равновесия. Джанин обняла подругу за плечи: слова Рени не обманули ее.

— Голубушка, я с самого начала опасалась, что ты не устоишь перед ним, — мягко заговорила она, — и я не могу осуждать тебя. Он ужасно обаятельный, и все вокруг сходят по нему с ума. — Она кивнула в сторону салона. — Даже я должна признать, что у него есть все, хотя это и не мой тип мужчины.

— Да и не мой тоже, но, Джанин, неужели это так заметно?

— Нет, если не считать того, что ты краснеешь, когда он оказывается рядом. Но ведь многие люди легко краснеют, — успокоила ее Джанин. — Мы все заметили, что теперь ты его любимица, вот девушки и злятся на это.

— Это все из-за того, что я похожа на его любимую Туанет, — с горечью сказала Рени. — Для него я нечто среднее между призраком Туанет и вешалкой для платья.

— А твой парень? — нерешительно спросила Джанин. — Его ты тоже любишь? Он ждет тебя?

— Ну что ж, ты должна знать все, Джани. Мы поссорились и так и не помирились. Да я никогда и не любила его, теперь я это понимаю. — Рени смотрела невидящими глазами на какую-то полуобнаженную греческую статую. — Я избегала любви. Я думала, что не способна на такое глубокое чувство… как сейчас. И я всегда гордилась тем, что я выше этих сентиментальных глупостей.

— Ты была дурой! — резко сказала Джанин. — Любовь — это самое великое, самое сильное, самое прекрасное чувство в мире. Жить без любви значит не жить. Ты должна благодарить Леона Себастьена за то, что он вернул тебя к жизни.

— Но что же мне теперь делать? — всхлипнула Рени. — Я страшно боюсь, что он догадается. И все закончится моим унижением.

— Ты можешь поехать домой… Например, заболела мать… Отправь сама себе телеграмму о том, что тебе немедленно нужно ехать к ней.

Рени с сомнением посмотрела на нее. Мысль о том, что она не будет видеть Леона, была столь же невыносима, как и страх обнаружить свои чувства.

— Ты думаешь, я смогу?

Джанни засмеялась.

— Голубушка, надо пройти через это! Многим из нас приходится время от времени страдать от неразделенной любви, но жизнь на этом не кончается. А если говорить о Леоне, то я уверена, он считает, что ты по первому же зову прибежишь к нему. Он убежден в этом.

— Ты рисуешь его в ужасных тонах, — возразила Рени.

— Он сухой, практичный человек, голубушка. Он знает, что может использовать тебя в своих целях, вот и старается заполучить тебя. И в результате он с твоей помощью сотворит несколько шедевров. Мадам Ламартин говорит, что он сейчас превзошел самого себя, так что думаю, тебе придется пробыть здесь по крайней мере до тех пор, пока не будет показана эта коллекция.

— Неужели я так важна для него?

— Художники — странные создания, голубушка, им нужно то, что они называют вдохновением, чтобы создавать свои лучшие творения. И видимо в тебе, благодаря сходству с Туанет, он и нашел его. Последняя коллекция Себастьена была настоящей катастрофой — он был не удовлетворен моделями, и для всех нас это было адское время. В конце концов он сделал какие-то дикие модели, которые, возможно, и выражали его настроение; но даже если они произвели фурор, то все равно клиенты салона Себастьена ждут от него не этого. Их должен кто-то покупать, а не всякая женщина захочет выглядеть как папуас.

Рени молчала — она размышляла об услышанном. Она решила, что должна радоваться тому, что с ее помощью большой художник сможет выразить себя и забыть печаль утраты, которая едва не сломила его. Но это была малоутешительная мысль, так как ее единственным достоинством в глазах Леона было сходство с его погибшей любовью.

Июнь выдался на редкость жарким, и изнеможение Рени достигло предела. Вернувшись в один из субботних вечеров в пансион мадам Дюбонне, она, к своему удивлению, обнаружила там Кристину, которая с каким-то молодым человеком ждала ее в чопорной комнате отдыха.

— Каким ветром тебя занесло сюда? — изумленно спросила Рени.

— Да вот, вдруг решили прикатить к тебе на выходные, — сообщила Крис. — Мы думали, что сможем повидать тебя, но когда позвонили сюда утром, нам сказали, что ты на работе.

Рени объяснила, что выходной у нее по понедельникам.

— Но вы нашли, где вам остановиться? В это время года все места заказываются за много дней вперед.

— Нам удалось найти два отказных места в какой-то дыре рядом с Северным вокзалом. Там, конечно, шумно, но зато из окна видно ту белую штуковину на горе, которая похожа на кучку меренг, и это совсем рядом с бульваром Рошетуар, а там, как мы обнаружили вчера вечером, полно всяких магазинов и кафе.

— Белая штуковина — это Сакрэ Кёр, он стоит на Монмартре, и его довольно хорошо видно из любой точки Парижа. Жаль, что я не знала о вашем приезде, я бы что-нибудь нашла для вас.

Она была очень рада видеть сестру. За последнее время она редко вспоминала свой дом и родных.

— А ты не хочешь познакомить меня со своим другом? — спросила она.

— О, так это же Трог! Разве ты не узнала его? Хотя, конечно, сейчас он выглядит несколько иначе, — он привел себя в порядок.

Рени протянула руку юноше, который в этот раз был безупречно подстрижен и выбрит. На нем была форменная куртка и отутюженные темные брюки. Она не узнала его, но решила, что с ее стороны будет тактичнее не говорить об этом. Сейчас она видела перед собой приятного юношу со здоровой кожей и правильными чертами лица.

— Мне бы хотелось, чтобы ваша сестра не называла меня Трогом, — пожаловался он. — Меня зовут Чарлз.

— Я знаю, — насмешливо бросила Крис. — Почему твоим родителям не пришло в голову другое имя, например Грант или Грэг, или какое-нибудь другое, более человеческое? Чарли звучит так нелепо. Для принца оно, возможно, и годится, но для нормального человека звучит по-дурацки.

— А мне нравится это имя, — возразила ей Рени. — Я буду называть вас Чарлз.

Он благодарно улыбнулся ей.

Погода была теплой, и Рени предложила им прокатиться по Сене, если, конечно, удастся достать билеты. Прямо на пароходике можно будет и поесть. Все парижские достопримечательности освещены прожекторами, и они увидят их все зараз. Они приняли ее предложение с восторгом, и Чарлз отправился звонить в кассы, чтобы заказать билеты, а Кристина вместе с Рени пошла в комнату, чтобы привести себя в порядок. На Кристине были черные нейлоновые брюки и пестрая майка с голубыми, зелеными и золотистыми пятнами. Кристина оценивающе посмотрела на белый с черными узорами льняной костюм Рени, на ее лакированные черные туфли и маленькую белую шляпку с черной строчкой.

— Ты выглядишь вполне как парижанка, хотя они обычно одеваются в черное. Этот костюм, наверное, обошелся тебе в круглую сумму.

— Это бывшая модель. У Себастьена любят, чтобы девушки были хорошо одеты.

— Разумеется. Ну, как тебе Трог? Правда, ужас?

— А что случилось с Чарли? — обеспокоенно спросила Рени.

— А ты сама не видишь? Он совершенно изменился. По мне, так лучше бы он стал хиппи или пацифистом, но самое ужасное, что это все из-за меня. Он хочет жениться на мне, и вот он побрился, подстригся и поступил на службу. Ну разве не страшные вещи совершает с людьми чувство ответственности?

— Очень хорошо, что оно у него есть и это совершенно необходимо, если он делает тебе предложение. — Рени входила в роль старшей сестры. — Ты выйдешь за него замуж?

— Может в конце концов и выйду. Мне он очень нравится. Интересно, как сообразить, достаточно ли сильно тебе нравится человек, чтобы выйти за него замуж? Я что-то не замечала, чтобы ты бредила Барри, но думаю, что он тебе… А что, все осталось в силе?

— Официально ни о чем объявлено не было, — уклончиво сказала Рени.

Крис понимающе кивнула.

— Что, поскандалили из-за твоей поездки в Париж? Я рада, что ты настояла на своем. Знаешь, он бросил Салли и все свободное время носится как угорелый по морю на своей моторке. Но у тебя, конечно, кто-то есть?

— Конечно, нет, — сухо сказала Рени. Она не ожидала услышать такие новости о Барри, но они не взволновали ее. — Я много работаю, и у меня не остается времени для романов. («Да простит мне Бог это вранье!» — подумала она).

Она повернулась к Крис, и ее лицо смягчилось. Ее сестра все еще была такой юной, такой неопытной.

— Когда-то я говорила тебе, что если у тебя есть подходящий парень, то нужно выходить за него замуж, — мягко заговорила она, — но теперь я пришла к выводу, что одной привязанности недостаточно. Попробуй подождать, и может быть ты полюбишь. Ты сама поймешь, что это случилось. Этого… стоит подождать.

Крис во все глаза смотрела на сестру.

— Но ты же никогда не верила в романы.

— Я не о романах, Крис, я о любви. Это самое чудесное, что бывает в этой жизни.

Она быстро отвернулась, почувствовав, как задрожал ее голос. Крис молчала; она сразу поняла, что Рени влюблена, но не хочет признаваться в этом. Ей очень хотелось узнать, кто ее избранник и отвечает ли он ей взаимностью. Должно быть, да — решила она про себя. Рени выглядит такой изящной и красивой, что устоять перед ней невозможно, но может, ее возлюбленный пока не признался ей в своих чувствах.

Она с трудом справилась с обуревавшим, ее любопытством и, отбросив упавшие на глаза непокорные волосы вскочила.

— Так мы будем кататься на пароходе или нет? Я умираю с голоду, а Трог, наверное, потерял нас.

Речная прогулка удалась на славу. В свете ярких огней остров Ситэ с Нотр-Дам, купол Дома Инвалидов, фонтаны и набережные были похожи на сказочные дворцы. На одной из набережных луч прожектора осветил обнимающуюся парочку влюбленных.

— Это специально для вас, — заметила Рени. — Так рождается любовь в весеннем Париже.

Крис не ответила, и Рени, обернувшись, увидела, что она сидит в обнимку с Чарлзом, и выражение ее лица навело Рени на мысль о том, что даже если ее сестра еще и не познала любви, то это уже не за горами. Рени с завистью вздохнула — для этой молодой пары жизнь была простой прогулкой. И Рени, глядя на золотые отражения света в темной воде, погрузилась в свои мечты, — она представила себе, что рядом, обняв ее за плечи, стоит Леон и они вместе парят над сверкающей гладью реки. Но тут Крис что-то воскликнула, и Рени, подняв глаза, увидела Эйфелеву башню, — каждый ярус ее 984-футовой высоты был усыпан сияющими огнями.

— Она точно такая же, как на фотографии, — изумленно выговорил Чарльз.

Рени рассмеялась.

— А ты чего ожидал?

После прогулки они оставили Рени и отправились окунуться в ночную жизнь Монмартра, хотя Рени и предупредила их об ужасной дороговизне. Они не договаривались о встрече, так как завтра вечером им предстояло вернуться в Лондон, а Чарлз слишком явно хотел остаться с Кристиной наедине, да и у Рени не было никакого желания быть третьей в их прогулках Она передала привет матери и подарок для Майка — открытку с изображением Эйфелевой башни, купленную в одной из сувенирных лавок, которые работают в любое время дня и ночи. Она сказала им, что пройдет не так уж много времени, и она вернется домой, ее контракт действителен до завершения работы над новой коллекцией, и она не собирается продлевать его. Это решение она приняла после многих часов мучительного раздумья, и хотя мысль о разлуке с Леоном была невыносимой, Рени поняла, что ей не будет покоя до тех пор, пока она будет ощущать на себе его влияние. Она не стала объяснять причины своего решения любопытной Крис, и та была разочарована столь скорым возвращением сестры, решив, что та возвращается к Барри.

Дни становились все жарче, толпы туристов стекались в Париж, и в салоне Себастьена кипела работа. Каштаны сбросили спои соцветья, и на их месте появились колючие шары; в напоенном солнечным светом воздухе садов радужно переливались брызги фонтанов, а короткие ночи были расцвечены яркими огнями прожекторов. В центре площади Согласия каждый вечер в неверных лучах заходящего солнца сиял египетский обелиск, а на вершине Елисейских Полей блистал огнями другой монумент, прославляющий недавнее прошлое Франции в величественном образе Неизвестного солдата.

Любовь обострила все чувства Рени. Никогда прежде деревья не казались ей такими зелеными, а небо таким голубым. Она перемещалась по этому зачарованному миру, и ее прежняя жизнь все больше и больше отдалялась от нее. Рени понимала, как сильно она изменилась. Дома она была старшей сестрой, и Крис смотрела на нее как на безнадежно отсталого человека; на работе она была успешной фотомоделью, быстро становясь такой же искушенной и практичной, как Ава Брент; в личной жизни она была разумной и уравновешенной девушкой Барри Холмса. Новая Рени не была столь смелой и самоуверенной; все в ней смягчилось, и она стала более уязвимой. Среди всех манекенщиц Леона она была самой молодой и неопытной и во всем полагалась на Джанин, которая заботилась о ней, как о младшей сестре, а мадам Дюбонне опекала ее как собственную дочь; похоже, она считала, что Рени одна не может и через дорогу перейти. Рени словно расцвела, в ее взгляде таилась нежность — это был взгляд женщины, которая любит.

Леон уже начал формировать коллекцию; в салоне при закрытых дверях устраивались предварительные просмотры. Рени научилась двигаться как королева и, превозмогая боль в ногах, держать на лице непременную улыбку; научилась точно рассчитывать время, когда нужно сбросить меховую горжетку или шаль и показать платье; она запомнила все аксессуары к каждой модели и последовательность показа моделей. Их было очень много — в основном платья для коктейлей и вечерние туалеты, а также новые туники и брючные ансамбли. Помимо «Весны» была также «Роза Франции». Короткая юбка, сделанная из лепестков ткани всех оттенков розового цвета представляла собой попытку возродить воздушные юбки. Была еще модель «Арлекин» — обшитая блестками туника плотно облегала сзади удлиненные брюки, которые с каждым шагом Рени вспыхивали тысячей искр. Рени ненавидела модель «Призрак». Это было дымчато-серое платье из шифона, которое скорее походило на призрак платья, и Рени чувствовала себя в нем тенью Туанет. Было еще много других моделей, и каждая имела свое название. По мере приближения показа коллекции мысли о Туанет все больше овладевали ею. Рени убедила себя в том, что Леон отождествляет ее со своей любимой манекенщицей и ждет от нее такого же успеха, каким пользовалась Туанет. Его предвзятость по отношению к ней мешает ему понять, что она всего лишь бледная тень ее предшественницы, но для клиентов это будет очевидным. Она трепетала при мысли о провале, боясь не столько за себя, сколько за Леона, — она разочарует его. Предстоящее шоу будет тяжелым испытанием для них. Рени хорошо понимала, что другие девушки, за исключением Джанин, будут только рады ее провалу. Их враждебность достигла апогея, когда Леон объявил, что именно Рени будет демонстрировать свадебное платье, которое являлось коронным номером коллекции и по традиции демонстрировалось последним. Юланда, стройная брюнетка, которая выходила в нем во время последнего шоу и рассчитывала вновь появиться в нем, дошла в своей ненависти к Рени до того, что встала на шифоновый шлейф «Призрака», и Рени едва смогла выдернуть его из-под ее ног. Порванное платье было безвозвратно потеряно. Предстоящий показ был тем рубежом, на котором мысли Рени обрывались и дальше которого она в своих планах не заходила. Она знала лишь одно: если случится чудо и она выступит успешно, то она вряд ли сможет покинуть Леона. Она понимала, что ей необходимо уехать от него, но понимала также и то, что у нее не хватит сил вырваться из этого круга, в котором смешались боль и радость от ежедневных свиданий с Леоном. В конце августа салон закрывался на неделю, и ее коллеги обсуждали свои планы на отпуск. У Рени их не было, август казался ей непостижимо далеким. Джанин в порядке исключения разрешили уехать сразу после первой недели показа. Ее родители собирались совершить тур по Европе, и она хотела поехать с ними.

— Они предложили мне взять с собой подругу, — сказала она Рени. — Может, ты уговоришь месье Леона отпустить тебя в это же время и присоединишься к нам?

Рени была благодарна ей за приглашение, но не могла позволить себе больших трат, подозревая, что планы Синклеров превосходят ее доходы; а кроме того, ей не хотелось просить Леона об одолжениях. Она начала тактично объяснять это Джанин, но подруга оборвала ее на полуслове.

— Голубушка, ты же будешь нашей гостьей. С тех пор, как на нашем ранчо буквально наткнулись на залежи нефти, мама с папой безостановочно путешествуют. Не отвергай их гостеприимства. А если не говорить о деньгах, то твоя компания для меня бесценна.

Слова подруги тронули Рени.

— Очень мило с твоей стороны пригласить меня, Джани, и если бы это было возможно, то я бы поехала. Но я не знаю пока, что буду делать после показа коллекции. Если я провалюсь, мне придется ехать домой и искать себе другую работу.

Джанин посмеялась над ее сомнениями и сказала, что предложение остается в силе, но Рени, охваченная мыслями о предстоящем испытании, погруженная в свои тревоги и сомнения относительно Леона, не могла даже думать об отпуске.

Леон никак не мог определиться в отношении свадебного платья. Было решено только то, что оно будет выполнено из блестящего атласа. Он нарисовал множество эскизов, по которым были выкроены макеты платья. И сейчас, в один из душных вечеров, на Рени примеряли очередной макет. Рени устала и боялась, что ей придется задержаться на работе допоздна.

— Voilh, — сказала портниха. — Venez montrera Monsieur[22]. Леон, как обычно, был за рабочим столом. По случаю жары на нем были серые брюки и шелковая рубашка с короткими рукавами. Рени обратила внимание на загар его гладких мускулистых рук и шеи. Он редко появлялся на работе в такой неофициальной одежде. Леон посмотрел на платье.

— Non, — отрывисто сказал он, — за ne va pas.[23] — Он нетерпеливо отбросил выкройки. — Тут должно быть вот так. Обыкновенные прямые складки в классическом ключе.

Он развернул рулон атласа и набросил ткань на плечи Рени, уронив концы к ногам. В дверь постучали и вызвали портниху.

— Allez[24]. — воскликнул Леон, щелкнув пальцами. Женщина вышла, оставив их одних. Он какое-то время молча смотрел на атлас, затем подошел к Рени, собрал ткань в складки и опустившись на колено у ее ног, стал расправлять их. Сердце Рени заколотилось; она вспомнила, как он стоял перед ней на коленях; это было так давно, там, в танцевальном зале «Эрмитажа», когда начиналась ее карьера. Она смотрела на его гладкие темные волосы, и глаза ее светились любовью и желанием. Неожиданно для нее он поднял голову, и их глаза встретились.

— Я у ваших ног, Рени, — произнес он серьезно. — Я преклоняюсь перед вами, как преклоняюсь перед всем прекрасным.

У Рени перехватило дыхание. Она поднесла руку к горлу, и на пальце блеснуло кольцо, подаренное Барри. Она с трудом выговорила.

— Вы ведете себя очень по-французски, месье. Но… Я думаю, что уже становится поздно.

Он поднялся и стал отряхивать колени, а Рени, опасаясь, что выдала себя, тревожно ждала, что он скажет ей. Но ОН лишь сказал.

— Eh bien, отложим до завтра.

Сердцебиение отступило, и Рени почувствовала себя разбитой и подавленной. Его слова ничего не значили, это был всего-навсего один из его экстравагантных комплиментов, и он не заметил ее волнения.

— А чем вы занимаетесь по вечерам? — небрежно спросил он. — Полагаю, вы уже осмотрели город?

— Я нечасто выбираюсь из дому. Обычно чувствую себя слишком усталой для этого. Но мы с Джанин побывали в нескольких местах. Париж очень красив.

Она поспешно произносила расхожие слова, желая преодолеть свою взволнованность. Он легонько потрепал ее по щеке.

— Вам нужен свежий воздух, ваш румянец блекнет. Давайте сходим куда-нибудь сегодня вечером. Я сегодня на машине.

— Как, сейчас? — запинаясь от волнения, спросила Рени.

— Как только вы будете готовы.

— Это было бы чудесно.

В комнату вошла портниха, рассыпаясь в извинениях — ее вызывал продавец, так как клиентке потребовалась подгонка. Простит ли ее месье?

— Bon. Jepars maintenant[25], — Он снял с плеч Рени атлас и скатал его в рулон. — Через десять минут, у бокового выхода, — сказал он Рени по-английски.

Рени помчалась, чтобы взять жакет и шляпку. Она была в полном смятении. Когда она ворвалась в гардеробную манекенщиц, брови Джанин удивленно поползли вверх.

— Ты что, уже освободилась? Я думала, ты застрянешь там до ночи. Как ты смотришь на то, чтобы сходить вечером в Булонский лес? Говорят, там неплохо.

Рени, подкрашивая губы, извинилась.

— У меня свидание.

— Ого! Какая неожиданность! Можно ли узнать, с кем? Или это секрет?

— Совершенно верно, секрет, — улыбнулась Рени. Ей почему-то не хотелось рассказывать Джанин о приглашении Леона.

Она надела дымчато-голубой пыльник поверх платья, в котором ходила на работу — оно было очень удобно для постоянных примерок, легко снималось и надевалось, — и голубую соломенную шляпку. Как только она вошла в мир высокой моды, ей постоянно твердили, что без шляпы и перчаток костюм женщины не может считаться завершенным; но сегодня было слишком жарко, и она держала в руках свои белые лайковые перчатки, не надевая их. Она сбежала по черной лестнице, выскользнула на улицу, и воздух, горячий, как раскаленная пустыня, обжег ее лицо. Леон ждал ее в дальнем конце аллеи, сидя за рулем знакомого ей черного автомобиля. Заметив ее, он открыл дверцу, и она оказалась рядом с ним в машине. Она была удивлена его необычным нарядом: поверх рубашки он накинул серебристо-серую куртку, отделанную металлом, с поперечными темными полосами на груди. Он поймал на себе ее взгляд, и направляя машину в стремительный уличный поток, объяснил:

— Это мой новый костюм, его придумал для меня Морис. Обычно я одеваюсь достаточно традиционно. Видите ли, для ведущего кутюрье я слишком молод, а я хочу, чтобы коллеги принимали меня всерьез, но сегодня вечером мне нравится быть молодым, вот я и надел его.

— Мне нравится, — просто сказала Рени, отметив про себя, что в нем он действительно выглядит моложе и доступнее, чем в деловом костюме.

Леон резко затормозил, увидев, что прямо перед ними поперек дороги встал автобус.

— Кретин! — пробормотал он. — Морис утверждает, — продолжал он, — что разработка моделей для мужчин имеет серьезные перспективы. Уже есть магазин мужской модельной одежды «Адам», и похоже, он будет процветать. Он хочет, чтобы и я занялся этим. И что вы, девушки, будете делать, когда вместо вас я наберу красивых молодых мужчин?

Он бросил в ее сторону озорной взгляд и помрачнел, заметив выражение отвращения на ее лице.

— Вы думаете, мужчинам не пристало работать манекенщиками? — предположил он. — В основном этим занимаются безработные актеры. А может, вы считаете, что и я занимаюсь немужским делом, разрабатывая женскую одежду? Но в школе я играл в футбол, и я служил в армии.

— Нет! — воскликнула Рени. — Я считаю вас великим художником!

— Чтобы оправдать меня? — сухо сказал он. — Но сами продолжаете думать, что это немужское занятие? Ma chere, в прежние времена мужчины чванились своими шелковыми рубашками и атласными панталонами гораздо больше, чем женщины. Вы, женщины, вторгаетесь в наши сферы, так что и вам не стоит обижаться, когда мы захватываем ваши. А кроме того, лучшими портными, поварами и модельерами всегда были мужчины.

— Да, — согласилась Рени. — Боюсь, что мы, бедные, навсегда останемся существами второго сорта.

— О нет, не нужно так говорить. Вы просто другие. Вы несете в жизнь изящество и нежность, и ни один мужчина не может в этом соперничать с вами. Вы учите нас терпению и бескорыстию, без которых не смог бы существовать ни один мужчина. Должен вам признаться, Рени, что если бы я создавал одежду для молодых мужчин, я не получил бы того удовлетворения, какое получаю сейчас, создавая ее для вас… и для Юланды, для остальных девушек, — запоздало добавил он.

К этому времени они выехали из города и оказались в пригородах с многочисленными оптовыми рынками, которые словно напоминали о том, что Париж — это еще и деловой центр, а вскоре их обступили деревья Венсенского леса.

— Куда мы едем? — спросила Рени, хотя это было совершенно несущественным, если рядом был Леон.

— В Фонтенбло. Это довольно далеко, но для моей машины лишние километры пустяк. Сейчас мы едем не по главной дороге, но этот путь мне больше нравится. Сейчас мы проезжаем Марне.

Он говорил, а его кадиллак мчался вперед, пожирая расстояние. Рени сидела рядом, глядя на тонкие загорелые кисти его рук на руле автомобиля; ее охватило то же упоительное чувство свободы, как и во время их прогулки в Круизик. Ей вдруг вспомнилось, что то путешествие привело ее к обещанию приехать в Париж, но куда заведет ее сегодняшняя поездка, она не могла и представить — ведь Леону больше не о чем просить ее.

— Это лес Сенар, — Леон порвал повисшую между ними пелену молчания. Рени встрепенулась и посмотрела на дорогу: с обеих сторон простирались леса. — Именно здесь Людовик XV впервые встретил мадам де Помпадур. Эта дама оказалась очень изобретательной, она ухитрилась во время прогулки попасться ему на глаза в одном из своих самых ослепительных охотничьих костюмов. Как видите, она понимала значение haute couture. Нет свидетельств о том, что они говорили на эту тему, но своего она добилась.

— Что, любовь с первого взгляда? — предположила Рени, стараясь придать своему голосу как можно больше непринужденности. — Неужели вы считаете, что такое бывает?

— Не просто считаю. Я знаю, — многозначительно сказал Леон.

Рени вздохнула. Должно быть, в Антуанетту он влюбился именно с первого взгляда. Они миновали Мелун, который все еще не оправился после войны и где продолжались восстановительные работы. Древнейшая часть этого города располагалась на острове, и так же, как на острове Ситэ, здесь был свой Нотр-Дам.

— Скоро мы будем в Фонтенбло, — сказал Леон, — но сначала нам нужно перекусить. А то вы умрете от голода.

Рени была слишком взволнована и не чувствовала голода, но подумала, что ему нужно поесть, и изобразила отсутствующий аппетит.

— В этих местах масса ресторанов, и они очень популярны, по я предпочел бы что-нибудь, где не так людно. Дальше будет небольшая гостиница.

Они куда-то свернули и поехали проселочной дорогой, которая тянулась вдоль края леса. После довольно продолжительной тряски они приехали в маленькую деревушку, состоявшую из белых коттеджей и незатейливого постоялого двора.

— Здесь хорошая хозяйка, я ее знаю, — сказал Леон. — У нее нет особых развлечений для туристов, но кормят здесь хорошо, хотя и просто.

Крепкая женщина, вышедшая им навстречу, восторженно приветствовала Леона, похоже, она действительно хорошо знала его.

— Monsieur, с'est un plaisir de vous voir; comment allez vous? Et Madame aussi?

— Oui, Madame va bien.[26]

— Мадам? О ком они говорят? — Рени вопросительно смотрела на Леона, но он увлеченно обсуждал с хозяйкой меню.

Она подала им жареную форель, бараньи отбивные, отдельным блюдом вкуснейший зеленый горошек в масле, несколько видов сыра и большую чашу, наполненную свежими фруктами. Из вин Леон выбрал белый искрящийся мускат.

— Это вам понравится больше, чем vin ordinaire, которым я поил вас в Круизике, — сказал он, улыбаясь.

Рени, вспомнив этот исторический случай и все, что в тот день последовало за ним, покраснела и тут же рассердилась на себя за это. Ведь только в присутствии Леона она была подвержена этой досадной слабости.

— А как Пьер? Вы им довольны? — поспешно спросила она.

— Он выполняет все, что ему поручают. — Но Леона больше заинтересовало разрумянившееся лицо Рени, нежели разговор о Пьере. — Вы единственная из знакомых мне девушек, которая не разучилась краснеть, — сказал он, с восхищением глядя на нежный румянец, охвативший ее щеки.

— Это не очень приятное достоинство. Надеюсь, что с возрастом это пройдет.

— Но это же так очаровательно! Не спешите взрослеть, cherie.

Эти ласковые слова заставили ее покраснеть еще больше.

— Но я уже взрослая, — заспорила Рени. — Моя сестра вообще считает, что мои лучшие годы позади.

— Она младше вас? Возраст зависит не от количества прожитых лет, а от опыта. А у вас, как мне кажется, жизненный опыт невелик.

Ей очень хотелось возразить ему, но она решила, что будет разумнее пропустить это замечание мимо ушей. Ведь это именно он открыл ей огромный мир чувств, о котором она прежде ничего не знала.

Они ехали по лесу; солнце рассыпало длинные лучи золотого света между деревьев. Они были здесь не одни: встречались пешеходы, и Рени заметила, что многие юноши и девушки несли альпинистское снаряжение. Она спросила об этом Леона.

— В этих лесах есть скалы и ущелья, — объяснил ей Леон. Теперь они проезжали долину, вдоль которой то там, то тут попадались группы людей, выехавших на пикник.

— Сам город Фонтенбло расположен среди леса. Это очень интересное место, там есть королевский дворец, но туризм погубил его. Я не собирался сегодня туда ехать.

Казалось, он хорошо знал этот лес, все дальше и дальше углубляясь в него, сворачивая то туда, то сюда, чтобы объехать стороной дома или деревушки. В конце концов Леон поставил машину на обочине узкой дорожки.

— Я думаю, нам пора подышать свежим воздухом, за которым мы ехали так далеко.

Он открыл ее дверцу и сказал.

— Оставьте пальто и шляпу, они вам не понадобятся.

Выйдя из машины, Рени встала рядом с ним, и он с удовольствием посмотрел на ее стройную фигуру, четко очерченную простым платьем, на блики солнца, запутавшиеся в ее волосах.

— Вы сейчас похожи на Мелисанду или на лесную нимфу, — сказал он.

— Это всего лишь ваши фантазии, месье.

— Почему бы не пофантазировать в такой вечер?

Они медленно шли по дорожке, круто уходившей вверх.

— Давайте наперегонки до вершины, — вдруг предложил Леон, и его глаза озорно блеснули, — или ваши преклонные годы уже не позволяют бегать?

— Ничуть! — бросила Рени, принимая его вызов. С веселым смехом они карабкались по крутому каменистому склону, поросшему вереском. В Леоне сейчас было невозможно признать парижского кутюрье, он скорее походил на школьника, а Рени — на его младшую сестренку. Она не уступала ему в проворстве, и они финишировали одновременно. Ступив на травянистую вершину они оба плюхнулись на траву.

— Вот здесь-то мы и остынем! — воскликнула Рени.

— Да, здесь ветерок. А вы бегаете как лань, — восхищенно сказал Леон. — Вот перед вами наш таинственный лес.

Он пружинисто поднялся на ноги и взмахом руки указал ей на открывшийся вид. Рени приподнялась и, опершись локтями о землю, огляделась вокруг. Она находились на островке посреди буйно зеленеющего моря, из которого то здесь, то там выступали устремленные вверх красные неровные скалы. Сейчас, в лучах заходящего солнца, вся эта картина походила на край света. Запах хвои поднимался к самому небу, а прямо снизу, из гущи деревьев, доносилось любовное воркование голубей.

— Да, вы правы. Это сказочный лес, — медленно проговорила Рени.

— А вы — Спящая красавица. Вы лежите в своем заколдованном Дормантском лесу и ждете Принца, который поцелует вас и снимет заклятье.

Он улыбался, глядя на нее сверху. Она торопливо встала.

— Я не красавица, и я не сплю, а вот мой нос, похоже, блестит.

— Вы красивая, и вы пока еще спите. Я все думаю, могу я сыграть этого Принца?

Он стоял вплотную к ней, и ее сердце, казалось, было готово выпрыгнуть из груди. Каждый нерв ее тела откликался на его близость; от волнения Рени побледнела, а ее глаза потемнели. Он спокойно стоял, испытующе глядя ей в глаза. Испугавшись, что он прочтет в них все, Рени резко отвернулась.

— Похоже, еще не время, — загадочно сказал он. — Спи дальше, малышка.

Рени поднесла руки к груди, тщетно пытаясь унять бешеный стук сердца, и острый лучик света блеснул и заиграл в камешках обручального кольца. Леон резко схватил ее левую руку и поднес к глазам, разглядывая бриллианты.

— Знак вашей помолвки? — спросил он. И не дожидаясь ответа, добавил: — Думаю, что это кольцо — обман.

Рени, застигнутая врасплох, не знала, что ответить.

— Просто… Нет, это не так. Она лихорадочно пыталась совладать с собой. Да, он угадал, но никак нельзя допускать, чтобы он узнал правду. У него в кабинете она едва не выдала себя, а ей ни за что не хотелось, чтобы в его глазах она стала одной из многих, кто не устоял перед его обаянием. Миф о Барри был спасительным убежищем, в котором она могла спрятаться от него. Да и от себя тоже.

Радуясь тому, что ей удается говорить бесстрастно, она спросила.

— Что же заставило вас так подумать?

Он все еще держал ее руку и, словно завороженный сиянием камней, поворачивал ее. Он бросил на Рени быстрый насмешливый взгляд.

— Ваш любимый, должно быть, очень самоуверен, если согласился отпустить вас одну в Париж на такое долгое время.

— Но он вовсе не… — запротестовала Рени, но тут же сконфуженно замолчала. Он не должен знать о том, как отреагировал Барри на эту поездку. Рени пришла в голову мысль: может, стоит сказать ему, что ее жених как будто скоро приезжает. Но пока она холодно сказала: — Не думаю, чтобы вас это как-то касалось.

— Нет? — Он выпустил ее руку. — Рени, поверьте, это не дерзость. Но для вашего будущего важно, чтобы я хорошо понимал ситуацию. Мне кажется, вы не любите этого молодого человека, — ваши глаза оставались холодными, когда вы говорили о нем. Я заметил это и в Ла Боле. — Рени была потрясена его проницательностью; этот человек видел ее насквозь. — Наверное, о вашем браке договорились родители?

Несмотря на страх, Рени развеселилась при мысли о том, как ее мать устраивает ее личную жизнь.

— Все совсем не так, — сказала она Леону, — У нас в Англии нет обычая, чтобы родители сговаривались о женитьбе детей. Но если мы не показываем своих чувств, как вы, французы, это не значит, что мы не умеем любить.

Она замолчала и покраснела до корней волос. Она поняла, что заставить Леона поверить в несуществующую любовь будет трудно, и ей мешало ощущение, что он не верит ей.

— То есть, вы полагаете, что это французы придумали такую l’amour и носят ее на голове вроде шляпки? — весело спросил он.

— Они считают себя знатоками в любви, разве не так? — резко спросила Рени. — Они постоянно пытаются доказать что это самое важное.

И тут Леон набросился на нее.

— Так вы думаете, что любовь — это ерунда?

— Она… Она очень часто лжет. Для брака более надежным основанием служат дружба и взаимопонимание.

В это она действительно верила когда-то, до тех пор пока не узнала любви; но сейчас эти слова звучали банально и неубедительно даже для нее самой, а Леона они, похоже, раздражали, так как он был вне себя.

— Могу заверить вас, что как бы мои соотечественники-мужчины ни превозносили l’amour, большинство из них рассматривают брак как деловую сделку, — жестко сказал он.

Слезы навернулись ей на глаза, и она, чтобы скрыть их, отвернулась от Леона и смотрела на горизонт за лесом. Очарование этого вечера безвозвратно ушло. Леон разбил его своими настойчивыми бессмысленными вопросами, которые были ей неприятны. А его последние слова больно ударили ее.

— Срок вашего контракта истекает в следующем месяце. Мне не удается продлить разрешение на ваше пребывание во Франции.

Она резко повернулась к нему, в ее глазах стоял ужас. Одно дело — уехать добровольно, и совершенно другое — быть выдворенной из страны, а если у нее не будет разрешения на работу во Франции, то разлука с Леоном будет неминуемой и безвозвратной.

— Мне очень жаль, — небрежно заговорил он, не сводя с нее глаз, — поскольку вы подавали надежды и могли бы иметь большой успех.

— Если это и так, то только благодаря моему сходству с Туанет.

— Ха, Туанет!

Как только было произнесено это имя, казалось, что-то встало между ними, — Леон помрачнел, и его лицо сделалось непроницаемым. Он словно постарел сразу на несколько лет.

— Вы все смотрите на меня как на Туанет, — в отчаянии закричала Рени, — но я не Туанет. И вы все равно рано или поздно разочаруетесь во мне.

— Не думаю, — спокойно сказал он. — Если говорить о вашем сходстве с ней, то оно чисто внешнее. У вас есть то, чего она была начисто лишена.

Рени озадаченно смотрела на него. В устах Леона такая характеристика его возлюбленной звучала странно. Но тут Рени осенила мысль. Может, его любовь не была взаимной? Обычно в таких случаях мужчины склонны считать женщину бессердечной, и уж кто-кто, а Рени знала, какие страдания доставляет безответная любовь.

— И успеха, я уверен, вы добьетесь, — продолжал он. — Проблема лишь в том, как оставить вас в Париже. Я не вынесу, если вы уедете, Рени.

Его голос дрогнул, а темные глаза смотрели с мольбой. Итак, он по-прежнему черпает в ней свое вдохновение. Она вспомнила тот случай с Пьером, когда он опустился до шантажа, чтобы добиться ее согласия, но сейчас он, похоже, был в растерянности.

— Тут, наверное, ничего не поделаешь, — уныло сказала Рени.

— Ну почему же? Вы… вы что-то придумали?

— Есть один выход, — нерешительно заговорил он. — Но в этом случае вам придется выбросить свое кольцо.

Рени обомлела, не зная, чего ждать дальше.

— Вы что, с ума сошли?

Он покачал головой и озорно улыбнулся.

— Если бы вы стали моей невестой, то мне удалось бы провести наши власти. Ведь когда моя невеста станет женой, она примет французское гражданство, просто нужно немного подождать.

— Ох! — Рени закрыла руками лицо. — Но это же… чересчур!

— Вовсе нет, это всего лишь деловое соглашение, — решительно сказал Леон.

— Но… ведь наша помолвка не может длиться вечно, — возразила Рени. — Власти будут ждать, что мы в конце концов поженимся.

— Alors![27] — Он пожал плечами и как-то загадочно посмотрел на псе. — Мы и поженимся. Брак — это пустая формальность, и его можно расторгнуть, как только он станет не нужен.

Сейчас Рени поняла все. Эта поездка была задумана для того, чтобы смягчить ее, — ту же самую тактику он использовал в Ла Боле, добиваясь ее согласия на работу. Расспросы о Барри — все это являлось лишь подготовкой почвы для задуманного им делового брака. Потеряв Туанет, он думает только о своем деле, а Рени по нелепой прихоти судьбы стала деталькой этого механизма, и, значит, он пойдет на все, чтобы оставить ее здесь, даже на женитьбу. Она задумчиво крутила на пальце кольцо, пытаясь Осмыслить это дикое предложение. Кольцо соскользнуло с пальца и упало в траву. Леон стремительно, как коршун, бросился к нему.

— Это не случайно?

— Нет… Оно просто соскользнуло.

— В таком случае, это был знак. — Он бросил его с обрыва в раскинувшийся под ними лес, и прощально блеснув на солнце, оно скрылось в верхушках деревьев. Рени без всякого сожаления проводила его взглядом.

— Оно ничего не значило, — призналась она.

— Выходит, ничто не мешает нашей сделке?

— Я не знаю, хочу ли я принять французское гражданство, — неуверенно сказала Рени.

Он рассмеялся.

— А почему бы нет? Ведь вы любите Париж? Многие женщины принимают гражданство своих мужей и не жалеют об этом.

— Потому что они любят друг друга, — резко возразила Рени.

— А это имеет значение?

— Еще какое. — Она вновь отвернулась от него: он не чувствовал ее боли. Если бы Леон любил ее, она бы не колеблясь осталась во Франции. Но тут ей в голову пришла другая мысль, и она посмотрела на него.

— А в салоне будут знать об этом?

— Не обязательно. В первую очередь нам нужно показать коллекцию, а на следующей неделе и потом у всех нас будет слишком много дел, чтобы думать еще о чем-то.

Рени облегченно вздохнула — ей предоставлялась отсрочка.

— Я скажу вам о своем решении, когда все закончится. Леона, похоже, это не удовлетворило.

— Это слишком долго… — начал было он.

— По контракту я нахожусь во Франции до завершения коллекции, — напомнила Рени. — И может так случиться, что вы в конце концов решите, что не стоит задерживать меня здесь.

Он что-то воскликнул и бросился к ней. На один какой-то безумный миг ей почудилось, что он хочет заключить ее в объятия, она попятилась и замерла, наткнувшись Спиной на огромный валун сзади. Тут же его лицо сделалось бесстрастным, он отошел от нее.

— Не нужно пугаться, — глухо проговорил он. — Я больше не потревожу вас… Никогда. — Он посмотрел на свои часы, а потом бросил взгляд в сторону заходящего солнца. — Tiens[28], уже поздно. Нам пора возвращаться.

В полном молчании Рени спускалась по крутой тропинке, по которой они совсем недавно так весело бежали наперегонки, позади нее шел Леон. Ее охватило смятение, когда она вновь задумалась о его сумасшедшем предложении, — безусловно, идея была абсолютно нелепой, но она хорошо знала, что Леон, какими бы абсурдными ни были его идеи, умел, если брался за что-то, довести дело до конца. И похоже, что он не сомневается в ее согласии, — вот он открывает для нее дверцу машины и говорит:

— Я должен купить вам другое кольцо взамен потерянного.

— Вы хотите сказать, взамен того, которое вы выбросили, — возмущенно возразила Рени. — А вы, кажется, нисколько не сомневаетесь в моем ответе.

— С вашей стороны было бы глупо отказаться от великолепного и счастливого будущего, — ответил он и захлопнул за ней дверцу.

Ей нечего было возразить ему. Если она потерпит неудачу и не сможет произвести того впечатления, какого от нее ждет Леон, все будет ясно, — потерпевшая крах Рени окажется по другую сторону Ла-Манша, и сердце ее будет разбито; и это, подумала Рени, самый вероятный исход.

В сгущающихся сумерках они ехали по Рю Насьональ, где аромат роз заглушал даже запах бензина. Последние отблески заходящего солнца умирали на остывающем пурпуре неба, и прямо над головой повис месяц. Леон ехал молча; нахмурившись, он гнал вперед мощную машину; время от времени Рени с опаской поглядывала на его неподвижный профиль. Этот человек по-прежнему оставался для нее загадкой.

Они вернулись в город, когда фланирующие толпы на улицах стали редеть, люди расходились по домам, только в ночных заведениях Монпарнаса и Монмартра продолжалось веселье. В ярком свете прожекторов над городом возвышался Сакрэ Кёр, — словно белый пароход, плывущий по морю огней. Город романтики! Город любви! Ах, в отчаянии подумала Рени, все было бы совсем иначе, если бы Леон любил ее, Рени Торнтон, а не свое воспоминание об Антуанетте в лице Рени, в ее волосах и фигуре.

Было уже очень поздно, когда они подъехали к пансиону.

— Надеюсь, мадам Дюбонне еще не заперла дверь, — сказала Рени, нарушив молчание, которое будто пропасть разделило их. — Все время, что я живу здесь, я всегда возвращалась домой рано.

— Тогда нам придется разбудить ее.

Но остановившись у пансиона, они увидели, что в нижнем этаже еще горит свет.

— Благодарю вас за чудесный вечер, monsieur, — чинно сказала Рени, выходя из машины.

Она встретила долгий взгляд его темных глаз — они были мрачными и вопрошающими, — и тут Леон вздохнул и отвернулся. Рени хорошо знала этот взгляд. «Он смотрит так, когда пытается разглядеть во мне Туанет», — решила она однажды. И тоже вздохнула.

— Alors, мы слегка отдохнули. Будущее потребует от нас полной отдачи, — бодро сказал он. — Вы должны хорошенько выспаться, Рени. Спокойной ночи.

На пороге ее встретила обеспокоенная мадам Дюбонне. Она чувствовала ответственность за эту красивую девушку, которая была на ее попечении. Но тут она увидела разворачивающийся на дороге кадиллак, и ее лицо прояснилось.

— А! Месье Себастьен! Он привез вас домой? Вы работаете так поздно для коллекции? Да? Он очень добрый к работникам, этот человек.

— Да, он очень добр, — согласилась Рени. — Спокойной ночи, мадам.

Ей хотелось поскорее добраться до своей комнаты и остаться одной. Она легла, но сон не шел к ней. Она вновь и вновь беспокойно возвращалась в мыслях к предложению Леона. Понимает ли он все сложности, которые обязательно возникнут, если она согласится с его планом? Может ли она вступить в брак с мужчиной, который не любит ее, хотя и нуждается в ней? Если он все еще видит в ней вторую Антуанетту, не разочаруется ли он в ней в конце концов? Конечно, он не ждет от нее любви и все это может его устраивать, но что же будет с ней? Для него это деловое соглашение, но она-то не найдет в этом счастья. Есть еще один путь — уехать и никогда больше не видеть его, но эта мысль была невыносимой: чем чаще она виделась с ним, тем сильнее прикипала к нему сердцем.

Рени утомленно повернула голову на подушке. Ночь была жаркой, и в комнате стояла страшная духота. Все-таки сначала нужно пережить этот показ, а когда все будет позади, она решит, как поступить, еще не известно, как там все повернется, он и сам сто раз передумает…


ГЛАВА 5

<p>ГЛАВА 5</p>

В салоне работали не покладая рук, готовясь к открытию коллекции, когда великий модельер покажет людям плоды своего гения, вынашиваемые в течение долгого времени.

У Рени не было времени думать о своих проблемах, да и Леон снова стал отстраненным и целиком ушел в работу, проводя репетиции или лихорадочно рисуя новые эскизы для замены моделей, которые разочаровали его и были отвергнуты, — и каждый день возникали все новые и новые вопросы и трудности. Рени выстаивала нескончаемые примерки и исходила километры в готовых и полуготовых к показу моделях, но все время оказывалось, что есть еще не завершенные модели или те, которые нужно успеть переделать ко дню открытия. В мастерских работали до глубокой ночи, чтобы управиться к сроку. Природная чувствительность Рени ушла — Рени было просто не до того. Предложение Леона придало ей спокойствия, она стала более безразличной к окружающему, и это вместе с ее отсутствующей улыбкой очень шло к ее костюмам. Селеста с подружками, не таясь, злобно прохаживались на ее счет, но и это не могло вывести ее из равновесия. Даже эпитеты типа «дилетантка» или «любимица босса» не могли уколоть ее, так как сейчас она знала, что нужна Леону настолько, что он готов даже жениться на ней, лишь бы она осталась при нем. Эта мысль придавала ей уверенности, несмотря на то что он был с ней по-прежнему ровным. Он все глубже погружался в работу, и Рени иногда казалось, что о том разговоре в Фонтенбло забыто навсегда, — если бы не выражение его глаз, в которых она нередко видела вопрос. Но ответа на него она пока не знала. И тогда она в замешательстве отводила взгляд, а он, тяжело вздохнув, продолжал заниматься своим делом. Но видимо, он не сомневался в ее решении, так как однажды утром, спустя несколько дней, она получила по почте бандероль, на которой стоял знак известного ювелирного магазина, что находился на улице Риволи. Колетт, покончив со своим завтраком, стояла у ее стола и, вытаращив глаза, смотрела на маленький сверток, который бонна положила рядом с тарелкой Рени.

— Мадам расписалась за нее, — сказала бонна.

— Откройте ее! Мадемуазель, откройте! — девочка узнала название магазина и подпрыгивала от возбуждения.

Рени заметила, что не только глазки Колетт загорелись любопытством при виде бандероли, и втайне молила девочку не привлекать всеобщего внимания. Она знала только одного человека, который мог послать ей подарок из парижского магазина, и уж конечно она не станет разворачивать его на виду у всех.

— Пойдем, — сказала она Колетт, вставая из-за стола, — мы откроем ее у меня в комнате.

— Смотри, не опоздай в школу, Колетт, — крикнула им вслед разочарованная мадам Рино.

В коробочке лежало кольцо с сапфирами — гораздо более дорогое, чем кольцо Барри. Там же была записка: Взамен потерянного в Фонтенбло. Л. С.

Рени вспыхнула от гнева. Да как он смеет быть таким самоуверенным, ведь она еще ничего не решила! Она вспомнила слова Джанин о том, что Леон знает, что ни одна из его девушек не сможет устоять перед ним, и конечно он уверен, что и она не будет исключением.

Колетт была в полном восторге.

— Какое красивое! — с трудом выговорила она. — Наденьте его, мадемуазель.

Чтобы доставить ей радость, Рени надела кольцо на средний палец правой руки. Оно было ей как раз, но это неудивительно, — она перемерила слишком много перчаток Леона, и он хорошо знал размер ее руки. Вдруг неожиданная мысль пришла в голову Рени, и она страшно смутилась, — Леону было известно почти все о ее теле.

— Нет, на другую руку, — возразила Колетт. — Ведь это кольцо для помолвки, да? Во Франции на правой руке носят обручальное кольцо. А кто он, ваш любимый?

Рени поспешно сняла кольцо. Она посмотрела на свою левую руку, но не смогла заставить себя надеть его туда, где еще недавно было кольцо Барри.

— У меня нет любимого, — сказала она Колетт. — Это от друга, он хочет, чтобы я не грустила о кольце, которое потеряла.

Колетт смотрела на нее темными, не по-детски умными глазами. Она откровенно не верила Рени.

— Вы не скажете мне, потому что я еще маленькая, — огорченно заключила она.

Рени вздохнула и положила кольцо обратно в коробочку. Она знала, что означает этот подарок, но в нем не было и намека на любовь. Это было обязательство мужчины, который никогда не забудет другую женщину. А Рени тут совершенно ни при чем.

В назначенное время в Париж прибыли родители Джанин, и Леон передал для них приглашение на открытие коллекции. Джанин очень хотела познакомить родителей с Рени. Рени же чувствовала себя слишком усталой для светских раутов, и все, чего ей хотелось по вечерам — это задрать ноги кверху и отдохнуть, но она понимала, что обидит подругу, если будет все время отклонять ее приглашения. Она нехотя пообещала поужинать с Синклерами как-нибудь вечером после работы, несмотря на то что этот ужин скорее всего произойдет на ночь глядя. Было решено поужинать в «Тур д'Арджен» — она слышала об этом модном ресторане на левом берегу Сены — и, освободившись, Рени переоделась в белое вечернее платье и пошла искать Джанин, которая освободилась раньше нее. Выйдя в коридор, она натолкнулась на Леона, который остановился, не давая ей пройти. Он выглядел усталым и осунувшимся, его всегда столь безукоризненные волосы были растрепаны, а на его лице Рени заметила морщины, которых прежде никогда не видела. Изнурительная работа вымотала его. Он с явным неодобрением оглядел ее платье.

— Вы куда-то собираетесь в такой поздний час?

— Да, месье.

— Мне кажется, что ваш день был и так достаточно длинным, чтобы искать после него каких-то развлечений. Я не хочу, чтобы вы выглядели заморенной во время открытия, ma cherie, у вас будет масса времени по окончании работы. — И не дожидаясь ее объяснений, он резко добавил: — С кем это вы собираетесь развлекаться? С каким-нибудь поклонником?

Она хотела было чисто по-женски ответить ему, что это не его дело, но подавила это желание, понимая, что на самом деле таким образом она играет с его ревностью, а это было бессмысленно. Хотя… Глядя на его насупленные брови, было совсем нетрудно догадаться, что он действительно ревнует. Он не любит ее, но почему-то смотрит на нее как на свою собственность. Но она не принадлежит ему — по крайней мере, пока. Она рассказала ему о Синклерах, и лицо его прояснилось.

— Eh bien, постарайтесь не засиживаться допоздна, — сказал он и, развернувшись, отправился в свою студию. Рени смотрела на его ссутулившуюся спину, и ей очень хотелось уговорить его бросить все и отдохнуть — он так нуждался в этом, — но она не осмелилась, боясь показаться назойливой. Она вздохнула и пошла искать Джанин.

Синклеры ждали девушек у входа в ресторан. Они оказались совершенно не похожими на свою дочь. Рени представляла себе богатого нефтяного магната, высокого и привлекательного, как его дочь, а перед ней оказался маленький вертлявый лысеющий человечек в очках и в старомодном белом френче, пропахшем нафталином, который, видимо, долго висел в шкафу, дожидаясь этого путешествия. Рядом с ним стояла его полная и добродушная жена.

— Привет родным! — Джанин помахала рукой, вылезая из такси. При виде дочери, стройной и гибкой, в изумрудно-зеленом платье, которое четко обрисовывало ее молодое тело, глаза обоих родителей осветились сходным выражением горделивого обожания, и Эдвин Синклер поспешил к ним, чтобы расплатиться за такси. Джанин представила матери подругу. Рени сразу же прониклась симпатией к Мэри Синклер — она была такая искренняя и естественная, ее совершенно не испортило неожиданно обрушившееся на них богатство, единственным свидетельством которого было ожерелье из превосходного жемчуга. Ее платье было сшито из простой цветистой вуали, а поверх него был надет черный бархатный пиджак. Официант почтительно проводил их к зарезервированному для них столику, стоявшему у большого окна с видом на остров Ситэ с ярко освещенными башнями Нотр-Дама. Официантов не обманул простецкий вид клиентов, в Париже видели и не такие наряды; среди прислуги прошел шепоток, в котором слышалось магическое слово «нефть», означавшее такое богатство, которое не могли дать золото или драгоценные камни, — и из подвалов вынесли виноградное вино.

Из огромного перечня холодных закусок Рени выбрала лососину, но из-за страшной усталости не смогла управиться с порцией — немного поковырялась и отставила в сторону. Хозяин вечера, несмотря на поздний час, с аппетитом смел лангусты и салат.

Очень скоро Рени обнаружила, что родители Джанин главной удачей своей жизни считали свою дочь, а вовсе не нежданное открытие нефтяных залежей. Они напоминали двух воробьев, которым случайно удалось вывести из яйца райскую птицу. Удивительное соединение генов каким-то образом породило на свет чудо, — ведь старший брат Джанин был полной копией своих родителей. Эдди Синклер был самым заурядным человеком — женат, имеет двух детей, как уяснила Рени, слушая расспросы Джанин о брате и его семье. Раньше Синклеры владели только небольшим ранчо, и Эдди до сих пор жил в родительском доме. Нефть, хлынувшая из источников на этом ранчо, позволила Эдвину удовлетворить потребности Джанин, которые превышали их собственные. Ее работа у Себастьена вызывала у них одновременно и гордость, и огорчение. Гордость — потому что она работала в известном парижском салоне, а огорчение — потому что сотни миль отделяли их друг от друга. Но, казалось, что по-настоящему ее мать расстраивало лишь то, что она отказалась от своего имени Джоан.

— Ее назвали в честь моей матери, — рассказывала Мэри, — и это хорошее, пристойное имя. Гораздо лучше, чем это дурацкое Джанин. — Она нарочито протянула последний слог.

— Просто Джоан не очень звучит для модели, — мягко сказала Рени, стараясь скрыть улыбку, — хотя можно было бы назваться Жени.

— Но я не француженка и не хочу быть ею, — возразила Джанин. — Не унывай, мама, я вернусь и опять стану обыкновенной Джоан, когда решу остепениться.

— И чем скорее ты это сделаешь, тем лучше, — едко сказала ей мать. — Ты вдоволь повеселилась, а между прочим бедняга Родди Спэнс ждет не дождется твоего возвращения.

Ия хочу иметь внуков, пока окончательно не состарилась и еще могу порадоваться им.

— У тебя есть двое Эддиных, — заметила Джанин.

Но не вызывало сомнений, что в глазах ее матери двое детей Эдди и в подметки не годились будущим детям Джанин.

Эдвин был очарован Рени. Он сказал, что с большим нетерпением ждет ее дебюта в качестве манекенщицы. Они уже видели Джанин в прошлый раз, когда прилетали зимой в Париж.

— А на этот раз мы действительно объедем всю Европу, — горделиво рассказывала Мэри. — Мы уже побывали в Испании и в Италии по пути сюда.

Этот тур — воплощение ее мечты, которая прежде казалась ей несбыточной. Пока что они собираются посетить Луарскую долину, а когда Джанин освободится, они все вместе поедут в Женеву.

— Вы оказали бы нам честь, если бы поехали вместе с ней, — сказал Эдвин. — Джоан нужна сверстница, с которой она могла бы весело проводить время. Разумеется, вы будете нашей гостьей.

Рени поблагодарила их и объяснила, почему она не может поехать с ними. Ей не удалось до конца скрыть искреннее сожаление, когда она представила швейцарские горы и озера, которые сейчас при изнурительной жаре городского лета манили ее своей прохладой.

— Но после первой недели показа работы будет не так уж много, — сказала Джанин, — и у Леона есть куча других девушек. Я не вижу причин, чтобы он не отпустил тебя. Почему бы тебе не попросить его?

— Если вы хорошенько попросите, я уверен, он не сможет отказать. Я знаю, что я бы не устоял, — галантно заметил Эдвин.

— О, обязательно попытайтесь, — настаивала Мэри. — Мы будем счастливы, если вы поедете с нами.

Поскольку все ее будущее зависело от того, каким будет этот дебют, Рени по-прежнему не строила никаких планов на отпуск. У Леона наверняка были свои планы, в которых он мог и не учитывать ее, несмотря на предстоящую помолвку, потому что, даже если их помолвка и состоится, то это не более чем сделка. Она знала, что, наверное, нужно было бы съездить домой, но ее бросало в дрожь при мысли о расспросах, которым подвергнут ее родные. Уж они-то захотят узнать, что она в конце концов собирается делать, но она, пожалуй, обойдется письмом, чтобы сообщить им о своих планах на будущее. Может быть, Леон и отпустит ее после показа коллекции, так как некоторое время он не будет работать над новыми моделями. Конечно, он может пойти ей навстречу и отпустить на пару недель. И Рени пообещала этим радушным людям, что поговорит с Леоном, хотя и не была уверена в исходе разговора.

Но когда дошло до дела, Рени потребовалось собрать все мужество, она дождалась его в коридоре и попросила разрешения поговорить наедине. На его лице мгновенно вспыхнула радостная догадка, и он отослал сопровождавших его людей из студии.

— Вы хотите сказать мне, что принимаете мое предложение? — спросил он, когда они остались вдвоем.

Она покачала головой и, увидев, как опечалилось его лицо, поспешно сказала:

— Думаю, месье, что мне стоит принять его, вы верно говорите, что было бы глупо с моей стороны отказываться от блестящей карьеры. Но я вам уже говорила, что сначала хочу убедиться в своем успехе.

— Ваш успех не вызывает никаких сомнений, — сказал он, и его глаза скользнули по ее рукам. — Я рассчитывал, что вы хотя бы будете носить мое кольцо. Оно вам не понравилось?

Рени спрятала эту дорогую вещицу в надежное место — во внутренний карман своего чемодана, который всегда запирала.

— Оно чудесное, — сказала она, — но я вряд ли могу носить его сейчас, пока не приняла окончательного решения.

Леон насупился; он стал нервозным и раздражительным — сказывалось все нарастающее напряжение последних дней перед открытием коллекции.

— Тогда я не понимаю, зачем вы отнимаете у меня время. Вы должны понимать, что я сейчас очень занят.

— Да, я понимаю. Извините, но у меня срочное дело. — И она торопливо рассказала Леону о приглашении Синклеров.

— Это редкая возможность для меня, — подытожила она. — Мне всегда хотелось попутешествовать.

— А вам не кажется, что путешествовать вы могли бы и… со мной?

— Это невозможно! — воскликнула Рени. — То есть, я хочу сказать, мы ведь будем женаты не по-настоящему и мы не можем… Ну, то есть, вы вряд ли захотите…

Рени замолчала, вся красная от смущения.

— Я понял вас. Возможно, здесь возникнут некоторые препятствия, — согласился Леон. Он вертел в руках нож для разрезания бумаги, и ее взгляд был прикован к его смуглым длинным пальцам. Она не осмеливалась сейчас смотреть ему в глаза, когда ей вдруг открылся весь смысл этого соглашения — она выйдет замуж, но у нее не будет мужа.

— Eh bien, — заговорил он, словно отогнав от себя какие-то мысли. — Мне очень жаль, но я не могу разрешить вам эту поездку.

— Но почему? — Рени была разочарована.

— Это не совсем удобно — отпускать вас до закрытия салона. Мадемуазель Синклер обратилась ко мне заблаговременно, и ввиду ее обстоятельств я сделал для нее исключение. А кстати, вы разве не поедете в отпуск домой, чтобы посвятить своих родных в ваши планы?

Именно этого она и не хотела делать.

Он поднялся, и Рени поняла, что разговор окончен.

— Мы поговорим об этом в другой раз, а сейчас я просто завален важными делами и больше не могу отвлекаться по пустякам.

— Разумеется, мои дела — это пустяки по сравнению с вашей коллекцией! — сердито выпалила Рени.

— Да, совершенно верно, — спокойно сказал он.

Словно в подтверждение его слов на столе зазвонил телефон, а в дверь кто-то постучал. Он снял и тут же повесил трубку, и пошел к двери, чтобы выпустить Рени, но на полпути обернулся к ней.

— Мы обсудим вопрос о вашем отпуске, когда у меня будет больше времени и когда вы примете решение, — сказал он.

Она вышла в узкий коридор, продолжая злиться на него. Она знала, что Леон вправе поступить так, потому что все сотрудники пойдут в отпуск в августе, когда салон будет закрыт, но она ожидала от него особого отношения к себе. А он сейчас лишний раз напомнил ей, что их помолвка нужна лишь для того, чтобы получить разрешение на работу во Франции, и он для нее не кто иной, как работодатель. Ей пришлось сказать Джанин о том, что ее просьбу отклонили, и она испытала некоторое удовлетворение, выслушивая выпады подруги в адрес «подлого Леона», хотя и понимала, что они не совсем оправданы. Ей и в голову не могло прийти, что он отказался отпустить ее из-за того, что, уехав с друзьями в Швейцарию, она может не вернуться к нему.

Открытие коллекции было намечено на последний понедельник июля, и в воскресенье накануне открытия они работали весь день, готовясь представить знатокам высокой моды все те разработки Себастьена, которые так долго держались в секрете. С наступлением сумерек высокое узкое здание осветилось множеством огней, но сотни рук продолжали работать, внося последние изменения. Рени, облачившись во вновь переделанное платье, казалось, в сотый раз предстала перед критическим взором Леона. Он, едва взглянув на него, резко сказал:

— Выбросьте его.

Рени, вспомнив все те нескончаемые часы примерок, когда она стояла в этом платье, а над нею колдовали руки портных, была готова разрыдаться. Все ее усилия оказались напрасными.

— Вы принимаете все слишком близко к сердцу. Или нет? — мягко заметил он. Как всегда, в присутствии персонала он говорил с ней по-английски. — Идите переоденьтесь, я увезу вас отсюда, и вы немного освежитесь.

— Спасибо, это ни к чему, — сказала Рени. Сейчас, когда они оба испытывали такое напряжение и волнение, ей не хотелось оставаться с ним tкte-а-tкte. — Со мной все в порядке.

— Напротив, это необходимо, — сказал Леон. — Вас ждет один человек, и вам обязательно нужно поехать.

Кто-то из его клиентов, тоскливо подумала Рени.

— Хорошо, месье, я скоро буду готова.

Она переоделась в одно из платьев, в которых ходила на работу, и легкое пальто, недоумевая, почему Леон не велел ей надеть что-нибудь из его моделей, как это обычно бывало, когда у него была встреча с клиентом. За ней пришел Пьер, и в его сопровождении она спустилась по главной лестнице к центральному входу, у которого ее ждали Леон и такси. Леон нечасто ездил на своей машине в городе. Рени все еще ждала, что он отошлет ее обратно, чтобы она переоделась во что-нибудь более изысканное, но он только мельком взглянул на нее и промолчал. Сам он был одет неофициально — тонкая куртка поверх белой рубашки. Рени засомневалась, едут ли они к клиенту. Было не похоже, чтобы их ждал покупатель или частный заказчик, — они не взяли с собой никаких коробок с платьями.

— А этот человек, к которому мы едем, мужчина или женщина? — осторожно поинтересовалась Рени.

Несмотря на то что он выглядел усталым, с его лица исчезло то суровое выражение, с которым он ходил последние три недели. Сейчас в его облике чувствовалась мягкость, а глаза озорно блеснули.

— Дама, — ответил он, — которой я очень дорожу, так что постарайтесь произвести хорошее впечатление.

Любопытство Рени усилилось, но Леон никак не хотел реагировать на все ее расспросы. Она увидит то, что увидит. Такси неуклонно продвигалось сквозь вечерний поток машин, сумерки постепенно сгущались, и город осветился несметным количеством золотых огней. Они въехали на мост, который вел на остров Сен-Луи. Этот небольшой островок шел следом за большим островом Ситэ, как теленок, идущий за своей матерью. На острове Ситэ — в самом сердце старого Парижа — Рени уже бывала. Там находились Нотр-Дам и Дворец Правосудия, примыкавший к зловещей тюрьме Консьержери, но на острове Сен-Луи она не была ни разу. Она слышала, что он превратился в необыкновенно фешенебельный район; квартиры в его старинных домах после реконструкции стали шикарными, а сам он казался островом уединения в самом центре переполненного города. Здесь сохранился дух средневековья, и городской шум не проникал сюда.

Такси въехало в мощенный булыжником внутренний двор с парой высохших платанов, с трех сторон окруженный высокими старинными зданиями, которые полностью защищали его от уличного шума. Рени показалось, что Париж остался где-то далеко. Когда они вошли в выстланный каменными плитами холл дома, консьерж кивнул Леону и они поднялись по красивой дубовой лестнице на второй этаж. Он остановился у внушительной двери и вставил ключ в замочную скважину.

— Вот здесь я живу, когда я в Париже.

Рени была поражена. Каким бы оно ни было, но жилье на острове Сен-Луи стоило баснословно дорого. Похоже, Себастьен не испытывал недостатка в средствах.

Дверь распахнулась, и Рени увидела коридор, стены которого были обшиты деревянными панелями, а в конце коридора освещенную комнату.

Рени оглядывалась по сторонам с тем любопытством, с каким любая женщина в таких случаях разглядывает вещи любимого мужчины. Леон ввел ее в просторную комнату, высокие окна которой глядели на Сену. Она была бы безукоризненной, если бы не служила Леону вторым рабочим кабинетом. В углу стоял большой письменный стол, заваленный образцами тканей и эскизами, точно такой же, как и в его студии, а на стенах висели фотографии девушек в платьях Леона, среди которых Рени узнала Селесту, Луизу и других своих неприятельниц. Над каминной полкой висела фотография Туанет в свадебном платье; она словно взирала свысока на эту комнату. У открытого окна с длинными, до пола, тяжелыми портьерами стоял низкий столик с холодными закусками, а рядом с ним — три изящных кресла. Но не обстановка привлекла внимание Рени, все эти детали она разглядела позже, а женщина, которая поднялась с кресла, чтобы поприветствовать их. Она была немолода — в ее тщательно уложенных волосах были видны седые пряди, — но все еще красива. Ее темные глаза показались Рени очень знакомыми. Она протянула Рени смуглую загорелую руку, которая странно не вязалась с ее элегантным обликом.

— Мама, это Рени, — сказал Леон. — Рени, это моя мать.

Рени от удивления не могла произнести ни слова, а мадам Себастьен крепко пожала ее руку. Конечно, у Леона должна быть мать; но узнав однажды, что его отца нет в живых, она больше никогда не задумывалась о его семье. И сейчас, стоя под оценивающим взглядом этой женщины, она чувствовала себя неуютно. Леон, однако, слишком много себе позволяет!

На превосходном английском языке мадам Себастьен произнесла чисто английское:

— Дорогая моя, мне очень хотелось познакомиться с вами с того дня, когда Леон впервые рассказал мне о вас. Проходите и присядьте, вы, наверное, очень устали. Я знаю, что такое подготовка коллекции, я была свидетелем многих коллекций, сначала — мужа, а теперь — сына.

Она подвела девушку к одному из кресел. Рени воскликнула:

— Мадам, неужели вы англичанка?

— Нет, — вмешался Леон, — она стала француженкой, когда вышла замуж за моего отца, и ни разу не пожалела об этом. Не так ли, мама?

Мать с сыном переглянулись, и Рени вспомнила о своих колебаниях, когда зашла речь о смене ее гражданства. Неужели эта встреча устроена специально для того, чтобы убедить ее? Она повернулась к Леону.

— Но тогда вы наполовину англичанин?

— Я чистый француз, уверяю вас, — его глаза весело блеснули. — Что вы будете пить?

Он смахнул кипу своих набросков с сервировочного столика и извлек из него три бокала, которые поставил на освободившееся место. Мать показала на бутылку шампанского в ведерке со льдом рядом со столиком.

— Я заказала шампанское, оно уже холодное и должно взбодрить вас.

— Прекрасно, — он принялся открывать бутылку, а мадам неодобрительно посмотрела на разбросанные по полу рисунки.

— Ох уж эти художники! — воскликнула она. — Леон, дорогой, надеюсь, ты уберешь их с пола. А то Рени подумает, что тебя вырастили неряхой.

— Рени известны и более серьезные мои недостатки, — усмехнулся Леон. — Их просто некуда сейчас положить; жена консьержа потом разберется с ними. Я же плачу ей, чтобы она мне помогала, так что это будет справедливо.

— Ты неисправим, — вздохнула мать и принялась за ужин. — Рени, попробуйте вот это заливное из цыпленка. Вам нужно восстановить силы.

— Лучше вот это, — Леон подал ей бокал шипучего шампанского и поднял свой. — За успех моей новой манекенщицы Рени, и я убежден, что мы пьем за нее не в последний раз.

— Чтобы вы всегда были счастливы, дорогая моя, — добавила его мать, поднимая свой бокал. Две пары темных глаз с нежностью смотрели на нее, и Рени вспыхнула.

— Я же говорил тебе, что это единственная девушка из всех знакомых мне, которая не разучилась краснеть! — торжествующе воскликнул Леон.

Рени было интересно, что еще он рассказал о ней своей матери. В этой атмосфере дружелюбия Рени совершенно расслабилась. Мадам Себастьен обращалась с ней, как с невестой Леона, у нее не возникало сомнений в том, что они очень скоро обручатся, и Рени почти — почти! — убедила себя, что их уговор с Леоном был настоящим, что это не отчаянная попытка удержаться за работу. Мягкий свет лампы с абажуром оставлял большую часть просторной комнаты в полумраке, за окном темнела река, и легкий ветерок колыхал листву деревьев, которые стояли, освещенные ровным рядом огней левого берега.

Леон, покончив с ужином, вздохнул и поднялся.

— Все хорошее когда-нибудь кончается, — с сожалением сказал он. — Я должен вернуться в салон, работа еще не закончена. Я вызвал такси, оно отвезет вас домой, Рени, а мама доедет до «Крийона», она остановилась там.

«Крийон»! Один из самых дорогих отелей Парижа! Рени встала вслед за ним.

— Может, мне поехать с вами? — спросила она. — Я могу вам чем-то помочь?

— Нет. Я хочу, чтобы вы завтра выглядели свежей и красивой, — сказал он. Он поцеловал мать, а затем, заметив ее выразительный взгляд, подошел к Рени, взял ее за плечи, и нежным поцелуем коснулся ее губ. — Аu revoir, cherie[29], — и ушел.

Каждый нерв ее тела откликнулся на эту мимолетную ласку. Ситуация становилась все более сложной. Если бы только она любила его не так сильно, или он хоть капельку любил ее!

— Идите сюда, присядьте, — ласково сказала мадам Себастьен. — Сейчас мы можем поговорить с вами по душам.

Я очень рада, что Леон остановил свой выбор на англичанке, как бы он ни настаивал на том, что я француженка.

Рени села, чувствуя себя мошенницей, — мадам Себастьен, разумеется, ничего не знала о том, при каких обстоятельствах Леон сделал ей предложение, и очевидно она не догадывалась о его любви к Антуанетте.

Разговор по душам вылился в хвастливый рассказ матери о своем сыне, и Рени слушала его, стараясь ничего не упустить. Она узнала, что Леон — единственный ребенок, в детстве часто болел, в раннем возрасте у него проявились способности к рисованию. Он получил образование в Англии, поскольку родители сочли, что школьная программа там не такая сложная, как во Франции, и ребенок сможет проводить больше времени на воздухе.

— Я верю в пользу свежего воздуха, — сказала мадам Себастьен. — Мне хотелось бы, чтобы Леон почаще выезжал за город. Сама я редко бываю в Париже. Я предпочитаю наше загородное поместье Шатевю и почти все время провожу в саду. — Она показала свои загорелые руки. — Леон говорит, что неприлично иметь такие руки, но, знаете, в этом году мои розы были просто потрясающими. Он проведет у меня свой отпуск. Надеюсь, и вы будете с нами?

Так вот о чем Леон собирался говорить с ней после завершения коллекции! Но ведь она еще даже не приняла его предложения.

— Ну, я не знаю. Леон считает, что мне нужно поехать домой, — уклонилась от ответа Рени.

— Ах да, должно быть вы давно не видели своих родных. Но, наверное, мы сможем как-то организовать и то и другое.

— Возможно.

Разве сможет она пережить отпуск в компании этих двух людей и вытерпеть небрежные, ничего не значащие поцелуи Леона, вроде сегодняшнего, которым он одарил ее в угоду матери? Работать у него — это одно, и совершенно другое — изображать перед его матерью невесту. Она вздохнула.

Придется отложить этот вопрос на потом. Мадам Себастьен истолковала ее вздох по-своему.

— Уже поздно, и вы, должно быть, очень устали. Интересно, такси приехало? Меня не будет завтра на открытии коллекции, я слишком устаю от толпы и повидала их много за свою жизнь — сначала у Жака, а теперь у Леона.

— А он не будет возражать?

— Нисколько. Он говорит, что я не разбираюсь в моде, да он и не любит посвящать родных в свою работу. — Она сняла трубку местного телефона, чтобы справиться о такси. — Еще не приехало. Надеюсь, что о нас не забудут. — Она повесила трубку. — Конечно, дитя мое, вы понимаете, что не дизайн обеспечивает жизнь Леона. У нас довольно много собственности в разных местах, в том числе нам принадлежит несколько домов на Рю де Жарден. Они остались в наследство от его бабушки, и их стоимость с каждым годом растет. И он в любой момент, когда захочет, может оставить свою работу.

— Но он не захочет. Думаю, что салон стал смыслом его жизни, — сказала Рени.

Мадам Себастьен, почувствовав горечь в ее словах, погладила ее по плечу.

— Никогда не ревнуйте его к работе, — сказала она серьезно. — Для Леона работа — это работа.

Возможно так оно и есть, размышляла Рени. Во всяком случае ясно, что она для него вовсе не самое главное: на первом месте салон и память об Антуанетте. Она перевела взгляд на портрет, висевший над каминной полкой, — с фотографии на нее смотрела Туанет и, казалось, смеялась над нею. Ее глаза словно говорили Рени: «Забавная шарада, не так ли? Но ты никогда не займешь моего места».

На следующее утро салон был переполнен людьми, в основном привилегированными представителями прессы, однако снимать им разрешили немного. Где-то в задних рядах устроились Синклеры, но зато в первом ряду Рени увидела Аву Брент. Спустившись к публике в платье под названием «Весна», Рени на секунду остановилась. При виде своей бывшей редакторши на нее нахлынули воспоминания о прошлом, которое, казалось, ушло безвозвратно, но она сразу же отогнала их и продолжала делать выход за выходом, останавливаясь, чтобы принять нужную позу. А потом мысли ее были так заняты тем, чтобы не перепутать последовательность моделей и время своих выходов, что Рени совсем забыла об Аве.

По ходу шоу ей стало казаться, что публика встречает ее гораздо более громкими и продолжительными аплодисментами, чем других девушек. Стоило ей только появиться на ступеньках, как публика сразу узнавала ее и устраивала овацию. Разумеется, она демонстрировала самые эффектные модели, но все-таки…

— Ciel, — воскликнула одна из костюмерш, — c'est Toinette qui revient encore![30]

— Голубушка! Ты сделала это! — прошептала ей вся взмокшая Джанин, изнемогая от жары в своем прекрасном коричневом костюме, отороченном серым мехом. — Это настоящий успех!

«Только потому, что я похожа на Туанет», — уныло подумала Рени. Она слышала слова костюмерши.

Когда все закончилось, Леон по обыкновению пришел похвалить девушек.

— Vous кtes bonnes jeunes filles, trus, trus bonnes[31]. — Он посмотрел на Рени. — А вы, моя крошка, оправдали все мои надежды, вы ravissante[32]!

И Рени воспряла духом.

Перед вторым представлением был двухчасовой перерыв, после которого она должна выглядеть такой же свежей, как если бы выходила в зал в первый раз. Синклеры проникли в гардеробную и поздравили обеих девушек, прежде чем отправиться к Луарским плесам. Они были разочарованы тем, что Рени не сможет поехать с ними в Женеву, и пообещали навестить ее на обратном пути. Но тут мадам Ламартин попросила их уйти, напирая на то, что посетители сюда не допускаются и что девушкам нужно отдохнуть перед следующим представлением. Рени была слишком взбудоражена и не смогла уделить им должного внимания, и пока Джанни договаривалась с Пьером, чтобы им принесли сюда поесть — а кофе они выпьют в кафе, — Рени решила, что перед едой ей надо выбраться на свежий воздух.

Выбежав на улицу через служебный выход, она столкнулась с Авой, топтавшейся у дверей.

— Мне хотелось видеть тебя, — сказала ей редакторша. — Жаль, что мы не можем вместе пообедать, у меня назначена встреча. Я хочу поздравить тебя с дебютом в роли манекенщицы. Похоже, haute couture действительно твое призвание, Рени. Ты была просто великолепна.

В устах Авы это была поистине высочайшая похвала, и Рени, разрумянившись, поблагодарила ее.

— Мне не хватает тебя, Рени, — продолжала Ава. — Ты была одной из моих лучших девушек. Думаю, что теперь я не скоро увижу тебя в Лондоне.

— Да, — подтвердила Рени. — Боюсь, что не скоро.

Она простилась с Авой и медленно пошла вверх по улице. Радость переполняла ее. У Авы большой опыт и трезвая голова, она не разбрасывает пустых комплиментов, и если она говорит, что Рени была великолепна, то значит, так оно и было. Она не провалилась, это ее и только ее победа, которая доказывает, что она, Рени, ни в чем не проиграла образу Туанет. Леон не любит ее, но он гордится ею. Он сказал, что она оправдала все его надежды. И если нет другого выхода, то она, возможно, согласится на этот фиктивный брак, и может, со временем даже заставит Леона забыть Антуанетту. Ее больно кольнуло воспоминание о том, как Леон однажды сказал ей, что не станет больше «надоедать» ей, но она утешила себя тем, что мужчины часто не выполняют своих Обещаний. И ведь не может же он всю жизнь оплакивать Туанет. Той девушки нет в живых, но Рени-то жива! Она шла, не замечая людей вокруг и строя свои воздушные замки. Она была дурой, если так долго раздумывала над предложением Леона и сомневалась в том, что ему удастся устранить все возможные препятствия. Это ее шанс осуществить свое заветное желание, и даже если ей не удастся завоевать его любовь, то она найдет свою долю счастья, работая рядом с ним, вдохновляя его на создание моделей, которые так много значат для него, и разделит его успех. Как только закончатся показы, она сразу же сообщит ему о своем решении. Ничего страшного, если ему придется подождать еще немного, он, похоже, и не сомневается в исходе этого дела, а значит — никогда не сомневался и в ее успехе. И, окрыленная, она повернула обратно.

В последующие дни на просмотры коллекции были приглашены представители торговли, зарубежные покупатели и частные клиенты, а потом, вплоть до самого закрытия в середине августа, в салоне должны были проходить ежедневные парады.

Рени почти не видела Леона, в перерывах между показами и вечерами он встречался с предпринимателями, редакторами журналов мод и владельцами больших магазинов. Джанин с родителями должна была ехать в субботу и продолжала сетовать на то, что с ними не будет Рени. Для Селесты успех Рени стал больным местом, и она частенько разражалась тирадами об иностранках, которые отнимают кусок хлеба у французов. Джанин ничто не грозило, так как срок ее контракта истекал еще очень нескоро, но Рени она предупредила, что Селеста способна доставить много неприятностей. Однако Рени, помня о сделке с Леоном и чувствуя себя в полной безопасности, в ответ только улыбнулась, хотя и задумалась над тем, как Селеста могла повлиять на продление ее визы. Может, она написала жалобу в бюро? Но у Рени в запасе есть кое-что для продления визы, и как же она разозлится, когда узнает об этом! Уверенная в своем будущем и окрыленная мечтами, Рени расхаживала по салону в модельных платьях и излучала сияние. Она подавила искушение надеть кольцо Леона, опасаясь неминуемых расспросов Джанин. Инстинктивно она понимала, что подруга не одобрит этого обручения и вновь вызовет все те сомнения, которые она пережила. К тому времени, когда Джанин вернется из отпуска, это станет fait accompli[33], хотя и сейчас все было ясно. В конце дня Леон зашел к ней в примерочную, где она собиралась снять свадебное платье.

— Ваш успех несомненен, — сказал он многозначительно. — Думаю, вы не станете этого отрицать.

— Я и не собираюсь, — застенчиво сказала Рени. Но тут до них донесся голос Пьера, который разыскивал месье Себастьена.

— Tiens, — тяжело вздохнул Леон, — ну ни минуты покоя! Но на следующей неделе, cherie, мы снова поедем в Фонтенбло и… м-м… подпишем нашу сделку.

Сердце Рени заколотилось. Нежность сквозила в его взгляде и в голосе — нежность, которую Рени прежде на замечала в нем. Неужели он начал забывать Антуанетту? Безжалостный голос Пьера звучал уже совсем рядом. Леон вздохнул.

— Eh bien, я должен идти, — он отпустил портьеру, скрывавшую их от посторонних глаз. — Вы просто восхитительная невеста, — сказал он, обернувшись к ней. И тут ей показалось, что он шепнул: «моя невеста», но Леон уже вышел.

Она пошла переодеваться, охваченная восторгом и надеждами.


ГЛАВА 6

<p>ГЛАВА 6</p>

В ту незабываемую неделю в пятницу Рени работала допоздна, позируя на ступенях салона для крупной парижской газеты. Она уже знала фотографа месье Арно. Этот невысокий, толстый, лысеющий мужчина был другом Леона. Он старался как можно деликатнее обращаться с ней, но ему нужно было сделать множество снимков, так как редактор газеты специально оговорил, что именно Рени будет позировать для них.

— Статья будет не только об этих моделях, но и о вас, — сказал ей месье Арно. — Теперь о вас узнают все, мадемуазель.

Рени мало интересовала эта новость, ей хотелось только, чтобы он скорее закончил и отпустил ее домой.

— Мужайтесь, та chere, — шепнул ей Леон. — Это очень важно для нас с вами.

Мысль о том, что это начало их сотрудничества, утешила Рени. Когда все было позади, она безжизненно опустилась на табурет, и Леон обеспокоенно посмотрел на нее.

— Вы совсем устали? Helas[34], я должен принять одного торговца шелком из Милана. Жорж, ты не пригласишь мадемуазель Торнтон поужинать?

— Enchante[35], — поклонившись Рени, ответил Жорж Арно.

— О нет, спасибо. — Рени, превозмогая боль в ногах, встала. — Лучше я поеду в пансион.

Жорж Арно был явно огорчен.

— Мадемуазель, пожалуйста, не лишайте мою жену такого удовольствия, она будет рада познакомиться с вами, — умоляюще сказал он. — Вы теперь знаменитость. Она ждет меня к ужину, и вы будете для нее чудесным сюрпризом.

Она беспомощно посмотрела на Леона.

— Да, поезжайте, — сказал он. — Вам нужно показываться на публике. Оденьте одну из моделей. Ну, например, «Призрак».

— Нет, — запротестовала Рени. — Только не эту!

Она произнесла это со всей страстью, и Леон удивленно посмотрел на нее. Она не могла признаться ему, что в этом платье она чувствует себя призраком Туанет.

В конце концов было решено, что она наденет простое черное платье, оставляющее полностью открытыми ее великолепные плечи и руки, а поверх него — горжетку из серебристо-черного меха в черкесском духе.

В сопровождении месье Арно она прошла к ожидавшему их такси, которое отвезло их к ресторану на Елисейских Полях. Там их ждала мадам Арно, — муж уже успел предупредить ее по телефону о том, что им оказана большая честь. Официант проводил их к столику на просторной террасе, откуда был виден бульвар, освещенный ожерельем ярких огней, по которому в обе стороны текли пестрые людские потоки.

Мадам Арно оказалась невысокой и полноватой элегантной женщиной с безупречно ухоженными седыми волосами. Она придирчиво оглядела Рени.

— Для une anglaise[36] вы выглядите слишком изысканно, — с некоторым недовольством сказала она.

— Tiens, Тереза, ты забываешь, что британцы уже не такие, как прежде, — поспешно сказал ей муж, опасаясь, как бы жена не обидела Рени. — Образ унылой мисс англичанки остался в далеком прошлом.

— Отчего же, они иногда встречаются, — насмешливо сказала Рени.

За ужином месье Арно распространялся о своих достижениях в фотографии. Оба супруга говорили по-английски свободно.

— Я, именно я, фотографировал все коллекции Себастьенов, — хвастался он, — и отца, и сына, но во времена Жака Себастьена мы обращали внимание только на модели, а не на девушек. А сейчас все хотят знать именно о манекенщицах — как они начинали, как добились успеха. Вы, мадемуазель, чрезвычайно фотогеничны. С вашей внешностью вы могли бы стать кинозвездой.

— Спасибо, — улыбнулась Рени, — но у меня нет никакого желания играть кого-то.

— Многие модели уходят в кинематограф, — продолжал говорить месье Арно, — но вы, наверное, так же преданы haute couture, как была когда-то Туанет Морель? Ах, это было превосходное лицо, а какие формы! Мне никогда не доводилось фотографировать ничего более изысканного, пока я не встретил вас. — Он поклонился ей через столик и вздохнул. — Печально, что мы теперь не видим ее.

Мадам Арно кивнула головой.

— Lapauvre![37] Наверняка несчастье было гораздо серьезнее, чем о нем объявляли, раз она с тех пор ведет жизнь затворницы.

Рени изумленно смотрела на нее.

— Я… думала, что ее нет в живых! — выпалила Рени. Женщина буравила ее своими круглыми глазами.

— Вовсе нет, мадемуазель, — проговорила она. — Уверяю вас, она жива. Люди забывают все слишком быстро. Много разговоров ходило о том, что она умерла.

Рени вспомнила, что на самом деле никто определенно не говорил ей, что Антуанетты Морель нет в живых, хотя все и подразумевали это. Но если Туанет жива, то зачем же понадобилось тащить в Париж ее? И где сейчас Туанет и что она значит для Леона? Озадаченная и испуганная этой новостью, она спросила:

— Вероятно, это была автомобильная авария? Мадам Арно пожала плечами и скривила рот.

— Никто толком не знает, все было покрыто мраком тайны. Была и нет. Может, и не было никакого несчастного случая. — Она наклонилась к Рени и, понизив голос, продолжала: — Но мне-то известно, что она вместе со своей матерью живет на Рю де Жарден, ее дом рядом е Марсовыми полями. Это самый дорогой и фешенебельный район. Дом принадлежит месье Себастьену, и ходят слухи, что он должен жениться на ней, если уже не женат.

Дом на Рю де Жарден, который остался в наследство от бабки Леона!

Все поплыло перед ее глазами — сотни огоньков плясали перед ней, ее спутники, уменьшившись в размерах, были где-то далеко от нее, а в ушах стоял звон. Она судорожно сжала в руке салфетку, боясь потерять сознание.

— Мадемуазель, вам плохо? — забеспокоился месье Арно.

— Со мной все в порядке, — она опустошила свой бокал с вином. — Извините меня, это все из-за жары и длинного дня.

Приложив все усилия, она взяла себя в руки и попыталась улыбнуться. Месье Арно с упреком взглянул на жену. Та наблюдала за Рени с хорошо скрываемым злорадством, прекрасно понимая, что именно ее сообщение шокировало Рени. Если молодая англичанка ничего не знает о шашнях Леона со всеми Юландами, Селестами и Туанеттами, то она просто слепая; однако насколько эти англичане нелепы в своей щепетильности.

— Ты слишком много сплетничаешь, — строго сказал ей муж, — как бы то ни было, но Туанет осталась в прошлом. — Он галантно поднял свой бокал, глядя на Рени. — За нашу новую звезду Рени! Мадемуазель, перед вами открывается чудесное будущее.

— Благодарю вас, — поклонилась Рени и улыбнулась. Леон тоже пил за ее успех. Неужели это было всего несколько дней назад? А теперь, раз Туанет жива, у этого успеха какой-то привкус горечи. Все перепуталось у нее в голове. Но нельзя, чтобы эта злорадная тетка, сидящая напротив, догадалась, как сильно ее откровения потрясли ее. Она призвала на помощь весь свой профессионализм, приобретенный в тяжелой работе, и заставила себя болтать и смеяться. Собственный смех резал ей ухо, но, казалось, убедил ее спутника. Месье Арно успокоился, поверив, что бестактность жены осталась незамеченной, а мадам Арно в свою очередь убедилась в том, что Рени не невинный младенец и прекрасно знает, что за штучка ее босс.

Когда закончился этот тягостный ужин, и Рени оказалась одна в своей маленькой комнатке, она наконец смогла собраться с мыслями. Она не так наивна и прекрасно поняла, на что намекала мадам Арно. Именно об этом мог бы подумать любой парижанин, если бы узнал, что некая красивая девушка живет отшельницей в доме, принадлежащем молодому хозяину. Но Рени отбросила эту мысль. У Леона было правило — никогда не показываться на людях со своими девушками, за исключением тех случаев, когда этого требовала работа. Как сказала его мать, он не путал дело с личной жизнью. Он разумно избегал двусмысленных отношений со своими манекенщицами, что бы ни говорила о нем молва. Исключением была она сама; но каждый раз, когда он куда-то выезжал с нею, он преследовал свои цели, связанные с работой. Единственное, в чем она не сомневалась с самого первого дня их знакомства, так это в его любви к Антуанетте. Он обратил внимание на Рени только потому, что она напоминала ему его любимую манекенщицу, портрет которой висит на самом видном месте в салоне и в его квартире, да и Джанин рассказала ей, каким бешеным он был во время показа своей предыдущей коллекции, так как не мог обойтись без Туанет. Теперь была понятна причина ее долгого отсутствия — после того таинственного происшествия она тяжело заболела или даже была изувечена. И Рени, вспоминая мрачное выражение, которое появлялось на лице Леона всякий раз, когда упоминали Туанет, пришла к выводу, что ни болезнь, ни увечье не смогут заставить Леона разлюбить ее, — он останется предан ей навсегда.

Возможно, между ними произошла какая-то размолвка; Леон сказал ей однажды, что у Туанет нет ни души, ни сердца, и это тогда прозвучало, как слова разочарованного влюбленного. Но если Туанет оставила его, то почему она живет в его доме? Предположение о том, что она — его жена, Рени сочла неправдоподобным. Леон сделал предложение ей, Рени. Конечно, не любовь к ней движет им, но невозможно поверить в то, что Леон такой прощелыга и предлагает ей выйти за него замуж при живой жене. Она никогда не доверяла красивым, обаятельным мужчинам, они зачастую оказывались такими же эгоистичными и безответственными, как и ее отец. Вот почему она держалась за Барри — он необаятелен и довольно эгоистичен, но в нем есть чувство ответственности. Он бы никогда не отказался от нее, если бы не заподозрил то, что сама она так долго не могла распознать — то, что она увлеклась Леоном с того самого дня, когда впервые встретила его.

Может, она и на этот раз слепа и просто не хочет поверить в то, на что намекала мадам Арно? Леон! Острая боль пронзила ее, когда она представила себе его смуглое лицо, его ласковую улыбку, вспомнила, с какой нежностью его бархатисто-темные глаза однажды смотрели на нее. Она не могла поверить в то, что он, Леон, бабник, но она также не могла не понимать значения того факта, что Антуанетта Морель живет на Рю де Жарден в одном из тех домов, которые, как сказала ей мадам Себастьен, достались Леону в наследство. Конечно, Морели могли просто арендовать у него квартиру, но это было бы слишком странным совпадением, и если Антуанетта бросила Леона, то она должна была бы избегать любых отношений с ним. Таким же странным, если знать Леона, может показаться то обстоятельство, что он согласился оставить Антуанетту в покое, когда сам так сильно нуждался в этой манекенщице. Почему же они не смогли преодолеть все личные сложности, чтобы продолжить свое деловое сотрудничество, которое было так выгодно для них обоих? Ведь они же не взбалмошные подростки, а взрослые люди. Возможно, болезнь и помешала Антуанетте работать, но несчастье произошло слишком давно, а она, молодая и крепкая, при современном состоянии медицины уже должна была поправиться. И если это так, то почему она до сих пор не объявилась, чтобы добиться прежнего положения, пусть даже не у Себастьена, а в каком-нибудь другом доме мод?

Рени вдруг вспомнила случай, который произошел в Фонтенбло, когда хозяйка гостиницы справилась о здоровье «мадам», и Леон ответил, что мадам чувствует себя хорошо. Она тогда удивилась, о какой «мадам» они говорят, но вскоре, под натиском последующих событий, она забыла об этом эпизоде. Может, они имели в виду Антуанетту, и значит, Леон привозил ее туда и представил как свою жену? Но с другой стороны, речь могла идти о его матери. Сердце Рени разрывалось от сомнений. В конце концов возможно, что мадам Арно права. В свое время, когда Леон сделал ей предложение, ее неприятно поразило его легкое отношение к браку, он, похоже, считает, что можно жениться, если это будет целесообразно, и развестись, как только необходимость отпадет. Может, именно такой союз был у них с Антуанеттой, и они расторгли его? Тогда, если ему понадобится, он с такой же легкостью порвет отношения и с ней. Но все эти предложения опять казались Рени маловероятными. Она была убеждена только в одном. Леон по-прежнему любит свою бывшую модель.

Ее собственное положение теперь представлялось ей очень шатким. Довольно неприятно было выступать в роли призрака, но теперь она больше не может занимать место женщины, которая, оказывается, жива и может появиться в любую минуту. Есть только один выход — она должна как можно скорее потребовать у Леона объяснений, и если все действительно так, как она предполагает, она вернет ему кольцо в знак того, что он остановил свой выбор на Туанет, и уедет домой.

Но где-то глубоко еще теплилась надежда, что Леон скажет ей, что Антуанетта больше ничего не значит для него и что он искренне желает, чтобы рядом с ним была она, и не отпустит ее. Хотя она и сказала себе, что это только ее домыслы, маленький огонек надежды не хотел гаснуть.

В комнату вползал серый утренний свет, когда измученная Рени, наконец, стянула с себя вечернее изрядно помятое платье. Погруженная в свои мысли, она не заметила, как короткая летняя ночь миновала, и сейчас ей предстояло встретить день, который нес с собой одни горести и не сулил ничего хорошего.

За завтраком она не смогла есть, хотя кофе мог бы немного взбодрить ее. Мадам Дюбонне, переполненная материнскими чувствами, суетилась вокруг нее, как наседка. Она без устали повторяла, что эта коллекция совсем измотала Рени, но теперь все самое худшее позади, и мадемуазель сможет отдохнуть. Рени понимала, что опаздывает, но не могла отказаться от поисков кольца Леона, — она плохо помнила, в какое укромное место спрятала его — и в конце концов вынуждена была пойти без него.

Она влетела в салон, и тут же столкнулась с негодующей мадам Ламартин. Она специально договорилась с одной из клиенток, которая хотела посмотреть «Весну» на манекенщице и заказать им копию этого платья, а Рени почему-то опоздала.

— Все вы, девчонки, одинаковы! — обвиняюще сказала она. — Шляетесь всю ночь по городу со своими кавалерами, так что утром не успеваете на работу!

Рени уже понимала быструю французскую речь, и ответила ей на том же языке.

— Я должна увидеть месье Леона, прежде чем приступлю к работе.

— А это невозможно, — торжествующе сказала мадам Ламартин. Она всегда считала, что Леон слишком балует Рени, ведь она всего лишь одна из многих манекенщиц, и была рада, что представился случай поставить Рени на место. — У месье Леона есть дела поважнее, чем выслушивать твои пустяковые жалобы. Ты ведь хочешь пожаловаться ему, так? Он улетел в Милан посмотреть шелка, которые ему предлагает синьор Монтесори. Mon Dieu![38] — Она заметила мертвенно-бледное лицо Рени и темные круги под ее глазами, свидетельствовавшие о бессонной ночи. — Тебе нельзя сейчас показываться перед клиенткой. Иди в комнату отдыха и отдохни час-другой, и может, к полудню ты придешь в себя. А «Весну» наденет Луиза — по крайней мере, остается надеяться только на это. А о твоем поведении я доложу месье Леону, когда он вернется. Можешь не сомневаться.

Довольная тем, что удалось избежать критических взглядов сослуживиц, Рени поднялась в комнату отдыха. Это был один из подарков Леона своим работницам, и они по достоинству оценили его. Эта узкая длинная комната находилась в дальнем конце здания, и здесь было относительно спокойно. В ней стояли кресло, кушетка и была раковина, так что любая из девушек могла здесь отдохнуть, если чувствовала себя нехорошо. Рени обессиленно опустилась на кушетку. Она уже настроилась встретиться сегодня лицом к лицу с Леоном и выложить ему все, что она узнала, но новость о его отсутствии обескуражила ее. Теперь ей надо снова обдумать свои следующие шаги. Мысль о том, что ей придется продолжать работать манекенщицей, была невыносимой. Может, лучше уехать домой немедленно, не дожидаясь возвращения Леона? Дверь тихо приоткрылась, и в комнату вошла Джанин.

— Сегодня не так много работы, так что я смогла улизнуть, — сказала она, с тревогой глядя на побелевшее лицо Рени. — Голубушка, что стряслось? Что-то случилось, я вижу.

Рени устало провела рукой по лбу.

— Да, Джани, случилось. Я не знаю, что мне делать.

И она рассказала Джанин о предложении Леона. Та в ужасе смотрела на нее своими карими глазами.

— Но ты не согласилась? — выдохнула она. — Никогда не слышала ничего более нелепого. И опасного. Как же! Он на всю оставшуюся жизнь приберет тебя к рукам! Тебе волей-неволей придется работать на него, может даже бесплатно.

Рени слабо улыбнулась. Поистине, Джанин очень практичная! Ей самой и в голову не пришло подумать о финансовых аспектах их отношений.

— Нет, Джани, я не собираюсь принимать это предложение, — заверила она ее, — но это еще не все.

Она вкратце рассказала Джанин о разоблачениях мадам Арно, и та присвистнула.

— Итак, великолепная Туанет все еще с нами! — заметила она. — Неудивительно, что мы считали ее мертвой, ведь все говорили о ней в прошедшем времени. Но почему… — она замолчала и вопросительно посмотрела на Рени.

— Вот именно — почему? — кивнула Рени. — Почему? И еще раз — почему? Почему он так выделил меня? Почему он хочет удержать меня? Что значит для него Туанет? Правда ли, что она его жена? Если так, то почему он скрывает это? Вся эта история — большой вопросительный знак. Ничего не понять.

— И ты думаешь, он объяснит тебе что-нибудь? — Джанин хитро смотрела на нее. — Возможно и объяснит, но подозреваю, что это будет неправдой. Уж он-то выдумает какую-нибудь сказку, а ты без ума от него и поверишь в нее, и позволишь ему обвести себя вокруг пальца. Нет, у меня есть идея получше.

— Какая?

— Мы пойдем и встретимся с мадемуазель Морель. Можешь не сомневаться — она расскажет нам правду.

Это предложение просто поразило Рени. Она не воспринимала Антуанетту как живого человека, которого можно навестить; она все еще была для нее призрачной.

— Но мы не знаем номера дома.

— Я найду в городском справочнике.

— Нет, Джани, я не могу. Это будет выглядеть так, будто я шпионю за ним.

— Ну, не надо быть такой щепетильной. Разве он не пытался ввести тебя в заблуждение? Ты идешь на это только потому, что хочешь понять, что же он замыслил. Тут пахнет двоеженством.

При этих словах Рени содрогнулась.

— Нет! Ему бы и в голову не пришло такое!

Но что же тогда ему нужно? Его мотивы оставались загадкой.

— Мы скажем мадам Ламартин, что ты заболела и что я провожу тебя домой, — говорила Джанин, — а сами поедем на Рю де Жарден. У меня куча времени, я понадоблюсь здесь только днем.

Рени все еще колебалась, но в конце концов поддалась уговорам Джанин. Она сгорала от желания увидеть живую Антуанетту.

В метро было прохладнее, чем на улице, но когда они выбрались наружу, знойный воздух обжег их. Рени, усталая после бессонной ночи, тащилась вслед за Джанин в поисках Рю де Жарден. Они внимательно изучили карту, висевшую у станции метро, но все же им пришлось изрядно поплутать. Наконец они нашли ее. Это была небольшая улица, заканчивавшаяся тупиком, по обеим сторонам ее в тени платанов располагались дома с террасами, каждый из которых выходил в собственный садик, мощенный булыжником и украшенный яркими цветочными клумбами. Ярко раскрашенные ставни окон были открыты, почти каждое окно было защищено от солнца полосатым тентом. Эти дома, несмотря на свой почтенный возраст, хорошо сохранились и выглядели очень дорогими.

— Вот номер 14, — сказала Джанин.

Номер 14 оказался в самом конце улицы. Здесь не было ни тентов от солнца, ни цветочных клумб, и несмотря на жару все окна были закрыты, а тюлевые занавески задернуты.

— Их, наверное, нет дома, — с облегчением воскликнула Рени.

Джанин бегом поднялась по лестнице, ведущей к наружной двери, и нажала на кнопку звонка. Они услышали, как в доме раздался его резкий призывный звон, но ответа не последовало.

— Пошли отсюда, — беспокойно уговаривала Рени. — В доме никого нет.

— Кто-то идет!

Рени уловила тихое шарканье домашних туфель, после чего раздался скрежет засова, и дверь тихонько приоткрылась. Женщина, стоявшая за дверью, когда-то, вероятно, была хорошенькой, но сейчас походила на мышь. Ее маленькие блестящие глазки с мышиной настороженностью перебегали с одной девушки на другую, и казалось, что стоит только кому-то из них пошевелиться, как она юркнет в свою норку.

Джанин спросила по-французски, здесь ли живет мадемуазель Морель.

— Мы из салона Себастьена, ее коллеги, — пояснила она.

Эти слова совсем испугали мышку.

— Non, non, — быстро заговорила она. — Моя дочь никого не принимает. — Она хотела захлопнуть дверь, но Джанин просунула ногу и помешала ей.

— Ну, послушайте, мадам, — заговорила она, но чей-то резкий голос прервал ее.

— Qui va la, Maman?[39]

Мышка повернулась назад, Джанин подтолкнула дверь, и они увидели в темном холле тонкую фигуру в длинном черном одеянии. На секунду Рени показалось, что это монашенка, так как ее голова была покрыта тонкой черной вуалью, из-под нее выглядывали блестящие золотистые волосы, но потом она заметила, что ее руки полностью открыты.

— Ты велела никого не пускать, — напомнила ей мадам Морель, — а они из салона.

— Ну так что? — резко сказала укутанная в черное девушка. — Разве я не могу передумать? Мне уже надоел этот маскарад. Мне больше не интересно изображать из себя таинственную даму в вуали с Рю де Жарден. Входите, mesdemoiselles, я с удовольствием снова послушаю бульварные сплетни и последние новости из салона.

Мадам Морель продолжала загораживать им дорогу, и девушка — не вызывало сомнений, что это была Антуанетта — раздраженно притопнула ногой по кафельному полу.

— Закрой дверь, — приказала она. — И не стой здесь, разинув рот, как глупая лягушка. Сюда, пожалуйста, mesdemoiselles.

И пока ее мать запирала наружную дверь, она прошла через темный и душный небольшой холл в светлую гостиную, кивком головы пригласив девушек следовать за ней. Здесь было тесно от старинных вещей и фотографий, которые заняли целую стену и на которых фигурировала Антуанетта во всевозможных позах и костюмах. На самом видном месте висела та же самая фотография, которую Рени видела над каминной полкой у Леона на острове Сен-Луи. Прямо из комнаты открытая настежь застекленная дверь вела во внутренний дворик, усаженный по краям ровными рядами цветов, в самом центре которого был маленький фонтан. Хозяйка предложила им выйти на воздух, и они обнаружили во дворе пестрые парусиновые шезлонги и столик, стоявшие под огромным зонтом. Контраст с угрюмым фронтоном здания был настолько велик, что обе девушки от изумления едва не разинули рты. Антуанетта, заметив их удивление, рассмеялась. Ее смех оказался резким и скрипучим и не вязался с изящным обликом девушки; он единственный напоминал о том, что Леон подобрал ее на улице. Она пригласила их сесть.

— Не хочу, чтобы на меня пялились посторонние, — пояснила она, — а здесь меня не видно.

Дворик был огорожен высокой, увитой плющом решеткой.

— Прекрасная Розамунда в своей башне, — тихо сказала Джанин. — Интересно навещает ли ее король? — Она говорила по-английски, и Антуанетта недоуменно смотрела на нее. Рени, уловив намек, укоризненно посмотрела на подругу.

— Кто такая Розамунда? — спросила Антуанетта.

— Была одна такая прекрасная леди, — сказала ей по-французски Джанин, — которая, к своему несчастию, любила вопреки всему и слишком горячо.

— Значит, она была дура, — презрительно бросила Антуанетта. — Если женщина умна, то она без труда получит от мужчины, который ее любит, все, что захочет. Ну рассказывайте, как там в салоне? До меня доходят разные слухи. Например, что Леон нашел какую-то модель, которая, как говорят, похожа на меня. — Скрытые под вуалью глаза скользнули по Рени. — Может, это вы?

Рени кивнула, чувствуя, что не может произнести ни слова.

— Я предупреждала тебя, — вдруг отчаянно запищала мышка. — Ты выжидала слишком долго. А эта jeune fille, она просто chic, она belle[40]. Она заняла твое место!

Антуанетта грубо расхохоталась.

— Это только жалкая копия! — сквозь смех выговорила она. — Мадемуазель, посмотрите на меня. — Она красивым жестом подняла вуаль и вызывающе уставилась на Рени.

Наконец-то Рени воочию увидела яркую красоту этого лица, которое было знакомо ей только по фотографиям. Она узнала эти темные глаза с густыми черными ресницами, нежную бархатистую кожу, волосы пшеничного цвета, обрамляющие это прекрасное лицо, на котором не было никаких признаков увечья или болезни.

— Посмотрите на меня, — настаивала Антуанетта. — Неужели вы и вправду вообразили себе, что сможете занять мое место?

— Нет. Я никогда так не думала, — заверила ее Рени. — Но почему вы прячетесь здесь от всех? Я… даже думала, что вас нет в живых, и многие так думают.

— Неужели? — Похоже, это позабавило Антуанетту. — Может, меня и не было в живых какое-то время, но я, как Феникс, воскресла из пепла. — Она улыбалась, но казалось, что какие-то горькие воспоминания всплыли в ее памяти, и на лице появилось мстительное выражение. — Зеркало, maman! — властно приказала она.

Мышка взяла со стола маленькое зеркало и протянула его дочери. Антуанетта тщательно вгляделась в свое отражение, а девушки, затаив дыхание, наблюдали за ней. Удовлетворенно вздохнув, она положила зеркало на стол.

— Шрамов нет, — сказала она.

— Их уже давно нет, — вступила мадам Морель.

— Maman, tu es bete![41] — резко прервала ее суровая дочь. — Туанет никогда не покажется на людях, если есть хоть малейший изъян. Тот случай был таким глупым, таким нелепым. Одна зажженная спичка в корзине с бумагами, а я стою рядом, и на мне несколько метров шифона. Вы можете догадаться, что произошло дальше.

Рени, похолодев от ужаса, смотрела на нее. Она вспомнила, как один старый друг Авы не раз сжигал ненужные бумаги в мусорной корзине прямо в ее офисе. Но у них никогда не происходило ничего страшного: ящик был металлическим, — на этом настояла Ава, знавшая о привычках своего компаньона, — и его можно было быстро отодвинуть и залить огонь. Но можно представить, что случилось с платьем из шифона.

— То есть… оно загорелось? — выдохнула Рени.

— Естественно, — пожала плечами Антуанетта.

— Вы выдумываете, — усмехнулась Джанин. — Месье никому не разрешает курить у себя в кабинете. И если бы такое действительно случилось, то мы знали бы об этом.

— Нет, не знали бы, — ее глаза сузились. — Об этом я позаботилась. Если бы это происшествие было каким-то драматичным, захватывающим, грандиозным, то оно стало бы рекламой для меня, но такая betise…[42] Да люди просто посмеялись бы надо мной. Это нужно было скрыть. А что касается курения, то… Как это говорится?.. А! Все мы крепки задним умом. — Уловив скептический взгляд Джанин, она снова заговорила, слегка понизив голос, и слова ее звучали правдоподобно. — Это случилось, когда салон закрывался и почти все уже разошлись по домам. Тут в кабинет входит Леон с каким-то monsieur. Тот хотел посмотреть на одно платье, — он надеялся купить копию этого платья подешевле. Я тоже там, я надеваю его и подхожу. Они разговаривают. О, слышали бы вы их разговоры! Месье предлагает Леону сигарету, и они продолжают разговор. Тут-то это и случилось. Они действовали очень быстро: сорвали платье, завернули меня в плед, и Леон повез меня в больницу. Я сказала ему: «Не смейте никому рассказывать о том, что случилось. Все это из-за вас, из-за вашей неосторожности». Это были последние слова, которые я сказала ему.

— Но вы получили щедрое вознаграждение, — Джанин многозначительно обвела взглядом ухоженный двор.

Глаза Антуанетты потемнели, и она сказала:

— Да, а что же ему оставалось делать? Я серьезно пострадала. Он сдает мне этот дом в аренду, освобождает меня от работы до тех пор, пока я не стану такой, как прежде.

— И наконец делает вам предложение? — предположила Джанин, не забывая о цели их визита. У Рени сжалось сердце, когда она осознала, что Леон несет ответственность за это несчастье. Как же он должен был ругать себя. Теперь понятно, почему его лицо омрачалось всякий раз, когда упоминалась Антуанетта. Он сказал однажды: «Я шесть месяцев не курил, так я наказывал себя». Удивительно, что он вообще смог курить после этого. Похоже, Леон сделал все, что было в его силах, чтобы вознаградить Антуанетту, вплоть до женитьбы на ней. Но слова француженки опровергли эту сплетню.

— Non, — опять расхохоталась она. — Это подождет. Нужно, чтобы исчез шрам. (Неужели, у нее все-таки остался шрам?) Когда Туанет будет выходить замуж, об этом будет говорить весь Париж. Леон сделает для меня самое невероятное платье, и все женщины будут мечтать о таком до конца своих дней.

Значит, Леон пока свободен, но он должен знать, что Антуанетта только выжидает, пока не пройдут шрамы — или шрам — и тогда она предъявит все свои требования. Но почему же тогда он сделал предложение ей? Рени была в растерянности.

— Месье уже видел вас? Он знает, что вы поправились?

— Еще нет, — на губах Антуанетты заиграла торжествующая улыбка. — Я хочу сделать ему потрясающий сюрприз. Когда салон опять начнет работать, появлюсь я, еще красивее, чем раньше. Можете представить себе его восхищение и радость?

Рени представила. Она также поняла, что ее собственным надеждам и стремлениям пришел конец. Антуанетта была ей даже симпатична. Хотя она и просидела так долго в полном одиночестве, закутавшись в вуаль, она вовсе не скучала, а забавлялась тем, что представляла себе, с каким любопытством, должно быть, соседи смотрят на ее наглухо закрытые окна и ее черное одеяние, и тешила себя мыслями о своем триумфальном возвращении.

— То есть, вы хотите сказать, что не виделись с месье Леоном после того случая? — уточнила Джанин.

— Неужели вы думаете, что я приняла бы Леона, когда была похожа на нелепое чудовище? — резко сказала Антуанетта. — Мне пришлось сделать здесь пересадку тканей, — она дотронулась до своего округлого подбородка. — О, он вел себя как полное ничтожество. Я всегда подозревала, что он такой. Эти цветы, которые он посылал мне! Таких полно в любом цветочном магазине. Я выбрасывала их в мусорный ящик. — Рени издала возглас изумления, и Антуанетта вновь рассмеялась. — Вы сентиментальная английская барышня, — усмехнулась она, — мягкостью и всепрощением мужчину не удержишь. Они презирают то, что достается им с легкостью. А по поводу цветов скажу вам так — я, как всякая француженка, практична, и предпочла бы, чтобы он лучше прислал мне те деньги, которые потратил на них. Я передала ему это через маман, но не думаю, что она сказала ему. — Она презрительно глянула на мышку.

— Non, — пробормотала мадам Морель. — Зa n'est pas comme il faut[43], — и вдруг, неожиданно осмелев, добавила: — Ты была жестока к нему, Туанет. Ты не так уж сильно пострадала. А когда он умолял о встрече с тобой, ты велела передать ему, что ненавидишь его, что никогда не простишь и никогда не захочешь видеть его.

— Я хотела наказать его, — холодно сказала Антуанетта, и Рени почувствовала, что ее симпатия к девушке куда-то улетучивается. — Eh bien, теперь все позади. И я скоро вернусь.

— Вы хотите сказать, что собираетесь вернуться, — резко сказала Джанин. — Но это может оказаться не так просто. Месье Леону и парижской публике очень понравилась ваша преемница.

— Моя что? — Антуанетта уставилась на Джанин. — А, эта. — Она, изогнув свой белый пальчик, показала на Рени. — Ma foi[44], она никогда не сможет занять то место, что занимала я и в сердце Леона, и в его салоне. Эта мысль абсурдна.

Она с уверенной улыбкой на лице откинулась на спинку стула, и лучи солнца, упавшие на ее волосы, превратили их в расплавленное золото. Ее руки и шея на фоне черного балахона светились так, словно были вылеплены из розового мрамора. Ее глаза, осененные густыми ресницами, насмешливо поблескивали.

— Ваше время длилось недолго, и оно прошло, ma chиre, — обратилась она к Рени. — И Леон, и Париж даже не вспомнят о вас, когда вновь увидят меня.

Рени знала, что так оно и будет. Ее маленькая победа и интерес Леона к ней исчезнут перед великолепием этой взошедшей звезды. Но Джанин пришла в негодование.

— Я не поклонница Леона Себастьена, — сказала она, — но не думаю, что он так слаб и позволит вам и дальше эксплуатировать себя. Вы и так чересчур много извлекли для себя из этого маленького происшествия, и он может счесть, что возместил вам все сполна, а помня, как вы унижали его, он наверняка пришел к выводу, что вы больше ничего не заслуживаете.

— Ну перестань, Джани, — увещевала ее Рени. — Он… Он все еще помнит о ней, я знаю, — ее голос задрожал, но она справилась с собой. — Мадемуазель Морель права, он будет очень счастлив, если она вернется. А что касается меня, то я всего лишь ее дублер. А когда возвращается главный исполнитель, то о дублере все забывают.

— Не всегда, — поправила ее Джанин. — Иногда дублер добивается такого успеха, что свергает звезду с ее пьедестала.

— Я никогда не была на пьедестале и прекрасно знаю свое место, — спокойно сказала Рени.

Чувствуя, что не может дальше выносить этого разговора, она поднялась со стула. Она получила ответы на все свои вопросы, и оставаться здесь дольше не имело смысла. С мягким достоинством она обратилась к Антуанетте.

— Спасибо вам за то, что вы были так добры и приняли нас. Я вам очень благодарна. Сейчас нам пора идти.

В глазах Антуанетты мелькнуло восхищение.

— А вы хорошо держались, — признала она. — Вы, конечно же, влюблены в него. — Рени вздрогнула. — Он умеет охмурять. И вы, наверное, уже размечтались вовсю. Сожалею, но я должна разрушить ваши планы.

— Мои чувства никого, кроме меня, не касаются, — твердо сказала Рени.

Никого, и меньше всех Леона.

— Tant mieux[45], — пожала плечами Антуанетта. — Можете передать Леону, что когда он вернется из отпуска, я буду уже с ним. Пусть он подготовится к этому.

— Простите, но я предпочла бы не говорить с ним о вас, — гордо ответила Рени.

Антуанетта зло захохотала.

— Да вы никак хотите, чтобы все оставшееся вам время принадлежало только вам? — с вызовом сказала она. — Не будьте так глупы и не пытайтесь соперничать со мной, ma chere.

Глаза двух девушек встретились: темные — злобно поблескивали, серые — смотрели холодно и твердо.

— Даже не смею об этом мечтать, — ответила Рени. — Adieu, мадемуазель Морель.

Антуанетта не шевельнулась, а ее мать бросилась открывать входную дверь. Джанин, поднявшись, вдруг бросила по-английски в адрес Антуанетты: «Сучка!». Рени слегка улыбнулась и прошла через комнату, увешанную фотографиями, с которых смотрело лицо Антуанетты. Джанин, конечно, отвела душу, но Антуанетта не так хорошо знала английский, чтобы понять, какое впечатление она произвела на ее подругу.

Когда они вышли на раскаленную улицу, Джанин излила все свое негодование.

— Ах, хитрая кошка! — взорвалась она. — Я подозреваю, что она не так уж сильно и пострадала. Но совершенно точно, что она никогда не любила этого бедолагу. Она способна любить только свое лицо.

— Но дело-то в том, что он любит ее, — уныло сказала Рени. — И чему удивляться? Ты хоть раз видела такую красоту?

Они шагали по тихой улочке, и соседи из своих окон провожали их любопытными взглядами, — у этой загадочной мадам Морель и ее дочери, которая прячется за вуалью, сегодня были гости.

— Не надо недооценивать себя, — сказала Джанин. — Твоя красота не такая яркая, как ее, но у тебя свои преимущества. Вы с ней такие же разные, как подсолнух и анемон, а если говорить о характере…

— Спасибо, Джанин, — дотронувшись до руки подруги, остановила ее Рени, — но характер тут ни при чем, а… Леону нравятся подсолнухи.

Джанин с сомнением посмотрела на нее.

— Ты в этом уверена?

— Уверена, как ни в чем другом, что происходит в этой непредсказуемой жизни, — твердо сказала Рени. — И, Джанин, пожалуйста, давай не будем больше говорить об этом. Я хочу уехать домой.

Как обиженный ребенок устремляется к своей матери, так же и она сейчас, шагая под жарким слепящем солнцем, вдруг зримо представила себе прохладную водную гладь залива и зелень полей, простирающихся вокруг.

— Голубушка, ты обязательно поедешь, — успокаивающе сказала Джанин. — А сейчас давай немножко посидим в парке. Это не так далеко, а то у меня уже все ноги в мозолях от этих булыжников.

Рени выглядела очень бледной, и Джанин понимала, что все это из-за потрясений, последовавших после изнурительных дней подготовки и показа коллекции. Казалось, Рени в любой момент может упасть в обморок. Они без труда отыскали парк, и Джанин усадила Рени на скамейку под деревом.

— Вон там есть киоск, и похоже, в нем можно купить что-нибудь прохладительное. — У Джанин были зоркие глаза. — Я принесу тебе попить.

Оставшись одна, Рени невидящим взглядом смотрела на играющих с мячом детей. Все неясности разрешились, и самое главное — теперь она знает, что ее участие в жизни Леона закончилось. Антуанетта хотела отомстить ему за его беспечность, и он поверил, что навсегда потерял ее, а чтобы забыть ее, целиком ушел в работу. Он пытался заменить ею, Рени, свою потерянную любовь, но только сейчас со всей очевидностью она поняла то, о чем догадывалась всегда, — сколь жалкой она, должно быть, казалась ему. Любовь к этому человеку переполняла ее сердце. Какие же страдания и муки пережил он, обвиняя себя, а все его попытки загладить свою вину встречали отпор со стороны этой капризной красотки. Но он продолжает любить ее, слепо и безнадежно — в этом можно не сомневаться — и вот сейчас наконец его постоянство будет вознаграждено. Вряд ли она будет ему любящей женой, но Леону нужна именно она; к тому же она знала, что ее капризы и непредсказуемость на некоторых мужчин могут произвести куда большее впечатление, чем любовь и нежность. Но она не будет свидетелем их воссоединения. Когда Антуанетта предстанет перед изумленной парижской публикой, Рени будет уже далеко. И чем дальше, тем лучше.

Джанин вернулась с каким-то напитком в бумажном стаканчике, который, как она сказала, она попробовала и он оказался ничего. Рени выпила и, к своему удивлению, взбодрилась. Джанин сидела, размышляя о чем-то.

— Сроки разрешения на твое пребывание в стране вот-вот истекут. Не так ли? — сказала она. — А твой паспорт годится для всей Европы, да? Обычно это так.

Рени безразлично кивнула.

— Нам нужно торопиться, если мы хотим успеть к дневному показу, — заметила она, чувствуя, как к ней подкатывает страх. Она благодарила судьбу за то, что Леон сейчас был в Милане.

— В салон ты сейчас не пойдешь. Ты не в форме, — твердо сказала Джанин. — Я так и скажу мадам Ламартин, она видела, что ты уже утром была не совсем здорова. Послушай-ка, голубушка, не понимаю, почему бы тебе завтра не отправиться с нами в Женеву? Тебе сейчас как раз нужно сменить обстановку.

— То есть как, просто сбежать? Даже без разрешения и… всего остального?

— Если под «всем остальным» ты подразумеваешь встречу с Леоном, то именно это я предлагаю тебе сделать. Оставь все вещи у мадам Дюбонне, скажи, что заберешь их на обратном пути, когда поедешь домой; возьми только небольшой чемоданчик. Завтра утром мы с родителями будем ждать тебя в аэропорту. Ты же знаешь, как они хотят, чтобы ты поехала с нами.

— Идея просто потрясающая!

— Конечно, потрясающая. Ты езжай сейчас в Пасси, а я позвоню папе, чтобы он заказал тебе билет, а потом пойду на работу. Только не говори мадам Дюбонне, куда ты едешь, просто скажи, что едешь путешествовать. Это предотвратит… э-э… всякие расспросы. Не унывай, цыпленок! — Карие глаза Джанин смеялись. — У нас с тобой будет куча развлечений, ты забудешь обо всех здешних неприятностях.

Рени благодарно улыбнулась подруге и нежно сжала ее руку. Чтобы забыть Леона, потребуется что-то большее, нежели две недели в Швейцарии.

Предотъездные хлопоты и волнения целиком поглотили Рени. Она решительно отмела все мысли об Антуанетте и Леоне и написала короткое письмецо матери, в котором сообщила, что ей представилась возможность чудесно провести отпуск, и она приедет домой позже. Джанин говорила ей, что они по прибытии ненадолго остановятся в Люцерне, в отеле «Пилат». Мадам Дюбонне была счастлива присмотреть за вещами Рени, но Рени ничего не сказала ей о Люцерне.

— Но если вдруг понадобится связаться с вами? — настойчиво спрашивала мадам Дюбонне.

— Тогда позвоните в салон. Мисс Синклер должна сказать им, где нас можно найти, — быстро соврала Рени, прекрасно зная, что Джанин не скажет им ни слова. Про себя она считала все эти предосторожности излишними. Леон слишком рассердится, чтобы разыскивать ее. Ей очень хотелось попрощаться с ним, — он был так добр к ней, и было бы нехорошо уехать, не сказав ему ни слова. Она черкнула записку, которую он должен получить только в понедельник утром, уже после ее отъезда.


Дорогой месье Себастьян,

извините, но мне пришлось уехать от Вас. Скоро Вы узнаете почему и обрадуетесь. Спасибо за все то, что Вы сделали для меня.

Рени.


Но тут она обнаружила, что совсем забыла об одном человеке, который был здесь, и для которого ее отъезд был настоящим горем.

Она рылась в своих вещах и отбирала те, которые возьмет с собой в Люцерн, как вдруг услышала, что кто-то скребется в дверь. Открыв ее, она увидела убитую горем Колетт с букетиком увядших цветов.

— Это вам, мадемуазель. Тетя Марта говорит, что вы уезжаете, — детские губенки задрожали. — Но вы же вернетесь? Ну, пожалуйста, скажите, что вернетесь! Без вас мы с Гаем будем совсем одни.

Рени обняла девочку и завела ее в комнату. Она прижалась щекой к темной кудрявой детской головке. Хотя ей и удалось уверить мадам Дюбонне, что она вернется в салон, но обманывать ребенка Рени не могла.

— Cherie, я не знаю. Может быть, когда-нибудь.

— Значит, никогда, — уверенно сказала девочка и вздохнула. Ее лицо было не по-детски серьезным. Этот ребенок очень рано научился не верить туманным обещаниям. Рени лихорадочно думала, как утешить ее.

— Не плачь, ma petite[46], — сказала она. — Я пришлю тебе открытки. Ты ведь любишь получать открытки и письма, правда? А на прощание я куплю тебе подарок. Что ты скажешь о той кукле с набором платьев? Ты ведь всегда хотела иметь ее?

Колетт просияла.

— А мы ее сейчас купим?

— Да, мне нужно сходить в банк и кое-что купить. Ты можешь пойти со мной.

— Гай тоже очень расстроился, — намекнула девочка. Рени рассмеялась.

— Мы его не забудем. Сходи, приведи его, ему я тоже что-нибудь куплю.

Колетт побежала разыскивать брата, а Рени поставила цветы в воду и подумала о том, как легко утешился ребенок, стоило только пообещать ему игрушку, но какой подарок утешил бы ее? И тут же отогнала печальные мысли.

Поскольку дети были на каникулах и по обыкновению болтались без дела, они с радостью отправились с Рени. Когда были сделаны все покупки, Рени повела их в мороженицу, надеясь, что не встретит никого из знакомых, которые могли бы доложить о ней мадам Ламартин. Хотя это уже не имело никакого значения. Она больше не будет иметь дела с салоном Себастьена.

За мороженым Колетт рассказала ей, что когда у отца будет отпуск, они уедут.

— Мы всегда ездим в Ла Боль, — сказала она. — Там очень хорошо и много дюн. Вот было бы здорово, если бы вы поехали с нами!

У Рени сжалось сердце, когда она услышала это название. С тех пор как она жила во Франции, воспоминания часто больно ранили ее.

Но с женской непоследовательностью она сама искала их, — вечером, побуждаемая каким-то необъяснимым порывом, она отправилась прощаться с Парижем, — городом, который обещал ей так много, а потом предал ее, но был прекрасен в своем беспечном равнодушии. Она пошла в кафе на Елисейских полях, где Джанин впервые показала ей вечерний Париж. Она выбрала столик, за которым сидели две респектабельные немолодые туристки-англичанки. В кафе было людно, так что они не возражали против ее вторжения, а лишь украдкой с интересом поглядывали на нее, отметив про себя ее элегантность и шик, и решив, что перед ними настоящая парижанка. Она несмело улыбнулась им; ей очень хотелось быть такой же, как они, — они олицетворяли собой стабильность и надежность в противовес ее призрачному взлету.

Но очень скоро ее мысли были уже далеко. Пройдет совсем немного времени, и начнется осень с заморозками и багряно-золотыми деревьями. Как и деревья, она пережила свою весну, свой расцвет, но в отличие от них следующей весной ее уже не ждет второе рождение.

«Может быть, я приеду сюда, когда состарюсь, — думала она, — чтобы вспомнить, что такое быть молодой и любить, живя в этом чудесном городе, но вспомню об этом уже без боли».

Tout change, tout passe — все течет, все изменяется. Она подумала: интересно, сколько времени ей потребуется для того, чтобы забыть Леона. Год? Два? Десять лет? Перед ней простиралось унылое будущее, которое никогда не озарит любовь.

Сгущались летние сумерки, и когда Рени покинула кафе, в городе зажглись огни. Она пешком прошла по длинной авеню до площади Согласия. Некоторое время она стояла посреди оживленной площади, оборачиваясь то на север, то па юг, пытаясь навсегда запечатлеть в памяти этот вид. Ее взгляд задержался на обелиске. Ему столько лет! Он был свидетелем бесчисленных мелких трагедий, потерь и разочарований, и таких крупных, как войны и смерть. Вздохнув, она направилась к метро. Пора возвращаться в пансион. Ее парижское приключение закончилось.


ГЛАВА 7

<p>ГЛАВА 7</p>

Отель «Пилат» разместился в старинном перестроенном здании, которое возвышалось над рекой Реус в том месте, где она брала свое начало из озера Четырех Кантонов и дальше текла к Рейну, в своем стремлении от гор к морю. Это был изысканный дорогой отель. Белый фронтон здания украшали красивые фрески, изображавшие пасторальные сцены. Окна, смотревшие на озеро, дополнялись маленькими балкончиками из кованого железа, которые были даже в спальных комнатах. Пышным разноцветьем лета встречал Люцерн приезжающих. На темно-изумрудной глади озера переливались багряные отсветы, чистые улицы сияли белизной домов с одинаковыми красными крышами. Повсюду были цветы — розы, герани, петуньи, но встречались и более экзотические. За озером поднимались горы, их далекие вершины были окутаны дымкой тумана. Рядом тоже были горы — устремленный в небо конус Риджи и гора Пилат, давшая название их отелю. Среди ее скалистых вершин было зловещее озеро, в котором, как гласила легенда, утопился Понтий Пилат, в честь которого гора и получила это имя.

Рени сидела в своей спальне у открытой балконной двери и читала письма из дома. Это была ее первая корреспонденция после отъезда из Франции. Приехав сюда сегодня днем, она обнаружила, что ее уже ждут письма. Она быстро пробежала их глазами и отложила для более тщательного прочтения, зная, что перед обедом она сможет часок побыть одна.

Почти целую неделю она ездила по разным местам. Вместе с Синклерами они исследовали побережье Лимана, ненадолго останавливались в Лозанне, а затем, перевалив через горы и полюбовавшись озером Тун и Озерным краем, они наконец осели в Люцерне. Рени была переполнена впечатлениями, в ее памяти всплывали снежные вершины гор, лазурные озера, низкие шале, бурлящие водопады и урочища Альп. Она была рада этой передышке, которая давала ей возможность разобраться в своих впечатлениях. Хотя ее мечты, как и мечты Синклеров, прежде казавшиеся им совсем несбыточными, теперь осуществились, в этом земном раю Рени бродила как потерянная, — окружающая красота ошеломила ее, но не смягчила боль потери, которую она до сих пор ощущала.

Письма, лежавшие у нее на коленях, вернули ее на грешную землю; но после письма матери, в котором та сообщала местные сплетни, ей показалось, что Вудлей находится на другом конце света. Миссис Сван выражала надежду, что Рени хорошо проводит отпуск, но сетовала, что дочь не написала подробнее о том, как прошел показ коллекции; она очень обрадовалась, когда узнала, что Рени погостит и дома, пока салон будет закрыт. Рени вздохнула и сунула письмо обратно в конверт. Мать расстроится, когда Рени скажет ей, что контракт не будет продлен, но она никогда не узнает о том, что произошло между ней и Леоном. Второе письмо было от Крис с длинным отчетом о ее жизни в Лондоне, которая, судя по всему, представляла собой сумасшедшую круговерть вечеринок и танцев; о своей работе Крис едва упомянула. Как обычно, самые важные новости Крис сообщила в конце, а их оказалось целых три:


P. S. Я поняла, что Трог единственный и неповторимый. Ты была права!

P. P. S. Любовь чудесна, и Трог тоже.

P. P. P. S. Трог говорит, что с нетерпением ждет, когда станет твоим зятем. Ты произвела на него неизгладимое впечатление, но не заставляй меня ревновать!


Рени, прочитав эти слова, рассмеялась, — впервые с тех пор, как она побывала на Рю де Жарден, она испытала неподдельное веселье. Ей понравился Чарлз, и она считала, что ее сестра будет счастлива с ним. Она впервые всерьез задумалась о будущем. Теперь оно уже не казалось ей таким туманным. Можно надеяться, что скоро у сестры будет свадьба, сама она вновь будет работать с Авой, может быть будут и другие зарубежные контракты. И хотя она больше не будет работать манекенщицей, но ей не нужно бросать свою работу. Вдобавок ко всему, Синклеры приглашали ее побывать у них в Канаде, и может быть, если удастся скопить денег, то она съездит туда.

«Европа — это замечательно, — говорил ей мистер Синклер, — но она такая маленькая. А что касается этой страны, то если ее засунуть в какой-нибудь уголок моей родины, то ее можно и не заметить. А если уж говорить о горах, то их в Новом Свете предостаточно — от Аляски до мыса Горн, и самых разных форм и размеров, — только как-то так получилось, что они не так известны, как эти глыбы рафинада».

Может, ей даже удастся обосноваться там и начать новую жизнь в новой для нее стране, где ее не будут тревожить воспоминания прошлого.

Она размышляла над этой идеей, когда рядом с кроватью зазвонил телефон и прервал ее грезы. Портье сказал, что господин… — она не смогла разобрать имени — в Люцерне говорили по-немецки, — просит ее спуститься вниз. У Рени пересохло во рту от предчувствия, сердце бешено заколотилось, ей стало и радостно и страшно.

— Как его фамилия? Я не расслышала, — сказала Рени. — Откуда он?

Но тут в комнату хлынула оглушительная музыка, которую извергал проходящий мимо пароходик, и она опять не расслышала слов портье, а когда, наконец смогла разобрать что-то, то он уже продолжал:

— …проделал долгий путь. Он звонил утром, но вы еще не приехали. Он спрашивал, не могли бы вы поторопиться, мадам.

— Да, — сказала Рени. — Я иду.

Это мог быть только Леон. Ему каким-то образом удалось разузнать, где она находится. Может, Джанин все-таки оставила адрес, и он бросился сюда, чтобы сказать ей, что не может жить без нее. Она подошла к туалетному столику и машинально пригладила волосы и подправила макияж. Она слышала, как колотится ее сердце, и впервые после встречи с Антуанеттой ее глаза сияли. Она быстро миновала коридор, панельную лестничную площадку и побежала вниз, вся переполненная радостным ожиданием.

Мужчина, стоявший у приемной стойки в вестибюле, нетерпеливо постукивал пальцами по стойке. Это был не Леон Себастьен, а Барри Холмс.

Рени остановилась, как вкопанная. Радостное волнение слетело с ее лица, сердце успокоилось.

— Барри! — воскликнула она. — Какими судьбами ты здесь?

Барри загорел и выглядел прекрасно. Его ярко-голубые глаза надменно скользнули по фигуре Рени. Побледневшая, в своем простеньком белом платье, она замерла на фоне полированных деревянных стен вестибюля и напоминала призрак. Маленький анемон, назвала ее однажды Джанин. Она была обескуражена и сникла, как сникает увядший цветок.

— У меня отпуск, — объяснил Барри. — Твоя мать сказала мне, что ты едешь в Люцерн, и я подумал, почему бы мне не навестить тебя.

— Вот и чудесно! — протянув руки, она подалась к нему. Хотя это оказался и не Леон, но все-таки ей приятно было увидеть Барри: ведь это ее старый друг, и он приехал из дома. Он взял ее за руки и снисходительно улыбнулся.

— Ну вот видишь, ты, наконец, заставила меня поехать за границу. Дело в том, что твоя мама немного обеспокоена. Говорит, что ты толком ничего не рассказываешь ей в своих письмах.

— Просто нет времени писать длинные письма. Ау меня все хорошо, — поспешно добавила она. — Пойдем на террасу, поболтаем и выпьем чего-нибудь.

Она направилась через холл к широкой террасе, вмещавшей в себя несколько столиков со стульями. Барри последовал за ней. Он был одет в серые фланелевые спортивные брюки и куртку, и в нем сразу можно было узнать англичанина.

Они сели за стол. Снизу неслось тихое журчание реки, на другой стороне ее зажигались уличные огни, расцвечивая своим золотом синеву сумерек. Подошел официант и, включив на их столе лампу под красным абажуром, молча застыл в ожидании заказа.

— Ну что, возьмем «Перно»? — озорно сказала Рени.

— Упаси Бог! Он слишком приторный. Я бы выпил сидра или пива.

Она посоветовала ему лагер[47], а для себя выбрала легкий херес, пока Барри неловко отсчитывал незнакомые купюры.

Потягивая пиво, он критически поглядывал на нее поверх пены.

— Не сказал бы, что отпуск пошел тебе на пользу, — грубовато произнес он. — Ты выглядишь как пушинка, кажется, что тебя вот-вот сдует ветром. Что, совсем вымоталась на этой чертовой работе?

Она отвела глаза и, глядя на реку, ответила:

— В Париже было очень жарко.

— Да уж, это не Северный полюс, — заметил Барри. Он рассказал ей, что миссис Сван с каждым ее письмом все больше беспокоится. Интуитивно она чувствует, что у Рени что-то не в порядке, и она не очень одобряет этот отпуск в компании незнакомых людей, поэтому она и попросила его съездить посмотреть, что происходит, и, может быть, даже привезти Рени домой. Это все, что Рени поняла из его сбивчивых объяснений. Барри сказал, что остановился в каком-то отеле недалеко от озера.

— Конечно, не в таком шикарном, как этот. — Он обвел глазами элегантную обстановку «Пилата». — Но там чисто и, слава Богу, все говорят по-английски.

— Это нормально, тут вес зависят от туристов, — сказала Рени.

— Н-да. — Он нерешительно посмотрел на нее. Красный свет лампы падал на ее бледное лицо, и она казалась ему бесконечно далекой. Сделав над собой усилие, он произнес:

— Рин, мне хотелось тебя увидеть, несмотря ни на что.

— Правда? Приятно слышать.

Неужели она смеется над ним? Он заметно напрягся.

— О, только не надо шутить, пожалуйста, — раздраженно сказал он. — Не можешь ведь ты и в самом деле думать, что у меня было что-то серьезное с Салли.

— А разве нет? — она помнила, какую боль он причинил ей тогда, и не хотела сейчас помогать ему.

— Конечно, нет. Я уже несколько месяцев не видел ее. Мы только один раз сходили с ней куда-то, потому что я злился на тебя из-за того француза.

— Пожалуйста, не надо! — быстро перебила она его. — Я все понимаю.

Вопросительно глядя на нее, он глотнул пива. Он выбрался в Швейцарию, так как решил восстановить их прежние отношения, но иначе, на своих условиях. Рени должна немедленно оставить эту работу, которую он просто ненавидит, а она почему-то так настойчиво цепляется за нее. Если она в расстроенных чувствах, как думает ее мать, то причина здесь может быть только одна — она раскаивается в своей глупости. Но сейчас Барри уже не был в этом уверен. Он посмотрел на ее руку. Она не носит его кольцо, но она и не вернула его. Барри недоумевал: как она поступила с ним? Ведь не думает же она, что он купит ей еще одно. И все же хорошо, что на ее левой руке не появилось другое кольцо. Наверно, что-то случилось с ней, — иначе откуда этот бледный потерянный вид? Ее блеск и радостная самоуверенность куда-то исчезли. И он мягко сказал ей:

— Я никогда не был высокого мнения о лягушатниках. Признайся, он обманул тебя?

Рени ничего не ответила, она сидела, уставившись на поверхность стола, и выглядела бесконечно несчастной. В Барри вдруг пробудилось благородство, он почувствовал себя рыцарем, решив, что француз поступил с ней по-скотски. Готовясь к встрече с Рени, он говорил себе, что простит ей все и будет опять с ней, если она смирит свою гордыню, но сейчас он неожиданно испытал прилив нежности, и вся его самоуверенность исчезла.

— Что бы ни случилось между вами, меня это не касается, — сказал он. — Давай все забудем. Давай начнем сначала.

Рени вздрогнула и подняла глаза. Она не ожидала такого великодушия с его стороны, хотя и предполагала, что он захочет помириться с ней. Она смотрела на него — все то же честное лицо, светлые волосы, ярко-голубые глаза — такие непохожие на… Слава Богу, что он непохож на… Он никогда не будет напоминать ей Леона. Охваченная сомнениями, она сказала:

— Барри, дорогой, хорошо, что ты приехал, но я не могу тебе ничего обещать. Я не знаю, что со мной будет, когда я приеду домой, — у меня так много всего произошло. Я… я уже не та, которую ты знал.

— Да нет, в глубине души ты все та же, — весело сказал Барри, уверенный в том, что, когда она вернется в Англию, она опять станет прежней Рени, той, к которой он привык. — Просто у тебя была полоса невезения, вот и все. Когда ты вновь окажешься в Вудлее, все происшедшее покажется тебе дурным сном.

Да, это был сон, но не такой уж и дурной. Она слабо улыбнулась.

— Жаль, что ты мне не брат, — вдруг сказала она.

— Не брат, и не хочу быть им, — резко ответил он, обиженный тем, что она не дала ему прямого ответа. Он снова посмотрел на ее руку. — Что случилось с моим кольцом?

Рени вспыхнула и прикрыл а левую руку другой рукой. Воспоминание о том вечере в Фонтенбло больно кольнуло ее.

— Я… потеряла его.

Барри неодобрительно фыркнул:

— Ты очень беспечна. Оно стоит денег.

Она снова улыбнулась — Барри был в своем репертуаре.

— На меня тогда нашло какое-то затмение, — заговорила было Рени, но тут же улыбка сошла с ее лица, сменившись испугом. Она неожиданно вспомнила, что так и не вернула Леону его еще более дорогое кольцо, так как в предотъездной спешке напрочь забыла о нем. Сейчас Рени даже не могла точно сказать, где оно лежит. Она смутно помнила, что вроде бы клала его в карман своего большого чемодана, чтобы не потерять. Чемодан ждет ее в пансионе.

— И как я могла так ужасно оплошать? — в отчаянии прошептала она.

Барри истолковал ее уныние по-своему и решил проявить великодушие.

— Забудь о нем, — добродушно сказал он. — Теперь, Рин, с тобой все будет в порядке, потому что с сегодняшнего дня я буду заботиться о тебе. Похоже, что ты сама плохо с этим справляешься!

Ну что ж, она ничего не может поделать с кольцом Леона, пока не вернется в Париж. Между тем, мысль о том, что после всех этих ударов судьбы о ней будет кто-то заботиться, порадовала ее.

— Ты хороший парень, Барри, — сказала она ему, — и ты всегда был таким. За мной, действительно, нужно присматривать. Кажется, я здорово запуталась.

— Так и происходит со всеми девушками, — важно заметил Барри. — Только обычно они в этом не признаются.

Появление Барри привело в восторг Джанин, она решила, что таким образом все проблемы Рени решаются. Она рассудила, что раз уж они когда-то были обручены, то им удастся преодолеть все разногласия, какими бы они ни были, и Рени забудет о своей нелепой любви к Себастьену. Ее родителям тоже понравился Барри, а они понравились ему, и Барри порадовался про себя, что у Рени появились такие солидные, здравомыслящие друзья. Рени понимала, чего от нее ждут ее друзья, но сомневалась, смогут ли они с Барри вернуться к тому, что было между ними до ее отъезда в Париж. Они с Барри всегда были добрыми друзьями, и ее сейчас тронула его готовность все забыть и простить. Она не верила, что сможет когда-нибудь вновь полюбить, но Барри и не требовал от нее того страстного чувства, которое она испытывала к Леону. Зато, благодаря ему, у нее будут дети и свой дом, и жизнь не будет казаться такой пустой.

Синклеры твердили, что раз уж Барри добрался до Швейцарии, то прежде чем уехать, он должен посмотреть эту страну, и он не возражал против того, чтобы положиться в этом на них и пробыть здесь до конца отпуска Рени. Джанин, которая спокойно могла путешествовать все то время, пока салон будет закрыт, собиралась поехать с родителями дальше и звала с собой Рени, но та отказалась. Рени решила, что должна поехать домой, да и у Барри это не вызывало сомнений. А пока они жили здесь, в Люцерне, у них было множество экскурсий, в которых участвовал и Барри.

Они побывали на вершинах Риджи и Пилата, поднявшись туда на фуникулере, хотя Барри и предлагал вскарабкаться пешком. Переплыв на моторной лодке озеро Трех ущелий, они целый день провели на горе Святого Готхарда, где так хорошо знакомый им тихий Реус показал свой настоящий нрав, когда они с Моста дьявола смотрели на бурные пенящиеся потоки, совсем не похожие на ту спокойную речку, что омывала набережные Люцерна: здесь она с грохотом и множеством брызг низвергалась в глубокое ущелье. Они дважды путешествовали через сосновый лес до отеля «Санниберг», откуда открывался восхитительный вид на раскинувшееся внизу озеро и его притоки.

— Цвета потрясающие, прямо как на картинке! — отметил Барри.

— Это похоже на волшебную страну, — Рени была настроена более поэтически.

Постепенно она заново привыкала к Барри. Он никогда не показывал своих чувств, да она и не ждала от него никаких проявлений любви. Он относился к ней как брат, и ее это всегда устраивало. Но сейчас, когда бархатные сумерки спускались на горы, и под серебристым фейерверком звезд стелился по лугам дурманящий запах роз, когда все вокруг было напоено поэзией, она вдруг с тоской подумала о том, что все было бы совсем по-другому, если бы в этот момент рядом с ней был мужчина, которого она любит. В такие минуты Барри чувствовал, что она погружается в столь ненавистные ему воспоминания, но ему хватало благоразумия оставаться спокойным — он уверял себя, что все будет хорошо, когда она вновь окажется дома.

Они договорились, что полетят в Париж из ближайшего же аэропорта. Рени заберет свои вещи, и оттуда они сначала поездом, а потом паромом доберутся до Англии; они рассчитывали, что на дорогу у них уйдет не больше одного дня. Синклеры расставались с ними очень неохотно, продолжая уговаривать их побыть здесь еще немного. Но Барри был по горло сыт горами, и ему нужно было возвращаться на работу.

Рени возвращалась в Париж совершенно обновленной.

Пусть сердце еще болело, а чувство утраты не отпускало ее, но она смирилась. Она решила смотреть вперед, а не оглядываться назад, решила думать об их общем с Барри будущем. Когда они прибыли в Париж, Барри решил, что не поедет с Рени, а воспользуется случаем и осмотрит город, так как вряд ли ему когда-нибудь еще раз удастся побывать здесь. Рени рассталась с ним на площади Согласия, условившись встретиться на Северном вокзале, чтобы сесть в поезд на Булонь.

— Смотри не потеряйся, а то опоздаешь на поезд, — предупредил он Рени. — Сегодня вечером мне нужно быть в Англии.

— Думаю, что это ты скорее можешь потеряться, — возразила она, — но не волнуйся, я буду вовремя.

Мадам Дюбонне бурно приветствовала ее, но ужаснулась, когда узнала, что Рени больше не вернется в салон.

— Но вы имели такой успех! — воскликнула она.

— К сожалению, это не помогло мне продлить разрешение на работу во Франции, — отвечала ей Рени.

Мадам считала, что следует обратиться к Президенту. Он должен знать, какую потерю в лице Рени понесет Франция.

— Месье Себастьен будет страшно огорчен! — заявила она. — Он приезжал сюда спрашивать о вас, но я могла ему сказать только, что вы поехали путешествовать. Но я не знала куда. — Ее круглые глаза с укором смотрели на Рени.

Итак, Леон разыскивал ее! Рени, не задумываясь, соврала, что, вероятно, письмо, оставленное для него Джанин, где-то затерялось, и поспешила скрыться в своей комнате. Ей не хотелось говорить о Леоне. Она так торопилась, что, бегом поднимаясь по лестнице, не заметила хитрый взгляд мадам Дюбонне. Эта добрая леди всегда догадывалась, что Леона и его любимую манекенщицу связывает tendresse[48], и сейчас она поняла, что между ними случилась размолвка. Она решила сделать все, что в ее силах, чтобы уладить их отношения.

Во время разговора с мадам Дюбонне Рени вспомнила про кольцо Леона, и сейчас беспокойно обыскивала свой большой чемодан. Коробка оказалась на месте. У нее нет времени, чтобы отправить ее по почте здесь, в Париже, так что придется отложить это до дома. Но тут ей пришло в голову, что с кольцом у нее могут возникнуть осложнения на таможне, и она, развернув, переложила его в свою сумочку. Она наденет его перед таможней, а Барри не заметит его под перчаткой.

Вошел Анри, чтобы забрать багаж, и она попросила его вызвать такси. Мадам Дюбонне оплакивала ее поспешный отъезд.

— Мадемуазель, вы уезжаете навсегда… Может быть, мы немного поболтаем? Не желаете чашку чая?

Рени объяснила, что ей нужно ехать через весь Париж, а она боится опоздать к поезду.

— Извините, мадам. Может, мы когда-нибудь и увидимся. Она знала, что этого не произойдет никогда.

Когда подъехало такси, Рени, стоя на ступеньках дома, увидела в конце улицы две маленькие фигурки. Семейство Рино до сих пор не уехало в Ла Боль. Колетт сразу же заметила Рени, как только та вышла из дома.

— Mademoiselle! Oh, mademoiselle!

Она бросилась к Рени, но споткнулась о ступеньки и упала. Гай, не поспевавший за сестрой, остановился и, сунув палец в рот, со страхом смотрел на распростертую фигурку сестры и на кровь, хлеставшую из раны на голове.

Рени осторожно подняла девочку на руки. Тонкое маленькое тельце ребенка обмякло, головка безжизненно свисала, глаза были закрыты.

— Она разбилась о камни! — встревоженно причитала мадам Дюбонне.

— Она без сознания. Рана очень серьезная. Где ее мать?

Оказалось, что мадам Рино куда-то ушла, оставив детей на попечение их тетки, но вскоре должна была вернуться. Мадам Дюбонне лишь беспомощно сжимала руки. Рени взялась за дело. Она велела мадам отправить бонну с теплой водой и пластырем в детскую комнату, а потом вызвать врача. Гая она попросила провести ее в их комнату. Она осторожно промокнула кровь с раны. К счастью, рана была неглубокой. Мальчонка затопал вверх по ступенькам. У детей была небольшая комната, смежная с родительской.

— Это моя кровать, — гордо сообщил он, — а это ее.

— Хорошо, дорогой. Сними-ка покрывало.

Он решительно сдернул тяжелое покрывало, и Рени уложила Колетт. Она очнулась и слабо шевельнула губами.

— Не уходите… от меня…

— Конечно, милая, — пообещала Рени, убирая с ее лба темные кудряшки.

Бонна принесла все необходимое, и Рени промыла девочке рану. Вошла мадам, чтобы сообщить, что врач уже выехал.

— Как жаль, что ее матери нет дома, — вздыхала она. — Я не умею обращаться с детьми.

— Я побуду с ней, пока не вернется мадам Рино, — успокоила ее Рени. Мадам поспешила вниз, чтобы отпустить такси, в ее взгляде промелькнуло удовлетворение.

Колетт окончательно пришла в себя и, слабо цепляясь за платье Рени, настойчиво повторяла:

— Не уезжайте… Обещайте, что не уедете!

— Не уеду, — Рени присела на край кровати, и девочка, успокоено вздохнув, прижалась к ней.

Рени посмотрела на часы. Если она опоздает на поезд, Барри придет в ярость. Но она не могла оставить Колетт, пока не вернется ее мать. Тут до нее дошло, что Гай, забравшись на свою кровать, все это время пристально наблюдал за ее действиями, а сейчас вопросительно смотрел на нее:

— Она умрет?

— Нет, что ты. Нет. Разве ты не слышишь, она разговаривает. Очень скоро она поправится.

— Доктор спасет ее?

— Конечно, спасет. А сейчас беги, мне нужно уложить ее как следует. Увидимся с тобой попозже.

Он неохотно вышел из комнаты. Рени раздела Колетт и укрыла ее одеялом.

Приехавший врач не нашел ничего серьезного. Девочка получила легкое сотрясение мозга. Он сделал ей укол, предупредив, что она будет спать несколько часов, а он заглянет к ним завтра, и ушел. Рени села на стул рядом с кроватью. Колетт все еще сжимала ее руку и тихо бормотала, не отпуская от себя Рени. Очевидно ребенок чувствовал себя спокойнее в ее присутствии, и Рени решила подождать, пока та не заснет. Постепенно детская ручонка разжалась, черные ресницы прикрыли темные глаза — и Рени была свободна. Она склонилась над ребенком, прислушалась к ровному дыханию и осторожно поднялась со стула. Взглянув на часы, она поняла, что уже не успеет на поезд. Она стояла, глядя на спящую девочку, и размышляла, как ей поступить. Лучше всего, конечно, было бы переночевать в Париже, а утром отправиться в путь. Она не хотела ехать ночью, и ее комната пока была свободна. Но как сообщить об этом Барри? Будет он ждать се или уедет один? Если позвонить диспетчеру вокзала, он, наверное, смог бы как-то передать ее сообщение. Но она совсем не знает, как это делается здесь, во Франции. Она стояла и перебирала разные варианты, но тут из соседней комнаты до нее донеслись легкие шаги, и она облегченно вздохнула. Мадам Рино вернулась, и теперь она может оставить Колетт на нее. Рени быстро вышла в смежную комнату и лицом к лицу столкнулась с Леоном Себастьеном.

Эта нежданная встреча повергла ее в шок — она лишилась дара речи и соображения, она стояла, ошеломленная, то краснея, то бледнея; ее сердце, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. В последний раз она видела его в салоне, и в этот же вечер мадам Арно своими откровениями разбила ее сердце. С тех пор, как она ни старалась забыть его, она грезила о нем во сне и наяву. Как всегда, когда она какое-то время не виделась с ним, ее опять поразила красота Леона, хотя он был бледен и выглядел усталым. В его темных глазах таилась страсть, но она погасла, не встретив отзыва Рени, и Леон помрачнел. У него было одно преимущество — он знал, что увидит ее снова, — но сейчас ее реакция огорчила его.

— Леон, — тихо сказала Рени, и сама не узнала свой голос. Она невольно назвала его по имени.

Он принужденно поклонился ей.

— Lui-meme[49].

Она вспомнила о Колетт и, приложив палец к губам, обернулась назад. Он перевел взгляд на кровать, стоявшую напротив двери, увидел спящую девочку, и его лицо смягчилось. Похоже, ему уже рассказали о происшествии.

— Малышка уснула? — шепотом спросил он.

Рени кивнула. Они вошли в комнату и встали рядом с кроваткой Колетт. Он смотрел на ребенка, и его глаза светились такой нежностью, что Рени невольно прошептала:

— Вы любите детей?

— Очень. Не могу видеть, когда им больно.

Он легонько дотронулся до щеки девочки. Рени была тронута до глубины души, вдруг увидев в нем то, о чем никогда не догадывалась. С такой же любовью они могли бы смотреть на свою маленькую дочку. Рени шепотом передала Леону слова врача. Он вздохнул еще раз, взглянул на девочку и направился к двери.

— Мадам Дюбонис говорит, что ее мать должна вернуться с минуты на минуту, — сказал он. — А вы, пока она спит, спокойно можете оставить ее одну.

Он стоял в дверях, явно ожидая, что Рени последует за ним, но она колебалась. Она гадала, зачем он пришел и как он узнал, что она здесь. Она решила, что больше никогда не увидит его, но сейчас, когда он стоял рядом, она каждой клеточкой своего тела чувствовала его близость. Рени изо всех сил старалась выглядеть равнодушной.

— Я не думаю, что могу оставить ее, пока…

Но Леон, не обращая внимания на ее смущение, крепко взял ее за локоть и решительно повел через смежную комнату в коридор. Он не отпускал ее до тех пор, пока свободной рукой не закрыл за собой дверь комнаты. Рени, чувствуя, как эти сильные, цепкие пальцы сжимают ее локоть, совсем пала духом. Она потерла локоть и попыталась справиться с трясущимися губами.

— А сейчас, мадемуазель, объяснитесь, пожалуйста, что означал ваш самовольный отъезд и почему вы не оставили адреса?

В нем не осталось и следа от былой мягкости, его голос звучал холодно, из-под нахмурившихся бровей смотрели строгие глаза. У Рени душа ушла в пятки, она чувствовала себя школьницей, прогулявшей урок.

— Но… я же послала вам записку, — едва выговорила она. Он презрительно махнул рукой.

— Это нелепая писулька!

Он прав — она тогда действовала под влиянием момента, и ее прощальная записка была совершенно дурацкой. Ей вдруг стало стыдно за свой опрометчивый поступок. Прежде чем уезжать, ей следовало бы собраться с духом и поговорить с ним. Ее союз с ним, каким бы он ни был, носил деловой характер, а люди дела не должны поддаваться эмоциям. Она вела себя как маленькая девочка. Сейчас ей придется рассказать о встрече с Антуанеттой. Рени думала, с какого конца приступить к этой теме, и, чтобы выиграть время, спросила:

— А как вы узнали, что я здесь?

— Мне позвонила мадам Дюбонне. Она обещала, что даст мне знать сразу же, как вы вернетесь. Или если не вернетесь.

— А-а!

Так вот почему мадам так настойчиво задерживала ее.

— Вы не ответили на мой вопрос, — напомнил Леон.

— Ну… понимаете… Моя виза кончилась… — Рени лихорадочно пыталась собраться с мыслями, но события этого дня — сначала случай с Колетт, а потом нежданная встреча с Леоном — мешали ей.

— Мне казалось, что мы нашли способ устранить это препятствие.

Рени беспомощно посмотрела вокруг.

— Послушайте, не можем же мы разговаривать здесь, в коридоре.

— Хорошо, мадемуазель, я охотно спущусь с вами в холл.

Чувствуя спиной его взгляд и продолжая бороться со своими чувствами, она спустилась в полумрак холла. Он конечно только обрадуется, когда она расскажет ему об Антуанетте, и немедленно отпустит ее на все четыре стороны.

В холле они увидели мадам Дюбонне, говорившую с кем-то по телефону. Она обернулась и, увидев Рени, сказала:

— Это месье Барри Холмс. Он спрашивает, выехали ли вы на Северный вокзал.

— А, прекрасно! Я смогу предупредить его, что не успеваю к поезду, — обрадовалась Рени. Она схватила трубку и услышала на другом конце голос разгневанного Барри — поезд вот-вот отходит, а она до сих пор в пансионе. Несчастье с Колетт не тронуло его, он никак не мог счесть его серьезной причиной для задержки.

— Наверняка там предостаточно людей, которые могли бы присмотреть за ребенком, — выговаривал он ей. — Мне следовало ожидать, что ты ввяжешься в какую-нибудь историю. Тебя вообще нельзя оставлять одну.

Ее обидели эти слова, но в них была доля правды, и она неуверенно сказала:

— Колетт хотела, чтобы я была с ней, Барри, все это произошло отчасти из-за меня. Она очень привязана ко мне. Ее матери не было здесь, и я не могла оставить ее.

— Это все сентиментальная чепуха, — проворчал Барри, а затем, повысив голос, добавил: — Я, кажется, говорил тебе, что мне обязательно нужно быть дома сегодня вечером.

— Да. Мне очень жаль. Но ты можешь ехать сегодня, а я приеду завтра.

Барри сказал, что он так и поступит, и повесил трубку.

Рени почувствовала раздражение. Он мог бы проявить больше сочувствия. Будь на его месте Леон, он бы понял ее. Она положила трубку и повернулась. Леон стоял совсем рядом, его лицо было непроницаемо.

— Это был месье Барри? — вежливо осведомился он. — Это он был причиной вашего отъезда?

— Да, — с вызовом сказала Рени. — Я уехала с Синклерами, зная, что вы не отпустите меня. Он приехал туда же, чтобы повидаться со мной. Я собиралась поехать с ним домой. А сейчас я уже опоздала на поезд.

Он стоял спиной к свету, и в сумраке холла она плохо видела его лицо. Мадам Дюбонне тактично удалилась. Он ничего не сказал, но ей показалось, что она глубоко ранила его сердце. Нет, это никак невозможно, в его сердце нет места для нее. Сейчас, благодаря звонку Барри, она наконец сможет прекратить все отношения с Леоном, не поднимая этого мучительного вопроса об Антуанетт. И Рени облегченно вздохнула.

— Вы, должно быть, помните, что я собираюсь навсегда оставить эту работу, — решительно продолжала она. — Думаю, что я выйду замуж за Барри. В конце концов, мы были помолвлены до того, как… — Она вдруг смутилась и замолчала, вспомнив, что причиной их ссоры был Леон.

— Понятно, — тихо произнес он.

И снова Рени почудилось в его голосе страдание. Может, она и задела его самолюбие, оставив работу, но Антуанетта быстро исцелит его раны.

Проходившая через холл бонна остановилась и уставилась на них во все глаза, позабыв о своем подносе, но потом, вспомнив о приличиях и бросив «извиняюсь», быстро шмыгнула в столовую.

— Нет, здесь невозможно разговаривать, — раздраженно бросил Леон. — Мадемуазель Торнтон, я понял, что вы хотите сообщить мне. Надеюсь, вы будете счастливы со своим jeune homme[50]. Однако нам с вами осталось уладить два маленьких вопроса, в том числе вопрос о вашем вознаграждении. Если бы вы сейчас смогли поехать со мной, то я бы выписал вам чек.

Она открыла было рот, чтобы сказать, что чек можно выслать ей позже, но вспомнила о кольце, все еще лежавшем в ее сумочке, и закрыла рот. Вряд ли удобно отдавать кольцо здесь, когда в любой момент их могут настигнуть чьи-нибудь любопытные глаза. Ее сердце боролось с доводами рассудка, оно кричало, что нельзя позволить Леону уйти — любой повод поможет отсрочить их окончательное прощание, — и доводы сердца взяли верх.

— Я только взгляну на Колетт и спущусь, — сказала Рени. Девочка крепко спала. Рени известила мадам Дюбонне о том, что она, если это будет удобно, переночует в пансионе. Добродушная дама просияла, и Рени сдержала укоризненные слова, которые готовы были сорваться с ее языка. Мадам, конечно, поступила беспардонно, сообщив Леону о ее приезде, и непонятно, чего она добивается, но Рени не стала ссориться с ней, так как ей предстояло провести здесь еще одну ночь.

Машина Леона стояла у дверей пансиона. По дороге в Париж он был совершенно спокоен и завел пустой разговор о погоде, о политике, отпускал замечания по поводу туристов. Рени едва могла поддержать разговор. Она сидела рядом с ним, сжимая руки на коленях. В ее душе смешались самые разные чувства — и радость оттого, что она опять рядом с ним, и боль от его холодности, и негодование по поводу его нахальства.

Они были уже в Париже, но он проехал мимо Сент-Оноре.

— Месье, куда вы меня везете? — спросила Рени.

— Ко мне домой. Салон вчера закрылся.

— Ой, только не туда! — непроизвольно вскрикнула Рени. Память о вечере, проведенном в обществе его матери, больно обожгла ее.

— Почему нет? Может, вы считаете, что это неприлично? Не будьте такой старомодной, та chere. Обещаю, что не сделаю ничего такого, чего не одобрил бы почтенный месье Барри.

В его словах прозвучала насмешка, и Рени, вспыхнув, отвернулась к окну, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы. Надо было думать, прежде чем соглашаться ехать с ним куда-то, но разве она когда-нибудь была осмотрительной рядом с ним? Они въезжали на мост, ведущий на остров Сен-Луи.


ГЛАВА 8

<p>ГЛАВА 8</p>

Не прошло и месяца с тех пор, как она входила в эту комнату окнами на Сену, а ей навстречу поднималась мать Леона. Но сейчас тот вечер казался ей бесконечно далеким, ведь тогда она еще не знала, что Антуанетта жива, и в отличие от сегодняшнего дня была полна самых радужных надежд. И комната при дневном освещении совершенно не походила на ту, что Рени видела в романтическом вечернем полусвете. Сейчас она еще больше напоминала рабочий кабинет, впрочем, Леон так и воспринимал ее. Он прямиком направился к большому письменному столу, на котором царил беспорядок, опустился во вращающееся кресло, достал из кипы бумаг лист и начал что-то быстро писать. Рени стояла, глядя на его склоненную темную голову, такую родную, и сердце ее разрывалось от любви и желания. Он, не поднимая головы, велел ей присесть, и она прошла к креслам, которые стояли у высокого окна, настежь открытого навстречу небу и реке. Над каминной полкой с фотографии торжествующе улыбалась Антуанетта в свадебном венке. Рени подумала, что, вероятно, она очень скоро наденет такой же для Леона. Она порылась в сумочке и достала кольцо.

Леон встал и подошел к ней, протягивая ей конверт.

— Вот чек. Вы можете получить деньги в Лондонском банке, у Себастьенов там счет, — сказал он.

Рени машинально взяла конверт.

— Спасибо, месье, — она протянула ему кольцо. — Я должна вернуть вам это. Мне следовало сделать это раньше.

— Что это? — он непонимающе смотрел на него. — Ах да, помню. Может, вы оставите его у себя, Рени? Мне бы хотелось, чтобы оно было у вас. Да я и должен вам кольцо.

— Я не могу. Это слишком дорогой подарок, — она положила его на стол. Она никогда не смогла бы объяснить Барри происхождение этого кольца. Камешки блеснули на солнце.

— Наверное, вам понадобится рекомендательное письмо, — предложил он.

— Спасибо, месье, не нужно. Я говорила вам, что собираюсь оставить эту работу.

— Жаль.

И это все, что он мог сказать ей? Ее сердце разрывалось, она едва держалась на ногах.

— Если это все, то я могу идти, месье?

— Сначала вы должны выпить со мной. Он нажал на кнопку звонка.

— Колетт, наверное, уже беспокоится.

Не было никакого смысла затягивать это мучительное прощание, но ей не хотелось уходить, — вряд ли она когда-нибудь снова увидит его.

— Она проспит еще несколько часов.

В комнату вошла жена консьержа. Это была толстая старуха; тяжело дыша, она недовольно ворчала, что ей приходится подниматься так высоко. Леон что-то сказал ей, и когда в руке старухи оказалось несколько купюр, на ее морщинистом лице появилась улыбка.

— Oui, monsieur[51], я мигом.

— Только заплати — и тебя обслужат, — мрачно бросил Леон вслед старухе.

Он стоял, прислонившись к оконному проему, и смотрел на маслянистый блеск воды. Рени украдкой поглядывала на него, стараясь в эти последние мгновения запечатлеть в своей памяти каждую черточку столь дорогого ей лица. В старой, обшитой деревянными панелями квартире было очень тихо, и они оба вздрогнули, когда прозвучал гудок парохода. Леон повернулся к ней и посмотрел на нее знакомым вопросительным взглядом, и она, не выдержав этого взгляда, опустила глаза.

— У вас красивые глаза, — сказал он. — Такие выразительные. Но по ним никогда нельзя понять, что вы думаете на самом деле. Они не раз вводили меня в заблуждение.

— Может, это и не так плохо, — ответила она, почувствовав странное облегчение. Ей слишком часто приходилось опасаться, что она выдает себя.

Он вздохнул, снова отвернулся к окну и стоял так, пока в комнату не вошла старуха. Она принесла им выпить — какой-то напиток янтарного цвета в высоких бокалах со льдом.

Он, продолжая стоять, поднял бокал и сказал:

— Bon voyage, Рени, et bonne chance![52]

— Спасибо, месье.

Вновь повисло молчание; Рени, чтобы нарушить его, спросила как можно более небрежно:

— А вы, месье, куда-нибудь поедете? Он пожал плечами.

— Да, несколько дней в Шатевю, а потом снова возьмусь за работу. Все, что у меня остается, это работа.

Он до сих пор не знает, что скоро вернется Антуанетта. Рени вдруг показалось странным, что он совсем не интересовался ею. Он должен был знать, что она уже поправилась, и совсем непохоже на него, чтобы он так легко отступился от нее. Ведь девушка была просто не в себе, когда сказала ему, что никогда не простит его. Он должен понимать это.

Отогнав от себя эти мысли — все это ее совсем не касается, — она допила вино и поставила бокал.

— Мне действительно пора возвращаться в пансион.

— Eh bien, я отвезу вас, — сказал он, но продолжал стоять на месте. — Очень трудно отпустить вас, Рени.

— Месье, мне тоже нелегко уезжать, — прошептала она, и глаза ее наполнились слезами. Сквозь застилавшую пелену она смотрела на Леона. Он сжал руки.

— Mon Dieu! Девочка, — хрипло проговорил он. — Не надо! Я же не изо льда сделан!

Она подняла на него глаза и в глубине его темных глаз увидела невыразимую муку, — проблеск правды пробился сквозь паутину сомнений, недомолвок, сплетен, предположений, так долго опутывавших ее, — и она, движимая порывом, протянула руки и шагнула к нему.

— Леон… — произнесла она, и ее голос дрогнул.

Он тоже подался к ней, и на этот раз она не убежала от него. Она оказалась в его объятиях и прильнула к нему, почувствовала его губы, и они слились в долгом страстном поцелуе.

— Мне никогда не понять англичан, — говорил ей Леон спустя некоторое время. Они сидели вдвоем в одном кресле, и Леон держал ее так крепко, словно боялся, что она сейчас опять соберется уйти.

— Но ты же сам наполовину англичанин, — напомнила она ему. Она спрашивала себя, наяву ли все это, боясь проснуться и обнаружить, что лежит в своей постели в пансионе и что все это лишь дивный сон.

— Только не я. Я говорил тебе, моя мать стала француженкой, когда вышла за отца. И ты, моя дорогая Рени, станешь француженкой. Я уверяю тебя, ты никогда не попытаешься снова спрятать от меня свое сердце. Все те недели, что мы провели с тобой, ты была такой отчужденной, что даже в Фонтенбло я не осмелился поцеловать тебя. Я боялся, что ты или влепишь мне пощечину, или спрыгнешь со скалы в лес.

— Ты сказал, что никогда не станешь надоедать мне. Месье Себастьен, вы не сдержали своего слова.

— Я не мог устоять, когда меня так провоцировали. Ах, Рени, те слова были рождены горечью. Я терпеливо ждал, но порой мне казалось, что я никогда не смогу растопить твое холодное сердечко.

— Оно уже давно принадлежит тебе, — тихо сказала она. — Но ты же сделал мне предложение.

— Мне нужно было что-то делать, чтобы удержать тебя во Франции. Я не терял надежды. Понимаешь, это была самая настоящая coup defoudre[53]. Она поразила меня еще там, в зале «Эрмитажа». Ты помнишь?

— Как будто я смогу это когда-нибудь забыть!

— Правда? Ты удивляешь меня, chere. Ты даже не можешь себе представить, как я ненавидел себя в тот момент, когда запугивал беднягу Пьера, но мне нужно было вытащить тебя в Париж. Мысль о том, что я никогда не увижу тебя, была невыносима.

— Все равно, я, наверное, не приехала бы, если бы Барри не бросил меня.

— О, наш превосходный месье Барри! Он просто глупец; не думаю, чтобы он тебя когда-нибудь любил.

— Он не умеет любить так, как ты.

Это замечание прервало воспоминания Леона, так как ему пришлось продемонстрировать, как он любит ее. Она, раскрасневшись, со смехом оттолкнула его.

— Если бы ты проявлял большую настойчивость, я догадалась бы быстрее, — сказала она. — Я ожидала такой нерешительности в любовных делах от кого угодно, но только не от тебя, Леон.

— Любовь делает человека неуверенным, — серьезно ответил он. — Кроме того, я вырос в Англии и знаю, что англичанки восхищаются мужчинами этакого спортивного типа, разве не так? Я боялся, что ты считаешь меня, раз я занимаюсь дизайном одежды, чем-то вроде неженки, неполноценным мужчиной.

— О Леон! — Она коснулась пальцами его губ. — Какая чепуха! Уж не для того ли был и тот заплыв через бухту, чтобы продемонстрировать мужественность?

Он смущенно засмеялся.

— Да, совершенно непростительная бравада! Но почему же ты, chere, была так неприступна? Неужели ты совсем не догадывалась, что я ждал хоть какого-то намека с твоей стороны?

Она отстранилась от Леона. Ей не хотелось испортить эти чудные минуты разговором об Антуанетте, но поскольку эта женщина была ключом к разгадке всех тайн, то разговор о ней был неизбежен.

— Понимаешь, Леон, — неуверенно заговорила она, — я с самого начала была убеждена, что ты любишь Антуанетту Морель.

Ее опасения подтвердились — при упоминании этого имени лицо Леона помрачнело, а рука, прежде обнимавшая ее, стала безжизненной. Она высвободилась из его объятий и отошла, встав по другую сторону стола. Казалось, кто-то холодной рукой стиснул ее сердце.

— Я уверена, что ты и сейчас любишь ее, — с тоской продолжала Рени. — Она собирается вернуться. Я… я видела ее. Она хочет опять работать у тебя. Выглядит она великолепно. Она сказала, что я никогда не смогу состязаться с ней…

Леон вскочил, издав какое-то проклятие.

— Cette enfante du citable![54] — он недоуменно смотрел на Рени. — Но где и когда ты видела Туанет, cheri. Я думал, что она нигде не показывается.

Рени, запинаясь, рассказала ему о разговоре с мадам Арно и о своем визите на Рю де Жарден. Во время рассказа она ни разу не взглянула на него, а он молча слушал ее. Закончив, она украдкой посмотрела на Леона и увидела его бледное, нахмуренное лицо.

— Тут творилось такое, а я ничего не знал! — воскликнул он. — Pauvre petite[55], как же ты страдала из-за этой… (и он употребил то же самое слово, которым Джанин назвала Туанет). — Он подошел к столу и, облокотясь об него, весь подался вперед, настойчиво пытаясь заглянуть ей в глаза. — Рени, ma mignonne, mon ange[56], ты должна мне поверить. Я никогда не любил эту женщину. Ее невозможно полюбить — это тщеславная эгоистка, глупая и мстительная.

— Но очень красивая. — В памяти Рени возникло ослепительно красивое лицо, которое она видела совсем недавно.

— О да, она очень хороша собой, этого у нее не отнять. Я любовался ею так же, как любовался бы красивой картинкой. В некотором смысле она была моим творением. Она была настоящая gamine, дитя улицы, когда я впервые встретил ее. Мне доставляло удовольствие учить ее держаться, манерам, так как у нее было врожденное чувство одежды. Не стану отрицать всего этого. Но она никогда — никогда! — не привлекала меня как женщина. Но все же я чувствовал ответственность за нее, а после того происшествия, которое случилось из-за моей непростительной беспечности, я сделал все, что было в моих силах, чтобы загладить свою вину. — Он печально улыбнулся. — И, как ты убедилась, она обошлась мне недешево; ведь ее врач рассказал мне, что ожоги были пустяковыми. Она не желала меня видеть, она передавала мне всякие гадости через свою мать. В конце концов мне надоело утешать ее, и когда мадам Морель передала мне, что Туанет больше никогда не захочет видеть меня, я сказал, что разделяю ее чувства.

— Похоже, сейчас она думает иначе. — Рени полностью забыла о том, что когда-то считала, будто Леон неравнодушен к ее сопернице.

— Слишком поздно. Я не хочу больше терпеть ее подлости и вымогательства. Я никогда не возьму ее на работу. — Заметив, что Рени жалеет Туанет, он добавил: — Не надо жалеть ее. Есть масса салонов, где ее примут с радостью.

Леон серьезно смотрел на нее; Рени все еще не до конца верила ему и перевела взгляд на фотографию, висевшую над каминной полкой.

— Но у тебя стоит ее фотография.

Он вслед за ней перевел взгляд на Антуанетту в свадебном наряде.

— Mon Dieu, я совсем забыл, что это она! Рени, любовь моя, я храню эту фотографию только из-за платья. Оно было лучшим из всего того, что я сделал. Ему присуждена первая премия на параде моды в Венеции. Но у нас есть чем заменить ее.

Он взял фотографию и повернул ее к стене, затем ушел куда-то, — как предположила Рени, в спальню — и вернулся с другой, в рамке.

— А эта мне дорога не из-за платья, а из-за человека, — сказал он, устанавливая цветное фото на то место, откуда раньше смотрело лицо Антуанетты. У Рени вырвался изумленный вздох — это была она в том самом парчовом вечернем платье, в котором блистала в зале «Эрмитажа».

— Наш друг Билл Симмонс сделал тогда несколько снимков, — пояснил Леон. — Я попросил его увеличить этот для меня. Много ночей я разговаривал с этим портретом. Я говорил ему все то, что не решался сказать тебе.

— И лишь понапрасну тратил время, — лукаво сказала Рени.

— Это печально, — согласился он. — Но зато сейчас мне не нужно подыскивать слова, чтобы выразить свои чувства.

Он двинулся к ней, но она отступила.

— Я буду и дальше работать у тебя? — спросила она.

— Вот уж нет!

— Но как ты обойдешься без меня и Антуанетты? Ведь тебе нужна модель?

Он неопределенно махнул рукой.

— Какое это имеет значение, с кем у меня будет нечто, гораздо более важное, — жена, которую я обожаю.

Он обнял ее, и в тишине этой комнаты, под тихий плеск Сены за окном, Рени познала упоительный восторг вернувшейся любви.