Элизабет Эдмонсон

Вилла в Италии


Пролог

<p>Пролог</p>

Бандероль из адвокатской фирмы пришла туманным апрельским утром, в раннее время. Она была завернута в жесткую оберточную бумагу, перевязана бечевкой и запечатана красным сургучом.

Почтальон, насвистывая, ввалился в приемную конторы «Хокинс и Холлетт», впуская вместе с собой шквал сырого, холодного воздуха.

— Доброе утро! — бодро приветствовал он пожилую тонкогубую секретаршу.

Мисс Джей холодно и неодобрительно взглянула на него поверх очков.

— Что это? — спросила она, указывая на пакет. Губы ее поджались при виде сургучной печати, украшенной гербом; право же, писатели слишком много о себе понимают. Делопроизводитель перевернула пакет и увидела имя отправителя: «Уинторп, Уинторп и Джарвис».

— Адвокатская контора, должно быть, — высказал предположение почтальон. — Вы что-нибудь учудили? А может, это пикантные мемуары какого-нибудь судьи? Как бы там ни было, распишитесь в получении. Остальная почта будет позже, как обычно.

Прямыми четкими буквами мисс Джей расписалась на бланке и вернула его почтальону. Потом извлекла из ящика стола журнал почтовой корреспонденции и внесла запись. Не успела она закончить, как входная дверь вновь отворилась, впуская свежий порыв студеного ветра и девушку в бобриковом пальто.

— Доброе утро, мисс Холлетт, — ледяным тоном произнесла секретарша и выразительно посмотрела на большие часы на стене. — Вы опять опоздали.

Девушка широко улыбнулась и выскользнула из пальто.

— Всего на пять минут. Такие пустяки, мисс Джей!

— Будьте добры, отнесите этот пакет наверх, к мисс Хокинс. Прямо сейчас.

— Сию секунду! — И опоздавшая помчалась вверх по выстланным коричневым линолеумом ступенькам, перескакивая через две; конский хвостик ее запрыгал из стороны в сторону.

Делопроизводителя передернуло. Конечно, Сьюзи Холлетт — дочь одного из партнеров, но принять такую девушку на службу, пусть даже и на два дня в неделю, было ошибкой.

На втором этаже Сьюзи резко свернула, следуя прихотливому изгибу отполированных перил, и остановилась перед филенчатой дверью с табличкой, на которой жирными золотыми буквами значилось «Мисс Хокинс, директор издательства». Она постучалась и, не дожидаясь ответа, вошла.

— Здравствуйте, мисс Хокинс! Вам пакет.

— Доброе утро, Сьюзи. А почему мисс Джей отправила мне его нераспечатанным? Что это на нее нашло?

— Не имею представления. Просто велела отнести это наверх. По виду что-то важное: шнурок, сургуч.

Девушка задержалась, любопытствуя, а мисс Хокинс тем временем разрезала шнурок и развернула посылку. Внутри оказалась рукопись, а поверх нее — сопроводительное письмо.

Директор быстро пробежала письмо глазами, потом медленно опустила на стол и молча устремила взгляд в окно, высокое, нарядное, с раздвижными переплетами. Вместо струящихся по стеклу дождевых капель и тусклого света промозглого утра перед ее глазами возник залитый ярким солнцем средиземноморский пейзаж. Мысленно она была в Италии, сидела под мраморной колоннадой и, смеясь, поднимала тост за чье-то здоровье в обществе дамы, уже давно не молодой, тем не менее во всех отношениях столь же полной жизни, как и юная Сьюзи.

Она моргнула и потянулась в сумку за носовым платком.

— Что-то не так, мисс Хокинс? Это книга?

— Да, это книга. Мемуары Беатриче Маласпины.

— Какое красивое имя!

— Письмо от адвокатской фирмы, которой было поручено доставить мне эту рукопись после смерти Беатриче.

— Она умерла? Это была ваша знакомая? Соболезную.

— Не стоит. Мне будет ее не хватать, но Беатриче родилась в семидесятые годы девятнадцатого века, так что прожила долгую жизнь. И очень насыщенную.

— Тысяча восемьсот семидесятые… Господи, значит, она дожила почти до девяноста лет. — Сьюзи попыталась прибавить к своим собственным семнадцати годам еще лет семьдесят, но не смогла себе такого представить. — Маласпина была итальянкой?

— Нет, англичанкой, но замужем за итальянцем. Ее собственная семья имела итальянские связи и владела виллой в Италии под названием «Вилла Данте», которую она и унаследовала. Это необычайно красивый дом, волшебный, очаровательнейшее место.

— Откуда вы ее знали?

— Мы познакомились во время войны. Беатриче была неотразимой личностью и вела поразительно интересную жизнь — довольно богемную, в своем роде; тебе бы эта женщина понравилась. Она вращалась в артистических кругах и была знакома с большинством великих живописцев и писателей своего времени. Многие из них являлись ее друзьями, гостили подолгу на «Вилле Данте». Маласпина, как незаурядный человек, стала замечательным организатором. Ее раздражало, что люди так бессмысленно тратят свою жизнь; она часто говорила: «Чтобы изменить жизнь к лучшему, дать ей новое направление, требуется всего лишь хорошенько поразмыслить и вложить немного энергии».

— Звучит занятно.

— Такой она и была.

— А это ее мемуары? И мы их публикуем?

— О да! То, что Беатриче хочет рассказать обо всех этих художниках, будет хорошо читаться, тем более повествование о ее собственной богатой приключениями жизни.

Сьюзи стояла у окна, глядя на унылую, мокрую и скользкую от дождя улицу. Мимо тащилась обшарпанная телега; спина лошади была прикрыта от дождя старой мешковиной, и возница выкрикивал что-то на своем непостижимом лондонском наречии.

— О, забыла вам сказать: когда я входила, поблизости околачивались двое мужчин пронырливого вида. До сих пор еще стоят; глядите, притаились у дома номер девять. Как вы думаете, они здесь что-то вынюхивают?

Оливия поднялась из-за письменного стола и присоединилась к Сьюзи у окна. Одного взгляда вниз было довольно. Она рассмеялась:

— Ты читаешь слишком много триллеров, Сьюзи. Это просто репортеры. Тот, что в твидовом пиджаке, — Джайлз Слэттери из «Скетча», а другой, в неопрятном макинтоше, с камерой, — фотограф.

— Джайлз Слэттери, обозреватель из отдела скандальной хроники?

— Да. Интересно, кого они подстерегают.

— Кого-то знаменитого, наверное?

— Ну что ты? Здесь, в Блумсбери? Сомневаюсь. В любом случае здесь обитают не те знаменитости, на которых охотится Слэттери.


ПУТЕШЕСТВИЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

<p>ПУТЕШЕСТВИЕ</p>
<p>1</p>

Делия Воэн вцепилась в рулевое колесо так, словно ослабить хватку означало бы признать поражение. Ветер усилился до пронзительного оглушающего свиста, налетал яростными порывами, от которых парусиновая крыша автомобиля билась и хлопала, грозя в любой момент улететь.

Двумя часами раньше сделали остановку, чтобы поднять этот самый складной верх, — ветер сорвал у Джессики шляпу, а Воэн едва спасла от той же участи собственный шелковый платок.

— Надо найти какой-нибудь отель, — предложила Джессика. — Погода портится.

Но Делии не хотелось останавливаться. В ее представлении «Вилла Данте» олицетворяла собой пристанище и спасение, тихую гавань в бурю. Конечная точка их путешествия должна была стать чем-то большим, нежели просто местом назначения. Да, это иррационально, однако Воэн твердо решила продолжать путь, несмотря на собственную усталость, терзающий сухой кашель и настойчивые просьбы Джессики проявить благоразумие и укрыться от непогоды.

— Нам осталось всего миль тридцать, разве не дотянем?

— Тогда дай, найду что-нибудь замотать голову. В этой машине сплошные сквозняки, я от воя не слышу собственных мыслей. Когда вернусь в Англию, продам ее и куплю нормальный седан. — Девушка извлекла из сумки шелковый шарф и повязала на голову, крепко затянув под подбородком. — Ладно, поехали, раз тебе так надо.

Двигались медленно, и Делия не меньше Джессики обрадовалась, когда показался указатель с надписью «Сан-Сильвестро».

— Адвокат сказал, надо съехать на дорогу, ведущую к югу, и свернуть сразу же за железнодорожным мостом. Потом все время подниматься в гору, и покажутся ворота виллы.

— Как можно при такой погоде что-нибудь увидеть? — проворчала Джессика.

Но когда они въехали на холм, небеса каким-то чудом на миг прояснились и на фоне грозовых туч проступил силуэт высоких кованых ворот.

— Это бесподобно! — завопила Воэн. В душе ее поднялась необъяснимая волна восторга при виде фасада большого дома в классическом стиле. Потом упоение прошло, и она с силой надавила на акселератор, надеясь при этом, что странные звуки из-под капота не означают, что двигатель сейчас заглохнет.

Девушки подкатили к воротам и остановились. Заглушать мотор Делия не стала.

— На всякий случай, — сквозь шум ветра прокричала она Джессике.

Ворота были закрыты, ржавая цепь обхватывала прутья решетки, удерживая створки вместе. Ветер усиливался с каждой минутой и теперь нес с собой еще и тучи песка, и песок барабанил по матерчатому верху автомобиля.

— Ты уверена, что мы приехали куда надо? — крикнула Джессика. — Нигде нет никаких указателей.

— Мы приехали туда, куда сказал адвокат, и поблизости нет никаких признаков другого жилья. Как ты думаешь, это песок с пляжа? Я не подумала спросить, далеко ли вилла от моря.

— А что, разве на итальянских пляжах красный песок?

— Не знаю. — Пряди волос хлестали Делию по глазам, и она то и дело откидывала их назад, безуспешно пытаясь завести за ухо.

— Там есть звонок?

— Только этот. — Воэн покинула салон и указала на медный колокольчик на одном из каменных воротных столбов.

— Подергай, — предложила Джессика.

Колокольчик издал слабое звяканье, но звук тут же унес ветер.

— Ветер такой горячий. Как будто из пустыни.

— «Данте» или не «Данте» — заезжаем! — решительно отрезала Делия. — А не то проклятая буря нас погребет. Я с ужасом думаю, что будет с мотором твоей машины, если в него попадет песок. Тогда нам совсем крышка.

Она нетерпеливо тряхнула ворота, и у нее вырвался торжествующий возглас, тут же унесшийся вдаль — цепь соскользнула наземь. Очередной порыв ветра распахнул ворота внутрь, и они с грохотом ударились о камни по сторонам подъездной аллеи.

— Берегись! — завопила Джессика, потому что ворота, отскочив, со свирепым визгом понеслись обратно.

Воэн кинулась на левую створку и повисла, озираясь в поисках валуна, чтобы ее подпереть.

— Вон там, в траве! — крикнула Джессика, которая, вернувшись в машину, начала потихоньку подавать вперед.

Делия пинком загнала камень в нужное место, затем распахнула вторую створку и держала ее, пока подруга заводила автомобиль.

Та махала, приглашая в машину, но Воэн подняла цепь и, улучив момент, когда половинки ворот с лязганьем соприкоснулись, просунула ее между прутьями и зафиксировала створки.

— Не хочет держаться! — взволнованно сообщила она, садясь в машину.

— Ворота заботят меня меньше всего, — отозвалась Джессика. — Надеюсь, тут есть кто-нибудь, чтобы нас встретить.

Девушки подъехали к дому, даже не заботясь о том, чтобы мало-мальски в него вглядеться, поглощенные лишь стремлением поскорее укрыть машину и укрыться самим от ужасающего песчаного ветра.

— Это задняя сторона дома! — прокричала Делия. — Посмотри, есть ли, куда поставить машину.

— Есть, вон там. Конюшня. Или это гараж?

— Не важно, главное — укрытие.

Двери сарая со стуком раскачивались взад и вперед, и Воэн потребовались немалые усилия, чтобы удерживать их в открытом состоянии, пока Джессика заводила машину внутрь.

Привалившись к каменной стене, Делия моргала, пытаясь избавиться от песка.

— Какое облегчение спрятаться от этой жуткой песчаной бури.

— Нельзя же век здесь оставаться, — возразила ей спутница. — Как нам попасть в дом?

Делия с удовольствием осталась бы здесь, вдали от ненастья, в тишине, в автомобиле с выключенным двигателем. Каждый нерв тела болезненно гудел. Казалось, ей не под силу сделать даже шаг, но практичная компаньонка чуть не силой вытащила подругу вновь на шальной ветер, который теперь до того усилился, что песок больно сек щеки. А потом вдруг — о чудо! — Джессика обнаружила дверь, открыла ее — и вот они уже внутри, вдали от ветра, жары и песка.

Где бы они ни очутились, но здесь была благословенная прохлада, а воздух годился для дыхания.

Едва успев перевести дух, Делия услышала какой-то звон, грохот и приглушенное проклятие.

— Как ты думаешь, мы в кухне? — донесся издалека голос Джессики. — Тут ставни на окнах, но я не стану их открывать, а то сюда нанесет черт знает чего. К тому же света снаружи все равно почти нет. Но я обнаружила раковину и, кажется, наткнулась на кухонный стол. Ты что-нибудь различаешь?

Делия моргнула.

— У меня до сих пор песок в глазах. — Воэн зашлась в глубоком мучительном кашле. — Черт, кажется, песок набился и в легкие, будь он неладен.

— Погоди.

Послышался звук льющейся воды, и в следующий момент возникшая рядом Джессика принялась отирать ей лицо мокрым носовым платком.

— Не вздумай упасть в обморок.

— Все в порядке, — соврала Делия, у которой на самом деле дьявольски кружилась голова. — Я никогда не падаю в обморок.

— Сядь! — И подруга весьма кстати подпихнула под Делию стул, потому что ноги у той подкашивались. — Зажми голову между коленями. Давай, надо, чтобы кровь прилила к голове.

Дурнота отступила.

— Не пойму, что на меня нашло.

— Это все твой бронхит. Он тебя изнурил, а еще этот ветер с песком… Вряд ли полезно им дышать. Хорошо бы тебе выпить стакан воды, но я бы не стала ничего пить из этого крана. Ну как, уже лучше? Тогда пойдем посмотрим, есть ли кто в доме.

Однако в доме никого не было. Подруги двигались через погруженные во мрак комнаты, слыша завывания ветра. Ставни на окнах дребезжали, где-то хлопала на ветру дверь или окно.

— Никого. Дом пустует.

— Но недолго, — отметила Делия, проведя пальцем по мраморной столешнице и затем разглядывая его в скудном свете, сочащемся сквозь ставни. Пыли не было.

— Как ты думаешь, тут всегда так ветрено?

— Я думаю, это сирокко. Мы проходили это в школе, мисс Пертинакс нас учила, разве ты не помнишь? Она вела у нас географию и была помешана на природных катаклизмах. На наводнениях, приливных волнах, ураганах и пагубных европейских ветрах. Рассказывала о фене,[1] сводящем людей с ума, о французском мистрале[2] и слепящем сирокко, который дует из пустыни в средиземноморскую Европу, неся с собой пол-Сахары.

— Как, скажи на милость, тебе удается все это помнить?

— Ветры — это поразительно. Ты ничего не помнишь, потому что никогда не придавала значения географии, а домашнюю работу за тебя делала я.

— Зато я делала за тебя математику, — ответила Джессика. — А этот сирокко часто случается?

— Довольно редко, по-моему.

— Тогда почему ему понадобилось дуть именно в день нашего приезда?

— Фатум, — пожала плечами Делия. — Гнев богов.

— Тут должно быть электричество; повсюду выключатели, но, когда я их нажимаю, ничего не происходит.

— Отключена вся сеть, а может, питание идет от генератора.

— По-моему, теперь самое время хорошенько здесь все обследовать. Где-нибудь просто обязаны быть масляные лампы или свечи. А если пыль вытерта, то, возможно, в доме есть и еда. И винный погреб. Это безопаснее для питья, чем вода. Ты оставайся здесь, а я поищу какой-нибудь фонарь.

Делия мало что различала в окружающей обстановке, хотя смутно угадывалась какая-то колонна, и, судя по фактуре камня под рукой, скамья, на которой она сидела, была мраморной.

Вернулась Джессика, неся в высоко поднятой руке свечу; дрожащее на сквозняке пламя отбрасывало маленькие тени. Стало видно, что они находятся в большой комнате — мраморный пол, колонны с каннелюрами, громадные двери в классических архитравах.

Делия вдруг испуганно вздрогнула. На нее смотрели какие-то лица: девочка, выглядывающая из-за двери, женщина в ниспадающих одеждах, с лирой в руке… Неужто галлюцинации?

— О Боже! — вздрогнула Джессика, изумленная не меньше. — Какого черта?..

Воэн приблизилась, чтобы рассмотреть получше.

— Это просто обман зрения, тромплей.[3] Люди, эта дверь, колонны — все они нарисованы. Поразительно!

— Слава Богу, — выдохнула подруга. — А то я здорово испугалась: подумала, что в комнате полно людей. Как бы там ни было, есть хорошая новость — я обнаружила буфет с едой и бутылку вина, а на полу — бутылки с водой. И еще есть масляная лампа; посмотрим, удастся ли мне ее зажечь.

— Ты знаешь, как устроена масляная лампа? Я знаю, так что давай сюда. — Делия опустилась на мраморную скамью, поставила лампу рядом и сняла стеклянный абажур, чтобы добраться до фитиля. — Мы пользовались ими в Солтфорд-Холле, когда в войну отключалось электричество.

Затем путешественницы вернулись в кухню, где сели за дочиста вымытый стол и поужинали оставленными хлебом, сыром и холодным мясом. Подкрепив силы пищей и бокалом вина, Делия зевнула.

— Ну и день. Я совершенно вымотана. Сейчас нам нужен только сон. Спальни должны быть где-то наверху, так что идем наверх.

Джессика убрала остатки еды в буфет.

— Посуда подождет до завтра. Кажется, где-то там я видела лестницу, в конце зала с настенными росписями.

Подруги поднялись на галерею, откуда попали на широкую площадку, куда выходило несколько широких, отполированных до блеска дверей. Открывая их поочередно, они обнаружили четыре комнаты, готовые к приему гостей: с застеленными кроватями и чистыми полотенцами в ванных над умывальниками.

— Похоже, нас ждали, — промолвила Делия.

— Кого-то ждали, во всяком случае. — Джессика по-прежнему не была уверена, что они попали в нужное место. — Что, если мы проснемся и обнаружим, что находимся на «Вилле Ариосто» или «Вилле Боккаччо»?

— В таком случае наши хозяева удивятся. Неважно; мы здесь, и здесь останемся. А если среди ночи появится претендент на мою комнату, пусть он или она проваливает ко всем чертям и спит где-нибудь в другом месте.

— Не могу представить такого сумасшедшего, чтобы путешествовал под этим ветром.

— Беру себе эту комнату, а ты — соседнюю. Забирай масляную лампу, я возьму свечу.

Из того, что Воэн смогла разглядеть при тусклом освещении, получалось, что она находится в просторной и величественной комнате. Такие покои должны были принадлежать хозяину или хозяйке дома. Возможно, ей было вовсе не по чину здесь находиться, но путешественница слишком хотела спать, чтобы этим озаботиться.

Кровать имела затейливое, тонкой работы изголовье, и на нем в мерцающем, призрачном свете Делия разобрала переплетенные инициалы «БМ».

— Беатриче Маласпина, — произнесла она вслух. — Вот я и здесь, на «Вилле Данте». Зачем же я вам понадобилась, хотелось бы знать?

<p>2</p>

И впрямь до прошлой недели Делия ничего не слышала ни о Беатриче Маласпине, ни о «Вилле Данте». Она сидела в своей лондонской квартире, когда раздался свисток почтальона, за которым последовало звяканье клапана почтового ящика и глухой стук — доставленная корреспонденция упала на коврик перед дверью.

Делия вышла в маленькую прихожую и подняла почту. Коричневый конверт от электрической компании. Белый конверт с рукописным адресом. Она сразу узнала, от кого — буйные каракули ее агента Роджера Стейна узнавались безошибочно. У Воэн упало сердце. Импресарио писал только тогда, когда хотел сообщить что-то неприятное; в ином случае звонил по телефону, со своим небрежно-покровительственным «Делия, дорогая моя девочка…».

А это что такое? Длинный конверт. Определенно письмо от адвоката — почему-то именно юристы чувствуют потребность пользоваться почтовыми принадлежностями нестандартного размера. Она перевернула конверт. Письмо от Уинторпа из адвокатской конторы «Уинторп, Уинторп и Джарвис», давних поверенных их семьи — во всяком случае, поверенных ее отца; к ней самой они теперь отношения не имели.

Неужели отец теперь общается с ней через адвокатов? Неужели дело зашло так далеко?

Делия закашлялась и чертыхнулась, испытав внезапную острую боль в груди. Она отнесла почту в кухню и положила на стол. Затем подошла к плите и включила газ под чайником. Кофе прочистит легкие и даст силу распечатать письма.

Воэн стояла к окну спиной и потому не видела силуэта за стеклом.

Джессика постучала в окно — сначала тихонько, затем погромче. Делия резко обернулась, застыла на миг в тревожном изумлении, потом облегченно выдохнула. Поспешив к окну, отодвинула вверх раму и втащила подругу через подоконник. Маленькая черная, с подпалинами, собачка вспрыгнула следом, волоча за собой поводок.

— Ради всего святого, Джессика, у меня чуть инфаркт не случился! — выдохнула хозяйка, подхватывая поводок и отцепляя от ошейника. — Зачем, скажи на милость, тебе понадобилось лезть по пожарной лестнице?

— Знаешь, что я тебе скажу: просто чудо, что грабители не шастают к тебе днем и ночью. Это абсолютно несложно.

— Есть аварийная сигнализация, которую я включаю на ночь и когда выхожу из дому, — ответила Делия. — Она зверски ревет, как воздушная сирена. Хорошо, что она не была включена, иначе ты свалилась бы от страха. О Боже! Догадываюсь, почему ты пошла с черного хода. Репортеры?

Джессика кивнула.

— Здесь?

— Установили наблюдательный пункт со стороны улицы, двое, можешь представить? Они знают, что ты моя подруга. Честное слово, неужели им больше нечем заняться, как только повсюду за мной ходить!

Делия пошла в гостиную, обогнула рояль «Шидмайер», занимающий почти все свободное пространство, и взглянула вниз, на площадь.

— Ты права, они здесь. Какая беспардонность — даже не позаботились притаиться или замаскироваться. Соседи будут жаловаться, указывая на то, что это фешенебельный район.

— А он фешенебельный?

— Нет вообще-то, иначе я не могла бы позволить себе здесь жить. Респектабельный — вот что они имеют в виду. Но что с тобой? Ты едва стоишь на ногах. Вижу, что твой кошмарный муж так и не соглашается дать тебе развод. Что он выкинул на сей раз?

— Разве ты не видела газет?

— Нет. Опять этот грязный Джайлз Слэттери?

— Нет, хотя он среди тех репортеров, что околачиваются у твоего парадного. Нет, я имею в виду важную новость — о ней кричат «Тайме» и другие серьезные газеты. Ричи назначен замминистра иностранных дел.

— Черт! Это еще сильнее привяжет его к респектабельному браку, не так ли?

Делия была давнишней и самой близкой подругой Джессики, а также единственным человеком, кто знал и понимал ее затруднительное положение, чьим советам она доверяла. Несмотря на то, что по жизни обе шли разными дорогами и муж Джессики, Ричард Мелдон, не любил Делию почти так же сильно, как и она его, молодые женщины оставались закадычнейшими из подруг. Если у Джессики были неприятности, она неизменно обращалась к Воэн за прибежищем, советом, утешением. И поскольку Делия не имела привычки смягчать выражений — за правдой.

— Когда он возвращается из Гонконга?

— Один из репортеров перед моим домом кричал что-то о следующей неделе. Из-за нового назначения, как ты думаешь? Или просто сыт по горло Китаем?

Мелдон в изнеможении бросилась на большой удобный диван, собачка прыгнула следом и примостилась под боком.

Гостиная Делии была похожа на свою хозяйку: экзотическая, преувеличенно-театрализованных размеров, полная ярких красок и художественного беспорядка. Воэн, ростом выше Джессики и с более роскошными формами, любила смелые цвета в одежде и в окружающей обстановке, и сегодня на ней были огромный бесформенный алый джемпер, красные кеды и крупные цыганские кольца в ушах.

Сейчас она смотрела на подругу со смесью тревоги и нежности. Та и сама прежде любила ярко одеться, предпочитая голубые и зеленые тона, которые лучше всего подходили к ее серебристо-светлым волосам и синим глазам на узком лице наследницы Плантагенетов. Но со времени замужества она делалась все более и более бесцветной, прячась за верблюжьими и бежевыми тонами, ни один из которых не соответствовал ни ее природным краскам, ни характеру.

— Ну, выкладывай: что еще говорил чертов репортер?

— О, спрашивал, переедет ли муж ко мне в Челси.

Когда Джессика со скандалом вырвалась из супружеского гнезда в Мейфэре, она переехала в крохотный домик в Челси, принадлежавший ее друзьям, уехавшим за границу, и Делия знала, какой счастливой чувствовала себя подруга в этом доме, не оскверненном присутствием ненавистного супруга.

Они молча переглянулись.

— Ты можешь переехать сюда, ко мне. В любое время. Ты и Хэрри.

Пес Джессики, названный так, потому что был куплен в «Хэрродз», являлся свадебным подарком от Делии.

— Чтобы рядом с тобой был кто-то, кто тебя любит, — с беспощадной проницательностью определила тогда Воэн.

Ричи невзлюбил собачку с первого взгляда.

— Это что, какая-то полукровка?

— Это хилер, пастушья собака.

— Как-как? Никогда о такой не слышал.

— Они родом из Ланкашира. Хватают коров за пятки.

— Если ты способна поверить в такую чепуху, то поверишь всему. Что за нелепый хвост бубликом? Почему ты не обратилась ко мне? Я бы купил тебе пристойную собаку.

— Спасибо. Хэрри — само совершенство.

Делия знала, что Ричи не из тех, кого легко не пустить туда, куда он стремится. Похоже, дом в Челси скоро перестанет быть безопасным убежищем для Джессики.

— Почему Ричард не может понять с полуслова? — досадливо бросила Воэн. — Почему не хочет принять, что брак распался, что был ошибкой?

— О чем ты говоришь? Ричи неспособен совершить ошибку.

У Делии имелось свое мнение на этот счет, и она его не скрывала. Мелдон сам по себе был ошибкой природы, и блестящий послужной список военного летчика, аса британских ВВС, великолепие оратора, приведшее его в парламент, умопомрачительная красота, богатство, связи, влиятельность не отменяли того факта, что, в сущности, он был «самое настоящее дерьмо».

— Я это знаю, и ты знаешь, — отвечала подруга. — Но видимость совсем другая, потому я в глазах общества — демон в женском обличье, раз хочу его оставить. Мой любящий супруг такой замечательный, как можно желать с ним развестись?

— Тебе не повезло, что пресса кормится из его рук. Ты знала, что они с Джайлзом Слэттери давние приятели? Вместе учились в школе.

Делия заметила вспышку тревоги в глазах подруги — в которых всегда читалось, если была задета ее чувствительная струнка.

— Понятия не имела. Вот уж дьявольский альянс! О Боже, ты считаешь, это Ричи натравил на меня Слэттери? Специально, чтобы помучить?

— Я могу такое предположить. Это хороший способ держать тебя в поле зрения, оставаясь при этом в стороне.

— Мне необходимо как-то от него отделаться. Уехать за границу. Как думаешь, репортеры за мной туда не последуют?

— Каким образом? Разошлют поисковые партии но всему континенту? Не такая уж ты важная шишка.

— Я вообще не хочу быть никакой шишкой. Ох, и почему я только тебя не послушалась? Послушалась бы — не была бы сейчас в таком тупике.

* * *

Делия так и не смогла толком уразуметь, зачем Джессика вышла замуж за Ричарда Мелдона. На первый взгляд, казалось, это был идеальный выбор, но для человека, знавшего Джессику так хорошо, как она, этот брак был заранее обречен. Ее реакция на весть о том, что подруга обручилась с Ричи, походила на шок после ледяной воды.

— Выйти за этого человека? Джессика, ты шутишь! Поди прими холодную ванну или садись на первый попавшийся корабль до Южной Америки — все, что угодно, лишь бы прийти в чувство.

— А что такого плохого в Ричи? Он красив, успешен…

— И богат. Скажи, Мелдон влюблен в тебя или в то обстоятельство, что твой род уходит корнями на девять веков вглубь? А как насчет его пристрастия к зрелым женщинам?

— Каким еще зрелым женщинам?

— Такова репутация твоего жениха. Конечно, он об этом не распространяется, но я слышала от Фанни Арбэтнот, что…

— Фанни — зануда и сплетница, и всегда была такой.

— Возможно, но она гостила у каких-то знакомых на юге Франции, и твой Ричи тоже был среди гостей. Так вот, Мелдон проводил изрядную часть времени в обществе Джейн Хинтон, которая, вероятно, лет на двадцать его старше. Фанни говорит, он вообще этим славится.

— К твоему сведению, мне наплевать. Мое прошлое — это мое прошлое, и то же самое относится к нему. Ни он, ни я не идем к алтарю девственными и невинными, так почему меня должно заботить, с кем он спал до меня?

— Тебя должно заботить, с кем твой муж будет спать после, — пробормотала под нос Делия.

— Сделай мне коктейль, — попросила Джессика. — Покрепче.

— Ты стала многовато пить.

— Помогает обуздывать бесов…

— Да, жаль, что ты вообще вышла за этого проклятущего человека. Я до сих пор не понимаю, как тебя угораздило пойти на такую глупость. Как будто друзья тебя не предупреждали.

— Что поделаешь, в этом я вся. Вот ты: когда попадаешь в переплет, то умудряешься как-то вывернуться, верно? А мне приходится, в конечном счете, мириться с последствиями.

— Ричи больше, чем просто переплет.

— К несчастью, да. А брак — Господи, какая это была грандиозная ошибка! Несколько слов, произнесенных в присутствии духовного лица, и бац! — ты уже в цепях.

— Он по-прежнему непреклонен относительно развода?

— Конечно, непреклонен. И слышать о нем не желает, просто заглушает меня криком. Мне всегда казалось, что развод — вещь довольно простая. Разве ты не думала так же, как и я, что благородный человек просто сматывается на денек в Брайтон, чтобы там его застукали в гостинице в постели с горничной — или кому он там заплатит за эту услугу, — и дело в шляпе! Через полгода ты свободная женщина.

— Только Мелдон не совершит такого благородного поступка.

— А разве Ричи вообще совершал хоть раз в жизни что-нибудь благородное?

Подруги перенесли военный совет на кухню, где Делия спасла едва не убежавший кофе, и уселись по обеим сторонам кухонного стола, а у их ног приютился Хэрри.

— Насчет заграницы не такая уж плохая мысль, — задумчиво проговорила Воэн. — Куда ты могла бы поехать? Это должно быть какое-то место, где Ричи не сможет тебя выследить. Мудреная задача, потому что, даже если забронируешь номер в недорогом пансионе в какой-нибудь отдаленной французской деревушке, все равно придется заполнять полицейские бланки. А что будет известно властям, сможет узнать и Ричи.

— Знаю. Боже, что я натворила! — Джессика уронила взгляд на стол. — Ты не распечатала письма. Это я ворвалась и отвлекла тебя.

— Вряд ли в них есть что-то важное. Счет за электричество, стенания моего агента и письмо от адвоката. — Воэн закашлялась, и Джессика молча поднялась и принесла ей воды.

— Вижу, ты так и не избавилась от своего бронхита.

— Нет, привязался намертво. Отвратительная погода не способствует выздоровлению, и мне ничего не остается, как только ждать, пока ситуация не прояснится, что, по мнению специалистов, непременно когда-нибудь произойдет.

— Значит, ты была у специалиста?

— Конечно, была. Все мы, певцы, при первых признаках боли в горле или легочной инфекции устремляемся к своему любимому лекарю.

Делия как оперная певица в свои двадцать семь лет была слишком молодой для по-настоящему крупных ролей, но считалась восходящей звездой и имела контракты с Глайндборнским оперным фестивалем, с театром «Сэдлерс-Уэллс», с королевским театром «Ковент-Гарден», а также ожидала грядущим летом дебютного выступления в Зальцбурге.

— Наверняка стенает насчет Зальцбурга. — Воэн с явной неохотой вскрыла письмо от импресарио. — Ну да, так и есть. «Было бы роковой ошибкой для артиста создать себе репутацию человека необязательного…», «могу ли я указать ему точную дату, когда буду в достаточной степени…». — Она скомкала письмо. — А это от адвокатов отца, — продолжила Делия. — Бог ведает, что он еще выдумал.

Она оторвала от конверта узкую полоску и извлекла одинокий листок бумаги.

— Что это? — Делия вновь приподняла со стола конверт. Да, адрес ее, а письмо начиналось словами: «Уважаемая мисс Воэн». Под приветствием заглавными буквами было напечатано: «НАСЛЕДСТВО ПОКОЙНОЙ БЕАТРИЧЕ МАЛАСПИНЫ».

— Что такое? — спросила Джессика. — Плохие новости?

— Нет, — пожала плечами Делия, передавая подруге письмо.

— Кто эта Беатриче Маласпина? Она была твоей крестной матерью или кем-то еще?

— Понятия не имею. Никогда о ней не слышала. Хозяйка и гостья недоуменно уставились друг на друга.

— Как странно, — пробормотала Джессика. — И тем не менее она, судя по всему, оставила тебе какое-то наследство, а иначе — зачем письмо? Как они там пишут — зайти к ним в офис «в ближайшее удобное для вас время»? Как волнующе! Переоденься и отправляйся.

Делия не имела ни малейшего желания отправляться в офис Уинторпа из адвокатской фирмы «Уинторп, Уинторп и Джарвис» по адресу: Линкольнс-Инн-Филдс, — о чем и заявила Джессике. Но та не стала ее слушать, и полчаса спустя Делия уже сидела в такси, закутанная в широкое алое пальто.

— Похоже на плащ матадора, — заметила Джессика, — зато превосходно для защиты от холода.

Она же заставила подругу замотать голову шалью и настояла на такси.

— Идти пешком с таким кашлем? Конечно, нет, и не забудь обратно вернуться тоже на такси. И как можно скорее; я буду умирать от любопытства, пока не узнаю, в чем дело.

Делия взошла по крутой, плохо освещенной лестнице в угрюмый офис адвокатской конторы «Уинторп, Уинторп и Джарвис», где на нее неприязненно уставился клерк.

— Совершенно не обязательно так на меня смотреть. Мне нужно поговорить с мистером Уинторпом. Пожалуйста, скажите ему, что пришла мисс Воэн. Нет, я не записана, но убеждена, что он меня примет.

— Я не уверен, есть ли…

— Просто скажите ему, что я здесь.

Клерк нехотя скрылся за темной дверью, с тем чтобы вернуться через несколько мгновений и, еще более неохотно, проводить посетительницу в красивую, обшитую панелями комнату, личный кабинет Джосайи Уинторпа, старшего партнера.

Адвокат приветствовал Делию с формальной, холодной учтивостью, которая ее возмутила. Законник и прежде никогда не выказывал особой теплоты, но ведь, в конце концов, он знал ее еще ребенком и было совсем не обязательно обращаться с ней как с каким-нибудь клиентом-преступником. «Черт бы его побрал! — подумала Воэн. — Я понимаю, что на его вкус лучше бы меня вообще здесь не было, но мог бы и не демонстрировать это в открытую».

— О`кей, — намеренно небрежно бросила певица и увидела, как старика передернуло от сленга, столь неуместного в этой обстановке, где каждое слово имело вес и значение. Потом размотала шаль и тряхнула головой, расправляя темные волосы, прежде чем опуститься на жесткий деревянный стул с подлокотниками, который пододвинул ей хозяин кабинета. Неудобный стул, гарантирующий, что нежелательный клиент здесь не задержится.

— Выкладывайте. Кто такая эта Беатриче Маласпина и какое отношение она имеет ко мне?

<p>3</p>

С восторженным вниманием слушала Джессика отчет подруги о визите к адвокатам. Делия сидела на вертящемся табурете у рояля, тем временем как подруга расположилась на софе, с Хэрри под боком.

— Так значит, адвокат утверждает, что им о ней ничего не известно? Но они же ее представляют, поэтому должны знать.

— Уверена, что не знают. По выражению лица мистера Уинторпа чувствовалось, что для него самого это в высшей степени необычно. Заметь, его и в лучшие моменты не назовешь болтливым человеком; он из тех юристов, которые стараются сказать как можно меньше, будто каждое слово денег стоит. Очевидно, инструкции поступили от итальянских адвокатов, а эти — просто посредники.

— Ты уверена, что здесь нет никакой связи с семьей? В конце концов, Уинторп — поверенный твоего отца, не так ли? И они очень консервативная фирма. Посмотри, как адвокаты со мной обошлись; они не станут представлять случайного человека с улицы.

— Я спрашивала его, но он только еще больше замкнулся, поджал губы и сказал, что его фирма ведет дела и распоряжается имуществом великого множества клиентов. Что в достаточной степени верно.

— Ты не собираешься спросить родителей об этой Беатриче? Им известно о «Вилле Данте»?

— Нет. Мать точно не знает — она терпеть не может всех иностранцев. А с отцом у нас сама знаешь какие отношения. Мы не разговариваем больше года, и я не собираюсь вступать с ним в контакт по поводу этого.

— Пора бы, конечно, твоему отцу взглянуть правде в глаза и осознать, что ты уже выбрала себе карьеру и вполне в ней преуспеваешь. Что он уже не сможет втянуть тебя в семейный бизнес, как бы того ни хотел.

— Отец никогда не видит того, чего не хочет видеть. Однако если бы ему стало известно о завещании, уж он вытянул бы из Уинторпа и итальянских адвокатов все факты. Или поручил бы это своему до ужаса квалифицированному секретарю с очками в роговой оправе. А потом, узнав, что я собираюсь в Италию, захотел бы все это организовать. Самолетом? О нет — слишком дорого. Он разложил бы перед собой все континентальные расписания, чтобы найти самый дешевый маршрут, и в результате я катила бы через Альпы на каком-нибудь старом автобусе.

Бережливость лорда Солтфорда была слишком хорошо известна Джессике, чтобы она решилась спорить с Делией на этот счет.

— И он никогда не упоминал ни о какой Беатриче Маласпине. Не вижу причин, почему отец должен ее знать.

— Может, все это какой-то трюк, чтобы тебя заманить? Вдруг твой сверхреспектабельный мистер Уинторп тайный работорговец?

— И я окажусь на корабле, на пути в Буэнос-Айрес, в деревянном ящике? О, очень правдоподобно!

Джессика задумчиво поигрывала кисточкой от диванной подушки.

— Ты действительно собираешься поехать в Италию? Последуешь распоряжениям покойной Беатриче Маласпины и отправишься на «Виллу Данте»?

— Не знаю. Соблазнительно, и должна признаться, меня эта история заинтриговала.

— Что, если она завещала тебе эту самую «Виллу Данте» и прочее состояние?

— Итальянцы завещают имущество только родственникам, всегда. Разве что какое-нибудь ювелирное украшение — брошь или кольцо. Только с какой стати? Почему мне?

— И зачем заставлять тебя тащиться в Италию за брошкой? Нет, кем бы она ни была и по какой бы причине ни пожелала, чтобы ты отправилась в Италию, это должно быть что-то важное. А единственный способ все узнать — туда поехать. Разве ты когда-нибудь простишь себе, что упустила такую возможность?

— Могу сказать с уверенностью: мистеру Уинторпу не нравится эта тайна. У него был такой вид, словно он унюхал что-то неприятное своим длинным носом.

Джессика, встрепенувшись, села.

— Почему бы нам не поехать вместе? Меня как раз устроит вылазка за границу, а тебе будет полезно убраться подальше от этих мерзкого нескончаемого тумана, дождя и ветра. — Она помолчала. — Нет, наверное, тебе сейчас не до этого. Вряд ли удастся сбежать при всех репетициях, выступлениях и прочем. Вот что значит строить успешную карьеру.

Делия уронила руки на клавиши рояля, взяла двумя пальцами несколько нот из детской песенки «Ты мигай, звезда ночная», а потом заговорила, с отсутствующим видом наигрывая ее затейливую мелодию:

— Вообще-то говоря, я как раз подумываю о том, чтобы взять небольшой отпуск. Могу не начинать репетиции еще несколько недель. Пока все довольно неопределенно. Из-за этого моего кашля. А в Италии погода может оказать благотворное воздействие.

Мысли Джессики сразу приняли практическое направление.

— Как туда лучше добраться? Наверное, мы могли бы полететь до Рима, но тогда за нами увяжутся проклятые репортеры, и Мелдон непременно узнает, где я нахожусь.

— Давай поедем на машине. Ты ведь не оставила свой автомобиль перед домом Ричи? Путь, конечно, неблизкий, но мы могли бы вести машину по очереди, а по словам адвокатов, я не опоздаю, если буду там к концу месяца.

— А разве не требуется массы согласований и формальностей, если едешь за границу на машине? Это ведь не то что прибыть в Дувр, а потом вскочить на ближайший паром, верно? Существуют такие вещи, как страховка, виза и всякие другие формальности, когда хочешь пересечь Ла-Манш на машине. — Джессика знала, что, если она только приблизится к турагентству или Королевскому автомобильному клубу, ищейки сразу же возьмут след. — О Господи, — проговорила она со вздохом. — Почему все в моей жизни теперь так сложно?

— У меня есть знакомый, который работает у «Томаса Кука»,[4] — вспомнила Делия. — Майкл все для нас уладит. Какой номер твоей машины?

Воэн записала продиктованные цифры.

— Мы должны сделать все, не привлекая внимания, не то репортеры сядут нам на хвост. Но как выехать незаметно, если пресса расположится лагерем у нас на пороге? Они ведь должны знать твою машину.

— Знают, конечно. Я в последнее время повсюду езжу на такси, чтобы сбить их со следа. Как жаль, что мы не можем взять такси до Италии. Может, взять машину напрокат, как думаешь?

— Чтобы ехать за границу? Вряд ли это получится. Нет. Кто обслуживает твою машину? Местная автомастерская? Ты можешь им доверять?

— Разве я могу доверять хоть кому-нибудь?

— Придется довериться, ничего не поделаешь. Вели им забрать машину от твоего дома. Если репортеры станут выспрашивать, пусть скажут, что требуется кое-какой ремонт, потому что в выходные ты едешь на север Англии.

— А к тому времени мы можем быть уже во Франции.

— Если Майкл проявит оперативность — да.

<p>4</p>

— Входить и выходить из дома через окна — могла ли я такое представить? — усмехнулась Джессика, в очередной раз не без труда забираясь в квартиру Делии через кухонное окно. — Надеюсь, моя приходящая домработница завтра накрепко запрет все замки.

— А твоя приходящая знает, куда ты едешь?

— Нет. Думает, что в гости к родителям, в Йоркшир. Обещала присматривать за Хэрри в мое отсутствие. Знает, что он дерется с мамиными собаками, поэтому не удивилась, что я не беру его с собой. Ты упаковалась? Вот этот чемодан — и все?

— Я привыкла путешествовать налегке, — ответила Делия, пытаясь уложить вдоль стенки чемодана нижнюю юбку.

— Дай сюда. Ей-богу, учитывая как много ты путешествуешь, могла бы научиться паковать чемодан.

— Как бы я ни старалась, все выходит скомканным. Джессика быстрыми, опытными движениями заново упаковала вещи в чемодан.

— Вот смотри: уйма места, если укладывать правильно. — Она закрыла крышку и щелкнула замками. — Готова?

— Нам и впрямь необходимо спускаться по пожарной лестнице? Думаю, никто не будет караулить ночью у парадной двери.

— Они знают, что я гощу здесь; тебе не приходит в голову, что газетчики могут шпионить из какой-нибудь припаркованной машины с затемненными стеклами? Мы не можем рисковать.

Подруги стащили чемодан Воэн по металлической пожарной лестнице, при этом Джессика вздрагивала и морщилась при каждом звуке. Черный ход из квартиры вел на тихую улицу, застроенную домами в викторианском стиле. В воздухе стояла легкая морозная дымка, и Делия начала кашлять.

— Перестань, разбудишь всех соседей.

— Не могу. Где ты оставила машину?

Зеленый гоночно-спортивный «эм-джи» Джессики был припаркован на углу тихой безлюдной улицы; пейзаж оживлял лишь полосатый кот, кравшийся домой после проведенной на крыше бурной ночи. Подруги втиснули чемодан Делии рядом с чемоданом Джессики, хозяйка машины села на водительское сиденье и вставила ключ в замок зажигания.

— Там, в отделении для перчаток, есть дорожный атлас. Держим путь к Дувру?

— Нет, в графство Кент, на лиддский аэродром. Я буду тебя направлять. Мы перекидываем машину по воздуху во французский Ле-Туке. Дорого, но оно того стоит. У газет в аэропортах есть свои внештатные корреспонденты, но они не станут волноваться из-за какого-то маленького взлетного поля. И они не ждут, что ты покинешь страну, коль скоро собралась в Йоркшир.

<p>5</p>

Уже занимался рассвет, когда усталые Делия и Джессика преодолевали последние мили на пути к аэродрому. Он оказался скорее просто посадочной площадкой, где их встретил человек, похожий на бывшего офицера британских ВВС, и Мелдон испуганно шепнула подруге:

— Будем надеяться, что он не знаком с Ричи.

На взлетно-посадочной полосе ждал самолет с пузатым фюзеляжем и короткими, массивными крыльями. Немногословный механик взял у Джессики ключ и повел «эм-джи» по пандусу, прямо в темное чрево воздушного грузовика. Потом, гремя тяжелыми башмаками, сбежал по пандусу и повел пассажирок к шаткой лестнице, приставленной к боку самолета.

— Да, это не назовешь путешествием класса люкс, — обронила Делия, пригибаясь, чтобы войти в салон. Путешественницы сели на одну из двух скамеек, расположенных по обеим сторонам вдоль фюзеляжа. Напротив них читал газету мужчина в сером костюме, а рядом с подругами сидели двое сонного вида французов, которые пожелали им доброго утра. Один из них курил французскую сигарету, наполнявшую небольшое пространство крепким дымом.

Самолет с громыханием неуклюже покатил по взлетно-посадочной дорожке и с натугой поднялся в воздух. Двигатели гудели слишком громко, вести беседу было трудно. Воэн извернулась и посмотрела в маленький иллюминатор. Она увидела вращающийся пропеллер, а внизу — белые гребешки на серых волнах. Летели низко над Ла-Маншем — так низко, что, когда приблизились к французскому берегу и пролетали над рыбацкой лодкой, пробирающейся в гавань, Делия разглядела лица мужчин у румпеля.

Полет занял всего полчаса, и к середине утра, подкрепившись крепким черным кофе, подруги покинули Ле-Туке и поехали по прямым французским дорогам к Парижу. В воздухе висел еще не растаявший легкий туман, и было ничуть не теплее, чем в Англии, но островитянкам казалось, что они приземлились в каком-то совершенно новом мире.

— О, какое облегчение удрать и оказаться в безопасности! — проговорила Джессика. — Я так тебе благодарна. Надеюсь, ты сказала правду насчет своей работы?

— Да. Ты же меня знаешь, я профессионал. Если бы не могла распорядиться этим временем по своему усмотрению, я бы так и сказала, хоть ты и моя давняя подруга.

Мелдон бросила взгляд через плечо. Дорога, обрамленная двумя аккуратными рядами платанов, уходила вдаль: оживлял ее только одинокий велосипедист в берете, с чувством накручивающий педали.

— Перестань озираться, — бросала Делия. — Никто за нами не следит. В ином случае мы к этому моменту уже знали бы. Или думаешь, Джайлз Слэттери погонится за тобой замаскированный под французского велосипедиста?

— Можешь шутить, но ты и не представляешь, какими настырными бывают эти мерзкие penopfepbi.

— Ты говорила кому-нибудь, что мы едем во Францию?

— Только мистеру Фергюсону, своему адвокату. Я думаю, в этом нет ничего плохого, как считаешь?

— Если только он не проболтается каким-нибудь репортерам.

— Не проболтается, — с уверенностью кивнула Джессика. — Не такой это человек.

— А какой? Он собирается надавить на Ричи?

Фергюсон удивил Джессику в первый же ее визит в контору. «Уинторп, Уинторп и Джарвис» отказались представлять ее интересы, испытывая неприязнь к бракоразводным делам, и порекомендовали мистера Фергюсона из Королевского суда.

— У него репутация юриста, умеющего урегулировать такие дела, — проинформировал мистер Джарвис.

Низенький, коренастый Фергюсон радикально отличался от мрачного Джарвиса, и не только как юрист. Никаких серых брюк в полоску и черного пиджака. Вместо этого адвокат носил мятый серый костюм, знававший лучшие дни, имел пристрастие к броским галстукам и, по твердому убеждению Джессики, никогда не носил шляпу-котелок.

— Ушлый тип, — усмехнулась леди Мелдон. — Но абсолютно прямой и откровенный. Сказал, что разводов по обоюдному согласию не существует, хотя после войны и пытались провести соответствующую реформу. Политики ни за что не хотят идти на это. Слишком рискованно для стабильности семейной жизни. Поэтому должны быть основания.

— Например, адюльтер.

— Или моральная жестокость, или недопустимое поведение. На самом деле разве это не сродни адюльтеру? Или умопомешательство.

— Ты же говорила, что Ричи ненормальный.

— Так-то оно так, но ни один судья ни на секунду этого не признает. Потом, еще есть такая причина, как оставление супруга.

— Ну вот, ты же его оставила.

— Это не считается, если оставленный не захочет вчинять иск. А он не хочет.

— Есть еще что-нибудь?

— Изнасилование, содомия, скотоложство, — рассмеялась Джессика. — Можешь себе представить старого зануду Джарвиса, произносящего в моем присутствии такие слова?

— Ричи тебе изменял? Нарушал супружескую верность?

— Да.

— Тогда у тебя есть основания.

— Не такие, чтобы я могла их использовать!

Джессика наотрез отказалась представить мистеру Фергюсону какие-либо подробности этого дела.

— Говорят, никогда не лги своему адвокату и своему бухгалтеру. — Делия бросила на подругу быстрый проницательный взгляд.

— Я и не лгу. Просто говорю — да, он нарушал супружескую верность. И — нет, третье лицо я не могу назвать.

— Жаль. Конечно, любой судебный иск с твоей стороны, особенно такой, который может быть оспорен, тотчас выплеснулся бы на страницы газет. Так что если не хочешь видеть чье-то имя в бульварной прессе…

— Ричи знает, что я не стану впутывать ту женщину. Он остается в выигрыше. На мне весь позор за то, что его бросила, а он держит гордую позу оскорбленного достоинства. — Она потеребила нитку на перчатке. — Ох, и зачем я только за него вышла? Тео говорит… — Джессика бросила на Делию быстрый взгляд и сменила тему: — Божественная местность!

<p>6</p>

Отдел новостей в редакции газеты «Скетч» этим хмурым серым утром представлял собой настоящее море света, а по степени активности напоминал пчелиный рой или муравейник. Звонили телефоны, убегали и прибегали мальчишки-курьеры, громко переговаривались через всю комнату прочие сотрудники.

Вращающиеся двери распахнулись, впуская в комнату Джайлза Слэттери.

— Мистер Слэттери! — немедленно окликнула его медная блондинка в обтягивающей юбке. — Телефонное сообщение. Ваша птичка упорхнула.

— Миссис Мелдон?

— Да.

Репортер в сердцах выругался.

Блондинка, которой доводилось слышать и не такое, не обратила внимания.

— Ее поденщица говорит, что она уехала к родне, в Йоркшир. Джим сейчас проверяет эту версию.

— Скажи Джиму, пусть, конечно, посмотрит, что там можно нарыть, но бьюсь об заклад, что она поехала не домой. Не слишком-то она ладит с мамашей и папашей в последнее время — те обожают Ричи Мелдона и очень злы на нее.

— Ее старики сейчас в Шотландии, — выкрикнул подвижный как ртуть молодой человек, который сидел на подоконнике, вертя в руках карандаш. — Гостят у богатых кузенов, Хасси-Лэндеров. Об этом сегодня утром есть несколько строк в колонке Уильяма Хики.

Слэттери закинул свой макинтош на вешалку для шляп, а мягкую фетровую шляпу — на пыльную гипсовую голову Карла Маркса, которую какой-то местный шутник водрузил на крышку картотечного шкафа. Потом сел и забарабанил пальцами по столу.

— Куда она могла податься? — размышлял репортер, задумчиво скривив рот.

— Пошли Сэма проверить паромы. Поскольку она водит машину, то может, конечно, быть где угодно, но у меня предчувствие, что леди Мелдон направилась за границу. На континенте будет легче укрыться от глаз муженька и прессы — вот как она рассуждает. Что ж, рассуждает неверно.

Слэттери сунул в рот тонкую сигару, чиркнул спичкой, прикурил, погасил и швырнул на пол.

— Вели Сэму поехать на тот аэродром в Кенте, как его там? Лиддский. Оттуда, если есть деньги, можно по воздуху переправить машину во Францию. Джессика укатила в Париж; эти проклятые бабы, сбегающие от мужей, всегда едут в Париж. Будь неладна эта чертовка, проскользнувшая у нас между пальцами. И вызвони мне мистера Мелдона.

— А он вернулся в страну?

— Откуда я знаю, черт подери! Вызвони, и все. Ясно?

<p>7</p>

Делия в молчании вела машину дальше, а в ушах у нее звучало: Тео, Тео, Тео… При звуках этого имени сердце по-прежнему сжималось. Тео, старший брат Джессики, любовь всей жизни, ныне женатый на ее сестре Фелисити.

— Значит, ты не сказала Тео, что едешь в Италию? — спросила Делия наконец.

— Конечно, нет — он тотчас рассказал бы все Ричи. А по-твоему, нет?

— Уверена, что нет! — В голосе Воэн против воли послышалось возмущение. — Ты на него клевещешь.

— Нет, это ты его идеализируешь. Господи, Делия, неужели у тебя это еще не прошло? Они женаты больше двух лет.

— Конечно, прошло, — солгала влюбленная. Следующие несколько миль они ехали в молчании. Потом Джессика спросила:

— Куда мы двинемся в Париже?

— Я думала, в тот отель, где обычно останавливаюсь. Он на левом берегу — не какой-то модный и шикарный, но чистый и удобный, с маленьким двориком, где можно посидеть и позавтракать, если погода хорошая.

Погода в Париже была хорошей. Впервые за последние несколько недель Делия почувствовала, что тяжесть в груди ослабевает. Она наслаждалась распускающейся листвой, теплым весенним солнцем и завидовала юным влюбленным, которые бродили обнявшись вдоль берега Сены. Они с Джессикой шли по мосту Пон-Неф. Остановились посмотреть на проплывающие баржи, помахали девчонке, сидевшей на крыше рубки одной из них, потом пошли вдоль причалов, мимо художников за мольбертами, мимо девушки, что сидела, прислонившись спиной к стене, с пишущей машинкой на коленях, мимо мальчишек с удочками.

Делия знала Париж гораздо лучше, чем подруга, и они провели два счастливых дня, обследуя его, бродя по магазинам и дегустируя местную пищу.

— Ты не представляешь, какое это блаженство — не прятаться постоянно от репортеров, — проворковала Джессика, в очередной раз с удовольствием пообедав в местном ресторанчике.

— Нам надо поднять тост за Беатриче Маласпину. Это ей мы обязаны таким счастьем.

— Только бы меня не выследили.

— Мадам Дуасно придержит бланки, которые мы заполнили, до нашего отъезда; она говорит, что у нее нет времени на полицейских. Кроме того, репортеры будут караулить возле дома твоих родителей.

— Да, но они станут наводить справки в деревне и кто-нибудь непременно скажет им, что мама с папой в отъезде и что меня тоже нет.

— Это потребует времени, так что пока все идет хорошо, просто не думай об этом. Ладно, если я хочу вовремя поспеть на встречу с французским адвокатом, к которому отправил меня мистер Уинторп, пора трогаться.

Французский адвокат оказался галльской копией Уинторпа — сухощавый и в темном костюме. Но он все-таки снизошел до того, что сообщил Делии: на «Вилле Данте» к ней присоединятся еще трое, также упомянутых в завещании Беатриче Маласпины. «Если, конечно, они приедут», — добавил законник.

— Он наотрез отказался сообщить мне о них что-либо еще, — вернувшись с этой аудиенции, рассказывала Джессике подруга. — Как воды в рот набрали. До того скрытные все эти семейные поверенные — что британцы, что французы. Будем надеяться, что итальянцы окажутся более разговорчивыми.

— Значит, ты так ничего и не выяснила о Беатриче Маласпине?

— Ничего ровным счетом. Ни о ней, ни о «Вилле Данте». Ты отдаешь себе отчет, что эта самая вилла вполне может оказаться каким-нибудь дешевым пансионом, а Беатриче Маласпина — старой чудачкой, принимавшей на постой заезжих англичан?

— Вполне может быть. Или это окажется дом в какой-нибудь итальянской глухомани.

— Адвокат показал мне это место на карте. Рядом с местечком Сан-Сильвестро. Место живописное и историческое — так он сказал, но я не знаю, имелась ли в виду вилла или городок.

— И никаких подробностей о твоих сотоварищах по завещанию?

— Никаких. Я специально спросила, когда они должны прибыть на «Виллу Данте», но законник лишь ответил, что нам всем надлежит быть там до конца месяца.

— То есть у нас еще масса времени и мы можем с удовольствием провести в Париже еще несколько дней, — обрадовалась Джессика. — Давай опять сходим в магазинчик, где видели те божественные шелковые пижамы.

— А ты не хочешь прикупить какой-нибудь летней одежды? В Италии может оказаться жара.

Мелдон удивилась:

— Разве в Италии не всегда жара?

— Нет, — покачала головой Делия. — Помню, как-то раз в марте я пела во Флоренции — мне было так холодно, как никогда в жизни. Выпало шесть дюймов снега. Люди смеялись над моим изумлением и говорили, что итальянская зима — самый ревностно охраняемый итальянский секрет. С другой стороны, однажды я буквально испеклась в Милане в апреле — так что ничего нельзя предугадать.

— Я взяла несколько летних платьев, шорт и купальные принадлежности — на случай жары мне этого хватит.

Подруги сидели за столиком летнего кафе неподалеку от Нотр-Дама, наслаждаясь аперитивом и размышляя, куда пойти пообедать. Город проступал из весенних сумерек морем мерцающих огней. Путешественницы смотрели на текущий мимо людской поток. Вот мужчина с болтающимся на пальце аккуратно обвязанным свертком; женщина с весело ковыляющим, похожим на куклу ребенком; пара ночных бабочек на высоких каблуках — маленькие меховые воротники эффектно обрамляют броско накрашенные лица; офицер, который, на секунду притормозив, стрельнул в них глазами, а потом, не без колебаний, двинулся дальше; молодая парочка, почти подростки: ее рука обвивает его талию, а он, в свою очередь, тесно прижимает девушку к себе, покровительственно обняв за плечи, — при этом свободные руки их сплетены.

— Нравится мне ее прическа, — лениво проговорила Делия. Но подруга не слушала. Она окаменела, пожирая глазами фигуру, привалившуюся к чугунному столбу.

— Джайлз Слэттери! Вон там, в своем любимом макинтоше. Я его где угодно узнаю.

— Тебе мерещится, — поморщилась Воэн. — У страха глаза велики. Множество мужчин носят такие же.

Но Джессике не мерещилось. Нет, она была уверена: это Слэттери. Его макинтош, залом шляпы, поза человека, привыкшего часами расслабленно стоять, наблюдая и выжидая, — все детали были до омерзения знакомы. Она потащила Делию внутрь кафе и, встав у окна, уставилась наружу, поверх нарисованных на стекле букв.

— Вон стоит, прислонившись к фонарю, видишь? Раскуривает одну из своих мерзких сигар, которые вечно торчат у него изо рта.

Из-за ее плеча Воэн увидела лицо мужчины, на миг озаренное вспышкой огня.

— Боже, ты права.

— Никаких сомнений. Как ты думаешь, он знает, где мы остановились?

— Скорее всего. Слэттери, должно быть, следовал за нами от самого отеля; иначе как проклятый газетчик узнал бы, что мы в этом кафе? Быстрее, здесь должен быть второй выход! Давай расплатимся и выйдем через черный ход.

Подруги скользнули в грязный вонючий проулок, с грудой мусора у стенки и осклизлым булыжником под ногами. В конце проулка чудесным образом нарисовалось такси, которое через несколько минут домчало их до отеля.

— Ты иди за машиной и жди меня за углом, — распорядилась Делия, когда они выскочили из машины, — а я побросаю вещи в чемоданы и расплачусь с мадам.

Воэн пулей ринулась к двери гостиницы, а Джессика прокричала вслед:

— Скажи ей, что мы едем в Австрию и Германию. Чтобы сбить Слэттери со следа!

<p>8</p>

— Мистер Гримонд немедленно требует вас к себе, мистер Брайант, — сообщила секретарша в приемной. — Сказал: как только вернется!

— Есть у меня время выпить чаю? — спросил Брайант, глядя на прикрытую блюдцем чашку, рядом с которой лежало печенье с заварным кремом.

— На ваш страх и риск. Шеф рвет и мечет.

— Пожалуй, лучше покончить поскорее с этим делом, — со вздохом произнес молодой человек.

Кабинет Гримонда был начисто лишен цвета. Расположенный на третьем этаже красного кирпичного здания по улице Куин-Эннз-Гейт, он выходил окнами на Сент-Джеймс-парк, или, вернее, выходил бы, не отгородись его обитатель от пейзажа двумя тусклыми, потертыми шторами. Пол был застелен квадратным серым ковром, точь-в-точь такого размера, какой соответствовал рангу и назначению учреждения, а на ковре стоял темный деревянный стол с поцарапанной столешницей, обтянутой кожей, заваленный папками из буйволовой кожи. Весь облик Гримонда: черные с проседью волосы, выцветший твидовый костюм, коричневый галстук — вполне соответствовал строгой умеренности помещения. Шеф сидел на деревянном вращающемся стуле, который зловеще скрипел при каждом его движении.

— Вы хотели меня видеть?

Гримонд поднял голову:

— Пришли, наконец? Итак. Пропал человек. Некий Джордж Хельзингер. Доктор Хельзингер. Элис запросила папку с его делом. Ознакомьтесь с ним, а затем садитесь на ближайший поезд до Кембриджа.

— До Кембриджа?

— До Кембриджа. Холодный город на краю Болот.[5]

— Я знаю Кембридж. Учился там в университете. Но зачем туда ехать?

— Потому что пропавший человек — один из тамошних научных сотрудников.

— О Боже. Важный?

— Разве я стал бы вникать во все эти хлопоты, будь он не важен? Один из наших светил. Ученый-ядерщик. Работал над атомной бомбой в Лос-Аламосе. Посвящен во все тонкости и секреты. И я готов поставить последний шиллинг, что сейчас он уже на полпути к Москве.

— В таком случае, зачем мне ехать в Кембридж?

— Навести справки. Поговорить с его коллегами, с квартирной хозяйкой, выяснить, над чем в последнее время работал, не был ли в угнетенном настроении, каковы его политические взгляды. Как будто я и без того их не знаю… Хельзингер окажется красным, как и вся эта братия.

— Когда выяснилось, что доктор исчез?

— Вчера, после того как я заметил, что физик внесен в список на получение творческого отпуска. Шестимесячное освобождение от работы в лаборатории — с какой стати, я вас спрашиваю? Никто не предоставляет нам шестимесячных оплачиваемых отпусков. Я навел справки с целью выяснить, где Хельзингер проводит это время, и оказалось, что никто не знает. Никаких командировок в иностранные университеты, как у них, извольте видеть, практикуется, — устраивают себе увеселительную поездку в Америку, Францию или куда-то еще, где могут бездельничать за счет налогоплательщиков. «Свободное время для размышлений» — вот и все, что могли мне сказать эти идиоты, с которыми он работает.

— А нам точно известно, что доктор отбыл за границу?

— Сказал квартирной хозяйке, что едет на континент и не знает, когда вернется. Сбежал, будьте уверены.

— Мы отследили маршрут его передвижений?

— Занимаемся этим сейчас, проверяем аэропорты и паромы. Но след окажется старым — Хельзингер исчез позавчера. Уехал совсем, переметнулся — тут нет сомнений. Теперь неприятностей не оберешься, помяните мое слово.

<p>9</p>

Сердце Марджори наполнилось радостью, когда старинное такси, пропитавшееся запахом ужасных старых французских сигарет, загромыхало по булыжным мостовым. Париж был жив; Париж возродился; горестные, мучительные времена оккупации остались в прошлом, стали не более чем воспоминанием, пусть даже и ярким, для человека такого возраста, как Марджори, которая слишком хорошо помнила войну и горе падения Франции. Дома были все еще обшарпанными, со старой краской и осыпающейся штукатуркой, дороги неровными, тротуары — потрескавшимися и деформированными, но за всем этим все равно безошибочно угадывалась энергия и неутоленная жажда жизни города.

А еще светило солнце. И Марджори почувствовала, что голодна, зверски голодна, и чувство голода обострялось при виде лавочек и лотков, мимо которых они проезжали. Фрукты высились горками, вдоль прилавков шагал маленький мальчик с огромным багетом под мышкой, а в ларьке на углу, в корзинках со льдом, были выложены устрицы.

Такси с грохотом доехало до нужного места и, скрипя тормозами, остановилось. Грузный водитель вышел и, тяжело отдуваясь, поплелся открывать дверцу пассажирке, а потом вручил ей чемодан.

Марджори беспечно протянула несколько столь драгоценных франков, включая чаевые, более щедрые, чем заслуживала неучтивость таксиста, но это Париж, стояла весна, и она была — по крайней мере в этот момент — счастлива, а чаевые принесли ей ответную улыбку и даже вежливое «Aui revoir, madame».[6]

Мадам! Да, она уже давно мадам. Сколько лет прошло с тех пор, как она жизнерадостной семнадцатилетней девчонкой — тогда еще явно мадемуазель — впервые приехала в Париж и окунулась в восхитительный мир кафе, джаза и бесконечной, неустанной погони за любовью, весельем и удовольствиями. Париж раскрепостил ее, но это раскрепощение не пережило неминуемого возвращения в Англию, к неотвратимой и нестерпимо скучной работе. Такой скучной, что Марджори обнаружила: она пользуется каждой каплей времени, когда глаза начальника не направлены в ее сторону, чтобы впопыхах нацарапывать истории и сюжеты, которые вырывали ее из нудной обыденности и уводили в головокружительный мир собственного воображения. Затем — второе раскрепощение: она обнаружила, что может зарабатывать пером. Зарабатывать достаточно для того, чтобы сводить концы с концами и бросить постылую работу. Что она и сделала с радостью в сердце, поклявшись себе, что никогда — никогда больше! — не станет работать в офисе. Тощая регистраторша в серой одежде, с темными, подозрительными глазками подтолкнула к ней «гроссбух».

— Документы. Паспорт. Как долго вы намерены здесь пробыть?

Все было так знакомо: отель «Бельфор» с его крохотным вестибюлем; на грязной конторке — ваза с засохшими цветами, еще более пыльными и увядшими, чем прежде; медный колокольчик, издающий вместо ожидаемого звяканья лишь глухой стук. Даже мадам Рош, казалось, ничуть не изменилась.

— Вы меня не помните, мадам Рош? Я жила здесь, у вас, до войны.

Хозяйка возвела глаза к небу:

— Ах, до войны! Боже, как давно. Кто вспомнит, что было до войны? Все было иначе до войны.

«Да, и, держу пари, ты держала немецких постояльцев и обдирала их точно так же, как всегда обдирала соотечественников», — подумала Марджори, забирая большой ключ, протянутый мадам. Почему, спрашивала писательница себя, даже зная, что представляет собой мадам Рош, она, будучи в Париже, всегда останавливалась здесь? Сила привычки, наверное. И ей нравился район: булочная на углу: маленький магазинчик, торгующий консервами; киоск, где она покупала свою ежедневную газету; старушка, продававшая цветы с крохотного лотка — букеты и букеты цветов. Бесспорно, ни женщины, ни ее цветов давно уж нет.

Да, это ошибка. Затея с отелем была ошибкой. Требовалось тщательно и без самообмана все оценить. Сумасшествие — бросаться очертя голову в Париж своей юности. Если бы вышла из дома рано утром, села на первый пароход, отправилась прямиком в адвокатскую контору, чтобы забрать деньги, то была бы уже на поезде, идущем в Италию, а не баламутила старые воспоминания, которые лучше бы оставить в покое.

Ее счастливое настроение утекало, как вода в песок. Нет, она не станет оглядываться назад, не позволит сожалениям увлечь ее в грусть и меланхолию. «Ну же, Марджори! — сказала она себе. — Давай-ка взглянем, сколько денег ты получила, а потом выйдем и найдем ресторан».

Писательница оторопело смотрела на банкноты в конверте, каждая пачка была скреплена бумажной лентой со скрепкой. Французские франки. И вторая пачка, куда больше — итальянские лиры.

Может, они что-то перепутали? С какой стати им давать ей столько денег?

— Согласно условиям завещания недавно почившей миссис Маласпины, мы уполномочены покрыть все необходимые расходы на ваше путешествие в Италию, — пояснил ей в Лондоне мрачный адвокат. — Здесь, в Англии, мы даем вам ту максимально разрешенную сумму, которая допускается правилами к вывозу из страны. Понятно, что, как только вы окажетесь по другую сторону канала, вне зоны фунта стерлингов, эти ограничения перестанут действовать и наши коллеги в Париже обеспечат вас достаточным количеством денег для того, чтобы вы могли продолжать путь в Италию.

— Но кто такая эта Беатриче Маласпина? Тут, должно быль, какая-то ошибка. Я никогда о ней не слышала.

Нет, заверил адвокат, никакой ошибки нет. Полное имя и фамилия, даже ее происхождение — дочь Теренса Свифта — все это было указано совершенно правильно. Та Марджори Свифт, которую ныне покойная Беатриче Маласпина затребовала в Италию, определенно была именно ею, а не какой-то другой Марджори Свифт.

Писательница отказалась от затеи задаваться вопросами. Возникли в голове мимолетные картинки на тему белой работорговли, но она только посмеялась над собой. И раньше-то была не из тех женщин, что способны заинтересовать какого-нибудь работорговца. А уж теперь, когда ей за тридцать — ближе к сорока, если быть совсем честной, страшно отощавшая и поседевшая за эти последние трудные годы, она не принесет и шести пенсов ни на одном невольничьем рынке.

Какая-то махинация, темные делишки? Но что может быть причиной? У нее нет ни состояния, ни ценностей, которые можно было бы выманить. Вообще за душой не больше сотни фунтов, да и эти закончатся к концу года, а дальше — если только не произойдет чудо — ждет кошмар. Придется снова идти на канцелярскую службу, куда она когда-то зареклась ходить.

И это еще при условии, что удастся устроиться. Кому охота нанимать женщину далеко не первой молодости, тем более такую, которая больше десяти лет не имела нормальной службы? Марджори обдало знакомым ужасом, но она тут же взяла себя в руки. Еще неделю назад она ничего не слышала о Беатриче Маласпине. Еще неделю назад попасть в Париж было для нее все равно что на Луну. А где есть завещание, там, пожалуй, есть и наследство. Хотя зачем совершенно незнакомый человек станет оставлять ей наследство — это было выше понимания Свифт.

Погруженная в размышления, писательница автоматически сунула ключ в замок и несколько секунд сражалась с покоробленной дверью, а в голову ее тем временем стали заползать разные творческие идеи. Человека ошибочно принимают за кого-то другого. Идея шаблонная, но, с другой стороны, всякая идея шаблонна, пока не выразишь ее по-новому. Что там с завещаниями? Ради завещаний совершались убийства. И еще тайна. Таинственная женщина, призывающая в своем завещании некую английскую старую деву.

Она поставила чемодан на шаткую подставку в прихожей, сняла пальто — когда-то хорошее, а ныне обтрепавшееся — и шляпу. Вымыла лицо и руки под краном, из которого текла жидкая, но для умывания вполне достаточная струйка. Затем, в минуту бравады, вынула пудреницу и нанесла на щеки последние несколько крупиц.

День, проведенный в Париже, помог Марджори вновь ощутить себя человеком — так по крайней мере она чувствовала. На следующее утро, все еще сохраняя во рту и в памяти послевкусие от чудесной еды — какой не ела уже годами! — Свифт проснулась рано и отправилась гулять по парижским улицам. По дороге остановилась позавтракать — кофе с молоком и круассан. Сдобная выпечка таяла во рту, вкус был до того восхитительным, что почти ранил вкусовые сосочки, огрубевшие за последние годы страха и отчаяния. И как могла ей прийти в голову мысль навсегда оставить все это? Никогда больше не увидеть радостного утра, когда солнце встает над Сеной, не ощутить во рту божественный вкус, не глотать жадно этот горячий кофе, черный и горький?

Она гуляла вдоль левого берега Сены, по мостам, по острову Ситэ. Перед ее мысленным взором представала Франция из книг Дюма. Неприкосновенный мир шпаг, королей и мушкетеров, а не эти прозаические магазины и улицы. Флобер дал бы более реалистическую картину, но нет! — в тот день писательница видела Париж глазами романтика, а не реалиста.

И наконец, вечер привел ее, усталую, но переполненную подспудным ощущением счастья — столь непривычным, что она сама ему не верила, — на Лионский вокзал, где Свифт предстояло сесть на ночной поезд Париж — Лион — Ницца.

Тот самый поезд, в котором французские адвокаты зарезервировали ей купе в спальном вагоне — роскошь, недоступная воображению. Марджори даже ущипнула себя, обнюхивая чистые белые простыни, и виновато вскочила, когда заглянул проводник, чтобы осведомиться, не нужно ли чего. А потом разрыдалась.

О чем эти слезы? — спросила она себя, переворачивая мокрую подушку другой стороной и сердито ударяя по ней кулаком. О той девочке, которой когда-то была? О том, что, несмотря на приложенные старания, по-прежнему жива? О том, что кто-то, пусть даже инопланетянин, позаботился оставить ей указания и деньги для путешествия в этом совершенно непривычном комфорте? Может, это слезы облегчения, оттого что она находится далеко от своей жалкой жизни в Англии? Или благодарности за изысканный омлет, который съела на вокзале перед посадкой на поезд? Слезы злости на саму себя, что приходится быть благодарной за эти маленькие пустячки?

Маленькие пустячки, сказала Марджори себе, уютно устраиваясь на своем роскошном спальном месте. Стук колес точно вторил этим словам. В конечном счете, именно эти маленькие пустячки делают жизнь пригодной для жизни.

Потом она высмеяла себя за всю эту чушь. Маленькие пустячки — это очень хорошо, но все беды и горести в жизни проистекают от гораздо более знатных событий, которые сметают с пути все остальное, грубо вламываясь в человеческие радости и мечты, обращая радость и счастье в горе и беду.

<p>10</p>

А в соседнем купе не спал человек по имени Джордж Хельзингер. Всегда, как только было возможно, он предпочитал бодрствовать, уступая сну лишь тогда, когда усталость делалась нестерпимой. Ибо сон приносил сновидения, а ничего приятного в них не было. Как странно: он, самый мирный из людей, вдруг оказался замешан в самое жестокое деяние, учиненное человечеством над самим собой. И даже через десять лет чувство вины и ощущение морального поражения будут так же неотступно терзать.

Делом его жизни была чистая наука; так как же получилось, что все обернулось тем, в чем не осталось ничего чистого, — ужасным взрывом, изменившим ход мира? Теперь уже ничто и никогда не будет так, как раньше, не сможет быть. Джордж изумлялся, что люди могут равнодушно заниматься повседневными делами — как будто ничто не изменилось, как будто эта бомба оказалась просто еще одной бомбой среди десятков тысяч других, обрушивших с неба смерть и разрушения, разве что чуть крупнее.

Но это же все меняет, хотелось ему сказать. Только никому не было интересно слушать. Все это давно закончилось, стало историей. Что сделано — то сделано. А потом, разве самый акт безмерного насилия не положил конец всему остальному насилию? И не является ли это хорошим результатом? А если теперь все они живут в тени новой угрозы — ну что ж, разве вся жизнь не риск?

В последнее время, лежа в постели в состоянии между сном и бодрствованием, в той промежуточной зоне, где гнездятся задавленные кошмары и воспоминания, Джордж обнаружил, что на ум все чаще начинают приходить молитвы времен юности. Он сказал бы, что долгое время заталкивал подальше в память святых отцов и их строгую, наполненную молениями жизнь. Сделался человеком науки, повернулся к Богу спиной, сам стал играть роль Бога. Вместе с товарищами-учеными.

И тем не менее, эти слова возвращались к нему, повторяясь неумолимо и многократно. «Kyrie eleison, Christe eleisonm, Kyrie eleison» — «Господи, помилуй, Христос, будь милостив, Господи, помилуй». Аве Мария… Сколько же времени прошло с тех пор, как он в последний раз произнес «Аве Мария»? И тем не менее, слова молитвы с готовностью всплывали в памяти: «Ave Maria, gratia plena» — «Радуйся, Мария, благодати полная».

Не тронулся ли он умом? Не закончит ли дни в психушке? Хельзингер слышал о некоторых из собратьев-ученых, которые свихнулись. Ну, начать с того, что многие из них изначально были безумны.

Джордж не замечал приятности свежих белоснежных простыней; его терзал мир смуты и неразберихи, к которому французские адвокаты и бронирование места в спальном вагоне не имели никакого отношения. Ему вспомнилась та, первая, встреча с адвокатом в Англии — больше похожая на какой-то странный сон.

— Вы можете поехать? — спросил его Уинторп. — У вас нет проблем с выездом из страны?

Джордж удивленно посмотрел на старика.

— Проблема есть, поскольку у меня нет денег. И даже если бы они были — то количество, которое нам разрешается вывозить из страны, совершенно неадекватно для чего-либо, кроме нескольких дней в Остенде.

— Ну, все не так скверно. Многие умудряются уезжать на две недели или даже больше, имея эту ограниченную сумму… Впрочем, денежная проблема не должна вас волновать. Все расходы будут оплачены, а по ту сторону Ла-Манша сделают дальнейшие приготовления для вашего путешествия к месту, назначения.

Покойная Беатриче Маласпина… Кто эта таинственная женщина, затребовавшая его аж из своей могилы и теперь влекущая через всю Европу неизвестно куда? Адвокат в Англии не имел полномочий раскрывать подробностей; парижский адвокат, по его собственным словам, тоже действовал в точном соответствии с инструкцией. Если он и знал что-то, в чем Джордж сомневался, то не был намерен разглашать эти сведения.

Утром он будет в Ницце. Ницца! Рай для художников, писателей и аристократов. Мир, бесконечно далекий от его лаборатории, от убогой квартирки в Кембридже, от залитой дождем Англии.

Перед мысленным взором развернулась карта Франции. Железнодорожная линия тянется вниз, через долину Луары, вдоль этой крупной реки, через сердце Франции и далее — в беспутную Ниццу. Беспутную и одновременно элегантную — такой, по крайней мере, она была до войны. Хельзингер провел там две недели в душные, жаркие дни 1938 года в гостях у коллеги, который в отличие от большинства ученых был человеком богатым и родовитым.

Его хозяин, припоминал Джордж, впоследствии сделал карьеру во время войны, став советником Черчилля, снискав почет и высокое положение.

И уж конечно — здоровое пищеварение, чистую совесть и способность спать по ночам. А все разрушения и прочие несчастья, какие он навлек на собратьев, стали делами давно минувших дней, вопросом докладных записок, комитетов и обезличенных аргументированных решений.

«Мне следовало бы стать зоологом, — подумал Хельзингер. — Или ботаником. Какой вред причинили ботаники?» Мог ли он, худой, долговязый мальчишка, помешанный на математике, предполагать, что его страсть когда-нибудь приведет к такому отчаянию? Еще первый учитель предостерегал: «Числа возьмут над тобой верх, Джордж; ты не сможешь от них избавиться. Они станут хозяевами, а не ты».

Пророческие слова, пусть даже произнесенные ради того, чтобы сбить спесь с одаренного юнца.

Убаюканный ровным ритмом движущегося поезда, физик уснул вопреки собственному желанию, сломленный усталостью, и в кои-то веки его сон не был испоганен фантомами из прошлого. Ученый спал крепко и без сновидений, а проснувшись, обнаружил, что солнце пробивается сквозь шторы и проводник стучится в дверь, чтобы сообщить: скоро будет Ницца, а в вагоне-ресторане подается легкий завтрак.

— Возьмите с собой паспорт, месье. Скоро граница.

Есть что-то специфическое в границах, подумала Марджори, шагая по качающимся коридорам к вагону-ресторану на завтрак. Красно-белые столбы, и нейтральная полоса, и таможенники, и сознание, что ты переезжаешь из одной страны в совершенно другую.

Вагон-ресторан был на удивление полон; кто бы мог подумать, что так много людей путешествует в Италию в это время года? Официант устремился к ней, пожимая плечами, словно оправдываясь. Не соблаговолит ли мадам сесть вот сюда, если джентльмен не возражает… ваш соотечественник, англичанин…

Свифт посмотрела на предложенный ей столик, где, уставившись в окно, сидел высокий лысеющий мужчина в круглых очках. Официант вежливо кашлянул, и англичанин, повернув голову, взглянул на Марджори темными умными глазами.

Джордж увидел нервное костлявое лицо женщины, в которой везде, в любой точке мира, признал бы англичанку, привстал и слегка поклонился.

— Конечно, прошу вас, — произнес физик со своей обычной учтивостью, хотя предпочел бы оставить этот стол полностью за собой, а не делить его с попутчицей, которая, пожалуй, будет чувствовать себя обязанной вести разговор. Впрочем, было нечто странное в том, как англичане после войны вернулись к старым повадкам — сдержанности, скрытности и подозрительности. Разговоры с незнакомцами на автобусных остановках и в поездах, приглашения на чашку чаю от соседей, с которыми вы прежде не перемолвились и словом, совершенно неанглийское чувство братства — все это после войны вновь начисто исчезло, тогда как очереди и привычка не выбрасывать старые веревочки и конверты остались. Это было очень странно.

Англичанка жадно поедала глазами корзинку с круассанами и бриошами.

— Пожалуйста, прошу вас. — Он передал Марджори корзинку; она взяла круассан и, расслабившись, стала наблюдать, как официант наливает ей кофе.

Интересно, как долго ему предстоит пробыть в Италии? Адвокат выразился довольно туманно:

— Доктор Хельзингер, должен признать, что я плохо осведомлен об итальянских процессуальных нормах. Это может занять несколько дней, а может и больше. Существуют и другие заинтересованные стороны, которые должны прибыть на «Виллу Данте»; среди них один американец, и, конечно же, я не имею представления о его планах и времени приезда. Поскольку покойная миссис Маласпина особо указала, что все бенефициарии по ее завещанию должны быть сведены вместе на «Вилле Данте», мы обязаны соблюсти оговоренные ею условия.

— Значит, существуют и другие люди, которые должны прибыть в Италию из Англии?

Лицо адвоката приняло непроницаемое выражение.

— Думаю, могу ответить «да», но, конечно, ни при каких обстоятельствах не имею права разглашать подробности о лицах, также упомянутых в завещании. Это было бы в высшей степени неуместно.

— Да-да, разумеется, совершенно неуместно, — соглашался Джордж, досадуя на себя за то, что принял манеру изъясняться, которую навязал этот чопорный законник…

— Вкуснотища, — улыбнулась Марджори. — Человек уже забывает, какой вкус должна иметь нормальная еда.

Немного поговорили, в вежливой и сдержанной манере: о Франции, довоенной Франции, о Париже тридцатых годов, когда Хельзингер был там в студенческую пору, о сегодняшнем Париже, каким они нашли его, окидывая беглым взглядом во время нынешнего краткого пребывания.

— Мне тоже, — кивнул ученый, — удалось пробыть там лишь одну ночь, а хотелось бы подольше. Навестить старые места, хотя, конечно, ничто уже не будет в точности таким, как раньше. Такого не бывает.

— Вы путешествуете по делам? — спросила Марджори. Она сломала булочку пополам — и почему это англичане ломают хлеб, вместо того чтобы аккуратно разрезать ножом? — и теперь щедро намазывала маслом.

— По личному делу.

— Значит, не по работе. Вы не похожи на бизнесмена.

Хельзингер слегка опешил. Интересно, а на кого он похож? На нем был деловой костюм — уступка цели путешествия. Что же выделяет его как инородное тело из среды ему подобных?

— Вы производите впечатление человека, который зарабатывает на жизнь мозгами. Я вижу вас в лаборатории. Впрочем, никаких химических запахов или микробов. Слишком много приборов и оборудования. Вы физик?

Теперь он опешил еще больше.

— По правде сказать, да. Но я нахожу странным, что вы смогли это определить. Возможно, мы прежде с вами встре…

— Нет, — решительно отмела она это предположение. — Я бы вспомнила, будь это так. Хотя во время войны встречаешь такое множество людей, и почти все из них незнакомые.

— В таком случае что-то во мне выдает принадлежность к ученым? Что бы это могло быть?

Марджори добавила на булочку полную ложку малинового джема.

Хельзингер ждал.

— Просто мне так показалось. — Пожевав, Свифт обстоятельно вытерла рот салфеткой. — Иногда со мной так бывает. Вы работаете в университете или трудитесь на какую-то компанию? Или вы из тех загадочных субъектов, которые работают над правительственными заказами?

Привычка к секретности настолько въелась в Джорджа, что он не счел возможным ответить.

— Я занимаюсь научными исследованиями. — Это прозвучало блекло и неубедительно, но было единственным, что удалось придумать. — А вы? Вы путешествуете для удовольствия?

— Едва ли такое возможно при тех деньгах, с которыми правительство позволяет нам выезжать. Нет, я тоже еду по личному делу.

— В Рим?

— Нет, схожу в местечке Ла-Специя. Вы знаете Италию? Это приятный город?

— Военно-морской порт, мне кажется. Подвергся сильным бомбардировкам во время войны. Я никогда там не бывал.

Марджори, похоже, утратила интерес к теме, глаза ее сосредоточились на пейзаже за окном.

— Красивые здесь места. Горы, море. Очень романтично. Я не задержусь в Ла-Специи, поэтому меня на самом деле не интересует, что она собой представляет. Такие вещи говоришь просто, чтобы поддержать разговор, вы согласны?

Писательница забрала свою сумку со стула, куда до этого ее положила. Сумочка крокодиловой кожи была изрядно потрепана, хотя некогда, видимо, стоила больших денег. Джордж догадался, что попутчица находится в стесненных обстоятельствах. Было в ней что-то от ребенка, прижавшегося носом к магазинной витрине. Она не была похожа на человека, привычного к таким путешествиям.

Что ж, они сойдут с поезда в Ла-Специи, и соотечественница навсегда исчезнет из его жизни, сев на поезд или автобус либо будучи встречена тетушкой или подругой.

Незнакомка протянула ему руку.

— Спасибо, что пустили за свой столик. До свидания.

Собеседница стала удаляться по проходу, слишком худая… и почему бы ей не держаться попрямее? Потом остановилась и оглянулась, будто осененная какой-то мыслью.

— Имя Беатриче Маласпины вам ничего не говорит?

Джордж был так изумлен, что со звоном уронил чашку на блюдечко, заставив остальных попутчиков повернуться в его сторону.

Марджори вернулась к столику и снова села.

— Вижу, что говорит. Вы тоже упомянуты в завещании? Вот почему вы здесь, в этом поезде? Ведь вы, так же как и я, держите путь на «Виллу Данте»?

<p>11</p>

Никто не назвал бы миссис Вульфсон типичной американской бабушкой. Она была колкой, язвительной, с богемным складом характера, горожанкой до мозга костей и никогда в жизни не испекла ни одного яблочного пирога.

Люциус Уайлд всегда любил ее и всегда испытывал перед ней благоговейный трепет. Не имело значения, что он был успешным человеком тридцати лет. Миффи, как ее звали друзья и члены семьи, вызывала в нем столько же уважения, сколько и нежности.

— Пришел попрощаться, — объявил он, поцеловав подставленную изящно подкрашенную щеку.

— Буду по тебе скучать. Я закажу нам мартини. — Старуха позвонила в колокольчик, и почти тотчас появилась горничная. — В библиотеку, — распорядилась хозяйка и первая направилась по красиво изогнутой лестнице на второй этаж.

Миссис Вульфсон жила в особняке в Бостоне с тех самых пор, как впервые явилась в этот дом в качестве невесты Эдгара Вульфсона. Покойный муж, двадцатью годами ее старше, был торговцем произведениями искусства. Он сколотил значительное состояние и приобрел для собственных стен большое количество произведений живописи, не говоря уже о скульптуре, бронзе, фарфоре и коврах. Предметы искусства и роскоши заполняли в особняке все свободное пространство.

Люциус любил этот дом. Он любил картины, особенно живопись XX века, — дед, будучи человеком передовых взглядов, начинал покупать современную живопись задолго до того, как эти художники становились модными или дорогими.

Подали мартини, и Миффи с удовольствием за него принялась.

— Просто обожаю первый коктейль. Ты в Париж, а потом в Лондон?

— В Париж на пару недель, а затем, прежде чем отправиться в Англию, собираюсь навестить друзей в Ницце.

— В Ницце? Погостишь у Форрестеров, я полагаю. Эльфрида там будет? Она ведь гостила у них, на Лонг-Айленде, когда ты с ней познакомился?

— Да и да.

— Вот любопытно, почему ты не привез невесту ко мне на смотрины.

— Ты знаешь почему. Мы обручились прямо накануне ее возвращения в Англию.

— Билеты можно было перезаказать. Привезешь девушку погостить в Америку сразу после женитьбы? Тогда будет, конечно, слишком поздно спрашивать, нравится ли она мне и считаю ли я ее для тебя подходящей.

— Брось, Миффи, человеку на четвертом десятке позволительно самостоятельно выбрать себе жену.

— Мужчина в любом возрасте может сделать неправильный выбор. Меня тревожит, что твои родители так довольны этой помолвкой. Говорят, что она просто создана для тебя и будет идеальной женой.

— Так оно и есть.

— Ты в нее не влюблен.

— О, Миффи, ради Бога!.. — Несносная женщина его бабка, но, конечно же, права. Всегда обладала способностью видеть внука насквозь. — Она тебе понравится. Живая, энергичная и прямая…

— Большие организаторские способности — так я слышала. И решительный характер. Уверена, Эльфрида будет ценным подспорьем для твоей карьеры; женщина с такими качествами может привести своего мужа даже в Белый дом.

Это вызвало у него смех.

— У меня нет политических амбиций.

— У тебя нет никаких амбиций, во всяком случае, собственных. Все честолюбивые замыслы в твоей жизни принадлежат другим людям. Никогда над этим не задумывался?

— Миффи, давай не будем.

— Хорошо. Итак, ты рассказал мне о своих планах, о которых я и так знала: Франция, затем должность в английском филиале вашего банка. Но ты не за тем ко мне пожаловал. Давай выкладывай, Люциус. Что у тебя на уме?

— Ты когда-нибудь знала женщину по имени Беатриче Маласпина?

За окном быстро сгущались сумерки, и Люциус не заметил вспыхнувшего в глазах бабушки настороженного огонька.

— Дело в том, что я получил необычное письмо от одной адвокатской фирмы и поехал встретиться с ними в Нью-Йорк. Они сообщили мне, что я упомянут как наследник в завещании этой самой Беатриче Маласпины.

— Она была американкой?

Люциус покачал головой:

— Итальянкой, надо думать, судя по имени. Здешняя адвокатская фирма действует от имени ее итальянских поверенных. Маласпина имеет — точнее, имела — дом на побережье, где-то в северной части Италии. В Лигурии. По условиям завещания я должен приехать туда, в ее дом под названием «Вилла Данте», для того чтобы получить наследство.

— Которое состоит в?..

— Не имею представления. Это может быть пачка ни на что не годных лир, набор ложек, чучело тигра, принадлежавшее ее родителю. Я знаю об этом не больше, чем ты.

— Как интригующе!

— Так ты ее не знаешь?

— Никогда не была знакома с Беатриче Маласпиной. Конечно, я понимаю твое любопытство, и завещание есть завещание, так что, если ты все равно собираешься на юг Франции, это не будет большим отклонением от курса. Но только тебе не хочется ехать в Италию.

— Честно говоря, нет.

— Но ведь прошло более десяти лет. И тогда была война.

— Была война, — согласился он. — Но даже и в этом случае…

— Тебе не кажется, что пора уже похоронить этого призрака?

— Как?

— Не цепляясь за него. В мире случаются войны. Случаются и такие вот вещи. А родители не помогли тебе — просто вычеркнули проблему из своего сознания и никогда об этом не заговаривают.

— Напротив, меньше всего я хотел бы, чтобы они об этом говорили.

— Ты ходил к доктору Мортону, но он не помог.

— Да, ходил. Нет, не помог.

Причиной чего могло стать, подумал Люциус, то, что он не рассказал доктору всей правды. Уайлд никогда никому не рассказывал всей правды об этом деле, даже Миффи, хотя не удивился бы, если бы она о многом сама догадалась.

— Доктор Мортон всегда был дураком. Твоя мать на него не нарадуется; она никогда не была большим знатоком по части характеров или профессиональной компетенции. Она так и не поняла, что блестящая медная табличка и проседь в волосах сами по себе гроша ломаного не стоят.

— Ну, так как? — Люциус подался вперед, уронив руки между коленей. Банкир посмотрел на свои начищенные до блеска черные оксфордские туфли… как же он ненавидел начищенные до блеска туфли на шнуровке!

— Следует ли тебе ехать, по моему мнению? Все эти «следует» не моя стихия, Люциус, ты это знаешь. Не спрашивал отца, известно ли ему что-нибудь об этой усопшей даме?

— Нет.

— И не намерен спрашивать. Очень мудро. Малейший намек на наследство — и он захочет его отобрать.

— Я спрашивал Долорес, не слыхала ли она что-нибудь о Беатриче Маласпине. — Долорес была сотрудницей в фирме его отца, проработала там более тридцати лет и знала все секреты фирмы и ее партнеров. — Но ничего не вытянул. Она сказала, это имя ей ничего не говорит.

— Ты ведь все равно поедешь в Италию. Ты пришел ко мне не за советом.

— В общем-то нет. Вначале я подумал, что адвокаты меня с кем-то спутали, — но нет, все верно, до последней мелочи: кто я такой, где жил и работал…

— И они наотрез отказались поведать тебе о Беатриче Маласпине?

— Черта с два из них что-нибудь вытянешь! Просто твердят, что действуют согласно инструкциям из Италии, вот и все. Я спрашивал, дожила ли Беатриче Маласпина до старости. Вдруг она оказалась бы моей современницей, кто знает?

— И?..

— Заверили меня, что она дожила до весьма почтенного возраста. Это все, на что законники расщедрились.

— Естественно, ты предположил, что придешь и расспросишь одну старую развалину о другой.

— Быть может, дедушка ее знал? Вот о чем я подумал.

— Я уже сказала: никогда не была знакома с Беатриче Маласпиной.

Люциус допил свой коктейль и встал.

— Спасибо, Миффи. Я напишу тебе и сообщу, как у меня дела.

— Уж не забудь, пожалуйста. Теперь я буду гореть желанием узнать, что же это за тайна «Виллы Данте». И что завещала тебе Беатриче Маласпина.

— Если это серебряные ложки, я поделюсь ими с тобой.

— Очень мне нужны ее серебряные ложки. Раздобудь себе чистую совесть, Люциус, — тогда можешь прислать мне кусочек. Она всем нам может пригодиться.


1

<p>1</p>

Делия Воэн вцепилась в рулевое колесо так, словно ослабить хватку означало бы признать поражение. Ветер усилился до пронзительного оглушающего свиста, налетал яростными порывами, от которых парусиновая крыша автомобиля билась и хлопала, грозя в любой момент улететь.

Двумя часами раньше сделали остановку, чтобы поднять этот самый складной верх, — ветер сорвал у Джессики шляпу, а Воэн едва спасла от той же участи собственный шелковый платок.

— Надо найти какой-нибудь отель, — предложила Джессика. — Погода портится.

Но Делии не хотелось останавливаться. В ее представлении «Вилла Данте» олицетворяла собой пристанище и спасение, тихую гавань в бурю. Конечная точка их путешествия должна была стать чем-то большим, нежели просто местом назначения. Да, это иррационально, однако Воэн твердо решила продолжать путь, несмотря на собственную усталость, терзающий сухой кашель и настойчивые просьбы Джессики проявить благоразумие и укрыться от непогоды.

— Нам осталось всего миль тридцать, разве не дотянем?

— Тогда дай, найду что-нибудь замотать голову. В этой машине сплошные сквозняки, я от воя не слышу собственных мыслей. Когда вернусь в Англию, продам ее и куплю нормальный седан. — Девушка извлекла из сумки шелковый шарф и повязала на голову, крепко затянув под подбородком. — Ладно, поехали, раз тебе так надо.

Двигались медленно, и Делия не меньше Джессики обрадовалась, когда показался указатель с надписью «Сан-Сильвестро».

— Адвокат сказал, надо съехать на дорогу, ведущую к югу, и свернуть сразу же за железнодорожным мостом. Потом все время подниматься в гору, и покажутся ворота виллы.

— Как можно при такой погоде что-нибудь увидеть? — проворчала Джессика.

Но когда они въехали на холм, небеса каким-то чудом на миг прояснились и на фоне грозовых туч проступил силуэт высоких кованых ворот.

— Это бесподобно! — завопила Воэн. В душе ее поднялась необъяснимая волна восторга при виде фасада большого дома в классическом стиле. Потом упоение прошло, и она с силой надавила на акселератор, надеясь при этом, что странные звуки из-под капота не означают, что двигатель сейчас заглохнет.

Девушки подкатили к воротам и остановились. Заглушать мотор Делия не стала.

— На всякий случай, — сквозь шум ветра прокричала она Джессике.

Ворота были закрыты, ржавая цепь обхватывала прутья решетки, удерживая створки вместе. Ветер усиливался с каждой минутой и теперь нес с собой еще и тучи песка, и песок барабанил по матерчатому верху автомобиля.

— Ты уверена, что мы приехали куда надо? — крикнула Джессика. — Нигде нет никаких указателей.

— Мы приехали туда, куда сказал адвокат, и поблизости нет никаких признаков другого жилья. Как ты думаешь, это песок с пляжа? Я не подумала спросить, далеко ли вилла от моря.

— А что, разве на итальянских пляжах красный песок?

— Не знаю. — Пряди волос хлестали Делию по глазам, и она то и дело откидывала их назад, безуспешно пытаясь завести за ухо.

— Там есть звонок?

— Только этот. — Воэн покинула салон и указала на медный колокольчик на одном из каменных воротных столбов.

— Подергай, — предложила Джессика.

Колокольчик издал слабое звяканье, но звук тут же унес ветер.

— Ветер такой горячий. Как будто из пустыни.

— «Данте» или не «Данте» — заезжаем! — решительно отрезала Делия. — А не то проклятая буря нас погребет. Я с ужасом думаю, что будет с мотором твоей машины, если в него попадет песок. Тогда нам совсем крышка.

Она нетерпеливо тряхнула ворота, и у нее вырвался торжествующий возглас, тут же унесшийся вдаль — цепь соскользнула наземь. Очередной порыв ветра распахнул ворота внутрь, и они с грохотом ударились о камни по сторонам подъездной аллеи.

— Берегись! — завопила Джессика, потому что ворота, отскочив, со свирепым визгом понеслись обратно.

Воэн кинулась на левую створку и повисла, озираясь в поисках валуна, чтобы ее подпереть.

— Вон там, в траве! — крикнула Джессика, которая, вернувшись в машину, начала потихоньку подавать вперед.

Делия пинком загнала камень в нужное место, затем распахнула вторую створку и держала ее, пока подруга заводила автомобиль.

Та махала, приглашая в машину, но Воэн подняла цепь и, улучив момент, когда половинки ворот с лязганьем соприкоснулись, просунула ее между прутьями и зафиксировала створки.

— Не хочет держаться! — взволнованно сообщила она, садясь в машину.

— Ворота заботят меня меньше всего, — отозвалась Джессика. — Надеюсь, тут есть кто-нибудь, чтобы нас встретить.

Девушки подъехали к дому, даже не заботясь о том, чтобы мало-мальски в него вглядеться, поглощенные лишь стремлением поскорее укрыть машину и укрыться самим от ужасающего песчаного ветра.

— Это задняя сторона дома! — прокричала Делия. — Посмотри, есть ли, куда поставить машину.

— Есть, вон там. Конюшня. Или это гараж?

— Не важно, главное — укрытие.

Двери сарая со стуком раскачивались взад и вперед, и Воэн потребовались немалые усилия, чтобы удерживать их в открытом состоянии, пока Джессика заводила машину внутрь.

Привалившись к каменной стене, Делия моргала, пытаясь избавиться от песка.

— Какое облегчение спрятаться от этой жуткой песчаной бури.

— Нельзя же век здесь оставаться, — возразила ей спутница. — Как нам попасть в дом?

Делия с удовольствием осталась бы здесь, вдали от ненастья, в тишине, в автомобиле с выключенным двигателем. Каждый нерв тела болезненно гудел. Казалось, ей не под силу сделать даже шаг, но практичная компаньонка чуть не силой вытащила подругу вновь на шальной ветер, который теперь до того усилился, что песок больно сек щеки. А потом вдруг — о чудо! — Джессика обнаружила дверь, открыла ее — и вот они уже внутри, вдали от ветра, жары и песка.

Где бы они ни очутились, но здесь была благословенная прохлада, а воздух годился для дыхания.

Едва успев перевести дух, Делия услышала какой-то звон, грохот и приглушенное проклятие.

— Как ты думаешь, мы в кухне? — донесся издалека голос Джессики. — Тут ставни на окнах, но я не стану их открывать, а то сюда нанесет черт знает чего. К тому же света снаружи все равно почти нет. Но я обнаружила раковину и, кажется, наткнулась на кухонный стол. Ты что-нибудь различаешь?

Делия моргнула.

— У меня до сих пор песок в глазах. — Воэн зашлась в глубоком мучительном кашле. — Черт, кажется, песок набился и в легкие, будь он неладен.

— Погоди.

Послышался звук льющейся воды, и в следующий момент возникшая рядом Джессика принялась отирать ей лицо мокрым носовым платком.

— Не вздумай упасть в обморок.

— Все в порядке, — соврала Делия, у которой на самом деле дьявольски кружилась голова. — Я никогда не падаю в обморок.

— Сядь! — И подруга весьма кстати подпихнула под Делию стул, потому что ноги у той подкашивались. — Зажми голову между коленями. Давай, надо, чтобы кровь прилила к голове.

Дурнота отступила.

— Не пойму, что на меня нашло.

— Это все твой бронхит. Он тебя изнурил, а еще этот ветер с песком… Вряд ли полезно им дышать. Хорошо бы тебе выпить стакан воды, но я бы не стала ничего пить из этого крана. Ну как, уже лучше? Тогда пойдем посмотрим, есть ли кто в доме.

Однако в доме никого не было. Подруги двигались через погруженные во мрак комнаты, слыша завывания ветра. Ставни на окнах дребезжали, где-то хлопала на ветру дверь или окно.

— Никого. Дом пустует.

— Но недолго, — отметила Делия, проведя пальцем по мраморной столешнице и затем разглядывая его в скудном свете, сочащемся сквозь ставни. Пыли не было.

— Как ты думаешь, тут всегда так ветрено?

— Я думаю, это сирокко. Мы проходили это в школе, мисс Пертинакс нас учила, разве ты не помнишь? Она вела у нас географию и была помешана на природных катаклизмах. На наводнениях, приливных волнах, ураганах и пагубных европейских ветрах. Рассказывала о фене,[1] сводящем людей с ума, о французском мистрале[2] и слепящем сирокко, который дует из пустыни в средиземноморскую Европу, неся с собой пол-Сахары.

— Как, скажи на милость, тебе удается все это помнить?

— Ветры — это поразительно. Ты ничего не помнишь, потому что никогда не придавала значения географии, а домашнюю работу за тебя делала я.

— Зато я делала за тебя математику, — ответила Джессика. — А этот сирокко часто случается?

— Довольно редко, по-моему.

— Тогда почему ему понадобилось дуть именно в день нашего приезда?

— Фатум, — пожала плечами Делия. — Гнев богов.

— Тут должно быть электричество; повсюду выключатели, но, когда я их нажимаю, ничего не происходит.

— Отключена вся сеть, а может, питание идет от генератора.

— По-моему, теперь самое время хорошенько здесь все обследовать. Где-нибудь просто обязаны быть масляные лампы или свечи. А если пыль вытерта, то, возможно, в доме есть и еда. И винный погреб. Это безопаснее для питья, чем вода. Ты оставайся здесь, а я поищу какой-нибудь фонарь.

Делия мало что различала в окружающей обстановке, хотя смутно угадывалась какая-то колонна, и, судя по фактуре камня под рукой, скамья, на которой она сидела, была мраморной.

Вернулась Джессика, неся в высоко поднятой руке свечу; дрожащее на сквозняке пламя отбрасывало маленькие тени. Стало видно, что они находятся в большой комнате — мраморный пол, колонны с каннелюрами, громадные двери в классических архитравах.

Делия вдруг испуганно вздрогнула. На нее смотрели какие-то лица: девочка, выглядывающая из-за двери, женщина в ниспадающих одеждах, с лирой в руке… Неужто галлюцинации?

— О Боже! — вздрогнула Джессика, изумленная не меньше. — Какого черта?..

Воэн приблизилась, чтобы рассмотреть получше.

— Это просто обман зрения, тромплей.[3] Люди, эта дверь, колонны — все они нарисованы. Поразительно!

— Слава Богу, — выдохнула подруга. — А то я здорово испугалась: подумала, что в комнате полно людей. Как бы там ни было, есть хорошая новость — я обнаружила буфет с едой и бутылку вина, а на полу — бутылки с водой. И еще есть масляная лампа; посмотрим, удастся ли мне ее зажечь.

— Ты знаешь, как устроена масляная лампа? Я знаю, так что давай сюда. — Делия опустилась на мраморную скамью, поставила лампу рядом и сняла стеклянный абажур, чтобы добраться до фитиля. — Мы пользовались ими в Солтфорд-Холле, когда в войну отключалось электричество.

Затем путешественницы вернулись в кухню, где сели за дочиста вымытый стол и поужинали оставленными хлебом, сыром и холодным мясом. Подкрепив силы пищей и бокалом вина, Делия зевнула.

— Ну и день. Я совершенно вымотана. Сейчас нам нужен только сон. Спальни должны быть где-то наверху, так что идем наверх.

Джессика убрала остатки еды в буфет.

— Посуда подождет до завтра. Кажется, где-то там я видела лестницу, в конце зала с настенными росписями.

Подруги поднялись на галерею, откуда попали на широкую площадку, куда выходило несколько широких, отполированных до блеска дверей. Открывая их поочередно, они обнаружили четыре комнаты, готовые к приему гостей: с застеленными кроватями и чистыми полотенцами в ванных над умывальниками.

— Похоже, нас ждали, — промолвила Делия.

— Кого-то ждали, во всяком случае. — Джессика по-прежнему не была уверена, что они попали в нужное место. — Что, если мы проснемся и обнаружим, что находимся на «Вилле Ариосто» или «Вилле Боккаччо»?

— В таком случае наши хозяева удивятся. Неважно; мы здесь, и здесь останемся. А если среди ночи появится претендент на мою комнату, пусть он или она проваливает ко всем чертям и спит где-нибудь в другом месте.

— Не могу представить такого сумасшедшего, чтобы путешествовал под этим ветром.

— Беру себе эту комнату, а ты — соседнюю. Забирай масляную лампу, я возьму свечу.

Из того, что Воэн смогла разглядеть при тусклом освещении, получалось, что она находится в просторной и величественной комнате. Такие покои должны были принадлежать хозяину или хозяйке дома. Возможно, ей было вовсе не по чину здесь находиться, но путешественница слишком хотела спать, чтобы этим озаботиться.

Кровать имела затейливое, тонкой работы изголовье, и на нем в мерцающем, призрачном свете Делия разобрала переплетенные инициалы «БМ».

— Беатриче Маласпина, — произнесла она вслух. — Вот я и здесь, на «Вилле Данте». Зачем же я вам понадобилась, хотелось бы знать?


2

<p>2</p>

И впрямь до прошлой недели Делия ничего не слышала ни о Беатриче Маласпине, ни о «Вилле Данте». Она сидела в своей лондонской квартире, когда раздался свисток почтальона, за которым последовало звяканье клапана почтового ящика и глухой стук — доставленная корреспонденция упала на коврик перед дверью.

Делия вышла в маленькую прихожую и подняла почту. Коричневый конверт от электрической компании. Белый конверт с рукописным адресом. Она сразу узнала, от кого — буйные каракули ее агента Роджера Стейна узнавались безошибочно. У Воэн упало сердце. Импресарио писал только тогда, когда хотел сообщить что-то неприятное; в ином случае звонил по телефону, со своим небрежно-покровительственным «Делия, дорогая моя девочка…».

А это что такое? Длинный конверт. Определенно письмо от адвоката — почему-то именно юристы чувствуют потребность пользоваться почтовыми принадлежностями нестандартного размера. Она перевернула конверт. Письмо от Уинторпа из адвокатской конторы «Уинторп, Уинторп и Джарвис», давних поверенных их семьи — во всяком случае, поверенных ее отца; к ней самой они теперь отношения не имели.

Неужели отец теперь общается с ней через адвокатов? Неужели дело зашло так далеко?

Делия закашлялась и чертыхнулась, испытав внезапную острую боль в груди. Она отнесла почту в кухню и положила на стол. Затем подошла к плите и включила газ под чайником. Кофе прочистит легкие и даст силу распечатать письма.

Воэн стояла к окну спиной и потому не видела силуэта за стеклом.

Джессика постучала в окно — сначала тихонько, затем погромче. Делия резко обернулась, застыла на миг в тревожном изумлении, потом облегченно выдохнула. Поспешив к окну, отодвинула вверх раму и втащила подругу через подоконник. Маленькая черная, с подпалинами, собачка вспрыгнула следом, волоча за собой поводок.

— Ради всего святого, Джессика, у меня чуть инфаркт не случился! — выдохнула хозяйка, подхватывая поводок и отцепляя от ошейника. — Зачем, скажи на милость, тебе понадобилось лезть по пожарной лестнице?

— Знаешь, что я тебе скажу: просто чудо, что грабители не шастают к тебе днем и ночью. Это абсолютно несложно.

— Есть аварийная сигнализация, которую я включаю на ночь и когда выхожу из дому, — ответила Делия. — Она зверски ревет, как воздушная сирена. Хорошо, что она не была включена, иначе ты свалилась бы от страха. О Боже! Догадываюсь, почему ты пошла с черного хода. Репортеры?

Джессика кивнула.

— Здесь?

— Установили наблюдательный пункт со стороны улицы, двое, можешь представить? Они знают, что ты моя подруга. Честное слово, неужели им больше нечем заняться, как только повсюду за мной ходить!

Делия пошла в гостиную, обогнула рояль «Шидмайер», занимающий почти все свободное пространство, и взглянула вниз, на площадь.

— Ты права, они здесь. Какая беспардонность — даже не позаботились притаиться или замаскироваться. Соседи будут жаловаться, указывая на то, что это фешенебельный район.

— А он фешенебельный?

— Нет вообще-то, иначе я не могла бы позволить себе здесь жить. Респектабельный — вот что они имеют в виду. Но что с тобой? Ты едва стоишь на ногах. Вижу, что твой кошмарный муж так и не соглашается дать тебе развод. Что он выкинул на сей раз?

— Разве ты не видела газет?

— Нет. Опять этот грязный Джайлз Слэттери?

— Нет, хотя он среди тех репортеров, что околачиваются у твоего парадного. Нет, я имею в виду важную новость — о ней кричат «Тайме» и другие серьезные газеты. Ричи назначен замминистра иностранных дел.

— Черт! Это еще сильнее привяжет его к респектабельному браку, не так ли?

Делия была давнишней и самой близкой подругой Джессики, а также единственным человеком, кто знал и понимал ее затруднительное положение, чьим советам она доверяла. Несмотря на то, что по жизни обе шли разными дорогами и муж Джессики, Ричард Мелдон, не любил Делию почти так же сильно, как и она его, молодые женщины оставались закадычнейшими из подруг. Если у Джессики были неприятности, она неизменно обращалась к Воэн за прибежищем, советом, утешением. И поскольку Делия не имела привычки смягчать выражений — за правдой.

— Когда он возвращается из Гонконга?

— Один из репортеров перед моим домом кричал что-то о следующей неделе. Из-за нового назначения, как ты думаешь? Или просто сыт по горло Китаем?

Мелдон в изнеможении бросилась на большой удобный диван, собачка прыгнула следом и примостилась под боком.

Гостиная Делии была похожа на свою хозяйку: экзотическая, преувеличенно-театрализованных размеров, полная ярких красок и художественного беспорядка. Воэн, ростом выше Джессики и с более роскошными формами, любила смелые цвета в одежде и в окружающей обстановке, и сегодня на ней были огромный бесформенный алый джемпер, красные кеды и крупные цыганские кольца в ушах.

Сейчас она смотрела на подругу со смесью тревоги и нежности. Та и сама прежде любила ярко одеться, предпочитая голубые и зеленые тона, которые лучше всего подходили к ее серебристо-светлым волосам и синим глазам на узком лице наследницы Плантагенетов. Но со времени замужества она делалась все более и более бесцветной, прячась за верблюжьими и бежевыми тонами, ни один из которых не соответствовал ни ее природным краскам, ни характеру.

— Ну, выкладывай: что еще говорил чертов репортер?

— О, спрашивал, переедет ли муж ко мне в Челси.

Когда Джессика со скандалом вырвалась из супружеского гнезда в Мейфэре, она переехала в крохотный домик в Челси, принадлежавший ее друзьям, уехавшим за границу, и Делия знала, какой счастливой чувствовала себя подруга в этом доме, не оскверненном присутствием ненавистного супруга.

Они молча переглянулись.

— Ты можешь переехать сюда, ко мне. В любое время. Ты и Хэрри.

Пес Джессики, названный так, потому что был куплен в «Хэрродз», являлся свадебным подарком от Делии.

— Чтобы рядом с тобой был кто-то, кто тебя любит, — с беспощадной проницательностью определила тогда Воэн.

Ричи невзлюбил собачку с первого взгляда.

— Это что, какая-то полукровка?

— Это хилер, пастушья собака.

— Как-как? Никогда о такой не слышал.

— Они родом из Ланкашира. Хватают коров за пятки.

— Если ты способна поверить в такую чепуху, то поверишь всему. Что за нелепый хвост бубликом? Почему ты не обратилась ко мне? Я бы купил тебе пристойную собаку.

— Спасибо. Хэрри — само совершенство.

Делия знала, что Ричи не из тех, кого легко не пустить туда, куда он стремится. Похоже, дом в Челси скоро перестанет быть безопасным убежищем для Джессики.

— Почему Ричард не может понять с полуслова? — досадливо бросила Воэн. — Почему не хочет принять, что брак распался, что был ошибкой?

— О чем ты говоришь? Ричи неспособен совершить ошибку.

У Делии имелось свое мнение на этот счет, и она его не скрывала. Мелдон сам по себе был ошибкой природы, и блестящий послужной список военного летчика, аса британских ВВС, великолепие оратора, приведшее его в парламент, умопомрачительная красота, богатство, связи, влиятельность не отменяли того факта, что, в сущности, он был «самое настоящее дерьмо».

— Я это знаю, и ты знаешь, — отвечала подруга. — Но видимость совсем другая, потому я в глазах общества — демон в женском обличье, раз хочу его оставить. Мой любящий супруг такой замечательный, как можно желать с ним развестись?

— Тебе не повезло, что пресса кормится из его рук. Ты знала, что они с Джайлзом Слэттери давние приятели? Вместе учились в школе.

Делия заметила вспышку тревоги в глазах подруги — в которых всегда читалось, если была задета ее чувствительная струнка.

— Понятия не имела. Вот уж дьявольский альянс! О Боже, ты считаешь, это Ричи натравил на меня Слэттери? Специально, чтобы помучить?

— Я могу такое предположить. Это хороший способ держать тебя в поле зрения, оставаясь при этом в стороне.

— Мне необходимо как-то от него отделаться. Уехать за границу. Как думаешь, репортеры за мной туда не последуют?

— Каким образом? Разошлют поисковые партии но всему континенту? Не такая уж ты важная шишка.

— Я вообще не хочу быть никакой шишкой. Ох, и почему я только тебя не послушалась? Послушалась бы — не была бы сейчас в таком тупике.

* * *

Делия так и не смогла толком уразуметь, зачем Джессика вышла замуж за Ричарда Мелдона. На первый взгляд, казалось, это был идеальный выбор, но для человека, знавшего Джессику так хорошо, как она, этот брак был заранее обречен. Ее реакция на весть о том, что подруга обручилась с Ричи, походила на шок после ледяной воды.

— Выйти за этого человека? Джессика, ты шутишь! Поди прими холодную ванну или садись на первый попавшийся корабль до Южной Америки — все, что угодно, лишь бы прийти в чувство.

— А что такого плохого в Ричи? Он красив, успешен…

— И богат. Скажи, Мелдон влюблен в тебя или в то обстоятельство, что твой род уходит корнями на девять веков вглубь? А как насчет его пристрастия к зрелым женщинам?

— Каким еще зрелым женщинам?

— Такова репутация твоего жениха. Конечно, он об этом не распространяется, но я слышала от Фанни Арбэтнот, что…

— Фанни — зануда и сплетница, и всегда была такой.

— Возможно, но она гостила у каких-то знакомых на юге Франции, и твой Ричи тоже был среди гостей. Так вот, Мелдон проводил изрядную часть времени в обществе Джейн Хинтон, которая, вероятно, лет на двадцать его старше. Фанни говорит, он вообще этим славится.

— К твоему сведению, мне наплевать. Мое прошлое — это мое прошлое, и то же самое относится к нему. Ни он, ни я не идем к алтарю девственными и невинными, так почему меня должно заботить, с кем он спал до меня?

— Тебя должно заботить, с кем твой муж будет спать после, — пробормотала под нос Делия.

— Сделай мне коктейль, — попросила Джессика. — Покрепче.

— Ты стала многовато пить.

— Помогает обуздывать бесов…

— Да, жаль, что ты вообще вышла за этого проклятущего человека. Я до сих пор не понимаю, как тебя угораздило пойти на такую глупость. Как будто друзья тебя не предупреждали.

— Что поделаешь, в этом я вся. Вот ты: когда попадаешь в переплет, то умудряешься как-то вывернуться, верно? А мне приходится, в конечном счете, мириться с последствиями.

— Ричи больше, чем просто переплет.

— К несчастью, да. А брак — Господи, какая это была грандиозная ошибка! Несколько слов, произнесенных в присутствии духовного лица, и бац! — ты уже в цепях.

— Он по-прежнему непреклонен относительно развода?

— Конечно, непреклонен. И слышать о нем не желает, просто заглушает меня криком. Мне всегда казалось, что развод — вещь довольно простая. Разве ты не думала так же, как и я, что благородный человек просто сматывается на денек в Брайтон, чтобы там его застукали в гостинице в постели с горничной — или кому он там заплатит за эту услугу, — и дело в шляпе! Через полгода ты свободная женщина.

— Только Мелдон не совершит такого благородного поступка.

— А разве Ричи вообще совершал хоть раз в жизни что-нибудь благородное?

Подруги перенесли военный совет на кухню, где Делия спасла едва не убежавший кофе, и уселись по обеим сторонам кухонного стола, а у их ног приютился Хэрри.

— Насчет заграницы не такая уж плохая мысль, — задумчиво проговорила Воэн. — Куда ты могла бы поехать? Это должно быть какое-то место, где Ричи не сможет тебя выследить. Мудреная задача, потому что, даже если забронируешь номер в недорогом пансионе в какой-нибудь отдаленной французской деревушке, все равно придется заполнять полицейские бланки. А что будет известно властям, сможет узнать и Ричи.

— Знаю. Боже, что я натворила! — Джессика уронила взгляд на стол. — Ты не распечатала письма. Это я ворвалась и отвлекла тебя.

— Вряд ли в них есть что-то важное. Счет за электричество, стенания моего агента и письмо от адвоката. — Воэн закашлялась, и Джессика молча поднялась и принесла ей воды.

— Вижу, ты так и не избавилась от своего бронхита.

— Нет, привязался намертво. Отвратительная погода не способствует выздоровлению, и мне ничего не остается, как только ждать, пока ситуация не прояснится, что, по мнению специалистов, непременно когда-нибудь произойдет.

— Значит, ты была у специалиста?

— Конечно, была. Все мы, певцы, при первых признаках боли в горле или легочной инфекции устремляемся к своему любимому лекарю.

Делия как оперная певица в свои двадцать семь лет была слишком молодой для по-настоящему крупных ролей, но считалась восходящей звездой и имела контракты с Глайндборнским оперным фестивалем, с театром «Сэдлерс-Уэллс», с королевским театром «Ковент-Гарден», а также ожидала грядущим летом дебютного выступления в Зальцбурге.

— Наверняка стенает насчет Зальцбурга. — Воэн с явной неохотой вскрыла письмо от импресарио. — Ну да, так и есть. «Было бы роковой ошибкой для артиста создать себе репутацию человека необязательного…», «могу ли я указать ему точную дату, когда буду в достаточной степени…». — Она скомкала письмо. — А это от адвокатов отца, — продолжила Делия. — Бог ведает, что он еще выдумал.

Она оторвала от конверта узкую полоску и извлекла одинокий листок бумаги.

— Что это? — Делия вновь приподняла со стола конверт. Да, адрес ее, а письмо начиналось словами: «Уважаемая мисс Воэн». Под приветствием заглавными буквами было напечатано: «НАСЛЕДСТВО ПОКОЙНОЙ БЕАТРИЧЕ МАЛАСПИНЫ».

— Что такое? — спросила Джессика. — Плохие новости?

— Нет, — пожала плечами Делия, передавая подруге письмо.

— Кто эта Беатриче Маласпина? Она была твоей крестной матерью или кем-то еще?

— Понятия не имею. Никогда о ней не слышала. Хозяйка и гостья недоуменно уставились друг на друга.

— Как странно, — пробормотала Джессика. — И тем не менее она, судя по всему, оставила тебе какое-то наследство, а иначе — зачем письмо? Как они там пишут — зайти к ним в офис «в ближайшее удобное для вас время»? Как волнующе! Переоденься и отправляйся.

Делия не имела ни малейшего желания отправляться в офис Уинторпа из адвокатской фирмы «Уинторп, Уинторп и Джарвис» по адресу: Линкольнс-Инн-Филдс, — о чем и заявила Джессике. Но та не стала ее слушать, и полчаса спустя Делия уже сидела в такси, закутанная в широкое алое пальто.

— Похоже на плащ матадора, — заметила Джессика, — зато превосходно для защиты от холода.

Она же заставила подругу замотать голову шалью и настояла на такси.

— Идти пешком с таким кашлем? Конечно, нет, и не забудь обратно вернуться тоже на такси. И как можно скорее; я буду умирать от любопытства, пока не узнаю, в чем дело.

Делия взошла по крутой, плохо освещенной лестнице в угрюмый офис адвокатской конторы «Уинторп, Уинторп и Джарвис», где на нее неприязненно уставился клерк.

— Совершенно не обязательно так на меня смотреть. Мне нужно поговорить с мистером Уинторпом. Пожалуйста, скажите ему, что пришла мисс Воэн. Нет, я не записана, но убеждена, что он меня примет.

— Я не уверен, есть ли…

— Просто скажите ему, что я здесь.

Клерк нехотя скрылся за темной дверью, с тем чтобы вернуться через несколько мгновений и, еще более неохотно, проводить посетительницу в красивую, обшитую панелями комнату, личный кабинет Джосайи Уинторпа, старшего партнера.

Адвокат приветствовал Делию с формальной, холодной учтивостью, которая ее возмутила. Законник и прежде никогда не выказывал особой теплоты, но ведь, в конце концов, он знал ее еще ребенком и было совсем не обязательно обращаться с ней как с каким-нибудь клиентом-преступником. «Черт бы его побрал! — подумала Воэн. — Я понимаю, что на его вкус лучше бы меня вообще здесь не было, но мог бы и не демонстрировать это в открытую».

— О`кей, — намеренно небрежно бросила певица и увидела, как старика передернуло от сленга, столь неуместного в этой обстановке, где каждое слово имело вес и значение. Потом размотала шаль и тряхнула головой, расправляя темные волосы, прежде чем опуститься на жесткий деревянный стул с подлокотниками, который пододвинул ей хозяин кабинета. Неудобный стул, гарантирующий, что нежелательный клиент здесь не задержится.

— Выкладывайте. Кто такая эта Беатриче Маласпина и какое отношение она имеет ко мне?


3

<p>3</p>

С восторженным вниманием слушала Джессика отчет подруги о визите к адвокатам. Делия сидела на вертящемся табурете у рояля, тем временем как подруга расположилась на софе, с Хэрри под боком.

— Так значит, адвокат утверждает, что им о ней ничего не известно? Но они же ее представляют, поэтому должны знать.

— Уверена, что не знают. По выражению лица мистера Уинторпа чувствовалось, что для него самого это в высшей степени необычно. Заметь, его и в лучшие моменты не назовешь болтливым человеком; он из тех юристов, которые стараются сказать как можно меньше, будто каждое слово денег стоит. Очевидно, инструкции поступили от итальянских адвокатов, а эти — просто посредники.

— Ты уверена, что здесь нет никакой связи с семьей? В конце концов, Уинторп — поверенный твоего отца, не так ли? И они очень консервативная фирма. Посмотри, как адвокаты со мной обошлись; они не станут представлять случайного человека с улицы.

— Я спрашивала его, но он только еще больше замкнулся, поджал губы и сказал, что его фирма ведет дела и распоряжается имуществом великого множества клиентов. Что в достаточной степени верно.

— Ты не собираешься спросить родителей об этой Беатриче? Им известно о «Вилле Данте»?

— Нет. Мать точно не знает — она терпеть не может всех иностранцев. А с отцом у нас сама знаешь какие отношения. Мы не разговариваем больше года, и я не собираюсь вступать с ним в контакт по поводу этого.

— Пора бы, конечно, твоему отцу взглянуть правде в глаза и осознать, что ты уже выбрала себе карьеру и вполне в ней преуспеваешь. Что он уже не сможет втянуть тебя в семейный бизнес, как бы того ни хотел.

— Отец никогда не видит того, чего не хочет видеть. Однако если бы ему стало известно о завещании, уж он вытянул бы из Уинторпа и итальянских адвокатов все факты. Или поручил бы это своему до ужаса квалифицированному секретарю с очками в роговой оправе. А потом, узнав, что я собираюсь в Италию, захотел бы все это организовать. Самолетом? О нет — слишком дорого. Он разложил бы перед собой все континентальные расписания, чтобы найти самый дешевый маршрут, и в результате я катила бы через Альпы на каком-нибудь старом автобусе.

Бережливость лорда Солтфорда была слишком хорошо известна Джессике, чтобы она решилась спорить с Делией на этот счет.

— И он никогда не упоминал ни о какой Беатриче Маласпине. Не вижу причин, почему отец должен ее знать.

— Может, все это какой-то трюк, чтобы тебя заманить? Вдруг твой сверхреспектабельный мистер Уинторп тайный работорговец?

— И я окажусь на корабле, на пути в Буэнос-Айрес, в деревянном ящике? О, очень правдоподобно!

Джессика задумчиво поигрывала кисточкой от диванной подушки.

— Ты действительно собираешься поехать в Италию? Последуешь распоряжениям покойной Беатриче Маласпины и отправишься на «Виллу Данте»?

— Не знаю. Соблазнительно, и должна признаться, меня эта история заинтриговала.

— Что, если она завещала тебе эту самую «Виллу Данте» и прочее состояние?

— Итальянцы завещают имущество только родственникам, всегда. Разве что какое-нибудь ювелирное украшение — брошь или кольцо. Только с какой стати? Почему мне?

— И зачем заставлять тебя тащиться в Италию за брошкой? Нет, кем бы она ни была и по какой бы причине ни пожелала, чтобы ты отправилась в Италию, это должно быть что-то важное. А единственный способ все узнать — туда поехать. Разве ты когда-нибудь простишь себе, что упустила такую возможность?

— Могу сказать с уверенностью: мистеру Уинторпу не нравится эта тайна. У него был такой вид, словно он унюхал что-то неприятное своим длинным носом.

Джессика, встрепенувшись, села.

— Почему бы нам не поехать вместе? Меня как раз устроит вылазка за границу, а тебе будет полезно убраться подальше от этих мерзкого нескончаемого тумана, дождя и ветра. — Она помолчала. — Нет, наверное, тебе сейчас не до этого. Вряд ли удастся сбежать при всех репетициях, выступлениях и прочем. Вот что значит строить успешную карьеру.

Делия уронила руки на клавиши рояля, взяла двумя пальцами несколько нот из детской песенки «Ты мигай, звезда ночная», а потом заговорила, с отсутствующим видом наигрывая ее затейливую мелодию:

— Вообще-то говоря, я как раз подумываю о том, чтобы взять небольшой отпуск. Могу не начинать репетиции еще несколько недель. Пока все довольно неопределенно. Из-за этого моего кашля. А в Италии погода может оказать благотворное воздействие.

Мысли Джессики сразу приняли практическое направление.

— Как туда лучше добраться? Наверное, мы могли бы полететь до Рима, но тогда за нами увяжутся проклятые репортеры, и Мелдон непременно узнает, где я нахожусь.

— Давай поедем на машине. Ты ведь не оставила свой автомобиль перед домом Ричи? Путь, конечно, неблизкий, но мы могли бы вести машину по очереди, а по словам адвокатов, я не опоздаю, если буду там к концу месяца.

— А разве не требуется массы согласований и формальностей, если едешь за границу на машине? Это ведь не то что прибыть в Дувр, а потом вскочить на ближайший паром, верно? Существуют такие вещи, как страховка, виза и всякие другие формальности, когда хочешь пересечь Ла-Манш на машине. — Джессика знала, что, если она только приблизится к турагентству или Королевскому автомобильному клубу, ищейки сразу же возьмут след. — О Господи, — проговорила она со вздохом. — Почему все в моей жизни теперь так сложно?

— У меня есть знакомый, который работает у «Томаса Кука»,[4] — вспомнила Делия. — Майкл все для нас уладит. Какой номер твоей машины?

Воэн записала продиктованные цифры.

— Мы должны сделать все, не привлекая внимания, не то репортеры сядут нам на хвост. Но как выехать незаметно, если пресса расположится лагерем у нас на пороге? Они ведь должны знать твою машину.

— Знают, конечно. Я в последнее время повсюду езжу на такси, чтобы сбить их со следа. Как жаль, что мы не можем взять такси до Италии. Может, взять машину напрокат, как думаешь?

— Чтобы ехать за границу? Вряд ли это получится. Нет. Кто обслуживает твою машину? Местная автомастерская? Ты можешь им доверять?

— Разве я могу доверять хоть кому-нибудь?

— Придется довериться, ничего не поделаешь. Вели им забрать машину от твоего дома. Если репортеры станут выспрашивать, пусть скажут, что требуется кое-какой ремонт, потому что в выходные ты едешь на север Англии.

— А к тому времени мы можем быть уже во Франции.

— Если Майкл проявит оперативность — да.


4

<p>4</p>

— Входить и выходить из дома через окна — могла ли я такое представить? — усмехнулась Джессика, в очередной раз не без труда забираясь в квартиру Делии через кухонное окно. — Надеюсь, моя приходящая домработница завтра накрепко запрет все замки.

— А твоя приходящая знает, куда ты едешь?

— Нет. Думает, что в гости к родителям, в Йоркшир. Обещала присматривать за Хэрри в мое отсутствие. Знает, что он дерется с мамиными собаками, поэтому не удивилась, что я не беру его с собой. Ты упаковалась? Вот этот чемодан — и все?

— Я привыкла путешествовать налегке, — ответила Делия, пытаясь уложить вдоль стенки чемодана нижнюю юбку.

— Дай сюда. Ей-богу, учитывая как много ты путешествуешь, могла бы научиться паковать чемодан.

— Как бы я ни старалась, все выходит скомканным. Джессика быстрыми, опытными движениями заново упаковала вещи в чемодан.

— Вот смотри: уйма места, если укладывать правильно. — Она закрыла крышку и щелкнула замками. — Готова?

— Нам и впрямь необходимо спускаться по пожарной лестнице? Думаю, никто не будет караулить ночью у парадной двери.

— Они знают, что я гощу здесь; тебе не приходит в голову, что газетчики могут шпионить из какой-нибудь припаркованной машины с затемненными стеклами? Мы не можем рисковать.

Подруги стащили чемодан Воэн по металлической пожарной лестнице, при этом Джессика вздрагивала и морщилась при каждом звуке. Черный ход из квартиры вел на тихую улицу, застроенную домами в викторианском стиле. В воздухе стояла легкая морозная дымка, и Делия начала кашлять.

— Перестань, разбудишь всех соседей.

— Не могу. Где ты оставила машину?

Зеленый гоночно-спортивный «эм-джи» Джессики был припаркован на углу тихой безлюдной улицы; пейзаж оживлял лишь полосатый кот, кравшийся домой после проведенной на крыше бурной ночи. Подруги втиснули чемодан Делии рядом с чемоданом Джессики, хозяйка машины села на водительское сиденье и вставила ключ в замок зажигания.

— Там, в отделении для перчаток, есть дорожный атлас. Держим путь к Дувру?

— Нет, в графство Кент, на лиддский аэродром. Я буду тебя направлять. Мы перекидываем машину по воздуху во французский Ле-Туке. Дорого, но оно того стоит. У газет в аэропортах есть свои внештатные корреспонденты, но они не станут волноваться из-за какого-то маленького взлетного поля. И они не ждут, что ты покинешь страну, коль скоро собралась в Йоркшир.


5

<p>5</p>

Уже занимался рассвет, когда усталые Делия и Джессика преодолевали последние мили на пути к аэродрому. Он оказался скорее просто посадочной площадкой, где их встретил человек, похожий на бывшего офицера британских ВВС, и Мелдон испуганно шепнула подруге:

— Будем надеяться, что он не знаком с Ричи.

На взлетно-посадочной полосе ждал самолет с пузатым фюзеляжем и короткими, массивными крыльями. Немногословный механик взял у Джессики ключ и повел «эм-джи» по пандусу, прямо в темное чрево воздушного грузовика. Потом, гремя тяжелыми башмаками, сбежал по пандусу и повел пассажирок к шаткой лестнице, приставленной к боку самолета.

— Да, это не назовешь путешествием класса люкс, — обронила Делия, пригибаясь, чтобы войти в салон. Путешественницы сели на одну из двух скамеек, расположенных по обеим сторонам вдоль фюзеляжа. Напротив них читал газету мужчина в сером костюме, а рядом с подругами сидели двое сонного вида французов, которые пожелали им доброго утра. Один из них курил французскую сигарету, наполнявшую небольшое пространство крепким дымом.

Самолет с громыханием неуклюже покатил по взлетно-посадочной дорожке и с натугой поднялся в воздух. Двигатели гудели слишком громко, вести беседу было трудно. Воэн извернулась и посмотрела в маленький иллюминатор. Она увидела вращающийся пропеллер, а внизу — белые гребешки на серых волнах. Летели низко над Ла-Маншем — так низко, что, когда приблизились к французскому берегу и пролетали над рыбацкой лодкой, пробирающейся в гавань, Делия разглядела лица мужчин у румпеля.

Полет занял всего полчаса, и к середине утра, подкрепившись крепким черным кофе, подруги покинули Ле-Туке и поехали по прямым французским дорогам к Парижу. В воздухе висел еще не растаявший легкий туман, и было ничуть не теплее, чем в Англии, но островитянкам казалось, что они приземлились в каком-то совершенно новом мире.

— О, какое облегчение удрать и оказаться в безопасности! — проговорила Джессика. — Я так тебе благодарна. Надеюсь, ты сказала правду насчет своей работы?

— Да. Ты же меня знаешь, я профессионал. Если бы не могла распорядиться этим временем по своему усмотрению, я бы так и сказала, хоть ты и моя давняя подруга.

Мелдон бросила взгляд через плечо. Дорога, обрамленная двумя аккуратными рядами платанов, уходила вдаль: оживлял ее только одинокий велосипедист в берете, с чувством накручивающий педали.

— Перестань озираться, — бросала Делия. — Никто за нами не следит. В ином случае мы к этому моменту уже знали бы. Или думаешь, Джайлз Слэттери погонится за тобой замаскированный под французского велосипедиста?

— Можешь шутить, но ты и не представляешь, какими настырными бывают эти мерзкие penopfepbi.

— Ты говорила кому-нибудь, что мы едем во Францию?

— Только мистеру Фергюсону, своему адвокату. Я думаю, в этом нет ничего плохого, как считаешь?

— Если только он не проболтается каким-нибудь репортерам.

— Не проболтается, — с уверенностью кивнула Джессика. — Не такой это человек.

— А какой? Он собирается надавить на Ричи?

Фергюсон удивил Джессику в первый же ее визит в контору. «Уинторп, Уинторп и Джарвис» отказались представлять ее интересы, испытывая неприязнь к бракоразводным делам, и порекомендовали мистера Фергюсона из Королевского суда.

— У него репутация юриста, умеющего урегулировать такие дела, — проинформировал мистер Джарвис.

Низенький, коренастый Фергюсон радикально отличался от мрачного Джарвиса, и не только как юрист. Никаких серых брюк в полоску и черного пиджака. Вместо этого адвокат носил мятый серый костюм, знававший лучшие дни, имел пристрастие к броским галстукам и, по твердому убеждению Джессики, никогда не носил шляпу-котелок.

— Ушлый тип, — усмехнулась леди Мелдон. — Но абсолютно прямой и откровенный. Сказал, что разводов по обоюдному согласию не существует, хотя после войны и пытались провести соответствующую реформу. Политики ни за что не хотят идти на это. Слишком рискованно для стабильности семейной жизни. Поэтому должны быть основания.

— Например, адюльтер.

— Или моральная жестокость, или недопустимое поведение. На самом деле разве это не сродни адюльтеру? Или умопомешательство.

— Ты же говорила, что Ричи ненормальный.

— Так-то оно так, но ни один судья ни на секунду этого не признает. Потом, еще есть такая причина, как оставление супруга.

— Ну вот, ты же его оставила.

— Это не считается, если оставленный не захочет вчинять иск. А он не хочет.

— Есть еще что-нибудь?

— Изнасилование, содомия, скотоложство, — рассмеялась Джессика. — Можешь себе представить старого зануду Джарвиса, произносящего в моем присутствии такие слова?

— Ричи тебе изменял? Нарушал супружескую верность?

— Да.

— Тогда у тебя есть основания.

— Не такие, чтобы я могла их использовать!

Джессика наотрез отказалась представить мистеру Фергюсону какие-либо подробности этого дела.

— Говорят, никогда не лги своему адвокату и своему бухгалтеру. — Делия бросила на подругу быстрый проницательный взгляд.

— Я и не лгу. Просто говорю — да, он нарушал супружескую верность. И — нет, третье лицо я не могу назвать.

— Жаль. Конечно, любой судебный иск с твоей стороны, особенно такой, который может быть оспорен, тотчас выплеснулся бы на страницы газет. Так что если не хочешь видеть чье-то имя в бульварной прессе…

— Ричи знает, что я не стану впутывать ту женщину. Он остается в выигрыше. На мне весь позор за то, что его бросила, а он держит гордую позу оскорбленного достоинства. — Она потеребила нитку на перчатке. — Ох, и зачем я только за него вышла? Тео говорит… — Джессика бросила на Делию быстрый взгляд и сменила тему: — Божественная местность!


6

<p>6</p>

Отдел новостей в редакции газеты «Скетч» этим хмурым серым утром представлял собой настоящее море света, а по степени активности напоминал пчелиный рой или муравейник. Звонили телефоны, убегали и прибегали мальчишки-курьеры, громко переговаривались через всю комнату прочие сотрудники.

Вращающиеся двери распахнулись, впуская в комнату Джайлза Слэттери.

— Мистер Слэттери! — немедленно окликнула его медная блондинка в обтягивающей юбке. — Телефонное сообщение. Ваша птичка упорхнула.

— Миссис Мелдон?

— Да.

Репортер в сердцах выругался.

Блондинка, которой доводилось слышать и не такое, не обратила внимания.

— Ее поденщица говорит, что она уехала к родне, в Йоркшир. Джим сейчас проверяет эту версию.

— Скажи Джиму, пусть, конечно, посмотрит, что там можно нарыть, но бьюсь об заклад, что она поехала не домой. Не слишком-то она ладит с мамашей и папашей в последнее время — те обожают Ричи Мелдона и очень злы на нее.

— Ее старики сейчас в Шотландии, — выкрикнул подвижный как ртуть молодой человек, который сидел на подоконнике, вертя в руках карандаш. — Гостят у богатых кузенов, Хасси-Лэндеров. Об этом сегодня утром есть несколько строк в колонке Уильяма Хики.

Слэттери закинул свой макинтош на вешалку для шляп, а мягкую фетровую шляпу — на пыльную гипсовую голову Карла Маркса, которую какой-то местный шутник водрузил на крышку картотечного шкафа. Потом сел и забарабанил пальцами по столу.

— Куда она могла податься? — размышлял репортер, задумчиво скривив рот.

— Пошли Сэма проверить паромы. Поскольку она водит машину, то может, конечно, быть где угодно, но у меня предчувствие, что леди Мелдон направилась за границу. На континенте будет легче укрыться от глаз муженька и прессы — вот как она рассуждает. Что ж, рассуждает неверно.

Слэттери сунул в рот тонкую сигару, чиркнул спичкой, прикурил, погасил и швырнул на пол.

— Вели Сэму поехать на тот аэродром в Кенте, как его там? Лиддский. Оттуда, если есть деньги, можно по воздуху переправить машину во Францию. Джессика укатила в Париж; эти проклятые бабы, сбегающие от мужей, всегда едут в Париж. Будь неладна эта чертовка, проскользнувшая у нас между пальцами. И вызвони мне мистера Мелдона.

— А он вернулся в страну?

— Откуда я знаю, черт подери! Вызвони, и все. Ясно?


7

<p>7</p>

Делия в молчании вела машину дальше, а в ушах у нее звучало: Тео, Тео, Тео… При звуках этого имени сердце по-прежнему сжималось. Тео, старший брат Джессики, любовь всей жизни, ныне женатый на ее сестре Фелисити.

— Значит, ты не сказала Тео, что едешь в Италию? — спросила Делия наконец.

— Конечно, нет — он тотчас рассказал бы все Ричи. А по-твоему, нет?

— Уверена, что нет! — В голосе Воэн против воли послышалось возмущение. — Ты на него клевещешь.

— Нет, это ты его идеализируешь. Господи, Делия, неужели у тебя это еще не прошло? Они женаты больше двух лет.

— Конечно, прошло, — солгала влюбленная. Следующие несколько миль они ехали в молчании. Потом Джессика спросила:

— Куда мы двинемся в Париже?

— Я думала, в тот отель, где обычно останавливаюсь. Он на левом берегу — не какой-то модный и шикарный, но чистый и удобный, с маленьким двориком, где можно посидеть и позавтракать, если погода хорошая.

Погода в Париже была хорошей. Впервые за последние несколько недель Делия почувствовала, что тяжесть в груди ослабевает. Она наслаждалась распускающейся листвой, теплым весенним солнцем и завидовала юным влюбленным, которые бродили обнявшись вдоль берега Сены. Они с Джессикой шли по мосту Пон-Неф. Остановились посмотреть на проплывающие баржи, помахали девчонке, сидевшей на крыше рубки одной из них, потом пошли вдоль причалов, мимо художников за мольбертами, мимо девушки, что сидела, прислонившись спиной к стене, с пишущей машинкой на коленях, мимо мальчишек с удочками.

Делия знала Париж гораздо лучше, чем подруга, и они провели два счастливых дня, обследуя его, бродя по магазинам и дегустируя местную пищу.

— Ты не представляешь, какое это блаженство — не прятаться постоянно от репортеров, — проворковала Джессика, в очередной раз с удовольствием пообедав в местном ресторанчике.

— Нам надо поднять тост за Беатриче Маласпину. Это ей мы обязаны таким счастьем.

— Только бы меня не выследили.

— Мадам Дуасно придержит бланки, которые мы заполнили, до нашего отъезда; она говорит, что у нее нет времени на полицейских. Кроме того, репортеры будут караулить возле дома твоих родителей.

— Да, но они станут наводить справки в деревне и кто-нибудь непременно скажет им, что мама с папой в отъезде и что меня тоже нет.

— Это потребует времени, так что пока все идет хорошо, просто не думай об этом. Ладно, если я хочу вовремя поспеть на встречу с французским адвокатом, к которому отправил меня мистер Уинторп, пора трогаться.

Французский адвокат оказался галльской копией Уинторпа — сухощавый и в темном костюме. Но он все-таки снизошел до того, что сообщил Делии: на «Вилле Данте» к ней присоединятся еще трое, также упомянутых в завещании Беатриче Маласпины. «Если, конечно, они приедут», — добавил законник.

— Он наотрез отказался сообщить мне о них что-либо еще, — вернувшись с этой аудиенции, рассказывала Джессике подруга. — Как воды в рот набрали. До того скрытные все эти семейные поверенные — что британцы, что французы. Будем надеяться, что итальянцы окажутся более разговорчивыми.

— Значит, ты так ничего и не выяснила о Беатриче Маласпине?

— Ничего ровным счетом. Ни о ней, ни о «Вилле Данте». Ты отдаешь себе отчет, что эта самая вилла вполне может оказаться каким-нибудь дешевым пансионом, а Беатриче Маласпина — старой чудачкой, принимавшей на постой заезжих англичан?

— Вполне может быть. Или это окажется дом в какой-нибудь итальянской глухомани.

— Адвокат показал мне это место на карте. Рядом с местечком Сан-Сильвестро. Место живописное и историческое — так он сказал, но я не знаю, имелась ли в виду вилла или городок.

— И никаких подробностей о твоих сотоварищах по завещанию?

— Никаких. Я специально спросила, когда они должны прибыть на «Виллу Данте», но законник лишь ответил, что нам всем надлежит быть там до конца месяца.

— То есть у нас еще масса времени и мы можем с удовольствием провести в Париже еще несколько дней, — обрадовалась Джессика. — Давай опять сходим в магазинчик, где видели те божественные шелковые пижамы.

— А ты не хочешь прикупить какой-нибудь летней одежды? В Италии может оказаться жара.

Мелдон удивилась:

— Разве в Италии не всегда жара?

— Нет, — покачала головой Делия. — Помню, как-то раз в марте я пела во Флоренции — мне было так холодно, как никогда в жизни. Выпало шесть дюймов снега. Люди смеялись над моим изумлением и говорили, что итальянская зима — самый ревностно охраняемый итальянский секрет. С другой стороны, однажды я буквально испеклась в Милане в апреле — так что ничего нельзя предугадать.

— Я взяла несколько летних платьев, шорт и купальные принадлежности — на случай жары мне этого хватит.

Подруги сидели за столиком летнего кафе неподалеку от Нотр-Дама, наслаждаясь аперитивом и размышляя, куда пойти пообедать. Город проступал из весенних сумерек морем мерцающих огней. Путешественницы смотрели на текущий мимо людской поток. Вот мужчина с болтающимся на пальце аккуратно обвязанным свертком; женщина с весело ковыляющим, похожим на куклу ребенком; пара ночных бабочек на высоких каблуках — маленькие меховые воротники эффектно обрамляют броско накрашенные лица; офицер, который, на секунду притормозив, стрельнул в них глазами, а потом, не без колебаний, двинулся дальше; молодая парочка, почти подростки: ее рука обвивает его талию, а он, в свою очередь, тесно прижимает девушку к себе, покровительственно обняв за плечи, — при этом свободные руки их сплетены.

— Нравится мне ее прическа, — лениво проговорила Делия. Но подруга не слушала. Она окаменела, пожирая глазами фигуру, привалившуюся к чугунному столбу.

— Джайлз Слэттери! Вон там, в своем любимом макинтоше. Я его где угодно узнаю.

— Тебе мерещится, — поморщилась Воэн. — У страха глаза велики. Множество мужчин носят такие же.

Но Джессике не мерещилось. Нет, она была уверена: это Слэттери. Его макинтош, залом шляпы, поза человека, привыкшего часами расслабленно стоять, наблюдая и выжидая, — все детали были до омерзения знакомы. Она потащила Делию внутрь кафе и, встав у окна, уставилась наружу, поверх нарисованных на стекле букв.

— Вон стоит, прислонившись к фонарю, видишь? Раскуривает одну из своих мерзких сигар, которые вечно торчат у него изо рта.

Из-за ее плеча Воэн увидела лицо мужчины, на миг озаренное вспышкой огня.

— Боже, ты права.

— Никаких сомнений. Как ты думаешь, он знает, где мы остановились?

— Скорее всего. Слэттери, должно быть, следовал за нами от самого отеля; иначе как проклятый газетчик узнал бы, что мы в этом кафе? Быстрее, здесь должен быть второй выход! Давай расплатимся и выйдем через черный ход.

Подруги скользнули в грязный вонючий проулок, с грудой мусора у стенки и осклизлым булыжником под ногами. В конце проулка чудесным образом нарисовалось такси, которое через несколько минут домчало их до отеля.

— Ты иди за машиной и жди меня за углом, — распорядилась Делия, когда они выскочили из машины, — а я побросаю вещи в чемоданы и расплачусь с мадам.

Воэн пулей ринулась к двери гостиницы, а Джессика прокричала вслед:

— Скажи ей, что мы едем в Австрию и Германию. Чтобы сбить Слэттери со следа!


8

<p>8</p>

— Мистер Гримонд немедленно требует вас к себе, мистер Брайант, — сообщила секретарша в приемной. — Сказал: как только вернется!

— Есть у меня время выпить чаю? — спросил Брайант, глядя на прикрытую блюдцем чашку, рядом с которой лежало печенье с заварным кремом.

— На ваш страх и риск. Шеф рвет и мечет.

— Пожалуй, лучше покончить поскорее с этим делом, — со вздохом произнес молодой человек.

Кабинет Гримонда был начисто лишен цвета. Расположенный на третьем этаже красного кирпичного здания по улице Куин-Эннз-Гейт, он выходил окнами на Сент-Джеймс-парк, или, вернее, выходил бы, не отгородись его обитатель от пейзажа двумя тусклыми, потертыми шторами. Пол был застелен квадратным серым ковром, точь-в-точь такого размера, какой соответствовал рангу и назначению учреждения, а на ковре стоял темный деревянный стол с поцарапанной столешницей, обтянутой кожей, заваленный папками из буйволовой кожи. Весь облик Гримонда: черные с проседью волосы, выцветший твидовый костюм, коричневый галстук — вполне соответствовал строгой умеренности помещения. Шеф сидел на деревянном вращающемся стуле, который зловеще скрипел при каждом его движении.

— Вы хотели меня видеть?

Гримонд поднял голову:

— Пришли, наконец? Итак. Пропал человек. Некий Джордж Хельзингер. Доктор Хельзингер. Элис запросила папку с его делом. Ознакомьтесь с ним, а затем садитесь на ближайший поезд до Кембриджа.

— До Кембриджа?

— До Кембриджа. Холодный город на краю Болот.[5]

— Я знаю Кембридж. Учился там в университете. Но зачем туда ехать?

— Потому что пропавший человек — один из тамошних научных сотрудников.

— О Боже. Важный?

— Разве я стал бы вникать во все эти хлопоты, будь он не важен? Один из наших светил. Ученый-ядерщик. Работал над атомной бомбой в Лос-Аламосе. Посвящен во все тонкости и секреты. И я готов поставить последний шиллинг, что сейчас он уже на полпути к Москве.

— В таком случае, зачем мне ехать в Кембридж?

— Навести справки. Поговорить с его коллегами, с квартирной хозяйкой, выяснить, над чем в последнее время работал, не был ли в угнетенном настроении, каковы его политические взгляды. Как будто я и без того их не знаю… Хельзингер окажется красным, как и вся эта братия.

— Когда выяснилось, что доктор исчез?

— Вчера, после того как я заметил, что физик внесен в список на получение творческого отпуска. Шестимесячное освобождение от работы в лаборатории — с какой стати, я вас спрашиваю? Никто не предоставляет нам шестимесячных оплачиваемых отпусков. Я навел справки с целью выяснить, где Хельзингер проводит это время, и оказалось, что никто не знает. Никаких командировок в иностранные университеты, как у них, извольте видеть, практикуется, — устраивают себе увеселительную поездку в Америку, Францию или куда-то еще, где могут бездельничать за счет налогоплательщиков. «Свободное время для размышлений» — вот и все, что могли мне сказать эти идиоты, с которыми он работает.

— А нам точно известно, что доктор отбыл за границу?

— Сказал квартирной хозяйке, что едет на континент и не знает, когда вернется. Сбежал, будьте уверены.

— Мы отследили маршрут его передвижений?

— Занимаемся этим сейчас, проверяем аэропорты и паромы. Но след окажется старым — Хельзингер исчез позавчера. Уехал совсем, переметнулся — тут нет сомнений. Теперь неприятностей не оберешься, помяните мое слово.


9

<p>9</p>

Сердце Марджори наполнилось радостью, когда старинное такси, пропитавшееся запахом ужасных старых французских сигарет, загромыхало по булыжным мостовым. Париж был жив; Париж возродился; горестные, мучительные времена оккупации остались в прошлом, стали не более чем воспоминанием, пусть даже и ярким, для человека такого возраста, как Марджори, которая слишком хорошо помнила войну и горе падения Франции. Дома были все еще обшарпанными, со старой краской и осыпающейся штукатуркой, дороги неровными, тротуары — потрескавшимися и деформированными, но за всем этим все равно безошибочно угадывалась энергия и неутоленная жажда жизни города.

А еще светило солнце. И Марджори почувствовала, что голодна, зверски голодна, и чувство голода обострялось при виде лавочек и лотков, мимо которых они проезжали. Фрукты высились горками, вдоль прилавков шагал маленький мальчик с огромным багетом под мышкой, а в ларьке на углу, в корзинках со льдом, были выложены устрицы.

Такси с грохотом доехало до нужного места и, скрипя тормозами, остановилось. Грузный водитель вышел и, тяжело отдуваясь, поплелся открывать дверцу пассажирке, а потом вручил ей чемодан.

Марджори беспечно протянула несколько столь драгоценных франков, включая чаевые, более щедрые, чем заслуживала неучтивость таксиста, но это Париж, стояла весна, и она была — по крайней мере в этот момент — счастлива, а чаевые принесли ей ответную улыбку и даже вежливое «Aui revoir, madame».[6]

Мадам! Да, она уже давно мадам. Сколько лет прошло с тех пор, как она жизнерадостной семнадцатилетней девчонкой — тогда еще явно мадемуазель — впервые приехала в Париж и окунулась в восхитительный мир кафе, джаза и бесконечной, неустанной погони за любовью, весельем и удовольствиями. Париж раскрепостил ее, но это раскрепощение не пережило неминуемого возвращения в Англию, к неотвратимой и нестерпимо скучной работе. Такой скучной, что Марджори обнаружила: она пользуется каждой каплей времени, когда глаза начальника не направлены в ее сторону, чтобы впопыхах нацарапывать истории и сюжеты, которые вырывали ее из нудной обыденности и уводили в головокружительный мир собственного воображения. Затем — второе раскрепощение: она обнаружила, что может зарабатывать пером. Зарабатывать достаточно для того, чтобы сводить концы с концами и бросить постылую работу. Что она и сделала с радостью в сердце, поклявшись себе, что никогда — никогда больше! — не станет работать в офисе. Тощая регистраторша в серой одежде, с темными, подозрительными глазками подтолкнула к ней «гроссбух».

— Документы. Паспорт. Как долго вы намерены здесь пробыть?

Все было так знакомо: отель «Бельфор» с его крохотным вестибюлем; на грязной конторке — ваза с засохшими цветами, еще более пыльными и увядшими, чем прежде; медный колокольчик, издающий вместо ожидаемого звяканья лишь глухой стук. Даже мадам Рош, казалось, ничуть не изменилась.

— Вы меня не помните, мадам Рош? Я жила здесь, у вас, до войны.

Хозяйка возвела глаза к небу:

— Ах, до войны! Боже, как давно. Кто вспомнит, что было до войны? Все было иначе до войны.

«Да, и, держу пари, ты держала немецких постояльцев и обдирала их точно так же, как всегда обдирала соотечественников», — подумала Марджори, забирая большой ключ, протянутый мадам. Почему, спрашивала писательница себя, даже зная, что представляет собой мадам Рош, она, будучи в Париже, всегда останавливалась здесь? Сила привычки, наверное. И ей нравился район: булочная на углу: маленький магазинчик, торгующий консервами; киоск, где она покупала свою ежедневную газету; старушка, продававшая цветы с крохотного лотка — букеты и букеты цветов. Бесспорно, ни женщины, ни ее цветов давно уж нет.

Да, это ошибка. Затея с отелем была ошибкой. Требовалось тщательно и без самообмана все оценить. Сумасшествие — бросаться очертя голову в Париж своей юности. Если бы вышла из дома рано утром, села на первый пароход, отправилась прямиком в адвокатскую контору, чтобы забрать деньги, то была бы уже на поезде, идущем в Италию, а не баламутила старые воспоминания, которые лучше бы оставить в покое.

Ее счастливое настроение утекало, как вода в песок. Нет, она не станет оглядываться назад, не позволит сожалениям увлечь ее в грусть и меланхолию. «Ну же, Марджори! — сказала она себе. — Давай-ка взглянем, сколько денег ты получила, а потом выйдем и найдем ресторан».

Писательница оторопело смотрела на банкноты в конверте, каждая пачка была скреплена бумажной лентой со скрепкой. Французские франки. И вторая пачка, куда больше — итальянские лиры.

Может, они что-то перепутали? С какой стати им давать ей столько денег?

— Согласно условиям завещания недавно почившей миссис Маласпины, мы уполномочены покрыть все необходимые расходы на ваше путешествие в Италию, — пояснил ей в Лондоне мрачный адвокат. — Здесь, в Англии, мы даем вам ту максимально разрешенную сумму, которая допускается правилами к вывозу из страны. Понятно, что, как только вы окажетесь по другую сторону канала, вне зоны фунта стерлингов, эти ограничения перестанут действовать и наши коллеги в Париже обеспечат вас достаточным количеством денег для того, чтобы вы могли продолжать путь в Италию.

— Но кто такая эта Беатриче Маласпина? Тут, должно быль, какая-то ошибка. Я никогда о ней не слышала.

Нет, заверил адвокат, никакой ошибки нет. Полное имя и фамилия, даже ее происхождение — дочь Теренса Свифта — все это было указано совершенно правильно. Та Марджори Свифт, которую ныне покойная Беатриче Маласпина затребовала в Италию, определенно была именно ею, а не какой-то другой Марджори Свифт.

Писательница отказалась от затеи задаваться вопросами. Возникли в голове мимолетные картинки на тему белой работорговли, но она только посмеялась над собой. И раньше-то была не из тех женщин, что способны заинтересовать какого-нибудь работорговца. А уж теперь, когда ей за тридцать — ближе к сорока, если быть совсем честной, страшно отощавшая и поседевшая за эти последние трудные годы, она не принесет и шести пенсов ни на одном невольничьем рынке.

Какая-то махинация, темные делишки? Но что может быть причиной? У нее нет ни состояния, ни ценностей, которые можно было бы выманить. Вообще за душой не больше сотни фунтов, да и эти закончатся к концу года, а дальше — если только не произойдет чудо — ждет кошмар. Придется снова идти на канцелярскую службу, куда она когда-то зареклась ходить.

И это еще при условии, что удастся устроиться. Кому охота нанимать женщину далеко не первой молодости, тем более такую, которая больше десяти лет не имела нормальной службы? Марджори обдало знакомым ужасом, но она тут же взяла себя в руки. Еще неделю назад она ничего не слышала о Беатриче Маласпине. Еще неделю назад попасть в Париж было для нее все равно что на Луну. А где есть завещание, там, пожалуй, есть и наследство. Хотя зачем совершенно незнакомый человек станет оставлять ей наследство — это было выше понимания Свифт.

Погруженная в размышления, писательница автоматически сунула ключ в замок и несколько секунд сражалась с покоробленной дверью, а в голову ее тем временем стали заползать разные творческие идеи. Человека ошибочно принимают за кого-то другого. Идея шаблонная, но, с другой стороны, всякая идея шаблонна, пока не выразишь ее по-новому. Что там с завещаниями? Ради завещаний совершались убийства. И еще тайна. Таинственная женщина, призывающая в своем завещании некую английскую старую деву.

Она поставила чемодан на шаткую подставку в прихожей, сняла пальто — когда-то хорошее, а ныне обтрепавшееся — и шляпу. Вымыла лицо и руки под краном, из которого текла жидкая, но для умывания вполне достаточная струйка. Затем, в минуту бравады, вынула пудреницу и нанесла на щеки последние несколько крупиц.

День, проведенный в Париже, помог Марджори вновь ощутить себя человеком — так по крайней мере она чувствовала. На следующее утро, все еще сохраняя во рту и в памяти послевкусие от чудесной еды — какой не ела уже годами! — Свифт проснулась рано и отправилась гулять по парижским улицам. По дороге остановилась позавтракать — кофе с молоком и круассан. Сдобная выпечка таяла во рту, вкус был до того восхитительным, что почти ранил вкусовые сосочки, огрубевшие за последние годы страха и отчаяния. И как могла ей прийти в голову мысль навсегда оставить все это? Никогда больше не увидеть радостного утра, когда солнце встает над Сеной, не ощутить во рту божественный вкус, не глотать жадно этот горячий кофе, черный и горький?

Она гуляла вдоль левого берега Сены, по мостам, по острову Ситэ. Перед ее мысленным взором представала Франция из книг Дюма. Неприкосновенный мир шпаг, королей и мушкетеров, а не эти прозаические магазины и улицы. Флобер дал бы более реалистическую картину, но нет! — в тот день писательница видела Париж глазами романтика, а не реалиста.

И наконец, вечер привел ее, усталую, но переполненную подспудным ощущением счастья — столь непривычным, что она сама ему не верила, — на Лионский вокзал, где Свифт предстояло сесть на ночной поезд Париж — Лион — Ницца.

Тот самый поезд, в котором французские адвокаты зарезервировали ей купе в спальном вагоне — роскошь, недоступная воображению. Марджори даже ущипнула себя, обнюхивая чистые белые простыни, и виновато вскочила, когда заглянул проводник, чтобы осведомиться, не нужно ли чего. А потом разрыдалась.

О чем эти слезы? — спросила она себя, переворачивая мокрую подушку другой стороной и сердито ударяя по ней кулаком. О той девочке, которой когда-то была? О том, что, несмотря на приложенные старания, по-прежнему жива? О том, что кто-то, пусть даже инопланетянин, позаботился оставить ей указания и деньги для путешествия в этом совершенно непривычном комфорте? Может, это слезы облегчения, оттого что она находится далеко от своей жалкой жизни в Англии? Или благодарности за изысканный омлет, который съела на вокзале перед посадкой на поезд? Слезы злости на саму себя, что приходится быть благодарной за эти маленькие пустячки?

Маленькие пустячки, сказала Марджори себе, уютно устраиваясь на своем роскошном спальном месте. Стук колес точно вторил этим словам. В конечном счете, именно эти маленькие пустячки делают жизнь пригодной для жизни.

Потом она высмеяла себя за всю эту чушь. Маленькие пустячки — это очень хорошо, но все беды и горести в жизни проистекают от гораздо более знатных событий, которые сметают с пути все остальное, грубо вламываясь в человеческие радости и мечты, обращая радость и счастье в горе и беду.


10

<p>10</p>

А в соседнем купе не спал человек по имени Джордж Хельзингер. Всегда, как только было возможно, он предпочитал бодрствовать, уступая сну лишь тогда, когда усталость делалась нестерпимой. Ибо сон приносил сновидения, а ничего приятного в них не было. Как странно: он, самый мирный из людей, вдруг оказался замешан в самое жестокое деяние, учиненное человечеством над самим собой. И даже через десять лет чувство вины и ощущение морального поражения будут так же неотступно терзать.

Делом его жизни была чистая наука; так как же получилось, что все обернулось тем, в чем не осталось ничего чистого, — ужасным взрывом, изменившим ход мира? Теперь уже ничто и никогда не будет так, как раньше, не сможет быть. Джордж изумлялся, что люди могут равнодушно заниматься повседневными делами — как будто ничто не изменилось, как будто эта бомба оказалась просто еще одной бомбой среди десятков тысяч других, обрушивших с неба смерть и разрушения, разве что чуть крупнее.

Но это же все меняет, хотелось ему сказать. Только никому не было интересно слушать. Все это давно закончилось, стало историей. Что сделано — то сделано. А потом, разве самый акт безмерного насилия не положил конец всему остальному насилию? И не является ли это хорошим результатом? А если теперь все они живут в тени новой угрозы — ну что ж, разве вся жизнь не риск?

В последнее время, лежа в постели в состоянии между сном и бодрствованием, в той промежуточной зоне, где гнездятся задавленные кошмары и воспоминания, Джордж обнаружил, что на ум все чаще начинают приходить молитвы времен юности. Он сказал бы, что долгое время заталкивал подальше в память святых отцов и их строгую, наполненную молениями жизнь. Сделался человеком науки, повернулся к Богу спиной, сам стал играть роль Бога. Вместе с товарищами-учеными.

И тем не менее, эти слова возвращались к нему, повторяясь неумолимо и многократно. «Kyrie eleison, Christe eleisonm, Kyrie eleison» — «Господи, помилуй, Христос, будь милостив, Господи, помилуй». Аве Мария… Сколько же времени прошло с тех пор, как он в последний раз произнес «Аве Мария»? И тем не менее, слова молитвы с готовностью всплывали в памяти: «Ave Maria, gratia plena» — «Радуйся, Мария, благодати полная».

Не тронулся ли он умом? Не закончит ли дни в психушке? Хельзингер слышал о некоторых из собратьев-ученых, которые свихнулись. Ну, начать с того, что многие из них изначально были безумны.

Джордж не замечал приятности свежих белоснежных простыней; его терзал мир смуты и неразберихи, к которому французские адвокаты и бронирование места в спальном вагоне не имели никакого отношения. Ему вспомнилась та, первая, встреча с адвокатом в Англии — больше похожая на какой-то странный сон.

— Вы можете поехать? — спросил его Уинторп. — У вас нет проблем с выездом из страны?

Джордж удивленно посмотрел на старика.

— Проблема есть, поскольку у меня нет денег. И даже если бы они были — то количество, которое нам разрешается вывозить из страны, совершенно неадекватно для чего-либо, кроме нескольких дней в Остенде.

— Ну, все не так скверно. Многие умудряются уезжать на две недели или даже больше, имея эту ограниченную сумму… Впрочем, денежная проблема не должна вас волновать. Все расходы будут оплачены, а по ту сторону Ла-Манша сделают дальнейшие приготовления для вашего путешествия к месту, назначения.

Покойная Беатриче Маласпина… Кто эта таинственная женщина, затребовавшая его аж из своей могилы и теперь влекущая через всю Европу неизвестно куда? Адвокат в Англии не имел полномочий раскрывать подробностей; парижский адвокат, по его собственным словам, тоже действовал в точном соответствии с инструкцией. Если он и знал что-то, в чем Джордж сомневался, то не был намерен разглашать эти сведения.

Утром он будет в Ницце. Ницца! Рай для художников, писателей и аристократов. Мир, бесконечно далекий от его лаборатории, от убогой квартирки в Кембридже, от залитой дождем Англии.

Перед мысленным взором развернулась карта Франции. Железнодорожная линия тянется вниз, через долину Луары, вдоль этой крупной реки, через сердце Франции и далее — в беспутную Ниццу. Беспутную и одновременно элегантную — такой, по крайней мере, она была до войны. Хельзингер провел там две недели в душные, жаркие дни 1938 года в гостях у коллеги, который в отличие от большинства ученых был человеком богатым и родовитым.

Его хозяин, припоминал Джордж, впоследствии сделал карьеру во время войны, став советником Черчилля, снискав почет и высокое положение.

И уж конечно — здоровое пищеварение, чистую совесть и способность спать по ночам. А все разрушения и прочие несчастья, какие он навлек на собратьев, стали делами давно минувших дней, вопросом докладных записок, комитетов и обезличенных аргументированных решений.

«Мне следовало бы стать зоологом, — подумал Хельзингер. — Или ботаником. Какой вред причинили ботаники?» Мог ли он, худой, долговязый мальчишка, помешанный на математике, предполагать, что его страсть когда-нибудь приведет к такому отчаянию? Еще первый учитель предостерегал: «Числа возьмут над тобой верх, Джордж; ты не сможешь от них избавиться. Они станут хозяевами, а не ты».

Пророческие слова, пусть даже произнесенные ради того, чтобы сбить спесь с одаренного юнца.

Убаюканный ровным ритмом движущегося поезда, физик уснул вопреки собственному желанию, сломленный усталостью, и в кои-то веки его сон не был испоганен фантомами из прошлого. Ученый спал крепко и без сновидений, а проснувшись, обнаружил, что солнце пробивается сквозь шторы и проводник стучится в дверь, чтобы сообщить: скоро будет Ницца, а в вагоне-ресторане подается легкий завтрак.

— Возьмите с собой паспорт, месье. Скоро граница.

Есть что-то специфическое в границах, подумала Марджори, шагая по качающимся коридорам к вагону-ресторану на завтрак. Красно-белые столбы, и нейтральная полоса, и таможенники, и сознание, что ты переезжаешь из одной страны в совершенно другую.

Вагон-ресторан был на удивление полон; кто бы мог подумать, что так много людей путешествует в Италию в это время года? Официант устремился к ней, пожимая плечами, словно оправдываясь. Не соблаговолит ли мадам сесть вот сюда, если джентльмен не возражает… ваш соотечественник, англичанин…

Свифт посмотрела на предложенный ей столик, где, уставившись в окно, сидел высокий лысеющий мужчина в круглых очках. Официант вежливо кашлянул, и англичанин, повернув голову, взглянул на Марджори темными умными глазами.

Джордж увидел нервное костлявое лицо женщины, в которой везде, в любой точке мира, признал бы англичанку, привстал и слегка поклонился.

— Конечно, прошу вас, — произнес физик со своей обычной учтивостью, хотя предпочел бы оставить этот стол полностью за собой, а не делить его с попутчицей, которая, пожалуй, будет чувствовать себя обязанной вести разговор. Впрочем, было нечто странное в том, как англичане после войны вернулись к старым повадкам — сдержанности, скрытности и подозрительности. Разговоры с незнакомцами на автобусных остановках и в поездах, приглашения на чашку чаю от соседей, с которыми вы прежде не перемолвились и словом, совершенно неанглийское чувство братства — все это после войны вновь начисто исчезло, тогда как очереди и привычка не выбрасывать старые веревочки и конверты остались. Это было очень странно.

Англичанка жадно поедала глазами корзинку с круассанами и бриошами.

— Пожалуйста, прошу вас. — Он передал Марджори корзинку; она взяла круассан и, расслабившись, стала наблюдать, как официант наливает ей кофе.

Интересно, как долго ему предстоит пробыть в Италии? Адвокат выразился довольно туманно:

— Доктор Хельзингер, должен признать, что я плохо осведомлен об итальянских процессуальных нормах. Это может занять несколько дней, а может и больше. Существуют и другие заинтересованные стороны, которые должны прибыть на «Виллу Данте»; среди них один американец, и, конечно же, я не имею представления о его планах и времени приезда. Поскольку покойная миссис Маласпина особо указала, что все бенефициарии по ее завещанию должны быть сведены вместе на «Вилле Данте», мы обязаны соблюсти оговоренные ею условия.

— Значит, существуют и другие люди, которые должны прибыть в Италию из Англии?

Лицо адвоката приняло непроницаемое выражение.

— Думаю, могу ответить «да», но, конечно, ни при каких обстоятельствах не имею права разглашать подробности о лицах, также упомянутых в завещании. Это было бы в высшей степени неуместно.

— Да-да, разумеется, совершенно неуместно, — соглашался Джордж, досадуя на себя за то, что принял манеру изъясняться, которую навязал этот чопорный законник…

— Вкуснотища, — улыбнулась Марджори. — Человек уже забывает, какой вкус должна иметь нормальная еда.

Немного поговорили, в вежливой и сдержанной манере: о Франции, довоенной Франции, о Париже тридцатых годов, когда Хельзингер был там в студенческую пору, о сегодняшнем Париже, каким они нашли его, окидывая беглым взглядом во время нынешнего краткого пребывания.

— Мне тоже, — кивнул ученый, — удалось пробыть там лишь одну ночь, а хотелось бы подольше. Навестить старые места, хотя, конечно, ничто уже не будет в точности таким, как раньше. Такого не бывает.

— Вы путешествуете по делам? — спросила Марджори. Она сломала булочку пополам — и почему это англичане ломают хлеб, вместо того чтобы аккуратно разрезать ножом? — и теперь щедро намазывала маслом.

— По личному делу.

— Значит, не по работе. Вы не похожи на бизнесмена.

Хельзингер слегка опешил. Интересно, а на кого он похож? На нем был деловой костюм — уступка цели путешествия. Что же выделяет его как инородное тело из среды ему подобных?

— Вы производите впечатление человека, который зарабатывает на жизнь мозгами. Я вижу вас в лаборатории. Впрочем, никаких химических запахов или микробов. Слишком много приборов и оборудования. Вы физик?

Теперь он опешил еще больше.

— По правде сказать, да. Но я нахожу странным, что вы смогли это определить. Возможно, мы прежде с вами встре…

— Нет, — решительно отмела она это предположение. — Я бы вспомнила, будь это так. Хотя во время войны встречаешь такое множество людей, и почти все из них незнакомые.

— В таком случае что-то во мне выдает принадлежность к ученым? Что бы это могло быть?

Марджори добавила на булочку полную ложку малинового джема.

Хельзингер ждал.

— Просто мне так показалось. — Пожевав, Свифт обстоятельно вытерла рот салфеткой. — Иногда со мной так бывает. Вы работаете в университете или трудитесь на какую-то компанию? Или вы из тех загадочных субъектов, которые работают над правительственными заказами?

Привычка к секретности настолько въелась в Джорджа, что он не счел возможным ответить.

— Я занимаюсь научными исследованиями. — Это прозвучало блекло и неубедительно, но было единственным, что удалось придумать. — А вы? Вы путешествуете для удовольствия?

— Едва ли такое возможно при тех деньгах, с которыми правительство позволяет нам выезжать. Нет, я тоже еду по личному делу.

— В Рим?

— Нет, схожу в местечке Ла-Специя. Вы знаете Италию? Это приятный город?

— Военно-морской порт, мне кажется. Подвергся сильным бомбардировкам во время войны. Я никогда там не бывал.

Марджори, похоже, утратила интерес к теме, глаза ее сосредоточились на пейзаже за окном.

— Красивые здесь места. Горы, море. Очень романтично. Я не задержусь в Ла-Специи, поэтому меня на самом деле не интересует, что она собой представляет. Такие вещи говоришь просто, чтобы поддержать разговор, вы согласны?

Писательница забрала свою сумку со стула, куда до этого ее положила. Сумочка крокодиловой кожи была изрядно потрепана, хотя некогда, видимо, стоила больших денег. Джордж догадался, что попутчица находится в стесненных обстоятельствах. Было в ней что-то от ребенка, прижавшегося носом к магазинной витрине. Она не была похожа на человека, привычного к таким путешествиям.

Что ж, они сойдут с поезда в Ла-Специи, и соотечественница навсегда исчезнет из его жизни, сев на поезд или автобус либо будучи встречена тетушкой или подругой.

Незнакомка протянула ему руку.

— Спасибо, что пустили за свой столик. До свидания.

Собеседница стала удаляться по проходу, слишком худая… и почему бы ей не держаться попрямее? Потом остановилась и оглянулась, будто осененная какой-то мыслью.

— Имя Беатриче Маласпины вам ничего не говорит?

Джордж был так изумлен, что со звоном уронил чашку на блюдечко, заставив остальных попутчиков повернуться в его сторону.

Марджори вернулась к столику и снова села.

— Вижу, что говорит. Вы тоже упомянуты в завещании? Вот почему вы здесь, в этом поезде? Ведь вы, так же как и я, держите путь на «Виллу Данте»?


11

<p>11</p>

Никто не назвал бы миссис Вульфсон типичной американской бабушкой. Она была колкой, язвительной, с богемным складом характера, горожанкой до мозга костей и никогда в жизни не испекла ни одного яблочного пирога.

Люциус Уайлд всегда любил ее и всегда испытывал перед ней благоговейный трепет. Не имело значения, что он был успешным человеком тридцати лет. Миффи, как ее звали друзья и члены семьи, вызывала в нем столько же уважения, сколько и нежности.

— Пришел попрощаться, — объявил он, поцеловав подставленную изящно подкрашенную щеку.

— Буду по тебе скучать. Я закажу нам мартини. — Старуха позвонила в колокольчик, и почти тотчас появилась горничная. — В библиотеку, — распорядилась хозяйка и первая направилась по красиво изогнутой лестнице на второй этаж.

Миссис Вульфсон жила в особняке в Бостоне с тех самых пор, как впервые явилась в этот дом в качестве невесты Эдгара Вульфсона. Покойный муж, двадцатью годами ее старше, был торговцем произведениями искусства. Он сколотил значительное состояние и приобрел для собственных стен большое количество произведений живописи, не говоря уже о скульптуре, бронзе, фарфоре и коврах. Предметы искусства и роскоши заполняли в особняке все свободное пространство.

Люциус любил этот дом. Он любил картины, особенно живопись XX века, — дед, будучи человеком передовых взглядов, начинал покупать современную живопись задолго до того, как эти художники становились модными или дорогими.

Подали мартини, и Миффи с удовольствием за него принялась.

— Просто обожаю первый коктейль. Ты в Париж, а потом в Лондон?

— В Париж на пару недель, а затем, прежде чем отправиться в Англию, собираюсь навестить друзей в Ницце.

— В Ницце? Погостишь у Форрестеров, я полагаю. Эльфрида там будет? Она ведь гостила у них, на Лонг-Айленде, когда ты с ней познакомился?

— Да и да.

— Вот любопытно, почему ты не привез невесту ко мне на смотрины.

— Ты знаешь почему. Мы обручились прямо накануне ее возвращения в Англию.

— Билеты можно было перезаказать. Привезешь девушку погостить в Америку сразу после женитьбы? Тогда будет, конечно, слишком поздно спрашивать, нравится ли она мне и считаю ли я ее для тебя подходящей.

— Брось, Миффи, человеку на четвертом десятке позволительно самостоятельно выбрать себе жену.

— Мужчина в любом возрасте может сделать неправильный выбор. Меня тревожит, что твои родители так довольны этой помолвкой. Говорят, что она просто создана для тебя и будет идеальной женой.

— Так оно и есть.

— Ты в нее не влюблен.

— О, Миффи, ради Бога!.. — Несносная женщина его бабка, но, конечно же, права. Всегда обладала способностью видеть внука насквозь. — Она тебе понравится. Живая, энергичная и прямая…

— Большие организаторские способности — так я слышала. И решительный характер. Уверена, Эльфрида будет ценным подспорьем для твоей карьеры; женщина с такими качествами может привести своего мужа даже в Белый дом.

Это вызвало у него смех.

— У меня нет политических амбиций.

— У тебя нет никаких амбиций, во всяком случае, собственных. Все честолюбивые замыслы в твоей жизни принадлежат другим людям. Никогда над этим не задумывался?

— Миффи, давай не будем.

— Хорошо. Итак, ты рассказал мне о своих планах, о которых я и так знала: Франция, затем должность в английском филиале вашего банка. Но ты не за тем ко мне пожаловал. Давай выкладывай, Люциус. Что у тебя на уме?

— Ты когда-нибудь знала женщину по имени Беатриче Маласпина?

За окном быстро сгущались сумерки, и Люциус не заметил вспыхнувшего в глазах бабушки настороженного огонька.

— Дело в том, что я получил необычное письмо от одной адвокатской фирмы и поехал встретиться с ними в Нью-Йорк. Они сообщили мне, что я упомянут как наследник в завещании этой самой Беатриче Маласпины.

— Она была американкой?

Люциус покачал головой:

— Итальянкой, надо думать, судя по имени. Здешняя адвокатская фирма действует от имени ее итальянских поверенных. Маласпина имеет — точнее, имела — дом на побережье, где-то в северной части Италии. В Лигурии. По условиям завещания я должен приехать туда, в ее дом под названием «Вилла Данте», для того чтобы получить наследство.

— Которое состоит в?..

— Не имею представления. Это может быть пачка ни на что не годных лир, набор ложек, чучело тигра, принадлежавшее ее родителю. Я знаю об этом не больше, чем ты.

— Как интригующе!

— Так ты ее не знаешь?

— Никогда не была знакома с Беатриче Маласпиной. Конечно, я понимаю твое любопытство, и завещание есть завещание, так что, если ты все равно собираешься на юг Франции, это не будет большим отклонением от курса. Но только тебе не хочется ехать в Италию.

— Честно говоря, нет.

— Но ведь прошло более десяти лет. И тогда была война.

— Была война, — согласился он. — Но даже и в этом случае…

— Тебе не кажется, что пора уже похоронить этого призрака?

— Как?

— Не цепляясь за него. В мире случаются войны. Случаются и такие вот вещи. А родители не помогли тебе — просто вычеркнули проблему из своего сознания и никогда об этом не заговаривают.

— Напротив, меньше всего я хотел бы, чтобы они об этом говорили.

— Ты ходил к доктору Мортону, но он не помог.

— Да, ходил. Нет, не помог.

Причиной чего могло стать, подумал Люциус, то, что он не рассказал доктору всей правды. Уайлд никогда никому не рассказывал всей правды об этом деле, даже Миффи, хотя не удивился бы, если бы она о многом сама догадалась.

— Доктор Мортон всегда был дураком. Твоя мать на него не нарадуется; она никогда не была большим знатоком по части характеров или профессиональной компетенции. Она так и не поняла, что блестящая медная табличка и проседь в волосах сами по себе гроша ломаного не стоят.

— Ну, так как? — Люциус подался вперед, уронив руки между коленей. Банкир посмотрел на свои начищенные до блеска черные оксфордские туфли… как же он ненавидел начищенные до блеска туфли на шнуровке!

— Следует ли тебе ехать, по моему мнению? Все эти «следует» не моя стихия, Люциус, ты это знаешь. Не спрашивал отца, известно ли ему что-нибудь об этой усопшей даме?

— Нет.

— И не намерен спрашивать. Очень мудро. Малейший намек на наследство — и он захочет его отобрать.

— Я спрашивал Долорес, не слыхала ли она что-нибудь о Беатриче Маласпине. — Долорес была сотрудницей в фирме его отца, проработала там более тридцати лет и знала все секреты фирмы и ее партнеров. — Но ничего не вытянул. Она сказала, это имя ей ничего не говорит.

— Ты ведь все равно поедешь в Италию. Ты пришел ко мне не за советом.

— В общем-то нет. Вначале я подумал, что адвокаты меня с кем-то спутали, — но нет, все верно, до последней мелочи: кто я такой, где жил и работал…

— И они наотрез отказались поведать тебе о Беатриче Маласпине?

— Черта с два из них что-нибудь вытянешь! Просто твердят, что действуют согласно инструкциям из Италии, вот и все. Я спрашивал, дожила ли Беатриче Маласпина до старости. Вдруг она оказалась бы моей современницей, кто знает?

— И?..

— Заверили меня, что она дожила до весьма почтенного возраста. Это все, на что законники расщедрились.

— Естественно, ты предположил, что придешь и расспросишь одну старую развалину о другой.

— Быть может, дедушка ее знал? Вот о чем я подумал.

— Я уже сказала: никогда не была знакома с Беатриче Маласпиной.

Люциус допил свой коктейль и встал.

— Спасибо, Миффи. Я напишу тебе и сообщу, как у меня дела.

— Уж не забудь, пожалуйста. Теперь я буду гореть желанием узнать, что же это за тайна «Виллы Данте». И что завещала тебе Беатриче Маласпина.

— Если это серебряные ложки, я поделюсь ими с тобой.

— Очень мне нужны ее серебряные ложки. Раздобудь себе чистую совесть, Люциус, — тогда можешь прислать мне кусочек. Она всем нам может пригодиться.


ВИЛЛА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

<p>ВИЛЛА</p>
<p>1</p>

Все матрасы, на которых Делия спала в детстве и юности, были неудобными. Ее суровый отец, сам большой поклонник жестких матрасов, спал, подложив под свой деревянный щит, и настаивал, чтобы и остальные домочадцы поступали так же. «На жесткой постели расслабляется тело, а не матрас», — говорил он.

Матрасы в ее йоркширской школе-интернате были тонкими, бугорчатыми и покоились на провисшей сетке; в кембриджском Гертон-колледже они были столь же чахлыми и имели целью настраивать ум скорее на возвышенные предметы, нежели на телесный комфорт.

Это сделало Делию ценительницей хороших матрасов, и тот, что лежал на кровати Беатриче Маласпины, был идеальным — ни слишком жестким, ни слишком мягким; и все отцовские теории расслабления оказались полной чепухой. Ничто не могло быть более расслабляющим и удобным, чем эта постель. И когда путешественница проснулась, разбуженная пением птиц за окнами, и увидела сочащийся сквозь ставни солнечный свет, то почувствовала себя отдохнувшей после глубокого и спокойного ночного сна, что в эту зиму для нее, измученной бронхитом, было редкостью.

Она выскользнула из постели и босыми ногами зашлепала по гладким темно-красным плиткам к окнам — скорее, высоким двойным дверям, вытянувшимся от пола почти до потолка. Воэн распахнула их, потянув на себя створки, и некоторое время сражалась со ставнями, пока не нашла шпингалет и не распахнула их тоже, откинув к стенкам.

В комнату хлынул теплый воздух, и Делия шагнула на маленькую террасу. Вчерашний обжигающий ветер стих, оставив после себя лишь свежий бриз, который создавал мелкую рябь на слое красного песка под ногами, теплого и скрипучего.

Делия зажмурилась от непривычной яркости. В такой ранний час солнце не могло стоять высоко или греть горячо, но в его лучах было какое-то иное качество, что-то слепящее, от чего захватило дух. Она смотрела на раскинувшийся впереди сад, некогда классический английский, ныне печально запущенный, и увидела вдалеке серебристое сияние. Девушка лишь через несколько мгновений сообразила, что это такое. Море! Значит, вилла стоит на берегу!

Со стороны соседнего окна раздался какой-то грохот, и оттуда показалась взлохмаченная голова Джессики.

— А, у тебя-то, оказывается, балкон.

Голова исчезла, а в следующую секунду голос подруги раздался из-за двери комнаты, вызывая Делию.

— Иди сюда скорее, — откликнулась Воэн. — Нельзя терять ни минуты этого блаженства.

Они встали рядом, облокотившись на каменную балюстраду, восхищенно глазея на сине-зелено-серебристый пейзаж. Джессика издала протяжный вздох.

— Рай. Чистый рай. И слышишь? — где-то поет петух.

Энергичное кукареканье смешивалось со звучным звоном колокола, отбивающего часы.

— Кажется, пробило семь? О, воздух такой свежий, что почти больно дышать.

— Я очень надеюсь, что это и есть «Вилла Данте», — призналась Делия. — А то окажется, что нам надо перебираться в какую-нибудь старую развалюху, где нет никакого вида из окон и клопы в матрасах.

— Я не думала о клопах, — отозвалась подруга. — Но нет, ничего не зудит, а спальни вполне современные. Тут могли бы оказаться какие-нибудь расшатанные кровати с полусгнившим пологом и на трухлявых столбиках, а вместо этого мы имеем вполне стильный ар-деко.

— Тем не менее, вилла старая. Век восемнадцатый, как ты думаешь?

— Не спрашивай меня. Может, восемнадцатый, а может, построена всего пятьдесят лет назад. Я думаю, что итальянцы, однажды найдя такой тип дома, который им нравится, так и продолжают его штамповать. Раз уж мы встали, давай посмотрим, что можно сообразить на завтрак. — Она вдруг тревожно встрепенулась. — Что это?

Воэн, оторвавшись от созерцания пейзажа, повернулась к ней:

— Ты что-то услышала?

— Мне кажется, ворота звякнули. Погоди, надо посмотреть из комнаты напротив. — Она скрылась из виду, а в следующую секунду крикнула из других покоев: — К дому приближается какая-то полная особа в черном. Могу предположить, что это прислуга.

Делии не хотелось приветствовать новоприбывшую в пижаме, поэтому она стремглав бросилась в примыкающую к спальне ванную — огромное, выложенное мрамором помещение, в котором, однако, из солидных кранов текла лишь тоненькая струйка. Через пять минут, уже умытая и одетая, она выбежала на лестницу, сжимая в руке книжку в красном тканом переплете. Там она столкнулась с Джессикой, все так же одетой в пижаму.

Голоса доносились со стороны кухонных помещений. Воэн толкнула дверь, и взору ее предстала женщина в черном, бойко тараторящая что-то измученного вида мужчине с белоснежной бородой и морщинистым лицом цвета дубленой кожи.

— Buongiorno.[7]

Женщина, вздрогнув, стремительно обернулась, а затем расплылась в улыбке и разразилась новым потоком речи, из которого Делия не поняла ни слова.

— Ты не можешь попросить ее говорить помедленнее? — шепнула подруге Джессика.

Та подняла руку, призывая итальянку остановиться.

— Non capisco,[8] — робко вставила она.

Поток слов резко прервался, и женщина, издав несколько нетерпеливых восклицаний, подошла ближе и, тыча себя в грудь пухлым пальцем, произнесла, будто обращалась к недоумкам:

— Бенедетта.

— Синьорина Воэн, — указала на себя Делия. Это вызвало немедленный и восторженный ответ.

— La signorina Vaughan, si, si![9]

— Похоже, она тебя ожидала, — заметила Джессика. Делия дотронулась до плеча подруги:

— Синьора Мелдон. — А затем прибавила: — Ch'e la Villa Dante?[10]

Наследница почувствовала облегчение, но прислуга опять завелась и, видя непонимание девушек, схватила их за руки и повлекла к открытой двери.

— Scirocco! — драматически произнесла она, указывая на кучу красного песка, которую намело у каменного порога.

— Я думаю, это означает «сирокко», — предположила Делия. — Si, scirocco, — повторила она и издала звук, изображая сильный ветер.

«Черное одеяние» энергично закивала, но тут взгляд ее упал на стоящего у стола мужчину, и она налетела на него, снова затрещав как пулемет. Она остановилась на секунду — лишь для того, чтобы подтолкнуть его вперед со словами «Pietro, Pietro» — а потом, сунув ему в руки большую метлу, выпихнула за дверь.

— Кажется, он тут за дворника, — догадалась Джессика, — Как будет по-итальянски «завтрак»?

— Черт, не помню.

С помощью мимики и жестов наследница изобразила, как кладет пищу в рот. Эта пантомима была мгновенно понята, и в следующий момент Бенедетта уже настойчиво потянула подруг за собой из кухни в холл. Там распахнула дверь в комнату, едва различимую в полумраке. Послышался звук отворяемых ставень, и в комнату из двух балконных дверей хлынул свет.

Делия вышла через стеклянные двери.

— Здесь колоннада! — крикнула она Джессике. — Со сводчатой крышей. — Она вернулась обратно в столовую. — Тянется вдоль всей стены дома, и с нее ведут ступеньки в сад. Необходимая тень для жарких летних дней, я полагаю, и по обеим сторонам балюстрады — вьющиеся растения: клематис весь в цвету и глициния.

— Prima colazione, subito![11] — Бенедетта выставила на стол корзинку с хлебом и кувшин с кофе, а потом так же быстро исчезла.

Англичанки огляделись. Это была большая комната с высоким потолком и выцветшими фресками на стене. Стеклянный стол на витых кованых опорах протянулся почти во всю длину комнаты, и на одном конце были четыре прибора.

— Для четырех гостей. Мы, очевидно, первые из прибывших.

— Никто ведь ничего не сообщил тебе о хозяине и хозяйке? — уточнила Джессика. — Я к тому, что сюда может прибыть целая орда членов семьи Маласпина.

— Я же сказала, что невозможно было ничего вытянуть из мистера Уинторпа — это было все равно что говорить со стеной. Но французский адвокат все-таки сказал, что на вилле в настоящее время никто не живет. Возможно, всем наследникам надлежит собраться здесь для официального оглашения завещания.

— Или чтобы нас всех тут прикончили, одного за другим, как в детективе. Как бы то ни было, им придется выставить лишний прибор, если ожидается четверо гостей, — они ведь не могли знать, что я тоже заявлюсь.

— Вероятно, других задержала непогода. Или, может, приедут в последний момент. Пока еще не конец месяца. Возможно, остальным не так просто вырваться, как нам с тобой. Будем надеяться, что хоть им что-то известно об этой таинственной Беатриче. Или, быть может, все это окажется ужасной ошибкой, и скорбящие наследники как раз и вышвырнут нас ко всем чертям, и побредем мы с тобой сквозь дождь и бурю.

— Непохоже, что собирается буря, — заметила Джессика. Делия стояла перед высоким створчатым окном — скорее, стеклянной дверью, — чувствуя себя неспокойно и нетерпеливо ожидая, когда подруга покончит с завтраком. Мелдон же подлила себе кофе.

— Мы пойдем осматривать местность?

— Прежде всего я бы хотела сходить к морю. — Воэн перевела дыхание после внезапного приступа кашля. — Морской воздух должен мне помочь.

— Уж эта твоя любовь к морю… Не суетись. Я голодна и намерена спокойно закончить свой завтрак. А потом мы пойдем и удовлетворим твой Нептунов комплекс.

Делия обожала море и воду, и вид сияющего Средиземного моря из окна спальни наполнил ее страстным желанием спуститься к берегу.

— С другой стороны, мы ведь не арендуем этот дом. Пожалуй, несколько невежливо вот так рыскать повсюду, — спохватилась она, вновь садясь и стараясь унять нервозность.

— Ты предполагаешь, это частный пляж?

— Вероятно, — ответила Делия, листая словарь. — «Пляж» по-итальянски будет «piaggia». Пойду спрошу у Бенедетты.

— Справишься? Когда ты успела выучить итальянский? По-моему, ты в Кембридже учила только французский и немецкий.

— Мы, музыканты, быстро нахватываемся всякого разного, а я купила самоучитель «Итальянский за три месяца», чтобы заниматься во время репетиций — там ужасно много времени приходится рассиживать без дела. Кроссворды надоедают, а вязать я не умею, поэтому решила: лучше буду развивать интеллект и расширять кругозор.

Вошла Бенедетта, чтобы предложить еще кофе, и Воэн поинтересовалась насчет пляжа. Кухарка вновь принялась энергично мотать головой да еще грозить пальцем.

— Что, нам нельзя пойти? — спросила Джессика.

— Я не думаю, что это связано с правом собственности, — скорее, она беспокоится о нашем здоровье.

Бенедетта потыкала Делию в грудь, издавая отрывистые звуки.

— Особенно для тебя. Она заметила, что ты кашляешь.

Новый поток итальянских слов излился из уст прислуги, сопровождаемый обильной жестикуляцией. Наследница пожала плечами:

— Она меня не поняла. Придется самим отыскать дорогу. Giardino.[12]

Новая серия неодобрительных взглядов из-под сдвинутых бровей, но наконец, итальянка нехотя махнула в сторону ступенек, а затем драматически изобразила трясущегося от холода человека, обхватив себя руками и яростно похлопывая по бокам.

— Она хочет, чтобы ты надела куртку или жакет, — догадалась Джессика. — Не нужен итальянский, чтобы это понять.

— По сравнению с Англией… О, ладно, вижу, ты сейчас тоже начнешь суетиться.

Однако, оказавшись на открытом воздухе, Делия обрадовалась, что набросила на плечи кофту: воздух был прохладен, и свежий бриз не имел ничего общего с жарким южным ветром накануне. Мелдон быстро натянула джемпер поверх рубашки и сунула ноги в непрезентабельные кеды.

Девушки вышли под колоннаду, щурясь от яркого солнца.

— Тут настенная роспись, — удивилась Джессика, останавливаясь, чтобы получше рассмотреть.

Воэн уже сбегала по ступенькам в сад, горя желанием поскорее добраться до моря. Так нелепо, точно ребенок в начале каникул, переполненный восторгом, жаждущий только одного — поскорее оказаться на пляже. Она обернулась и бросила на фрески беглый взгляд. Однако потом вернулась, поднялась по ступенькам и вгляделась получше. Краски выцвели, но грациозные очертания трех женщин в струящихся одеяниях среди буйной листвы и цветов привели ее в восторг.

— Похоже, фрески действительно очень старые, — предположила Джессика. — Или просто выгорели на солнце, как ты думаешь? Что за слова написаны там, в волнистых флажках? Это по-итальянски?

— На латыни. Sapientia, Gloria Mitndi и Amor. — Она указала поочередно на каждую фигуру: — Мудрость. Мирская Слава, то бишь власть и влияние, и Любовь.

— Значит, это не три грации. Должна заметить. Мудрость выглядит очень самодовольно.

— А Любовь и того хлеще. У нее вид как у кошки, которая слизала сметану.

— А Мирская Слава напоминает мне миссис Рэдберт в актовый день.[13]

Уж их-то директриса знала все о власти и влиянии и, возможно, о мудрости. Но вот любовь никогда не водила дружбу с этой суровой женщиной, подумала Делия. Она рассмеялась своим мыслям; Джессика права: Мирской Славе не хватает только магистерской мантии, чтобы стать вылитой миссис Рэдберт.

Раскинувшийся перед домом сад был запущенным английским парком с тропинками, окаймленными живой изгородью, и заброшенным фонтаном в центре.

Мелдон остановилась под широколистным деревом.

— Смотри, это же фига, инжир. Взгляни на листья — ты когда-нибудь видела такие? Точь-в-точь как на картинках из Библии. Даже не осознаешь, насколько они подходят для этой цели, пока не увидишь их воочию, ты согласна? По-моему, эта тропинка должна вывести нас к морю.

— Через оливковую рощу. Подумать только, в это же время на прошлой неделе мы были в сыром и промозглом Лондоне, а сейчас… — Делия обвела рукой вокруг. — Вот это все… Просто рай. И я чувствую запах моря.

— Ни Джайлза Слэттери, ни Ричи.

— И никто не знает, где я, кроме старого чопорного Уинторпа, а он умеет держать язык за зубами. Даже мой агент, который будет в ярости, когда узнает, что я смылась.

Теперь они шагали по сосновой роще, среди японских зонтичных сосен, отбрасывающих к ногам кружевную тень. Земля была покрыта мелким, похожим на пыль песком и усеяна хвойными иглами и шишками, а в воздухе стоял запах смолы. Какое поразительное ощущение — выйти из лесного сумрака на яркий солнечный свет и обнаружить расстилающееся перед тобой море! Переливающееся, лучезарное, бирюзовое под ярко-синими небесами!

Воэн остановилась, не в силах отвести глаз. Света было столько, что, казалось, его не вынести; от этой красоты и безмолвного совершенства перехватывало горло. На дереве, прямо за спиной, какая-то пташка изливала душу в песне.

— Совершенство в чистом виде, — блаженно вздохнула Джессика. — Маленький пляж, абсолютно уединенный. С красивыми камнями. Ведь это великолепие, само совершенство, не правда ли?

— Здесь каменные ступеньки, они ведут вниз, в бухточку, — отозвалась Делия, уже спускаясь. — Здесь скользко, ступай осторожно!

Воэн была буквально пьяна от красок, света и красоты этого места.

— Навес из ветвей деревьев, валуны, чтобы было к чему привалиться, и эксклюзивный пляж для частного пользования. Какая счастливица была эта Беатриче Маласпина, что жила в таком месте! Какая жалость, что еще не сезон купаться!

— Неизвестно, как долго мы здесь пробудем, — резонно заметила Джессика. — Разве итальянские юристы не славятся своей медлительностью? Средиземноморское чувство времени, или, вернее, его отсутствие. Что до меня, то я, глядя на это, чувствую, что могла бы остаться здесь навсегда. — Мелдон помолчала. — Ты же, конечно, нет — ведь тебя ждет музыка.

Она присела на камень, закатала штанины, стащила кеды и зашлепала к воде.

— О работе я стану волноваться, когда подлечу бронхит, — отозвалась Делия. В самом деле, не хотелось тревожиться из-за работы — при одной только мысли о ней вновь одолевал кашель. — Кроме того, я удивилась бы, если бы в таком доме, как «Вилла Данте», не оказалось фортепьяно. Я привезла с собой кое-какие ноты.

— Вода холодновата, — объявила Джессика, болтая пальцами в крохотных, ласково плещущих волнах. — Впрочем, примерно как в Скарборо в июле, а я там купалась в это время.

— Надеюсь, ты не собираешься купаться?

— Почему бы нет, если погода продержится такой же теплой? Хотя ты, с твоим бронхитом, даже не думай. Пошлепать ногами по воде — это максимум, что ты сейчас можешь себе позволить.

— На мне чулки. — И почему она не надела слаксы, как Джессика?

— Никто не смотрит.

Тоже верно. Делия задрала юбку и расстегнула подвязки. Аккуратно скатала и сняла чулки, уложила их на гладкий камень и спустилась к воде.

— У нас все пятки будут в песке, а обтереться нечем, — заметила она, оживая, тем временем как прохладная вола лизала ей лодыжки. — Блаженство.

Воэн смотрела на искаженные прозрачной сине-зеленой водой очертания своих пальцев, которыми возила в песчаном галечнике. Потревоженный косяк крохотных рыбок метнулся в сторону.

— Как странно, — проговорила она, когда подруги уселись на камне и стали вытирать ноги носовым платком Джессики, — гостить в доме в отсутствие хозяев. Мне так и кажется, что Беатриче Маласпина вдруг войдет в столовую и спросит, хорошо ли нам спалось и есть ли у нас в комнатах все необходимое.

— Пусть лучше не входит. Привидение — это уже слишком.

— Интересно, кому сейчас принадлежит дом?

— Тебе, наверное. Таинственная Беатриче Маласпина могла отписать его тебе в своем завещании.

— С какой стати?

Девушки сидели в уютном молчании, слушая веселое щебетание птиц в кронах ближних деревьев и крики чаек над морем.

Делия подняла лицо к солнцу.

— Не могу поверить, что так тепло. Больше не слушаю эту Бенедетту с ее страхами. И заметь, путеводитель тоже настроен скептически в отношении итальянской погоды, которая, по словам автора, полна неприятных сюрпризов для неосмотрительных путешественников. Он рекомендует теплое нижнее белье и толстые пальто вплоть до самого мая, так как погода на большей части Италии может быть на удивление неуютной.

— Старый зануда.

— Этот автор напоминает мне отца — ты же знаешь, как он подозрительно относится к теплу, солнечному свету и вообще всякой радости. По его мнению, все это ведет к расхлябанности и уходу энергии из ума и тела. А еще в Италии пьют вино — какой ужас!

— Фелисити тоже пьет. В прошлый раз, когда я ее видела, она так глушила коктейли, ты не поверишь. Подозреваю, что она подхватила эту привычку у Тео, он большой любитель коктейлей.

Колдовство разрушились; одна лишь мысль о Тео, простое упоминание его имени лишили день очарования. Делия поднялась:

— Пойдем обратно в дом — будем сидеть на террасе и ничего не делать.

— Мы могли бы осмотреть территорию вокруг дома.

— Потом. У нас уйма времени. Я сбегаю наверх, переоденусь в открытое платье, а ты найди Бенедетту и спроси, на чем нам можно посидеть. Я посмотрю в словаре, как по-итальянски «шезлонг».

Итальянка была полна сомнений также и относительно шезлонгов. Похоже, апрель здесь не подходил не только для того, чтобы гулять у моря, он также явно не годился для сидения на солнце. С большой неохотой она дала указания Пьетро вынести на террасу складные кресла. Сама она шла следом, неся диванные подушки и пледы.

— По-моему, она ждет, что мы укутаемся во все это, как пассажиры на палубе трансатлантического судна, — усмехнулась Делия, беря подушку.

Сдвинув на лоб солнцезащитные очки, Джессика откинулась на спинку шезлонга, лениво уносясь мыслями в никуда. Поразительно, насколько легко здесь оказалось просто быть, существовать — свободной от бесконечной череды навязчивых и утомительных воспоминаний о прошлом, которое она так хотела бы забыть, но которое не желало ее оставить.

— Платяные шкафы в комнатах ломятся от одежды, — обронила Делия. — Ты заметила?

— Наверное, эта Беатриче Маласпина была щеголихой.

— Не могли все вещи принадлежать ей, потому что они разных размеров.

— Значит, другим членам семьи. Или, может, ей приходилось следить за своим весом.

— Она могла, конечно, толстеть и худеть, но вряд ли, могла раздаваться или скукоживаться на несколько дюймов. Божественные вечерние платья из эпохи тридцатых… Ты помнишь, какие они были эффектные?

— О да! А разве ты не тосковала по тем временам, когда надо было наряжаться каждый вечер? Ну а к тому времени, когда мы повзрослели, пришел послевоенный аскетизм и одежда по карточкам.

— У тебя есть несколько прелестных платьев. Вот что значит быть замужем за богатым человеком.

Джессика некоторое время молчала.

— Ричи придется покупать себе новую одежду. Я не говорила тебе, что учинила, перед тем как от него ушла?

Она сама удивилась той животной ненависти к Ричи, что накатила на нее тогда. Открыв его большой гардероб, она выволокла оттуда все двадцать три костюма с Севил-роу. Некоторое время она смотрела на них, грудой лежащих на кровати, а потом побежала на первый этаж, в его кабинет, за большими ножницами, которые супруг держал на письменном столе. Мелдон отрезала по нескольку дюймов от рукавов и от края каждого пиджака и каждой пары брюк. Довольная результатами своих усилий, начисто обкорнала рукава всем рубашкам и выхватила куски из накрахмаленных воротничков, что лежали в шкафу, сложенные стопкой.

Войдя в раж, выбросила по одной из каждой пары запонок, разрезала струны на ракетках для тенниса и сквоша и несколькими мощными ударами молотка оставила выбоины на клюшках для гольфа и коньках. «Резни» не избежали также удочки и водительские защитные очки, а потом Джессика методично изъяла у мужа все свои фотографии. Не то чтобы таковых нашлось много — только большие студийные снимки в тяжелых серебряных рамах, призванные служить украшением кабинетного рояля, на котором никто никогда не играл. С теми же портретами, где они были запечатлены вместе, разделалась просто — удалила с фотографий себя, оставив благоверного таращиться на пустые силуэты с зазубренными краями.

Он был вне себя от бешенства, когда обнаружил масштабы разрушений.

— Вот тебе и повод для развода, не так ли?! — выкрикнула она в телефонную трубку, прежде чем грохнуть ее на рычаг, а затем, стремительно схватив ее вновь, спросила телефонистку, как сменить номер: — Понимаете, мне докучают злонамеренными звонками.

— Бог ты мой, в какой же ярости ты была! — поразилась Делия. — Совсем на тебя не похоже. Жаль, что меня там не было, хотелось бы посмотреть на тебя в таком состоянии.

— Кто бы мог подумать, верно? Но я проделала это с наслаждением. Тут было что-то фрейдистское, осмелюсь предположить. Вот интересно, как он объяснил своим портным внезапную потребность в костюмах?

— Я думаю, они и не такое видывали.

— Не могу поверить, что когда-то жила в том доме с Ричи. Все это кажется таким далеким и нереальным.

— «Вилла Данте» обладает свойством заставлять человека забывать о времени, — проговорила Делия, закрывая глаза. — Будто не существует ничего, кроме настоящего момента.

<p>2</p>

Увы, момент этот оказался не слишком долгим, как вскоре выяснилось. Ибо всего лишь через полчаса после того, как Воэн только-только начала погружаться в приятную дремоту, пронизанную теплом, светом и свежим воздухом, а Джессика углубилась в свою книгу, послышались звуки, возвещающие о чьем-то прибытии. Шум подъехавшей и разворачивающейся машины, потом голоса: Бенедетты, Пьетро, еще какого-то итальянца, а затем — чья-то явно английская речь.

— О Боже! — Джессика отложила книгу и спустила ноги наземь. — По-моему, приехали твои сонаследники.

Делии не очень-то хотелось встречать этих людей в коротеньком зеленом платье, но неунывающая подруга, вполне довольная своими бежевыми шортами, в которые переоделась по возвращении с моря, не испытывала подобных сомнений.

Прибывший итальянец, с раскосыми глазами и живой, выразительной фигурой античного фавна, рассыпался перед Джессикой в поклонах, с явным одобрением пожирая глазами ее ноги. Хватая англичанку за руку в церемонном поклоне, он восклицал, как рад познакомиться с мисс Воэн.

— Не сомневаюсь. Только это не я — я миссис Мелдон. А мисс Воэн — она.

Темные глаза с новой силой вспыхнули при виде стройных форм Делии.

— Но никакой миссис Мелдон не ожидалось! — воскликнул итальянец. — Мне ничего не известно ни о какой миссис Мелдон!

— Я приехала вместе с мисс Воэн, — пояснила Джессика. — Парижские адвокаты знали о моем приезде. Разве они вам не сказали?

— Нет, здешний адвокат, то есть я, ничего об этом не знает; никто мне ничего не говорил. Тем не менее, — продолжал он, вновь просияв, — никаких проблем, ведь «Вилла Данте» такая большая. И как приятно будет мистеру Хельзингеру находиться в столь очаровательном женском обществе.

Делия уже собиралась спросить фавна, как его зовут, когда он вдруг сам вспомнил о правилах приличия и с бурными извинениями объявил, что он доктор Кальдерини, адвокат, доверенное лицо недавно усопшей Беатриче Маласпины.

— Такая прекрасная дама! Такая потеря!

Воэн переключила внимание на сонаследников: темноволосую женщину с худым лицом и угловатой фигурой, слишком тощую для своего роста, и высокого, седеющего мужчину с умными усталыми глазами под стеклами старомодных круглых очков. Университетский преподаватель, по всей вероятности. Пожалуй, не самая занимательная компания на свете, но кто-нибудь из них может оказаться кладезем информации о Беатриче Маласпине и «Вилле Данте».

Женщина приветственно протянула руку:

— Здравствуйте. Я Марджори Свифт. А это Джордж Хельзингер. Вы тоже приехали сюда согласно условиям завещания? Адвокаты сказали, нас должно быть четверо.

— Но только я не вхожу в число наследников, — улыбнулась Джессика. — Я просто подруга.

— Значит, должен быть еще один. — Марджори оглянулась, словно ожидала, что последний бенефициар выпрыгнет из кустов.

— Непременно, непременно! Но когда — этого я не могу вам сказать! — воскликнул Кальдерини. — Поскольку не знаю, когда он прибывает, хотя это должно произойти до конца апреля. Поэтому, боюсь, вы должны оставаться здесь, пока мы точно не будем знать.

— А если он вообще не явится? — спросила Делия.

— Люди, упомянутые в завещаниях, всегда являются, — подмигнул юрист с неожиданным оттенком житейского цинизма. — Можете мне поверить.

— Я думаю, — предложила Воэн, — что Бенедетта должна проводить мисс… миссис… мисс Свифт и мистера Хельзингера в их комнаты. Коль скоро они проделали долгое путешествие на поезде…

— Долгое, но чрезвычайно комфортное, — уточнила писательница. — И я думаю, нам надо обращаться друг к другу по имени. Как вы считаете, учитывая обстоятельства? Я Марджори.

— Меня зовут Делия, а это Джессика.

Ученый обменялся с подругами рукопожатиями.

— Буду рад, если вы станете называть меня Джордж. — Где-то вдали мерно звучал колокол; его звон перекатисто разносился в неподвижном воздухе. — «Ангелус», — проговорил он.

— Что? — не поняла Делия.

— Звонят к полуденной молитве.

Все вместе пошли к дому и по стертым каменным ступенькам поднялись к парадной двери. На пороге доктор Кальдерини помедлил, произнес: «Permesso?»[14] — и лишь потом шагнул внутрь.

Марджори и Джордж изумленно застыли в дверях, а потом рассыпались в восклицаниях, пораженные фресками и красотой этого вымощенного мрамором зала.

— И кажется, там, за окнами, я вижу сад? — спросила писательница.

— Сильно запущенный, — ответила Делия, — но когда-то, видимо, прелестный. Думаю, сейчас просто некому за ним ухаживать — после войны не хватает персонала, если дела здесь обстоят так же, как в Англии.

— Ах, война! — воскликнул Кальдерини, оживленно беседовавший с Бенедеттой по-итальянски. — До войны все было чудесно.

Воэн усомнилась, вспомнив, что слышала и читала о Муссолини и его фашистском режиме, но, конечно, в отношении домов и садов это было справедливо.

— А это что такое? — спросила Марджори. Она стояла перед каменной колонной-подставкой, на которой помещался стеклянный ящик.

— Я не заметила этого вчера вечером. — Делия подошла ближе.

— А я подумала, что это часть настенной росписи, — развела руками Джессика. — Перспектива и обилие деталей создает оптический обман.

— Какое огромное кольцо, — подивилась Делия.

— А, это кардинальское кольцо,[15] — пояснил адвокат. — Великое сокровище. Синьора Маласпина очень им дорожила. Оно принадлежало кардиналу Сарачено, который построил эту виллу. Хотя, естественно, она сильно изменилась с тех времен. В доме также имеется его прекрасный портрет. Кольцо отравителя, — добавил юрист как бы между прочим. — Не атрибут его сана.

— Кольцо отравителя? — переспросила Джессика. — Принадлежавшее кардиналу?

— Это был очень порочный кардинал.

Это отлично вписывается во все стародавние предубеждения ее отца, подумала Делия. Тот считал, что ни один католический священник не заслуживает доверия, не говоря уже о кардинале.

Она рассмеялась:

— Значит, дом принадлежал князю церкви, который травил людей. Я так и знала, что «Вилла Данте» — нечто выдающееся. Поняла это в тот самый момент, как мы сюда попали.

— Вам здесь будет очень удобно, — отозвался Кальдерини. — Люди всегда чувствуют себя безмятежно и счастливо на «Вилле Данте», даже в нынешние беспокойные времена. А Бенедетта позаботится о вас. Если потребуется, она запросит помощь из города. Ну а теперь разрешите откланяться.

— Погодите, — остановила его Делия. — Вы ничего не забыли? Я имею в виду, мы хотим узнать, зачем нас сюда позвали.

Лицо адвоката превратилось в трагическую маску сожаления.

— Как мне жаль, как прискорбно, что приходится быть неучтивым! Но указания синьоры Маласпины сформулированы в высшей степени определенно. Я не имею права сообщать вам что-либо, пока все четверо не соберутся на «Вилле Данте», что, уверен, произойдет очень скоро. А до тех пор на моих устах печать. Так что, — кланяясь и улыбаясь, подвел он итог, направляясь к ступеням крыльца, — наслаждайтесь гостеприимством этой виллы, как того желала синьора Маласпина. Вам надлежит чувствовать себя абсолютно как дома. Когда прибудет четвертый, я вернусь — и все прояснится.

И, сказав несколько прощальных слов Бенедетте, он удалился.

Делия обратилась к Марджори:

— Вы с доктором Хельзингером… я хотела сказать — с Джорджем, ехали вместе? Вы давние друзья?

— Мы познакомились в поезде. Я никогда прежде его не видела.

— А вы знали Беатриче Маласпину? Можете что-нибудь рассказать нам о ней?

— Никогда не была с ней знакома и совершенно ничего о ней не знаю; вся эта история была для меня как гром средь ясного неба. Понятия не имею, кто это, и, рискну заверить, Джордж тоже не знает. Мы говорили об этом в поезде. Вы хотите сказать, что тоже не представляете, по какой причине вас сюда вызвали?

— Нет. Знаю только, что есть завещание.

— Наверное, четвертый наследник сможет просветить нас на этот счет. Если только приедет. А пока я просто ошеломлена тем, что здесь вижу, и намерена извлечь максимальную пользу из каждой минуты пребывания вдали от Англии!

Делия удивилась, что сонаследница говорит с таким жаром, но ей не удалось узнать о собеседнице ничего больше, поскольку в этот момент появилась Бенедетта и принялась нетерпеливо кудахтать, желая увести вновь прибывших в отведенные им комнаты.

— Ну, — промолвила Джессика, когда подруги, оставшись одни, присели на изогнутые каменные скамьи под фресками в ожидании остальных, — каково твое мнение о сотоварищах?

— Скажу, что меня все больше и больше поражает эта Беатриче Маласпина.

— Жаль, что им понадобилось приехать именно сегодня утром. Теперь нам придется быть компанейскими и вести вежливые разговоры. Не представляю, чтобы у нас оказалось много общего хоть с кем-то из них.

— Мне кажется, они производят довольно любопытное впечатление. У Джорджа Хельзингера — кстати, может ли он при таком имени быть англичанином? — умное интересное лицо. Я не знаю, что сказать о Марджори, — ужасная одежда и лицо, по которому ничего не прочтешь. Тем не менее, у меня чувство, что она отнюдь не так заурядна, как можно подумать.

— Тип старой девы из «Женского института»,[16] — усмехнулась Джессика. — Помоги нам Бог!

Знали они о том или нет, но Марджори тем временем точно так же оценивала их самих. Джордж ее не беспокоил — добрый интеллигентный человек с измученной душой. Что, интересно, так сильно его гнетет? Неудавшийся эксперимент? Или, может, за ним охотятся иностранные агенты, стремящиеся выведать атомные секреты? В воображении мгновенно нарисовались типы в подпоясанных плащах и надвинутых на глаза шляпах, таящиеся в подворотнях.

В поезде они не особенно много говорили, просто обменивались репликами насчет того, как странно и непонятно это дело, связанное с Беатриче Маласпиной. Потом Свифт вернулась в свое купе, сидела у окна и любовалась морской синевой, пока поезд змеился вдоль причудливо изрезанного берега.

Вновь попутчики встретились уже в Ла-Специи, где пересели на местный поезд с деревянными сиденьями и древним двигателем, что напомнило им обоим английскую железную дорогу военных времен. Сошли они на захолустного вида станции. Как же низко расположены в Италии платформы, подумала Марджори, протягивая руки к чемодану, который передавал ей сверху Джордж.

— Итак, как нам лучше всего поступить? — спросил Хельзингер, оказавшись рядом с ней на платформе. — От этой станции порядочное расстояние до города, который, сами видите, находится на холме. Может, здесь окажется такси?

На миг воображение писательницы опять разбушевалось. Вся эта история — ловушка, не существует никакой «Виллы Данте», никакого завещания и никакой Беатриче Маласпины; их просто заманили сюда, чтобы похитить и убить, предварительно пытая, чтобы выведать секретную информацию. По крайней мере, они могли бы вытянуть научные секреты из доктора Хельзингера. Перед мысленным взором прошла череда строк на белой бумаге… уединенные итальянские замки в духе Анны Радклиф[17] … Найдется ли круг читателей для современной готики? Во время войны людям хотелось успокоительного чтения: Джейн Остен, например, — такого рода литература. Но гангстерские фильмы тоже были популярны, так что…

Свифт вернул к реальности голос Джорджа:

— Я слышал звук машины и вижу, что к нам идет какой-то человек. Думаю, нас встречают.

…Сейчас, после того как Бенедетта метнулась вон, оставив ее одну в комнате, Марджори нащупала на дне чемодана и извлекла на свет записную книжку, точнее тетрадь — красивую тетрадь в твердом переплете, которую купила в Париже, не устояв перед соблазном. Конечно, ей не стоило бы тратить выданные адвокатом деньги на такую вещь, но она воздержалась от ленча, утолив голод багетом с ветчиной. Разница в стоимости, безусловно, покрывала цену тетради.

Свифт уселась на кровать и открыла тетрадь. Перед ней призывно белела чистая страница. Сколько их было, таких страниц, в ее жизни! Марджори закрыла тетрадь. Купила ее в надежде всего лишь вести дорожный дневник, записки об итальянских приключениях. Ничего больше. Одни только факты. Писательница сделала глубокий вздох, порылась в сумке в поисках авторучки, отвинтила колпачок, опять раскрыла тетрадь и решительно написала дату вверху первой страницы. Потом подчеркнула ее и ниже каллиграфическим почерком вывела: «Вилла Данте».

Отложила ручку и подошла к окну. Делия Воэн — довольно экзотическое создание с копной волос, живыми глазами и красивым тембром голоса. Джессика Мелдон, миссис Мелдон, — типичный продукт английских высших классов, явно записной сноб; жаль, что Делии понадобилось привезти с собой такую подругу. А где, кстати, находится сейчас мистер Мелдон, чье имя не сходит со страниц газет? Супруги проживают раздельно — так, во всяком случае, утверждают обозреватели светской хроники. Неприятно, что она здесь, — кажется, «Вилла Данте» совсем не подходящее место для взбалмошной светской львицы, рассорившейся с мужем.

<p>3</p>

Второй завтрак состоял из ризотто с морепродуктами и жаркого с курицей, за которыми последовали сыр и фрукты. А затем, когда пили из крохотных чашечек крепкий черный кофе, Джордж вежливо спросил Делию и Джессику, не покажут ли они им с Марджори виллу, если та, конечно, пожелает.

Подруги переглянулись.

— На самом деле, — призналась Мелдон, — мы и сами ее как следует не рассмотрели. После завтрака мы сразу пошли к морю, потом вы приехали. А вчера был уже вечер, у нас были только свечи и масляные лампы, и мы слишком устали после поездки, чтобы смотреть на что-либо, кроме подушек, понимаете?

— В любом случае мы постеснялись бы заниматься осмотром, — прибавила Делия. — Это казалось несколько нескромным. Но раз адвокат сказал, чтобы мы чувствовали себя как дома, и раз тут нет хозяев, которых мы могли бы обидеть…

— В таком случае, не осмотреть ли нам ее вместе? — предложил Джордж. — Мы пройдем к передней части дома и начнем изучение оттуда.

Наследники обогнули дом и приостановились у подножия невысокого лестничного марша, ведущего к трехарочной лоджии. Вскинув головы, обвели взглядом фасад нежного бледно-сливочного цвета, с коричневыми ставнями на окнах и линией терракотовой черепицы поверху.

Джордж по-совиному прищурился, разглядывая фронтон.

— Очень гармонично. Видите, окна по обе стороны повторяют треугольную форму наверху.

Все вместе поднялись по лестнице и вошли в парадную дверь.

— Вы разбираетесь в итальянской архитектуре? — спросила Джессика. — Я подумала, что это восемнадцатый век, но Делия говорит, что дом старше, из-за фресок.

— Старше, — подтвердила Марджори. — Предположу, что он много раз перестраивался и, вероятно, последний раз был переделан в восемнадцатом веке, но первоначально, пожалуй, относился к эпохе Ренессанса. Обратите внимание на пропорции.

— Некоторые части даже старше шестнадцатого века, — заметил Джордж. — Вы заметили, что позади дома имеется башня? Средневековая, я бы сказал.

Бродя по дому и глядя на настенную роспись, Делия ощущала, что сверхнатурализм оптических иллюзий по-прежнему вызывает в ней беспокойство.

— Тут есть что-то странное — смесь повседневности и мифологии. Вот слуга в трико, которого я заметила еще вчера вечером, а вон там — миф об Ариадне. Вы только взгляните, какие мускулы на груди Минотавра!

Марджори подошла посмотреть.

— А это, видимо, Тезей, который выглядит очень самодовольным. Я никогда не была особо высокого мнения о Тезее — такой человек в современном мире был бы политиком. — Свифт прошла, следуя за изображениями, до другой стены. — Вот Дионис — на своем увитом плющом корабле плывет, чтобы найти на берегу Ариадну. А здесь он с менадами, они пляшут среди виноградных лоз.

— Эти гроздья выглядят так натурально, что хочется съесть, — улыбнулась Делия, когда сонаследники остановились, чтобы поглазеть на разгоряченного Вакха в сопровождении нимф.

— Судя по виду, они кутили всю ночь напролет, — отметила Джессика. — Посмотрите на потолок. — Она указала наверх, на вакханалию богов и богинь, безумствующих среди клубящихся облаков.

— Только представь, что сказал бы об этом лорд Солтфорд. — И пояснила для остальных: — Отец Делии в некотором роде пуританин.

— Думаю, он возражал бы вдвое больше, будь здесь изображены святые и мученики. Вот они действительно выводят его из себя.

Все четверо прошли через широкую центральную дверь, которая вела во вторую комнату, выходящую окнами в сад за домом.

— Опять настенная живопись и окна, которые вовсе не являются окнами, — отметила Джессика.

— Пейзажи в духе классицизма, — добавил физик. — Очень реалистично.

— А на этой стене Прометей, — показала Марджори. — Вот странный выбор — совсем не такая радостная история, как об Ариадне и Дионисе.

— Кто такой Прометей? — спросила Мелдон. Марджори покосилась на нее с презрением.

— Он украл огонь у богов, чтобы отдать людям, и за это боги его наказали.

Делия посмотрела на орла, пикирующего с небес на привязанного к скале титана, и содрогнулась.

— А вон там, — продолжала Свифт, — если я не ошибаюсь, сивилла.

— Тогда можно я задам еще вопрос? — подняла руку Джессика. — Кто такая сивилла?

— Сивиллы пророчествовали. Эта сивилла из Кум. Она протягивает Энею золотую ветвь, дабы он мог спуститься в царство мертвых. У Вергилия… вы читали Вергилия?

— Во всяком случае, не помню оттуда ни слова. Я была безнадежна в латыни.

— Эней изменил Дидоне, — пояснила Делия, почувствовав себя здесь в своей стихии: она исполняла в опере партию Дидоны. — Дидона — карфагенская царица. Ну же, Джессика, ты о ней слышала.

Джордж вернулся в холл и теперь разведывал, что находится за оставшимися двумя дверьми. Одна вела к мраморной лестнице, а другая — в маленькую переднюю, единственным украшением которой служила лишь пара расписанных фресками колонн.

— Это дверь в столовую. — Джессика, стоя спиной к саду, указала на дверь слева. — Значит, комната напротив, вероятно, гостиная. Аркада тянется вдоль всей задней части дома. Чудесное укрытие от летней жары.

По молчаливому согласию они вышли в сводчатую галерею.

— Здесь тоже фрески, видите? — Воэн указала на женские фигуры, символизирующие Мудрость, Любовь и Мирскую Славу.

— И расписанные колонны, — добавила Марджори. — Какие порочные физиономии у сатиров. Как необычно, должно быть, жить в таком доме, в окружении античных богов и богинь, с фривольным самозабвением предающихся страстям на стенах и потолках.

— Пойдемте посмотрим, что в башне, — предложила Делия.

— Думаю, — возвращаясь к ним, предложил Джордж, — что когда-то башня соединялась с главным зданием. Там, с противоположной стороны дома, есть примыкающее к ней крыло…

— Которое сейчас является территорией Бенедетты, верно? — подхватила Джессика, пересчитывая окна. — Там, в конце колоннады, есть восьмиугольное помещение, рядом с винтовой лестницей, а дальше — проход, ведущий в кухню.

— Именно так, — подтвердил Хельзингер. — То есть, видимо, были такие же помещения и по эту сторону дома. Однако их больше нет, и осталась только единственная башня.

Трехэтажная башня была круглой, но имела примыкающую секцию.

— Пристройка гораздо новее, чем сама башня, — отметила Марджори.

— Откуда вы знаете? — спросила Джессика.

— Она сложена из камней одинакового размера.

Сама башня была возведена из разновеликих камней и кирпичей. Сочинительница провела пальцем по одному из мелких кирпичиков.

— Римский.

— У нас завелся всезнайка, — шепнула Джессика подруге. Но, похоже, недостаточно тихо — судя по вспыхнувшим щекам Свифт.

На какой-то момент в Делии вспыхнуло раздражение против Джессики. Та, кажется, прониклась к Марджори неприязнью, что в принципе случалось с ней довольно редко. Но если они хотят сосуществовать в этом замкнутом пространстве, пока не приедет четвертый и тайна не раскроется, придется помнить о хороших манерах.

— Это напоминает что-то из братьев Гримм. — Она отошла от Джессики, обходя башню в поисках входа. Ей вспомнилась сказка «Рапунцель», и Воэн была почему-то разочарована, когда подошла к прочной двери. Впрочем, лишь затем, чтобы обнаружить, что она заперта на цепь и висячий замок. В петлю цепи была продета бумажка с выцветшими красными буквами: «Pericoloso».

— «Опасно», — перевела Воэн. — О черт! Осыпающаяся кладка, я полагаю.

Должно быть, Бенедетта увидела их у башни, потому что ее приземистая фигура показалась в дверях и прислуга проворно выскочила из дома, устремляясь к ним. Служанка что-то неодобрительно выкрикивала, недвусмысленно грозя пальцем.

— Она пытается сообщить, что башня недоступна для посещения? — спросила Джессика.

— Мы и сами это видим, — резюмировала Марджори. Делия внимательно слушала извергаемый Бенедеттой поток слов.

— По-моему, она спрашивает, видели ли мы гостиную. — Воэн отрицательно покачала головой, и Бенедетта, схватив ее под руку, повлекла обратно в дом.

— Ессо![18] — провозгласила итальянка, распахивая дверь в главную комнату дома. Ставни были закрыты, но вместо того чтобы их открыть, она включила свет.

— Я была права, это гостиная. Господи, вы только посмотрите на потолок! — Делия повернулась к Бенедетте и сделала жест в сторону прикрытых ставнями окон, но та лишь качала головой, бормоча что-то неодобрительное. Потом все же смягчилась и подошла к высоким окнам, скорее похожим на стеклянные двери, чтобы открыть ставни на двух из них, — как оказалось, на тех, что выходили на сводчатую террасу. Джордж кинулся ей помогать.

Даже при распахнутых ставнях в комнате было сумрачно, но теперь стало возможно рассмотреть сводчатый потолок глубокого синего цвета, усеянный звездами.

— Как красиво, — благоговейно произнесла Делия, задирая голову, чтобы получше рассмотреть. Потом обвела глазами комнату. Она ожидала найти в гостиной тяжелую и темную дубовую мебель и была удивлена, увидев светлую облицовку стен и современную меблировку. — А мебель будто из журналов.

— Очень удобно. — Джессика упала на обширный диван.

Бенедетта, судя по всему, довольная их явным восхищением, разразилась потоком слов, из которого певица поняла, что комната полностью являлась детищем самой Беатриче Маласпины. Итальянка с гордостью указывала на тянущийся вдоль стен бордюр из человеческих фигур, выписанных на высоте плеча. Подойдя поближе и приглядевшись, Воэн увидела, что фигурки одеты в средневековые костюмы.

— Роспись явно не старая, — заметила Марджори. — Старинная по духу, но современная по исполнению. А какая разнообразная; глядите, этот мужчина изображен почти сюрреалистически, а это бедное создание настолько искажено в духе кубизма, что невозможно определить, мужчина это или женщина. Кроме того, работа не закончена — смотрите, вот очертания нескольких фигур, которые не были дописаны. Как жаль, что мы не можем рассмотреть их как следует — эта часть комнаты очень плохо освещена.

Вообще-то на этой стороне имелось еще одно окно, задернутое пластинчатым деревянным жалюзи. Делия подошла было, чтобы его отдернуть, но шнурок не действовал, а Бенедетта тут же выхватила шнурок у нее из рук, вновь качая головой и показывая жестами, что замок сломан.

— Это похоже на паломничество в Кентербери.[19] — Делия вгляделась в фигурки, которые шествовали по дороге, между стоящих по обеим сторонам зданий, изображенных в несколько карикатурном, двухмерном, виде.

— Не Чосер, а другой средневековый поэт, — поправила Марджори. — Думаю, вы поймете какой — Данте. Глядите, вот и он, в красной шляпе, приветствует их. А здание, перед которым он стоит, — «Вилла Данте», я в этом уверена.

— Как это мудро с вашей стороны, его узнать, — вставила шпильку Джессика.

— Существует знаменитое изображение Данте в таком головном уборе. — Впервые в голосе Свифт появились оборонительные нотки. — Оно скопировано здесь почти в точности, так что вряд ли это так уж мудро с моей стороны. А учитывая название виллы, неудивительно обнаружить здесь его изображение.

— Хотел бы я знать, имел ли дом действительно какое-то отношение к Данте, — риторически спросил Джордж. — Быть может, он когда-то гостил здесь. Возможно, Бенедетта знает.

Воэн изо всех сил старалась вникнуть в то, что стала рассказывать итальянка об изображениях на стене. Потом, отчаявшись, покачала головой:

— Она говорит слишком быстро для меня. От моего итальянского, право, мало пользы.

— Хорошо, что хоть один из нас хоть сколько-то сведущ в итальянском, — заметил ученый. — Я сожалею, что никогда не учил этот язык, хотя в отличие от Джессики, — с извиняющейся улыбкой кивнул он в ее сторону, — с латынью был дружен.

— О, латынь. — Делия покачала головой. — Это совсем не то, что итальянский, знаете ли. Во-первых, они произносят все слова иначе, а во-вторых, так и кажется, что древние римляне говорили медленно, с расстановкой.

— Тогда как, — ввернула Марджори, — они, несомненно, трещали как из пулемета. Вам не кажется, что это портрет Беатриче Маласпины?

Картина висела на дальней стене, на панельной обшивке, между двумя рифлеными колоннами. Это был выполненный в полный рост портрет женщины в вечернем платье по моде XIX века. Волосы забраны наверх, бархатная лента чернеет на стройной шее. Черное платье с глубоким вырезом. Париж, подумала Воэн. Какой же красивой женщиной она была, судя по портрету. Не то чтобы красавица в полном смысле слова — скорее поражающая воображение, с этой копной волос и огромными темными глазами.

Бенедетта поспешила повернуть выключатель, осветив портрет сверху. В ярком свете Делия увидела, что волосы женщины на портрете на самом деле темно-рыжие, немного напоминающие ее собственные, но с мерцающими прожилками, которых у нее не было.

— И только посмотрите на этот бриллиант на бархатной ленте! Какой огромный камень! — восхитилась она.

Кем бы ни была Беатриче Маласпина, она была богата. Либо замужем за богатым человеком, что, в сущности, одно и то же. Или все-таки нет? Ее собственная мать была замужем за богатым человеком, но означало ли это, что она сама была богата? Далеко не так, ведь каждое пенни стояло на учете, каждый пункт расходов требовал обоснований. У самой Делии первым шагом к финансовой независимости стало открытие собственного счета в другом банке, а не в том, с которым имела дело вся семья. Господи, какую бурю это вызвало! Отцу было очень трудно принять, что теперь он не контролирует ее расходы.

— Я думаю, это картина кисти Сарджента.[20] — предположила Воэн, еще немного посмотрев на картину. — У нас дома есть портрет моей матери кисти Сарджента.

— Элегантная женщина, — заметил Джордж. — Как вы думаете, сколько лет ей на этом портрете? Около тридцати? За тридцать?

Писательница оценивающе склонила голову набок.

— За тридцать. Она выглядит чуть моложе, чем на самом деле, из-за выбранного художником освещения.

Делия подивилась определенности, с какой говорила Марджори. Не окажется ли Свифт одной из тех настырных, самоуверенных женщин, которые всегда и везде агрессивно отстаивают свою правоту? Если так, то она, вслед за Джессикой, тоже сочтет ее утомительной компаньонкой.

— В таком случае, — продолжил Джордж — можно попробовать предположить, когда она родилась. Но только если умеешь датировать картину по одежде, что превышает мои возможности.

— Около 1900 года, — высказалась Делия. — Я немного разбираюсь в тогдашней моде.

— Тогда получается, что она родилась в 1870-м или около этого, — подвел итог Хельзингер.

— То есть когда умерла, ей было под девяносто?

— Хороший возраст, — кивнул Джордж. — Будем надеяться, что мы проживем так же долго.

— Говорите за себя, — обронила Марджори, но так тихо, что только Делия уловила эти пронизанные горечью слова.

Воэн уже давно безотчетно тянуло к стоящему у окна роялю. Оперная певица подняла крышку и взяла несколько аккордов, после чего лицо ее вытянулось.

— Совершенно расстроен. Однако инструмент хорошего качества, должна заметить: хорошая чувствительность, превосходный звук.

Бенедетта была тут как тут — жестикулируя и что-то говоря, опять чересчур громко. Англичанка, выпрямившись на вертящемся табурете, сделала знак говорить помедленнее. Итальянка начала заново:

— Этот рояль принадлежал Беатриче Маласпине. То есть, понятно, весь дом принадлежал ей, но имеется в виду, что она на нем играла. По крайней мере, именно это Бенедетта пытается сказать, если я верно ее поняла.

Служанка схватила Делию за руку и потянула со стула.

— Хорошо, — согласилась та, не без труда высвобождаясь. — Что вы хотите мне показать? О, шкаф, полный нот, какое чудо! Здесь полная партитура «Волшебной флейты». Прекрасно. Я вижу, Беатриче Маласпина была почитательницей Моцарта.

— Ну все, теперь пиши пропало — она с головой уйдет в музыку, — бросила Джессика, обращаясь к Хельзингеру.

— Я так понимаю, мисс Воэн играет на фортепьяно?

— Делия — профессиональная певица. Оперная.

— В таком случае очень обидно, что рояль расстроен. А то мы могли бы иметь удовольствие послушать ее пение.

Бенедетта явно сочла, что наследники провели достаточно времени в гостиной. Она выключила свет над картиной и подошла к окнам, чтобы закрыть ставни.

— Это вечерняя комната. Балконные двери выходят на ту большую террасу, и отсюда можно любоваться видом заходящего солнца, — догадалась Марджори.

— Мы можем прийти сюда после обеда, — предложил Джордж.

— Если Бенедетта позволит, — заметила Мелдон. — Уж очень она любит покомандовать.

Тем временем как прислуга направилась к двери, приглашая за собой остальных, Делия задержалась, чтобы бросить последний взгляд на портрет. Подняв голову, она пристально вглядывалась в него, а между тем перед ее внутренним взором вставал портрет матери. Один портрет словно перетекал в другой, и она унеслась мыслями далеко назад, в детство, когда вот так же смотрела на картину, а в это время между ее родителями происходила свирепая ссора.

Она была тогда еще совсем маленькой — должно быть, года три или около того. Впоследствии ее нянька любила вспоминать об этом. Никак не могла забыть тот день, когда маленькая Делия коварно ускользнула от ее орлиного ока и, никем не замеченная, умчалась на запретную территорию — через калитку, ведущую на церковный двор.

Их особняк эпохи Георгов, как истинно помещичий дом, был выстроен рядом с деревенской церковью. В давние времена семья помещика, видимо, отправляясь на церковную службу, шла по тропинке и через калитку попадала на церковную землю. Но ее отец приобрел дом, а не религию. Лорд Солтфорд был воспитан в духе нонконформизма и не желал иметь ничего общего с англиканской церковью, пусть даже находящейся по соседству. Даже возражал против колоколов, считая их буйный перезвон чем-то легкомысленным, но на это он, конечно, не мог повлиять, поскольку в деревне оказались очень сильны традиции колокольного звона, которых ни одному чужаку, даже очень богатому, было не отменить.

Поэтому калитку держали закрытой. Но по другую ее сторону в тот самый день пасся ослик Пэнси. Пэнси являлся предметом обожания Делии в детские годы, и она сочла несправедливым, что Пэнси в качестве добрососедского жеста допустили на церковный двор пощипать травки, а ей приходится оставаться по эту сторону ограды.

Щеколда была не задвинута, калитка распахнулась, и девочка в нее проскользнула. Будучи не по годам сообразительной, она затворила за собой калитку, и прошло несколько часов, прежде чем обезумевшая от отчаяния нянька обнаружила воспитанницу под старым тисом — свернувшись калачиком, малышка спала сладким сном.

Та родительская ссора осталась воспоминанием смутным — потому что выходила за рамки ее понимания, — но пугающим. Настолько, насколько пугают ребенка ссорящиеся родители, даже если малыш большую часть жизни проводит в детской, в обществе няни. В тот раз няня, переволновавшись, рыдала на кухне, оставив подопечную на руках у матери. Тут же находился и отец, обвинявший жену в том, что та совсем не интересуется ребенком, что нарочно позволяет ему шататься где попало, что не организовала немедленные поиски. Ребенок мог оказаться где угодно, его даже могли похитить ради выкупа. Он в жуткой ярости кричал на мать, что та могла бы, по крайней мере, притвориться, будто дитя ей небезразлично.

— Я люблю ее столько же, сколько ты любишь Босуэлла! — вызывающе парирована леди Солтфорд и выскочила из комнаты.

Эта реплика не удивила Делию: даже будучи трех лет от роду, она уже понимала, что отец точно так же не любит ее тринадцатилетнего брата Босуэлла, как мать не любит ее.

Странно, что эта сцена из раннего детства, случившаяся четверть века назад, когда, как утверждают психологи, ребенок слишком мал, чтобы иметь какие-то воспоминания, так ясно всплыла в памяти. Пролежав под спудом все это время, давний эпизод вдруг вспомнился здесь, в этом доме, так не похожем на тот, где прошло ее детство.

Она очнулась; в дверях гостиной стояла Джессика, окликая замешкавшуюся подругу. Бросив последний взгляд на портрет — как доминирует дух этой женщины над всей комнатой! — Делия присоединилась к остальным.

Марджори пошла рядом с ней, подстраиваясь к ее шагу.

— Вы тоже это почувствовали, — заявила она без предисловий. — Эту атмосферу, присутствие там Беатриче Маласпины.

— Портрет весьма примечательный.

— Дело не только в этом. Весь дом наполнен ее присутствием.

— Вы имеете в виду фотографии и мебель? Личность хозяйки, вероятно, сильно повлияла на облик дома. Если только она не наняла дизайнера и ничто из увиденного нами не отражает ее подлинной индивидуальности.

— Я не это имела в виду. — Марджори вдруг резко замолчала.

Неврастеничка, подумала Делия. Неврастеничка на пороге среднего возраста, с неуживчивым характером, чуть что — лезет в бутылку. Непонятно, какое вообще отношение могла она иметь к женщине с портрета — они из совершенно разных миров.

<p>4</p>

Наследники собрались перед обедом в той части колоннады, которую окрестили террасой с фресками, и Воэн отправилась на поиски напитков.

— Тут наверняка должно быть вино, но могут найтись и компоненты для коктейля. Беатриче Маласпина производит на меня впечатление женщины, которая любила коктейли. Куда я подевала этот словарь?

Она вернулась с триумфом, ведя за собой Бенедетту, которая несла поднос с бутылками и бокалами, а также очень современным шейкером.

— Вуаля! — взмахнула Делия рукой в сторону подноса. — Волшебное слово «коктейль», и вот, пожалуйста — у Бенедетты все наготове. Век джаза[21] за многое отвечает, вам не кажется?

Джордж признался, что совсем не умеет смешивать коктейли, и с надеждой посмотрел на остальных.

— Я сделаю, — вызвалась Марджори, прибавив, что когда-то работала за барной стойкой в отеле. Пусть себе презирают, ей что задело?

Но Воэн была полна интереса и восхищения.

— Счастливица! Мне всегда хотелось попробовать. А как вы туда попали?

— Кузен заправлял большим отелем на южном побережье. Я как-то летом там отдыхала, и вышло так, что весь персонал поувольнялся, один человек за другим. Так что бармен сбился с ног. Он показал мне, что и как делать, и у меня неплохо получалось.

Свифт рассказывала, а тем временем весьма профессионально смешивала содержимое разных бутылок, добавляла лед и капельку того-другого. Финальный стремительный взмах шейкера — и она разлила напиток по бокалам.

— Чертовски вкусно! — похвалила Делия. — Голосую за то, чтобы назначить вас главным по коктейлям, пока мы здесь. И хорошо бы вы мне тоже показали, как это делается. Жаль, что в школе не учат таким вот действительно полезным вещам вместо искусства составления букетов и ведения домашней бухгалтерии.

— В моей школе нас и этому не учили, — бросила Марджори. — Полагаю, мы ходили в очень разные школы. Я ходила в местную среднюю школу для девочек.

— Очевидно, вы в своей школе научились большему, чем я в своей, — бодро ответила Воэн. — Держу пари, вы умеете написать слово без ошибок в отличие от Джессики, позвольте вам сказать. Она никудышный грамотей.

— Это было закрытое учебное заведение? Школа-интернат? — спросила писательница, которой коктейль придал раскованности.

— Да. На севере. Холодное и мрачное. Джессика тоже там училась; там мы и подружились. Кошмарное заведение.

Ученый неспешно потягивал коктейль.

— Вам не нравится? Смешать вам что-нибудь другое?

— Напротив, я смакую. Кажется, это сродни алхимии — то, как вы колдуете с бутылками. Мне также интересно послушать о школах. Сам я учился не в Англии, знаете ли.

— Я так и подумала, что вы не англичанин, — кивнула Свифт.

— Я вырос в Дании. Моя мать датчанка. Но образование получил за границей, в католической школе.

— Вы католик? — удивилась Марджори. — Я думала, ученые обязаны быть атеистами.

— Можно получить католическое воспитание, а потом забыть о нем, как только повзрослеешь, — вздохнула Делия. — Меня воспитывали в методистском духе, но сейчас в церковь не заманишь.

— Самое лучшее держаться англиканской церкви, как я, — бодро заявила Джессика. — Это означает, что ты можешь верить или не верить абсолютно во что хочешь. Как странно, что нам вдруг вздумалось говорить о религии. Вы заметили, что англичане никогда этого не делают?

Воэн рассмеялась:

— Мать учила меня, что за столом не следует говорить о ногах, смерти и религии.

Джордж вскинул брови:

— Какой странный набор запретных тем. Как это по-английски. Но с чего вообще должно возникнуть желание говорить за столом о ногах?

— Я бы сказала, что можно говорить о лошадиных ногах, о копытах, — уточнила Джессика. — Всякая беседа о животных приветствуется. Какой же мы скучный народ.

— Здесь можно говорить о религии, потому что мы в Италии, — разрядила обстановку Марджори.

Это было так очевидно. Италия буквально пропитана религией. Не то чтобы здесь было намного больше истинно верующих, чем в других частях Европы, однако религия чувствовалась повсюду.

— Ватикан, папа и все такое, множество картин на религиозные темы. Италия ассоциируется с религией. А потом, когда ты за границей и ярко светит солнце, на ум, откуда ни возьмись, приходит всякое разное. Вам так не кажется?

Ответом на эти слова было молчание: остальные размышляли над репликой.

— Наша хозяйка имела связи с Ватиканом, — обронила Свифт.

— Откуда вы знаете? — спросила Джессика.

— Здесь висят фотографии трех пап.

— Это не означает, что она была с ними знакома.

— Они надписаны, с обращением к ней.

— Вы называете ее нашей хозяйкой, как если бы Маласпина до сих пор была жива.

— Я воспринимаю ее именно так.

— А есть здесь какие-нибудь кардиналы? — спросила Делия. — Я не люблю церковников из принципиальных соображений, но обожаю картины с изображением кардиналов, если они облачены в эти эффектные мантии. У них скорее театральный, чем духовный вид.

— По правде сказать, здесь есть несколько кардинальских портретов, — сообщил Джордж. — Я специально обратил на них внимание, несмотря на то, что Бенедетта усиленно тащила нас осматривать остальную часть дома. Есть один великолепный портрет в гостиной, написанный в профиль, вы его не заметили? Кардинал дотрагивается до большого золотого кольца на мизинце. Мне почему-то кажется, что это — то самое кольцо, которое выставлено в стеклянной витрине в холле. Его портрет как раз напротив портрета Беатриче Маласпины. Я не заметил его сначала, потому что ее портрет такой поразительный. Потом есть другие, которые висят в коридоре рядом со столовой. Мне тоже очень нравятся изображения кардиналов. Впрочем, здешние портреты не очень уважительны по отношению к их кардинальскому достоинству; там есть один, на котором его преосвященство идет быстрым шагом, мантия развевается вокруг ног, и из-под нее выглядывают маленькие чертенята. Пожалуй, Беатриче Маласпина была не такой уж ревностной католичкой, как можно было бы предположить по фотографиям с автографами пап.

— Жизнь частная и жизнь публичная, — проговорила Свифт, — бесспорно, абсолютно разные вещи. Внешняя форма и внутреннее содержание.

Джордж бросил на нее испытующий взгляд, затем повернулся к Делии.

— Я покажу вам кардиналов, после обеда. Которого, должен заметить, дожидаюсь с нетерпением. При таких вкусных запахах, доносящихся из кухни, чувствуешь, что проголодался. Даже не верится, что мы с вами, Марджори, приехали только сегодня утром; у меня ощущение, будто я пробыл здесь гораздо дольше.

— Я понимаю, что вы хотите сказать. На самом деле это и наш первый день, потому что вчера вечером, с этой песчаной бурей, мы едва понимали, где находимся. Мне кажется, это очень гостеприимный и доброжелательный дом.

— То есть не такой, как у твоего папы, — засмеялась Джессика и пояснила остальным: — Отчий дом Делии примерно таких же размеров, что и «Вилла Данте», но Боже, как он на нее не похож!

— Просто безрадостный, — уточнила Делия. — Впрочем, как раз подходит моему отцу. Тот тоже угрюм по натуре, так что они с домом соответствуют друг другу.

— А чем занимается ваш отец? — спросил Джордж и тут же поспешил извиниться: — Как неучтиво с моей стороны проявлять подобную нескромность и задавать вопросы личного характера.

Делия пожала плечами:

— Я не возражаю против личных вопросов. Должно быть, есть что-то такое в здешнем воздухе… то самое, что побудило нас всех говорить о религии. Мой отец фабрикант.

Значит, не просто богатый землевладелец, подумала Марджори, а тот, кто жестоко эксплуатирует бедняков. И мысли писательницы унеслись на рабочую окраину: натруженные руки, деревянные башмаки, женщины в обтрепанных платках, закопченные улицы, духовые оркестры… Фабрики, полные опасных машин… «Значит, не из такого уж он и высшего общества, — подумала Свифт. — Впрочем, держу пари, ее мать как раз оттуда. Делия ведет себя не так, как если бы ее родители вышли из грязи в князи. Отец, вероятно, унаследовал какой-нибудь крупный концерн от своего отца. Чертовски богаты эти северяне, что нажили состояние на пиве, горчице или соусах». Фабрикант. Лаконичный ответ, как если бы Делии не хотелось говорить, что именно он производит. Что ж, Марджори не против, если ее сочтут немного неучтивой.

— А что он производит? Только не говорите мне, что он оружейный король, как у Бернарда Шоу.

— Вовсе нет. Текстиль. Самое армейское, что он когда-либо производил, — это парашютный шелк.

— А разве сейчас остались какие-нибудь оружейные короли? — живо спросила Джессика. — Разве они сейчас не вышли из моды, раз у нас есть эти новые бомбы, способные разнести мир в клочья?

Что такого сказала Мелдон, что на лице Джорджа появилось выражение боли? Марджори пристально посмотрела на спутника.

— Я знаю, какой наукой вы занимаетесь. Вы физик-ядерщик.

Хельзингер поднял на нее взгляд, застигнутый врасплох.

— Да, я физик… и меня можно назвать ядерщиком. Так любит называть нас пресса. Моя область — изотопы.

Изотопы? Имеют ли изотопы какое-то отношение к изготовлению бомбы? Вероятно. В таком случае он из этих ученых. И при этом, судя по выражению лица, совестливый, бедняга. Она часто сожалела, что у нее нет способностей к науке. Мир чистого разума куда проще и безыскуснее, чем ее собственная сфера деятельности, — так ей всегда казалось. Но сейчас, глядя на Джорджа, писательница поняла, что это было неверное суждение. «Затравленный» — вот верное слово. Хельзингер затравленный человек.

Прозвенел гонг, заставив всех встрепенуться. За ним последовал настойчивый голос Бенедетты, безапелляционный тон которого был весьма красноречив, пускай даже слова были и непонятны.

— Кажется, обед, — выдавил улыбку ученый.

<p>5</p>

С «Виллы Данте» был виден маленький городок Сан-Сильвестро. Черепичные крыши живописно пестрели за древними стенами, расчертившими склон холма. Над домами возвышались остатки крепости, громадной и суровой.

— Давай прогуляемся — посмотрим, что это за городок, — предложила Воэн Джессике, когда утром они спустились к завтраку.

— Ладно. На машине или пешком?

— О, пешком, конечно. Мне хочется размять ноги.

— Да, но не станет ли тебе хуже от такой разминки?

— Все будет нормально, не так уж я и кашляю.

— Лгунья. Я слышала, как ты дохала всю ночь.

Делия втайне почувствовала облегчение, когда Марджори и Джордж отказались от приглашения присоединиться к прогулке — приглашения, побудившего Джессику состроить испуганную гримасу за их спинами.

— Я сегодня собралась обследовать сад, — поделилась планами Марджори. — А как вы, Джордж?

Физик помедлил в нерешительности, и у Делии появилось ощущение, что единственное, чего он хочет, — побыть в одиночестве.

— Я бы тоже осмотрел сады, — вежливо ответствовал он.

Был почти полдень, когда подруги тронулись в путь. Сначала сонаследники довольно долго просидели за столом, а потом Делии захотелось погладить юбку, смявшуюся в чемодане. Утюг оказался электрический, но «с секретом», а потом стало жаль уходить, не попив с остальными кофе, который нехотя вынесла на террасу недовольная Бенедетта, которая явно полагала, что питие кофе среди дня нарушает распорядок.

Сначала было трудновато шагать по каменистой тропе, выводившей к дороге.

— Лучше бы сандалии надела, — посетовала Воэн, останавливаясь в третий раз, чтобы вытрясти из туфель мелкие камешки. — Посмотри на мои пальцы — все белые от пыли. — Она изогнула ступню и наклонилась, чтобы сдуть пыль с ногтей, выкрашенных в сверкающе-алый цвет. В колышущейся зеленой юбке и красном топе она представляла собой колоритную фигуру, особенно рядом с Джессикой, одетой в белые «капри» и кремовую блузку.

Мелдон расстегнула пуговицы на запястьях и закатала рукава.

— Пускай сейчас всего лишь апрель и вот-вот пойдет снег — или что там бывает в это время в Италии, — но, на мой вкус, жарко.

— Да, тепло, и ты только понюхай, как пахнет воздух. Соснами, и морем, и не знаю чем еще, но просто божественно. И прислушайся: кажется, кукушка.

— Вестница весны.

— Весна здесь и так уже наступила, так что скорее не вестница, а жрица, как ты считаешь?

Они обогнули изгиб дороги, и перед их глазами на фоне безоблачного неба снова возник город.

— Прямо как на картинке, — восхитилась Делия. — Словно попал в сказку. Я всегда думала, что итальянские художники выдумывают свои пейзажи, но вот он, этот пейзаж, повсюду вокруг нас.

Англичанки миновали оливковую рощу и вышли на дорогу, по качеству не намного лучше тропы, всю изрытую ямками. Немолодая согбенная женщина, ведя нагруженного осла, прошла им навстречу; сморщенное лицо растянулось в беззубой улыбке, когда Делия приветствовала ее дружеским «Bonn giorno».

— А ведь ей наверняка всего лет сорок, — заметила Джессика, остановившись посреди дороги и глядя вслед женщине и ослику.

— Или все восемьдесят, — отозвалась Делия.

Подруги достигли цели, и дорога впереди круто поднималась к каменной арке ворот. Внутри, за стеной, узкая улочка была вымощена большими гладкими камнями и, после яркого солнца снаружи, казалась темной и даже немного зловещей, с нависающими по обеим сторонам зданиями.

Сзади прозвучал рожок. Путешественницы отскочили в сторону, и мимо промчалась смеющаяся девушка на мотороллере, за спиной которой примостился маленький мальчик.

Ha протянутых через улицу веревках полоскалось на ветру белье: простыни, нижние юбки и еще какие-то диковинные предметы. На пороге одного из домов худющая, кожа да кости, собака остервенело выгрызала блох из шерсти, а тощая полосатая кошка юркнула в узкую щель между коричневыми ставнями.

Улица, изгибаясь, уходила вверх и наконец вывела спутниц на маленькую площадь, совершенно пустую, если не считать пары-тройки голубей, рассевшихся вокруг круглой мраморной чаши в одном из ее углов.

— Это мог быть фонтан. — Джессика осмотрела мраморную чашу. — Только воды нет.

Делия обвела взглядом закрытые ставнями фасады. Ни души, никаких признаков жизни. И хотя на выцветшей вывеске значилось «Бар», ставня под вывеской была закрыта. Может, здесь никто и не живет? А как же та девушка на мотороллере? Не было слышно ни голосов, ни смеха, ни эха шагов. Кругом одно лишь безмолвие. Весьма походило на оперную декорацию в тот момент, когда занавес только-только поднялся и вот сейчас на площадь высыплют люди — будут болтать, прогуливаться, собьются в маленькие группы…

— Вес это выглядит пугающе замкнутым, — нахмурилась Джессика.

— Глупые мы с тобой — не надо было так долго околачиваться на вилле, сейчас все закрыто на сиесту. Не оживет часов до четырех-пяти; итальянцы любят устраивать долгий перерыв во время дневной жары.

— Может, пойдем пока посмотрим крепость?

Они поднялись по длинному ряду ступеней, который привел их под сводчатые арки каких-то построек, а потом — на другую пустынную площадь у подножия крепости.

Задрав голову, Делия увидела далеко в вышине квадратную зубчатую башню.

— Не думаю, чтобы местные жители были в хороших отношениях с соседями, — заметила она и, протянув руку, дотронулась до стены с грубой кладкой — тут и там выступали камни. — Посмотри на эти огромные железные кольца и держатели для факелов. Только представь себе картину жаркой ночью: кони, придворные, факелы… Настоящая сиена из итальянской оперы.

— Я разочарована, — буркнула Джессика, когда подруги шли обратно по пустынным улицам. — Воображала себе город, кипящий жизнью, горы фруктов и зелени, повсюду оживленная итальянская речь и жестикуляция.

— В другой раз. Боюсь, придется тебе довольствоваться Джорджем и Марджори. А я не могу сказать, что это оживленная парочка.

— Да уж! Марджори зануда и злюка, ну а Джордж — типичный университетский сухарь. Жаль только, что его явно что-то сильно терзает.

— Неустойчивый изотоп, я полагаю, — беспечно отозвалась Делия. — Будем надеяться, что сады оказали на него умиротворяющее действие.

<p>6</p>

Писательница и физик вышли под колоннаду и двинулись вниз по ступенькам в открытую часть парка — туда, где когда-то был цветник. Воздух был теплым и полнился ароматом сосновой хвои, кипарисов и живой изгороди с легкой, но ощутимой примесью моря.

Свифт понимала, что ученый с большей охотой побыл бы наедине, но решила, что в компании ему будит лучше. И сама чувствовала себя не в своей тарелке этим утром, потому что плохо спала ночью, а Джордж, судя по его виду, тоже не слишком хорошо выспался — под глазами залегли темные тени, а на лице держалось напряженное, вымученное выражение.

— Вы страдаете бессонницей? — спросила писательница, когда они шли между извилистыми низкими рядами живой изгороди, верхушки которой, в недалеком прошлом ровные и плоские, сделались теперь клочковатыми из-за пробившихся побегов и разросшихся сорняков.

Джордж ответил не сразу.

— У вас привычка задавать вопросы, основанные на информации, которой вы не можете располагать. Это только догадки или вы исключительно хороший физиономист? Хотите произвести впечатление в надежде, что люди запомнят только ваши удачные гадания?

— Я не гадаю. У вас усталый вид. Это нелегко скрыть. Сама тоже сплю очень плохо, и поэтому узнаю подобные признаки и других. Вот и все. — Что было правдой лишь отчасти, и, конечно, правда относилась только к его недосыпанию, а не к тому, каким образом она определяет — да нет, просто знает! — что спутник провел столь же мучительные часы без сна, как и она сама.

— Мне теперь не требуется так много спать, как раньше, когда я был моложе.

— Как вам удалось выкроить время у своих изотопов? Или же не удалось и вы беспокоитесь о том, чтобы поскорее вернуться в Кембридж, в свою лабораторию?

— Это обычное дело. В научно-преподавательской среде принято получать длительные отпуска, чтобы обдумать и спланировать новый этап работы.

Голос Хельзингера стал напряженным, как и его плечи; она явно затронула деликатную тему. Марджори подумала, что лучше бы у нее не было столь настойчивой и безжалостной потребности знать о людях больше. Но, увы, она была.

— Творческий отпуск, вы имеете в виду? По вашей просьбе или вам навязанный?

Джордж остановился, раздраженный этой бесцеремонностью.

— Марджори, прогулка в саду может быть приятной, но подвергаться допросу…

— Хорошо, я не стану любопытничать насчет вашей бессонницы и вашей работы. По крайней мере, у вас есть работа, к которой можно вернуться.

— А у вас нет?

— Нет.

— А кем вы работаете?

Можно подумать, его хоть в малейшей степени это интересует, подумала Свифт — впрочем, без обиды.

— О, так, ничего важного. Не то что наука. — Затем перевела разговор на другую тему: — Должно быть, это стоящее занятие — быть певицей, как Делия. Интересно знать, успешна ли она в карьере?

— Думаю, да — судя по тому, как держится, и по тому, что говорит о ее карьере Джессика.

— Держится! Всякий может держаться, а оценка подруги не многого стоит в большом мире, где критики и собратья-профессионалы так и ждут возможности, чтобы вцепиться в счастливца.

— Невозможно судить, пока не услышим, как она поет.

— А тогда вы определите?

— Да. Музыка — моя величайшая услада, за пределами работы. Мне довелось слышать множество музыкантов различного качества, и не трудно будет определить, в ком есть это божественное «нечто». А вы любите музыку?

— Было время, когда я ходила слушать концерты в обеденный перерыв, если удавалось. И еще — в Уигмор-Холл. Я очень люблю Моцарта, могу его слушать часами. Но среди моих интересов также есть и то, что вы сочли бы вульгарщиной. Песни Поэла Коуарда и зажигательные хоровые припевы из мюзиклов — это больше мне по вкусу.

Они вышли за пределы упорядоченного английского парка и сейчас спускались по широкой лестнице, ведущей в оливковую рощу. Пение птиц здесь было поистине ликующим и почему-то звучало гораздо громче, чем привыкла Марджори.

— Почему они поют так громко?

— Птицы? Потому что нет шума, в котором могло бы потонуть их пение. Ни уличного движения, ни голосов.

— Только отдаленный ропот моря.

— Ропот? Не слышу никакого ропота, и море было очень спокойно сегодня утром. Я спустился на пляж, как раз когда всходило солнце.

— Шум моря у меня в голове. А в Англии море всегда ропщет или разбивается о скалы, то наступает, то отступает. Это беспокойное море. А у Средиземного нет приливов.

— Есть, но только очень слабые, всего на несколько футов. И его раздирают жестокие шторма.

— Да, я слышала, что его дно усеяно тысячами и тысячами обломков кораблей. Вся история Европы там, внизу. — Ее мысли унеслись к зеленым глубинам. — Финикийские ладьи, и триремы,[22] и римские военные корабли, и пиратские суда, и величественные галеоны. Черепа, и сундуки, и пушки, и амфоры, и ларцы с золотом и драгоценностями — все великолепие цивилизаций, погребенное в соленой пучине.

— Если мне будет позволено высказать догадку, — промолвил Джордж, бросив на Свифт оценивающий взгляд, — я сказал бы, что вы зарабатывали себе на жизнь с помощью слов и воображения.

— О нет, — поспешила возразить сочинительница. — Я вообще не зарабатываю себе на жизнь; я же вам сказала — у меня нет работы. — Писательница остановилась, чтобы повнимательнее рассмотреть сучковатые стволы. — По-моему, это оливы. Мне кажется, деревья в очень запущенном состоянии. Поскольку они посвящены богине Афине, я бы подумала, что неразумно их не холить.

— Дорогая моя Марджори…

— Сейчас вы собираетесь сказать что-то покровительственное. Всегда так бывает, когда мужчины начинают фразу со слов «Дорогая моя Марджори». Не думаю, что у вас есть какое-то особое отношение к Афине, хотя, если подумать, она ведь богиня войны.

— С какой стати богиня войны должна иметь ко мне какое-то отношение? Я не военный и никогда им не был.

— Нет, но вы производите орудия войны.

— Ничего я не произвожу.

— Ну, производили же когда-то, не так ли? Разве не этим занимаются физики-ядерщики?

— Хорошо бы вы не заводили все время эту волынку насчет того, что я ученый-ядерщик. Я физик, а физики разгадывают тайны Вселенной. Нет, не тайны, а законы мироздания.

— Я-то как раз думала, что все эти частицы плохо подчиняются законам. А Афина и ей подобные — точно такие же тайны Вселенной, как атомы, изотопы и прочее.

Когда же в ней появилось это непреодолимое желание дразнить, раздражать, донимать и подначивать? Раньше такого не наблюдалось. В прежней своей жизни она была терпеливой, но сейчас ее так и подмывало ловить людей на слове, припирать к стенке. Хотелось понять их и, что того хуже, заставить понять самих себя. Вдруг нахлынула волна тоски. Перед ней опять вставал все тот же мучительный вопрос: что проку в жизни для нее самой, для других? Вот исключительно милый, дружелюбный человек, явно страдающий от какого-то нервного напряжения — это прямо-таки было на нем написано! — и вот она, которая подкалывает, уязвляет его, словно это какой-то предмет для душевного препарирования.

— Извините. Язык мой — враг мой.

— Это так. Неудивительно, что у вас нет работы. Могу представить, что вашим коллегам очень нелегко работать с вами бок о бок.

Удар пришелся в цель, но она сама виновата.

— В современном мире нас обязывают, если хотим зарабатывать на жизнь, трудиться в коллективе, — поморщилась Марджори. — Для некоторых людей это очень трудно.

Ее не удивило и не расстроило, когда Джордж сказал, что собирается выкурить трубку.

— У нас еще будет время осмотреть остальную часть сада, хотя, судя по всему, там одно лишь запустение.

Свифт смотрела, как он пробирается по крутой извилистой тропинке, которая спускалась к той самой уединенной бухточке, о которой Делия сказала: «Божественный маленький пляж, с валунами и поразительно чистой водой. Мы пошлепали по ней босыми ногами».

По лицу Джессики тогда было видно, что она не хочет, чтобы Делия рассказывала про бухту. Но ведь все они, как прекрасно известно, находятся здесь на равных условиях. Почему же ей или Джорджу заповедано наслаждаться пляжем, как Делии с Джессикой? И если они его обнаружили, то почему бы ей и Хельзингеру точно так же не открыть его для себя? Но в этом была вся Мелдон. Собака на сене. Считалось, что война выметет всю дрянь и мелочность в людях и в «чудном новом мире» послевоенной Англии не останется общественных классов, не будет деления на «мы» и «они».

Какая чушь! Пять или шесть лет войны и еще несколько лет правления угрюмого социалистического премьер-министра и аскетичного министра финансов не могли зачеркнуть долгие века феодализма. Джессика принадлежит к высшим классам, явно и безоговорочно. И пока живет и дышит, будет презирать такую женщину, как Марджори, которая не родилась под счастливой звездой. Скорее в капусте, усмехнулась она. Ее отец был огородником…

Вот так и получилось, что именно писательница, в одиночку отправившись на разведку, обнаружила участок с заброшенным каскадом фонтанов, с замечательными скульптурами и пустыми каменными желобами, с причудливыми извивами и поворотами и удивительными мифологическими каменными фигурами.

Расставшись с Джорджем, она обогнула виллу, держа путь к той части сада за домом, которая взбиралась по склону горы. Послушно следуя по широкой заросшей тропе, писательница пришла к увитой зеленью стене с уходящими вдоль нее вверх правильными каменными ступеньками. Когда-то это, видимо, был фонтан с низким полукруглым каменным бортиком вокруг чаши и установленными вдоль стены скульптурными головами, классическими, судя по виду.

Свифт поднялась по ступенькам и наверху обнаружила покрытую выбоинами мраморную балюстраду, с которой открывался вид на пустой резервуар внизу. Когда-то здесь, очевидно, было изобилие воды. Откуда же она бралась, чтобы поддерживать работу этих фонтанов, да еще того, что перед домом, в форме трилистника, с заросшими плющом центральными фигурами?

Писательница обернулась и посмотрела вверх, на склон горы. Она увидела грубую кладку, что-то вроде грота, с двумя склонившимися по обеим сторонам фигурами, которые возвышались над другим бассейном, пониже грота. Очевидно, весь комплекс представлял собой водопад, где вода текла по каменной поверхности и с плеском низвергалась в бассейн, а затем попадала в нижний фонтан. Изогнутые лестницы, по одной с каждой стороны стены, привели сочинительницу еще выше, и там обнаружился резной орнаментальный каменный желоб, спускающийся с горы длинными уступами. Марджори провела рукой по массивным изгибам и закруглениям и постаралась представить, как все это выглядело с водой, изливающейся в нижние фонтаны.

Кто устроил этот каскад? Искусные мастеровые — да, но кто заказал им работу? Кто-то богатый, создававший этот сад, полный водяных чудес, чтобы поразить друзей. Кардинал, приезжавший сюда на лето, привозя с собой интригу?.. Воображению предстали женщины в платьях с длинным шлейфом, смеющиеся, двигающиеся с легкостью и грацией; мужчины в разноцветных трико… Потом — более темные силуэты… мрачные фигуры, прячущие при себе яд или стилет, изготовившиеся к скорой и незаметной расправе… Шелест одеяний смешивался с чьим-то шепотом — вся страсть и развращенность Ренессанса.

Свифт резко очнулась. Возвращение к реальности было болезненным — словно ее окатили ушатом холодной воды. Вокруг опять оказался осыпающийся почерневший камень, безжизненные фонтаны, атмосфера запустения и грустное осознание, что те яркие времена ушли безвозвратно.

Марджори испытала искушение приберечь открытые красоты для себя, но это означало бы уподобиться эгоистичной Джессике, а кроме того, ей хотелось, чтобы и другие разделили с ней это удовольствие.

<p>7</p>

После ленча Делия почувствовала беспокойство и захотела побыть одна. Компаньонов она оставила на террасе: Джессика с головой ушла в кипу журналов «Вог» двадцатилетней давности, которые обнаружила в своей комнате; Джордж и Марджори вяло дискутировали по поводу латинскою названия какого-то совершенно неинтересного кустарника с мелкими белыми цветам и, растущего у балюстрады.

Сама не зная, что делает и куда идет, Воэн брела к неухоженному травянистому откосу с одной стороны дома, который переходил в заросшую дикую местность. При ее жажде уединения заросшие тропинки и сень деревьев подходили как нельзя лучше. Марджори рассказала им за ленчем об обнаруженных ею статуях и фонтанах, но у Делии не было желания на них смотреть. Что толку любоваться на фонтан, если в нем не шумит вода?

Но теперь угрюмый сумрак под деревьями начал действовать на нее угнетающе. Весь день она чувствовала меланхолию. Солнце, синее небо и море на какое-то время взбодрили ее, но, по сути, ничего не изменилось: проблемы, которые мучили ее в Англии, перебрались сюда вместе с ней. По опыту, единственным способом отвлечься от страхов и жизненных невзгод была для нее работа. Музыка всегда проливала целительный бальзам на душу, но сейчас Делия не могла петь, музыку послушать негде, а рояль оставался безнадежно расстроен, как и она сама.

«Возьми себя в руки, — сказала Воэн себе. — Кашель пройдет, ты снова сможешь находить радость в пении и в пении забывать ноющую боль о Тео». Она решила, что переедет по возвращении, подыщет себе другую квартиру, выбросит старую одежду, выпихнет себя опять в водоворот жизни.

Легко мечтать, когда находишься здесь, в Италии, в этих ничейных владениях. А стоит вернуться в старый добрый Лондон — и все пойдет по-старому, порыв к преображению угаснет. Говорят, существуют только две вещи, которые могут радикально тебя изменить, — нервный срыв и влюбленность.

Ну, нервного срыва ей не надо, благодарим покорно. Одна невротичка в лице матери в семье уже есть — вполне достаточно, а кроме того, как возликовал бы отец, если бы оказалось, что та жизнь, которую Делия себе выбрала, оказалась ей не по плечу. А что до влюбленности, то это она уже испробовала, и принесла ей эта любовь несколько недель быстротечной радости, а потом — месяцы, даже годы страданий.

Воэн знала, что в ней раньше была внутренняя сила и стойкость, почему же они ее покинули?

Болезнь и истощение после болезни — вот и вся причина. Нужно как можно лучше использовать здешнее тепло и сухой воздух, чтобы восстановить силы и вернуться готовой к бою. Мысли перенеслись к летнему музыкальному сезону; ей придется усердно потрудиться, чтобы подготовиться к Плайндборнскому оперному фестивалю, не говоря уже о Зальцбургском.

Если только Роджер не вычеркнет ее из числа своих подопечных, не отдаст ее роли какой-нибудь другой перспективной исполнительнице. Способен ли импресарио на такое?

Конечно, нет — не поговорив с ней предварительно! А она лишила его такой возможности, сбежав в Италию и не оставив адреса, куда отсылать корреспонденцию. Пожалуй, лучше будет все-таки ему написать — сообщить, что поехала поправить здоровье, окончательно избавиться от кашля. Напишет, что прилежно работает, что, возможно, съездит к Андреосси в Милан, чтобы взять несколько уроков дыхательных упражнений. Это успокоит агента на время ее отсутствия.

Певица шла дальше, не замечая ничего вокруг, пока вдруг с изумлением не наткнулась на Марджори, сидящую на маленьком, свободном от растительности месте, окруженном густыми деревьями.

— Взгляните. Это храм. — Свифт поднялась с того места, где сидела, и это оказались низкие ступени, окружающие цоколь круглого строения и ведущие к трем простым обветшалым колоннам, которые поддерживали купол. — Храм любви.

Черт бы побрал эту женщину! Надо было ей здесь оказаться, когда Делии хотелось побыть одной!

— Почему именно любви? Не слишком ли фантастическая версия?

— Загляните под купол, — с обидой возразила Марджори. — Краска потускнела, но можно разглядеть Венеру и Марса. Если на храме изображена Венера — значит, он посвящен ей. Стало быть, храм любви.

— Почему же не храм войны, коль скоро там Марс?

— Я всегда предпочту любовь войне, а вы нет? А Марс, конечно, был законченный безумец; кому пришло бы в голову возводить в этом саду храм в его честь? Ладно, поскольку вас тяготит мое общество, я удаляюсь.

Марс. Законченный безумец Марс. Брат Делии Босуэлл, вероятно, родился под знаком Марса. Покраснеть от ярости… Красный — цвет войны… Красный — цвет крови. Она вспомнила, как Босуэлл в 1939 году был воодушевлен перспективой близкой войны.

— Испания была только разминкой, а это — то, что надо. Теперь мы повеселимся!

«Повеселимся!» Лишь человек с извращенным умом и больной душой — если таковая у Босуэлла вообще имелась — мог так жаждать войны. А когда война началась и он облачился в офицерскую форму, то оказался в своей стихии.

— Люблю убивать, — бросил как-то он.

Еще одно яркое воспоминание пришло на ум. Воскресный ленч. Ее, еще маленькую, отпустили вниз из детской поесть за одним столом со старшими. Она с недетской серьезностью смотрит на сидящую по другую сторону блестящего стола мать, молчаливую и погруженную в себя.

— Почему брата зовут Босуэлл? Странное имя.

Как ни была она мала, но почувствовала внезапно нависшую в комнате напряженность. Наконец, довольно неестественным, выспренным тоном, мать ответила:

— Это моя девичья фамилия, Делия. Поскольку это также и мужское имя, я… мы… решили дать его твоему брату. А теперь ешь свои овощи, и я не хочу больше слышать от тебя ни одного слова.

Еще одна сцена, в конце летних каникул. Няня сидит, удобно устроившись перед камином, — штопая что-то.

— Босуэлл скоро уезжает обратно в школу. Ты будешь по нему скучать?

— Не буду. Я его ненавижу! Хорошо бы он уехал навсегда!

Эта вспышка привела к тому, что ей вымыли рот с мылом, на ужин она получила только хлеб и воду, а спать ее отправили на час раньше.

Тем не менее, это была правда. Она всегда, всю жизнь боялась и ненавидела Босуэлла.

Никто, похоже, этого не замечал, хотя сейчас, оглядываясь назад, Делия подозревала, что отец абсолютно ясно видел истинное лицо своего сына, скрытое под лоском хороших манер и умения нравиться. Возможно, даже мать понимала это, но Босуэлл был ее любимчиком, ее золотым мальчиком, ее бесценным сокровищем. Если мать и признавалась себе в этом, то, наверное, лишь наедине с собой, в укромные ночные часы. Делия подозревала, что мать так до конца и не верила, что Босуэлл был именно тем, чем был.

Однокашниц Воэн брат очаровал, однажды заявившись на какое-то школьное мероприятие — кажется, на заключительный концерт по случаю окончания семестра; заехал по пути, возвращаясь в Солтфорд-Холл.

— Он красивый, — говорили ее подружки. — И такой обаятельный. Как тебе повезло, что у тебя такой брат!

Девочки напрашивались на приглашение, но Делия одну только Джессику приглашала погостить в Солтфорд-Холле, а подруга, как и она, сразу прониклась к Босуэллу абсолютной неприязнью.

— Извини, Делия: он, конечно, твой брат и все такое, но я его не выношу и не верю ему.

— Я тоже.

Обе прилагали все усилия, чтобы держаться от него подальше. Впрочем, Делия знала, что Босуэлл и не пытается практиковать свои гнусные штучки на Джессике. Он был слишком умен, чтобы гадить там, где живет.

В сумраке, царящем под сенью храма, оказалось трудно разглядеть, что находится на потолке, но когда глаза Воэн приспособились к полумраку, она увидела, что там действительно имеется изображение обнаженной женщины, с напускной стыдливостью взирающей на плотно сбитого мужчину в бархате и доспехах. Как могла Марджори уверенно утверждать, что это именно Венера и Марс? Затем Делия разглядела фигурку жирного купидона, парящего над головой богини. Купидона с шаловливо-порочным выражением на розовом лице, прилаживающего золотую стрелу к витиеватому луку.

Конечно, если ты богиня любви, тебе стоит лишь поманить пальцем — и готово: даже могущественный Марс падет к твоим ногам. Уж конечно, Венера была не такая дура, чтобы любить какого-нибудь мужчину больше, чем он ее. Счастливая старушка Венера!

Тот, кто любит, подставляет другую щеку. К черту, не станет она думать о Тео, особенно здесь, в этом, как выразилась Марджори, храме любви. Это было бы прямо как из слащавого любовного романа.

— Что с вами? Вам нехорошо? — Слова донеслись неожиданно, словно издалека. Делия моргнула и только сейчас поняла, что глаза ее полны слез. Она отерла их тыльной стороной ладони и встала.

На нее внимательно и с озадаченным участием смотрел Джордж.

— Простите, если вмешиваюсь. Я понимаю, внезапная печаль, какая-то потеря…

— Нет, не извиняйтесь. Никакой потери — по крайней мере, в том смысле, что вы подразумеваете. Просто неприятное воспоминание, заставшее меня врасплох.

Его лицо выражало сочувствие.

— Знаете, если бы вы сумели заменить грустное воспоминание другим, из счастливых времен, то почувствовали бы себя лучше.

— Если бы только человек мог распоряжаться воспоминаниями по своему усмотрению.

— Вы выглядите расстроенной. Обопритесь на меня. — Ученый подал руку. — Джессика сказала нам, что вы были нездоровы. Что-то с легкими. А знаете, человек действительно может управлять воспоминаниями. Меня научила этому мать, когда я был еще ребенком, а потом, знаете ли, я воспитывался у иезуитов, а они очень много уделяют внимания тому, что нужно и чего не нужно позволять своим мыслям. Иезуитский ум никогда не позволяет себе блуждать бесконтрольно.

— Иезуиты, — повторила Делия и почувствовала, что смеется. — Простите, просто у моего отца пунктик насчет иезуитов; он рассуждает о них как о каком-то особо зловредном виде черных тараканов — беспардонных и вредоносных. Папа читает много исторической литературы и… Извините. Это было невежливо с моей стороны.

— Вовсе нет. Я не иезуит; просто они передали мне бесценный дар — научили искусству думать, за что всегда буду им благодарен. Тем не менее — и прошу заранее меня простить, ибо советы постороннего редко бывают ко двору — и для нашего духа, и для здоровья опасно позволять мыслям и воспоминаниям бесконтрольно блуждать, превращая человека в свою игрушку.

— Нет же, вовсе не постороннего, — возразила Делия. — В нынешних обстоятельствах мы должны быть друзьями. И я этому рада. Во всяком случае, в отношении вас.

— Думаю, скоро вы поймете, что ершистая и неуживчивая Марджори — личность чрезвычайно интересная.

— Так значит, собственные мысли и воспоминания вы держите под контролем?

— К сожалению, нет. Я стараюсь, и иногда это удается, но когда жизнь человека совершает определенный поворот и происходят определенные вещи, тогда непоправимость совершенного может вытесняться в воспоминания, нравится это человеку или нет.

— Значит, иезуитское воспитание могло бы и не спасти меня от того, что крутится в голове?

— Иезуитское воспитание? Для вас? Это невозможно, но вижу, что вы просто пошутили.

— А вы не пробовали пойти на исповедь и покаяться? Вам отпустят грехи, и все в порядке.

— Я не совершил никакого греха, в котором можно было бы покаяться перед священником. Пожалуй, современные грехи лежат вне сферы охвата церкви. Да я и не был там уже много лет.

— Вы верите в то, что после смерти вас будут судить и сошлют в ад либо вознесут на небо?

— Это детские представления — ад, рай. Если ты хороший — вот тебе розовое облако; няня сказала, что ты плохой, — получай адское пламя и чертей с вилами. Кроме того, вы забываете о чистилище, где душа может освободиться от грехов.

— Все души от всех грехов? Душа Гитлера, например? Я и думать не хочу, что он мог попасть в чистилище; ему любого адского огня мало! Нет у меня к нему никакого чувства всепрощения, уж извините!

— У меня тоже.

<p>8</p>

— Мне наплевать, что говорит Бенедетта, — заявила Делия, когда, застав Джессику праздно валяющейся в шезлонге, потащила с собой наверх переодеваться. — Я положительно считаю, что жарко, и намерена искупаться.

— А что она говорит?

— Ну, я уловила только в общих чертах: у меня сведет пальцы ног, начнется воспаление легких, и никакое заступничество святых не сможет меня спасти.

— Ты все выдумываешь. Она, наверно, просто спрашивала, что подать нам на обед, вот и все.

— Разве Бенедетта когда-нибудь спрашивает? Нет, пророчила бедствия, я уверена.

— А как ты думаешь, здесь нет акул, или гигантских медуз, или коварных течений, которые могут утащить тебя на скалы? В конце концов, — прибавила практичная Джессика, — нам ничего не известно о здешнем море.

— О, ерунда, — отмахнулась Делия, доставая купальный костюм. — Там закрытая бухточка. Я не собираюсь плыть до горизонта или позволять, чтобы меня унесло на какие-то скалы. Просто поплескаюсь на мелководье, в божественно прозрачной воде. Пойдем, не будь занудой. Надевай купальник. Я велела тебе взять его с собой.

— Посмотри, во что ты превратила ящик комода, — упрекнула Мелдон. — В твои годы пора уже бросить привычку устраивать такой кавардак, если что-то ищешь. А одежда? Смотри, как ты разбросала ее по всей комнате. — Говоря это, она легко и проворно собирала и складывала вещи. — В прошлом году я плавала в Северном море в жаркий августовский день. — Джессика задвинула ящик на место и через плечо посмотрела на подругу. — Эти вещи грязные? Я отнесу их в ванную.

Делию не интересовали прачечные проблемы.

— В Северном море? Знаем мы, что такое Северное море, будь то в августе или еще когда. Достаточно только встать на берегу к нему лицом, чтобы продрогнуть до костей и получить мигрень от пронизывающего ветра. Здесь все совсем по-другому: тихая прозрачная вода и нагретые солнцем камни, к которым можно прислониться.

Джессика сходила к себе за купальником, взяла из ванной комнаты полотенце и вернулась в комнату Воэн. Та стояла на балконе, вглядываясь куда-то вдаль.

— Что ты там делаешь?

— Смотрю, свободен ли берег. Я не возражаю, чтобы Джордж окунулся вместе с нами, но будь я проклята, если потерплю, чтобы Марджори плескалась у меня под боком, бормоча всякую всячину, которую я ни в малейшей степени не хочу слушать.

— Что до этого, ты в полной безопасности — я видела, как она отправилась куда-то за ворота, неся с собой нечто вроде дневника.

Встретившийся подругам внизу Джордж удивленно вздернул брови, увидев их с полотенцами под мышкой:

— Вы решились искупаться?

— Идемте с нами. Почему бы и вам не рискнуть? — позвала Джессика.

— Нет, я лучше останусь. Хочу сперва послушать, что вы скажете. Да и на тот случай, чтобы организовать спасательную экспедицию, если потребуется.

— А чем вы собираетесь заняться? — спросила Делия.

— Я намерен провести часок в библиотеке, порыться в книгах. Надеюсь, покойная Беатриче Маласпина являлась поклонницей Джейн Остен, — задумчиво проговорил ученый. — Посидеть на террасе с романом мисс Остен было бы весьма приятно.

— О, я однажды пыталась читать какую-то ее книгу, — высказалась Мелдон. — Женская чепуха, романтические бредни. Почему вам хочется это читать?

Джордж был шокирован.

— Святые небеса, разве вам не было смешно?

— Смешно?! А что там смешного?

Хельзингер только покачал головой и вежливо проводил женщин до дверей на террасу, а потом вернулся обратно в дом.

— Ты себя дискредитировала — теперь все будут думать, что у тебя нет чувства юмора. Но я-то знаю, что есть.

— Было когда-то, — задумчиво и печально произнесла Джессика. — Только, похоже, я все растратила на брак с Ричи.

Оказавшись на пляже, она опять засомневалась, и в результате Делия пошла купаться одна. Плавала, ныряла и вновь появлялась на поверхности, распущенные волосы струились по спине. Подруга наблюдала за ней, стоя у кромки воды; у босых ног ласково плескались маленькие волны. Мелдон стояла и думала, что Делия похожа на резвящуюся нимфу.

— Ну и как?

— Не то чтобы очень тепло, но лучше, чем в Скарборо. Давай иди сюда: здесь маленькие рыбки, вода прозрачная, все дно просматривается. Жаль, что нет маски с трубкой.

Джессика села на расстеленное полотенце, уткнув подбородок в колени и обхватив ноги руками. Может, Делия права? Может, и правда ее супружество с Ричи убило в ней чувство юмора? Нет, вероятно, оно исчезло еще раньше, а иначе как она вообще согласилась за него выйти? Это была заведомо нелепая затея — сделаться миссис Мелдон, но почему-то она тогда ничуть не потешалась. А жаль, лучше было бы ей посмеяться.

Джессика приняла от Ричарда Мелдона предложение руки и сердца два года после того, как ее старший брат Тео обвенчался с сестрой Делии Фелисити в часовне Гардз-Чепл. Ричи посватался во время свадебного торжества в «Ритце», в такое время, когда жизнь казалась ей особенно бесцветной и бесперспективной, и в некий момент умственного затмения она ответила «да».

В тот момент они лежали в постели, и элегантный наряд Джессики скомканной грудой валялся на полу, рядом с кроватью, тогда как «визитка» Ричи и брюки в полоску, напротив, аккуратно висели на вешалке.

— Нам не снять здесь номер, — перед этим сказала Джессика, когда Мелдон шепнул ей на ухо о своих нескромных желаниях. — Слишком респектабельное место.

— Так случилось, что номер у меня уже снят. Дело в том, что я здесь остановился.

— Тебе не позволят привести в номер женщину.

— Никто не заметит. В это время суток не так много персонала. Пока я буду брать ключ, ты беги наверх. Никто тебя ни о чем не спросит.

От Мелдона пахло лошадьми и гормонами.

— Почему от тебя пахнет лошадью?

— Я ездил верхом сегодня утром.

— А ты не мылся, перед тем как облачиться в этот пингвиний костюм?

— Не было времени. Я принимал ванну утром. Ты заявляешь жалобу?

— Нет, просто любопытствую.

Тем не менее, он воспринял это как критику, отодвинулся и закурил.

— Ты не хочешь и мне предложить?

Ричи бросил ей пачку на другой конец кровати. Она вынула сигарету, потом склонилась к нему, чтобы прикурить.

— Мне нравится, как ты пахнешь, — соврала Джессика. — Мужественно.

Вот тут он и сказал — мол, почему бы им не пожениться?

— Мне на данном этапе карьеры необходимо жениться. На подходящей женщине, которая знает, как вести себя в обществе. Ты идеально подходишь. В тебе уйма класса и шика и безупречное семейное происхождение. Прибавь сюда мои деньги — и мы с тобой можем достигнуть самых вершин.

— Вершин чего?

— Политической лестницы. Послушай, есть ли лучшие перспективы у дочери семейства, живущего в рассыпающемся особняке, без гроша за душой?

— Ты меня любишь?

— Ну конечно, люблю, — произнес он почти раздраженно. — Разве я только что не доказал?

Нет, ответила про себя Джессика, но какое это имело значение?

Объявление об их помолвке украсило заголовки газет: прелестная белокурая дочь сельского помещика сэра Эдварда Рэдли выходит за бывшего военного летчика-аса, ныне молодого члена парламента. Репортеры не оставляли ее в покое — что вместе с Ричи, что без него. Вот она садится в его машину и выходит; вот взбегает на крыльцо его дома; вот катается с женихом верхом в парке; вот она на его яхте в Каусе и на бечевнике[23] в Хенли, а вот Мелдон, одетый в синие цвета клуба «Леандр», ведет свою лошадь в ограду для победителей на скачках на ипподроме в Аскоте, а сама Джессика рядом, в экстравагантной шляпе неимоверных размеров, выглядит более усталой, чем взмыленная кобыла. Весь этот неизбежный и изнурительный цикл.

Каждый день, просыпаясь, она думала: «Сегодня я положу этому конец».

И каждый день, ложась спать по-прежнему невестой, говорила подушке, что завтра уж точно вернет Ричи кольцо со смехотворно огромным бриллиантом, подаренное при помолвке.

Она повезла жениха с собой погостить в семье Делии, и это не имело успеха. Мелдон, конечно, был вежлив и обходителен, но, прокрадываясь в ее комнату в предрассветные часы, исходил недовольством.

— Почему лорд Солтфорд меня не любит? Меня все любят.

— Просто уж он такой.

— А леди Солтфорд — красавица! — отмечал он, стягивая с Джессики пижаму. — Когда поженимся, я подарю тебе дюжину шелковых ночных сорочек; ненавижу женщин в пижамах.

— Диана Босуэлл была в молодости несравненной красавицей, — не без самодовольства рассказывала Джессике на следующий день за столом тетка Делии, сестра отца. — Фотографы гонялись за ней, умоляя разрешить сфотографировать. Она еще только закончила школу, но была так хороша, что люди на улице останавливались, чтобы посмотреть на нее.

— Как жаль, что я не унаследовала ее наружность! — с неожиданной досадой бросила Делия.

Отец повернулся к ней, не обращая внимания на остальных за столом.

— Чтобы я больше не слышал от тебя таких слов. Красота — это проклятие для женщины, а чаще всего и для тех, кто с ней столкнется. У тебя есть мозги — вещь долговечная в отличие от красоты.

Мелдон заявил, что находит Делию трудной.

— Ничего общего с красотой Фелисити, да еще в голове весь этот бред насчет пения. Она так уверена, что составит себе имя. Я не нахожу привлекательным, когда женщина так стремится быть в центре внимания.

Джессика подозревала, что мужчина, подобный Ричи, никогда не потерпит рядом женщину, угрожающую затмить его хоть в чем-нибудь, но благоразумно оставила мнение при себе. У них уже был неприятный разговор по поводу ее способностей к математике.

— Не понимаю, почему твой отец вообще позволил тебе учиться в Кембридже, не говоря уже о том, чтобы изучать математику. Иностранные языки еще куда ни шло, хотя женщины в университете — это нонсенс, сплошная головная боль. Они только занимают места, которые должны были бы принадлежать мужчинам. Но уж математика!

— Я всегда хорошо успевала по математике.

— По математике, преподаваемой в школе для девочек. Я полагаю, женские колледжи считают, что обязаны подготовить несколько женщин, чтобы преподавать эти предметы. В высшей степени неженское занятие.

Джессика встала и встряхнулась, освобождаясь от потока мыслей, и побежала по песчаной гальке в море, к подруге. Они поплавали, но не очень долго, потом улеглись на полотенцах, наслаждаясь солнцем.

— Я хотела бы остаться здесь навсегда, — улыбнулась Делия. Мелдон прикрыла глаза. Было что-то магическое в этой маленькой, скрытой от чужих глаз бухточке, такой тихой и спокойной, если не считать шума моря, такой теплой и наполненной светом. Чистый рай. Никто и ничто не тревожит. Над ними — безлюдная тропинка, ведущая на виллу, а впереди — море, одинаково пустынное до самого горизонта, синее и безбрежное.

— Абсолютный мир и покой, — пробормотала она с закрытыми глазами.

— Как будто мы единственные люди на земле.

— Вот так оно и будет для тех немногих, кто уцелеет, после того как взорвутся все атомные бомбы. Выжившие в буквальном смысле окажутся единственными людьми на земле.

— Джессика, что за гадость ты говоришь! — Делия даже привстала от возмущения; все ее умиротворение как рукой сняло.

— Извини. — Мелдон протянула руку за солнечными очками. — Не то чтобы я об этом много думаю — просто хочу сказать: ведь мы с этим ничего не можем поделать, и если ученые собираются всех нас разнести в куски, то так и поступят. Тогда какой смысл изводиться по поводу того, что нельзя изменить.

— Ты наслушалась Джорджа, который помешался на мыслях об атомной бомбе.

— Правда?

— Он говорил об этом с Марджори. Хельзингер слишком много знает, для того чтобы быть счастливым. Думаю, в этом беда всякого физика-ядерщика.

<p>9</p>

Джордж стоял перед окном в гостиной и смотрел на небо, где сквозь плотные облака драматически пробивались косые лучи солнца.

— Как на картине в стиле барокко. Пожалуй, хорошо, что вы успели искупаться сегодня днем.

— Бенедетта была иного мнения, — покачала головой Делия. — Чувствую, мне повезло, что не лежу в постели с грелкой, а у изножья кровати не стоит какой-нибудь старинный лекарь в порыжелом черном сюртуке и не твердит, в лад Бенедетте, что купаться в апреле означает рисковать не только легкими, но и самой жизнью.

— Ну а я рад, что успел сходить и обследовать Сан-Сильвестро, пока солнце еще светило, хотя на обратном пути небо уже стало затягиваться.

— Там была какая-нибудь жизнь, в Сан-Сильвестро? — спросила Делия. — В жизни не видела более пустынного места, чем этот город, когда мы там были.

— Определенно на улицах встречались люди. Правда, в большинстве своем очень юные либо очень старые. И лавки были открыты. Я зашел в бар выпить кружку пива.

— Будет гроза, — сообщила Марджори, которая встала из-за стола и теперь тоже смотрела в окно гостиной. — Именно это имел в виду Джордж. А я знала это еще утром. Чуяла.

— Ты всегда все знаешь, — буркнула под нос Мелдон. Свифт ее услышала, но проигнорировала замечание. Она знала, насколько раздражает Джессику, но сказала себе, что ее это ни капельки не волнует.

— Только не еще один сирокко! — охнула Делия. — Это был настоящий кошмар. — Она подошла к окну и встала рядом с Марджори. — Действительно, впечатление, что тучи быстро собираются.

К тому времени как Бенедетта ударила в гонг, созывая к обеду, дневной свет на взбаламученном небе померк, сменившись пурпурными вспышками на сером фоне. Пока гости шли через украшенный фресками холл, направляясь в столовую, раздался глухой хлопок, свет в доме мигнул, а затем с треском, похожим на выстрел, все огни погасли.

— Прекращение подачи электроэнергии, — прокомментировал Джордж.

Раздался пронзительный голос Бенедетты, находившейся в нескольких комнатах от них. В нем звучало негодование, а затем послышались командные ноты.

— Она хочет, чтобы мы оставались там, где стоим, — перевела Воэн.

— Терпеть не могу это время суток без света, — буркнула Джессика.

— Ну, я не собираюсь торчать здесь в темноте бог весть сколько! — возмутилась Делия.

— Нам требуется только следовать указаниям собственного носа, — подсказал Джордж.

Осторожно, натыкаясь на стены и двери, они добрались до другого конца комнаты и, наконец, вышли в зал, где смогли различить дверь в столовую, через которую пробивался слабый свет.

— Луна взошла, — произнесла певица. — Мы можем обедать при лунном свете.

Но в этом не было необходимости. Мягкий, струящийся сквозь сумрак свет поразительно яркой луны, то выплывающей, то вновь скрывающейся за грозовыми облаками, дополнился сначала одной, а затем и целым строем масляных ламп, по временам мигающих, точно грозящих погаснуть.

— Боже, как вкусно пахнет, — восхитилась Делия, когда Бенедетта поставила перед ней небольшую тарелку с едой. — Интересно, что это такое?

— Наша пищеварительная система взбунтуется от такого количества вкусных блюд, — пошутил Джордж.

— Только не моя, — заверила Марджори. — А вино — истинный нектар. Я уверена, — писательница обратилась к Делии, — что для вас это не редкость, но что до меня, дешевое красное — практически единственное вино, с каким мне приходилось иметь дело.

— Вообще-то мой отец трезвенник, так что я тоже не знаток вин.

— А ваша мать, она тоже трезвенница? — Свифт подложила себе еще спагетти с мидиями в чесночном соусе.

Делия почувствовала, что еда застревает в горле. Как это Марджори удается? Откуда она могла узнать? Понятно, что ниоткуда; просто реплика в разговоре, какую может произнести каждый. Даже не догадка, ибо с какой стати кто-то должен догадаться, что спокойная, уравновешенная леди Солтфорд прячет под половицами бутылку джина и что лаймовый сок, который, она, как известно, так любит, и стимулирующее лекарство, которое так одобряет ее муж, на самом деле никогда не употребляются ею сами по себе.

Горничная леди Солтфорд, ее верная служанка, которая, как подозревала Делия, терпеть не могла лорда Солтфорда, была посвящена в эту тайну. Именно она покупала джин, прятала, приготовляла особую жидкость для полоскания рта, дабы удалить всякие остатки запаха алкоголя, избавлялась от пустых бутылок и молча приносила госпоже бокал джина с лаймом в постель вместе с завтраком.

Делия обнаружила это случайно, когда, заболев скарлатиной, приехала из школы домой. Чувствуя себя скверно и плохо соображая, она встала с постели и зашлепала босиком в комнату матери, услышав оттуда звуки, свидетельствующие о присутствии людей. Ее мать вставала очень рано — привычка, которую отец одобрял, ибо Бог, по его мнению, начинает работу с рассветом. Ранний подъем матери объяснялся отчасти бессонницей, отчасти тем, что при этом она имела возможность без помех принять свою порцию, которая заряжала ее на утро. Не то чтобы существовала опасность, что муж нанесет неожиданный визит в это время. Еще с раннего детства Делия знала, что совместная жизнь родителей была исключительно показной. Без свидетелей же каждый из них жил собственной жизнью — отец был целиком поглощен делами концерна, мать вела дом и поместье, а также занималась благотворительностью.

Была ли ее мать алкоголичкой? Можно ли считать человека алкоголиком, если он выпивает четыре порции крепкого джина в день? Пожалуй. Одну за завтраком, одну перед ленчем, одну перед обедом и одну на ночь.

Воэн понюхала вино и без всякого пиетета отправила бархатистую жидкость в рот.

— По-моему, вокруг вина масса лишней суеты и снобизма. На самом деле я к вину довольно равнодушна.

Джордж покачал головой:

— Жаль, очень жаль, при наличии такого вкусного вина, как это.

Делии хотелось избавиться от воспоминаний, которые закопошились в голове, не думать об отчаянии, написанном на лице матери, когда они с мужем сидели на противоположных концах длинного стола красного дерева. Любит ли мать отца? Любила ли хоть когда-нибудь? С небрежным равнодушием юности девочка заключила, что мать и отец просто отдалились друг от друга, как это часто бывает с супругами, и что их взаимное отчуждение никак не связано с эмоциями или какой-то ссорой — ссоры между ними давно прекратились.

Сейчас Воэн опять задалась этим вопросом. Было ли когда-нибудь больше чувств между родителями, чем она всегда наблюдала? А если так — что послужило причиной этой ужасной пропасти, которая пролегла между отцом и матерью? Ее не удивляло, что они не развелись: отец считал развод неприемлемым. Но мать могла просто уйти от него, начать новую жизнь.

Или все-таки не могла? Существовал ведь вопрос денег. И безусловно, ее матери нравилось быть леди Солтфорд из Солтфорд-Холла и лондонского особняка на Кадоган-сквер.

Казалось бы, все это давно утряслось в голове, и ты знаешь домочадцев как облупленных, но насколько все это правда? В каком-то смысле ты знаешь родню слишком хорошо. Сколько лет ей было, когда она поняла, что представляет собой Босуэлл? Хотя, конечно, тут не нужно быть семи пядей во лбу: мальчишки, проявляющие жестокость к животным и получающие удовольствие, причиняя боль много меньшей сестре, посылают явный и недвусмысленный сигнал: «Со мной шутки плохи».

Он был десятью годами старше Делии, так что брат и сестра и не могли быть очень близки. Воэн помнила неуемную энергию Босуэлла, сообразительность, решительность, шарм (да, в нем был шарм, бездна шарма, не по отношению к родным, конечно, а ко всякому, кто мог бы оказаться полезным), жестокость. Как могла мать, которая к Делии всегда проявляла лишь самую сдержанную привязанность, не понимать, что представлял собой Босуэлл? Леди Солтфорд не могла на него нарадоваться; в ее глазах он не мог совершить ничего плохого.

А может, это она, Делия, бесчувственная, раз не испытывает сейчас в отношении Босуэлла абсолютно ничего — ни сожалений, ни воспоминаний о проведенных вместе счастливых днях в отчем доме, — ничего такого, что породило бы печаль или скорбь по поводу его смерти. По правде сказать, она испытала облегчение, когда школьная директриса, привычная за пять лет войны обрушивать печальные новости то на одну, то на другую из своих подопечных, со скорбным видом сообщила пятнадцатилетней Делии о гибели брата.

— Погиб в Италии? Как странно. Мне всегда казалось, он из тех, кто сам убьет уйму людей, а не окажется убит.

Это были неподходящие слова, и директриса посмотрела на нее с сочувствием и что-то сказала сестре-хозяйке об отсроченном шоке.[24]

— О чем задумалась? — шепнула на ухо Джессика, возвращая к действительности.

— Извините. Из меня сегодня плохой компаньон. Мои мысли были далеко.

— И не очень приятные, мне кажется, — предположил Джордж.

— Она думала о войне. — Марджори вытерла руки салфеткой. — Давайте попросим Бенедетту подать кофе в гостиную. Там будет красиво при масляном освещении. Уверена, она принесет ликеры, и мы сможем провозгласить тост за нашу хозяйку.

Когда через темный зал пробирались обратно в гостиную, Делия очутилась рядом с Марджори.

— Как вы узнали, что я думала о событиях времен войны? У вас вошло в привычку угадывать чужие мысли?

В бледных, невыразительных в свете масляной лампы глазах Свифт возникло новое выражение, поразившее Делию.

— Я ничего не могу с этим поделать, — был неожиданный ответ. — Это без злого умысла, поверьте.

В конце концов, не такое уж сонаследница ничтожество, подумала Делия. Она, конечно, не рассчитывала, что когда-нибудь проникнется к собеседнице настоящей симпатией, но их первое впечатление о ней оказалось ложным. Марджори не оказалась ни скучной, ни ограниченной.

В гостиной ощущался холод и какое-то новое гнетущее чувство. Неизвестно, какие изменения произошли в атмосфере, но эта буря была совсем не похожа на песчаный ураган из Сахары, встретивший Делию и Джессику в день их прибытия на «Виллу Данте». Поднявшийся холодный ветер дул завывая.

— Шторм предвещает изменения и появление новых лиц. Я ожидаю, что четвертый гость Беатриче Маласпины очень скоро будет здесь, — подала голос писательница.

На лице Джорджа появилось встревоженное выражение.

— Марджори, вы, право же, говорите очень странные вещи. Возможно, сами не осознаете, насколько странные. Все эти загадочные заявления о Беатриче Маласпине…

— Я будто слышу, как она говорит, — ответила Свифт в своей обычной прямолинейной манере. Она и впрямь слышала некий новый голос у себя в голове: низкий голос, говоривший по-английски, в резкой, рубленой манере.

— Разве это не шизофренический, как бишь его… симптом? — спросила Делия. — Не следует ли вам обратиться к специалисту, раз вы слышите голоса?

— Я обращалась. В Лондоне. К очень известному психиатру, надо сказать. Он заверил, что я не одна такая — из-за войны и разных травм в голове с людьми творятся очень странные вещи. Мой случай и его причины вовсе не являются чем-то исключительным. Врач даже собирался написать об этом научную работу, — прибавила Свифт.

— Лучше бы он поместил тебя в лечебницу, — пробормотала Джессика.

Физик поспешил вмешаться:

— Человеческий мозг и его причуды большей частью лежат вне сферы нашего понимания. Это свой мир, в который наука пока не очень-то проникла, хотя, боюсь, многие психологи со мной не согласятся, поскольку горячо стремятся называть себя учеными.

— А что стало причиной этих голосов? — спросила Делия. Марджори устремила на нее взгляд бледных глаз:

— Я предпочту не отвечать. Но это классические последствия: и голоса, и прозрение будущего урывками.

— Чьего будущего? Вашего или других людей? Или это что-то апокалиптическое, как у святого Иоанна — божественное откровение о конце света?

— Только не моего. Но голоса сообщают мне о том, чего я иначе никогда не узнала бы. Либо идеи просто возникают у меня в голове, как кусочки информации, вложенные туда кем-то. Вот почему я знаю, что на «Вилле Данте» грядут какие-то изменения.

Джорджу хотелось поспорить на этот счет, хотя Воэн могла бы сказать ему, что слышимые Марджори голоса не подчиняются логическому анализу.

— Если вы действительно слышите голоса — а я согласен, что это не такое уж необычное явление, когда человек находится под воздействием стресса, — то определенно нельзя верить, что в этих голосах содержится какая-то истина. Это просто фантасмагория ума и не больше.

Свифт ничего не ответила, но по ее упрямо стиснутым челюстям певица видела, что она не согласна с Джорджем.

В вышине раздались рокочущие звуки.

— Нет, только не гром, ей-богу! — взмолилась Делия. «Господи, пусть непогода ограничится только шквалами ветра. Пожалуйста, — твердила она про себя, — пожалуйста, только не гром!»

— Бенедетта задраивает люки, — сообщила Джессика. — Я оставила свои ставни открытыми, а у нее пунктик насчет ставен. Она держала бы их постоянно запертыми, будь ее воля.

— Следствие проживания в жарком климате, где нельзя пускать солнце в комнаты, а не то жара летом будет невыносимой, — подал реплику Джордж. — А зимой они обеспечивают защиту от стужи и штормов.

— Этот дом создан для того, чтобы здесь было много света, — возразила Делия. — Ненавижу, когда все так задраено.

Так, сказала себе Марджори, бывает, когда привык жить в просторных домах — вероятно, с парками и уймой личного пространства, — а не вырос в крохотном типовом домике, стоящем рядом с такими же типовыми домиками, и не спал в комнате, больше похожей на чулан.

Физик заметил выражение безысходного отчаяния, вновь появившееся на лице Марджори. Это его не удивило — он уже пришел к выводу, что эта женщина лишь с трудом удерживает себя в руках. Не истеричка, просто человек, чьи нервы и воля напряжены до предела. Ученый лишь от души надеялся, что у нее не случится срыва. Хельзингер чувствовал, что все они находятся где-то на грани и могут не справиться с эмоциями, если хоть один сорвется.

Впрочем, кое-кто из них имел выход для своего напряжения и чувства неопределенности. Делия уже некоторое время назад подошла к роялю и теперь сидела, расслабившись, на высоком табурете. Здесь ей было легче всего почувствовать себя в родной стихии, это ее гавань, ее укрытие от житейских бурь. Ей приходилось легче, чем другим: у нее была музыка, которая, несомненно, помогала ей сохранять более здоровое душевное состояние, чем у других. Джордж подумал, что сам давно уже не играл на фортепьяно, не решался. Музыке не место там, откуда ушла душа.

Душа… какая нелепость, в самом деле. Сверни его мысли в это русло, им, пожалуй, пришлось бы вновь вернуться к рассуждениям о методизме и англиканской церкви.

— Без электричества намного приятнее, — устало произнесла Марджори из полумрака; двух ламп едва хватало, чтобы озарять тусклым светом обширную комнату. — Ненавижу электричество.

— Странное высказывание! — удивленно откликнулся он. — Как можно ненавидеть неодушевленную силу?

— Вы же ненавидите, — парировала Свифт. — Вы ненавидите атомную энергию. А я ненавижу электричество. Может, есть люди, которые ненавидят силу тяжести, я не знаю.

— Почему именно электричество? — раздался из полумрака голос Джессики. Мелдон стояла у окна и смотрела на луну в грозовом небе, которая то выскакивала из облаков, то вновь ныряла.

— Оно слишком свирепо, слишком непредсказуемо, слишком своенравно. Мы ведь только щелкаем выключателем туда-сюда, притворяясь, что укротили жуткую силищу. А подумайте о грозах. Мы захватываем эту энергию и запираем в крохотную стеклянную лампочку, и та послушно горит. Но разве вы не чувствуете, что тем самым оскорбляете эту энергию, возбуждаете в ней бунтарские силы? Что она выйдет из-под контроля и пойдет бушевать, как только мы ослабим хватку?

Тут в Джордже взыграла натура ученого, и он расхохотался.

— Моя дорогая женщина, что за вопиющая безграмотность! Электричество — это просто заряженные частицы, ничего больше. Оно бесчувственно, у него нет собственной воли и, конечно же, нет никакой враждебности. Вы не должны приписывать человеческие эмоции такому предмету, как электричество.

— Хотя я понимаю, что имелось в виду, — подключилась Делия. — Разве во время грозы, когда вы видите пелену дождя и трезубцы молний, вам не кажется, что эта сила слишком могущественна для нас, для нашего понимания? Не находится ли она, так или иначе, буквально за пределами человеческого разумения? Когда разговор зашел об этом, я подумала, что хотя, как сказала Марджори, мы по своему усмотрению включаем и выключаем потоки этой энергии, никто в точности не знает, что она собой представляет, точно так же как и гравитация. Меня вот ужасает гром, — прибавила она, — который столь же иррационален. — Делия старалась говорить безразличным тоном, но Джессика, хорошо зная, как панически боится подруга грозы, бросила на нее встревоженный взгляд и ободряюще улыбнулась.

— А вот я, например, — проговорила Мелдон спокойно и непринужденно, — рада электричеству. Без него жизнь была бы такой унылой и безрадостной, вам не кажется?

— А я однажды гостила в древнем доме, который по старинке освещался газом, — вспомнила певица, радуясь, что можно уйти от темы гроз. — Он давал красивый мягкий свет, но трещал и шипел, и в воздухе стоял специфический запах. Там приходилось дважды подумать, прежде чем зажечь сигарету. Я целиком за выключатели на стене и лампочки.

— Вы видели газовые фонари в Темпл-Гардене, в Лондоне? — спросила Марджори. — Там до сих пор каждый вечер приходит фонарщик с длинной палкой и зажигает их. Должно быть, лондонцам было чудно, когда появились первые газовые фонари и улицы ночью стали освещаться.

— Можно себе представить, что было до этого, — пожала плечами Джессика. — Стоит только вспомнить Англию во время светомаскировки. В первую неделю войны я врезалась в фонарный столб в Лидсе и попала в больницу.

— А я всегда сваливался с края тротуара, — подхватил Джордж. — Или врезался в него на велосипеде.

Наступило молчание, но не лишенное приятности. Воэн, сидя за роялем, уже некоторое время мягко перебирала клавиши, потом сымпровизировала что-то на тех, что не были расстроены. Какую-то приятную, ритмичную мелодию из современных, неуловимым образом подходящую к атмосфере в комнате и к внезапному осознанию того, что они, в конце концов, находятся далеко и от нынешнего туманного Лондона, и, еще дальше, от мрачных дней войны.

Ставни были плотно закрыты, и все окна крепко заперты, но даже при этом сквозило. Порывы ветра врывались внутрь из трубы на крыше, листая страницы лежащей на диване книги и шевеля занавески, и те становились похожи на каких-то беспокойных существ, норовящих вырваться за пределы комнаты. Они будто хотят, подумала Делия, освободиться и унестись в ночь.

Потом внезапно раздался рев ветра, а вслед за ним — стук градин о ставни.

— Восхитительно! — изумилась Марджори. — Люблю грозу! Жаль, что нельзя ее видеть.

— Одна из ставен болтается, — заметила певица, подходя к окну и отдергивая занавеску в желании посмотреть, нет ли молний на небе. В этом случае ей оставалось бы только удрать в свою комнату и зарыться в подушки, пока не ударил гром.

Она повернула запорную рукоятку, и, распахнутое ветром, окно вырвалось из пальцев, едва их не сломав. В тот же миг непрочно закрепленная ставня, не выдержав, отскочила и ударилась о стену.

Мир снаружи преобразился. Воэн почувствовала, как все ее чувства пришли в смятение, растревоженные вспышками молний, которые освещали беспокойный пейзаж. Деревья неистово раскачивались из стороны в сторону, а потом вдруг обрушилась стена дождя, заслоняя обзор. Делия испытывала одновременно и страх, и воодушевление. Как ни была она привычна к свирепой и сумасбродной погоде ее родного Йоркшира, но никогда еще не видела такого разгула стихии.

С ветром еще можно было примириться, но здесь мелькали молнии и уже рокотал гром…

Потребовались совместные усилия Хельзингера и Джессики, чтобы вновь надлежащим образом закрыть ставни и накрепко запереть окна. Оба промокли до нитки, и при виде их потрясенная Бенедетта, которая принесла дополнительные масляные лампы, разразилась воплями ужаса и восклицаниями. Делия интерпретировала тираду служанки как жуткие проклятия по поводу безрассудства людей, открывающих во время бури окна и ставни.

Воэн подвела все еще бранящуюся итальянку к окну и указала на замок ставни, который Джордж укрепил с помощью куска шпагата, извлеченного из кармана брюк.

Гнев утих так же внезапно, как и поднялся, и служанка принялась качать головой, поминая Пьетро в таком тоне, который не сулил ему ничего хорошего по приходе. Несомненно, то была одна из его обязанностей — проверять надежность задвижек и запоров, но в доме с таким количеством окон и ставен, как можно уследить за всеми? Делия знала все о больших домах с десятками окон: девочкой, во время войны, одной из ее каникулярных обязанностей в Солтфорд-Холле было следить за соблюдением светомаскировки.

— Земля сухая, — промолвила Марджори. — Думаю, дождь будет для нее благословением, но такой сильный ветер совсем не полезен деревьям в саду.

— Вы проявляете нежную заботу о растениях, — заметил Джордж. — Но не беспокойтесь. Я думаю, они защищены от ветра, дующего стой стороны.

— Мне хорошо известно, как зависит пропитание людей от того, что они выращивают, — резко ответила Свифт. — Мой отец выращивал овощи на продажу. Спокойной ночи.

— Это первая порция информации о себе, которую она выдала, — заметила Делия, возвращаясь к фортепьяно, чтобы закрыть крышку. Она улыбнулась. — Я тоже иду спать. Ненавижу гром.

— Пойду с тобой, — произнесла Джессика.

Прихватив масляные лампы, они оставили Джорджа в полумраке, наедине с его трубкой, сдержанного, степенного, погруженного в чтение и в самого себя.

Позже, много позже, когда буря была в самом разгаре, Хельзингер ворочался и метался в постели, и в нем уже не осталось ничего сдержанного и степенного. Ему снилась пустыня, он шел в жарких, иссушенных горах. По обеим сторонам росли кактусы, а вокруг, в ногу, двигались призрачные, похожие на тени фигуры. С неба жарило красное солнце, и Джордж не ведал ни места своего назначения, ни надежды, ни пристанища. Бесплодное место и бесплодная жизнь, подумал он, с трудом заставив себя проснуться и нашаривая в темноте выключатель ночника. Но электричество по-прежнему не работало, поэтому физик опрокинулся обратно на подушку, взбудораженный пережитым сном. Где в том бесплодном месте находится Бог? — спросил он себя. Потом перевернулся на бок. Что за вздор! Вновь забывшись сном, он на сей раз увидел себя в школе, маленьким мальчиком, под опекой святых отцов в черных мантиях, с их бесспорными истинами; отцов-иезуитов, которые так безрассудно ухитрялись сочетать страсть к науке с верой в Бога, — такова уж была вся мудрость и безумие иезуитского ума.

Сны Делии, спящей на другом конце коридора, как это очень часто случалось, были наполнены звуками. Она пела или пыталась петь, музыка окружала ее со всех сторон, в голове и ушах звучали слова и ноты; при этом, однако, Воэн молчала. Оперная певица не издала ни звука. Что это была за музыка? «Тристан и Изольда». Как нелепо — партию Изольды она никогда не исполняла, даже не планировала, — во всяком случае, на ближайшие несколько лет.

Сцена исчезла, и Делия очутилась в Вене, в спартанского облика студии, с учителем, который ее наставлял: «Певец должен быть сильным, всегда сильным и выносливым. Ради великих ролей, которые тебя ожидают, ты должна обладать телесной и душевной силой, эмоциональной уравновешенностью, спокойствием духа».

И вновь она оказалась на сцене, в огромной аудитории, и опять силилась петь, но безуспешно. Слышались нарастающие шиканье и свист разочарованной публики, и в конце концов, певица пробудилась, заходясь в кашле, а в небе по-прежнему звучали громовые раскаты.

— Привстань, — говорила ей Джессика. — Ну же, Делия! Надо привстать и попить воды. У тебя есть микстура от кашля?

— Просто дурной сон, — пробормотала Воэн, роняя смятенный взгляд на руку, которая дрожала так сильно, что вода из стакана грозила выплеснуться. Зубы тоже стучали. — Этот ужасный гром…

— Худшее уже позади. Думаю, тот здоровенный удар был последним залпом. Хочешь, я посижу с тобой?

Делия покачала головой:

— Нет, я оставлю масляную лампу и немного почитаю.

— Ну ладно, только смотри не опрокинь.

Прошло много часов, прежде чем Марджори уснула. Она лежала без признаков сна, пока гроза не стихла и шквалистый ветер не превратился в слабый ветерок, поигрывающий ставнями. Но гром все еще отдавался в голове, превратившись на грани яви и сна в гул разорвавшегося реактивного снаряда.

Она вновь находилась в военном Лондоне, во время ракетно-бомбового удара, за рулем «скорой помощи», и всматривалась в жутковатый свет среди кромешной тьмы, создаваемый крохотным лучом фары и зловещим заревом пожаров. В носу и во рту у нее запах гари и взрывчатых веществ, а еще — таящийся за ним мучительный запах страха.

Марджори объезжает обширную воронку у разбомбленного здания и тормозит, видя, что офицер службы ПВО машет, приказывая остановиться.

— Сюда! Сюда! Одного уже извлекли живым и только что нашли другого.

Медсестра выскакивает из кабины, деловито выхватывает из задней части машины носилки — спокойная, собранная, четко отдавая распоряжения, действуя с натренированной, механической оперативностью. А в голове тем временем неумолчно жужжат голоса: слушай, слушай, кто-то зовет, там есть еще кто-то, ты должна им сказать, нельзя его там оставить, слушай, слушай, слушай…


1

<p>1</p>

Все матрасы, на которых Делия спала в детстве и юности, были неудобными. Ее суровый отец, сам большой поклонник жестких матрасов, спал, подложив под свой деревянный щит, и настаивал, чтобы и остальные домочадцы поступали так же. «На жесткой постели расслабляется тело, а не матрас», — говорил он.

Матрасы в ее йоркширской школе-интернате были тонкими, бугорчатыми и покоились на провисшей сетке; в кембриджском Гертон-колледже они были столь же чахлыми и имели целью настраивать ум скорее на возвышенные предметы, нежели на телесный комфорт.

Это сделало Делию ценительницей хороших матрасов, и тот, что лежал на кровати Беатриче Маласпины, был идеальным — ни слишком жестким, ни слишком мягким; и все отцовские теории расслабления оказались полной чепухой. Ничто не могло быть более расслабляющим и удобным, чем эта постель. И когда путешественница проснулась, разбуженная пением птиц за окнами, и увидела сочащийся сквозь ставни солнечный свет, то почувствовала себя отдохнувшей после глубокого и спокойного ночного сна, что в эту зиму для нее, измученной бронхитом, было редкостью.

Она выскользнула из постели и босыми ногами зашлепала по гладким темно-красным плиткам к окнам — скорее, высоким двойным дверям, вытянувшимся от пола почти до потолка. Воэн распахнула их, потянув на себя створки, и некоторое время сражалась со ставнями, пока не нашла шпингалет и не распахнула их тоже, откинув к стенкам.

В комнату хлынул теплый воздух, и Делия шагнула на маленькую террасу. Вчерашний обжигающий ветер стих, оставив после себя лишь свежий бриз, который создавал мелкую рябь на слое красного песка под ногами, теплого и скрипучего.

Делия зажмурилась от непривычной яркости. В такой ранний час солнце не могло стоять высоко или греть горячо, но в его лучах было какое-то иное качество, что-то слепящее, от чего захватило дух. Она смотрела на раскинувшийся впереди сад, некогда классический английский, ныне печально запущенный, и увидела вдалеке серебристое сияние. Девушка лишь через несколько мгновений сообразила, что это такое. Море! Значит, вилла стоит на берегу!

Со стороны соседнего окна раздался какой-то грохот, и оттуда показалась взлохмаченная голова Джессики.

— А, у тебя-то, оказывается, балкон.

Голова исчезла, а в следующую секунду голос подруги раздался из-за двери комнаты, вызывая Делию.

— Иди сюда скорее, — откликнулась Воэн. — Нельзя терять ни минуты этого блаженства.

Они встали рядом, облокотившись на каменную балюстраду, восхищенно глазея на сине-зелено-серебристый пейзаж. Джессика издала протяжный вздох.

— Рай. Чистый рай. И слышишь? — где-то поет петух.

Энергичное кукареканье смешивалось со звучным звоном колокола, отбивающего часы.

— Кажется, пробило семь? О, воздух такой свежий, что почти больно дышать.

— Я очень надеюсь, что это и есть «Вилла Данте», — призналась Делия. — А то окажется, что нам надо перебираться в какую-нибудь старую развалюху, где нет никакого вида из окон и клопы в матрасах.

— Я не думала о клопах, — отозвалась подруга. — Но нет, ничего не зудит, а спальни вполне современные. Тут могли бы оказаться какие-нибудь расшатанные кровати с полусгнившим пологом и на трухлявых столбиках, а вместо этого мы имеем вполне стильный ар-деко.

— Тем не менее, вилла старая. Век восемнадцатый, как ты думаешь?

— Не спрашивай меня. Может, восемнадцатый, а может, построена всего пятьдесят лет назад. Я думаю, что итальянцы, однажды найдя такой тип дома, который им нравится, так и продолжают его штамповать. Раз уж мы встали, давай посмотрим, что можно сообразить на завтрак. — Она вдруг тревожно встрепенулась. — Что это?

Воэн, оторвавшись от созерцания пейзажа, повернулась к ней:

— Ты что-то услышала?

— Мне кажется, ворота звякнули. Погоди, надо посмотреть из комнаты напротив. — Она скрылась из виду, а в следующую секунду крикнула из других покоев: — К дому приближается какая-то полная особа в черном. Могу предположить, что это прислуга.

Делии не хотелось приветствовать новоприбывшую в пижаме, поэтому она стремглав бросилась в примыкающую к спальне ванную — огромное, выложенное мрамором помещение, в котором, однако, из солидных кранов текла лишь тоненькая струйка. Через пять минут, уже умытая и одетая, она выбежала на лестницу, сжимая в руке книжку в красном тканом переплете. Там она столкнулась с Джессикой, все так же одетой в пижаму.

Голоса доносились со стороны кухонных помещений. Воэн толкнула дверь, и взору ее предстала женщина в черном, бойко тараторящая что-то измученного вида мужчине с белоснежной бородой и морщинистым лицом цвета дубленой кожи.

— Buongiorno.[7]

Женщина, вздрогнув, стремительно обернулась, а затем расплылась в улыбке и разразилась новым потоком речи, из которого Делия не поняла ни слова.

— Ты не можешь попросить ее говорить помедленнее? — шепнула подруге Джессика.

Та подняла руку, призывая итальянку остановиться.

— Non capisco,[8] — робко вставила она.

Поток слов резко прервался, и женщина, издав несколько нетерпеливых восклицаний, подошла ближе и, тыча себя в грудь пухлым пальцем, произнесла, будто обращалась к недоумкам:

— Бенедетта.

— Синьорина Воэн, — указала на себя Делия. Это вызвало немедленный и восторженный ответ.

— La signorina Vaughan, si, si![9]

— Похоже, она тебя ожидала, — заметила Джессика. Делия дотронулась до плеча подруги:

— Синьора Мелдон. — А затем прибавила: — Ch'e la Villa Dante?[10]

Наследница почувствовала облегчение, но прислуга опять завелась и, видя непонимание девушек, схватила их за руки и повлекла к открытой двери.

— Scirocco! — драматически произнесла она, указывая на кучу красного песка, которую намело у каменного порога.

— Я думаю, это означает «сирокко», — предположила Делия. — Si, scirocco, — повторила она и издала звук, изображая сильный ветер.

«Черное одеяние» энергично закивала, но тут взгляд ее упал на стоящего у стола мужчину, и она налетела на него, снова затрещав как пулемет. Она остановилась на секунду — лишь для того, чтобы подтолкнуть его вперед со словами «Pietro, Pietro» — а потом, сунув ему в руки большую метлу, выпихнула за дверь.

— Кажется, он тут за дворника, — догадалась Джессика, — Как будет по-итальянски «завтрак»?

— Черт, не помню.

С помощью мимики и жестов наследница изобразила, как кладет пищу в рот. Эта пантомима была мгновенно понята, и в следующий момент Бенедетта уже настойчиво потянула подруг за собой из кухни в холл. Там распахнула дверь в комнату, едва различимую в полумраке. Послышался звук отворяемых ставень, и в комнату из двух балконных дверей хлынул свет.

Делия вышла через стеклянные двери.

— Здесь колоннада! — крикнула она Джессике. — Со сводчатой крышей. — Она вернулась обратно в столовую. — Тянется вдоль всей стены дома, и с нее ведут ступеньки в сад. Необходимая тень для жарких летних дней, я полагаю, и по обеим сторонам балюстрады — вьющиеся растения: клематис весь в цвету и глициния.

— Prima colazione, subito![11] — Бенедетта выставила на стол корзинку с хлебом и кувшин с кофе, а потом так же быстро исчезла.

Англичанки огляделись. Это была большая комната с высоким потолком и выцветшими фресками на стене. Стеклянный стол на витых кованых опорах протянулся почти во всю длину комнаты, и на одном конце были четыре прибора.

— Для четырех гостей. Мы, очевидно, первые из прибывших.

— Никто ведь ничего не сообщил тебе о хозяине и хозяйке? — уточнила Джессика. — Я к тому, что сюда может прибыть целая орда членов семьи Маласпина.

— Я же сказала, что невозможно было ничего вытянуть из мистера Уинторпа — это было все равно что говорить со стеной. Но французский адвокат все-таки сказал, что на вилле в настоящее время никто не живет. Возможно, всем наследникам надлежит собраться здесь для официального оглашения завещания.

— Или чтобы нас всех тут прикончили, одного за другим, как в детективе. Как бы то ни было, им придется выставить лишний прибор, если ожидается четверо гостей, — они ведь не могли знать, что я тоже заявлюсь.

— Вероятно, других задержала непогода. Или, может, приедут в последний момент. Пока еще не конец месяца. Возможно, остальным не так просто вырваться, как нам с тобой. Будем надеяться, что хоть им что-то известно об этой таинственной Беатриче. Или, быть может, все это окажется ужасной ошибкой, и скорбящие наследники как раз и вышвырнут нас ко всем чертям, и побредем мы с тобой сквозь дождь и бурю.

— Непохоже, что собирается буря, — заметила Джессика. Делия стояла перед высоким створчатым окном — скорее, стеклянной дверью, — чувствуя себя неспокойно и нетерпеливо ожидая, когда подруга покончит с завтраком. Мелдон же подлила себе кофе.

— Мы пойдем осматривать местность?

— Прежде всего я бы хотела сходить к морю. — Воэн перевела дыхание после внезапного приступа кашля. — Морской воздух должен мне помочь.

— Уж эта твоя любовь к морю… Не суетись. Я голодна и намерена спокойно закончить свой завтрак. А потом мы пойдем и удовлетворим твой Нептунов комплекс.

Делия обожала море и воду, и вид сияющего Средиземного моря из окна спальни наполнил ее страстным желанием спуститься к берегу.

— С другой стороны, мы ведь не арендуем этот дом. Пожалуй, несколько невежливо вот так рыскать повсюду, — спохватилась она, вновь садясь и стараясь унять нервозность.

— Ты предполагаешь, это частный пляж?

— Вероятно, — ответила Делия, листая словарь. — «Пляж» по-итальянски будет «piaggia». Пойду спрошу у Бенедетты.

— Справишься? Когда ты успела выучить итальянский? По-моему, ты в Кембридже учила только французский и немецкий.

— Мы, музыканты, быстро нахватываемся всякого разного, а я купила самоучитель «Итальянский за три месяца», чтобы заниматься во время репетиций — там ужасно много времени приходится рассиживать без дела. Кроссворды надоедают, а вязать я не умею, поэтому решила: лучше буду развивать интеллект и расширять кругозор.

Вошла Бенедетта, чтобы предложить еще кофе, и Воэн поинтересовалась насчет пляжа. Кухарка вновь принялась энергично мотать головой да еще грозить пальцем.

— Что, нам нельзя пойти? — спросила Джессика.

— Я не думаю, что это связано с правом собственности, — скорее, она беспокоится о нашем здоровье.

Бенедетта потыкала Делию в грудь, издавая отрывистые звуки.

— Особенно для тебя. Она заметила, что ты кашляешь.

Новый поток итальянских слов излился из уст прислуги, сопровождаемый обильной жестикуляцией. Наследница пожала плечами:

— Она меня не поняла. Придется самим отыскать дорогу. Giardino.[12]

Новая серия неодобрительных взглядов из-под сдвинутых бровей, но наконец, итальянка нехотя махнула в сторону ступенек, а затем драматически изобразила трясущегося от холода человека, обхватив себя руками и яростно похлопывая по бокам.

— Она хочет, чтобы ты надела куртку или жакет, — догадалась Джессика. — Не нужен итальянский, чтобы это понять.

— По сравнению с Англией… О, ладно, вижу, ты сейчас тоже начнешь суетиться.

Однако, оказавшись на открытом воздухе, Делия обрадовалась, что набросила на плечи кофту: воздух был прохладен, и свежий бриз не имел ничего общего с жарким южным ветром накануне. Мелдон быстро натянула джемпер поверх рубашки и сунула ноги в непрезентабельные кеды.

Девушки вышли под колоннаду, щурясь от яркого солнца.

— Тут настенная роспись, — удивилась Джессика, останавливаясь, чтобы получше рассмотреть.

Воэн уже сбегала по ступенькам в сад, горя желанием поскорее добраться до моря. Так нелепо, точно ребенок в начале каникул, переполненный восторгом, жаждущий только одного — поскорее оказаться на пляже. Она обернулась и бросила на фрески беглый взгляд. Однако потом вернулась, поднялась по ступенькам и вгляделась получше. Краски выцвели, но грациозные очертания трех женщин в струящихся одеяниях среди буйной листвы и цветов привели ее в восторг.

— Похоже, фрески действительно очень старые, — предположила Джессика. — Или просто выгорели на солнце, как ты думаешь? Что за слова написаны там, в волнистых флажках? Это по-итальянски?

— На латыни. Sapientia, Gloria Mitndi и Amor. — Она указала поочередно на каждую фигуру: — Мудрость. Мирская Слава, то бишь власть и влияние, и Любовь.

— Значит, это не три грации. Должна заметить. Мудрость выглядит очень самодовольно.

— А Любовь и того хлеще. У нее вид как у кошки, которая слизала сметану.

— А Мирская Слава напоминает мне миссис Рэдберт в актовый день.[13]

Уж их-то директриса знала все о власти и влиянии и, возможно, о мудрости. Но вот любовь никогда не водила дружбу с этой суровой женщиной, подумала Делия. Она рассмеялась своим мыслям; Джессика права: Мирской Славе не хватает только магистерской мантии, чтобы стать вылитой миссис Рэдберт.

Раскинувшийся перед домом сад был запущенным английским парком с тропинками, окаймленными живой изгородью, и заброшенным фонтаном в центре.

Мелдон остановилась под широколистным деревом.

— Смотри, это же фига, инжир. Взгляни на листья — ты когда-нибудь видела такие? Точь-в-точь как на картинках из Библии. Даже не осознаешь, насколько они подходят для этой цели, пока не увидишь их воочию, ты согласна? По-моему, эта тропинка должна вывести нас к морю.

— Через оливковую рощу. Подумать только, в это же время на прошлой неделе мы были в сыром и промозглом Лондоне, а сейчас… — Делия обвела рукой вокруг. — Вот это все… Просто рай. И я чувствую запах моря.

— Ни Джайлза Слэттери, ни Ричи.

— И никто не знает, где я, кроме старого чопорного Уинторпа, а он умеет держать язык за зубами. Даже мой агент, который будет в ярости, когда узнает, что я смылась.

Теперь они шагали по сосновой роще, среди японских зонтичных сосен, отбрасывающих к ногам кружевную тень. Земля была покрыта мелким, похожим на пыль песком и усеяна хвойными иглами и шишками, а в воздухе стоял запах смолы. Какое поразительное ощущение — выйти из лесного сумрака на яркий солнечный свет и обнаружить расстилающееся перед тобой море! Переливающееся, лучезарное, бирюзовое под ярко-синими небесами!

Воэн остановилась, не в силах отвести глаз. Света было столько, что, казалось, его не вынести; от этой красоты и безмолвного совершенства перехватывало горло. На дереве, прямо за спиной, какая-то пташка изливала душу в песне.

— Совершенство в чистом виде, — блаженно вздохнула Джессика. — Маленький пляж, абсолютно уединенный. С красивыми камнями. Ведь это великолепие, само совершенство, не правда ли?

— Здесь каменные ступеньки, они ведут вниз, в бухточку, — отозвалась Делия, уже спускаясь. — Здесь скользко, ступай осторожно!

Воэн была буквально пьяна от красок, света и красоты этого места.

— Навес из ветвей деревьев, валуны, чтобы было к чему привалиться, и эксклюзивный пляж для частного пользования. Какая счастливица была эта Беатриче Маласпина, что жила в таком месте! Какая жалость, что еще не сезон купаться!

— Неизвестно, как долго мы здесь пробудем, — резонно заметила Джессика. — Разве итальянские юристы не славятся своей медлительностью? Средиземноморское чувство времени, или, вернее, его отсутствие. Что до меня, то я, глядя на это, чувствую, что могла бы остаться здесь навсегда. — Мелдон помолчала. — Ты же, конечно, нет — ведь тебя ждет музыка.

Она присела на камень, закатала штанины, стащила кеды и зашлепала к воде.

— О работе я стану волноваться, когда подлечу бронхит, — отозвалась Делия. В самом деле, не хотелось тревожиться из-за работы — при одной только мысли о ней вновь одолевал кашель. — Кроме того, я удивилась бы, если бы в таком доме, как «Вилла Данте», не оказалось фортепьяно. Я привезла с собой кое-какие ноты.

— Вода холодновата, — объявила Джессика, болтая пальцами в крохотных, ласково плещущих волнах. — Впрочем, примерно как в Скарборо в июле, а я там купалась в это время.

— Надеюсь, ты не собираешься купаться?

— Почему бы нет, если погода продержится такой же теплой? Хотя ты, с твоим бронхитом, даже не думай. Пошлепать ногами по воде — это максимум, что ты сейчас можешь себе позволить.

— На мне чулки. — И почему она не надела слаксы, как Джессика?

— Никто не смотрит.

Тоже верно. Делия задрала юбку и расстегнула подвязки. Аккуратно скатала и сняла чулки, уложила их на гладкий камень и спустилась к воде.

— У нас все пятки будут в песке, а обтереться нечем, — заметила она, оживая, тем временем как прохладная вола лизала ей лодыжки. — Блаженство.

Воэн смотрела на искаженные прозрачной сине-зеленой водой очертания своих пальцев, которыми возила в песчаном галечнике. Потревоженный косяк крохотных рыбок метнулся в сторону.

— Как странно, — проговорила она, когда подруги уселись на камне и стали вытирать ноги носовым платком Джессики, — гостить в доме в отсутствие хозяев. Мне так и кажется, что Беатриче Маласпина вдруг войдет в столовую и спросит, хорошо ли нам спалось и есть ли у нас в комнатах все необходимое.

— Пусть лучше не входит. Привидение — это уже слишком.

— Интересно, кому сейчас принадлежит дом?

— Тебе, наверное. Таинственная Беатриче Маласпина могла отписать его тебе в своем завещании.

— С какой стати?

Девушки сидели в уютном молчании, слушая веселое щебетание птиц в кронах ближних деревьев и крики чаек над морем.

Делия подняла лицо к солнцу.

— Не могу поверить, что так тепло. Больше не слушаю эту Бенедетту с ее страхами. И заметь, путеводитель тоже настроен скептически в отношении итальянской погоды, которая, по словам автора, полна неприятных сюрпризов для неосмотрительных путешественников. Он рекомендует теплое нижнее белье и толстые пальто вплоть до самого мая, так как погода на большей части Италии может быть на удивление неуютной.

— Старый зануда.

— Этот автор напоминает мне отца — ты же знаешь, как он подозрительно относится к теплу, солнечному свету и вообще всякой радости. По его мнению, все это ведет к расхлябанности и уходу энергии из ума и тела. А еще в Италии пьют вино — какой ужас!

— Фелисити тоже пьет. В прошлый раз, когда я ее видела, она так глушила коктейли, ты не поверишь. Подозреваю, что она подхватила эту привычку у Тео, он большой любитель коктейлей.

Колдовство разрушились; одна лишь мысль о Тео, простое упоминание его имени лишили день очарования. Делия поднялась:

— Пойдем обратно в дом — будем сидеть на террасе и ничего не делать.

— Мы могли бы осмотреть территорию вокруг дома.

— Потом. У нас уйма времени. Я сбегаю наверх, переоденусь в открытое платье, а ты найди Бенедетту и спроси, на чем нам можно посидеть. Я посмотрю в словаре, как по-итальянски «шезлонг».

Итальянка была полна сомнений также и относительно шезлонгов. Похоже, апрель здесь не подходил не только для того, чтобы гулять у моря, он также явно не годился для сидения на солнце. С большой неохотой она дала указания Пьетро вынести на террасу складные кресла. Сама она шла следом, неся диванные подушки и пледы.

— По-моему, она ждет, что мы укутаемся во все это, как пассажиры на палубе трансатлантического судна, — усмехнулась Делия, беря подушку.

Сдвинув на лоб солнцезащитные очки, Джессика откинулась на спинку шезлонга, лениво уносясь мыслями в никуда. Поразительно, насколько легко здесь оказалось просто быть, существовать — свободной от бесконечной череды навязчивых и утомительных воспоминаний о прошлом, которое она так хотела бы забыть, но которое не желало ее оставить.

— Платяные шкафы в комнатах ломятся от одежды, — обронила Делия. — Ты заметила?

— Наверное, эта Беатриче Маласпина была щеголихой.

— Не могли все вещи принадлежать ей, потому что они разных размеров.

— Значит, другим членам семьи. Или, может, ей приходилось следить за своим весом.

— Она могла, конечно, толстеть и худеть, но вряд ли, могла раздаваться или скукоживаться на несколько дюймов. Божественные вечерние платья из эпохи тридцатых… Ты помнишь, какие они были эффектные?

— О да! А разве ты не тосковала по тем временам, когда надо было наряжаться каждый вечер? Ну а к тому времени, когда мы повзрослели, пришел послевоенный аскетизм и одежда по карточкам.

— У тебя есть несколько прелестных платьев. Вот что значит быть замужем за богатым человеком.

Джессика некоторое время молчала.

— Ричи придется покупать себе новую одежду. Я не говорила тебе, что учинила, перед тем как от него ушла?

Она сама удивилась той животной ненависти к Ричи, что накатила на нее тогда. Открыв его большой гардероб, она выволокла оттуда все двадцать три костюма с Севил-роу. Некоторое время она смотрела на них, грудой лежащих на кровати, а потом побежала на первый этаж, в его кабинет, за большими ножницами, которые супруг держал на письменном столе. Мелдон отрезала по нескольку дюймов от рукавов и от края каждого пиджака и каждой пары брюк. Довольная результатами своих усилий, начисто обкорнала рукава всем рубашкам и выхватила куски из накрахмаленных воротничков, что лежали в шкафу, сложенные стопкой.

Войдя в раж, выбросила по одной из каждой пары запонок, разрезала струны на ракетках для тенниса и сквоша и несколькими мощными ударами молотка оставила выбоины на клюшках для гольфа и коньках. «Резни» не избежали также удочки и водительские защитные очки, а потом Джессика методично изъяла у мужа все свои фотографии. Не то чтобы таковых нашлось много — только большие студийные снимки в тяжелых серебряных рамах, призванные служить украшением кабинетного рояля, на котором никто никогда не играл. С теми же портретами, где они были запечатлены вместе, разделалась просто — удалила с фотографий себя, оставив благоверного таращиться на пустые силуэты с зазубренными краями.

Он был вне себя от бешенства, когда обнаружил масштабы разрушений.

— Вот тебе и повод для развода, не так ли?! — выкрикнула она в телефонную трубку, прежде чем грохнуть ее на рычаг, а затем, стремительно схватив ее вновь, спросила телефонистку, как сменить номер: — Понимаете, мне докучают злонамеренными звонками.

— Бог ты мой, в какой же ярости ты была! — поразилась Делия. — Совсем на тебя не похоже. Жаль, что меня там не было, хотелось бы посмотреть на тебя в таком состоянии.

— Кто бы мог подумать, верно? Но я проделала это с наслаждением. Тут было что-то фрейдистское, осмелюсь предположить. Вот интересно, как он объяснил своим портным внезапную потребность в костюмах?

— Я думаю, они и не такое видывали.

— Не могу поверить, что когда-то жила в том доме с Ричи. Все это кажется таким далеким и нереальным.

— «Вилла Данте» обладает свойством заставлять человека забывать о времени, — проговорила Делия, закрывая глаза. — Будто не существует ничего, кроме настоящего момента.


2

<p>2</p>

Увы, момент этот оказался не слишком долгим, как вскоре выяснилось. Ибо всего лишь через полчаса после того, как Воэн только-только начала погружаться в приятную дремоту, пронизанную теплом, светом и свежим воздухом, а Джессика углубилась в свою книгу, послышались звуки, возвещающие о чьем-то прибытии. Шум подъехавшей и разворачивающейся машины, потом голоса: Бенедетты, Пьетро, еще какого-то итальянца, а затем — чья-то явно английская речь.

— О Боже! — Джессика отложила книгу и спустила ноги наземь. — По-моему, приехали твои сонаследники.

Делии не очень-то хотелось встречать этих людей в коротеньком зеленом платье, но неунывающая подруга, вполне довольная своими бежевыми шортами, в которые переоделась по возвращении с моря, не испытывала подобных сомнений.

Прибывший итальянец, с раскосыми глазами и живой, выразительной фигурой античного фавна, рассыпался перед Джессикой в поклонах, с явным одобрением пожирая глазами ее ноги. Хватая англичанку за руку в церемонном поклоне, он восклицал, как рад познакомиться с мисс Воэн.

— Не сомневаюсь. Только это не я — я миссис Мелдон. А мисс Воэн — она.

Темные глаза с новой силой вспыхнули при виде стройных форм Делии.

— Но никакой миссис Мелдон не ожидалось! — воскликнул итальянец. — Мне ничего не известно ни о какой миссис Мелдон!

— Я приехала вместе с мисс Воэн, — пояснила Джессика. — Парижские адвокаты знали о моем приезде. Разве они вам не сказали?

— Нет, здешний адвокат, то есть я, ничего об этом не знает; никто мне ничего не говорил. Тем не менее, — продолжал он, вновь просияв, — никаких проблем, ведь «Вилла Данте» такая большая. И как приятно будет мистеру Хельзингеру находиться в столь очаровательном женском обществе.

Делия уже собиралась спросить фавна, как его зовут, когда он вдруг сам вспомнил о правилах приличия и с бурными извинениями объявил, что он доктор Кальдерини, адвокат, доверенное лицо недавно усопшей Беатриче Маласпины.

— Такая прекрасная дама! Такая потеря!

Воэн переключила внимание на сонаследников: темноволосую женщину с худым лицом и угловатой фигурой, слишком тощую для своего роста, и высокого, седеющего мужчину с умными усталыми глазами под стеклами старомодных круглых очков. Университетский преподаватель, по всей вероятности. Пожалуй, не самая занимательная компания на свете, но кто-нибудь из них может оказаться кладезем информации о Беатриче Маласпине и «Вилле Данте».

Женщина приветственно протянула руку:

— Здравствуйте. Я Марджори Свифт. А это Джордж Хельзингер. Вы тоже приехали сюда согласно условиям завещания? Адвокаты сказали, нас должно быть четверо.

— Но только я не вхожу в число наследников, — улыбнулась Джессика. — Я просто подруга.

— Значит, должен быть еще один. — Марджори оглянулась, словно ожидала, что последний бенефициар выпрыгнет из кустов.

— Непременно, непременно! Но когда — этого я не могу вам сказать! — воскликнул Кальдерини. — Поскольку не знаю, когда он прибывает, хотя это должно произойти до конца апреля. Поэтому, боюсь, вы должны оставаться здесь, пока мы точно не будем знать.

— А если он вообще не явится? — спросила Делия.

— Люди, упомянутые в завещаниях, всегда являются, — подмигнул юрист с неожиданным оттенком житейского цинизма. — Можете мне поверить.

— Я думаю, — предложила Воэн, — что Бенедетта должна проводить мисс… миссис… мисс Свифт и мистера Хельзингера в их комнаты. Коль скоро они проделали долгое путешествие на поезде…

— Долгое, но чрезвычайно комфортное, — уточнила писательница. — И я думаю, нам надо обращаться друг к другу по имени. Как вы считаете, учитывая обстоятельства? Я Марджори.

— Меня зовут Делия, а это Джессика.

Ученый обменялся с подругами рукопожатиями.

— Буду рад, если вы станете называть меня Джордж. — Где-то вдали мерно звучал колокол; его звон перекатисто разносился в неподвижном воздухе. — «Ангелус», — проговорил он.

— Что? — не поняла Делия.

— Звонят к полуденной молитве.

Все вместе пошли к дому и по стертым каменным ступенькам поднялись к парадной двери. На пороге доктор Кальдерини помедлил, произнес: «Permesso?»[14] — и лишь потом шагнул внутрь.

Марджори и Джордж изумленно застыли в дверях, а потом рассыпались в восклицаниях, пораженные фресками и красотой этого вымощенного мрамором зала.

— И кажется, там, за окнами, я вижу сад? — спросила писательница.

— Сильно запущенный, — ответила Делия, — но когда-то, видимо, прелестный. Думаю, сейчас просто некому за ним ухаживать — после войны не хватает персонала, если дела здесь обстоят так же, как в Англии.

— Ах, война! — воскликнул Кальдерини, оживленно беседовавший с Бенедеттой по-итальянски. — До войны все было чудесно.

Воэн усомнилась, вспомнив, что слышала и читала о Муссолини и его фашистском режиме, но, конечно, в отношении домов и садов это было справедливо.

— А это что такое? — спросила Марджори. Она стояла перед каменной колонной-подставкой, на которой помещался стеклянный ящик.

— Я не заметила этого вчера вечером. — Делия подошла ближе.

— А я подумала, что это часть настенной росписи, — развела руками Джессика. — Перспектива и обилие деталей создает оптический обман.

— Какое огромное кольцо, — подивилась Делия.

— А, это кардинальское кольцо,[15] — пояснил адвокат. — Великое сокровище. Синьора Маласпина очень им дорожила. Оно принадлежало кардиналу Сарачено, который построил эту виллу. Хотя, естественно, она сильно изменилась с тех времен. В доме также имеется его прекрасный портрет. Кольцо отравителя, — добавил юрист как бы между прочим. — Не атрибут его сана.

— Кольцо отравителя? — переспросила Джессика. — Принадлежавшее кардиналу?

— Это был очень порочный кардинал.

Это отлично вписывается во все стародавние предубеждения ее отца, подумала Делия. Тот считал, что ни один католический священник не заслуживает доверия, не говоря уже о кардинале.

Она рассмеялась:

— Значит, дом принадлежал князю церкви, который травил людей. Я так и знала, что «Вилла Данте» — нечто выдающееся. Поняла это в тот самый момент, как мы сюда попали.

— Вам здесь будет очень удобно, — отозвался Кальдерини. — Люди всегда чувствуют себя безмятежно и счастливо на «Вилле Данте», даже в нынешние беспокойные времена. А Бенедетта позаботится о вас. Если потребуется, она запросит помощь из города. Ну а теперь разрешите откланяться.

— Погодите, — остановила его Делия. — Вы ничего не забыли? Я имею в виду, мы хотим узнать, зачем нас сюда позвали.

Лицо адвоката превратилось в трагическую маску сожаления.

— Как мне жаль, как прискорбно, что приходится быть неучтивым! Но указания синьоры Маласпины сформулированы в высшей степени определенно. Я не имею права сообщать вам что-либо, пока все четверо не соберутся на «Вилле Данте», что, уверен, произойдет очень скоро. А до тех пор на моих устах печать. Так что, — кланяясь и улыбаясь, подвел он итог, направляясь к ступеням крыльца, — наслаждайтесь гостеприимством этой виллы, как того желала синьора Маласпина. Вам надлежит чувствовать себя абсолютно как дома. Когда прибудет четвертый, я вернусь — и все прояснится.

И, сказав несколько прощальных слов Бенедетте, он удалился.

Делия обратилась к Марджори:

— Вы с доктором Хельзингером… я хотела сказать — с Джорджем, ехали вместе? Вы давние друзья?

— Мы познакомились в поезде. Я никогда прежде его не видела.

— А вы знали Беатриче Маласпину? Можете что-нибудь рассказать нам о ней?

— Никогда не была с ней знакома и совершенно ничего о ней не знаю; вся эта история была для меня как гром средь ясного неба. Понятия не имею, кто это, и, рискну заверить, Джордж тоже не знает. Мы говорили об этом в поезде. Вы хотите сказать, что тоже не представляете, по какой причине вас сюда вызвали?

— Нет. Знаю только, что есть завещание.

— Наверное, четвертый наследник сможет просветить нас на этот счет. Если только приедет. А пока я просто ошеломлена тем, что здесь вижу, и намерена извлечь максимальную пользу из каждой минуты пребывания вдали от Англии!

Делия удивилась, что сонаследница говорит с таким жаром, но ей не удалось узнать о собеседнице ничего больше, поскольку в этот момент появилась Бенедетта и принялась нетерпеливо кудахтать, желая увести вновь прибывших в отведенные им комнаты.

— Ну, — промолвила Джессика, когда подруги, оставшись одни, присели на изогнутые каменные скамьи под фресками в ожидании остальных, — каково твое мнение о сотоварищах?

— Скажу, что меня все больше и больше поражает эта Беатриче Маласпина.

— Жаль, что им понадобилось приехать именно сегодня утром. Теперь нам придется быть компанейскими и вести вежливые разговоры. Не представляю, чтобы у нас оказалось много общего хоть с кем-то из них.

— Мне кажется, они производят довольно любопытное впечатление. У Джорджа Хельзингера — кстати, может ли он при таком имени быть англичанином? — умное интересное лицо. Я не знаю, что сказать о Марджори, — ужасная одежда и лицо, по которому ничего не прочтешь. Тем не менее, у меня чувство, что она отнюдь не так заурядна, как можно подумать.

— Тип старой девы из «Женского института»,[16] — усмехнулась Джессика. — Помоги нам Бог!

Знали они о том или нет, но Марджори тем временем точно так же оценивала их самих. Джордж ее не беспокоил — добрый интеллигентный человек с измученной душой. Что, интересно, так сильно его гнетет? Неудавшийся эксперимент? Или, может, за ним охотятся иностранные агенты, стремящиеся выведать атомные секреты? В воображении мгновенно нарисовались типы в подпоясанных плащах и надвинутых на глаза шляпах, таящиеся в подворотнях.

В поезде они не особенно много говорили, просто обменивались репликами насчет того, как странно и непонятно это дело, связанное с Беатриче Маласпиной. Потом Свифт вернулась в свое купе, сидела у окна и любовалась морской синевой, пока поезд змеился вдоль причудливо изрезанного берега.

Вновь попутчики встретились уже в Ла-Специи, где пересели на местный поезд с деревянными сиденьями и древним двигателем, что напомнило им обоим английскую железную дорогу военных времен. Сошли они на захолустного вида станции. Как же низко расположены в Италии платформы, подумала Марджори, протягивая руки к чемодану, который передавал ей сверху Джордж.

— Итак, как нам лучше всего поступить? — спросил Хельзингер, оказавшись рядом с ней на платформе. — От этой станции порядочное расстояние до города, который, сами видите, находится на холме. Может, здесь окажется такси?

На миг воображение писательницы опять разбушевалось. Вся эта история — ловушка, не существует никакой «Виллы Данте», никакого завещания и никакой Беатриче Маласпины; их просто заманили сюда, чтобы похитить и убить, предварительно пытая, чтобы выведать секретную информацию. По крайней мере, они могли бы вытянуть научные секреты из доктора Хельзингера. Перед мысленным взором прошла череда строк на белой бумаге… уединенные итальянские замки в духе Анны Радклиф[17] … Найдется ли круг читателей для современной готики? Во время войны людям хотелось успокоительного чтения: Джейн Остен, например, — такого рода литература. Но гангстерские фильмы тоже были популярны, так что…

Свифт вернул к реальности голос Джорджа:

— Я слышал звук машины и вижу, что к нам идет какой-то человек. Думаю, нас встречают.

…Сейчас, после того как Бенедетта метнулась вон, оставив ее одну в комнате, Марджори нащупала на дне чемодана и извлекла на свет записную книжку, точнее тетрадь — красивую тетрадь в твердом переплете, которую купила в Париже, не устояв перед соблазном. Конечно, ей не стоило бы тратить выданные адвокатом деньги на такую вещь, но она воздержалась от ленча, утолив голод багетом с ветчиной. Разница в стоимости, безусловно, покрывала цену тетради.

Свифт уселась на кровать и открыла тетрадь. Перед ней призывно белела чистая страница. Сколько их было, таких страниц, в ее жизни! Марджори закрыла тетрадь. Купила ее в надежде всего лишь вести дорожный дневник, записки об итальянских приключениях. Ничего больше. Одни только факты. Писательница сделала глубокий вздох, порылась в сумке в поисках авторучки, отвинтила колпачок, опять раскрыла тетрадь и решительно написала дату вверху первой страницы. Потом подчеркнула ее и ниже каллиграфическим почерком вывела: «Вилла Данте».

Отложила ручку и подошла к окну. Делия Воэн — довольно экзотическое создание с копной волос, живыми глазами и красивым тембром голоса. Джессика Мелдон, миссис Мелдон, — типичный продукт английских высших классов, явно записной сноб; жаль, что Делии понадобилось привезти с собой такую подругу. А где, кстати, находится сейчас мистер Мелдон, чье имя не сходит со страниц газет? Супруги проживают раздельно — так, во всяком случае, утверждают обозреватели светской хроники. Неприятно, что она здесь, — кажется, «Вилла Данте» совсем не подходящее место для взбалмошной светской львицы, рассорившейся с мужем.


3

<p>3</p>

Второй завтрак состоял из ризотто с морепродуктами и жаркого с курицей, за которыми последовали сыр и фрукты. А затем, когда пили из крохотных чашечек крепкий черный кофе, Джордж вежливо спросил Делию и Джессику, не покажут ли они им с Марджори виллу, если та, конечно, пожелает.

Подруги переглянулись.

— На самом деле, — призналась Мелдон, — мы и сами ее как следует не рассмотрели. После завтрака мы сразу пошли к морю, потом вы приехали. А вчера был уже вечер, у нас были только свечи и масляные лампы, и мы слишком устали после поездки, чтобы смотреть на что-либо, кроме подушек, понимаете?

— В любом случае мы постеснялись бы заниматься осмотром, — прибавила Делия. — Это казалось несколько нескромным. Но раз адвокат сказал, чтобы мы чувствовали себя как дома, и раз тут нет хозяев, которых мы могли бы обидеть…

— В таком случае, не осмотреть ли нам ее вместе? — предложил Джордж. — Мы пройдем к передней части дома и начнем изучение оттуда.

Наследники обогнули дом и приостановились у подножия невысокого лестничного марша, ведущего к трехарочной лоджии. Вскинув головы, обвели взглядом фасад нежного бледно-сливочного цвета, с коричневыми ставнями на окнах и линией терракотовой черепицы поверху.

Джордж по-совиному прищурился, разглядывая фронтон.

— Очень гармонично. Видите, окна по обе стороны повторяют треугольную форму наверху.

Все вместе поднялись по лестнице и вошли в парадную дверь.

— Вы разбираетесь в итальянской архитектуре? — спросила Джессика. — Я подумала, что это восемнадцатый век, но Делия говорит, что дом старше, из-за фресок.

— Старше, — подтвердила Марджори. — Предположу, что он много раз перестраивался и, вероятно, последний раз был переделан в восемнадцатом веке, но первоначально, пожалуй, относился к эпохе Ренессанса. Обратите внимание на пропорции.

— Некоторые части даже старше шестнадцатого века, — заметил Джордж. — Вы заметили, что позади дома имеется башня? Средневековая, я бы сказал.

Бродя по дому и глядя на настенную роспись, Делия ощущала, что сверхнатурализм оптических иллюзий по-прежнему вызывает в ней беспокойство.

— Тут есть что-то странное — смесь повседневности и мифологии. Вот слуга в трико, которого я заметила еще вчера вечером, а вон там — миф об Ариадне. Вы только взгляните, какие мускулы на груди Минотавра!

Марджори подошла посмотреть.

— А это, видимо, Тезей, который выглядит очень самодовольным. Я никогда не была особо высокого мнения о Тезее — такой человек в современном мире был бы политиком. — Свифт прошла, следуя за изображениями, до другой стены. — Вот Дионис — на своем увитом плющом корабле плывет, чтобы найти на берегу Ариадну. А здесь он с менадами, они пляшут среди виноградных лоз.

— Эти гроздья выглядят так натурально, что хочется съесть, — улыбнулась Делия, когда сонаследники остановились, чтобы поглазеть на разгоряченного Вакха в сопровождении нимф.

— Судя по виду, они кутили всю ночь напролет, — отметила Джессика. — Посмотрите на потолок. — Она указала наверх, на вакханалию богов и богинь, безумствующих среди клубящихся облаков.

— Только представь, что сказал бы об этом лорд Солтфорд. — И пояснила для остальных: — Отец Делии в некотором роде пуританин.

— Думаю, он возражал бы вдвое больше, будь здесь изображены святые и мученики. Вот они действительно выводят его из себя.

Все четверо прошли через широкую центральную дверь, которая вела во вторую комнату, выходящую окнами в сад за домом.

— Опять настенная живопись и окна, которые вовсе не являются окнами, — отметила Джессика.

— Пейзажи в духе классицизма, — добавил физик. — Очень реалистично.

— А на этой стене Прометей, — показала Марджори. — Вот странный выбор — совсем не такая радостная история, как об Ариадне и Дионисе.

— Кто такой Прометей? — спросила Мелдон. Марджори покосилась на нее с презрением.

— Он украл огонь у богов, чтобы отдать людям, и за это боги его наказали.

Делия посмотрела на орла, пикирующего с небес на привязанного к скале титана, и содрогнулась.

— А вон там, — продолжала Свифт, — если я не ошибаюсь, сивилла.

— Тогда можно я задам еще вопрос? — подняла руку Джессика. — Кто такая сивилла?

— Сивиллы пророчествовали. Эта сивилла из Кум. Она протягивает Энею золотую ветвь, дабы он мог спуститься в царство мертвых. У Вергилия… вы читали Вергилия?

— Во всяком случае, не помню оттуда ни слова. Я была безнадежна в латыни.

— Эней изменил Дидоне, — пояснила Делия, почувствовав себя здесь в своей стихии: она исполняла в опере партию Дидоны. — Дидона — карфагенская царица. Ну же, Джессика, ты о ней слышала.

Джордж вернулся в холл и теперь разведывал, что находится за оставшимися двумя дверьми. Одна вела к мраморной лестнице, а другая — в маленькую переднюю, единственным украшением которой служила лишь пара расписанных фресками колонн.

— Это дверь в столовую. — Джессика, стоя спиной к саду, указала на дверь слева. — Значит, комната напротив, вероятно, гостиная. Аркада тянется вдоль всей задней части дома. Чудесное укрытие от летней жары.

По молчаливому согласию они вышли в сводчатую галерею.

— Здесь тоже фрески, видите? — Воэн указала на женские фигуры, символизирующие Мудрость, Любовь и Мирскую Славу.

— И расписанные колонны, — добавила Марджори. — Какие порочные физиономии у сатиров. Как необычно, должно быть, жить в таком доме, в окружении античных богов и богинь, с фривольным самозабвением предающихся страстям на стенах и потолках.

— Пойдемте посмотрим, что в башне, — предложила Делия.

— Думаю, — возвращаясь к ним, предложил Джордж, — что когда-то башня соединялась с главным зданием. Там, с противоположной стороны дома, есть примыкающее к ней крыло…

— Которое сейчас является территорией Бенедетты, верно? — подхватила Джессика, пересчитывая окна. — Там, в конце колоннады, есть восьмиугольное помещение, рядом с винтовой лестницей, а дальше — проход, ведущий в кухню.

— Именно так, — подтвердил Хельзингер. — То есть, видимо, были такие же помещения и по эту сторону дома. Однако их больше нет, и осталась только единственная башня.

Трехэтажная башня была круглой, но имела примыкающую секцию.

— Пристройка гораздо новее, чем сама башня, — отметила Марджори.

— Откуда вы знаете? — спросила Джессика.

— Она сложена из камней одинакового размера.

Сама башня была возведена из разновеликих камней и кирпичей. Сочинительница провела пальцем по одному из мелких кирпичиков.

— Римский.

— У нас завелся всезнайка, — шепнула Джессика подруге. Но, похоже, недостаточно тихо — судя по вспыхнувшим щекам Свифт.

На какой-то момент в Делии вспыхнуло раздражение против Джессики. Та, кажется, прониклась к Марджори неприязнью, что в принципе случалось с ней довольно редко. Но если они хотят сосуществовать в этом замкнутом пространстве, пока не приедет четвертый и тайна не раскроется, придется помнить о хороших манерах.

— Это напоминает что-то из братьев Гримм. — Она отошла от Джессики, обходя башню в поисках входа. Ей вспомнилась сказка «Рапунцель», и Воэн была почему-то разочарована, когда подошла к прочной двери. Впрочем, лишь затем, чтобы обнаружить, что она заперта на цепь и висячий замок. В петлю цепи была продета бумажка с выцветшими красными буквами: «Pericoloso».

— «Опасно», — перевела Воэн. — О черт! Осыпающаяся кладка, я полагаю.

Должно быть, Бенедетта увидела их у башни, потому что ее приземистая фигура показалась в дверях и прислуга проворно выскочила из дома, устремляясь к ним. Служанка что-то неодобрительно выкрикивала, недвусмысленно грозя пальцем.

— Она пытается сообщить, что башня недоступна для посещения? — спросила Джессика.

— Мы и сами это видим, — резюмировала Марджори. Делия внимательно слушала извергаемый Бенедеттой поток слов.

— По-моему, она спрашивает, видели ли мы гостиную. — Воэн отрицательно покачала головой, и Бенедетта, схватив ее под руку, повлекла обратно в дом.

— Ессо![18] — провозгласила итальянка, распахивая дверь в главную комнату дома. Ставни были закрыты, но вместо того чтобы их открыть, она включила свет.

— Я была права, это гостиная. Господи, вы только посмотрите на потолок! — Делия повернулась к Бенедетте и сделала жест в сторону прикрытых ставнями окон, но та лишь качала головой, бормоча что-то неодобрительное. Потом все же смягчилась и подошла к высоким окнам, скорее похожим на стеклянные двери, чтобы открыть ставни на двух из них, — как оказалось, на тех, что выходили на сводчатую террасу. Джордж кинулся ей помогать.

Даже при распахнутых ставнях в комнате было сумрачно, но теперь стало возможно рассмотреть сводчатый потолок глубокого синего цвета, усеянный звездами.

— Как красиво, — благоговейно произнесла Делия, задирая голову, чтобы получше рассмотреть. Потом обвела глазами комнату. Она ожидала найти в гостиной тяжелую и темную дубовую мебель и была удивлена, увидев светлую облицовку стен и современную меблировку. — А мебель будто из журналов.

— Очень удобно. — Джессика упала на обширный диван.

Бенедетта, судя по всему, довольная их явным восхищением, разразилась потоком слов, из которого певица поняла, что комната полностью являлась детищем самой Беатриче Маласпины. Итальянка с гордостью указывала на тянущийся вдоль стен бордюр из человеческих фигур, выписанных на высоте плеча. Подойдя поближе и приглядевшись, Воэн увидела, что фигурки одеты в средневековые костюмы.

— Роспись явно не старая, — заметила Марджори. — Старинная по духу, но современная по исполнению. А какая разнообразная; глядите, этот мужчина изображен почти сюрреалистически, а это бедное создание настолько искажено в духе кубизма, что невозможно определить, мужчина это или женщина. Кроме того, работа не закончена — смотрите, вот очертания нескольких фигур, которые не были дописаны. Как жаль, что мы не можем рассмотреть их как следует — эта часть комнаты очень плохо освещена.

Вообще-то на этой стороне имелось еще одно окно, задернутое пластинчатым деревянным жалюзи. Делия подошла было, чтобы его отдернуть, но шнурок не действовал, а Бенедетта тут же выхватила шнурок у нее из рук, вновь качая головой и показывая жестами, что замок сломан.

— Это похоже на паломничество в Кентербери.[19] — Делия вгляделась в фигурки, которые шествовали по дороге, между стоящих по обеим сторонам зданий, изображенных в несколько карикатурном, двухмерном, виде.

— Не Чосер, а другой средневековый поэт, — поправила Марджори. — Думаю, вы поймете какой — Данте. Глядите, вот и он, в красной шляпе, приветствует их. А здание, перед которым он стоит, — «Вилла Данте», я в этом уверена.

— Как это мудро с вашей стороны, его узнать, — вставила шпильку Джессика.

— Существует знаменитое изображение Данте в таком головном уборе. — Впервые в голосе Свифт появились оборонительные нотки. — Оно скопировано здесь почти в точности, так что вряд ли это так уж мудро с моей стороны. А учитывая название виллы, неудивительно обнаружить здесь его изображение.

— Хотел бы я знать, имел ли дом действительно какое-то отношение к Данте, — риторически спросил Джордж. — Быть может, он когда-то гостил здесь. Возможно, Бенедетта знает.

Воэн изо всех сил старалась вникнуть в то, что стала рассказывать итальянка об изображениях на стене. Потом, отчаявшись, покачала головой:

— Она говорит слишком быстро для меня. От моего итальянского, право, мало пользы.

— Хорошо, что хоть один из нас хоть сколько-то сведущ в итальянском, — заметил ученый. — Я сожалею, что никогда не учил этот язык, хотя в отличие от Джессики, — с извиняющейся улыбкой кивнул он в ее сторону, — с латынью был дружен.

— О, латынь. — Делия покачала головой. — Это совсем не то, что итальянский, знаете ли. Во-первых, они произносят все слова иначе, а во-вторых, так и кажется, что древние римляне говорили медленно, с расстановкой.

— Тогда как, — ввернула Марджори, — они, несомненно, трещали как из пулемета. Вам не кажется, что это портрет Беатриче Маласпины?

Картина висела на дальней стене, на панельной обшивке, между двумя рифлеными колоннами. Это был выполненный в полный рост портрет женщины в вечернем платье по моде XIX века. Волосы забраны наверх, бархатная лента чернеет на стройной шее. Черное платье с глубоким вырезом. Париж, подумала Воэн. Какой же красивой женщиной она была, судя по портрету. Не то чтобы красавица в полном смысле слова — скорее поражающая воображение, с этой копной волос и огромными темными глазами.

Бенедетта поспешила повернуть выключатель, осветив портрет сверху. В ярком свете Делия увидела, что волосы женщины на портрете на самом деле темно-рыжие, немного напоминающие ее собственные, но с мерцающими прожилками, которых у нее не было.

— И только посмотрите на этот бриллиант на бархатной ленте! Какой огромный камень! — восхитилась она.

Кем бы ни была Беатриче Маласпина, она была богата. Либо замужем за богатым человеком, что, в сущности, одно и то же. Или все-таки нет? Ее собственная мать была замужем за богатым человеком, но означало ли это, что она сама была богата? Далеко не так, ведь каждое пенни стояло на учете, каждый пункт расходов требовал обоснований. У самой Делии первым шагом к финансовой независимости стало открытие собственного счета в другом банке, а не в том, с которым имела дело вся семья. Господи, какую бурю это вызвало! Отцу было очень трудно принять, что теперь он не контролирует ее расходы.

— Я думаю, это картина кисти Сарджента.[20] — предположила Воэн, еще немного посмотрев на картину. — У нас дома есть портрет моей матери кисти Сарджента.

— Элегантная женщина, — заметил Джордж. — Как вы думаете, сколько лет ей на этом портрете? Около тридцати? За тридцать?

Писательница оценивающе склонила голову набок.

— За тридцать. Она выглядит чуть моложе, чем на самом деле, из-за выбранного художником освещения.

Делия подивилась определенности, с какой говорила Марджори. Не окажется ли Свифт одной из тех настырных, самоуверенных женщин, которые всегда и везде агрессивно отстаивают свою правоту? Если так, то она, вслед за Джессикой, тоже сочтет ее утомительной компаньонкой.

— В таком случае, — продолжил Джордж — можно попробовать предположить, когда она родилась. Но только если умеешь датировать картину по одежде, что превышает мои возможности.

— Около 1900 года, — высказалась Делия. — Я немного разбираюсь в тогдашней моде.

— Тогда получается, что она родилась в 1870-м или около этого, — подвел итог Хельзингер.

— То есть когда умерла, ей было под девяносто?

— Хороший возраст, — кивнул Джордж. — Будем надеяться, что мы проживем так же долго.

— Говорите за себя, — обронила Марджори, но так тихо, что только Делия уловила эти пронизанные горечью слова.

Воэн уже давно безотчетно тянуло к стоящему у окна роялю. Оперная певица подняла крышку и взяла несколько аккордов, после чего лицо ее вытянулось.

— Совершенно расстроен. Однако инструмент хорошего качества, должна заметить: хорошая чувствительность, превосходный звук.

Бенедетта была тут как тут — жестикулируя и что-то говоря, опять чересчур громко. Англичанка, выпрямившись на вертящемся табурете, сделала знак говорить помедленнее. Итальянка начала заново:

— Этот рояль принадлежал Беатриче Маласпине. То есть, понятно, весь дом принадлежал ей, но имеется в виду, что она на нем играла. По крайней мере, именно это Бенедетта пытается сказать, если я верно ее поняла.

Служанка схватила Делию за руку и потянула со стула.

— Хорошо, — согласилась та, не без труда высвобождаясь. — Что вы хотите мне показать? О, шкаф, полный нот, какое чудо! Здесь полная партитура «Волшебной флейты». Прекрасно. Я вижу, Беатриче Маласпина была почитательницей Моцарта.

— Ну все, теперь пиши пропало — она с головой уйдет в музыку, — бросила Джессика, обращаясь к Хельзингеру.

— Я так понимаю, мисс Воэн играет на фортепьяно?

— Делия — профессиональная певица. Оперная.

— В таком случае очень обидно, что рояль расстроен. А то мы могли бы иметь удовольствие послушать ее пение.

Бенедетта явно сочла, что наследники провели достаточно времени в гостиной. Она выключила свет над картиной и подошла к окнам, чтобы закрыть ставни.

— Это вечерняя комната. Балконные двери выходят на ту большую террасу, и отсюда можно любоваться видом заходящего солнца, — догадалась Марджори.

— Мы можем прийти сюда после обеда, — предложил Джордж.

— Если Бенедетта позволит, — заметила Мелдон. — Уж очень она любит покомандовать.

Тем временем как прислуга направилась к двери, приглашая за собой остальных, Делия задержалась, чтобы бросить последний взгляд на портрет. Подняв голову, она пристально вглядывалась в него, а между тем перед ее внутренним взором вставал портрет матери. Один портрет словно перетекал в другой, и она унеслась мыслями далеко назад, в детство, когда вот так же смотрела на картину, а в это время между ее родителями происходила свирепая ссора.

Она была тогда еще совсем маленькой — должно быть, года три или около того. Впоследствии ее нянька любила вспоминать об этом. Никак не могла забыть тот день, когда маленькая Делия коварно ускользнула от ее орлиного ока и, никем не замеченная, умчалась на запретную территорию — через калитку, ведущую на церковный двор.

Их особняк эпохи Георгов, как истинно помещичий дом, был выстроен рядом с деревенской церковью. В давние времена семья помещика, видимо, отправляясь на церковную службу, шла по тропинке и через калитку попадала на церковную землю. Но ее отец приобрел дом, а не религию. Лорд Солтфорд был воспитан в духе нонконформизма и не желал иметь ничего общего с англиканской церковью, пусть даже находящейся по соседству. Даже возражал против колоколов, считая их буйный перезвон чем-то легкомысленным, но на это он, конечно, не мог повлиять, поскольку в деревне оказались очень сильны традиции колокольного звона, которых ни одному чужаку, даже очень богатому, было не отменить.

Поэтому калитку держали закрытой. Но по другую ее сторону в тот самый день пасся ослик Пэнси. Пэнси являлся предметом обожания Делии в детские годы, и она сочла несправедливым, что Пэнси в качестве добрососедского жеста допустили на церковный двор пощипать травки, а ей приходится оставаться по эту сторону ограды.

Щеколда была не задвинута, калитка распахнулась, и девочка в нее проскользнула. Будучи не по годам сообразительной, она затворила за собой калитку, и прошло несколько часов, прежде чем обезумевшая от отчаяния нянька обнаружила воспитанницу под старым тисом — свернувшись калачиком, малышка спала сладким сном.

Та родительская ссора осталась воспоминанием смутным — потому что выходила за рамки ее понимания, — но пугающим. Настолько, насколько пугают ребенка ссорящиеся родители, даже если малыш большую часть жизни проводит в детской, в обществе няни. В тот раз няня, переволновавшись, рыдала на кухне, оставив подопечную на руках у матери. Тут же находился и отец, обвинявший жену в том, что та совсем не интересуется ребенком, что нарочно позволяет ему шататься где попало, что не организовала немедленные поиски. Ребенок мог оказаться где угодно, его даже могли похитить ради выкупа. Он в жуткой ярости кричал на мать, что та могла бы, по крайней мере, притвориться, будто дитя ей небезразлично.

— Я люблю ее столько же, сколько ты любишь Босуэлла! — вызывающе парирована леди Солтфорд и выскочила из комнаты.

Эта реплика не удивила Делию: даже будучи трех лет от роду, она уже понимала, что отец точно так же не любит ее тринадцатилетнего брата Босуэлла, как мать не любит ее.

Странно, что эта сцена из раннего детства, случившаяся четверть века назад, когда, как утверждают психологи, ребенок слишком мал, чтобы иметь какие-то воспоминания, так ясно всплыла в памяти. Пролежав под спудом все это время, давний эпизод вдруг вспомнился здесь, в этом доме, так не похожем на тот, где прошло ее детство.

Она очнулась; в дверях гостиной стояла Джессика, окликая замешкавшуюся подругу. Бросив последний взгляд на портрет — как доминирует дух этой женщины над всей комнатой! — Делия присоединилась к остальным.

Марджори пошла рядом с ней, подстраиваясь к ее шагу.

— Вы тоже это почувствовали, — заявила она без предисловий. — Эту атмосферу, присутствие там Беатриче Маласпины.

— Портрет весьма примечательный.

— Дело не только в этом. Весь дом наполнен ее присутствием.

— Вы имеете в виду фотографии и мебель? Личность хозяйки, вероятно, сильно повлияла на облик дома. Если только она не наняла дизайнера и ничто из увиденного нами не отражает ее подлинной индивидуальности.

— Я не это имела в виду. — Марджори вдруг резко замолчала.

Неврастеничка, подумала Делия. Неврастеничка на пороге среднего возраста, с неуживчивым характером, чуть что — лезет в бутылку. Непонятно, какое вообще отношение могла она иметь к женщине с портрета — они из совершенно разных миров.


4

<p>4</p>

Наследники собрались перед обедом в той части колоннады, которую окрестили террасой с фресками, и Воэн отправилась на поиски напитков.

— Тут наверняка должно быть вино, но могут найтись и компоненты для коктейля. Беатриче Маласпина производит на меня впечатление женщины, которая любила коктейли. Куда я подевала этот словарь?

Она вернулась с триумфом, ведя за собой Бенедетту, которая несла поднос с бутылками и бокалами, а также очень современным шейкером.

— Вуаля! — взмахнула Делия рукой в сторону подноса. — Волшебное слово «коктейль», и вот, пожалуйста — у Бенедетты все наготове. Век джаза[21] за многое отвечает, вам не кажется?

Джордж признался, что совсем не умеет смешивать коктейли, и с надеждой посмотрел на остальных.

— Я сделаю, — вызвалась Марджори, прибавив, что когда-то работала за барной стойкой в отеле. Пусть себе презирают, ей что задело?

Но Воэн была полна интереса и восхищения.

— Счастливица! Мне всегда хотелось попробовать. А как вы туда попали?

— Кузен заправлял большим отелем на южном побережье. Я как-то летом там отдыхала, и вышло так, что весь персонал поувольнялся, один человек за другим. Так что бармен сбился с ног. Он показал мне, что и как делать, и у меня неплохо получалось.

Свифт рассказывала, а тем временем весьма профессионально смешивала содержимое разных бутылок, добавляла лед и капельку того-другого. Финальный стремительный взмах шейкера — и она разлила напиток по бокалам.

— Чертовски вкусно! — похвалила Делия. — Голосую за то, чтобы назначить вас главным по коктейлям, пока мы здесь. И хорошо бы вы мне тоже показали, как это делается. Жаль, что в школе не учат таким вот действительно полезным вещам вместо искусства составления букетов и ведения домашней бухгалтерии.

— В моей школе нас и этому не учили, — бросила Марджори. — Полагаю, мы ходили в очень разные школы. Я ходила в местную среднюю школу для девочек.

— Очевидно, вы в своей школе научились большему, чем я в своей, — бодро ответила Воэн. — Держу пари, вы умеете написать слово без ошибок в отличие от Джессики, позвольте вам сказать. Она никудышный грамотей.

— Это было закрытое учебное заведение? Школа-интернат? — спросила писательница, которой коктейль придал раскованности.

— Да. На севере. Холодное и мрачное. Джессика тоже там училась; там мы и подружились. Кошмарное заведение.

Ученый неспешно потягивал коктейль.

— Вам не нравится? Смешать вам что-нибудь другое?

— Напротив, я смакую. Кажется, это сродни алхимии — то, как вы колдуете с бутылками. Мне также интересно послушать о школах. Сам я учился не в Англии, знаете ли.

— Я так и подумала, что вы не англичанин, — кивнула Свифт.

— Я вырос в Дании. Моя мать датчанка. Но образование получил за границей, в католической школе.

— Вы католик? — удивилась Марджори. — Я думала, ученые обязаны быть атеистами.

— Можно получить католическое воспитание, а потом забыть о нем, как только повзрослеешь, — вздохнула Делия. — Меня воспитывали в методистском духе, но сейчас в церковь не заманишь.

— Самое лучшее держаться англиканской церкви, как я, — бодро заявила Джессика. — Это означает, что ты можешь верить или не верить абсолютно во что хочешь. Как странно, что нам вдруг вздумалось говорить о религии. Вы заметили, что англичане никогда этого не делают?

Воэн рассмеялась:

— Мать учила меня, что за столом не следует говорить о ногах, смерти и религии.

Джордж вскинул брови:

— Какой странный набор запретных тем. Как это по-английски. Но с чего вообще должно возникнуть желание говорить за столом о ногах?

— Я бы сказала, что можно говорить о лошадиных ногах, о копытах, — уточнила Джессика. — Всякая беседа о животных приветствуется. Какой же мы скучный народ.

— Здесь можно говорить о религии, потому что мы в Италии, — разрядила обстановку Марджори.

Это было так очевидно. Италия буквально пропитана религией. Не то чтобы здесь было намного больше истинно верующих, чем в других частях Европы, однако религия чувствовалась повсюду.

— Ватикан, папа и все такое, множество картин на религиозные темы. Италия ассоциируется с религией. А потом, когда ты за границей и ярко светит солнце, на ум, откуда ни возьмись, приходит всякое разное. Вам так не кажется?

Ответом на эти слова было молчание: остальные размышляли над репликой.

— Наша хозяйка имела связи с Ватиканом, — обронила Свифт.

— Откуда вы знаете? — спросила Джессика.

— Здесь висят фотографии трех пап.

— Это не означает, что она была с ними знакома.

— Они надписаны, с обращением к ней.

— Вы называете ее нашей хозяйкой, как если бы Маласпина до сих пор была жива.

— Я воспринимаю ее именно так.

— А есть здесь какие-нибудь кардиналы? — спросила Делия. — Я не люблю церковников из принципиальных соображений, но обожаю картины с изображением кардиналов, если они облачены в эти эффектные мантии. У них скорее театральный, чем духовный вид.

— По правде сказать, здесь есть несколько кардинальских портретов, — сообщил Джордж. — Я специально обратил на них внимание, несмотря на то, что Бенедетта усиленно тащила нас осматривать остальную часть дома. Есть один великолепный портрет в гостиной, написанный в профиль, вы его не заметили? Кардинал дотрагивается до большого золотого кольца на мизинце. Мне почему-то кажется, что это — то самое кольцо, которое выставлено в стеклянной витрине в холле. Его портрет как раз напротив портрета Беатриче Маласпины. Я не заметил его сначала, потому что ее портрет такой поразительный. Потом есть другие, которые висят в коридоре рядом со столовой. Мне тоже очень нравятся изображения кардиналов. Впрочем, здешние портреты не очень уважительны по отношению к их кардинальскому достоинству; там есть один, на котором его преосвященство идет быстрым шагом, мантия развевается вокруг ног, и из-под нее выглядывают маленькие чертенята. Пожалуй, Беатриче Маласпина была не такой уж ревностной католичкой, как можно было бы предположить по фотографиям с автографами пап.

— Жизнь частная и жизнь публичная, — проговорила Свифт, — бесспорно, абсолютно разные вещи. Внешняя форма и внутреннее содержание.

Джордж бросил на нее испытующий взгляд, затем повернулся к Делии.

— Я покажу вам кардиналов, после обеда. Которого, должен заметить, дожидаюсь с нетерпением. При таких вкусных запахах, доносящихся из кухни, чувствуешь, что проголодался. Даже не верится, что мы с вами, Марджори, приехали только сегодня утром; у меня ощущение, будто я пробыл здесь гораздо дольше.

— Я понимаю, что вы хотите сказать. На самом деле это и наш первый день, потому что вчера вечером, с этой песчаной бурей, мы едва понимали, где находимся. Мне кажется, это очень гостеприимный и доброжелательный дом.

— То есть не такой, как у твоего папы, — засмеялась Джессика и пояснила остальным: — Отчий дом Делии примерно таких же размеров, что и «Вилла Данте», но Боже, как он на нее не похож!

— Просто безрадостный, — уточнила Делия. — Впрочем, как раз подходит моему отцу. Тот тоже угрюм по натуре, так что они с домом соответствуют друг другу.

— А чем занимается ваш отец? — спросил Джордж и тут же поспешил извиниться: — Как неучтиво с моей стороны проявлять подобную нескромность и задавать вопросы личного характера.

Делия пожала плечами:

— Я не возражаю против личных вопросов. Должно быть, есть что-то такое в здешнем воздухе… то самое, что побудило нас всех говорить о религии. Мой отец фабрикант.

Значит, не просто богатый землевладелец, подумала Марджори, а тот, кто жестоко эксплуатирует бедняков. И мысли писательницы унеслись на рабочую окраину: натруженные руки, деревянные башмаки, женщины в обтрепанных платках, закопченные улицы, духовые оркестры… Фабрики, полные опасных машин… «Значит, не из такого уж он и высшего общества, — подумала Свифт. — Впрочем, держу пари, ее мать как раз оттуда. Делия ведет себя не так, как если бы ее родители вышли из грязи в князи. Отец, вероятно, унаследовал какой-нибудь крупный концерн от своего отца. Чертовски богаты эти северяне, что нажили состояние на пиве, горчице или соусах». Фабрикант. Лаконичный ответ, как если бы Делии не хотелось говорить, что именно он производит. Что ж, Марджори не против, если ее сочтут немного неучтивой.

— А что он производит? Только не говорите мне, что он оружейный король, как у Бернарда Шоу.

— Вовсе нет. Текстиль. Самое армейское, что он когда-либо производил, — это парашютный шелк.

— А разве сейчас остались какие-нибудь оружейные короли? — живо спросила Джессика. — Разве они сейчас не вышли из моды, раз у нас есть эти новые бомбы, способные разнести мир в клочья?

Что такого сказала Мелдон, что на лице Джорджа появилось выражение боли? Марджори пристально посмотрела на спутника.

— Я знаю, какой наукой вы занимаетесь. Вы физик-ядерщик.

Хельзингер поднял на нее взгляд, застигнутый врасплох.

— Да, я физик… и меня можно назвать ядерщиком. Так любит называть нас пресса. Моя область — изотопы.

Изотопы? Имеют ли изотопы какое-то отношение к изготовлению бомбы? Вероятно. В таком случае он из этих ученых. И при этом, судя по выражению лица, совестливый, бедняга. Она часто сожалела, что у нее нет способностей к науке. Мир чистого разума куда проще и безыскуснее, чем ее собственная сфера деятельности, — так ей всегда казалось. Но сейчас, глядя на Джорджа, писательница поняла, что это было неверное суждение. «Затравленный» — вот верное слово. Хельзингер затравленный человек.

Прозвенел гонг, заставив всех встрепенуться. За ним последовал настойчивый голос Бенедетты, безапелляционный тон которого был весьма красноречив, пускай даже слова были и непонятны.

— Кажется, обед, — выдавил улыбку ученый.


5

<p>5</p>

С «Виллы Данте» был виден маленький городок Сан-Сильвестро. Черепичные крыши живописно пестрели за древними стенами, расчертившими склон холма. Над домами возвышались остатки крепости, громадной и суровой.

— Давай прогуляемся — посмотрим, что это за городок, — предложила Воэн Джессике, когда утром они спустились к завтраку.

— Ладно. На машине или пешком?

— О, пешком, конечно. Мне хочется размять ноги.

— Да, но не станет ли тебе хуже от такой разминки?

— Все будет нормально, не так уж я и кашляю.

— Лгунья. Я слышала, как ты дохала всю ночь.

Делия втайне почувствовала облегчение, когда Марджори и Джордж отказались от приглашения присоединиться к прогулке — приглашения, побудившего Джессику состроить испуганную гримасу за их спинами.

— Я сегодня собралась обследовать сад, — поделилась планами Марджори. — А как вы, Джордж?

Физик помедлил в нерешительности, и у Делии появилось ощущение, что единственное, чего он хочет, — побыть в одиночестве.

— Я бы тоже осмотрел сады, — вежливо ответствовал он.

Был почти полдень, когда подруги тронулись в путь. Сначала сонаследники довольно долго просидели за столом, а потом Делии захотелось погладить юбку, смявшуюся в чемодане. Утюг оказался электрический, но «с секретом», а потом стало жаль уходить, не попив с остальными кофе, который нехотя вынесла на террасу недовольная Бенедетта, которая явно полагала, что питие кофе среди дня нарушает распорядок.

Сначала было трудновато шагать по каменистой тропе, выводившей к дороге.

— Лучше бы сандалии надела, — посетовала Воэн, останавливаясь в третий раз, чтобы вытрясти из туфель мелкие камешки. — Посмотри на мои пальцы — все белые от пыли. — Она изогнула ступню и наклонилась, чтобы сдуть пыль с ногтей, выкрашенных в сверкающе-алый цвет. В колышущейся зеленой юбке и красном топе она представляла собой колоритную фигуру, особенно рядом с Джессикой, одетой в белые «капри» и кремовую блузку.

Мелдон расстегнула пуговицы на запястьях и закатала рукава.

— Пускай сейчас всего лишь апрель и вот-вот пойдет снег — или что там бывает в это время в Италии, — но, на мой вкус, жарко.

— Да, тепло, и ты только понюхай, как пахнет воздух. Соснами, и морем, и не знаю чем еще, но просто божественно. И прислушайся: кажется, кукушка.

— Вестница весны.

— Весна здесь и так уже наступила, так что скорее не вестница, а жрица, как ты считаешь?

Они обогнули изгиб дороги, и перед их глазами на фоне безоблачного неба снова возник город.

— Прямо как на картинке, — восхитилась Делия. — Словно попал в сказку. Я всегда думала, что итальянские художники выдумывают свои пейзажи, но вот он, этот пейзаж, повсюду вокруг нас.

Англичанки миновали оливковую рощу и вышли на дорогу, по качеству не намного лучше тропы, всю изрытую ямками. Немолодая согбенная женщина, ведя нагруженного осла, прошла им навстречу; сморщенное лицо растянулось в беззубой улыбке, когда Делия приветствовала ее дружеским «Bonn giorno».

— А ведь ей наверняка всего лет сорок, — заметила Джессика, остановившись посреди дороги и глядя вслед женщине и ослику.

— Или все восемьдесят, — отозвалась Делия.

Подруги достигли цели, и дорога впереди круто поднималась к каменной арке ворот. Внутри, за стеной, узкая улочка была вымощена большими гладкими камнями и, после яркого солнца снаружи, казалась темной и даже немного зловещей, с нависающими по обеим сторонам зданиями.

Сзади прозвучал рожок. Путешественницы отскочили в сторону, и мимо промчалась смеющаяся девушка на мотороллере, за спиной которой примостился маленький мальчик.

Ha протянутых через улицу веревках полоскалось на ветру белье: простыни, нижние юбки и еще какие-то диковинные предметы. На пороге одного из домов худющая, кожа да кости, собака остервенело выгрызала блох из шерсти, а тощая полосатая кошка юркнула в узкую щель между коричневыми ставнями.

Улица, изгибаясь, уходила вверх и наконец вывела спутниц на маленькую площадь, совершенно пустую, если не считать пары-тройки голубей, рассевшихся вокруг круглой мраморной чаши в одном из ее углов.

— Это мог быть фонтан. — Джессика осмотрела мраморную чашу. — Только воды нет.

Делия обвела взглядом закрытые ставнями фасады. Ни души, никаких признаков жизни. И хотя на выцветшей вывеске значилось «Бар», ставня под вывеской была закрыта. Может, здесь никто и не живет? А как же та девушка на мотороллере? Не было слышно ни голосов, ни смеха, ни эха шагов. Кругом одно лишь безмолвие. Весьма походило на оперную декорацию в тот момент, когда занавес только-только поднялся и вот сейчас на площадь высыплют люди — будут болтать, прогуливаться, собьются в маленькие группы…

— Вес это выглядит пугающе замкнутым, — нахмурилась Джессика.

— Глупые мы с тобой — не надо было так долго околачиваться на вилле, сейчас все закрыто на сиесту. Не оживет часов до четырех-пяти; итальянцы любят устраивать долгий перерыв во время дневной жары.

— Может, пойдем пока посмотрим крепость?

Они поднялись по длинному ряду ступеней, который привел их под сводчатые арки каких-то построек, а потом — на другую пустынную площадь у подножия крепости.

Задрав голову, Делия увидела далеко в вышине квадратную зубчатую башню.

— Не думаю, чтобы местные жители были в хороших отношениях с соседями, — заметила она и, протянув руку, дотронулась до стены с грубой кладкой — тут и там выступали камни. — Посмотри на эти огромные железные кольца и держатели для факелов. Только представь себе картину жаркой ночью: кони, придворные, факелы… Настоящая сиена из итальянской оперы.

— Я разочарована, — буркнула Джессика, когда подруги шли обратно по пустынным улицам. — Воображала себе город, кипящий жизнью, горы фруктов и зелени, повсюду оживленная итальянская речь и жестикуляция.

— В другой раз. Боюсь, придется тебе довольствоваться Джорджем и Марджори. А я не могу сказать, что это оживленная парочка.

— Да уж! Марджори зануда и злюка, ну а Джордж — типичный университетский сухарь. Жаль только, что его явно что-то сильно терзает.

— Неустойчивый изотоп, я полагаю, — беспечно отозвалась Делия. — Будем надеяться, что сады оказали на него умиротворяющее действие.


6

<p>6</p>

Писательница и физик вышли под колоннаду и двинулись вниз по ступенькам в открытую часть парка — туда, где когда-то был цветник. Воздух был теплым и полнился ароматом сосновой хвои, кипарисов и живой изгороди с легкой, но ощутимой примесью моря.

Свифт понимала, что ученый с большей охотой побыл бы наедине, но решила, что в компании ему будит лучше. И сама чувствовала себя не в своей тарелке этим утром, потому что плохо спала ночью, а Джордж, судя по его виду, тоже не слишком хорошо выспался — под глазами залегли темные тени, а на лице держалось напряженное, вымученное выражение.

— Вы страдаете бессонницей? — спросила писательница, когда они шли между извилистыми низкими рядами живой изгороди, верхушки которой, в недалеком прошлом ровные и плоские, сделались теперь клочковатыми из-за пробившихся побегов и разросшихся сорняков.

Джордж ответил не сразу.

— У вас привычка задавать вопросы, основанные на информации, которой вы не можете располагать. Это только догадки или вы исключительно хороший физиономист? Хотите произвести впечатление в надежде, что люди запомнят только ваши удачные гадания?

— Я не гадаю. У вас усталый вид. Это нелегко скрыть. Сама тоже сплю очень плохо, и поэтому узнаю подобные признаки и других. Вот и все. — Что было правдой лишь отчасти, и, конечно, правда относилась только к его недосыпанию, а не к тому, каким образом она определяет — да нет, просто знает! — что спутник провел столь же мучительные часы без сна, как и она сама.

— Мне теперь не требуется так много спать, как раньше, когда я был моложе.

— Как вам удалось выкроить время у своих изотопов? Или же не удалось и вы беспокоитесь о том, чтобы поскорее вернуться в Кембридж, в свою лабораторию?

— Это обычное дело. В научно-преподавательской среде принято получать длительные отпуска, чтобы обдумать и спланировать новый этап работы.

Голос Хельзингера стал напряженным, как и его плечи; она явно затронула деликатную тему. Марджори подумала, что лучше бы у нее не было столь настойчивой и безжалостной потребности знать о людях больше. Но, увы, она была.

— Творческий отпуск, вы имеете в виду? По вашей просьбе или вам навязанный?

Джордж остановился, раздраженный этой бесцеремонностью.

— Марджори, прогулка в саду может быть приятной, но подвергаться допросу…

— Хорошо, я не стану любопытничать насчет вашей бессонницы и вашей работы. По крайней мере, у вас есть работа, к которой можно вернуться.

— А у вас нет?

— Нет.

— А кем вы работаете?

Можно подумать, его хоть в малейшей степени это интересует, подумала Свифт — впрочем, без обиды.

— О, так, ничего важного. Не то что наука. — Затем перевела разговор на другую тему: — Должно быть, это стоящее занятие — быть певицей, как Делия. Интересно знать, успешна ли она в карьере?

— Думаю, да — судя по тому, как держится, и по тому, что говорит о ее карьере Джессика.

— Держится! Всякий может держаться, а оценка подруги не многого стоит в большом мире, где критики и собратья-профессионалы так и ждут возможности, чтобы вцепиться в счастливца.

— Невозможно судить, пока не услышим, как она поет.

— А тогда вы определите?

— Да. Музыка — моя величайшая услада, за пределами работы. Мне довелось слышать множество музыкантов различного качества, и не трудно будет определить, в ком есть это божественное «нечто». А вы любите музыку?

— Было время, когда я ходила слушать концерты в обеденный перерыв, если удавалось. И еще — в Уигмор-Холл. Я очень люблю Моцарта, могу его слушать часами. Но среди моих интересов также есть и то, что вы сочли бы вульгарщиной. Песни Поэла Коуарда и зажигательные хоровые припевы из мюзиклов — это больше мне по вкусу.

Они вышли за пределы упорядоченного английского парка и сейчас спускались по широкой лестнице, ведущей в оливковую рощу. Пение птиц здесь было поистине ликующим и почему-то звучало гораздо громче, чем привыкла Марджори.

— Почему они поют так громко?

— Птицы? Потому что нет шума, в котором могло бы потонуть их пение. Ни уличного движения, ни голосов.

— Только отдаленный ропот моря.

— Ропот? Не слышу никакого ропота, и море было очень спокойно сегодня утром. Я спустился на пляж, как раз когда всходило солнце.

— Шум моря у меня в голове. А в Англии море всегда ропщет или разбивается о скалы, то наступает, то отступает. Это беспокойное море. А у Средиземного нет приливов.

— Есть, но только очень слабые, всего на несколько футов. И его раздирают жестокие шторма.

— Да, я слышала, что его дно усеяно тысячами и тысячами обломков кораблей. Вся история Европы там, внизу. — Ее мысли унеслись к зеленым глубинам. — Финикийские ладьи, и триремы,[22] и римские военные корабли, и пиратские суда, и величественные галеоны. Черепа, и сундуки, и пушки, и амфоры, и ларцы с золотом и драгоценностями — все великолепие цивилизаций, погребенное в соленой пучине.

— Если мне будет позволено высказать догадку, — промолвил Джордж, бросив на Свифт оценивающий взгляд, — я сказал бы, что вы зарабатывали себе на жизнь с помощью слов и воображения.

— О нет, — поспешила возразить сочинительница. — Я вообще не зарабатываю себе на жизнь; я же вам сказала — у меня нет работы. — Писательница остановилась, чтобы повнимательнее рассмотреть сучковатые стволы. — По-моему, это оливы. Мне кажется, деревья в очень запущенном состоянии. Поскольку они посвящены богине Афине, я бы подумала, что неразумно их не холить.

— Дорогая моя Марджори…

— Сейчас вы собираетесь сказать что-то покровительственное. Всегда так бывает, когда мужчины начинают фразу со слов «Дорогая моя Марджори». Не думаю, что у вас есть какое-то особое отношение к Афине, хотя, если подумать, она ведь богиня войны.

— С какой стати богиня войны должна иметь ко мне какое-то отношение? Я не военный и никогда им не был.

— Нет, но вы производите орудия войны.

— Ничего я не произвожу.

— Ну, производили же когда-то, не так ли? Разве не этим занимаются физики-ядерщики?

— Хорошо бы вы не заводили все время эту волынку насчет того, что я ученый-ядерщик. Я физик, а физики разгадывают тайны Вселенной. Нет, не тайны, а законы мироздания.

— Я-то как раз думала, что все эти частицы плохо подчиняются законам. А Афина и ей подобные — точно такие же тайны Вселенной, как атомы, изотопы и прочее.

Когда же в ней появилось это непреодолимое желание дразнить, раздражать, донимать и подначивать? Раньше такого не наблюдалось. В прежней своей жизни она была терпеливой, но сейчас ее так и подмывало ловить людей на слове, припирать к стенке. Хотелось понять их и, что того хуже, заставить понять самих себя. Вдруг нахлынула волна тоски. Перед ней опять вставал все тот же мучительный вопрос: что проку в жизни для нее самой, для других? Вот исключительно милый, дружелюбный человек, явно страдающий от какого-то нервного напряжения — это прямо-таки было на нем написано! — и вот она, которая подкалывает, уязвляет его, словно это какой-то предмет для душевного препарирования.

— Извините. Язык мой — враг мой.

— Это так. Неудивительно, что у вас нет работы. Могу представить, что вашим коллегам очень нелегко работать с вами бок о бок.

Удар пришелся в цель, но она сама виновата.

— В современном мире нас обязывают, если хотим зарабатывать на жизнь, трудиться в коллективе, — поморщилась Марджори. — Для некоторых людей это очень трудно.

Ее не удивило и не расстроило, когда Джордж сказал, что собирается выкурить трубку.

— У нас еще будет время осмотреть остальную часть сада, хотя, судя по всему, там одно лишь запустение.

Свифт смотрела, как он пробирается по крутой извилистой тропинке, которая спускалась к той самой уединенной бухточке, о которой Делия сказала: «Божественный маленький пляж, с валунами и поразительно чистой водой. Мы пошлепали по ней босыми ногами».

По лицу Джессики тогда было видно, что она не хочет, чтобы Делия рассказывала про бухту. Но ведь все они, как прекрасно известно, находятся здесь на равных условиях. Почему же ей или Джорджу заповедано наслаждаться пляжем, как Делии с Джессикой? И если они его обнаружили, то почему бы ей и Хельзингеру точно так же не открыть его для себя? Но в этом была вся Мелдон. Собака на сене. Считалось, что война выметет всю дрянь и мелочность в людях и в «чудном новом мире» послевоенной Англии не останется общественных классов, не будет деления на «мы» и «они».

Какая чушь! Пять или шесть лет войны и еще несколько лет правления угрюмого социалистического премьер-министра и аскетичного министра финансов не могли зачеркнуть долгие века феодализма. Джессика принадлежит к высшим классам, явно и безоговорочно. И пока живет и дышит, будет презирать такую женщину, как Марджори, которая не родилась под счастливой звездой. Скорее в капусте, усмехнулась она. Ее отец был огородником…

Вот так и получилось, что именно писательница, в одиночку отправившись на разведку, обнаружила участок с заброшенным каскадом фонтанов, с замечательными скульптурами и пустыми каменными желобами, с причудливыми извивами и поворотами и удивительными мифологическими каменными фигурами.

Расставшись с Джорджем, она обогнула виллу, держа путь к той части сада за домом, которая взбиралась по склону горы. Послушно следуя по широкой заросшей тропе, писательница пришла к увитой зеленью стене с уходящими вдоль нее вверх правильными каменными ступеньками. Когда-то это, видимо, был фонтан с низким полукруглым каменным бортиком вокруг чаши и установленными вдоль стены скульптурными головами, классическими, судя по виду.

Свифт поднялась по ступенькам и наверху обнаружила покрытую выбоинами мраморную балюстраду, с которой открывался вид на пустой резервуар внизу. Когда-то здесь, очевидно, было изобилие воды. Откуда же она бралась, чтобы поддерживать работу этих фонтанов, да еще того, что перед домом, в форме трилистника, с заросшими плющом центральными фигурами?

Писательница обернулась и посмотрела вверх, на склон горы. Она увидела грубую кладку, что-то вроде грота, с двумя склонившимися по обеим сторонам фигурами, которые возвышались над другим бассейном, пониже грота. Очевидно, весь комплекс представлял собой водопад, где вода текла по каменной поверхности и с плеском низвергалась в бассейн, а затем попадала в нижний фонтан. Изогнутые лестницы, по одной с каждой стороны стены, привели сочинительницу еще выше, и там обнаружился резной орнаментальный каменный желоб, спускающийся с горы длинными уступами. Марджори провела рукой по массивным изгибам и закруглениям и постаралась представить, как все это выглядело с водой, изливающейся в нижние фонтаны.

Кто устроил этот каскад? Искусные мастеровые — да, но кто заказал им работу? Кто-то богатый, создававший этот сад, полный водяных чудес, чтобы поразить друзей. Кардинал, приезжавший сюда на лето, привозя с собой интригу?.. Воображению предстали женщины в платьях с длинным шлейфом, смеющиеся, двигающиеся с легкостью и грацией; мужчины в разноцветных трико… Потом — более темные силуэты… мрачные фигуры, прячущие при себе яд или стилет, изготовившиеся к скорой и незаметной расправе… Шелест одеяний смешивался с чьим-то шепотом — вся страсть и развращенность Ренессанса.

Свифт резко очнулась. Возвращение к реальности было болезненным — словно ее окатили ушатом холодной воды. Вокруг опять оказался осыпающийся почерневший камень, безжизненные фонтаны, атмосфера запустения и грустное осознание, что те яркие времена ушли безвозвратно.

Марджори испытала искушение приберечь открытые красоты для себя, но это означало бы уподобиться эгоистичной Джессике, а кроме того, ей хотелось, чтобы и другие разделили с ней это удовольствие.


7

<p>7</p>

После ленча Делия почувствовала беспокойство и захотела побыть одна. Компаньонов она оставила на террасе: Джессика с головой ушла в кипу журналов «Вог» двадцатилетней давности, которые обнаружила в своей комнате; Джордж и Марджори вяло дискутировали по поводу латинскою названия какого-то совершенно неинтересного кустарника с мелкими белыми цветам и, растущего у балюстрады.

Сама не зная, что делает и куда идет, Воэн брела к неухоженному травянистому откосу с одной стороны дома, который переходил в заросшую дикую местность. При ее жажде уединения заросшие тропинки и сень деревьев подходили как нельзя лучше. Марджори рассказала им за ленчем об обнаруженных ею статуях и фонтанах, но у Делии не было желания на них смотреть. Что толку любоваться на фонтан, если в нем не шумит вода?

Но теперь угрюмый сумрак под деревьями начал действовать на нее угнетающе. Весь день она чувствовала меланхолию. Солнце, синее небо и море на какое-то время взбодрили ее, но, по сути, ничего не изменилось: проблемы, которые мучили ее в Англии, перебрались сюда вместе с ней. По опыту, единственным способом отвлечься от страхов и жизненных невзгод была для нее работа. Музыка всегда проливала целительный бальзам на душу, но сейчас Делия не могла петь, музыку послушать негде, а рояль оставался безнадежно расстроен, как и она сама.

«Возьми себя в руки, — сказала Воэн себе. — Кашель пройдет, ты снова сможешь находить радость в пении и в пении забывать ноющую боль о Тео». Она решила, что переедет по возвращении, подыщет себе другую квартиру, выбросит старую одежду, выпихнет себя опять в водоворот жизни.

Легко мечтать, когда находишься здесь, в Италии, в этих ничейных владениях. А стоит вернуться в старый добрый Лондон — и все пойдет по-старому, порыв к преображению угаснет. Говорят, существуют только две вещи, которые могут радикально тебя изменить, — нервный срыв и влюбленность.

Ну, нервного срыва ей не надо, благодарим покорно. Одна невротичка в лице матери в семье уже есть — вполне достаточно, а кроме того, как возликовал бы отец, если бы оказалось, что та жизнь, которую Делия себе выбрала, оказалась ей не по плечу. А что до влюбленности, то это она уже испробовала, и принесла ей эта любовь несколько недель быстротечной радости, а потом — месяцы, даже годы страданий.

Воэн знала, что в ней раньше была внутренняя сила и стойкость, почему же они ее покинули?

Болезнь и истощение после болезни — вот и вся причина. Нужно как можно лучше использовать здешнее тепло и сухой воздух, чтобы восстановить силы и вернуться готовой к бою. Мысли перенеслись к летнему музыкальному сезону; ей придется усердно потрудиться, чтобы подготовиться к Плайндборнскому оперному фестивалю, не говоря уже о Зальцбургском.

Если только Роджер не вычеркнет ее из числа своих подопечных, не отдаст ее роли какой-нибудь другой перспективной исполнительнице. Способен ли импресарио на такое?

Конечно, нет — не поговорив с ней предварительно! А она лишила его такой возможности, сбежав в Италию и не оставив адреса, куда отсылать корреспонденцию. Пожалуй, лучше будет все-таки ему написать — сообщить, что поехала поправить здоровье, окончательно избавиться от кашля. Напишет, что прилежно работает, что, возможно, съездит к Андреосси в Милан, чтобы взять несколько уроков дыхательных упражнений. Это успокоит агента на время ее отсутствия.

Певица шла дальше, не замечая ничего вокруг, пока вдруг с изумлением не наткнулась на Марджори, сидящую на маленьком, свободном от растительности месте, окруженном густыми деревьями.

— Взгляните. Это храм. — Свифт поднялась с того места, где сидела, и это оказались низкие ступени, окружающие цоколь круглого строения и ведущие к трем простым обветшалым колоннам, которые поддерживали купол. — Храм любви.

Черт бы побрал эту женщину! Надо было ей здесь оказаться, когда Делии хотелось побыть одной!

— Почему именно любви? Не слишком ли фантастическая версия?

— Загляните под купол, — с обидой возразила Марджори. — Краска потускнела, но можно разглядеть Венеру и Марса. Если на храме изображена Венера — значит, он посвящен ей. Стало быть, храм любви.

— Почему же не храм войны, коль скоро там Марс?

— Я всегда предпочту любовь войне, а вы нет? А Марс, конечно, был законченный безумец; кому пришло бы в голову возводить в этом саду храм в его честь? Ладно, поскольку вас тяготит мое общество, я удаляюсь.

Марс. Законченный безумец Марс. Брат Делии Босуэлл, вероятно, родился под знаком Марса. Покраснеть от ярости… Красный — цвет войны… Красный — цвет крови. Она вспомнила, как Босуэлл в 1939 году был воодушевлен перспективой близкой войны.

— Испания была только разминкой, а это — то, что надо. Теперь мы повеселимся!

«Повеселимся!» Лишь человек с извращенным умом и больной душой — если таковая у Босуэлла вообще имелась — мог так жаждать войны. А когда война началась и он облачился в офицерскую форму, то оказался в своей стихии.

— Люблю убивать, — бросил как-то он.

Еще одно яркое воспоминание пришло на ум. Воскресный ленч. Ее, еще маленькую, отпустили вниз из детской поесть за одним столом со старшими. Она с недетской серьезностью смотрит на сидящую по другую сторону блестящего стола мать, молчаливую и погруженную в себя.

— Почему брата зовут Босуэлл? Странное имя.

Как ни была она мала, но почувствовала внезапно нависшую в комнате напряженность. Наконец, довольно неестественным, выспренным тоном, мать ответила:

— Это моя девичья фамилия, Делия. Поскольку это также и мужское имя, я… мы… решили дать его твоему брату. А теперь ешь свои овощи, и я не хочу больше слышать от тебя ни одного слова.

Еще одна сцена, в конце летних каникул. Няня сидит, удобно устроившись перед камином, — штопая что-то.

— Босуэлл скоро уезжает обратно в школу. Ты будешь по нему скучать?

— Не буду. Я его ненавижу! Хорошо бы он уехал навсегда!

Эта вспышка привела к тому, что ей вымыли рот с мылом, на ужин она получила только хлеб и воду, а спать ее отправили на час раньше.

Тем не менее, это была правда. Она всегда, всю жизнь боялась и ненавидела Босуэлла.

Никто, похоже, этого не замечал, хотя сейчас, оглядываясь назад, Делия подозревала, что отец абсолютно ясно видел истинное лицо своего сына, скрытое под лоском хороших манер и умения нравиться. Возможно, даже мать понимала это, но Босуэлл был ее любимчиком, ее золотым мальчиком, ее бесценным сокровищем. Если мать и признавалась себе в этом, то, наверное, лишь наедине с собой, в укромные ночные часы. Делия подозревала, что мать так до конца и не верила, что Босуэлл был именно тем, чем был.

Однокашниц Воэн брат очаровал, однажды заявившись на какое-то школьное мероприятие — кажется, на заключительный концерт по случаю окончания семестра; заехал по пути, возвращаясь в Солтфорд-Холл.

— Он красивый, — говорили ее подружки. — И такой обаятельный. Как тебе повезло, что у тебя такой брат!

Девочки напрашивались на приглашение, но Делия одну только Джессику приглашала погостить в Солтфорд-Холле, а подруга, как и она, сразу прониклась к Босуэллу абсолютной неприязнью.

— Извини, Делия: он, конечно, твой брат и все такое, но я его не выношу и не верю ему.

— Я тоже.

Обе прилагали все усилия, чтобы держаться от него подальше. Впрочем, Делия знала, что Босуэлл и не пытается практиковать свои гнусные штучки на Джессике. Он был слишком умен, чтобы гадить там, где живет.

В сумраке, царящем под сенью храма, оказалось трудно разглядеть, что находится на потолке, но когда глаза Воэн приспособились к полумраку, она увидела, что там действительно имеется изображение обнаженной женщины, с напускной стыдливостью взирающей на плотно сбитого мужчину в бархате и доспехах. Как могла Марджори уверенно утверждать, что это именно Венера и Марс? Затем Делия разглядела фигурку жирного купидона, парящего над головой богини. Купидона с шаловливо-порочным выражением на розовом лице, прилаживающего золотую стрелу к витиеватому луку.

Конечно, если ты богиня любви, тебе стоит лишь поманить пальцем — и готово: даже могущественный Марс падет к твоим ногам. Уж конечно, Венера была не такая дура, чтобы любить какого-нибудь мужчину больше, чем он ее. Счастливая старушка Венера!

Тот, кто любит, подставляет другую щеку. К черту, не станет она думать о Тео, особенно здесь, в этом, как выразилась Марджори, храме любви. Это было бы прямо как из слащавого любовного романа.

— Что с вами? Вам нехорошо? — Слова донеслись неожиданно, словно издалека. Делия моргнула и только сейчас поняла, что глаза ее полны слез. Она отерла их тыльной стороной ладони и встала.

На нее внимательно и с озадаченным участием смотрел Джордж.

— Простите, если вмешиваюсь. Я понимаю, внезапная печаль, какая-то потеря…

— Нет, не извиняйтесь. Никакой потери — по крайней мере, в том смысле, что вы подразумеваете. Просто неприятное воспоминание, заставшее меня врасплох.

Его лицо выражало сочувствие.

— Знаете, если бы вы сумели заменить грустное воспоминание другим, из счастливых времен, то почувствовали бы себя лучше.

— Если бы только человек мог распоряжаться воспоминаниями по своему усмотрению.

— Вы выглядите расстроенной. Обопритесь на меня. — Ученый подал руку. — Джессика сказала нам, что вы были нездоровы. Что-то с легкими. А знаете, человек действительно может управлять воспоминаниями. Меня научила этому мать, когда я был еще ребенком, а потом, знаете ли, я воспитывался у иезуитов, а они очень много уделяют внимания тому, что нужно и чего не нужно позволять своим мыслям. Иезуитский ум никогда не позволяет себе блуждать бесконтрольно.

— Иезуиты, — повторила Делия и почувствовала, что смеется. — Простите, просто у моего отца пунктик насчет иезуитов; он рассуждает о них как о каком-то особо зловредном виде черных тараканов — беспардонных и вредоносных. Папа читает много исторической литературы и… Извините. Это было невежливо с моей стороны.

— Вовсе нет. Я не иезуит; просто они передали мне бесценный дар — научили искусству думать, за что всегда буду им благодарен. Тем не менее — и прошу заранее меня простить, ибо советы постороннего редко бывают ко двору — и для нашего духа, и для здоровья опасно позволять мыслям и воспоминаниям бесконтрольно блуждать, превращая человека в свою игрушку.

— Нет же, вовсе не постороннего, — возразила Делия. — В нынешних обстоятельствах мы должны быть друзьями. И я этому рада. Во всяком случае, в отношении вас.

— Думаю, скоро вы поймете, что ершистая и неуживчивая Марджори — личность чрезвычайно интересная.

— Так значит, собственные мысли и воспоминания вы держите под контролем?

— К сожалению, нет. Я стараюсь, и иногда это удается, но когда жизнь человека совершает определенный поворот и происходят определенные вещи, тогда непоправимость совершенного может вытесняться в воспоминания, нравится это человеку или нет.

— Значит, иезуитское воспитание могло бы и не спасти меня от того, что крутится в голове?

— Иезуитское воспитание? Для вас? Это невозможно, но вижу, что вы просто пошутили.

— А вы не пробовали пойти на исповедь и покаяться? Вам отпустят грехи, и все в порядке.

— Я не совершил никакого греха, в котором можно было бы покаяться перед священником. Пожалуй, современные грехи лежат вне сферы охвата церкви. Да я и не был там уже много лет.

— Вы верите в то, что после смерти вас будут судить и сошлют в ад либо вознесут на небо?

— Это детские представления — ад, рай. Если ты хороший — вот тебе розовое облако; няня сказала, что ты плохой, — получай адское пламя и чертей с вилами. Кроме того, вы забываете о чистилище, где душа может освободиться от грехов.

— Все души от всех грехов? Душа Гитлера, например? Я и думать не хочу, что он мог попасть в чистилище; ему любого адского огня мало! Нет у меня к нему никакого чувства всепрощения, уж извините!

— У меня тоже.


8

<p>8</p>

— Мне наплевать, что говорит Бенедетта, — заявила Делия, когда, застав Джессику праздно валяющейся в шезлонге, потащила с собой наверх переодеваться. — Я положительно считаю, что жарко, и намерена искупаться.

— А что она говорит?

— Ну, я уловила только в общих чертах: у меня сведет пальцы ног, начнется воспаление легких, и никакое заступничество святых не сможет меня спасти.

— Ты все выдумываешь. Она, наверно, просто спрашивала, что подать нам на обед, вот и все.

— Разве Бенедетта когда-нибудь спрашивает? Нет, пророчила бедствия, я уверена.

— А как ты думаешь, здесь нет акул, или гигантских медуз, или коварных течений, которые могут утащить тебя на скалы? В конце концов, — прибавила практичная Джессика, — нам ничего не известно о здешнем море.

— О, ерунда, — отмахнулась Делия, доставая купальный костюм. — Там закрытая бухточка. Я не собираюсь плыть до горизонта или позволять, чтобы меня унесло на какие-то скалы. Просто поплескаюсь на мелководье, в божественно прозрачной воде. Пойдем, не будь занудой. Надевай купальник. Я велела тебе взять его с собой.

— Посмотри, во что ты превратила ящик комода, — упрекнула Мелдон. — В твои годы пора уже бросить привычку устраивать такой кавардак, если что-то ищешь. А одежда? Смотри, как ты разбросала ее по всей комнате. — Говоря это, она легко и проворно собирала и складывала вещи. — В прошлом году я плавала в Северном море в жаркий августовский день. — Джессика задвинула ящик на место и через плечо посмотрела на подругу. — Эти вещи грязные? Я отнесу их в ванную.

Делию не интересовали прачечные проблемы.

— В Северном море? Знаем мы, что такое Северное море, будь то в августе или еще когда. Достаточно только встать на берегу к нему лицом, чтобы продрогнуть до костей и получить мигрень от пронизывающего ветра. Здесь все совсем по-другому: тихая прозрачная вода и нагретые солнцем камни, к которым можно прислониться.

Джессика сходила к себе за купальником, взяла из ванной комнаты полотенце и вернулась в комнату Воэн. Та стояла на балконе, вглядываясь куда-то вдаль.

— Что ты там делаешь?

— Смотрю, свободен ли берег. Я не возражаю, чтобы Джордж окунулся вместе с нами, но будь я проклята, если потерплю, чтобы Марджори плескалась у меня под боком, бормоча всякую всячину, которую я ни в малейшей степени не хочу слушать.

— Что до этого, ты в полной безопасности — я видела, как она отправилась куда-то за ворота, неся с собой нечто вроде дневника.

Встретившийся подругам внизу Джордж удивленно вздернул брови, увидев их с полотенцами под мышкой:

— Вы решились искупаться?

— Идемте с нами. Почему бы и вам не рискнуть? — позвала Джессика.

— Нет, я лучше останусь. Хочу сперва послушать, что вы скажете. Да и на тот случай, чтобы организовать спасательную экспедицию, если потребуется.

— А чем вы собираетесь заняться? — спросила Делия.

— Я намерен провести часок в библиотеке, порыться в книгах. Надеюсь, покойная Беатриче Маласпина являлась поклонницей Джейн Остен, — задумчиво проговорил ученый. — Посидеть на террасе с романом мисс Остен было бы весьма приятно.

— О, я однажды пыталась читать какую-то ее книгу, — высказалась Мелдон. — Женская чепуха, романтические бредни. Почему вам хочется это читать?

Джордж был шокирован.

— Святые небеса, разве вам не было смешно?

— Смешно?! А что там смешного?

Хельзингер только покачал головой и вежливо проводил женщин до дверей на террасу, а потом вернулся обратно в дом.

— Ты себя дискредитировала — теперь все будут думать, что у тебя нет чувства юмора. Но я-то знаю, что есть.

— Было когда-то, — задумчиво и печально произнесла Джессика. — Только, похоже, я все растратила на брак с Ричи.

Оказавшись на пляже, она опять засомневалась, и в результате Делия пошла купаться одна. Плавала, ныряла и вновь появлялась на поверхности, распущенные волосы струились по спине. Подруга наблюдала за ней, стоя у кромки воды; у босых ног ласково плескались маленькие волны. Мелдон стояла и думала, что Делия похожа на резвящуюся нимфу.

— Ну и как?

— Не то чтобы очень тепло, но лучше, чем в Скарборо. Давай иди сюда: здесь маленькие рыбки, вода прозрачная, все дно просматривается. Жаль, что нет маски с трубкой.

Джессика села на расстеленное полотенце, уткнув подбородок в колени и обхватив ноги руками. Может, Делия права? Может, и правда ее супружество с Ричи убило в ней чувство юмора? Нет, вероятно, оно исчезло еще раньше, а иначе как она вообще согласилась за него выйти? Это была заведомо нелепая затея — сделаться миссис Мелдон, но почему-то она тогда ничуть не потешалась. А жаль, лучше было бы ей посмеяться.

Джессика приняла от Ричарда Мелдона предложение руки и сердца два года после того, как ее старший брат Тео обвенчался с сестрой Делии Фелисити в часовне Гардз-Чепл. Ричи посватался во время свадебного торжества в «Ритце», в такое время, когда жизнь казалась ей особенно бесцветной и бесперспективной, и в некий момент умственного затмения она ответила «да».

В тот момент они лежали в постели, и элегантный наряд Джессики скомканной грудой валялся на полу, рядом с кроватью, тогда как «визитка» Ричи и брюки в полоску, напротив, аккуратно висели на вешалке.

— Нам не снять здесь номер, — перед этим сказала Джессика, когда Мелдон шепнул ей на ухо о своих нескромных желаниях. — Слишком респектабельное место.

— Так случилось, что номер у меня уже снят. Дело в том, что я здесь остановился.

— Тебе не позволят привести в номер женщину.

— Никто не заметит. В это время суток не так много персонала. Пока я буду брать ключ, ты беги наверх. Никто тебя ни о чем не спросит.

От Мелдона пахло лошадьми и гормонами.

— Почему от тебя пахнет лошадью?

— Я ездил верхом сегодня утром.

— А ты не мылся, перед тем как облачиться в этот пингвиний костюм?

— Не было времени. Я принимал ванну утром. Ты заявляешь жалобу?

— Нет, просто любопытствую.

Тем не менее, он воспринял это как критику, отодвинулся и закурил.

— Ты не хочешь и мне предложить?

Ричи бросил ей пачку на другой конец кровати. Она вынула сигарету, потом склонилась к нему, чтобы прикурить.

— Мне нравится, как ты пахнешь, — соврала Джессика. — Мужественно.

Вот тут он и сказал — мол, почему бы им не пожениться?

— Мне на данном этапе карьеры необходимо жениться. На подходящей женщине, которая знает, как вести себя в обществе. Ты идеально подходишь. В тебе уйма класса и шика и безупречное семейное происхождение. Прибавь сюда мои деньги — и мы с тобой можем достигнуть самых вершин.

— Вершин чего?

— Политической лестницы. Послушай, есть ли лучшие перспективы у дочери семейства, живущего в рассыпающемся особняке, без гроша за душой?

— Ты меня любишь?

— Ну конечно, люблю, — произнес он почти раздраженно. — Разве я только что не доказал?

Нет, ответила про себя Джессика, но какое это имело значение?

Объявление об их помолвке украсило заголовки газет: прелестная белокурая дочь сельского помещика сэра Эдварда Рэдли выходит за бывшего военного летчика-аса, ныне молодого члена парламента. Репортеры не оставляли ее в покое — что вместе с Ричи, что без него. Вот она садится в его машину и выходит; вот взбегает на крыльцо его дома; вот катается с женихом верхом в парке; вот она на его яхте в Каусе и на бечевнике[23] в Хенли, а вот Мелдон, одетый в синие цвета клуба «Леандр», ведет свою лошадь в ограду для победителей на скачках на ипподроме в Аскоте, а сама Джессика рядом, в экстравагантной шляпе неимоверных размеров, выглядит более усталой, чем взмыленная кобыла. Весь этот неизбежный и изнурительный цикл.

Каждый день, просыпаясь, она думала: «Сегодня я положу этому конец».

И каждый день, ложась спать по-прежнему невестой, говорила подушке, что завтра уж точно вернет Ричи кольцо со смехотворно огромным бриллиантом, подаренное при помолвке.

Она повезла жениха с собой погостить в семье Делии, и это не имело успеха. Мелдон, конечно, был вежлив и обходителен, но, прокрадываясь в ее комнату в предрассветные часы, исходил недовольством.

— Почему лорд Солтфорд меня не любит? Меня все любят.

— Просто уж он такой.

— А леди Солтфорд — красавица! — отмечал он, стягивая с Джессики пижаму. — Когда поженимся, я подарю тебе дюжину шелковых ночных сорочек; ненавижу женщин в пижамах.

— Диана Босуэлл была в молодости несравненной красавицей, — не без самодовольства рассказывала Джессике на следующий день за столом тетка Делии, сестра отца. — Фотографы гонялись за ней, умоляя разрешить сфотографировать. Она еще только закончила школу, но была так хороша, что люди на улице останавливались, чтобы посмотреть на нее.

— Как жаль, что я не унаследовала ее наружность! — с неожиданной досадой бросила Делия.

Отец повернулся к ней, не обращая внимания на остальных за столом.

— Чтобы я больше не слышал от тебя таких слов. Красота — это проклятие для женщины, а чаще всего и для тех, кто с ней столкнется. У тебя есть мозги — вещь долговечная в отличие от красоты.

Мелдон заявил, что находит Делию трудной.

— Ничего общего с красотой Фелисити, да еще в голове весь этот бред насчет пения. Она так уверена, что составит себе имя. Я не нахожу привлекательным, когда женщина так стремится быть в центре внимания.

Джессика подозревала, что мужчина, подобный Ричи, никогда не потерпит рядом женщину, угрожающую затмить его хоть в чем-нибудь, но благоразумно оставила мнение при себе. У них уже был неприятный разговор по поводу ее способностей к математике.

— Не понимаю, почему твой отец вообще позволил тебе учиться в Кембридже, не говоря уже о том, чтобы изучать математику. Иностранные языки еще куда ни шло, хотя женщины в университете — это нонсенс, сплошная головная боль. Они только занимают места, которые должны были бы принадлежать мужчинам. Но уж математика!

— Я всегда хорошо успевала по математике.

— По математике, преподаваемой в школе для девочек. Я полагаю, женские колледжи считают, что обязаны подготовить несколько женщин, чтобы преподавать эти предметы. В высшей степени неженское занятие.

Джессика встала и встряхнулась, освобождаясь от потока мыслей, и побежала по песчаной гальке в море, к подруге. Они поплавали, но не очень долго, потом улеглись на полотенцах, наслаждаясь солнцем.

— Я хотела бы остаться здесь навсегда, — улыбнулась Делия. Мелдон прикрыла глаза. Было что-то магическое в этой маленькой, скрытой от чужих глаз бухточке, такой тихой и спокойной, если не считать шума моря, такой теплой и наполненной светом. Чистый рай. Никто и ничто не тревожит. Над ними — безлюдная тропинка, ведущая на виллу, а впереди — море, одинаково пустынное до самого горизонта, синее и безбрежное.

— Абсолютный мир и покой, — пробормотала она с закрытыми глазами.

— Как будто мы единственные люди на земле.

— Вот так оно и будет для тех немногих, кто уцелеет, после того как взорвутся все атомные бомбы. Выжившие в буквальном смысле окажутся единственными людьми на земле.

— Джессика, что за гадость ты говоришь! — Делия даже привстала от возмущения; все ее умиротворение как рукой сняло.

— Извини. — Мелдон протянула руку за солнечными очками. — Не то чтобы я об этом много думаю — просто хочу сказать: ведь мы с этим ничего не можем поделать, и если ученые собираются всех нас разнести в куски, то так и поступят. Тогда какой смысл изводиться по поводу того, что нельзя изменить.

— Ты наслушалась Джорджа, который помешался на мыслях об атомной бомбе.

— Правда?

— Он говорил об этом с Марджори. Хельзингер слишком много знает, для того чтобы быть счастливым. Думаю, в этом беда всякого физика-ядерщика.


9

<p>9</p>

Джордж стоял перед окном в гостиной и смотрел на небо, где сквозь плотные облака драматически пробивались косые лучи солнца.

— Как на картине в стиле барокко. Пожалуй, хорошо, что вы успели искупаться сегодня днем.

— Бенедетта была иного мнения, — покачала головой Делия. — Чувствую, мне повезло, что не лежу в постели с грелкой, а у изножья кровати не стоит какой-нибудь старинный лекарь в порыжелом черном сюртуке и не твердит, в лад Бенедетте, что купаться в апреле означает рисковать не только легкими, но и самой жизнью.

— Ну а я рад, что успел сходить и обследовать Сан-Сильвестро, пока солнце еще светило, хотя на обратном пути небо уже стало затягиваться.

— Там была какая-нибудь жизнь, в Сан-Сильвестро? — спросила Делия. — В жизни не видела более пустынного места, чем этот город, когда мы там были.

— Определенно на улицах встречались люди. Правда, в большинстве своем очень юные либо очень старые. И лавки были открыты. Я зашел в бар выпить кружку пива.

— Будет гроза, — сообщила Марджори, которая встала из-за стола и теперь тоже смотрела в окно гостиной. — Именно это имел в виду Джордж. А я знала это еще утром. Чуяла.

— Ты всегда все знаешь, — буркнула под нос Мелдон. Свифт ее услышала, но проигнорировала замечание. Она знала, насколько раздражает Джессику, но сказала себе, что ее это ни капельки не волнует.

— Только не еще один сирокко! — охнула Делия. — Это был настоящий кошмар. — Она подошла к окну и встала рядом с Марджори. — Действительно, впечатление, что тучи быстро собираются.

К тому времени как Бенедетта ударила в гонг, созывая к обеду, дневной свет на взбаламученном небе померк, сменившись пурпурными вспышками на сером фоне. Пока гости шли через украшенный фресками холл, направляясь в столовую, раздался глухой хлопок, свет в доме мигнул, а затем с треском, похожим на выстрел, все огни погасли.

— Прекращение подачи электроэнергии, — прокомментировал Джордж.

Раздался пронзительный голос Бенедетты, находившейся в нескольких комнатах от них. В нем звучало негодование, а затем послышались командные ноты.

— Она хочет, чтобы мы оставались там, где стоим, — перевела Воэн.

— Терпеть не могу это время суток без света, — буркнула Джессика.

— Ну, я не собираюсь торчать здесь в темноте бог весть сколько! — возмутилась Делия.

— Нам требуется только следовать указаниям собственного носа, — подсказал Джордж.

Осторожно, натыкаясь на стены и двери, они добрались до другого конца комнаты и, наконец, вышли в зал, где смогли различить дверь в столовую, через которую пробивался слабый свет.

— Луна взошла, — произнесла певица. — Мы можем обедать при лунном свете.

Но в этом не было необходимости. Мягкий, струящийся сквозь сумрак свет поразительно яркой луны, то выплывающей, то вновь скрывающейся за грозовыми облаками, дополнился сначала одной, а затем и целым строем масляных ламп, по временам мигающих, точно грозящих погаснуть.

— Боже, как вкусно пахнет, — восхитилась Делия, когда Бенедетта поставила перед ней небольшую тарелку с едой. — Интересно, что это такое?

— Наша пищеварительная система взбунтуется от такого количества вкусных блюд, — пошутил Джордж.

— Только не моя, — заверила Марджори. — А вино — истинный нектар. Я уверена, — писательница обратилась к Делии, — что для вас это не редкость, но что до меня, дешевое красное — практически единственное вино, с каким мне приходилось иметь дело.

— Вообще-то мой отец трезвенник, так что я тоже не знаток вин.

— А ваша мать, она тоже трезвенница? — Свифт подложила себе еще спагетти с мидиями в чесночном соусе.

Делия почувствовала, что еда застревает в горле. Как это Марджори удается? Откуда она могла узнать? Понятно, что ниоткуда; просто реплика в разговоре, какую может произнести каждый. Даже не догадка, ибо с какой стати кто-то должен догадаться, что спокойная, уравновешенная леди Солтфорд прячет под половицами бутылку джина и что лаймовый сок, который, она, как известно, так любит, и стимулирующее лекарство, которое так одобряет ее муж, на самом деле никогда не употребляются ею сами по себе.

Горничная леди Солтфорд, ее верная служанка, которая, как подозревала Делия, терпеть не могла лорда Солтфорда, была посвящена в эту тайну. Именно она покупала джин, прятала, приготовляла особую жидкость для полоскания рта, дабы удалить всякие остатки запаха алкоголя, избавлялась от пустых бутылок и молча приносила госпоже бокал джина с лаймом в постель вместе с завтраком.

Делия обнаружила это случайно, когда, заболев скарлатиной, приехала из школы домой. Чувствуя себя скверно и плохо соображая, она встала с постели и зашлепала босиком в комнату матери, услышав оттуда звуки, свидетельствующие о присутствии людей. Ее мать вставала очень рано — привычка, которую отец одобрял, ибо Бог, по его мнению, начинает работу с рассветом. Ранний подъем матери объяснялся отчасти бессонницей, отчасти тем, что при этом она имела возможность без помех принять свою порцию, которая заряжала ее на утро. Не то чтобы существовала опасность, что муж нанесет неожиданный визит в это время. Еще с раннего детства Делия знала, что совместная жизнь родителей была исключительно показной. Без свидетелей же каждый из них жил собственной жизнью — отец был целиком поглощен делами концерна, мать вела дом и поместье, а также занималась благотворительностью.

Была ли ее мать алкоголичкой? Можно ли считать человека алкоголиком, если он выпивает четыре порции крепкого джина в день? Пожалуй. Одну за завтраком, одну перед ленчем, одну перед обедом и одну на ночь.

Воэн понюхала вино и без всякого пиетета отправила бархатистую жидкость в рот.

— По-моему, вокруг вина масса лишней суеты и снобизма. На самом деле я к вину довольно равнодушна.

Джордж покачал головой:

— Жаль, очень жаль, при наличии такого вкусного вина, как это.

Делии хотелось избавиться от воспоминаний, которые закопошились в голове, не думать об отчаянии, написанном на лице матери, когда они с мужем сидели на противоположных концах длинного стола красного дерева. Любит ли мать отца? Любила ли хоть когда-нибудь? С небрежным равнодушием юности девочка заключила, что мать и отец просто отдалились друг от друга, как это часто бывает с супругами, и что их взаимное отчуждение никак не связано с эмоциями или какой-то ссорой — ссоры между ними давно прекратились.

Сейчас Воэн опять задалась этим вопросом. Было ли когда-нибудь больше чувств между родителями, чем она всегда наблюдала? А если так — что послужило причиной этой ужасной пропасти, которая пролегла между отцом и матерью? Ее не удивляло, что они не развелись: отец считал развод неприемлемым. Но мать могла просто уйти от него, начать новую жизнь.

Или все-таки не могла? Существовал ведь вопрос денег. И безусловно, ее матери нравилось быть леди Солтфорд из Солтфорд-Холла и лондонского особняка на Кадоган-сквер.

Казалось бы, все это давно утряслось в голове, и ты знаешь домочадцев как облупленных, но насколько все это правда? В каком-то смысле ты знаешь родню слишком хорошо. Сколько лет ей было, когда она поняла, что представляет собой Босуэлл? Хотя, конечно, тут не нужно быть семи пядей во лбу: мальчишки, проявляющие жестокость к животным и получающие удовольствие, причиняя боль много меньшей сестре, посылают явный и недвусмысленный сигнал: «Со мной шутки плохи».

Он был десятью годами старше Делии, так что брат и сестра и не могли быть очень близки. Воэн помнила неуемную энергию Босуэлла, сообразительность, решительность, шарм (да, в нем был шарм, бездна шарма, не по отношению к родным, конечно, а ко всякому, кто мог бы оказаться полезным), жестокость. Как могла мать, которая к Делии всегда проявляла лишь самую сдержанную привязанность, не понимать, что представлял собой Босуэлл? Леди Солтфорд не могла на него нарадоваться; в ее глазах он не мог совершить ничего плохого.

А может, это она, Делия, бесчувственная, раз не испытывает сейчас в отношении Босуэлла абсолютно ничего — ни сожалений, ни воспоминаний о проведенных вместе счастливых днях в отчем доме, — ничего такого, что породило бы печаль или скорбь по поводу его смерти. По правде сказать, она испытала облегчение, когда школьная директриса, привычная за пять лет войны обрушивать печальные новости то на одну, то на другую из своих подопечных, со скорбным видом сообщила пятнадцатилетней Делии о гибели брата.

— Погиб в Италии? Как странно. Мне всегда казалось, он из тех, кто сам убьет уйму людей, а не окажется убит.

Это были неподходящие слова, и директриса посмотрела на нее с сочувствием и что-то сказала сестре-хозяйке об отсроченном шоке.[24]

— О чем задумалась? — шепнула на ухо Джессика, возвращая к действительности.

— Извините. Из меня сегодня плохой компаньон. Мои мысли были далеко.

— И не очень приятные, мне кажется, — предположил Джордж.

— Она думала о войне. — Марджори вытерла руки салфеткой. — Давайте попросим Бенедетту подать кофе в гостиную. Там будет красиво при масляном освещении. Уверена, она принесет ликеры, и мы сможем провозгласить тост за нашу хозяйку.

Когда через темный зал пробирались обратно в гостиную, Делия очутилась рядом с Марджори.

— Как вы узнали, что я думала о событиях времен войны? У вас вошло в привычку угадывать чужие мысли?

В бледных, невыразительных в свете масляной лампы глазах Свифт возникло новое выражение, поразившее Делию.

— Я ничего не могу с этим поделать, — был неожиданный ответ. — Это без злого умысла, поверьте.

В конце концов, не такое уж сонаследница ничтожество, подумала Делия. Она, конечно, не рассчитывала, что когда-нибудь проникнется к собеседнице настоящей симпатией, но их первое впечатление о ней оказалось ложным. Марджори не оказалась ни скучной, ни ограниченной.

В гостиной ощущался холод и какое-то новое гнетущее чувство. Неизвестно, какие изменения произошли в атмосфере, но эта буря была совсем не похожа на песчаный ураган из Сахары, встретивший Делию и Джессику в день их прибытия на «Виллу Данте». Поднявшийся холодный ветер дул завывая.

— Шторм предвещает изменения и появление новых лиц. Я ожидаю, что четвертый гость Беатриче Маласпины очень скоро будет здесь, — подала голос писательница.

На лице Джорджа появилось встревоженное выражение.

— Марджори, вы, право же, говорите очень странные вещи. Возможно, сами не осознаете, насколько странные. Все эти загадочные заявления о Беатриче Маласпине…

— Я будто слышу, как она говорит, — ответила Свифт в своей обычной прямолинейной манере. Она и впрямь слышала некий новый голос у себя в голове: низкий голос, говоривший по-английски, в резкой, рубленой манере.

— Разве это не шизофренический, как бишь его… симптом? — спросила Делия. — Не следует ли вам обратиться к специалисту, раз вы слышите голоса?

— Я обращалась. В Лондоне. К очень известному психиатру, надо сказать. Он заверил, что я не одна такая — из-за войны и разных травм в голове с людьми творятся очень странные вещи. Мой случай и его причины вовсе не являются чем-то исключительным. Врач даже собирался написать об этом научную работу, — прибавила Свифт.

— Лучше бы он поместил тебя в лечебницу, — пробормотала Джессика.

Физик поспешил вмешаться:

— Человеческий мозг и его причуды большей частью лежат вне сферы нашего понимания. Это свой мир, в который наука пока не очень-то проникла, хотя, боюсь, многие психологи со мной не согласятся, поскольку горячо стремятся называть себя учеными.

— А что стало причиной этих голосов? — спросила Делия. Марджори устремила на нее взгляд бледных глаз:

— Я предпочту не отвечать. Но это классические последствия: и голоса, и прозрение будущего урывками.

— Чьего будущего? Вашего или других людей? Или это что-то апокалиптическое, как у святого Иоанна — божественное откровение о конце света?

— Только не моего. Но голоса сообщают мне о том, чего я иначе никогда не узнала бы. Либо идеи просто возникают у меня в голове, как кусочки информации, вложенные туда кем-то. Вот почему я знаю, что на «Вилле Данте» грядут какие-то изменения.

Джорджу хотелось поспорить на этот счет, хотя Воэн могла бы сказать ему, что слышимые Марджори голоса не подчиняются логическому анализу.

— Если вы действительно слышите голоса — а я согласен, что это не такое уж необычное явление, когда человек находится под воздействием стресса, — то определенно нельзя верить, что в этих голосах содержится какая-то истина. Это просто фантасмагория ума и не больше.

Свифт ничего не ответила, но по ее упрямо стиснутым челюстям певица видела, что она не согласна с Джорджем.

В вышине раздались рокочущие звуки.

— Нет, только не гром, ей-богу! — взмолилась Делия. «Господи, пусть непогода ограничится только шквалами ветра. Пожалуйста, — твердила она про себя, — пожалуйста, только не гром!»

— Бенедетта задраивает люки, — сообщила Джессика. — Я оставила свои ставни открытыми, а у нее пунктик насчет ставен. Она держала бы их постоянно запертыми, будь ее воля.

— Следствие проживания в жарком климате, где нельзя пускать солнце в комнаты, а не то жара летом будет невыносимой, — подал реплику Джордж. — А зимой они обеспечивают защиту от стужи и штормов.

— Этот дом создан для того, чтобы здесь было много света, — возразила Делия. — Ненавижу, когда все так задраено.

Так, сказала себе Марджори, бывает, когда привык жить в просторных домах — вероятно, с парками и уймой личного пространства, — а не вырос в крохотном типовом домике, стоящем рядом с такими же типовыми домиками, и не спал в комнате, больше похожей на чулан.

Физик заметил выражение безысходного отчаяния, вновь появившееся на лице Марджори. Это его не удивило — он уже пришел к выводу, что эта женщина лишь с трудом удерживает себя в руках. Не истеричка, просто человек, чьи нервы и воля напряжены до предела. Ученый лишь от души надеялся, что у нее не случится срыва. Хельзингер чувствовал, что все они находятся где-то на грани и могут не справиться с эмоциями, если хоть один сорвется.

Впрочем, кое-кто из них имел выход для своего напряжения и чувства неопределенности. Делия уже некоторое время назад подошла к роялю и теперь сидела, расслабившись, на высоком табурете. Здесь ей было легче всего почувствовать себя в родной стихии, это ее гавань, ее укрытие от житейских бурь. Ей приходилось легче, чем другим: у нее была музыка, которая, несомненно, помогала ей сохранять более здоровое душевное состояние, чем у других. Джордж подумал, что сам давно уже не играл на фортепьяно, не решался. Музыке не место там, откуда ушла душа.

Душа… какая нелепость, в самом деле. Сверни его мысли в это русло, им, пожалуй, пришлось бы вновь вернуться к рассуждениям о методизме и англиканской церкви.

— Без электричества намного приятнее, — устало произнесла Марджори из полумрака; двух ламп едва хватало, чтобы озарять тусклым светом обширную комнату. — Ненавижу электричество.

— Странное высказывание! — удивленно откликнулся он. — Как можно ненавидеть неодушевленную силу?

— Вы же ненавидите, — парировала Свифт. — Вы ненавидите атомную энергию. А я ненавижу электричество. Может, есть люди, которые ненавидят силу тяжести, я не знаю.

— Почему именно электричество? — раздался из полумрака голос Джессики. Мелдон стояла у окна и смотрела на луну в грозовом небе, которая то выскакивала из облаков, то вновь ныряла.

— Оно слишком свирепо, слишком непредсказуемо, слишком своенравно. Мы ведь только щелкаем выключателем туда-сюда, притворяясь, что укротили жуткую силищу. А подумайте о грозах. Мы захватываем эту энергию и запираем в крохотную стеклянную лампочку, и та послушно горит. Но разве вы не чувствуете, что тем самым оскорбляете эту энергию, возбуждаете в ней бунтарские силы? Что она выйдет из-под контроля и пойдет бушевать, как только мы ослабим хватку?

Тут в Джордже взыграла натура ученого, и он расхохотался.

— Моя дорогая женщина, что за вопиющая безграмотность! Электричество — это просто заряженные частицы, ничего больше. Оно бесчувственно, у него нет собственной воли и, конечно же, нет никакой враждебности. Вы не должны приписывать человеческие эмоции такому предмету, как электричество.

— Хотя я понимаю, что имелось в виду, — подключилась Делия. — Разве во время грозы, когда вы видите пелену дождя и трезубцы молний, вам не кажется, что эта сила слишком могущественна для нас, для нашего понимания? Не находится ли она, так или иначе, буквально за пределами человеческого разумения? Когда разговор зашел об этом, я подумала, что хотя, как сказала Марджори, мы по своему усмотрению включаем и выключаем потоки этой энергии, никто в точности не знает, что она собой представляет, точно так же как и гравитация. Меня вот ужасает гром, — прибавила она, — который столь же иррационален. — Делия старалась говорить безразличным тоном, но Джессика, хорошо зная, как панически боится подруга грозы, бросила на нее встревоженный взгляд и ободряюще улыбнулась.

— А вот я, например, — проговорила Мелдон спокойно и непринужденно, — рада электричеству. Без него жизнь была бы такой унылой и безрадостной, вам не кажется?

— А я однажды гостила в древнем доме, который по старинке освещался газом, — вспомнила певица, радуясь, что можно уйти от темы гроз. — Он давал красивый мягкий свет, но трещал и шипел, и в воздухе стоял специфический запах. Там приходилось дважды подумать, прежде чем зажечь сигарету. Я целиком за выключатели на стене и лампочки.

— Вы видели газовые фонари в Темпл-Гардене, в Лондоне? — спросила Марджори. — Там до сих пор каждый вечер приходит фонарщик с длинной палкой и зажигает их. Должно быть, лондонцам было чудно, когда появились первые газовые фонари и улицы ночью стали освещаться.

— Можно себе представить, что было до этого, — пожала плечами Джессика. — Стоит только вспомнить Англию во время светомаскировки. В первую неделю войны я врезалась в фонарный столб в Лидсе и попала в больницу.

— А я всегда сваливался с края тротуара, — подхватил Джордж. — Или врезался в него на велосипеде.

Наступило молчание, но не лишенное приятности. Воэн, сидя за роялем, уже некоторое время мягко перебирала клавиши, потом сымпровизировала что-то на тех, что не были расстроены. Какую-то приятную, ритмичную мелодию из современных, неуловимым образом подходящую к атмосфере в комнате и к внезапному осознанию того, что они, в конце концов, находятся далеко и от нынешнего туманного Лондона, и, еще дальше, от мрачных дней войны.

Ставни были плотно закрыты, и все окна крепко заперты, но даже при этом сквозило. Порывы ветра врывались внутрь из трубы на крыше, листая страницы лежащей на диване книги и шевеля занавески, и те становились похожи на каких-то беспокойных существ, норовящих вырваться за пределы комнаты. Они будто хотят, подумала Делия, освободиться и унестись в ночь.

Потом внезапно раздался рев ветра, а вслед за ним — стук градин о ставни.

— Восхитительно! — изумилась Марджори. — Люблю грозу! Жаль, что нельзя ее видеть.

— Одна из ставен болтается, — заметила певица, подходя к окну и отдергивая занавеску в желании посмотреть, нет ли молний на небе. В этом случае ей оставалось бы только удрать в свою комнату и зарыться в подушки, пока не ударил гром.

Она повернула запорную рукоятку, и, распахнутое ветром, окно вырвалось из пальцев, едва их не сломав. В тот же миг непрочно закрепленная ставня, не выдержав, отскочила и ударилась о стену.

Мир снаружи преобразился. Воэн почувствовала, как все ее чувства пришли в смятение, растревоженные вспышками молний, которые освещали беспокойный пейзаж. Деревья неистово раскачивались из стороны в сторону, а потом вдруг обрушилась стена дождя, заслоняя обзор. Делия испытывала одновременно и страх, и воодушевление. Как ни была она привычна к свирепой и сумасбродной погоде ее родного Йоркшира, но никогда еще не видела такого разгула стихии.

С ветром еще можно было примириться, но здесь мелькали молнии и уже рокотал гром…

Потребовались совместные усилия Хельзингера и Джессики, чтобы вновь надлежащим образом закрыть ставни и накрепко запереть окна. Оба промокли до нитки, и при виде их потрясенная Бенедетта, которая принесла дополнительные масляные лампы, разразилась воплями ужаса и восклицаниями. Делия интерпретировала тираду служанки как жуткие проклятия по поводу безрассудства людей, открывающих во время бури окна и ставни.

Воэн подвела все еще бранящуюся итальянку к окну и указала на замок ставни, который Джордж укрепил с помощью куска шпагата, извлеченного из кармана брюк.

Гнев утих так же внезапно, как и поднялся, и служанка принялась качать головой, поминая Пьетро в таком тоне, который не сулил ему ничего хорошего по приходе. Несомненно, то была одна из его обязанностей — проверять надежность задвижек и запоров, но в доме с таким количеством окон и ставен, как можно уследить за всеми? Делия знала все о больших домах с десятками окон: девочкой, во время войны, одной из ее каникулярных обязанностей в Солтфорд-Холле было следить за соблюдением светомаскировки.

— Земля сухая, — промолвила Марджори. — Думаю, дождь будет для нее благословением, но такой сильный ветер совсем не полезен деревьям в саду.

— Вы проявляете нежную заботу о растениях, — заметил Джордж. — Но не беспокойтесь. Я думаю, они защищены от ветра, дующего стой стороны.

— Мне хорошо известно, как зависит пропитание людей от того, что они выращивают, — резко ответила Свифт. — Мой отец выращивал овощи на продажу. Спокойной ночи.

— Это первая порция информации о себе, которую она выдала, — заметила Делия, возвращаясь к фортепьяно, чтобы закрыть крышку. Она улыбнулась. — Я тоже иду спать. Ненавижу гром.

— Пойду с тобой, — произнесла Джессика.

Прихватив масляные лампы, они оставили Джорджа в полумраке, наедине с его трубкой, сдержанного, степенного, погруженного в чтение и в самого себя.

Позже, много позже, когда буря была в самом разгаре, Хельзингер ворочался и метался в постели, и в нем уже не осталось ничего сдержанного и степенного. Ему снилась пустыня, он шел в жарких, иссушенных горах. По обеим сторонам росли кактусы, а вокруг, в ногу, двигались призрачные, похожие на тени фигуры. С неба жарило красное солнце, и Джордж не ведал ни места своего назначения, ни надежды, ни пристанища. Бесплодное место и бесплодная жизнь, подумал он, с трудом заставив себя проснуться и нашаривая в темноте выключатель ночника. Но электричество по-прежнему не работало, поэтому физик опрокинулся обратно на подушку, взбудораженный пережитым сном. Где в том бесплодном месте находится Бог? — спросил он себя. Потом перевернулся на бок. Что за вздор! Вновь забывшись сном, он на сей раз увидел себя в школе, маленьким мальчиком, под опекой святых отцов в черных мантиях, с их бесспорными истинами; отцов-иезуитов, которые так безрассудно ухитрялись сочетать страсть к науке с верой в Бога, — такова уж была вся мудрость и безумие иезуитского ума.

Сны Делии, спящей на другом конце коридора, как это очень часто случалось, были наполнены звуками. Она пела или пыталась петь, музыка окружала ее со всех сторон, в голове и ушах звучали слова и ноты; при этом, однако, Воэн молчала. Оперная певица не издала ни звука. Что это была за музыка? «Тристан и Изольда». Как нелепо — партию Изольды она никогда не исполняла, даже не планировала, — во всяком случае, на ближайшие несколько лет.

Сцена исчезла, и Делия очутилась в Вене, в спартанского облика студии, с учителем, который ее наставлял: «Певец должен быть сильным, всегда сильным и выносливым. Ради великих ролей, которые тебя ожидают, ты должна обладать телесной и душевной силой, эмоциональной уравновешенностью, спокойствием духа».

И вновь она оказалась на сцене, в огромной аудитории, и опять силилась петь, но безуспешно. Слышались нарастающие шиканье и свист разочарованной публики, и в конце концов, певица пробудилась, заходясь в кашле, а в небе по-прежнему звучали громовые раскаты.

— Привстань, — говорила ей Джессика. — Ну же, Делия! Надо привстать и попить воды. У тебя есть микстура от кашля?

— Просто дурной сон, — пробормотала Воэн, роняя смятенный взгляд на руку, которая дрожала так сильно, что вода из стакана грозила выплеснуться. Зубы тоже стучали. — Этот ужасный гром…

— Худшее уже позади. Думаю, тот здоровенный удар был последним залпом. Хочешь, я посижу с тобой?

Делия покачала головой:

— Нет, я оставлю масляную лампу и немного почитаю.

— Ну ладно, только смотри не опрокинь.

Прошло много часов, прежде чем Марджори уснула. Она лежала без признаков сна, пока гроза не стихла и шквалистый ветер не превратился в слабый ветерок, поигрывающий ставнями. Но гром все еще отдавался в голове, превратившись на грани яви и сна в гул разорвавшегося реактивного снаряда.

Она вновь находилась в военном Лондоне, во время ракетно-бомбового удара, за рулем «скорой помощи», и всматривалась в жутковатый свет среди кромешной тьмы, создаваемый крохотным лучом фары и зловещим заревом пожаров. В носу и во рту у нее запах гари и взрывчатых веществ, а еще — таящийся за ним мучительный запах страха.

Марджори объезжает обширную воронку у разбомбленного здания и тормозит, видя, что офицер службы ПВО машет, приказывая остановиться.

— Сюда! Сюда! Одного уже извлекли живым и только что нашли другого.

Медсестра выскакивает из кабины, деловито выхватывает из задней части машины носилки — спокойная, собранная, четко отдавая распоряжения, действуя с натренированной, механической оперативностью. А в голове тем временем неумолчно жужжат голоса: слушай, слушай, кто-то зовет, там есть еще кто-то, ты должна им сказать, нельзя его там оставить, слушай, слушай, слушай…


ЛЮЦИУС

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

<p>ЛЮЦИУС</p>
<p>1</p>

Делия проснулась внезапно, словно рывком, и обнаружила, что в комнате стоит абсолютная тишина. Должно быть, ветер стих; ничто не завывало и не стучало в окно. Который час? Оказалось, пять часов. Значит, сочащийся сквозь ставни свет был утренним, и где-то пел петух, хрипло приветствуя зарю.

Очень рано для подъема, но она слишком основательно проснулась, чтобы оставалась надежда уснуть вновь. Отворила окно и откинула ставни. Запах свежей земли после дождя оказался просто поистине опьяняющим, он так и звал выйти на воздух и насладиться новым днем. Ей обязательно надо встать и пробежаться вниз, к морю.

Перед каменной лестницей Воэн помедлила в нерешительности, вспомнив строгие предостережения Бенедетты насчет змей. А, к чертям! Она, верно, просто недопоняла по-итальянски, к тому же всякая уважающая себя змея, заслышав ее, уползет с дороги, как это делают гадюки в торфяниках Англии.

Земля блестела после ночного ливня, и тропинка была усеяна сосновыми иглами и веточками. Оливковые деревья, кажется, не особенно пострадали, хотя, конечно, Делия плохо представляла, как должна выглядеть поврежденная олива. С узловатыми, изогнутыми стволами они уже изначально выглядели потрепанными. Интересно, бывают ли оливы в цвету? И когда у них пора сбора плодов?

«Я чужестранка в чужих краях, — подумала певица. — Далеко занесенная от родных дубов, ясеней и терновника».

После вчерашнего ненастья Воэн ожидала увидеть море вздыбленным: бушующий прибой, с шумом разбивающиеся волны. Но море, хотя и отличалось от вчерашней тихой заводи, вовсе не было бурным. Оно сияло и переливалось розовым и пурпурным, а на безоблачном небе все еще виднелась луна, но уже бледнеющая под натиском восходящего более величественного светила.

Впрочем, на берегу обнаружились кое-какие следы шторма: полоска выброшенного мусора у кромки воды и лежащий на боку оранжевый деревянный контейнер.

Было на удивление мягко и безветренно. Делия ожидала, что шторм оставит после себя прохладу, но легкий утренний бриз был теплым. Она села, прислонившись спиной к валуну, и стала смотреть на море, очарованная переменчивой игрой волн, светом и ритмичным шипением, с каким волны накатывали на берег.

Воэн, должно быть, задремала, потому что вдруг разом очнулась. Что это? Определенно до нее донеслись какие-то звуки, голоса. Неужели остальные тоже спешат на пляж?

Делия недоверчиво прищурилась, вглядываясь вдаль. Там, перед входом в бухту, маячило что-то похожее на рыболовное судно. Как долго оно там пробыло? А шум, который девушка слышала, оказался плеском весел и мерным скрипом уключин. В бухту держал курс ялик с двумя мужчинами на борту.

Господи, неужели она впуталась в какую-то историю с контрабандистами? Делия слышала об итальянских бандитах, и перед мысленным взором возникли гангстеры в больших черных шляпах, перестрелки в узких переулках Неаполя. Мафия. Что ей делать? В данный момент камень, пожалуй, скрывает ее из виду, но как только лодка причалит, моряки заметят случайного свидетеля. Не перебраться ли потихоньку на другую сторону камня и не дать ли деру?

Да и вообще ее попросту раздражали и лодка, и эти люди, подплывающие к берегу все ближе и ближе. Независимо оттого, кто они и чего хотят, их появление нарушило ее утреннее умиротворенное состояние.

Ялик был всего в нескольких ярдах от берега, когда один из мужчин стал сушить весла, а второй выпрыгнул из лодки. Он повернулся, что-то говоря своему товарищу, и по воде разнесся смех. Затем человек зашлепал по мелководью к берегу.

«Заметил ли он меня?» — задалась вопросом Делия. Да, певица была в этом совершенно уверена: незнакомец давно, с самого начала знал о ее присутствии.

Вот послышался его голос, все еще смеющийся, — он говорил что-то по-итальянски. Господи, что это на нем напялено? Драные шорты и цветастая рубашка.

— Доброе утро! — Теперь «контрабандист» говорил по-английски. Интересно, итальянские бандиты говорят по-английски?

Он шагал к ней, приветственно протягивая руку.

— Вы, должно быть, из английских гостей, проживающих на «Вилле Данте». Это ведь пляж «Виллы Данте», не так ли? Рад вас приветствовать.

— Что вы здесь делаете? Это частный пляж.

Конечно, глупый вопрос. Воэн совершенно ясно поняла, что этот человек здесь делает. «Цветастая рубаха» был тем самым таинственным четвертым, как и она, прибывшим сюда по приглашению Беатриче Маласпины.

Люциус увидел женщину с темными, отливающими рыжиной волосами, гордым носом, чуть тронутой загаром кожей и красивой фигурой. Незнакомка взирала на него с самым недружелюбным выражением. Говорила сердито и вызывающе, должно быть, он ее напугал, этаким вот образом возникнув из моря.

Сдвинув на лоб темные очки, Делия смотрела прямо на него. На лице ее не было улыбки, а во взгляде — женского отклика ему как мужчине; всего лишь прямой, оценивающий взгляд. Ястребиный, без намека на гостеприимство.

— Вы увидели яхту из окна и пришли узнать, в чем дело?

— Нет, я уже была на пляже.

— Я видел, как вы спали. Надеюсь, не провели всю ночь на песке?

— Я рано поднялась.

Долгая пауза.

— Давайте попробуем все сначала. Я Люциус Уайлд.

Нехотя певица протянула руку. Ладонь мужчины была твердой, рукопожатие кратким, и она сразу же отняла руку.

— Я Делия Воэн. Полагаю, вас вызвала сюда Беатриче Маласпина. Вы тот самый четвертый.

— Четвертый?

— Так мы вас называем. Нас должно быть всего четверо. Две женщины, двое мужчин. Полагаю, адвокат вас проинформировал.

— Я здесь, бесспорно, согласно воле Беатриче Маласпины.

— Что ж, вам лучше подняться на виллу. Вы завтракали?

— Нет. Скажите, мисс Воэн…

— Можете звать меня Делия. Вы ведь американец, не так ли? Пересекли Атлантику только ради «Виллы Данте»? Это неблизкий путь.

— Я, так или иначе, направлялся в Европу. Последние несколько дней провел во Франции.

— Зачем тогда вам понадобилось сходить на берег таким странным образом, с рыбацкого судна? — нахмурилась она. — И где ваш багаж?

— К сожалению, его нет. Цепь происшествий…

— Каких происшествий?

Англичанка хочет знать? Ладно, он ей расскажет, и тогда, может быть, ранняя пташка улыбнется — ему хотелось увидеть ее улыбку.

— Кораблекрушение, — серьезно ответил Уайлд. — Стычка с пиратами и кораблекрушение.

<p>2</p>

Марджори восприняла появление Люциуса невозмутимо, как должное.

— Привет. Я Марджори Свифт. Так и знала, что вы сегодня приедете, хотя, быть может, не так рано. Почему на вас эти странные тряпки?

Джордж, спеша загладить бесцеремонность Марджори, вмешался с сердечным рукопожатием и тоже поспешил представиться.

— Хельзингер? — переспросил Люциус. — Это английское имя?

— Я из Дании.

— Однако живете в Англии. — Уайлд изучающее разглядывал твидовый пиджак и мешковатые фланелевые брюки собеседника.

— Джордж — ученый-атомщик.

Во всем этом, подумала Делия, есть что-то нереальное. Четверка людей, связанных завещанием, последней волей женщины, которую никто из них… Ах, но, быть может, Люциус-то как раз знал Беатриче Маласпину? Возможно, все вопросы сейчас разрешатся и его прибытие положит конец тайнам и неопределенности.

Но прежде чем она успела спросить, появилась Джессика, извиняясь за опоздание к завтраку.

— Я с головой ушла в последнюю главу книжки и просто обязана была ее дочитать. О! — Опоздавшая открыто уставилась на Люциуса. — Откуда вы взялись? — Она приветственно протянула руку: — Я Джессика Мелдон.

— Из лодки, — ответила за Люциуса Делия. — Высадился на пляже.

Почему он не мог приехать на такси, как нормальный человек? Что-то в этом новоприбывшем ее смущало. Воэн старалась понять, что именно. Напоминал ли он ей кого-то? Кого-то неприятного? Нет, не то. Уайлд был совершенно не похож ни на кого из ее знакомых. Она не понимала, как к нему относиться. Чушь, просто ее выбили из колеи его высадка на пляже и экзотическое одеяние. Вряд ли «четвертый» мог приплыть из Америки прямо в шортах и гавайской рубашке.

— Ну что ж. — Джессика энергично постучала ложкой по скорлупе яйца. — Вопрос на миллион: известно ли вам что-нибудь о Беатриче Маласпине или вы блуждаете в таких же потемках, как и мы все?

Вопрос Джессики поставил его в тупик.

— Вы хотите сказать, что не знаете, зачем вы здесь?

— Ни малейшей зацепки, — пояснила Марджори. — Адвокаты вызвали нас, минимально проинструктировали и оставили в полном неведении.

— К сожалению, не могу вам помочь. Похоже, я в таком же неведении, как и вы. Признаюсь, я и сам очень удивился, когда адвокат сообщил мне о завещании Беатриче Маласпины — женщины, о которой я раньше никогда не слышал. Так что, выходит, это абсолютная загадка для всех нас.

— Это загадка, которая легко может быть разрешена, — сухо произнес Джордж, — если мы припрем к стене скользкого доктора Кальдерини, который является поверенным в этом деле. Теперь, когда вы приехали, уверен, мы сможем уговорить его все прояснить.

Делия привела Люциуса на завтрак, когда Бенедетта была в кухне; сейчас кухарка вошла в столовую и издала громкий возглас изумления. Полился обычный поток непонятных слов, на который Люциус мгновенно отозвался столь же беглой итальянской речью.

— Слава Богу! — обрадовался Джордж. — Наш новый товарищ говорит по-итальянски. Теперь мы сможем расспросить Бенедетту и больше разузнать о Беатриче Маласпине.

Служанка была очарована Люциусом. Лицо ее расплылось в улыбке; она жестикулировала, заводила глаза к небу и, как подозревала Делия, ударилась в рассуждения о тех, кто до него обосновался на «Вилле Данте».

Теперь смеялся Уайлд; похоже, он вообще был очень смешливым. Что же такое рассказывала ему Бенедетта?

А та вдруг заспешила прочь, чтобы сварить еще кофе.

— Вы говорите по-итальянски, — констатировала Марджори после секундного молчания. — Это будет крайне полезно, потому что Делия старается изо всех сил вместе с разговорником и словарем, а Бенедетта, видимо, говорит не на том итальянском, который учила Делия.

— Я воевал в Италии.

— А теперь вы финансист, — заявила сочинительница. Люциус опешил:

— Как вы узнали?

— О, Марджори полна мистических прозрений, — пояснила Делия. — Она говорит, будто слышит голоса. — Воэн понимала, что звучит это у нее насмешливо, и ненавидела себя за это, но Свифт со своими загадочными сентенциями была сейчас совершенно не к месту. Люциус может подумать, что попал в какое-то странное сборище.

— Не обязательно голоса, — ничуть не смутилась писательница. — Просто когда я смотрю на вас, то мысленно вижу знак доллара. Когда я познакомилась с Джорджем, у меня возник образ с рисунков, которые приводят в газетах, чтобы объяснить строение атома.

— А как насчет Делии? — спросил американец, явно заинтересовавшись. — И Джессики… мисс Мелдон?

— Вообще-то миссис Мелдон, — поправила Джессика. — Хотя подойдет просто «Джессика», мы все тут зовем друг друга по имени.

— А мистер Мелдон тоже гостит на вилле?

— Нет, — поспешно ответила она.

— Делия обращена внутрь себя, — продолжила Марджори. — В ней защитная стена, оберегающая ее внутренний мир, так что в отношении ее у меня нет никаких прозрений. Что же касается мистера Мелдона, то Джессика с мужем живут раздельно.

Ученый издал возглас смятения.

— Право же, частная жизнь Джессики…

— Она уже не частная, коль скоро уже несколько недель является предметом газетных сенсаций, — едко возразила Свифт. — Нет нужды черпать подробности жизни Джессики из каких-то внутренних голосов. Я полагаю, мы с вами читаем разные газеты, Джордж, поэтому вы, наверно, не видели бесконечные заголовки и целые колонки, посвященные семейным проблемам четы Мелдон.

— А вы, очевидно, любительница бульварной прессы! — выпалила Делия, рассвирепев. Разве та не видит; какое действие производят ее слова на Джессику, которая сделалась совершенно белой. Конечно, можно было предположить, что другие читали в газетах о семейном разладе Мелдонов, хотя ее не удивило, что Джордж не читал.

— Да, я люблю бульварную прессу, как вы ее называете. Она вся основана на житейских историях, а людские причуды и фобии меня интересуют.

— У нас, конечно, не бывает прозрений, и поэтому мы не знаем, что представляете собой вы, — съязвила Воэн. — Когда-то же, вероятно, вы кем-то работали?

— Не надо, — остановила подругу Джессика, справившись с собой. — Что меня действительно интересует, Люциус, — так это почему вы прибыли морем и почему в такой одежде.

— Ты не поверишь, — начала Делия.

— Все очень просто, — ответил Уайлд, подхватывая себе еще одну булочку. — Я потерпел кораблекрушение.

…Да, он все тщательно спланировал. Неделя на вилле у Форрестеров, в горах под Ниццей, потом поезд до Италии, визит на «Виллу Данте», чтобы выяснить, в чем там дело с этим завещанием.

Вилла во Франции была роскошной, с чудесными видами, а общество состояло главным образом из приятных соотечественников. А еще — Эльфрида.

Все в ней, прекрасно выхоленной и безупречно ухоженной — начиная с той секунды, когда она спустилась к завтраку в платье на бретелях, и до того момента, когда появилась на обеде в платье парижского фасона, — от и до было блестящим и безукоризненным: волосы, ногти, зубы.

— Какая красивая пара, — услышал он слова кого-то из гостей. А другой добавил:

— Какое облегчение для его отца, что Люциус наконец остепенился. Его всегда немного заносило в сторону, но Эльфрида положит этому конец. Что за очаровательная девушка, какой превосходной женой она ему будет! — И неизбежное дополнение: — Жать только, что он не выбрал американку.

— Мать Эльфриды была американкой. Через нее она и приходится родней Форрестерам.

— А кажется англичанкой до мозга костей.

— Только акцент и образование, да еще манеры. Внутри же она стопроцентная американка, будь уверен, — твердая, практичная и своего не упустит. Люциус далеко пойдет с такой женой.

Все это было так ужасающе верно и удручало Уайлда сверх всякой меры. Вот почему он жадно ухватился за приглашение от университетского товарища, который проводил лето на яхте в Средиземном море, сибаритствуя, как он выразился с ленивой улыбкой, которую Люциус так хорошо помнил. Бен был специалистом своего дела, чародеем инвестирования, который бросил тяготившую его карьеру инженера, для того чтобы сколотить состояние на фондовой бирже и в тридцать лет удалиться на покой. Его друзья когда-то смеялись над его планом. Чтобы сколотить и удержать состояние, одних намерений мало, говорили они. Но хорошо смеется тот, кто смеется последним. А последний смешок остался за Беном, который разбогател в мгновение ока, однако затем обнаружил, что в тридцать лет совсем не хочет выходить на покой. Вместо этого он стал проводить половину года, играя на бирже, а вторую — живя в свое удовольствие.

— В прошлом году я ездил в экспедицию в Гренландию, — рассказывал он Люциусу, направляя моторную лодку сквозь скопище судов, пришвартованных в гавани Ниццы. — А за год до этого учился альпинизму в Швейцарии.

Уайлд слушал рассказы приятеля, завидуя его свободе и легкому отношению к жизни, которое в полной мере себя оправдало. И вот тут их согнали с курса албанские пираты.

— Не могу представить, что они здесь делают, — нахмурился Бен. — Обычно эта публика околачивается в Адриатике.

— Мы от них оторвемся?

— Должны. Впрочем, погода портится. Нас ждет хорошая встряска.

Это была очень хорошая встряска, закончившаяся тем, что яхта Бена присоединилась к обломкам судов, покоящимся на дне Средиземного моря, а сами моряки, благодаря любезности капитана проходившего мимо рыболовного судна, сошли на берег у местечка Империя.

— Во всяком случае, у тебя сохранились документы и деньги, — нашелся Бен, когда они бодро шлепали по воде до ближайшего отеля, чтобы получить ванну и кров. — Посмотрю, нельзя ли взять напрокат машину. Ты ведь хочешь вернуться в Ниццу, как я понимаю?

— Нет. — Люциусу и впрямь не хотелось. Ни сидеть на этой шикарной вилле с ее бассейном и предупреждающими каждое твое желание слугами, ни увиваться вокруг Эльфриды. — Я обещал нанести визит тут, поблизости, так что, пожалуй, воспользуюсь случаем.

— В трусах?

— Куплю какую-нибудь одежду.

— …Что оказалось отнюдь не простым делом, — продолжал Уайлд, погружая ложку в мед. — Потому что Империя — городок небольшой, а итальянцы, которые там отовариваются, видимо, ниже меня ростом дюймов на шесть. Так что единственной одеждой, которая мне подошла, оказалась пляжная… — И он указал на свою рубашку.

— Я бы предложил вам что-нибудь из моих вещей, — заговорил Джордж, — хоть мы и не одного размера, но я видел в гардеробах одежду, и, вероятно, там найдется для вас что-нибудь подходящее. Нет греха в том, чтобы одолжить одежду в вашем положении.

— Я спрошу у Бенедетты.

Часом позже Люциус появился вновь, свежевыбритый и облаченный в светло-серый костюм.

Совсем не похож на человека, только что пережившего опасные приключения, негодующе подумала Делия. Свежий как огурчик.

— Это очень старомодный покрой, — нашла она.

— И я так думаю. Я похож на персонажа из старого фильма. Только взгляните на ширину этих брюк. Однако же он мне более-менее впору. С обувью, правда, проблема.

На американце по-прежнему были парусиновые туфли на толстой каучуковой подошве, придававшие ему очень нелепый вид.

— Зато панама новейшего фасона и точно моего размера, так что я чувствую себя готовым встретить мир во всеоружии. Джордж, как вы смотрите на то, чтобы прогуляться до города?

— Прогуляться! — фыркнула Делия товаркам, когда все трое наблюдали, как мужчины, увлеченные беседой, удаляются по подъездной аллее. — По-моему, этот человек ничего не умеет делать медленно.

— Рванули с места в карьер, — добавила Марджори. — Подозреваю, что Джордж ужасно рад мужскому обществу; думаю, ему было неуютно одному с тремя женщинами.

— Вы думаете, он голубой? — нахмурилась Джессика.

— Нет, просто привык общаться с мужчинами. Женщин-ученых очень немного; это мужской мир, довольно узкий.

— Тогда ему тем более невредно узнать, что представляет собой другая половина человечества, — заметила Делия.

Этой репликой она заслужила редкий одобрительный взгляд со стороны Марджори.

— Без нашего четвертого сразу стало как-то тише и скучнее, — заметила Джессика, когда мужчины скрылись из виду. — Какая необычная личность Люциус.

— Он всех нас доведет до белого каления, если придется общаться с ним достаточно долго, — посетовала Делия. — Будем надеяться, что им удастся связаться с доктором Кальдерини, и тогда мы узнаем, что говорится в завещании, и уедем восвояси.

— О, думаю, в ближайшее время мы никуда не уедем, — скептически качнула головой Марджори. — Но убеждена: теперь, когда приехал Люциус, все изменится.

— Интересно, о чем беседуют мужчины, они отправились, болтая без умолку. Кто бы мог ожидать такого от нашего ученого? Он ведь не из говорливых.

— Зато Люциус разговорчивый, — заметила Мелдон. — И к тому же между мужчинами все по-другому. Джорджу будет легче найти что сказать другому мужчине. Интересно, есть ли у него жена или подруга?

— Он так мало говорит о себе. Как узнаешь?

— Я думаю, что они сейчас сплетничают, — улыбнулась Марджори. — Да-да, мужчины еще как сплетничают между собой.

<p>3</p>

— Эти виноградники в ужасающем состоянии, — отметил Уайлд.

— В самом деле? — отозвался Джордж, который ничего не понимал в виноградниках. — Я не заметил.

— Это потому что вы ученый-теоретик, ум которого сфокусирован на той части мира, которая находится за пределами человеческого видения. Вам следует обращать больше внимания на то, что вас окружает. Если возьмете это за правило, то скоро научитесь. Наблюдайте красоты природы, окружающего растительного мира; посмотрите, к примеру, на те поразительные белые ирисы на берегу реки. И всякий раз вы будете возвращаться свежим и обновленным в свой невидимый мир нейтронов, частиц и всех тех опасных штук, которыми вы, ученые-ядерщики, балуетесь.

— Как бы мне хотелось, чтобы нас не называли учеными-ядерщиками, — с оттенком раздражения бросил Хельзингер. — Я специалист в области теоретической физики.

— Именно так. Человек легко подхватывает подобные фразы. Благодаря газетам каждый в наши дни получает какой-нибудь ярлык. Вы совершенно правы — это от небрежности мышления. А теперь я хочу, чтобы вы просветили меня насчет наших сотоварищей.

Джордж был смущен.

— Боюсь, мне известно о них очень мало. Судьба свела нас вместе, и хотя я нахожу их приятными компаньонами, мы не исповедуемся друг другу.

— Нет, конечно, поскольку вы англичане, а это предполагает сдержанность, замкнутость, немногословность.

— Я не англичанин.

— По рождению — нет, но годы, проведенные в Кембридже, не могли не оставить на вас следа. Давайте пойдем в алфавитном порядке. Начните с Делии.

Ученый сдался. Было бесполезно пытаться обойти такого человека, как Люциус, и, в конце концов, что такого он мог рассказать? Особенно было нечего и рассказывать. В любом случае он не выдаст никакой конфиденциальной информации.

— Оперная певица.

— Вы слышали, как она поет? У нее талант, или Воэн просто дилетантка из высшего общества, забавляющаяся музыкой, пока не подыщет себе скучного и степенного мужа?

Джордж горячо вступился за Делию:

— Не могу представить, что она когда-нибудь выйдет за скучного человека; в ней самой нет ничего скучного. Что же до музыкальных способностей, тут я не могу судить, потому что никогда не слышал ее пения. На вилле есть рояль, но, к сожалению, он расстроен.

— В самом деле? Тогда надо этим заняться. А вы сами музицируете?

— Я играю на фортепьяно. Но всего лишь любитель.

— Мы должны позаботиться о том, чтобы на вилле звучала музыка. Что вы здесь делали по вечерам?

— Читали. Немного разговаривали.

— «Вилла Данте» — место, которое должно быть наполнено голосами, музыкой и смехом. А что вы можете сказать о корнях Делии? У нее манера держаться, которую английские высшие классы носят наподобие брони.

— Дочь текстильного фабриканта. Ее отец — Лорд Солтфорд. Это не старинный титул, как я понимаю; она говорила мне, что ее дед купил место в палате лордов. Я полагаю, такое было возможно одно время, когда премьер-министром являлся Ллойд Джордж. Она родом из северной части Англии — из Йоркшира, кажется. Болела всю эту зиму: что-то с легкими или бронхит — проклятие английского климата. Ее брат погиб на войне, и еще Джессика сказала мне, что у Воэн есть старшая сестра. Это все.

— Я понял, что Джессика находится здесь, чтобы составить Делии компанию. А что еще вы о ней знаете?

— Старые добрые подруги знают друг друга со школьных лет. Кроме того, существуют и семейные связи: брат Джессики женат на сестре Делии. Думаю, что при тех матримониальных проблемах, о которых упоминала Марджори, Джессика рада находиться подальше от Англии.

— Мелдон… — произнес Люциус. — Знакомое имя. Не имеет ли ее муж отношения к политике? С военными заслугами?

— Об этом вам лучше спросить у самой Джессики; мне ничего не известно о подробностях ее замужества. Что же касается Марджори, — поспешил добавить Джордж, прежде чем Люциус успел продолжить дознание, — то о ней мне известно еще меньше, чем о первых двух. Она странная женщина; очень несчастная, довольно неуживчивая, ей трудно ладить с людьми. Ее возмущает тот факт, что Делия и Джессика принадлежат к высшим слоям общества. Сильно нуждается, и у нее нет службы, к которой надо было бы возвращаться. Определенно очень умна.

— Она производит впечатление человека умственного труда, которому пришлось самому пробиваться в жизни.

— Что ж, несомненно, это так, но не спрашивайте меня, как именно Марджори зарабатывала себе на жизнь, потому что никто из нас этого не знает. Вы видели за завтраком, как Свифт замыкается, когда затрагивается эта тема.

— А голоса, которые она слышит?

— Знаете, довольно неприятна эта ее манера высказывать все, что думаешь, — с некоторой горячностью бросил Джордж. — Никогда не знаешь, что ей придет в голову изречь в следующий момент. А привычка делать вид, будто она знает больше, чем на самом деле может знать, просто действует на нервы. Бедная женщина! Полагаю, она старается выглядеть более интересной, придать себе значимости.

— Ей незачем стараться. Она и так интересна. И я больше не стану задавать вопросов, потому что мы почти дошли до города. Должен сказать, выглядит он довольно симпатично.

— Когда попадете внутрь, поймете, что он сильно обнищал и находится на грани вырождения.

— Какой лабиринт улиц. Вы были здесь прежде, скажите: где можно найти телефон? Не знаете? Ладно.

Люциус поманил пальцем маленького худосочного мальчика, который торчал в дверях какого-то дома, глазея на них с откровенным интересом. Мальчик подбежал, и американец заговорил на беглом итальянском.

— Он нас проводит. Очевидно, нам требуется бар «Центральный», который держит его тетушка.

Бар «Центральный» располагался на главной площади под названием «пьяцца Гарибальди».

— В каждом итальянском городишке есть площадь Гарибальди, — улыбнулся Люциус. — Не говоря уже об улице Данте.

Бар оказался довольно мрачным, стены были увешаны пожелтевшими фотографиями давно забытых футбольных кумиров и уставлены бутылками, простоявшими здесь примерно с полвека. Люциус приветствовал стоящую за барной стойкой неопрятную женщину жизнерадостным «Buon giorno», а затем пустился в многословные переговоры относительно возможности позвонить.

Джордж подозревал, что мальчик привел их сюда просто затем, чтобы доставить клиентов в бар тетки. Однако оказалось, что нет. Уайлд подтолкнул ему по стойке крохотную чашечку кофе, которую заказал, и исчез в темных недрах бара. Появился он минут через десять.

— Это займет некоторое время. Телефонная связь в Италии не очень современна. Тем не менее, меня обещали соединить с доктором Кальдерини примерно через полчаса. А учитывая, что мы в Италии, это может означать все, что угодно, — от пяти минут до пары часов. Кто это? — спросил он, когда в бар бочком вошел Пьетро и Джордж приветствовал его улыбкой и взмахом руки.

— Пьетро. Работает на вилле вместе с Бенедеттой. Мы не выяснили, являются ли они мужем и женой или просто наемными работниками Беатриче Маласпины. Они, похоже, не очень-то ладят между собой — служанка гоняет его немилосердно.

— Тогда я предположил бы, что они женаты, — усмехнулся Люциус.

Он сразу же вступил в разговор с Пьетро, купил ему бокал вина и вскоре был уже полностью поглощен беседой, как показалось Джорджу, на техническую тему, хотя с таким же успехом они могли обсуждать больное колено Пьетро или погоду — на чужом языке это просто невозможно определить.

Уайлд, как будто прочитав его мысли, прервал оживленную беседу с Пьетро, чтобы ввести спутника в курс дела.

— Очень прошу меня простить, это редкая возможность поговорить по-итальянски. Мы говорили о виноградниках и винах.

Хельзингеру было приятно обнаружить, что его догадка оказалась верна, и он, осушив свою чашку кофе, принялся терпеливо ждать, когда американец закончит, либо будет вызван к телефону. Он ждал возможности несколько минут отдохнуть от энергичной натуры сонаследника — ученый уже отвык от присутствия рядом человека с подобной жизненной силой. Джордж работал под началом такого человека во время войны, но, вернувшись в Кембридж, вновь втянулся в более спокойное и неторопливое существование.

Сейчас у него было беспокойное чувство, что привычная жизнь может снова нарушиться. Хотя, впрочем, нет — ведь их пребывание в Италии скоро закончится, а тогда он вернется в свой университет, где будет принужден заставлять усталый мозг повиноваться. Быть может, пробудь он здесь не несколько дней, а несколько недель, его разумное «я» восстановило бы порядок в этой системе и он смог бы стать тем, кем был когда-то. Ему уже приходилось слышать там, в университете, шепоток за спиной: мол, он уже не тот, что был раньше. Да, когда-то Джордж Хельзингер обладал блестящими способностями; сейчас же даже как преподаватель… Студенты жалуются. Начинает фразу, замирает на полуслове и, похоже, сам не ведает, о чем только что говорил. Неудивительно, когда все время думаешь о…

Физик постарался вырваться из потока неприятных воспоминаний. Не хватало только голосов, беспрестанно звучащих в голове. Кажется, он становится похож на Марджори.

Глава факультета однажды тактично предложил наведаться к психиатру — он-де знает замечательного специалиста…

Но Джордж не имел намерения изливать душу врачам, напичканным фрейдистскими банальностями. Вместо этого он приехал в Италию, зная, что коллеги видели: он уезжает с облегчением.

Тем временем Пьетро, похоже, был очарован тем, что говорит Люциус. Ученый сообразил, что до этого он никогда не видел старика улыбающимся. Да и неудивительно: станешь ли улыбаться рядом с Бенедеттой, которая всякую минуту шпыняет тебя с таким безжалостным энтузиазмом?

— Когда-то «Вилла Данте» имела большой штат прислуги, — сообщил американец, допивая остывший кофе. — Сейчас это немыслимо — в наше время, когда все здоровые и крепкие мужчины уехали. Вот почему здешнее население состоит из стариков, женщин и детей.

— Я это заметил, но предположил, что мужчины на работе.

— Здесь поблизости негде работать, поэтому все трудоспособные мужчины в возрасте от пятнадцати до пятидесяти, что по здешним меркам считается старостью, уехали в Милан или даже в Америку на заработки, оставив здесь матерей и жен. Но не сестер, потому что многие из них тоже отправились в большие города искать работу. Возьмите, к примеру, Доменико, — продолжил американец, кивнув в сторону их юного проводника, который болтался в дверях. — Десять лет, хотя он на них не тянет из-за скудного питания. Внук Пьетро и Бенедетты. Да-да, вы совершенно правы: они муж и жена. Их единственный сын, отец мальчика, уехал в Милан на заработки. Его мать, никчемная потаскуха, если верить Пьетро, три года назад сбежала с солдатом — тоже история весьма знакомая. Так что Доменико утром ходит в школу, а днем валяет дурака, и это продолжится до тех пор, пока мальчишка достаточно не подрастет и тоже не покинет Сан-Сильвестро, чтобы искать работу.

Хотя Джордж ростом был выше своего спутника, на обратном пути ему приходилось удлинять шаги, чтобы не отстать от Люциуса.

— Вы дозвонились до доктора Кальдерини?

— Да. К счастью, в Ла-Специи только один адвокат с такой фамилией. Я было подумал, что нам придется пройтись по целому списку.

— А как бы он узнал, что вы приехали, если бы вы не смогли с ним связаться?

— Думаю, у Бенедетты есть свои каналы. Так или иначе, он сегодня приедет, только чуть позже. Судя по голосу, прыткий тип.

— Прыткий? — усмехнулся Джордж. — Сами сможете судить, когда с ним встретитесь. Мне кажется, он наслаждается таинственностью всех этих манипуляций.

— Будем надеяться, что узнаем разгадку нашей тайны. Выясним, зачем нас сюда созвали и какое отношение имеет к нам Беатриче Маласпина.

<p>4</p>

Сонную послеполуденную тишину нарушил рев автомобиля доктора Кальдерини.

— Неужели вы не лопаетесь от любопытства? — спросила Джессика, когда женщины вслед за Джорджем и Люциусом поспешили к дверям, чтобы поприветствовать адвоката. — Все ваши вопросы наконец получат разрешение.

— Поживем — увидим, — хмыкнула Марджори.

— О, только не надо больше никаких предвидений, — поморщилась Делия.

— На сей раз это не предвидение. Просто я все логически обдумала. Судя по всему, Беатриче Маласпина была очень непростой женщиной, а следовательно, не стала бы созывать нас всех сюда только для того, чтобы адвокат просто зачитал нам завещание и попрощался. Кроме того, этот господин адвокат скользкий как угорь. Разве похоже, что он приедете какими-то прямыми и ясными ответами? Сомневаюсь.

— Люциус все из него вытрясет, — выразила уверенность Делия. Как бы американец ни действовал ей на нервы, но если она когда-нибудь встречала человека, способного обращаться с таким скользким адвокатом, это был именно Люциус.

Наследники собрались, с подобающей случаю церемонностью, вокруг стола в столовой, под изображением пляшущих богов на потолке. Джессика выказала намерение покинуть собрание, но Делия сказала «нет», указав, что в этом случае ей придется потом представлять подруге подробный отчет обо всем, что здесь происходило.

— Ну, если никто не возражает… — Джессика осталась. Адвокат был сама обходительность. Он имел при себе портфель из блестящей кожи, который открыл со всей надлежащей церемонностью. Делия подумала, что адвокаты всего мира устроены одинаково — будь то в Италии, Англии или Франции.

— Согласно инструкциям покойной Беатриче Маласпины, — начал Кальдерини, — все вы четверо надлежащим порядком прибыли на «Виллу Данте». Все вы упомянуты в ее завещании, все являетесь наследниками и наследуете ее имущество.

— Одну минуту, — прервал законника Люциус. — У меня вопрос. Беатриче Маласпина была замужем?

— Да. Была. До замужества она носила имя Беатрис Стопор.

— Так значит, у нее не было ни детей, ни внуков? Зачем бы ей завещать что-либо группе незнакомых людей?

— Так вы незнакомы? — приподнял бровь Кальдерини. — Что ж, это меня не касается. Вы поименованы в завещании, и сейчас я это проверю, если вы будете так любезны мне позволить. Простая формальность: паспорта у вас при себе?

Делия и Марджори поспешили наверх за паспортами; Джордж и Люциус достали свои из карманов. Адвокат важно просмотрел документы, сверяя номера и даты, а затем картинным жестом вернул их владельцам.

— Прекрасно, — кивнул Уайлд. — С формальностями покончено. Итак, что вы имеете нам сказать?

Адвокат вскинул брови и поднял руки.

— Итальянский закон очень строг в том, что касается завещательных распоряжений, поэтому семья всегда имеет приоритетное право, и та часть имущества, которая перешла к миссис Маласпине по смерти ее супруга доктора Маласпины, отходит к его родственникам. — Адвокат пошуршал какими-то бумагами. — Там имеется племянник. Однако «Вилла Данте» всегда принадлежала ей, с тех самых пор как она унаследовала ее от своей матери. Беатриче Маласпина, как умная женщина, устраивала дела именно так, как того хотела, поэтому была вольна распоряжаться собственными владениями по своему усмотрению.

— Значит, в браке у нее не было детей? — спросила Марджори.

— Была одна дочь, которая вышла замуж и развелась. Она умерла бездетной во время войны. В Америке, как мне кажется.

Люциус начал проявлять признаки нетерпения.

— Так каковы же, наконец, завещательные распоряжения?

— Э-э, касательно именно того, что наследуете вы четверо, — этого я не могу вам сказать.

— Почему? — спросила Марджори, поедавшая адвоката пристальным, угрюмым взглядом.

— Потому что я этого не знаю, — ответил он с обворожительной улыбкой. — Видите ли, как будто бы существует некий аддендум, приложение — то, что вы, англичане, называете «кодицилл». То есть дополнительное распоряжение к завещанию, которое находится здесь, в этом доме. Согласно указаниям завещательницы все вы должны быть приглашены на «Виллу Данте». Если приедете — что и произошло, в соответствии с ее ожиданиями, — тогда вам предлагается остаться здесь в качестве гостей и отыскать кодицилл.

Последовала минута полнейшего ошеломленного молчания, которое, наконец, было нарушено взрывом хохота. Смеялась Марджори. Джордж снял очки и протер стекла, качая головой. Делия бросила взгляд за окно, в сад, пестревший солнечными пятнами и зеленью, которая день ото дня делалась все пышнее, и ощутила внезапную радость от того, что им не надо покидать виллу прямо сейчас, а можно побыть еще некоторое время.

Люциус был настроен по-деловому.

— То есть эта сумасшедшая женщина учредила поиски клада? Для людей, которых она не знает? Это что, какая-то шутка? Да нет, вряд ли; адвокаты никогда не шутят. О'кей, вы просмотрели все бумаги в доме? Должны были это сделать.

— Это было частью моих обязанностей. Все находится в совершенном порядке — у синьоры был дотошный и педантичный ум.

— Скорее коварный, если вы спросите мое мнение, — продолжил американец. — Итак, пресловутый кодицилл спрятан где-то в этой обширной резиденции, и ждет, когда мы его найдем. Так он может быть где угодно — в старой книге, за каким-нибудь живописным полотном.

— В своих инструкциях завещательница отмечает, что вы не найдете его, специально разыскивая, но что он обнаружится, когда придет время.

— Безумие в сочетании с мистицизмом.

— Я полагаю, — осторожно спросил Джордж, — Беатриче Маласпина была полностью в здравом уме, когда составляла свое завещание?

— О, никаких сомнений, абсолютно никаких, — заверил адвокат. — Ей, как вы, англичане, говорите, ума было не занимать. Она совершенно точно знала, что делает. Ну а теперь условия.

— Условия? — повторил Люциус. — Где адвокаты, там и условия. Давайте же послушаем.

— Все очень просто. Каждый из вас четверых должен согласиться с условиями, которые Маласпина сформулировала. Вы должны согласиться приехать — это уже сделано. И вы должны согласиться погостить здесь определенное время — а именно тридцать три дня с того момента, как я обнародую перед вами эти указания. То есть с сегодняшнего дня, который считается первым из этих тридцати трех.

— Тридцать три дня? — проговорил Джордж. — Почему именно тридцать три? Почему не календарный месяц или четыре недели?

Доктор Кальдерини воздел плечи в самом неумеренном и экстравагантном пожатии.

— А вдруг мы отыщем его завтра? — спросила Делия.

— Не отыщем, — усмехнулась Марджори. — Беатриче Маласпина слишком умна для этого.

— Отлично. Я готов принять вызов, — кивнул Уайлд.

— Я останусь, — решила Свифт. — Мне здесь нравится. Пусть даже окажется, что Маласпина оставила нам всего-навсего мешок с пуговицами. Для меня сама возможность провести эти недели здесь, на вилле, — уже великий дар. Возможно, это не так ценно для вас, остальных.

— Что вы скажете, Джордж?

— Меня пока не ждут в университете. Не вижу причин… Кроме того, я очень хотел бы выяснить, в чем тут дело. Признаюсь, что заинтригован.

— Остались только вы, Делия. Джессика смотрела на подругу.

— Ты же не можешь так надолго оторваться от работы, не правда ли? Разве ты сможешь существовать без фортепьяно?

На лице адвоката выразилось недоумение.

— Без работы? Без фортепьяно? — Потом лицо его прояснилось. — Как восхитительно! Мисс Воэн пианистка, музыкантша?

— Мисс Воэн и впрямь музыкантша, — пояснил Джордж. — Она профессиональная оперная певица.

— Но это же прекрасно! Как вы знаете, все итальянцы обожают оперу, это у нас в крови. Естественно, певица должна поддерживать голос в надлежащем состоянии. Я заметил, что она покашливает, что вовсе не хорошо, но наше итальянское солнце и тепло быстро это поправят. Музыка не будет проблемой, — добавил адвокат. — На вилле есть рояль, очень хороший рояль. Беатриче Маласпина сама была искусной пианисткой.

— Инструмент расстроен, — поджала губы Делия.

На лице Кальдерини отразилось выражение трагического смятения.

— Джордж говорил мне насчет рояля. Поэтому, будучи в Сан-Сильвестро, я договорился с человеком из Ла-Специи, что тот придет и его настроит.

Джессика оказалась права, Люциус из породы людей, которые умеют все уладить, — но все равно это было очень чутко с его стороны позаботиться о рояле.

— Превосходно! — воскликнул законник.

— Вы тоже останетесь на вилле, Джессика? — спросил Джордж. — Мне не хочется думать, что вы в одиночку поедете обратно в Англию.

Адвокат был шокирован таким предположением. Он всплеснул руками, выражая полное неприятие.

— Вести машину самостоятельно до самой Англии, через всю Италию и Францию?! Молодой женщине, да еще такой привлекательной?! Об этом нельзя и думать! Как вам будет страшно!

— О, мы, англичанки, сделаны из более прочного теста, — заявила Джессика.

— Знаю, во время войны вы вовсю водили санитарный транспорт и управляли бомбардировщиками. Но это было давно, а сейчас мир, что определенно более опасно.

— Не стоит так волноваться, мистер Кальдерини. Можете быть уверены, я остаюсь, если только остальные мне позволят. Уехать сейчас — это все равно что уйти из театра после первого действия.

— Так вы остаетесь, Делия? — снова спросил Люциус. Она опять посмотрела в окно, на сад, ощутила всей кожей солнечное тепло и сдвинула наверх солнечные очки, чтобы заново ощутить яркий свет.

— А что будет, если мы не останемся? Или если не найдем кодицилл за тридцать три дня?

Адвокат пролистал бумаги.

— Ах да, я как раз подхожу к этому вопросу.

— В самом деле? — спросил Люциус.

— Если условия не будут выполнены, на этот случай имеются другие завещательные распоряжения. Назначены четыре альтернативных бенефициара. В случае если доктор Хельзингер откажется от своей части наследства, она отойдет Центру разработки передовых видов вооружений, который находится во Франции.

— Вооружений? — испуганно переспросил потрясенный Джордж.

— Доля мисс Свифт отойдет английской консервативной партии.

Губы Марджори сжались плотнее, но она ничего не сказала.

— Доля мистер Уайлда… минуточку, ага, — на финансирование стипендии в области экономики и бизнеса в Америке.

— А моя? — спросила Делия.

— Ваша отойдет методистской церкви в Англии.

— А если мы не найдем кодицилл, произойдет то же самое? — спросил Люциус.

— Именно так.

— Доктор Кальдерини, а из чего именно состоит наследство?

— Ах, этого я не знаю. Это еще одно условие завещания. Но я уверен: все это несущественно, поскольку в течение указанного времени вы, без сомнения, обретете документ и тогда все станет ясно.

<p>5</p>

Адвокат остался на ленч, и Уайлд, спешно извинившись перед остальными за то, что говорит по-итальянски, провел большую часть трапезы, беседуя с ним. После ленча законник лихо рванул в своем авто по подъездной аллее. Судя по скорости и эксцентричности траектории машины — несколько навеселе от вина, которым Люциус усердно его потчеван.

— Он же так снесет ворота, — нахмурился Джордж, но адвокат проехал в дюйме от столбика и исчез вдали, разрывая тишину ревом мотора. — Надеюсь, на пути ему никто не попадется.

— Его приближение услышат, — заметил американец.

— О чем вы с ним так энергично беседовали за столом? — спросила Джессика.

— Я вытягивал из него информацию.

— И как, успешно? — спросила Делия.

— И да и нет. Думаю, он действительно не имеет понятия, почему Беатриче Маласпина поименовала нас в своем завещании и зачем хотела, чтобы мы приехали на «Виллу Данте». Говорит, если мы ее не знали и никак не были с ней связаны, тогда он точно так же теряется в догадках относительно ее мотивов. Кальдерини замолкает, когда речь заходит о самой Беатриче Маласпине. Вообще не желает о ней говорить, хотя сразу видно, что он благоговел перед ней. Поразительная женщина — так о ней отзывается. И важная дама, но непредсказуемая. И еще — опасная, по его словам, что звучит довольно странно применительно к женщине восьмидесяти с лишним лет. Между прочим, — прибавил американец, — некоторые люди склонны называть опасной женщиной мою бабушку.

— Возможно, Беатриче Маласпина была опасной в молодости, — высказала предположение Марджори. — Роковая женщина и все такое.

— Роковая женщина и только? — изумилась Делия. — Послушайте, не знаю, как вас, а меня ее распоряжения по-настоящему беспокоят. Я не люблю методистов и по доброй воле не пожертвую им и пенни. И держу пари, что Марджори никогда и в голову не пришло бы пожертвовать деньги на партию тори.

— Ни при каких обстоятельствах.

— Ловко придумано, — кивнул Уайлд. — Политика кнута и пряника. Я так понимаю, вы, Джордж, отнюдь не фанат исследований в области прогрессивных вооружений?

— Совершенно определенно — нет.

— Остаетесь вы, Люциус, — подвела итог Свифт. — Беатриче явно была убеждена, что банковское дело не близко вашему сердцу.

— Откуда она все это узнала? — подивилась Делия. — Мы для нее посторонние люди, абсолютно чужие, никто из нас никогда о ней не слышал, и вот она организует все это. Зачем? Как Маласпина узнала о моей нелюбви к методизму? Я об этом не распространяюсь и даже не думаю — просто знаю, что когда выставят кружки для сбора пожертвований, моих полкроны там не будет.

— На все эти вопросы мы получим ответы только тогда, когда отыщем кодицилл, — напомнил Джордж.

— Нет, — возразила Марджори. — Все наоборот. Только побольше узнав о ней и о том, как устроен ее ум…

— Был устроен, — поправила Делия.

— …только тогда мы сможем разгадать тайну того, где она его спрятала.

— Эта дама все больше и больше оказывается чертовски интересной личностью, — развеселился Люциус. — Давайте надеяться, что наши поиски принесут какую-то информацию о ней. Может, она вела дневник? Я считаю, что нам надо организоваться. Прежде всего: принимаем ли мы за чистую монету слова о том, что не найдем кодицилл путем поисков? Или все же начнем обыскивать виллу сверху донизу? Единственное, что нам не надо обшаривать, — это книги. Кальдерини проговорился в момент откровения, что Бенедетта поснимала их все с полок и перетряхнула каждую, прежде чем стереть с них пыль и поставить обратно.

— Если мы собираемся все обшаривать, надо действовать методично, — высказался Джордж.

— Здесь, вероятно, есть чердаки, куда десятилетиями складывали ненужную рухлядь, — предположила Делия. — Вы могли бы начать оттуда.

Почему мужчины всегда рвутся все организовывать? Откуда у них это стремление направлять энергию других людей на то, что они считают правильными целями?

— Нет, — покачал головой Люциус. — Чердаки пусты. Они были очищены несколько лет назад; так сказал Кальдерини.

— Это большое облегчение. Тогда вы давайте организуйте поиски, а я собираюсь понежиться на солнышке и немного поразмышлять. Джессика, ты постоянно читаешь детективы — пошевели мозгами, сделайся на время Эркюлем Пуаро или инспектором Как-его-там, подедуцируй немного.

Уайлд не был склонен к праздному времяпрепровождению.

— Марджори, почему бы вам для начала не показать мне дом, сад и всю прилегающую территорию? Или вы все здесь только и делаете, что ленитесь?

— Здесь больше и нечего было делать, — заметил Джордж.

— Мы ждали вашего приезда. В конце концов, мы представления не имели, зачем нас здесь собрали, — добавила писательница.

— Даже если так, жизнь слишком коротка, чтобы лентяйничать, особенно когда пошел обратный отсчет нашего тридцатидвухдневного с половиной срока.

Свифт неожиданно вступилась за Воэн:

— Поскольку у Делии застужены бронхи, для нее самое лучшее посидеть на солнце.

— Я чувствую, от него житья не будет, — вздохнула певица. Она лежала, откинувшись, в шезлонге, прикрыв глаза и заслонив лицо от солнца широкополой шляпой.

— Ты говоришь о Люциусе?

— О нем. Он из тех людей, кто всегда знает, что делать, и всеми командует.

— Видимо, да.

Некоторое время царило молчание. Потом Джессика его нарушила:

— Как по-твоему, он привлекательный?

— Не в моем вкусе. Можешь попробовать на нем свои чары, но он не производит впечатления слишком восприимчивого. К тому же в его возрасте он, вероятно, либо женат, либо гомик.

— Уайлд может быть разведенным. По-моему, американцы только и делают, что разводятся. В любом случае он не гомик.

— Тогда Люциус в твоем распоряжении.

— Вообще-то он и не в моем вкусе, — поджала губы Джессика.

Но Делия уже не слушала. Привстав, она смотрела в сторону ворот, прикрыв рукой глаза от солнца.

— К нам кто-то едет.

— Не адвокат, надеюсь?

— Нет, маленький смешной человечек с усами. На велосипеде. С черной сумкой на багажнике. Слушай, а это не может быть настройщик? — В мгновение ока Воэн была на ногах.

Человек слез с велосипеда, вытер лоб и огляделся.

— Pianoforte?[25] — с надеждой спросила Делия.

Лицо мужчины расплылось в приятной улыбке, и он кивнул:

— Si, pianoforte.

Джессика посмотрела, как они скрылись в доме, потом опять легла и стала лениво слушать доносящееся из-за закрытых ставен треньканье клавиш. Она ревновала Делию к музыке. Ей тоже хотелось бы иметь какое-то дело в жизни, столь же всепоглощающее, требующее такой же самоотдачи.

Подруга велела ей включить мозги, заняться дедукцией. У нее действительно был логический склад ума, но с чего начать?

Из дома в аркаду вышел Джордж в белой рубашке с короткими рукавами, которая его молодила. Ученый нес книгу.

— Идите садитесь сюда, — позвала Мелдон. — Я пытаюсь разложить по порядку детали этой головоломки. Только деталей, похоже, не так много. Вам не кажется, что Беатриче Маласпина стала сейчас еще более загадочной, чем была раньше?

— Моя мать говорила, чтобы отыскать что-нибудь, надо поставить себя на место того человека, который это потерял или спрятал.

— Желаю вам удачи. Пока что образ мыслей Беатриче Маласпины для меня закрытая книга.

— У Марджори есть способность проникать в суть вещей, — напомнил Джордж. — И богатое воображение. Возможно, она сможет понять что-то в психологии Беатриче Маласпины. А пока что я нашел вот эту книгу, и, думаю, она вас заинтересует. Вы спрашивали о пропорциях здешних комнат. Здесь все разложено по полочкам.

Джессика взяла книгу.

— «Классическая архитектура», — пробежалась глазами по странице. — Не искусство, а математика. — Она честно посмотрела в глаза Джорджу. — Мои математические способности подзаржавели. Я не применяла их со времен выпускных экзаменов в университете.

— Тогда, может быть, самое время их применить.

— Ну что, настроили? Все в порядке? — спросила Джессика, когда Делия со счастливым видом вышла из дома.

— Превосходно, — ответила Воэн, плюхаясь в шезлонг. — Чудесно. Люциус сейчас расплачивается. Я хотела сама, но, кажется, он назначил себя казначеем.

— Прямо-таки Лорд Верховный Комиссар Всего На Свете. Делия откинулась в шезлонге. Когда-то она сгорела бы от желания поскорее сесть за фортепьяно, но сейчас, хоть и была рада, что рояль приведен в рабочее состояние, с недоумением заметила — ей совсем не хочется работать. «Но я действительно пока не могу, мои бронхи еще заложены», — сказала она себе, закрывая глаза и лениво погружаясь в полумечтательное-полудремотное состояние.

Джессика говорила что-то о рояле. Мол, в их с Ричи квартире стоял рояль, на котором никогда не играли. Тео все поддразнивал ее на этот счет — говорил, что из-за рояля гостиная похожа на клуб.

— Помнишь тот крохотный ресторанчик, который так нравился Тео, где все столы были сдвинуты вместе и хозяин имел обыкновение наигрывать на пианино, подпевая себе низким, медовым голосом а-ля Синатра?

Зачем Джессике непременно надо упоминать Тео? Мгновенное, яркое как вспышка, воспоминание из тех ненавистных, что так расстраивали Делию, — и она увидела, как они с Рэдли впервые вышли в свет. Обедали в том самом ресторане. Уютный полумрак зала со сдвинутыми вместе столами, все места заняты, даже очередь у дверей стояла. Тео был здесь, очевидно, желанным гостем, потому что для них тотчас волшебным образом отыскался столик, и официант, сама предупредительность, без конца предлагал то рыбу, то дичь, то устриц.

На следующее утро, в воскресенье, Тео повез ее на реку, где они взяли лодку и поплыли вверх по течению. Кругом раскинулись луга, в бледно-голубом осеннем небе парили птицы, а по берегам пламенеющие деревья роняли в воду желтые и красные листья.

Делия была сокрушена его мужественностью — расстегнутая рубашка с закатанными рукавами, руки с перекатывающимися мускулами, когда он играючи управлялся с веслами!

— Я греб за свой колледж, — усмехнулся он в ответ на похвалу за мастерство, — когда участвовал в состязаниях по гребле между Оксфордом и Кембриджем.

Фелисити, вероятно, отправилась с Тео в постель вместо Делии в первый же день их знакомства: Почему же ей самой потребовалось столько времени, чтобы, наконец, заняться с ним любовью? Рэдли усердно добивался ее расположения; по крайней мере, так оно выглядело. Ухаживал в старомодном духе, не считаясь с модными веяниями. Когда он впервые ее поцеловал — не легонько, а со страстью и смыслом, — Делия почувствовала ослепление, и слабость, и беспомощность. Но он не пошел дальше, ограничился поцелуем. В тот раз, во всяком случае.

Стало бы ей легче, если бы то была обычная несерьезная, ни к чему не обязывающая похоть, если бы за их отношениями не угадывалось никакой любви, по крайней мере с его стороны? Испытывал ли он к ней что-то большее, чем самые умеренные чувства?

Он прекрасно отдавал себе отчет, что делает, решила Делия. Тео играл на ней как на скрипке. Так что, когда они, наконец, отправились в постель, Воэн так его жаждала, что отбросила бы к чертям всякую сдержанность и сама сорвала с него одежду, если бы он ее не опередил. Стоя перед ней обнаженным, расстегивал ее платье, держась на расстоянии вытянутой руки, чтобы она могла так же восхищаться им, как он — ею.

И, что характерно для Тео, никаких кувырканий на полу, никакого поспешного соития на подвернувшейся рядом софе. Нет, он все специально организовал, выкроил время для выходных в «Ритце», где зарезервировал номер для мистера и миссис Сэндерсон, и спокойно поставил свою подпись, под высокомерным взглядом скучающего портье. Громадная кровать, простыни такого качества, на каких она никогда не спала, потому что в Солтфорд-Холле отдавали предпочтение прочному хлопку и неприветливому льну. И наконец — благословенное ощущение, что они с Тео единое целое.

Так она и думала, пока из своей поездки в Америку не вернулась Фелисити.

— Bay! — воскликнула та, наткнувшись однажды на Рэдли и Делию вечером в кино. И когда Рэдли на минуту отлучился, понизив голос, прошептала сестре на ухо: — Секс на марше! Да ты удивляешь меня, Делия! Вот уж не думала, что в тебе есть это. И каков он в постели?

Вроде бы несерьезные, спонтанно вырвавшиеся слова, пустой треп, но ей следовало бы сообразить, что именно тогда Фелисити положила глаз на Тео. А он? Был ли Тео очарован сестрой — блестящей, смеющейся, искушенной — еще в тот первый раз, как ее увидел?

— Ну и девушка твоя сестра, — обронил он.

Мысли спугнул голос Джессики, и ее слова вернули Делию к действительности, в Италию. Туда, где не было воспоминаний о Тео. Кроме тех разве, что она возила с собой.

— Вот интересно, у Марджори когда-нибудь был любовник?

— Кого это волнует? — раздраженно отреагировала Воэн.

— Она не производит впечатления эмоционального человека. Разве что речь зайдет о высших классах, которые явно раздражают ее до чертиков.

— Что-то ее терзает, я в этом уверена. Только, осмелюсь предположить, мы никогда об этом не узнаем. Да и вообще не узнаем о ней ничего существенного. Она очень скрытная.

— Скрытные люди, по моему опыту, ничего интересного собой не представляют. У них настолько бесцветная жизнь, что никому попросту нет до нее никакого дела.

Люциус, однако, за пару часов узнал о Марджори больше, чем остальные за все то время, что провели с ней. Свифт повела его на экскурсию по дому, роняя время от времени замечания о стиле и меблировке, пренебрежительные по большей части.

— Все эти комнаты, вся меблировка, весь комфорт были предназначены не для большой семьи. Насколько я могла понять, Беатриче Маласпина жила здесь одна.

— Интересно, что это за тип? — спросил американец, останавливаясь возле портрета длинноносого кардинала. — Как по-вашему, он имеет какое-то отношение к этому дому?

— Я думаю, он его построил. Все эти итальянские церковники были крупными землевладельцами и богатыми, как Крез. Ничего в них не было похожего на заповедь о «кротких», которые «наследуют землю». Лицемеры до мозга костей, как многие мужчины.

— Может, вы и правы. Кстати, не вилла ли там изображена, за ним, на дальнем плане?

— Все эти фонтаны, — продолжала Марджори, обращаясь больше к самой себе, чем к Люциусу. — Должно быть, эта роскошь потребовала целую армию рабочих. Труд всегда стоил дешево в этих краях, прошу обратить внимание.

— То есть вы рассматриваете Беатриче Маласпину как богатую старуху, чьи деньги и имение следовало бы передать в руки чернорабочих и других тружеников? Вы коммунистка?

— Нет, но я голосую за лейбористов, которые — на тот случай если вы не знаете — являются социалистической партией в Англии. И я не могу сказать ничего дурного лично о Беатриче Маласпине. Непорядочно поносить людей, которых не знаешь. К тому же ее присутствие ощущается здесь повсюду — она женщина с сильной индивидуальностью. Мне это нравится, но вовсе не означает, что справедливо, когда один человек так богат, когда многие так бедны.

Люциус, горячая голова, проворно открывал дверь за дверью, окидывал комнату быстрым взглядом, одобрительно задерживаясь при этом на хорошей картине, высококачественной бронзе, неожиданной потолочной росписи.

— Женщина большого вкуса и современно мыслящая при этом. Интересно. Я так понял, — продолжал он после беглого инспектирования последней из спален, — что вы не любите мужчин.

При этих словах Марджори остановилась как вкопанная. С чего он пришел к такому выводу?

— У меня много друзей-мужчин.

— В самом деле? — Уайлд не стал развивать тему, а вместо этого стал спускаться по лестнице в сад, перепрыгивая через две ступени зараз. — Какой дух запустения! — воскликнул он. — Неизбежно после войны, но все же нехорошо. Эти фонтаны… Здесь мы имеем образчик ренессансного сада — цветник с дорожками… хотя живая изгородь прискорбно разрослась без ухода.

— Меня не интересуют декоративные сады, — буркнула Марджори. Что не было стопроцентной правдой, ибо зелень во всех ее формах обладала даром благотворного воздействия на ее душу. — Эта живая изгородь слишком статична. Нет ощущения роста и развития.

— Однако есть ощущение ритма и цвета, и потом у нее такой замысловатый рисунок. Такой тип сада очень приятен для глаз. А этот хоть и невелик по размеру, но очень характерен.

— Там, выше, дикая часть сада. Лесок или рощица. Тоже характерный атрибут.

— О, значит, вы все-таки кое-что понимаете в итальянских садах.

— Все только из книг; я никогда прежде не бывала в Италии.

Свифт повела сонаследника вверх по пологим напластованиям с задней стороны дома, мимо заброшенных фонтанов, декоративных ваз и белоглазых статуй.

— Обворожительно, — высказался Уайлд, разглядывая покрытого мхом гиганта, врезанного в грот, — печальную одинокую фигуру с открытым ртом, из которого должна была течь струя воды в нижерасположенную чашу. — Это речной бог, как я понимаю, — вероятно, Арно. А вон тот, еще более побитый и заброшенный, очевидно, папаша Тибр.

Марджори следовало бы и самой догадаться, и ее раздосадовало, что она не додумалась.

— А вон Деметра, — указала писательница на статую в нише. По крайней мере, хоть ее узнала, с рогом изобилия, который богиня держала у бедра.

— Там, наверху, есть или был источник, который питал все эти фонтаны, — сделал вывод Люциус. — Он, вероятно, заилился либо был отведен в сторону. Как жаль; этот каскад, должно быть, придавал такой блеск и живость всему парку!

Потом финансист обошел оливковые рощи, сокрушенно пощелкивая языком и возгласами выражая досаду по поводу их запущенности.

— Пусть даже нет спроса на оливки и оливковое масло, но за деревьями все равно надо ухаживать. Некоторые из них очень стары.

Исследователи двинулись по тропинке, которая вела вниз, к боковой стороне дома, где Пьетро довольно бессистемно мотыжил землю на огороде.

Марджори наклонилась и подхватила пригоршню земли. Медленно дала ей просыпаться между пальцами.

— Неплохая, но нуждается в подкормке. При таком количестве света и тепла здесь можно выращивать все, что угодно, была бы вода. Что у него там? Латук, помидоры… как странно видеть на грядке помидоры в это время года. А вот что это, я не знаю.

— Баклажаны, — подсказал Уайлд. — Большие мясистые фиолетовые плоды. Разве вы не видели их выложенные грудами в Сан-Сильвестро? Можно фаршировать или просто печь на решетке. Очень вкусно. Уверен, Бенедетта вам их приготовит.

— А вон морковь и картошка, — указала Марджори на грядки. С этими скромными овощами она чувствовала себя на твердой почве. Аккуратные гряды, зеленые побеги трогали душу и вызывали воспоминания о том, как она маленькой девочкой помогала отцу и тогда была впервые заворожена тайной произрастания живых растений из, казалось бы, мертвой земли.

— Вы огородница, — догадался американец.

— А вы смотрите взглядом художника. Балуетесь?

Люциус наклонился к помидорному кустику, потер в ладони сорванный листик и понюхал.

— Восхитительно. Нет. Как вы уже раньше догадались, я банкир.

— Мой отец был огородником. Так что я выросла, копая и выращивая. И еще отец держал лоток на рынке, где торговал по воскресеньям. В течение недели он снабжал магазины, а в выходные сам торговал с лотка. Ничто не сравнится с живыми деньгами в кармане — так он говорил.

— Его уже нет в живых?

— Нет. В наш дом угодил снаряд во время войны. Родители погибли на месте.

— Я соболезную.

Марджори пожала плечами. Такое случалось. Они были не единственными, кто погиб.

— У вас есть братья, сестры?

— Нет, я была единственным ребенком.

Зачем она все это ему рассказывает? Ее жизнь — то, что она хранила для себя, о чем не любила распространяться, — абсолютно личная и существенная часть ее самой, которую она считала необходимым ревниво оберегать от остального мира, словно боясь, что та может растаять вместе со всеми хорошими воспоминаниями, как только о них заговоришь. Конечно, она говорила о своем детстве с Марией. При воспоминании об этом Марджори передернулась как от боли.

Люциус это заметил — Свифт видела, что заметил, — но промолчал.

— Пойдемте посмотрим на виноградник. — Вот все, что сказал Уайлд.

— Откуда вы знаете, что он является частью имения? — спросила Свифт, когда они осматривали ряды лоз.

— Я спросил у Бенедетты. Когда-то это был знатный виноградник.

— Почему вы так хорошо разбираетесь в лозах?

— Мой брат держит виноградник в Калифорнии.

— Казалось бы, здешние виноградники заслуживают лучшего ухода.

— Да, все верно, только уход требует наличия рабочей силы, а этого-то как раз и нет. Вы разве не заметили, что на полях вокруг Сан-Сильвестро гнутся старухи в черном?

— Разве виноделие не приносит дохода?

— Да, но оно требует определенной организации. Не знаю, обеспечивали ли эти виноградники нужды семьи или вино шло на продажу. Мы можем это выяснить.

Люциус увлек Пьетро с грядок в дом, не обращая внимания на крикливые протесты Бенедетты по поводу пыли на башмаках мужа. Короткое препирательство, чарующая улыбка американца — и на свет божий был явлен огромный ключ. Бормоча что-то себе под нос, итальянка повела их в конец темного коридора, к громадной старинной двери. Уайлд вставил ключ в замок, и дверь отворилась, а за ней обнаружился тускло освещенный лестничный марш, ведущий вниз.

— Винный погреб, — пояснил Марджори Люциус. — Cantina. Теперь мы увидим, что к чему.

— Сегодня вечером, — сообщил американец Марджори, когда они вышли из погреба через два часа, — мы устроим вечеринку.

Голова у Свифт кружилась. Это была самая насыщенная лекция в ее жизни, по возделыванию винограда и производству вина. Предмет, о котором писательница до сей поры не имела никакого представления. Выращивание лозы, ухаживание за посадками — это она еще могла постичь, но целиком таинственный, даже волшебный процесс, посредством которого виноградные гроздья становились тем, что находится в бутылке, над которой ворковал Люциус, был большей частью вне ее разумения.

— Почему непременно вечеринку?

— Потому что мы должны отведать этого вина, просто чтобы выяснить, что здесь производилось. Это может оказаться уксус, хотя то вино, которое мы пили за ленчем, было по-своему восхитительным. И нам надо провести нечто вроде мозгового штурма, чтобы понять, можем ли мы подобрать ключ к коварным головоломкам Беатриче Маласпины. Так что — вечерние платья, а если настройщик хорошо выполнил свою работу, то у нас будет также и музыка. Передайте девушкам, а я подыщу Джорджу смокинг.

Марджори собралась было указать на то, что едва ли им удастся нарядиться в вечерние платья, которых у них нет, как вспомнила гардеробы в верхних комнатах, ломящиеся от довоенной одежды, в том числе вечерних платьев, которые вызвали у Делии восторженные восклицания.

— Откуда вы знаете, что настройщик приходил?

— Разве вы не слышали звуки, напоминавшие вопли мартовских котов? Поразительно, что за звуки может производить фортепьяно, когда его внутренности обнажены. Да, кстати, вспомнил. Бенедетта!

Что он вспомнил? — спрашивала себя писательница, в одиночку направляясь на террасу. Как она и надеялась, остальные были там, причем Делия, раскрасневшаяся, говорила с Джорджем о рояле:

— Конечно, я совершенно забыла о континентальном концертном строе, так что у нас произошла небольшая стычка из-за этого.

— Что такое континентальный строй? — спросила Мелдон.

— Здесь настраивают по-другому. Выше. Так, например, до в Германии выше, чем в Англии.

— Я считала, что нота везде одна и та же, — пожала плечами Свифт. — Как может до быть до в Англии и одновременно чем-то другим где-то еще? Вы хотите сказать, они там все играют фальшиво?

— Нет ничего абсолютного, — ответил Джордж. — Звук — это волны, и, таким образом, это вопрос вибрации. Названия, которые мы даем нотам, всего лишь названия. Единственный способ настроить их правильно и по-научному — это по длине волны, когда можешь сказать: такая-то нота имеет частоту столько-то герц.

— Так или иначе, в конце концов, у нас получилось как надо, — облегченно вздохнула Делия. — Пусть даже он думает, что я сумасшедшая и ничего не понимаю в музыке.

Марджори передала всем сообщение от Люциуса.

— О Боже, — развела руками Делия. — Как этот человек любит командовать.

— Я с тобой не согласна, — возразила Джессика. — Почему не отпраздновать кое-что? Он приехал, фортепьяно настроено, и мы можем выпить за успех наших поисков.

— Поисков? Каких поисков?

— Пропавшего пергамента или на чем там итальянцы пишут свои завещания.

— Нам нечего надеть, — сказала Делия.

— Да нет же, есть! Это как раз мой шанс примерить тот облегающий наряд, что висит в комнате у Марджори.

— А хорошо ли это будет? — спросила Свифт.

— Никто больше их не носит. И вряд ли мы испортим вещи за один вечер. Это не то же самое, что украсть еду из чужой тарелки.

— Я думаю, она хочет, чтобы мы их носили, — задумчиво произнесла писательница. Потом заметила, что остальные взирают на нее с изумлением.

— Ей-богу, вы только что выглядели странно, — удивилась Джессика. — Уверены, что с вами все в порядке? Вы не склонны к судорогам или чему-нибудь в таком роде?

— Нет.

Вряд ли она могла им объяснить. Как будто смотрела на картину… Видела позади них комнату, полную людей, плавающий в комнате дым; женщин с короткими стрижками «под фокстрот» и мужчин во фраках и смокингах, лощеных и необычно старомодных. «Тысяча девятьсот двадцать пятый год», — шепнул ей на ухо голос. А потом картинка поблекла, и, мигая от солнечного света, Марджори вернулась к остальным, которые смотрели на нее встревоженно.

— Ангел пролетел, только и всего. — Ее оптимистичный тон прозвучал странно даже для нее самой.

Джордж знал, что выпил слишком много вина. Да и как могло быть иначе, когда Люциус настаивал на том, чтобы они отведали бокал то одного, то другого.

— Я-то думал, что, когда дегустируешь вино, это просто дегустируешь, и все.

— Да, — кивнула Делия. — Держишь во рту, а потом выплевываешь.

— Я проделал все это раньше, — сказал Люциус. — И оно того стоило; здесь есть несколько образцов прекрасных вин. Беатриче Маласпина была знатоком, как сказала мне Бенедетта, и имела превосходного винодела. Так что мы пьем то, что я отобрал для сегодняшнего вечера. Чистый нектар, вы не согласны?

Джордж был согласен. Он никогда не пил много вина, тем более такого качества, как то, что Уайлд любовно налил в элегантные бокалы.

— Это вино из здешнего виноградника? — спросила Марджори.

— Нет. В этом регионе произрастает виноград сорта «верментино», который дает белое вино. А это, как сказала мне Бенедетта, «санджовезе», из другого виноградника Беатриче Маласпины, который находится дальше к югу, в Тоскане.

— Оно кажется крепким. — Делия поднесла свой бокал ближе к свету свечи. — Красивый цвет. — Потом рассмеялась. — Хорошо, что мой отец не видит, как я сейчас пробую благородное вино.

— Что в этом плохого? — спросил Люциус.

— Козни дьявола, как и все вина какого бы то ни было качества.

— Что ж, вино посвящено Дионису, известному также под именем Освободитель, так что, быть может, пока мы все чуть под хмельком, самое время поискать вдохновения свыше.

— Вы собираетесь писать стихи? — спросила Делия.

— Нет, всего лишь посмотреть, не сможем ли мы расколоть головоломку, которую подсунула нам Беатриче Маласпина.

— И все это ради того, чтобы спрятать клочок бумаги, чтобы четверо совершенно незнакомых людей его разыскивали, — пожала плечами Свифт, — До чего странный замысел. Это наводит меня на мысль, что кодицилл не окажется запрятанным в какой-нибудь тайник и, более того, что хозяйка оставила нам какой-то способ найти его, не разбирая дом по кирпичику.

— Очень может быть, что у Беатриче Маласпины было просто не в порядке с головой, — предположила Воэн. — С какой стати ей понадобилось морочить нас интеллектуальными головоломками?

— Чтобы подразнить? — предположила Марджори.

Остальные недоуменно посмотрели на нее.

— Если Беатриче Маласпина в ее возрасте еще не выросла из детских розыгрышей, тогда, вполне может статься, нам оставлена по завещанию какая-нибудь чепуха на постном масле, — продолжила Делия. — И меня по-прежнему тревожит, что она столько о нас знает; смотри предполагаемые благотворительные пожертвования, рассчитанные на то, чтобы задеть за живое. Сложите вместе добытые ею каким-то образом сведения с готовностью их использовать, чтобы нас подстегнуть, — и я не исключаю, что кодицилл, который мы, в конце концов, обнаружим, окажется нам совсем не по вкусу.

— Вы имеете в виду, что мы ей чем-то насолили и это ее месть? — спросила Марджори.

— Такое не исключено, — предположил Уайлд. — Отдаю вам должное, Делия, вы весьма откровенно это сформулировали.

Та пожала плечами.

— Я не хочу показаться недоброжелательной или циничной, но легко поддаться на великолепие «Виллы Данте» и льстивые речи Кальдерини. А тут еще и солнце, и наша благодарность за волшебное избавление от повседневной рутины жизни и ее проблем. Что, если это было сделано не из сердечной доброты, а, наоборот, является пинком под зад?

— Что возвращает нас к вопросу, почему каждый из нас здесь оказался, — вздохнул Джордж. — Нам необходимо напрячь мозги и проанализировать, каким образом наши жизненные пути могли пересечься с жизненным путем Беатриче Маласпины.

— И нам надо побольше о ней разузнать, — добавила Марджори. — Тогда мы поймем, была ли она мстительной женщиной и призвала ли нас сюда по злобе. Во что, кстати, я ни на минуту не верю. Женщина злобная не стала бы жить в таком светлом безмятежном доме, как этот. И не была бы женщина, подобная Бенедетте, так ей предана. А она предана, это чувствуется. Плохие хозяева порождают плохих слуг — так, по крайней мере, говорят. Никогда не имевши слуг, не могу судить.

— Каким образом вы предлагаете разузнать больше? — спросила Делия. — Кальдерини и Бенедетта — сама скрытность. И это тоже может быть основанием для подозрений.

— И почему именно тридцать три дня? — спросил физик. — Вы спрашивали его, Люциус, и, конечно, Кальдерини не дал ответа. Я думаю, мы должны записать все факты, каждый обрывок информации, которой располагаем, — о Беатриче Маласпине, вилле и о том, как мы сюда попали. Где-то там должен обнаружиться ключ, указатель, где и как нам начинать поиски.

Уайлд, пребывавший в задумчивом молчании, поднял голову, заметив, как Воэн подошла к роялю и подняла крышку.

— Шуберт, Джордж? — спросила она.

— Я давно не практиковался.

— А мне мешает кашель — так что это будет еще то исполнение.

Стихи и музыка захватили сердца присутствующих. Бенедетта, которая принесла поднос с кофе, застыла в дверях, сосредоточенно слушая прелестный голос Делии: «Иди сюда приятель, здесь найдешь ты свой покой».[26]

Джессика украдкой бросила взгляд на Люциуса, смотревшего на певицу с выражением, которое Мелдон почти испугало. Она отвела глаза, почувствовав себя неловко, оттого что на мгновение заглянула Уайлду в душу и оценили интенсивность его чувства. Американец был явно сокрушен красотой песни и голосом. И в то же время в глазах его стояла боль, которая заставила наблюдательницу беспокойно поежиться и опустить глаза на лежащую перед ней книгу.

Когда смолкли последние ноты, Джордж положил руки на колени и покачал головой.

— Моя игра недостойна вашего пения, Делия, но я благодарю вас от всего сердца!

— Что последует за этим? — спросил банкир, сползая ниже в своем кресле и соединяя кончики пальцев обеих рук.

— Ничего, — ответила Воэн. — Настала пора танцевать. Она пролистала лежащую на рояле стопку нот и левой рукой извлекла ноты песни «Отель разбитых сердец».

— Начнем вот с этого. — Певица установила ноты на подставку. — Что-нибудь энергичное, чтобы оправдать наши наряды.

Музыка Кола Портера наэлектризовала атмосферу комнаты. Американец поднялся на ноги и предложил руку Марджори, которая после секундного колебания неловко позволила увлечь себя в танце.

Прислонившись к фортепьяно, Джессика наблюдала за ними.

— Позвольте? — вежливо произнес Хельзингер. Мелдон помедлила в нерешительности, затем потушила сигарету.

— Почему бы и нет? — И тут же, чтобы загладить неучтивость, прозвучавшую в голосе, поспешила улыбнуться и сказала, что потанцует с удовольствием.

<p>6</p>

В ушах Джорджа звучала музыка, ноги и тело его двигались в танце, но сам он почти забыл о партнерше и том, что его окружает. Мыслями он находился за многие мили и годы отсюда, в одном из декабрьских дней 1943 года.

— О чем вы думаете? — спросила Джессика. Застигнутый врасплох, ученый даже споткнулся, но тут же исправился.

— Извините, мне вспомнилось… Вы когда-нибудь бывали в Америке?

— В Нью-Йорке.

— Нет, в Нью-Мехико?

— Нет.

— Я был в Нью-Мехико во время войны.

— Во время войны? Какими судьбами, ради всего святого, вас занесло в Америку во время войны? О, наверно, вы поехали с какой-нибудь научной целью, какой-нибудь секретный проект; дети в школе часто рассказывали, что их отцы и братья участвуют в таких. Я не верила, что таковые вообще существовали, но ведь вы и вправду туда ездили, не так ли? Что это была за работа?

— Я отправился самолетом до Лиссабона, а далее на пароходе — до Нью-Йорка. Предполагалось, что поеду в Нью-Мехико вместе с коллегой-физиком Филиппом Бэнтамом, но Филипп решил задержаться на несколько дней в Нью-Йорке. Поэтому я сел в поезд до Нью-Мехико один. Я точно не представлял, куда еду, кого найду, когда доберусь до места назначения, поскольку вся информация сэра Джеймса состояла в том, что группа британских ученых отправляется в Америку, чтобы, работать над секретным проектом, имеющим высочайшую важность для обороны страны. Меня пригласили благодаря моей работе по разделению изотопов; о моем приезде просил Оппенгеймер.

В молчании прошли круг: Джордж — погруженный в раздумья, Джессика — заинтересованная нехарактерной для ученого потребностью высказать нечто, что явно мучило его, и это — по прошествии десяти с лишним лет. Вот что делает с человеком война.

— Мое путешествие закончилось ясным холодным утром, когда я вышел на платформу в местечке под названием Лэми. Воздух был чистый и сухой, разреженный; большая высота над уровнем моря, и у меня перехватило дыхание, когда я вдохнул. Думаю, такой воздух был бы полезен для Делии, — добавил он. — Ко мне приблизился молодой человек в форме и спросил, не Джордж ли я. Ни фамилии, ни обычного обращения «доктор» — просто «Джордж». Я спросил, куда мы направляемся, и он ответил, что в Санта-Фе.

Санта-Фе! Это название тогда вызвало в голове Джорджа картины Дикого Запада. Оно наводило на мысль о почтовых дилижансах и «Уэллс-Фарго»,[27] о шерифах, перестрелках и ковбоях, скачущих во весь опор, — дух границы в беспокойном, опасном, порочном городе. Одной из слабостей Хельзингера, которой физик всегда немного стыдился, были вестерны, которые он любил со времен мальчишества.

— То есть мы так высоко?

— Семь тысяч футов. Вон там горы Сангре-де-Кристо; вам предстоит подняться туда, на десять тысяч футов. Воздух разрежен, но катание на лыжах хорошее.

Однако город, в который они приехали, выглядел просто мирным испанским городишком, сонным под поздним утренним солнцем. Когда машина, пыля, остановилась на маленькой рыночной площади, Джордж увидел лошадь под ковбойским седлом, привязанную к деревянному шесту, тоже полусонную, с зависшим над землей копытом.

— Здешние люди много ездят верхом по горам, на охоту, — сообщил водитель. Но рядом с лошадью стоял военный грузовик, символ войны и современного мира, в котором было куда больше насилия и жестокости, чем могли представить себе вооруженные ружьями первопоселенцы американского Запада.

Молодой человек поставил чемодан Джорджа на землю рядом с ним.

— Куда мне теперь?

— А куда вы хотите?

Хельзингер повел пальцем по клочку бумаги с адресом, но ему не было нужды смотреть на этот адрес, он знал его наизусть: Итс-Палас, 109.

— Дверь вон там, — показал большим пальцем в нужном направлении солдат.

Физик поблагодарил и, подобрав с земли чемодан, выпрямился — нелепая фигура в мешковатом твидовом костюме, слишком просторном после четырех лет скудного военного питания. Должно быть, здесь какая-то ошибка, или, может, он стал жертвой розыгрыша? Ученый прошел через кованые железные ворота и двинулся по короткой дорожке к открытой двери.

Женщина за письменным столом благожелательно взглянула на него ясными, умными глазами.

— Меня зовут Дороти. Позвольте, я взгляну на ваши бумаги, а потом выпишу вам пропуск.

— Пропуск куда? — в отчаянии спросил Хельзингер.

— На Гору. Вы увидите, Джордж.

Ему еще предстояло узнать, насколько важной фигурой была Дороти, как хорошо разбиралась во всей организации, как предана была Оппенгеймеру, как радела о проекте. Но в тот раз безликость обращения по имени, без фамилии и звания, привела его в смятение. Утрата статуса и фамилии, казалось, лишила его части индивидуальности, как если бы его отправляли в детский сад или в психушку.

— Санта-Фе не был конечным пунктом моего путешествия, — рассказывал он Джессике. — Мне предстояло еще проследовать на Гору, как мы это называли, что означало еще тридцать пять миль пути на машине, по ухабистой дороге, с многочисленными крутыми поворотами и отвесными склонами всего в нескольких дюймах от колес грузовика.

Джордж сидел в кабине, чувствуя себя не в своей тарелке. Изнывающим от жары, одиноким и испытывающим страх. Но перед чем? Он должен рассуждать трезво. Секретный научный проект чрезвычайной важности вполне мог осуществляться в отдаленном месте, вдали от любопытных глаз и вражеских шпионов, что было абсолютно логично.

В то же время его работа требовала лабораторий, оборудования, ассистентов. Как может такая организация существовать в этом отдаленном, обособленном месте, за многие мили от ближайшего городка и еще дальше от железной дороги? Лишь когда грузовик остановился у караульного поста, Джордж, увидев раскинувшуюся группу зданий за колючей проволокой, осознал масштаб того, что вершилось на Горе.

— Нас было там двадцать ученых из Британии, некоторые из них были англичанами, но большинство — уроженцами других стран, которые бежали от нацистов и нашли прибежище в Англии: поляки, чехи, французы и один — мой соотечественник, из Дании. Как только я увидел Нильса Бора, сразу понял, зачем нас собрали.

В то Рождество шел снег, и атмосфера праздничности затопила этот необыкновенный городок, что вырос за предыдущие два года. Оппи рассказывал мне, как все выглядело, когда он впервые туда попал: горстка ученых, комнаты, в которых до войны располагалась элитная подготовительная школа для мальчиков, громадное ощущение общей цели и товарищества — тогда как при мне там было уже несколько тысяч обитателей.

Джордж оказался в коллективе, состоящем из коллег-ученых и их жен, потому что большинство работавших там американцев привезли с собой семьи.

— Никто за пределами этого места не знает, где мы находимся, — грустно поведала ему однажды одна из молодых женщин. — Мы не можем ни к кому ездить в гости, не имеем права даже рассказывать родителям, где находимся и вообще ничего о своей жизни.

— Вы знаете, чем занимаются здесь ваши мужья?

— О да. Некоторые из нас многое знают, но мы об этом не говорим. Это входит в условия соглашения.

— Соглашения?

— Да. Мы миримся со всем этим, ни о чем не распространяемся и ухаживаем за мужьями, которые работают иногда по шестнадцать часов в сутки. И сами тоже трудимся, если можем, — занимаемся канцелярской работой, или преподаем, или делаем что-то еще. В виде компенсации мы знаем, что помогаем тому, чтобы война скорее закончилась…

— Торжественные вечера проходили очень церемонно, с соблюдением всех формальностей. После полной свободы и небрежности в одежде в течение дня я с изумлением обнаружил, что надеваю смокинг, и был тронут зрелищем женщин в вечерних платьях.

Мы танцевали, — продолжал он, обращаясь больше к самому себе, чем к Джессике. — Вот под эту музыку, которую сейчас играет Делия. Мы создавали чудовищную вещь — и при этом мы танцевали.

Он опять вернулся в настоящее и снова стал спотыкаться, музыка покинула его.

<p>7</p>

На следующее утро за завтраком Люциус был настроен решительно.

— Что каждый из вас намерен сегодня делать, чтобы найти кодицилл? — вопросил он. — Нам нужно составить план.

Делия нашла его энергию по исполнению командирских обязанностей несносной, и ее реакция была незамедлительной:

— План? О Боже, прошу меня уволить. У меня свой собственный план на сегодня, благодарю покорно.

— И в чем же он состоит? — спросила Джессика, размешивая сахар в чашке кофе. — Вот мы с Джорджем собрались заняться анализом фактов, как он вчера предложил, не так ли, Джордж? Логика способна творить чудеса.

— Браво. А я собираюсь выяснить, почему не действуют фонтаны, — парировала Делия. В самом деле, саду так не хватало шума воды и водяной прохлады; без звонких струй он выглядел сухим и скучноватым. А что пользы во всех этих каскадах, коль скоро они не работают? — Кто знает, может, в какой-нибудь трубе заткнут обернутый в клеенку кодицилл. Заметьте, я сочла потерей времени идти туда и смотреть. При помощи разговорника и моего верного словаря сегодня утром вытянула из Бенедетты кое-какие сведения относительно фонтанов. Они бездействуют уже много лет, со времен войны, судя по ее словам. Беатриче Маласпина приглашала специалиста, но он сказал, ничего нельзя сделать без рабочей силы, которой у них не было.

— Я в это не верю, — покачала головой Марджори. — Ни на секунду. Беатриче Маласпина была достаточно богата, чтобы нанять сколько угодно рабочих.

— Вы недооцениваете послевоенные трудности этой страны, — возразил Люциус.

— Возможно, но огород сразу ожил бы от воды. Если хотите знать, я собираюсь заняться примерно тем же, что и Джордж с Джессикой, только мой анализ будет касаться образа мыслей и особенностей характера. Нам надо побольше узнать о Беатриче Маласпине, необходимо проникнуть в ее психологию.

— Совершенно верно, — согласился Уайлд. — Если нам удастся уяснить, чем наша благодетельница дышала, что собой представляла как человек, мы сможем лучше понять, как она мыслила и с какого конца подходить к головоломке. Кстати, как вы намерены совершить эти открытия?

— Уж я знаю как, — ответила Марджори. — Работа в команде не мой конек.

— А я со своей стороны думаю, что башня дает основания для дальнейших обследований.

— Там же написано «pericoloso», — напомнила Делия. — Опасно. Башня обрушается.

— Вы верите всему, что написано? Бенедетта рассказала мне, что Беатриче Маласпина заперла башню, когда уезжала в Рим, и повесила это предупреждение.

— Она не сказала вам, что в башне?

— Несколько комнат — вот все, что она сказала. Ужасно уклончивая женщина. Хотя тут явно кроется нечто большее. У меня создалось впечатление, что она не в восторге от этой башни.

— А вы не спрашивали у Бенедетты, где ключ? — поинтересовался Джордж.

— Спрашивал, и она сказала, что не имеет понятия. Беатриче Маласпина ей его не оставляла.

— Тогда, очевидно, она забрала его с собой в Рим, — предположила Воэн. — Или, может, он в одном тайнике с кодициллом. Надеюсь, вы его не сразу отыщете. Очень хочется побыть здесь еще немного.

Делия шагала по узкой дорожке между взлохмаченными шпалерами живой изгороди, источающей под утренним солнцем сильный аромат. Этот запах вызывал в памяти прогулки по парковым аллеям Солтфорд-Холла. Вполне нейтральный запах, не вызывающий в ней ни особой приязни, ни отторжения, хотя она знала, что некоторые люди его не выносят. Ее мать, например. «Не выношу запах живой изгороди, — имела она обыкновение повторять, когда дочь, которая любила весь сад целиком, вместе с его колючей живой изгородью, тянула мать за руку, чтобы та сводила ее туда погулять. — Попроси няню, я от него чихаю».

И как бы в ответ на эти воспоминания Делия чихнула, потом рассмеялась, возвращаясь назад, в теплое настоящее, далеко-далеко от детства и от Холла. Эта дорожка нуждалась в свежем гравии, от прежнего остались только следы, и в мокрую погоду здесь должно было быть грязно и скользко. А запах живой изгороди уступил место благоуханию кипарисов. Итальянский сад своими ароматами так отличался от английского: этот был более острым, пикантным и благовонным. Как называется вон то темно-зеленое растение с широкими листьями, под кипарисами? Марджори, вероятно, знала бы его латинское название и вообще все о нем.

Делия вышла к первому из фонтанов на склоне горы, пустому и заброшенному. По обе стороны от него уходили вверх неровные, поросшие мхом ступени — ловушка для беззаботных, — и она, ступая с величайшей осторожностью, начала восхождение вдоль резного каменного желоба, по которому некогда струился поток воды.

Над ним располагался следующий фонтан, с сырым пятном в основании бассейна, ярко-зеленым и склизким. Тропинка изящной петлей поднималась к верхней части фонтана, с величественными фигурами, высеченными в скале, и громадной головой с открытым ртом, а затем — на огородные грядки Пьетро, так нуждающиеся во влаге. Иссушенный — вот каким был сейчас этот сад, тогда как мысленно она видела его в буйстве сочной растительности и наполненным журчанием проточной воды.

Выше стояли деревья и скала, из которой, собственно, и были высечены фонтан и его чаша. Скала казалась неприступной, но вода, видимо, поступала именно оттуда, с ее вершины. Остатки тропинки вели дальше, влево от фонтана, и в конце ее обнаружилось несколько ступенек, крутых, грубо вырубленных прямо в скале.

Делии все это не очень понравилось; она плохо переносила высоту, поэтому никогда не пускалась ни в какие восхождения. Что ж, в худшем случае она поскользнется и скатится на нижнюю тропинку. Ладно, теперь уже поздно отступать.

Что там с этим Люциусом? — спрашивала она себя, осторожно взбираясь по ступеням, хватаясь тут и там за нависающие ветки в поисках опоры. Почему он так ее раздражает? Была ли тому виной его естественная непринужденность, его дух превосходства? Джессика могла бы найти его привлекательным; Делии казалось, что он будет помехой. Не то чтобы она не привыкла к авторитарным мужчинам — ее отец, Босуэлл… Даже Тео, хотя она совсем ничего не имела против его авторитарности.

Запыхавшись, певица, наконец, с облегчением достигла верхних ступенек и, кинув взгляд на пустой фонтан внизу, поняла, что находится много выше, чем ожидала. А какой вид отсюда открывался! Воэн смотрела вниз, на расстилающийся склон, протянувшийся до самого дома. Какая превосходная декорация, с этой возвышающейся сбоку башней, фруктовыми садами, оливковыми рощами и морем! Где-то далеко на его глади белел крохотный парус — быть может, те самые албанские пираты, выслеживающие новую добычу.

Наверху вода была. Здесь, где деревья редели и буйствовала пышная трава — да-да! — ярко зеленела ряской гладь еще одного рукотворного водоема, дно которого вода покрывала едва-едва. Что же его питает? Что произошло с родником? Он не пересох, иначе вокруг не было бы так сыро. Скорее, выглядело так, будто вместо того чтобы течь в этот маленький бассейн, а уже отсюда питать систему фонтанов, ручеек рассасывался. Тоненький и бесполезный, он каплями сочился вниз по холму, сбоку от тропинки, по которой она только что поднялась.

Делия постояла, чтобы полюбоваться фиалками, которые ковром устилали землю под деревьями, а их головки светились на фоне темной зелени. Некоторое время она вдыхала их свежий аромат, а потом обошла вокруг искусственного водоема и выше по склону нашла каменный арочный свод, с вынесенной головой еще большего размера в центре арки.

За арочным сводом обнаружилась стена, и, раскинувшись налево и направо, вверх уходили новые ступеньки. Над головой Воэн увидела полуразрушенную балюстраду.

Неужели еще один водоем?

Да, еще один. На сей раз — правильной прямоугольной формы, почти как плавательный бассейн. И пустой. Но в дальнем конце, откуда, несомненно, должна была поступать вода, была навалена груда валунов и булыжников. Она была влажной, вода чуть-чуть просачивалась сквозь камни, но, конечно, этого было совершенно недостаточно, чтобы наполнить бассейн, тот, что ниже, и парковый каскад; тут, очевидно, требовался целый поток.

— Интересно, — негромко произнес кто-то за спиной. Делия вздрогнула от неожиданности и оступилась. Подскочивший стремглав Люциус подхватил ее за локоть и поставил на ноги.

— Какого черта вы так подкрадываетесь? — гневно воскликнула Воэн.

Уайлд рассыпался в извинениях.

— Дело в том, что уже время ленча: Бенедетта давно стучит в гонг, — и я сказал, что пойду посмотрю, все ли с вами в порядке.

Ее гнев утих.

— Неужели и впрямь так поздно? Я и понятия не имела. Сюда быстро не заберешься.

Впрочем, американец, вероятно, вскарабкался сюда за несколько минут.

— Я задержалась полюбоваться видом и подумать.

— Как и положено в парке. — Взгляд Люциуса остановился на водоеме. — Это поразительно. Когда мы были здесь с Марджори, нам даже в голову не приходило, что выше находится вот это. Интересно, что же все-таки произошло с водой?

— Должно быть, ключ пересох.

— Сомневаюсь. — Люциус прошелся взглядом по крутому каменистому склону за водоемом, а через несколько секунд уже карабкался на стену.

— О, пожалуйста, осторожнее! Вы упадете!

Она тут же подумала, что говорит глупости и вообще ведет себя точь-в-точь как героиня мелодрамы, которая заламывает руки, пока герой совершает подвиги. Впрочем, вряд ли кто-нибудь назвал бы Люциуса героической фигурой, однако по камням он скакал не хуже горного козла.

— Я много лазал по горам! — крикнул американец сверху. — Но вы оставайтесь там; это не так просто, как кажется.

Ей это не представлялось простым ни в малейшей степени.

— Не лучше ли нам вернуться сюда позже? — крикнула она, когда Уайлд скрылся из виду. — Бенедетта будет в ярости.

Покоритель вершин спрыгнул на землю около нее и отряхнул с брюк сухие веточки и траву.

— Так я и думал, — удовлетворенно объявил он. — Если бы вы поднялись туда, то увидели бы, что вода, которая должна изливаться в водоем, лишь едва пробивается наверх, а затем просто впитывается в склон, без всякой пользы для нижних фонтанов.

— Я думала, что ручьи стремятся к своему естественному руслу и стекают вниз по самому короткому и быстрому пути. Так почему же этот расходится вширь и едва сочится?

— Я не гидротехник, но тут все очевидно. Источник наверху перекрыт.

— Вы имеете в виду, что дерево?..

— О нет. Оползень. Большая каменная глыба откололась и закупорила канал. — Люциус вытер платком испачканные зеленью руки. — Вы правы, нам лучше спуститься.

Делии было трудно поспевать за спутником, и потому уже не хватало дыхания на дальнейшие расспросы.

— Боже, как ты взмокла, — встретила ее Джессика, когда они добрались до виллы. — Вы что, бежали?

Жадно поглощая сдобренную чесноком и оливками пасту, Воэн рассказала компаньонам о пересохших фонтанах и водоемах.

— А Люциус забрался еще выше, и оказалось, что источник перекрыт.

— А можно как-то расчистить этот затор? — спросила Марджори. — Не могли бы мы разгрести камни лопатами?

— Нам одним будет трудновато, — заключил американец. — Тут потребуется перетаскать тонны камней.

— Взрывчатка? — предложила Свифт. — Направленный взрыв. Такие применялись во время войны, чтобы расчистить участок после бомбежки.

— Наверняка от этого пробка просто приподнимется, а потом опустится на прежнее место, — предположила Делия. — Давайте попробуем найти здесь какие-нибудь лопаты, а потом поднимемся наверх и попытаем счастья. В конце концов, какой смысл в том, что Пьетро ковыряется на своем огороде, когда столь очевидна нехватка воды. Та вода могла бы устремиться вниз по склону. Я знаю, что имеется колодец…

— Но из него трудно доставать воду, и думаю, что уровень ниже, чем ему следует быть, — возразила Марджори. — Я стою за то, чтобы покопать; по крайней мере, мы должны попробовать. Подумайте, насколько легче стало бы Бенедетте, если бы Пьетро мог выращивать больше овощей.

— Было бы глупо хотя бы не попытаться, а сидеть здесь сложа руки, пока все засыхает. А оно непременно засохнет, когда придет летняя жара, — поддержала писательницу Делия.

После ленча сонаследники пошли по следам Воэн и Люциуса; все пятеро горели желанием добраться до вершины и посмотреть, что можно сделать. Разве что Марджори то и дело приходила в восторг от каждого вновь увиденного растения и останавливалась, чтобы его назвать.

— Акант, или медвежья лапа, — показала она на куст с темными блестящими сердцевидными листьями. — И можжевельник.

— А я и не знала, что можжевельник колючий, — удивилась Джессика.

— А вот и Дионис. — Люциус отвел в сторону плющ, обвившийся вокруг статуи, которую Воэн ранее не заметила. Под ним обнаружилось изваяние молодого бога в леопардовой шкуре, накинутой на плечи.

Делия подивилась, сколь многое проморгала, но сейчас она просто горела желанием достичь цели их экспедиции, чтобы отвлекаться на растения или статуи.

— Если мы не поторопимся, то никогда не достигнем вершины, — напомнила она. — Разве что вы думаете, что кодицилл спрятан у Диониса под ногами.

— А вид-то какой отсюда, — восхитилась Джессика и, заслонив глаза от солнца, уставилась на раскинувшийся пейзаж. — Ну разве не великолепно?

— Сверху еще красивее, — заинтриговала подругу Делия.

— А нам всем надо взбираться на самый верх? — спросила Марджори. — Не уверена, что смогу.

— Я пас, — покачала головой Делия. — Люциус взлетел туда, как обезьяна на дерево.

— Туда должен быть какой-то другой путь, — задумчиво бросил Уайлд, — поскольку людям с виллы требовалось иметь доступ в эту часть гидросистемы. Я понимаю, почему Пьетро не мог сюда подняться и что-то поправить, — это не для его больной ноги. Да и в любом случае он не мог бы это сделать в одиночку.

Десять минут спустя он появился откуда-то сбоку, делая знак следовать за ним.

— Здесь тропка, видите? Вьется вокруг холма и выводит на вершину. Только осторожно, она крутая и каменистая.

— Тропка? — переспросила Марджори, чертыхаясь на тяпнувшее ее за лодыжку насекомое.

— Она вся заросла, но продраться можно, — оценил Джордж и стал стряхивать шипы с фланелевых брюк, но через несколько минут, как и предсказала Марджори, набрал еще больше при подъеме.

Наконец исследователи поднялись на вершину, где их уже ждал Люциус, и принялись обозревать лежащую перед ними кучу камней и скальных обломков.

— Я думаю, чтобы это все растащить, нас одних недостаточно, — засомневалась Джессика. — Ума не приложу, как подступиться.

— Даже если мы смогли бы оттащить обломки помельче, взгляните на те валуны, — показала Марджори. — Их мы просто не сдвинем с места.

— С помощью рычага смогли бы, — задумчиво бросил Джордж.

— Да, — согласилась Мелдон. — Если бы мы могли прикинуть вес валунов и найти лом подходящей длины.

— Ломы и лопаты, — вспомнила Марджори. — Давайте спустимся и посмотрим, что припрятано у Пьетро.

Бенедетта была настроена скептически, это стало понятно и без знания языка, а Пьетро скривил губы и покачал головой, когда Люциус набросал ему радужную картину, как нижний фонтан переполняется водой.

— Impossible.[28] — Итальянец указал на свою искалеченную ногу, потом — на вершину горы за виллой, а затем покачал головой и погрозил пальцем.

— Как бы ему объяснить, что это мы будем расчищать завал, а не он, — вмешалась Делия. — Да, я понимаю, что оно bloccato,[29] но мы собираемся его unbloccato. Люциус, ну объясните же ему.

В конце концов, нехотя, после продолжительной жестикуляции и заключительного тычка от Бенедетты, которой хотелось поскорее выпроводить гостей из кухни, Пьетро повел их в конюшни и указал на выставленные рядком инструменты. Обвешанные гирляндами пыли и паутины, они имели весьма заброшенный вид.

— Это затупленные старые штуки, которыми никто не пользуется, — фыркнула Джессика.

— Вот и хорошо, — кивнула Марджори. — Мы не собираемся брать его инвентарь, ему это не понравится.

— Зато здесь есть прочная лопата, — обрадовалась Делия, разглядывая инструменты в другом конце строения, которые находились в более пристойном состоянии, без ржавчины, и были готовы к работе.

— Да, но это будет все равно что взять его брюки, — покачала головой Свифт. — Нам придется довольствоваться тем, что есть.

— Посмотрите, вот и лом, — указала певица. — Именно то, о чем говорил Джордж.

— А вот и киркомотыга.

— Верхушка может отлететь. — Воэн подняла ее и размахнулась для пробы.

— Я отнесу ее в город, — предложил Джордж, — и узнаю, нельзя ли починить.

— Не льщу себе надеждой, что вам удастся раздобыть садовые рукавицы, но можете тоже попробовать, — добавила Марджори.

<p>8</p>

Свифт не могла не восхищаться тем, как Люциус управляется с киркомотыгой, о чем ему и сказала.

Он приостановился и, опершись на кирку, тыльной стороной ладони отер пот со лба.

— А почему это вас так удивляет? Почему я должен орудовать киркомотыгой хуже, чем любой другой?

— Вы не производите впечатления человека достаточно сильного, который может делать что-то полезное, например, дробить камни.

Теперь американец был задет за живое.

— Вы всегда изрекаете все, что думаете?

— В настоящее время большей частью да. — Она ловко поддела лопатой расшатанные Уайлдом камни и сбросила их на кучу обломков, извлеченных из завала. — Это экономит время; мне не до того, чтобы выдумывать вежливые способы сказать «нет» или скрывать, что у меня на уме.

— Я так понимаю, вы не благословлены большим количеством друзей.

Писательница ничего не ответила, а лишь продолжала орудовать лопатой. Наверное, решил, подумалось ей, что теперь, когда он без рубашки, она замечает его мускулы. Сказать ему, что ли, что мужская мускулатура интересует ее как прошлогодний снег? Нет, зачем? Уайлд знает ее вкусы и, без сомнения, записал в иссохшие старые девы. Возможно даже, с кучей желаний, вытесненных в подсознание. Вот уж чья бы корова мычала!

— И что же вас так развеселило? — спросил он, аккуратно ударяя по валуну с узкой трещиной сбоку и откалывая от камня большой кусок.

— Поскольку мои мысли вас раздражают, лучше их придержу. Если бы вам удалось стукнуть по этому обломку еще раз-другой, думаю, он раскололся бы на более удобоваримые куски.

Было очень раннее субботнее утро. Марджори пришла к пересохшему роднику, чтобы уделить часок работе. Ей хотелось заняться чем-то физическим, а она не знала ничего более успокаивающего и способствующего мыслительному процессу, чем копание и перелопачивание.

— Я сегодня проснулся рано, — сообщил Люциус. — Меня разбудили голоса под окном. Довольно бездумно по отношению к другим. Если Мелдон и Хельзингеру охота просыпаться ни свет ни заря, хорошо бы они уходили болтать куда-то еще. Да и вообще не могу понять, зачем они поднялись так рано.

— Джордж страдает бессонницей. И в любом случае он встал бы рано, потому что собирался на мессу.

— Джордж — католик?

— Да.

— А Джессика?

Марджори пожала плечами.

— Она не пошла в церковь. С головой ушла в Данте. Я привезла с собой экземпляр «Божественной комедии» в переводе Дороти Сэйерс — поскольку я ехала на «Виллу Данте», это казалось уместным — и дала ей почитать «Ад».

Некоторое время оба работали молча. Потом Уайлд вновь нарушил молчание:

— Значит, Делия единственная, кто позволяет себе роскошь наслаждаться сном?

— Нет, она тоже встала. Видела ее на балконе, когда проходила мимо. Я ей помахала.

— Почему же вы не предложили спуститься и помочь?

— Потому что хотела побыть одна, а она и сама прекрасно видела, что я несу лопату. Если бы ей хотелось присоединиться, она сказала бы. Но с какой стати? Мы не на службе, это не наша святая обязанность, никто из нас не нанимался раскидывать эти камни, чтобы увидеть, как родник снова забьет из земли.

— Или что под камнями спрятан кодицилл.

— Об этом не может быть и речи. Как Беатриче Маласпина сюда забралась бы, чтобы его подсунуть? Если вас заботит кодицилл, вам следует быть внизу и искать его там, а не дробить здесь камни.

— Когда много рук, работа спорится.

— Эту работу руками все равно не переделать. Каторжный труд.

— И все-таки мне не верится, что Беатриче Маласпина не могла распорядиться расчистить этот завал.

— А кого она попросила бы? Пьетро? Ему, как вы верно отметили, никогда сюда не забраться — слишком хром. А в деревне, как вы также заметили, вовсе не осталось здоровых и крепких мужчин. Все уехали в Милан или в Америку, все до единого.

Поработали некоторое время в молчании.

— Вы научились так ловко копать у своего отца? — спросил Люциус, останавливаясь и опираясь на ручку кирки, чтобы передохнуть.

— Да. И еще я участв