Ежи Эдигей

Убийства в алфавитном порядке


<br />

Пани Зося, секретарь городской комендатуры гражданской милиции в Забегово, вошла в кабинет коменданта и положила почту на стол. Выходя, она, как обычно, двери за собой плотно не закрыла. Она знала, что майор Станислав Зайончковский имеет привычку комментировать вслух читаемые письма и сразу, по ходу дела, отдавать необходимые распоряжения. При этом он не любит вызывать пани Зосю к себе и довольствуется ее присутствием в секретарской.

Пани Зося, как и все в комендатуре, чувствовала в последнее время плохое настроение шефа и избегала его, стараясь ничем ему не досадить. Ничего удивительного в том, что комендант милиции в Забегово пребывал в исключительно плохом настроении. Его заместитель попал в серьезную дорожную аварию на своем мотоцикле, а из остальных шести офицеров, находившихся в распоряжении «старого», одного направили на специальные курсы по криминалистике, другой тяжело заболел и вынужден был уехать в санаторий на длительное лечение. Так что в Забегово оставалось лишь три офицера, из них один только что из училища. Правда, сержантские кадры имели полный состав.

И как раз в этот период были совершены четыре таинственных убийства, которые уже два месяца не давали покоя работникам милиции, не говоря уже о том, что они вызвали панику в городе и повяте.[1] «Старый» ходил раздраженный и злился по любому поводу.

Сегодняшний день начался ужасно. С утра старший сержант Фальковский попался начальнику на глаза и получил нагоняй, а майор, злой как оса, закрылся в своем кабинете. Зося минут пять раздумывала, зайти ли ей с почтой сразу или немного подождать. Наконец решилась, зашла, разложила корреспонденцию на столе и теперь в соседней комнате, с карандашом в руке и пачкой бумаги на столе, ждала развития событий.

Ждать пришлось недолго.

– Черт бы все это побрал! – загремел баритон Зайончковского. – Ну выдумали! Капитана Полещука!

Секретарша, даже не попытавшись воспользоваться телефоном, пулей вылетела из комнаты, и через минуту Зигмунт Полещук, заместитель коменданта, очутился в кабинете Зайончковского.

– С ума можно сойти! – Майор даже не предложил коллеге стул. – Ты знаешь, что накомбинировали эти философы из воеводской комендатуры?

Капитан знал, что Зайончковский направил в воеводскую комендатуру несколько писем, в которых описал катастрофическую ситуацию с кадрами в Забегово и просил прислать несколько человек в помощь. Но больше всего майор хотел, чтобы воеводская комендатура сама занялась следствием по делу о таинственных убийствах или по крайней мере прислала сюда следственную группу.

– Они мне пишут, – продолжал майор, – что в данный момент не видят повода для того, чтобы взять дело в свое производство. Обещают консультационную помощь. А на нашу просьбу помочь людьми сообщают, что «заняли» в Ченстохове поручника… – майор наклонился над письмом, – поручника Барбару Шливиньску. Больше никого нам дать не могут, так как и у них с кадрами неважно.

– Известное дело. Лето, отпускной сезон, а работы больше, чем обычно.

– Да у них в каждой комнате по три человека, а мне на два месяца никого не хотят дать.

– Но все же дали эту Шливиньску. Правда, она не из Катовице, а из воеводской комендатуры в Ченстохове. Хорошо хоть это.

– Баба! На кой ляд мне здесь баба? Мне нужны люди для работы, а не для того, чтобы весь день смотрели в зеркальце, красили губы или пудрили нос.

– Преувеличиваешь, Стах, – успокаивал капитан. – И у нас есть несколько девчат, которые вкалывают как рабочие лошади. Ты же сам представил Калужову для поощрения воеводскому коменданту, Крысю Лавиньску обещал направить в офицерскую школу милиции в Щитно.

– Это другое. – Зайончковский не давал себя переубедить. – Калужова занимается вопросами дорожного движения, Крыся сидит в хозяйственном отделе. А тут четыре трупа, и кто знает, сколько их еще будет? Ведь в алфавите осталось еще двадцать восемь букв.

– Во всяком случае эта Шливиньска облегчит нам ситуацию. Можно будет отдать ей все дела о мелких правонарушениях и дела, направленные в коллегию. Тогда ты или я, имея больше времени, посвятим его «алфавитному убийце».

– Ну уж дудки! – Майор не только все больше распалялся, в нем сейчас выступила главная черта его характера – упрямство. – Если эти деятели из воеводства такие умные и вешают мне бабу на шею, то пусть она покажет, на что способна. Я дам ей именно это дело.

– Не упрямься, Стах, – успокаивал капитан приятеля. – Девушка может нам очень пригодиться. А если ты отдашь ей это дело, то сразу ее прикончишь.

– Вот и хорошо! Если она завалит дело, у меня будет повод отослать ее обратно в Ченстохову. А тем, из Катовице, все прямо выскажу на первом же совещании. Наверняка воеводский комендант ничего не знает о нашей ситуации, это устроили разные умники за его спиной.

Капитан не пытался спорить. Он знал своего начальника не первый день. Знал, что Зайончковский, в сущности, мужик что надо, но иногда бывает упрямее, чем двенадцать козлов вместе. А что касается работы в милиции женщин – на этот счет у майора давно уже было свое устоявшееся мнение. Он терпел их только в дорожной и хозяйственной службах. Ни в одной комендатуре во всем воеводстве не было так мало женщин, как в Забегово. Вообще Зайончковский представлял собой тип старого холостяка со всеми его предрассудками в отношении к прекрасному полу.

– Отдай ей это дело, – повторил майор.

– Как хочешь. – Капитан пожал плечами. – Но помни об одном: дело слишком серьезное, чтобы оно из-за этого пострадало.

– Ей скоро так все осточертеет, что она сама запросится назад в Ченстохову. А за следствие не бойся. Я сам проконтролирую, чтобы она не натворила глупостей, и буду делать все, что сочту целесообразным.

– До сих пор следствие не сдвинулось с места, хотя мы неплохо знаем свой участок. Отдать его новичку – значит заранее обречь на неудачу.

– В делах такого рода, когда преступник наверняка дегенерат или сумасшедший, к результатам идут долгой дорогой. Необходимо организовывать облавы с участием большого числа людей или устраивать засады.

– Но ведь ни на то, ни на другое у нас нет как людей, так и нужных средств.

– Обо всем этом я не раз и не два писал в воеводство. А вместо помощи получил исключительно добрые пожелания и бабу на шею. Чтоб черти побрали такую работу! А кому потом будут промывать мозги? Известно, майору Станиславу Зайончковскому.

Зигмунт Полещук признавал, что в словах начальника много резонного. Безусловно, городская комендатура милиции в Забегово оказалась в тяжелом положении. Но майор не хотел понять, что такое же положение почти в каждом городе и воеводские власти, несмотря на все желание, не могут немедленно прийти на помощь каждому подчиненному подразделению. Капитан представил себе, какой скандал вызвал в Ченстохове приказ командировать Шливиньску в Забегово. Он снова попытался успокоить майора:

– Ты еще не видел девушку, а сразу так отрицательно к ней настроился. А она, может быть, первоклассный специалист. В Катовице хорошо знают нашу тяжелую ситуацию, и «алфавитный убийца» там должен вызвать большие опасения. Ведь от Забегово до Катовице едва полтора часа езды, преступник легко может «переключиться» на их территорию. А кроме того, они отвечают перед Варшавой за все воеводство, в том числе и за нас. Поэтому наверняка новичка нам не пришлют.

– Специалист, – иронично улыбнулся майор. – Благодарю за такую помощь! Мало того, что эту девицу некуда приткнуть, так она еще будет стрелять глазами и кокетничать с моими парнями. Я уже вижу это.

– А может, она отвратительная. Косая, хромая или горбатая.

– Еще хуже. – Зайончковский испугался не на шутку. – Я бы предпочел красивую, зачем нам уродка?

– Не могу сказать, что ты слишком последователен. Поэтому и надеюсь, что передавать ей дело ты передумаешь.

– А вот и нет! Если воеводство считает, что она такая способная, то пусть докажет это.

– Боюсь, у Шливиньской не будет легкой жизни в Забегово.

– Об этом я только и думаю. Чем она скорее уберется отсюда, тем лучше.


Кофе для майора Зайончковского

<p>Кофе для майора Зайончковского</p>

Даже такой служака, как майор Станистав Зайончковский, вынужден был признать для себя, что поручника Барбару Шливиньску упрекнуть не в чем. Она появилась в комендатуре в форменном мундире и представилась начальнику по всем требованиям устава. На худенькой стройной фигурке мундир сидел великолепно, а юбка (на три пальца выше колен) открывала стройные ноги. Темные туфли подчеркивали форму икр. Капитан Полещук, который во всей комендатуре считался самым крупным специалистом «по женскому вопросу», убежденно признал, что новое приобретение Забегово весьма и весьма интересно.

Темные коротко постриженные волосы, овальное лицо, карие глаза, красивый носик с легкой горбинкой, может быть, несколько выступающий рот и четко обрисованный подбородок – все это представляло собой весьма привлекательную наружность. Трудно было бы назвать эту девушку красавицей, но в ее фигуре и лице было что-то такое, что очень притягивает мужчин.

– Садитесь, поручник. – Майор, казалось, не устоял перед чарами вновь прибывшей.

Шливиньска опустилась на предложенный ей стул.

– Чем вы занимались в Ченстохове?

– Сначала работала в службе движения, в хозяйственном отделе. Меня направили в офицерскую школу в Щитно, на заочный трехлетний курс. Потом опять хозяйственный отдел, а последнее время следственный. Вообще-то в Ченстохове не так много людей, поэтому нередко приходилось одновременно вести разные дела.

– Следственный? – переспросил Зайончковский. – Это очень хорошо. Приятно, что нам прислали специалиста. Как раз сейчас у нас есть очень трудное дело. Наверное, вы о нем уже слышали?

– «Алфавитный убийца»? Вся Польша о нем слышала.

– Да. Его я и имею в виду.

– Я, конечно, не знаю подробностей этой истории. Знаю только, что об этом писали газеты.

– Подробности узнаете. Я намерен передать это дело вам.

Девушка улыбнулась. Полещук отметил, что улыбка делает ее еще милее.

– Я так боялась, – сказала она, – что вы воспримете направление к вам женщины как наказание божье и я буду служить затычкой во всех дырах. А тут такая приятная неожиданность. Очень вам благодарна, гражданин майор, постараюсь оправдать доверие.

Полещук изо всех сил старался сдержать смех. А майор, услышав произнесенные с таким энтузиазмом слова девушки, посуровел. Он ожидал другой реакции.

– Разумеется, будете работать под моим контролем, – добавил он.

– Так точно, гражданин майор. – Шливиньска сделала такое движение, словно собиралась вскочить и встать по стойке «смирно».

– Я бы так не радовался, коллега, – вступил в разговор Зигмунт Полещук. – Дело дьявольски трудное. Уже два месяца мы ломаем голову над тем, как поймать этого ненормального, но пока еще не сдвинулись с места. Так что придется вам начинать с нуля.

– Прекрасно! – Девушка продолжала проявлять искренний энтузиазм. – В Ченстохове «своего» дела пришлось бы дожидаться много лет, если вообще удалось бы когда-нибудь получить. А здесь как с неба падает. Вопреки всем конституционным нормам о равноправии женщин у нас, однако, гораздо меньше шансов продвинуться по службе. Везде, в том числе и в милиции.

Шливиньска, естественно, догадывалась, какие причины были у майора «подарить» ей сейчас самое важное следствие во всем воеводстве, если не во всей стране.

– Где мы вас поселим? – забеспокоился комендант.

– Если в Забегово нет гостиницы, то, может быть, на частной квартире? А в худшем случае в какой-нибудь пустой камере вашего КПЗ, – засмеялась она.

– Гостиница в Забегово есть, но жалкая и маленькая. Там только общие номера. О том, чтобы жить там долго, не может быть и речи, – заметил капитан.

– У нас в мансарде есть гостевая комната. Мы отделали ее во время последнего ремонта, – сказал майор. – Но вся беда в том, что там три кровати, а вы женщина.

– Там сейчас кто-то живет?

– Сейчас нет, но к нам часто приезжают из района или воеводства. Не хотелось бы терять всю комнату надолго.

– Ничего. Если кто-то приедет, то я соберусь за полчаса. Чемодан у меня маленький, сейчас он в камере хранения на вокзале. А когда осмотрюсь в городе, наверняка где-нибудь сниму комнату.

– С этим у нас трудно.

– Не беспокойтесь обо мне, майор, как-нибудь устроюсь.

– Прошу вас: сегодня устраивайтесь и знакомьтесь с городом, а завтра приступайте к работе.

– Я покажу коллеге эту комнату под крышей, – предложил капитан. – А за вещами пошлем на вокзал нашу машину.

Майор хотел вмешаться и отругать капитана за то, что тот распоряжается служебной машиной, но потом передумал. Шливиньска и капитан вышли из кабинета. Комендант слышал, как Полещук познакомил новую коллегу с пани Зосей и как обе девушки начали о чем-то говорить.

– Зося, соедини меня с комитетом! – приказал он. Зайончковский обращался к секретарше по имени. Он знал ее с детства. Зофья Маленко была дочкой его закадычного школьного друга.

– Соединяю.

После разговора майор снова крикнул:

– Зося!

Секретарша появилась в дверях.

– Пожалуйста, сделай мне крепкий кофе. А… что ты о ней думаешь?

– Очень милая девушка. Думаю, мы с ней поладим. В этот момент с лестницы послышался какой-то шум и сдавленный женский крик. Через минуту в приемную вошла Шливиньска, сильно хромая, а за ней капитан с довольно растерянной миной:

– Я забыл предупредить коллегу, что одна ступенька наверху немного качается…

– Я упала на лестнице.

– Ничего с вами не случилось?

– Нет, только каблук сломала. Не знаю, что теперь делать, другие мои туфли на вокзале в чемодане.

– Зося, прошу: завтра же вызови плотника, чтобы починил ту ступеньку, а что касается туфель, то сейчас же пошли машину на станцию.

– Ступенька – ерунда. Были бы молоток и два гвоздя, сама починю. Мой отец был плотником, и я немного знаю это дело.

– Я охотно помогу. А молоток найдется, – предложил свои услуги Полещук.

– Снимите туфли. Напротив живет сапожник, он чинит обувь для всей нашей комендатуры. Дешево и сердито. Заскочим к нему, и через несколько минут все будет в порядке. – Зося схватила поврежденную туфлю и выскочила из комнаты.

Шливиньска в одной туфле доковыляла до стула и села.

– Если коллега даст квитанцию из камеры хранения, я съезжу на вокзал за чемоданом, – снова предложил свои услуги капитан.

Возвращаясь в свой кабинет и вопреки обычаю закрывая дверь, майор подумал: «Уже всех очаровала. Но со мной, дорогая пани, этот номер не пройдет!»

Он вспомнил о кофе. Но кофе не было, так как Зося убежала к сапожнику. Майор подошел к окну. На противоположной стороне улицы стояла небольшая мастерская, которую уже года два занимал приехавший в Забегово старый мастер Юзеф Кунерт. Двери ее были открыты, и майору хорошо было видно Зосю, сидевшую на маленькой табуретке перед старым седым человеком, который, держа в правой руке туфлю, прибивал к ней сломанный каблук.

«Даже телефон не переключила, – разозлился Зайончковский. – Эта девчонка никогда не будет хорошим секретарем».

В этот момент зазвонил телефон. Майор взял трубку.

– Гражданин майор, – докладывала Шливиньска, – звонят из «Крестьянской взаимопомощи».[2] Соединить?

– Да, пожалуйста.

Зайончковский слышал, как вернулся капитан с чемоданом. Вскоре после него вернулась Зося. Потом искали гвозди. Починить лестницу вызвались три милиционера. Через минуту майор услышал стук молотков. Работали с таким азартом, что израсходовали, наверное, пол-ящика гвоздей. Скорее всего, операцией руководил капитан, так как именно его голос чаще всего доносился в кабинет коменданта. Смеху при этом было без меры.

Тем временем сидящей в секретариате Шливиньской по очереди представились все сотрудники комендатуры. Маленькая приемная превратилась в салон приемов.

«Вот сейчас выйду и разгоню всю эту компанию, чтоб не собирались!» – грозил майор мысленно, но не сделал и шагу из-за стола.

Разгорелся небольшой спор из-за того, кому нести наверх чемодан пани поручника, а потом все быстро затихло. Люди вернулись к своим обычным занятиям. Только о кофе для коменданта никто не подумал. Даже пани Зося забыла о нем.


Клубок убийств

<p>Клубок убийств</p>

Когда на следующий день майор вошел в здание комендатуры, обе девушки – пани Зося и поручник Шливиньска – были заняты разговором. Комендант не подслушивал, но, поднимаясь по лестнице, услышал, что девушки называют друг друга по имени и болтают о каких-то тряпках.

При виде начальника Шливиньска снова встала по стойке «смирно» и представилась по уставу. Это немного смягчило Зайончковского.

– На будущее не нужно, – махнул он рукой, – тут у нас не так строго придерживаются устава, как в Ченстохове.

– Не передумал ли гражданин майор, – спросила девушка с беспокойством в голосе, – по этому делу?

– Не бойтесь.

– Я полночи не спала от волнения.

– Вы еще проклянете ту минуту, когда впервые взяли в руки это дело.

– Такого не будет.

– Ну-ну. Сейчас дам вам дело. Можете работать здесь, рядом, в кабинете моего заместителя, который болен. Начните с очень тщательного изучения всей документации. Не спешите. Когда ознакомитесь с деталями, поговорим, что делать дальше.

– Слушаюсь.

Это было четыре толстых тома. Каждый завязан тесемками. Барбара Шливиньска, сидя в выделенной для нее комнате, осмотрела содержимое каждого тома. Они не имели единого шифра. На каждом была надпись, сделанная крупным, несколько наклонным почерком: «Дело об убийстве…» (имя и фамилия), а под ней дата. Самый старый том информировал, что содержит материалы, касающиеся Винцента Адамяка, и был датирован 25 июня 1975 г.

Шливиньска развязала тесемки и принялась изучать дело. В самом начале, как обычно, было краткое «Сообщение о преступлении», сделанное дежурным Яном Лисовским. Оно гласило, что во время дежурства старшего сержанта, в 12 часов 35 минут, в комендатуру обратились два молодых человека – Януш Маляга и Ян Гавиньский. Они ловили рыбу в реке и заметили неподвижно лежащего в кустах человека. Подойдя ближе, они увидели вокруг него лужу крови. Перепуганные, парни побежали в милицию. Высланный на место происшествия патруль установил, что в кустах лежит труп молодого мужчины, убитого каким-то острым предметом. Милиционеры из патрульной машины без труда опознали личность убитого. Им был известный на забеговских улицах хулиган Винцент Адамяк, частый «гость» милицейской КПЗ. Личность убитого подтвердила и его мать, привезенная на место происшествия.

В деле имелись протокол следственной группы и фотографии, сделанные милицейским фотографом. Несколько снимков запечатлели заросли, из которых виднелись ноги человека, лежащего на животе. Другие снимки, сделанные с близкого расстояния, позволяли рассмотреть, что рубашка на мужчине окровавлена и разорвана с левой стороны примерно на высоте сердца. Заметна была также не очень большая рана. На следующих фотографиях – лицо убитого. В деле находились также отпечатки его пальцев.

Протокол следственной группы был кратким. В нем говорилось, что тело убитого в кусты затаскивали. На это с достаточной очевидностью указывали следы крови на траве. Место убийства, вероятнее всего, находилось над рекой на высоком берегу, в десяти метрах от того места, где лежал труп. На берегу нашли бумагу с остатками колбасы и кусками хлеба, а также две пустые бутылки – одна из-под популярного фруктового вина, известного в Забегово под названием «Очарование похорон», вторая из-под «пожарного ликера». Интересно, что ни на одной бутылке не обнаружили никаких отпечатков пальцев, даже пальцев Адамяка. Может, убийца тщательно вытер бутылки? Но почему в таком случае он просто не бросил их в воду?

Вскрытие и осмотр трупа подтвердили, что смерть наступила приблизительно между 19 и 21 часом 25 июня в результате прокола левого желудочка сердца. Рана в спину под левую лопатку была нанесена каким-то узким острым предметом длиной не менее 12 сантиметров, вероятнее всего стилетом. Кухонный нож или нож мясника нанес бы более широкую рану. Жертва погибла на месте в момент, когда острие достигло сердца.

Вскрытие установило, что молодой человек в момент убийства был сильно пьян.

Расследование по месту проживания убитого ничего не дало. Винцент Адамяк нигде не работал. Иногда помогал матери, торговавшей с лотка на городском рынке. Окончил семь классов основной школы, затем учился в профессиональном училище, но оттуда его выгнали за злостное непосещение занятий и хулиганство.

Убитому было 23 года. В армии не служил.

Установили, что последний раз Адамяка видели около четырех часов дня у пивного ларька вблизи железнодорожного вокзала. Как показали выпивавшие с ним приятели, уже тогда Вицек был «здорово подвыпивши». По показаниям этих дружков, после двух-трех кружек пива денег у Адамяка больше не осталось. Он пытался одолжить у приятелей, чтобы продолжить выпивку. Не вышло. Уже назревал скандал, но вовремя вмешался хозяин ларька Бернард Формаковский, известный среди выпивох своей тяжелой рукой. Это несколько успокоило молодого хулигана, который, уходя, сказал, что идет к матери за деньгами. К сожалению, не удалось установить, в какое время он ушел. Счастливцы с кружкой в руке часов не наблюдают, время у них летит быстро. Формаковский, следивший за тем, чтобы у ларька не было слишком шумно, поскольку это грозило ему отобранием разрешения на торговлю, тоже не помнит, когда это было.

Мать убитого, Янина Адамяк, вдова, содержащая себя и свою семью (помимо Винцента она имела еще двоих младших сыновей и двух дочерей) продажей зелени на городском рынке, показала, что последний раз видела Винцента утром, когда он помог ей отнести товар на рынок. За эту услугу он выманил у матери тридцать злотых. После обеда ни на рынке, ни в доме Винцент не появлялся, что подтвердили и младшие члены семьи.

Скорее всего, Адамяк встретил своего будущего убийцу по дороге домой. На деньги этого человека был куплен алкоголь, и выпивка продолжалась у реки.

На теле трупа не обнаружили ни единой царапины. Следы на траве также не подтвердили версию, что между выпивавшими произошла ссора, перешедшая в драку, в ходе которой Адамяку был нанесен смертельный удар.

Милиция опросила всех работников торговых точек, продававших вино и водку. Забегово – город маленький, насчитывает едва восемь тысяч жителей. В таких городках все друг друга знают. Никто из продавцов не помнил, чтобы Адамяк в тот день покупал алкоголь. Никто из них также не вспомнил, чтобы продал кому-либо одновременно бутылку «фруктовки» и бутылку ликера.

Сопоставив собранные факты, милиция сделала правильный вывод, что убийство это не было случайным – в драке или в процессе внезапной ссоры. Оно было заранее спланировано и хладнокровно осуществлено. Адамяка заманили к реке, а там его, уже пьяного, напоили до бесчувствия, чтобы потом убить ножом в спину. Тело оттащили в ближайшие кусты. Убийца даже не захотел скрыть труп, а также потратить время на сокрытие следов преступления. Поэтому он и не бросил бутылки в реку, где их нашли бы не сразу.

Установление личных контактов убитого также не составило особого труда для милиции, досконально знавшей местную «латунную» молодежь. Дружки Адамяка, которые, как они сами говорили, никогда не пачкали своих рук работой, несколько девушек, сексуально обслуживающих эту компанию, соседи по дому, где жила мать Адамяка, избегавшие молодого шалопая как огня, – на этом круг свидетелей замыкался.

Заслушивали каждого по очереди. Компания, которую привели в здание комендатуры (на всякий случай, чтобы не допустить сговора, каждого ее члена закрыли в изолированном помещении), не была солидарной в высказываниях и не руководствовалась старой христианской заповедью «о мертвых или хорошо, или ничего». Наоборот, не очень яркую фигуру Адамяка рисовали выразительно, не жалея черных красок. Однако относительно убийства никто не сказал ничего конкретного. Молодые люди были удивлены и даже изрядно перепуганы. Каждый утверждал, что эта смерть явилась для него абсолютной неожиданностью, и старался представить милиции более или менее правдоподобное алиби.

Все допросы проводились очень тщательно. Были выявлены серьезные расхождения в показаниях. Особенно относительно места пребывания Адамяка в то время, когда он сидел у реки рядом со своим будущим убийцей. Подобных расхождений, однако, не было достаточно для того, чтобы можно было предъявить обвинение в убийстве кому-либо из этих молодых бездельников.

Но все-таки каким мог быть повод для убийства? Наверняка не грабеж, так как Адамяк не имел при себе ни гроша. Часов он не носил, потому что давно их пропил.

Читая лист за листом это дело, поручник Барбара Шливиньска с полным уважением оценила труд коллег из Забегово. Быстро и квалифицированно они проделали огромную работу. Опросили многих людей, проверили их показания, провели многочисленные экспертизы и осмотры. Но, несмотря на это, следствие застопорилось.

В то время как милиция билась над разгадкой обстоятельств смерти Винцента Адамяка, население городка взбудоражило новое кровавое преступление.

В воскресенье 18 июля в городскую комендатуру милиции прибежала Юстына Феликсяк, жительница Забегово с улицы Сверчевского, и сообщила, что с целью занять стакан сахара она постучала в дом соседки Боженцкой. Соседка на стук не отозвалась. Феликсяк заглянула в окно и увидела страшную картину: Боженцка лежала на полу в луже крови.

Высланный на улицу Сверчевского патруль подтвердил информацию Феликсяк. Следственная группа открыла двери домика, в котором жила одинокая вдова Мария Боженцка. Женщина была мертва. Ее затылок был размозжен ударом обуха топора, который лежал тут же, рядом с трупом, и, как установили позже, являлся собственностью убитой.

На рукоятке топора отпечатков пальцев не обнаружили. Скорее всего, они были стерты.

Отсутствовали какие-либо следы борьбы. Следовательно, маловероятно, чтобы поводом к убийству послужила ссора или драка. Убийство также не преследовало цель грабежа. В деревянном сундучке, стоящем под кроватью и закрытом на довольно примитивный висячий замок, милиция обнаружила свыше 18 000 злотых наличными и три золотые пятидолларовые монеты, завернутые в белую тряпку. На буфете лежали несколько красных стозлотовых купюр, деньги помельче и немного мелочи. Убийца не тронул денег, хотя, судя по положению тела убитой, в момент нанесения ей удара он как раз стоял у буфета.

Вскрытие трупа подтвердило, что смерть наступила в результате раздробления затылочной части черепа и повреждения мозга. Время смерти судебный медик определил между 18 и 23 часами 17 июля.

Марию Боженцку в Забегово милиция также хорошо знала. Вдова железнодорожника получала небольшую пенсию и «подрабатывала» тем, что спекулировала водкой. Если кто-то не успел запастись алкоголем в одном из государственных магазинов, он мог, подогреваемый желанием, в любое время дня и ночи разжиться поллитровкой у тетки Боженцкой.

Милиция неоднократно делала обыски в домике на улице Сверчевского. Конфисковывала все запасы обнаруженного алкоголя и направляла дело в административную коллегию или в суд. Боженцку карали высокими штрафами и даже арестом. Штрафы она платила, от отсидки старалась отвертеться ссылками на возраст и на плохое состояние здоровья (жаловалась на тяжелую бронхиальную астму). Потом опять бралась за свое. В тот день, когда тетку нашли мертвой, милиция обнаружила у нее под полом хитроумный тайник с 19 поллитровками.

В Забегово последнее убийство было совершено 17 лет назад. Тогда один молодой человек из ревности убил девушку, которая его отвергла, а потом сам повесился на суку дуба в ближайшем лесу. А сейчас в течение каких-то четырех недель уже два трупа. Ничего удивительного, что убийства вызвали огромный переполох и широко комментировались по всему воеводству.

Клиентура тетки Боженцкой была очень многочисленной. Забегово отнюдь не относилось к городам, где действует сухой закон. Наоборот, по количеству потребляемого алкоголя этот город занимал самое «почетное» место в воеводстве. Не препятствовал пьяному веселью даже обязательный во всем районе запрет продажи водки по субботам. Дело в том, что таких «отзывчивых» теток, как Боженцка, в Забегово и районе было достаточно много.

Люди, пользовавшиеся услугами тетки, не хвалились этим перед милицией. Но, к счастью, в небольших городках есть обычай, в соответствии с которым женщины после обеда сидят у своих окон и обозревают окрестности, а также сплетничают друг с другом о прохожих, о соседях. То же самое происходило и в ту субботу на улице Сверчевского. Без труда удалось установить немало клиентов, заходивших в тот день в домик тетки, и даже выявить очередность, в которой они исчезали за гостеприимными дверями Марии Боженцкой.

Последний, кто вынес из этого дома поллитровку, был Мариан Палицкий. На допросе он неохотно признался, что посетил Боженцку около половины девятого вечера, когда уже смеркалось. Он утверждал, что оставил пенсионерку в целости и сохранности.

Милиция продержала Палицкого под арестом 48 часов. Прокурор не дал санкции на дальнейшее задержание, поскольку на теле и одежде задержанного не обнаружили никаких следов крови, которые, будь Палицкий убийцей, не могли не остаться. Между тем ничто не свидетельствовало о том, что одежда задержанного за последние дни побывала в стирке или в чистке. Кроме того, у него отсутствовал мотив убийства. Разве этот пьяница, постоянный клиент тетки мог убить свою «кормилицу»?

Вероятно, после Палицкого, когда на улице уже стемнело, а любопытствующие зашторили окна и занялись своими делами, кто-то проскользнул в домик и убил хозяйку. Наверное, Боженцка знала его, раз впустила в дом. А ведь она была очень осторожна, чужим не открывала, опасаясь не столько врагов, сколько осведомителей милиции, которые так портили жизнь старушке. О том, что она доверяла убийце, говорил и сам способ убийства. Боженцка стояла спиной к нападавшему, когда он спокойно взял в углу топор и ударил им ничего не подозревавшую женщину.

Еще одна мысль пришла Шливиньской в голову в результате рассматривания фотографий. Весь затылок жертвы был разбит ударом необычайной силы. Бил мужчина, и мужчина сильный, вероятно работающий физически и часто имеющий дело с топором.

Убийца был уверен в себе. Спокойно закрыл дверь ключами, найденными в доме, а потом связку ключей небрежно бросил в садик перед домом. Милиция нашла их в трех метрах от дорожки.

Шливиньску, внимательно изучавшую все детали, привлекло описание дома Марии Боженцкой. Он состоял из двух помещений – кухни и комнаты. Убийство было совершено в кухне. Здесь было одно окно, в комнате два. На всех окнах стояли решетки. Дверь, обитая изнутри толстым металлическим листом, имела целых три замка. Один из них очень современный, сложной конструкции, которая могла даже опытному специалисту создать много трудностей. Отмычкой его ни за что не открыть. Даже сотрудники милиции, чтобы проникнуть в дом, должны были выбить раму и перепилить оконную решетку, только после этого самый щуплый из них втиснулся в комнату и открыл дверь изнутри (ключи были найдены в траве значительно позже).

Столь серьезные меры предосторожности, принятые скромной старушкой, очень удивили Шливиньску. Бедная вдова боялась нападения или грабежа? А может, у нее был смертельный враг, который покушался не на ее скромные сбережения, а на ее жизнь? Трагическая смерть пожилой женщины, казалось, полностью подтверждала эти предположения. Но кому нужно было убивать старушку?

Выяснили, что Мария Боженцка имела двоих детей: сына, который окончил в Кракове горно-металлургическую академию и работал на одной из шахт в Силезии, и дочь, которая окончила во Вроцлаве медицинское училище, два года проработала в городской больнице, потом вышла замуж за молодого врача и вместе с ним переехала в Щецинское воеводство.

Милиция на всякий случай проверила алиби этих двоих и их супругов. Дети Боженцкой, извещенные о смерти матери, приехали на похороны, заказали надгробье у местного каменотеса, поручили адвокату оформление наследства, а также оставили ему полномочия на продажу домика.

Милиция вновь установила решетки на окнах, закрыла дом и даже опечатала. Дети убитой ничего с собой не взяли: мебель в доме весьма скромная, а личные вещи матери не представляли для них никакой ценности. Наличные, обнаруженные милицией и внесенные на депозит суда, были включены в наследственное имущество. Все говорило о том, что после завершения юридических формальностей дети покойной забудут о ней.

«Однако это была деловая женщина, – размышляла Шливиньска. – Овдовела пятнадцать лет назад, дети тогда еще были маленькие, ходили в школу. И все-таки она дала им возможность получить образование. Сын стал инженером, дочь тоже приобрела надежную профессию. Наверняка Боженцкой нелегко это далось. Но почему ее ждал такой трагический конец?


Третья буква алфавита

<p>Третья буква алфавита</p>

Два убийства за такой короткий промежуток времени взволновали весь городок. Однако никто еще не осознал того факта, что у первой жертвы фамилия начиналась на букву «А», у второй – на букву «В».[3]

Милиция также сначала не связывала эти дела между собой. Они казались совершенно разными. Первая жертва – молодой, двадцатитрехлетний парень, известный в городе хулиган и пьяница, вторая – семидесятилетняя женщина, вдова, мать двоих детей. Особа, по мнению жителей улицы и города, в целом солидная. В ее спорах и столкновениях с милицией, а также с законом город постоянно был на стороне бедной вдовы. Кому плохо от того, что старушка по доброте сердечной оказывает людям услуги и продает две-три бутылки именно тогда, когда человек выпил домашние запасы, а жажду еще не утолил. И пусть себе бедная вдова зарабатывает при этом несколько грошей. У кого хватает денег на водку, хватит и на то, чтобы заплатить немного дороже в час, когда гостеприимные двери государственных магазинов уже закрыты.

Итак, в городской комендатуре милиции в Забегово этими делами занимались разные сотрудники. Одно вел капитан Зигмунт Полещук, другое – заместитель коменданта капитан Януш Вольский. Но однажды Вольский, возвращаясь домой на мотоцикле, упал и оказался в больнице с тяжелыми повреждениями. Случаю было угодно, чтобы оба дела попали в руки Полещука. Именно он выслушивал дружков Винцента Адамяка и пьяниц, посещающих улицу Сверчевского.

Но не прошло с тех пор трех недель, как по городу пронеслось известие о новом убийстве. В пятницу 2 августа был убит, пожалуй, самый богатый человек в Забегово – Владислав Червономейский.

Этот шестидесятидвухлетний мужчина появился здесь относительно недавно, в 1968 году, как эмигрант из Франции, вернее, реэмигрант, так как в свое время он эмигрировал во Францию из Польши. В разговорах со знакомыми он не раз вспоминал также Африку и Швецию, и Англия не была ему чужой. О его богатстве ходили легенды. Несомненно, в них было немало правды, потому что Владислав Червономейский приехал в Забегово на прекрасном французском автомобиле. Позже из Франции прибыли три вагона, заполненные самым разнообразным добром этого человека.

Он купил у городского магистрата руины сгоревшего дома в предместье и три гектара земли. В течение нескольких месяцев развалюха превратилась в прекрасную виллу. Рядом с ней возникли большие теплицы, смонтированные из строительных элементов, привезенных из Франции. Лишь стекло для стен было доставлено со стекольного завода в Пётркове. А за теплицами вырос большой фруктовый сад. Горожане подозрительно смотрели на невысокие, не более двух метров деревья, растущие на шнурах и образующие настоящую живую изгородь. Некоторые иронически усмехались, глядя на такой способ садоводства. Но у всех пропала охота смеяться, когда через какие-то три года небольшие кривые деревца начали давать крупные яблоки, да в таком количестве, что ни один традиционный сад не мог с ними конкурировать.

Червономейский прикупил еще земли, приобрел грузовик, который теперь почти ежедневно возил в Катовице то фрукты, то овощи, то цветы из хорошо оборудованных теплиц. Шесть человек постоянно работали в его хозяйстве, но и сам садовод не жалел усилий.

Червономейский жил с женой и младшим сыном, который закончил садоводческое отделение Главной школы сельского хозяйства. Старший сын и дочь остались во Франции, окончили там школу, создали семьи. Только летом они навещали родителей.

Зимой пани Червономейска всегда два месяца проводила у детей за границей. Старый же садовод очень редко позволял себе короткий отпуск. Известно, хозяйский глаз коня кормит.

В тот день, в пятницу, была подготовлена большая партия товара, в основном черешни для снабжения Катовице. Машина должна была выехать около восьми утра, чтобы свежие фрукты попали прямо в магазины. Поэтому рано утром одновременно встали как работники, так и люди, нанятые специально для сбора черешни.

Старый садовод, как обычно, начинал свой рабочий день в теплицах. Огурцы и помидоры уже были собраны, и Червономейский готовил место для гвоздик и хризантем, чтобы осенью, особенно к Дню всех святых, иметь товар для продажи.

Машина была нагружена, и водитель пошел к шефу за последними указаниями. Он обнаружил садовода лежащим на цветочных саженцах без признаков жизни. Водитель утверждал, что Червономейского застрелили из пистолета. Немедленно вызвали милицию, которая подтвердила это. Но это было единственным, что сразу удалось установить. Все работавшие у Червономейского были вне подозрений, так как находились в саду и видели друг друга. Они носили корзины с фруктами в машину, где сын реэмигранта Анджей вместе с водителем проверял и взвешивал товар.

Выстрела никто не слышал. Позднее, когда уже стало известно, что садовода застрелили, скорее всего, из старого «вальтера», милиция провела эксперимент. Звук выстрела был слышен снаружи еле-еле. Вероятно, деревья и другая растительность стали естественным глушителем звука. Люди, занятые работой, не обратили внимания на легкий хлопок. Тем более что неподалеку проходило шумное шоссе, так что даже если кто-то и слышал, то мог подумать, что это какая-то машина «выстрелила» выхлопной трубой. Кроме того, каждый старался как можно скорее закончить работу – от этого зависел размер заработка.

Естественно, в Забегово хватало людей, которые с завистью смотрели на богача. При этом не учитывалось, что его процветание зиждется на тяжелом труде и солидных знаниях. Чужой успех часто режет людям глаза. Однако от зависти до убийства расстояние огромное. У кого был повод убить этого человека?

Установили, что выстрел произведен с расстояния около двух с половиной метров. Судя по росту садовода – а он был высоким человеком – и по траектории пули в его теле, стрелявший ниже Червономейского сантиметров на двадцать, то есть его рост меньше 170 сантиметров.

Никто из работающих у садовода, а также никто из жителей соседнего домовладения не заметил, чтобы поблизости появлялся кто-то незнакомый. А ведь убийство было совершено утром, в семь с минутами. В такую рань движение в Забегово минимальное, и любой незнакомец не мог остаться незамеченным.

В этом деле не требовалось никаких доказательств того, что убийство носит «бескорыстный» характер. У преступника не было возможности присвоить что бы то ни было, потому что в теплице не имелось ничего ценного. Садовод был одет в рабочий комбинезон и, кроме носового платка и садового ножа, ничего при себе не имел.

На лице убитого застыло выражение удивления и испуга. Из этого напрашивался вывод, что жертва знала своего преследователя и догадывалась, зачем он пришел.

Не найдя в Забегово врагов садовода, следователи попытались найти их в его прошлом. Жена Червономейского сообщила, что в 1935 году, будучи еще молодоженами, они с мужем эмигрировали из-под Чешина во Францию и там нашли работу в Эльзасе, в районе Страсбурга, у одного богатого садовода. После начала второй мировой войны и капитуляции Франции Гитлер присоединил эту территорию к рейху, а Червономейский как уроженец Силезии был признан немцем и призван в вермахт. Воевал он на восточном фронте, дошел до Сталинграда и там попал в советский плен. Вернулся из плена в Эльзас только в 1948 году. Вскоре после этого супруги перестали работать на других и взяли в аренду, а потом и купили довольно большое хозяйство под Лионом. Практические навыки, приобретенные у садовода, пригодились. Червономейский стал сам возделывать землю и за двадцать лет, используя близость крупного промышленного города, нажил на торговле продуктами земледелия хорошее состояние. Когда двое старших детей, как говорят, вышли в люди, супруги продали хозяйство и с младшим сыном и изрядной суммой накоплений решили вернуться на родину.

Червономейский недели две ездил по Силезии, поскольку они решили поселиться именно здесь. В Забегово им удалось найти разрушенный дом и землю, пригодную для садоводства. Пани Янина категорически утверждала, что ни во Франции, ни тем более в Польше ни она, ни ее супруг врагов не имели. Конечно, случались ссоры с заведующими магазинами, куда садовод поставлял свою продукцию, как и с людьми, работавшими в саду и в теплицах. Но это все были ничего не значившие пустяки.

Следствием по делу об убийстве Владислава Червономейского занялся поручник Павел Ратайчак. Молодой офицер уже через три дня признал, что в этом деле он абсолютно беспомощен. Не обнаружилось ни одного факта, за который можно было бы зацепиться. Поручник Ратайчак занимался этим делом еще несколько дней. Потом его послали на специальные курсы в институт криминалистики, и он с большим облегчением передал дело майору Станиславу Зайончковскому.

Отнюдь не в милиции заметили, что фамилии всех трех жертв недавних убийств начинаются на буквы, расположенные в алфавитной последовательности. Первым погиб Адамяк (буква «А»). Потом пришла очередь буквы «В», а теперь – «С».[4] Тот, кто впервые обратил на это внимание, пришел также к выводу, что следующей жертвой таинственного убийцы будет кто-то из тех, чья фамилия начинается на букву «D». А таких фамилий в Забегово хватало.

Это открытие подействовало на жителей городка как взрыв атомной бомбы. В комендатуру милиции обратился доктор Денбицкий, заведующий местной больницей, и вполне серьезно потребовал для себя милицейскую охрану. Зайончковский сначала пытался успокоить его, но вслед за врачом к коменданту начали обращаться и другие важные персоны городка, в частности городской приходский ксендз, двое общественных и политических деятелей. И вот тогда майор решил лично заняться делом и объединил три папки в одну.

Он был достаточно опытным сотрудником милиции, чтобы пренебречь паникой, которая возникла в городе. Поэтому он не отклонил предположение, что алфавитная последовательность фамилий убитых не случайна. По его распоряжению паспортный отдел подготовил список жителей Забегово, фамилии которых начинались на букву «D». В этом списке оказалось 23 человека. Места их жительства обозначили на большой карте города. Милицейские патрули день и ночь кружили по улицам, обращая особое внимание на пункты, отмеченные на карте голубыми флажками.

Были проведены доверительные беседы со всеми, кому грозила опасность. Их просили соблюдать максимальную осторожность и сообщать в милицию обо всем хоть сколько-нибудь подозрительном.

Воеводская комендатура, узнав об этих мерах, согласилась с ними. Там тоже не исключали, что все три убийства – такие вроде бы разные – совершил один человек, какой-то ненормальный, решивший омрачить смертью весь алфавит.

Естественно, всех жителей, фамилии которых начинались на «D», просили хранить тайну. Результатом было то, что уже на следующий день все Забегово трясло от разговоров. Каждый считал, что ему есть что сказать по этому поводу, и каждый хотел помочь милиции. В результате в комендатуру стали поступать сотни самых разных сведений. К сожалению, в них не содержалось ничего конкретного. Например, какой-то гражданин писал, что убийцей, совершенно точно, является Адам Ковальский, потому что когда Дорошевский шел по улице, то Ковальский очень внимательно смотрел на него и даже пошел в том же направлении. Нет сомнений, что следующей жертвой «вампира» будет Дорошевский, это же совершенно ясно, сама фамилия об этом говорит, а убийцей будет Адам Ковальский.

К огорчению милиции, такого рода сведения поступали во множестве. А ведь каждое сообщение необходимо было тщательно изучить и проверить (насколько это можно было сделать в условиях анонимности, ведь чаще всего сведения были анонимными), чтобы отыскать крупицу правды, которая могла помочь следствию.

Поэтому малочисленные кадры городской милиции раздваивались и растраивались, пытаясь справиться с вновь возникшими обязанностями и не игнорировать своих обычных повседневных дел. Служба движения выполняла конкретные задания, участковые следили за порядком, следственная группа была задействована почти постоянно.

Жизнь в городе и соседних гминах[5] текла своим привычным путем. Происходили несчастные случаи, драки, скандалы…

Майор Станислав Зайончковский вообще не выходил из здания комендатуры. Трудно было бы ждать от него хорошего настроения. Он постоянно бомбардировал воеводство депешами, требуя как можно скорее оказать помощь. Его постоянно успокаивали, напоминая, что помнят о его трудностях, но что такие трудности сейчас везде. Наконец комендант дождался результатов своей настойчивости. Ему сообщили, что, только преодолев огромное сопротивление в Ченстохове, удалось «занять» там поручника Барбару Шливиньску. Не такой помощи ожидал майор Зайончковский.

И тут в Забегово произошла очередная трагедия.


Снова гибнет человек

<p>Снова гибнет человек</p>

Хотя Забегово – самый маленький городок во всем Катовицком воеводстве, тем не менее он представляет собой важный железнодорожный узел и имеет большую товарную станцию. Город расположен в таком месте, где издревле перекрещивались торговые пути с востока на запад и с севера на юг. Через Забегово проходит товарная железнодорожная магистраль, по которой грузы из Силезии направляются во все концы страны и за границу. Железнодорожная станция в Забегово – самый крупный работодатель в городе.

Ночью 14 августа в квартире майора Зайончковского зазвонил телефон. Проснувшись и взяв трубку, Зайончковский, следуя профессиональной привычке, посмотрел на часы, лежащие на ночном столике. Было двадцать пять минут третьего.

В трубке послышался голос дежурящего по комендатуре капрала Вонсиковского.

– Звонил сержант Щигельский с железнодорожной станции, – докладывал капрал. – На железнодорожных путях нашли убитого.

– Кого? – Майор был полон наихудших опасений.

– Стрелочника. Его зовут Адам Делькот.

– Как он погиб?

– Застрелен из пистолета.

– Вызвать следственную группу. Пусть немедленно выезжает на станцию и приступает к фиксации следов. Я тоже сейчас там буду.

– Может, вам выслать патрульную машину?

– Нет, пусть она везет следственную группу. Так будет быстрее. Мне тут недалеко дойти до станции.

– Слушаюсь. – Капрал положил трубку. Майор быстро оделся.

«Адам Делькот, Адам Делькот… – думал он. – Ведь его фамилии не было в нашем списке. Этого человека не предупредили. Ну, дам я им…»

Через четверть часа Зайончковский слушал сообщение сержанта Анджея Щигельского, который вместе с сержантом Бытонем нес в эту ночь службу на железнодорожном вокзале.

– Ночь проходила спокойно, – докладывал старший сержант. – Нас ни разу не вызывали. Даже пьяных не было. В один час сорок семь минут в дежурку вбежал заместитель начальника станции, Стефан Менкош. Вы знаете его?

– Продолжайте.

– Слушаюсь. Гражданин Менкош был очень взволнован. Он сказал, что ему звонили с сортировочной горки – там на путях лежит убитый.

– Откуда звонили?

– С сортировочной горки, – пояснил сержант. – Это такая насыпь, с которой вагоны сами скатываются. Таким способом формируются составы товарных поездов.

– Понимаю. Не надо мне объяснять, что такое сортировочная горка. Продолжайте.

– Убит Адам Делькот, железнодорожник. Этой ночью он работал. Мы с Бытонем и гражданином Менкошем сразу отправились на место происшествия.

– Это далеко?

– Больше километра, гражданин майор.

– Продолжайте. – Майора раздражало то, что он должен вытягивать из сержанта слова.

– Мы нашли Адама Делькота в месте, указанном железнодорожниками. Он лежал между рельсами навзничь, но, как я выяснил, сначала он лежал лицом вниз. Коллеги, когда нашли его, перевернули тело, думая, что он жив, но потерял сознание. На груди слева у него рана. Похожа на огнестрельную. У трупа я оставил Бытоня, а сам побежал на станцию, чтобы сообщить в комендатуру. На дежурстве был капрал Вонсиковский. Он мне сообщил, что вы сейчас тут будете, вот я и жду на станции.

– Следственная группа прибыла?

– Нет. Вонсиковский сказал, что послал за ней патрульную машину. Члены группы живут в разных концах города, – объяснил сержант, – и не у всех есть телефоны. Пока соберутся, пока съездят в комендатуру за инструментами… Но скоро должны быть.

– А кто такой этот Делькот?

– Не знаю.

– Менкош тут где-нибудь?

– Нет. Заместитель начальника станции остался на сортировочной горке. Несчастье несчастьем, но сформированные поезда должны отправляться по графику. Гражданин Менкош ищет замену убитому Делькоту. Он при мне звонил с поста начальнику станции и просил, чтобы тот принял службу на вокзале.

– Ну ладно, – согласился майор. – Правильно сделал, поезда должны ходить. А начальник уже пришел?

– Вот он я. – В открытых дверях стоял мужчина в железнодорожном кителе. – Коллега Менкош все мне рассказал. Ужасная история. Даже не верится. Опять в Забегово убийство. Как все и предполагали, погиб человек, фамилия которого начинается на букву «D».

– Вы его знали? – спросил Зайончковский, поздоровавшись с начальником.

– Конечно. Больше двенадцати лет работали вместе. Спокойный человек, хороший специалист, и вот такая судьба. За что?

– Я это тоже хотел бы знать. Где он жил?

– В Папротне. Отсюда шесть километров в сторону Катовице.

– Я знаю Папротню.

– Там Делькот сначала был путевым рабочим. Потом окончил курсы стрелочников и составителей поездов. Его перевели в Забегово. На работу ездил поездом. В Папротне у него немного земли и домик.

– Какого он возраста?

– Около пятидесяти лет. Отец четверых детей. Двое сыновей также работают на железной дороге. Одна дочь вышла замуж, а младшая, кажется, в этом году закончила школу.

– Понял, – сказал майор. – Делькот жил не в самом Забегово, поэтому его и не было в моем списке.

– Конечно, он, как и все жители Забегово, знал, что милиция предупредила людей, чьи фамилии начинаются на «D». Но это вряд ли могло что-то дать, – сказал начальник. – Убить железнодорожника, работающего на сортировочной станции, нетрудно. Достаточно спрятаться за вагоном и подождать. А потом пролезть под вагонами – и в поле.

– У вас на товарной есть охрана?

– Два охранника на несколько километров путей. Это все равно что ничего.

В дежурку вошли сотрудники следственной группы и врач. Майор поднялся со стула.

– Пошли, – приказал он и, повернувшись к начальнику, спросил: – Вы пойдете с нами?

– Нет. Не хочу смотреть на этого беднягу. А кроме того, мне нужно быть здесь, на вокзале, пока коллега Менкош не вернется. А что, я вам могу понадобиться?

– Вряд ли, – ответил майор. – В случае чего мы знаем, где вас искать.

– Туда можно проехать? – поинтересовался один из сотрудников милиции.

– Вдоль рельсов есть узкая дорожка, – объяснил начальник, – и днем, возможно, удалось бы проехать на машине, но ночью я бы не рисковал.

– Пошли, – принял решение майор. – Старший сержант Щигельский знает дорогу и проводит нас.

– Только помните, что там сильное движение, – предостерег начальник. – Мы формируем четыре товарных состава, вагоны движутся по разным путям почти бесшумно, так как с сортировочной горки катятся без локомотива.

Они довольно долго шли по переплетениям рельсов. Вся территория освещалась сильными электрическими прожекторами, размещенными на высоких металлических мачтах. Вдали на насыпи приблизительно десятиметровой высоты виднелась будка.

– Это сортировочная горка, – пояснил Щигельский, который часто дежурил на железнодорожной станции и хорошо ориентировался на ее территории. – В той будке пост диспетчера, и там же находится стрелочный пульт. С горки видно все пути и можно управлять движением вагонов. В Делькота стреляли с той стороны горки. Это в каких-нибудь пятистах метрах от поста.

– Вы знаете, кто его обнаружил?

– Помощник диспетчера Кароль Липковский. Я попросил его ждать нас в будке поста.

На первом этаже будки, а скорее квадратной башни, сотрудники милиции увидели троих. Одного из них майор знал в лицо, так как часто встречал его на железнодорожном вокзале. Он догадался, что это заместитель начальника станции Франтишек Менкош. Двое других представились. Это были Кароль Липковский и диспетчер Эдвард Новак.

– Вы нашли убитого? – спросил майор Липковского. – Как это случилось?

– Я заметил, – ответил вместо Липковского диспетчер, – что вагоны не сцеплены, и послал коллегу Липковского узнать, что там происходит. Липковский искал Делькота, звал его и наконец нашел лежащим между третьим и четвертым путями. Он известил меня и других работников нашей горки.

– А как вы заметили, что вагоны не сцеплены? – Майор неплохо ориентировался в ситуации.

– Может быть, я вам объясню, – вмешался Менкош, – в чем заключается работа этого поста и сортировочной горки? Подойдем к окну.

Три стены будки представляли собой большие окна. К одному из них Менкош подвел сотрудников милиции.

– Видите, с той стороны горки пути расходятся в форме веера. С другой стороны только один путь. Здесь можно сформировать сразу шесть или семь товарных поездов. Из Катовице, Бытома, Сосновца и других больших городов Силезии к нам прибывают железнодорожные вагоны, которые имеют разные места назначения. Мы их сортируем и объединяем в составы, образующие поезда. Такие поезда могут прямиком идти до конечной крупной станции, например до Щецина. А может быть сформирован и сборный состав, идущий по определенному маршруту. Естественно, прямые поезда идут быстро, практически нигде не задерживаясь до конечной станции. Их можно назвать товарными экспрессами. Сборные останавливаются везде, где нужно отцепить один или несколько вагонов или прицепить дополнительные.

– А это нельзя делать сразу в Катовице или Бытоме?

– Конечно, можно. В Силезии есть несколько крупных сортировочных станций, где ежедневно формируются сотни самых разных товарных поездов. Но этого недостаточно. Даже самая крупная сортировочная станция имеет предел своих возможностей. Поэтому должны существовать и такие станции, как Забегово, куда со всех концов Силезии направляются вагоны, а мы уж здесь составляем из них поезда.

– Как это делается? – Майор считал, что чем больше он узнает железнодорожных секретов, тем легче ему будет вести следствие.

– Мы формируем составы на путях с сортировочной горки. Например, на первом пути формируется прямой до Щецина, на втором – сборный до Зелена-Гуры и Гожова, на третьем – прямой до Вроцлава, на четвертом – сборный до Валбжиха и Зелена-Гуры, на пятом – сборный до Кельце и Радома. Поезда, пришедшие из любого места Силезии в Забегово, регулярно въезжают на горку с той стороны, от пассажирского вокзала. Здесь вагоны расцепляются, спускаются с горки и сразу направляются на соответствующие пути, где сцепщик соединяет их в состав.

– А откуда сцепщик знает, на какой путь покатится вагон?

– У него есть график, такой же, как у диспетчера в этой будке. Кроме того, он видит, как повернуты стрелки. По расположению световых табло.

– Все-таки я не понимаю, как диспетчер мог отсюда увидеть, что вагоны не сцеплены. Несмотря на фонари, там достаточно темно, к тому же это довольно далеко отсюда.

– Он не видел, а слышал.

– Что слышал?

– Вагон, катящийся с горки, ударяется о стоящий состав. Удар четко слышен. Именно в этот момент стрелочник сцепляет вагон с составом. Если же он этого не сделает, то вагон, оттолкнувшись от состава, откатывается и останавливается метрах в двух от него.

– И тогда также будет слышен один удар?

– Правильно, пан майор. Но если затем спустить на тот же путь еще один вагон, то он сначала ударится в тот, отдельно стоящий, а тот в свою очередь ударится о состав, оттолкнется от него и ударится о вагон, находящийся между ним и горкой. Будет слышно по крайней мере два удара, а часто даже больше. Именно по этим ударам коллега Новак понял, что там что-то не в порядке, и послал Липковского проверить.

– А потом?

– Я пошел на пути, – начал объяснять Липковский, – и увидел, что в сборном до Кельце три вагона не сцеплены. В щецинском один вагон также отстает. Я крикнул: «Делькот, что с вами происходит?» Но мне никто не ответил. Я подумал: может, он отошел на минутку. Известно, иногда человеку нужно отойти. Оглянулся вокруг – никого. Я перешел через четвертый путь, где стоял состав на Валбжих. Вижу издалека что-то темное между рельсами. Подхожу ближе. Уже понял, что это лежит человек. Точно, это Делькот. Он лежал на земле между третьим и четвертым путями головой на шпале. Я подумал, что ему стало плохо. Повернул его. И тут чувствую на ладони что-то мокрое. Смотрю, у меня пальцы красные. А китель Делькота на груди – сплошное красное пятно. Я понял, что произошло страшное. По соседнему пути как раз шел маневровый локомотив, я его остановил. Из него вышли машинист и помощник, осмотрели стрелочника и сказали: «Ему уже ничто не поможет. Он мертв. Нужно вызвать милицию». Я вернулся на пост. Коллега Новак сразу же связался с начальником станции и сообщил ему о несчастье.

– Я, – вмешался Менкош, – тут же побежал в дежурную комнату милиции.

– Благодарю вас. Позже мы составим официальный протокол, а сейчас пойдем на место убийства. Щигельский, вы знаете дорогу? – спросил майор.

– Я пойду с вами, – предложил Липковский. – Там сейчас большое движение вагонов. Нужна особая осторожность.

У тела находился сержант Бытонь. Врач после короткого осмотра сказал, что смерть наступила в результате огнестрельной раны. О направлении выстрела сказать уже ничего нельзя, потому что труп передвигали. Из какого пистолета был сделан смертельный выстрел, установит только вскрытие. Никаких следов обнаружить не удалось, даже гильз. Место происшествия было основательно затоптано людьми, которые первые увидели лежащего железнодорожника и пытались оказать ему помощь. В этой ситуации следствие ограничилось лишь тем, что было сделано несколько снимков.

– Делькот работал один? – спросил Зайончковский.

– Да. Ночью нет такой спешки, как днем, и один человек вполне справляется с работой. Вагоны спускают с горки лишь тогда, когда передние соединяются с нужным составом. Днем вагоны движутся без задержки, один за другим. Днем, конечно, людей нужно больше, – объяснял Липковский.

– Тут кто-нибудь еще был вместе с Делькотом?

– По соседнему пути ездил маневровый локомотив. Растаскивал уже готовые составы и собирал пустые вагоны, которые возвращаются в Силезию с другими поездами, а здесь отцепляются и остаются на путях.

– Где он?

Железнодорожники осмотрелись вокруг.

– Сейчас локомотив поедет в нашем направлении, – пояснил один из них. – Как раз забирает вагоны с пятнадцатого пути.

– Я хотел бы поговорить с машинистом и его помощником.

– Как только они будут проезжать мимо, я их остановлю, – заверил один из железнодорожников.

Дав три коротких свистка, локомотив, тащивший пять вагонов, остановился. Машинист и его помощник сошли на землю.

– Скажите, вы видели работавшего здесь Делькота? – спросил майор.

– Был ли это Делькот, не знаем, – сказал машинист, – потому что работали на дальних путях. Но мы видели, что кто-то сцепляет вагоны.

– Но вы знали Делькота?

– Конечно! – воскликнул помощник. – Он столько лет работал на этой станции, все его знали.

– Вы видели еще кого-нибудь на путях?

– Нет, – дружно ответили оба железнодорожника.

– А выстрел не слышали?

– Наша машина шумит. Вагоны, съезжающие с горки, также стучат на рельсах. А по соседнему пути каждые две минуты проносится пассажирский или прямой товарный, который не останавливается в Забегово. Тут хоть из пушки пали – никто не обратит внимания.

Как раз в этот момент, как бы подтверждая показания железнодорожников, мимо с грохотом промчался ярко освещенный скорый поезд. Грохот был такой, что офицер милиции не слышал слов своих собеседников, стоящих от него в каких-нибудь двух метрах.

Отдав распоряжение убрать труп, майор со следственной группой вернулся на вокзал. Перед уходом он предупредил всех железнодорожников о необходимости явиться на следующий день в милицию для дачи письменных показаний. На вопрос начальника станции о результатах работы милиции офицер развел руками:

– Осмотрим территорию днем. Может быть, тогда что-нибудь найдем.

Железнодорожник скептически усмехнулся, но, разумеется, не прокомментировал слов коменданта милиции, а с юмором висельника заметил:

– Хорошо, что моя фамилия начинается на букву «R». У меня еще есть немного времени. Теперь на повестке дня буква «Е».

Эти слова могли оказаться правдой. Уже погибли: Адамяк, Боженцка, Червономейский и Делькот. Все в очередности, соответствующей буквам алфавита. Майор Зайончковский чувствовал, что его охватывает ужас. Он делал все, что в его силах, но, к сожалению, не смог воспрепятствовать очередному убийству.

Сколько их еще будет в таком спокойном и тихом совсем недавно Забегово?!


Штабное совещание

<p>Штабное совещание</p>

Командированная из Ченстоховы Барбара Шливиньска приехала в Забегово на четвертый день после убийства Адама Делькота. На следующий же день после прибытия в комендатуру милиции она заперлась в выделенной ей комнате и занялась изучением толстых папок дела.

Майор Станислав Зайончковский заглядывал в эту комнату по крайней мере дважды в день. И всегда видел девушку за столом, заваленным бумагами. «Ну, как там дела?» – спрашивал он и каждый раз получал один и тот же ответ: что у нее еще нет сложившегося мнения о сущности таинственных убийств, которые так всполошили жителей Забегово.

Комендант начал терять терпение. Ну на что годится эта девушка, если за четыре дня она не смогла прочесть несколько папок с бумагами! Дело-то совершенно ясное. Единственная проблема в том, каким способом поймать сумасшедшего, прежде чем он совершит очередное убийство.

– Такая твердолобая или наизусть учит? – откровенничал Зайончковский с капитаном Зигмунтом Полещуком. – Недаром у меня были самые худшие предчувствия, когда я узнал, что воеводство повесило нам бабу на шею.

– Подождем, что она сама скажет, – успокаивал капитан слишком вспыльчивого начальника.

Наконец на пятый день Шливиньска доложила коменданту, что закончила знакомство с делом. Майор принял решение немедленно созвать совещание всех офицеров, так как обстоятельства складывались наихудшим образом. В Забегово началась настоящая паника. Между тем воеводская комендатура, которую столько раз просили о помощи, никакой помощи не оказала, но зато сделала милиции Забегово выговор за плохую оперативность, поскольку здесь не предотвратили очередного убийства, хотя можно было предвидеть, что жертвой убийцы окажется человек с фамилией на букву «D». Зайончковский, когда получил этот «сюрприз» из Катовице, ярился так, что даже Зося боялась войти к нему в кабинет.

И вот все собрались у коменданта. Зося принесла кофе, поставила его перед каждым из офицеров и тихо закрыла за собой дверь. Ей было приказано никого не впускать, даже если все загорится.

– Панове, – майор открыл заседание небольшой группы, – не буду вам ничего говорить, вы сами знаете, какая сложилась ситуация в городе и у нас в комендатуре. Должен признать, что люди, проводившие следствие по этому кошмарному делу, сделали буквально все что можно и даже больше, чем было можно. К сожалению, безрезультатно. Следствие не продвинулось ни на шаг, а уже налицо четыре трупа. Каковы ваши предложения?

– Валяй, Бася, – подбодрил Шливиньску капитан Полещук. – У тебя на этот счет свежий взгляд.

«Уже снюхались, уже на „ты“, – мелькнула у майора мысль. – Полещуку достаточно, чтобы была юбка и физиономия чуть получше печного горшка, и он тут же начинает ухлестывать. Вот бабник! А она с ним кокетничает, скалит зубы».

– Почему я? – защищалась Шливиньска. – Я только пятый день в Забегово. Пусть говорят более знающие.

– Ну хорошо, начну я, – сказал Зайончковский. – Мы имеем дело с каким-то сумасшедшим или извращенцем. С человеком, у которого мания убийства. Убивает беспричинно, заботясь только об алфавитном порядке фамилий своих жертв. Именно бессмысленность этих убийств является главным препятствием в его поимке. Отсутствуют всякие основания для убийства именно Делькота, а не Денбицкого, например, или Дедерко. Случайный состав жертв вызывает панику в городе. Признаю, что наша роль, роль милиции, очень трудна. Мы работаем вслепую. Единственный способ поймать преступника – это захватить его на месте преступления. А поскольку, как нам известно, преступник наряду с другими орудиями убийства использует и пистолет, дело представляется совершенно бесперспективным. Даже великолепно организованная засада может не уберечь очередную жертву от смерти и, что не исключено, повлечь за собой смерть кого-то из наших людей.

– И тем не менее мы должны идти этим путем. Я не вижу другого способа, – поддержал капитан Полещук коменданта милиции.

– Безусловно. Кто поступил на службу в милицию, должен быть готов к опасности, даже к смерти. Но самое худшее то, что мы не можем обеспечить стопроцентной безопасности людям, которым грозит нападение маньяка.

– Людям с фамилиями на «Е», – добавил подпоручник Жешотко.

– К счастью, в Забегово только семь человек с такими фамилиями, – пояснил Полещук, – а в соседних гминах едва наберется одиннадцать. Такой горстке мы еще можем обеспечить личную охрану круглые сутки.

– Не семь, а шесть, – поправил Зайончковский. – Час назад мне звонил Эмилианович,[6] дантист, так он до окончания этого дела уезжает из Забегово. Он сказал, что, конечно, каждый человек умрет, но ему, однако, хочется, чтобы с ним это произошло не очень скоро и не из-за бездарности милиции. Меня чуть удар не хватил, но что я мог ему ответить?

– Тем лучше, что шесть. У преступника будет меньше выбор.

– А может, он перейдет к следующим буквам? На «F», пожалуй, фамилий больше, – размышлял вслух подпоручник Жешотко. – И потом, ему необязательно убивать в очередности букв алфавита.

– Нет, обязательно, – энергично возразил майор. – Этот ненормальный не способен к холодному размышлению. Стукнуло ему в голову, что надо убивать в алфавитном порядке, и он так и будет делать. Пока не попадется.

– Дай Бог, чтобы попался, – вздохнул Жешотко.

– Таким образом, – вмешался капитан Полещук, – мы должны, как паук, сплести паутину и ждать, пока наша муха попадет в нее. Уже три дня сыщики ведут тщательное наблюдение за всеми, кто может стать будущей жертвой этого маньяка. Наши люди вооружены и имеют приказ в случае риска применять оружие даже без предупреждения. Охрана организована так, чтобы никто, кроме заинтересованных, о ней не знал.

– Это невозможно, – взял слово поручник Анджей Стефаньский, тот, который в комендатуре занимался вопросами транспорта, а до сих пор сидел молча, прислушиваясь к дискуссии.

– Почему? – удивился Полещук.

– Потому что тут, в Забегово, каждый знает каждого. Слишком маленький городок, чтобы можно было что-то сохранить в тайне. Наших людей независимо от того, ходят ли они в мундирах или же одеты в гражданское, сразу узнают на улице. А преступник – один из жителей нашего городка и наверняка знает, хотя бы в лицо, все офицерские и сержантские кадры. Он будет сидеть тихо и спокойно до тех пор, пока мы не снимем охрану. Мы ведь не можем держать ее бесконечно. А на следующий день хладнокровно убьет очередную жертву.

– По вашему мнению, – майор Зайончковский проявлял все большую нервозность, – нет никакого способа остановить убийства?

– Я этого не говорил, – защищался Стефаньский. – Я только утверждаю, что способ, предложенный капитаном, не даст никакого результата.

– А что вы предлагаете взамен?

– Не знаю, – поручник беспомощно пожал плечами. – Действительно не знаю.

– Может быть, пригласить сыщиков из других городов и воеводства? – подсказал Жешотко. – Мы бы демонстративно сняли наших людей, а те, никому неизвестные, взяли бы охрану на себя, причем тайно даже от наиболее заинтересованных. Это могло бы обмануть преступника, который, почувствовав себя в безопасности, попробовал бы продолжить свою «деятельность».

– Этот способ, может быть, и хорош, но невыполним. Сейчас ситуация как в других городах, так и в воеводстве такова, что мы должны рассчитывать только на собственные силы. Существенную помощь мы можем получить не раньше начала октября.

– К этому времени наш «Икс», – усмехнулся капитан Полещук, – отстреляет половину алфавита.

– Этого не случится, – неожиданно раздался голос поручника Шливиньской.

– Ты думаешь, Бася? – Капитан как бы подчеркивал свое близкое знакомство с красивой девушкой.

– Не думаю, я в этом уверена.

– Может, вы нам подробнее поясните? – Майора разозлила спокойная уверенность девушки.

– Пожалуйста. – Шливиньска от волнения даже слегка раскраснелась. – Постараюсь говорить как можно короче.

– У нас есть время до следующего убийства, – буркнул Стефаньский.

– Прошу прощения за то, что осмеливаюсь критиковать старших по званию, возрасту и опыту, но мне кажется, что в этом деле сделана серьезная ошибка.

– Какая? – вспылил майор, задетый этими словами. Ведь именно он с самого начала руководил следствием.

– Разрабатывалась версия, в соответствии с которой мы имеем дело с сумасшедшим или извращенцем. И в этом направлении шла вся деятельность милиции.

– А как иначе объяснить тот факт, что люди гибнут в алфавитном порядке?

– Если бы я убила майора Зайончковского, – улыбнулась девушка, – следствие пошло бы проторенной дорогой. Оно старалось бы ответить на вопрос, кому может быть выгодно это убийство, кому очень требовалось убрать коменданта милиции из числа живых. А если бы я по очереди убила Уздовского, Войташека, Зайончковского, Жебровского,[7] никто не стал бы изучать причину убийства именно Зайончковского, все начали бы искать невменяемого, сумасшедшего.

– В том, что говорит Бася, много разумного, – буркнул Стефаньский.

И майор дополнительно узнал, что еще один из его офицеров успел познакомиться с новой сотрудницей. Вот что значит хорошенькая мордашка!

– Это бездоказательное предположение, – возмутился Полещук.

– Ваше, о сумасшедшем, тоже не подтверждается доказательствами.

– Доказательства – трупы. Целых четыре.

– Для меня они тоже доказательства. Я просмотрела все книги по криминалистике, естественно на польском языке.

– Всего две, – усмехнулся Стефаньский.

– Немного больше, – возразила Шливиньска. – А кроме того, я прочла много хроник уголовных процессов, а также дела наших родных «вампиров». Там постоянно повторяется одна вещь. Эти извращенцы, или, как их называет капитан Полещук, сумасброды, при всей ловкости, позволяющей им довольно долго совершать убийства, не имеют воображения. Убивают всегда одним и тем же методом.

– Но каждый профессиональный преступник имеет свой любимый метод, которым чаще всего пользуется. – Жешотко счел необходимым подчеркнуть, что он разбирается в этих делах.

– Это так, – согласилась поручник в юбке. – Метод одного медвежатника легко отличить от метода другого. Но здесь мы имеем дело с чем-то совершенно иным. Четыре убийства и три способа их исполнения. Сначала острый нож, стилет или шило. Потом топор. И наконец, последние два убийства совершены из пистолета. Это, кстати, вполне понятно почему.

– Почему? – спросил майор.

– Обстоятельства двух последних убийств определили использование именно огнестрельного оружия.

– Не понимаю, – вмешался поручник Стефаньский.

– Прошу взглянуть на фотографию лица Червономейского. На нем выражение не только огромного ужаса, но и удивления. Этот человек не подпустил бы к себе убийцу на близкое расстояние. По крайней мере боролся бы с ним. Ведь у него был нож. Следы этой борьбы остались бы в теплице, а может, и на преступнике.

– Однако, – заметил Зайончковский, – выстрел в Червономейского был сделан с близкого расстояния. От двух с половиной до трех метров, как определил эксперт.

– Не исключено, что убийца сначала напугал свою жертву и, угрожая пистолетом, приблизился на три метра, чтобы не рисковать и убить одним выстрелом. Еще выразительнее обстоятельства сыграли роль при убийстве Делькота. Железнодорожник работал среди движущихся вагонов. Знал, что там он один. Должен был также знать об «алфавитном убийце», как его привыкли называть в Забегово. Фамилия железнодорожника как раз на «D». Хотя, будучи жителем поселка, он, возможно, чувствовал себя в относительной безопасности, не то что жители Забегово, чьи фамилии тоже начинались на «D», иначе он наверняка не подпустил бы к себе кого-то чужого.

– Это мог быть не чужой, а хороший знакомый.

– Присутствие даже лучшего знакомого в полночь на станции любому покажется подозрительным. Тем более в такое время, когда весь город охвачен паникой. Совсем другое дело – выстрелить в ничего не подозревающего железнодорожника из-за угла вагона. А потом убежать через поле в город. Пистолет обеспечивал преступнику стопроцентную безопасность. По моему глубокому убеждению, как Червономейский, так и Делькот погибли от одного и того же оружия и от рук одного человека, хотя теоретически может быть и такое: кто-то третий подделался под разыскиваемого нами убийцу и под его «маркой» свел свои собственные счеты.

– Оружие одно и то же, – заметил майор. – Сегодня из Катовице прислали результаты экспертизы. Я еще не успел подшить их к вашему делу.

– Я абсолютно уверена в том, что мы имеем дело с одним убийцей.

– Итак, к каким выводам ты пришла, Бася? – спросил капитан.

– Я считаю, что преступник, желая пустить следствие по ложному пути, убил троих совершенно случайных, наугад выбранных людей лишь для того, чтобы безнаказанно убить четвертого, которого он хотел убрать.

– Делькота?

– Необязательно. Во всяком случае одного из этой четверки.

– А почему не из шести или девяти? – Майор не мог сдержать раздражения, которое в нем вызывали логичность рассуждений девушки и ее холодная уверенность.

– Преступник полностью отдает себе отчет в том, что риск его «деятельности» с каждым новым убийством возрастает. Четыре жертвы – это для него лучший расклад. Одно убийство вызвало удивление. Второе еще никто не соотнес с первым. После третьего люди начали размышлять, не имеют ли они дело с сумасшедшим. Четвертое утвердило в этом мнении общественность не только Забегово, но и всего края, даже сотрудников милиции.

Убийца достиг своей цели при относительно малом риске. Зачем ему еще трупы?

– Вы утверждаете, что после этих четырех убийств в Забегово воцарится покой?

– Я в этом абсолютно уверена. Тем более что преступник имеет идеальное «оправдание» для прекращения своих действий.

– Какое?

– Он дошел до буквы «Е». Фамилий на эту букву в городе немного, и все лица с такими фамилиями получили милицейскую охрану. Общественность охотно объяснит прекращение активности преступника тем, что он испугался и по крайней мере на время оставил город в покое. А ведь подлинный маньяк, каковым считают преступника даже в этом кабинете, не запятнает своей репутации пропуском хотя бы одной буквы алфавита.

– Вы полагаете, – ядовитым тоном спросил комендант, – что все меры предосторожности, которые я предпринял, совершенно бессмысленны? Так?

Поручник Барбара Шливиньска смешалась:

– Этого я не говорила…

– Но это явно следует из вашего утверждения, что убийств больше не будет. Разве не так?

– Я убеждена, не будет, – твердо сказала девушка. – Но в таком деле, как это, осторожность никогда не помешает. Вот почему я также считаю, что меры гражданина майора правильны и должны осуществляться…

– Хорошо, хоть это вы нам разрешили… – прервал Зайончковский.

– Но, – Шливиньска закончила начатую мысль, – эти меры не ведут к поимке преступника.

– А что, по-вашему, ведет к ней?

– Только очень тщательное и правильное следствие. Расследование каждого убийства в отдельности и всех вместе. Это единственный способ ухватить нить, которая в конечном счете поможет распутать весь клубок.

– По вашему мнению, следствие было проведено плохо? – Майор так и кипел от злости.

– К сожалению, – девушка печально наклонила голову, – плохо. А может быть, не столько плохо, сколько поверхностно. Это касается прежде всего двух первых случаев, потому что ошибки в двух остальных были логическим результатом ложного предположения о том, что убийства – дело рук сумасшедшего.

– И какие же ошибки мы совершили? – Капитан Полещук почувствовал себя задетым острой критикой ченстоховки.

– Дело действительно очень трудное. – Пани поручник изо всех сил старалась смягчить возникшее напряжение. – Однако следствие было слишком поверхностным. Ни в одном из четырех случаев не пытались ответить на основной вопрос, известный еще в римском праве: кто имеет от этого выгоду? Что мы знаем о двух первых жертвах? По существу, ничего. Молодой хулиган, скользящий по жизни на грани преступления, и старушка, торгующая самогонкой или водкой. Установлены некоторые контакты этих людей. И все. Мы не знаем ни их прошлого, ни характера. Среда, в какой они вращались, окинута беглым взглядом и то лишь под одним углом зрения: быстрее обнаружить того, кого можно заподозрить в совершении убийства. Допускаю, что в обычных случаях такой работы достаточно. Но не в этом сложном деле.

– Ну, нам и досталось, – рассмеялся капитан Полещук, которому понравились страсть и искренность пани поручник, не побоявшейся сказать в глаза начальнику и другим, что она думает о них и их работе. – Ох, и перец же ты, Бася!

– Не будь сладким, – парировала девушка, – а то слижут. Не знаешь такую поговорку?

– Продолжайте. – Майор старался сохранять беспристрастность.

– По-моему, нужно начать сначала. Как говорится, с «А».

– Согласен. С Адамяка. – Поручник Стефаньский был относительно мало заинтересован «алфавитным убийцей», поэтому он не нервничал и пребывал в хорошем настроении.

– Именно с Адамяка, но не забывая и о трех следующих жертвах. На том, что у нас есть в деле, можно поставить крест и начать следствие с нуля. Нужно тщательно изучить этих людей. Изучить их прошлое, характеры, раскрыть самые сокровенные их тайны.

– Что нам это даст? Мы не пишем психологический роман, а проводим следствие по делу о четырех убийствах.

– Я никогда об этом не забывала. Глубоко изучив жертвы, мы наверняка откроем какие-нибудь особенности в их биографии. Это может стать отправной точкой для выяснения причины убийств. Необходимо также попытаться изучить личность убийцы. Из имеющихся фактов уже сейчас можно сделать некоторые уверенные выводы о его личности.

– Интересно, – буркнул майор.

– Да-да, гражданин майор. – Шливиньска не давала сбить себя с толку. – Я могу охарактеризовать преступника как человека хладнокровного и жестокого, который для достижения своих целей не колеблется идти по трупам. Ради убийства одного он спокойно убил еще троих совершенно случайных людей. Я уверена, что этот человек не впервые лишает кого-то жизни. Он – убийца-рецидивист.

– Браво! – Стефаньский доброжелательно улыбнулся коллеге.

– Кроме того, этот человек, вероятно, был сильно обижен – в действительности или в воображении – на одну из жертв и вынашивал в душе мысль о мести. Прошу отметить, что ни в одном из случаев преступник даже не пытался имитировать грабеж и материальную заинтересованность. Поэтому с полной уверенностью можно сказать, что мотивом преступления является месть.

– Или любовь, – ввернул подпоручник Жешотко.

– Любовь могла бы быть таким мотивом, если бы не тот факт, что одной из жертв является семидесятилетняя старушка.

– С любовью никогда ничего не известно, – добавил поручник Стефаньский. – Может, это какой-нибудь любовник, которому отказали много лет назад…

Все рассмеялись. Поручнику удалось достичь своей цели. Даже майор слегка усмехнулся.

– Боюсь, – сказал он, – что такое следствие, о котором говорит новая коллега, в наших условиях очень затруднено и даже невыполнимо. У нас мало людей, никакой помощи сверху мы не получили.

– Естественно, для вас, городской милиции, такое следствие невыполнимо. Мужчины для этого не слишком умны, у них нет интуиции. Здесь необходимы утонченность и чутье женщины. Чтобы отличить правду от лжи, доброжелательность от неприязни и от попыток ввести следствие в заблуждение. Мужчины слишком толстокожи, чтобы почувствовать остроту ситуации, понять ее и сделать конкретные выводы.

– Ну, нам и досталось! – Стефаньский веселился все больше.

Другие участники совещания никак не могли решить, отнестись ли к словам девушки серьезно и оскорбиться или тоже счесть все это шуткой и отреагировать смехом. В конечном счете выбрали второе.

– Что касается помощи, – Шливиньска все больше распалялась, – не следует оглядываться на Катовице или на Главную комендатуру милиции в Варшаве. Помощь нужно поискать здесь, на месте, в Забегово.

– ДРГМ,[8] – бросил капитан.

– Нет. Не ДРГМ. Городская общественность.

– Благодарю, – испугался Полещук. – Мы уже получили более восьмисот писем и телефонных звонков. С самой различной информацией. По уши увязли, проверяя весь этот хлам. Ничего в нем нет. Буквально ничего!

– Вы также ввели общественность в заблуждение. Ничего удивительного, что получили ложную информацию.

– Как это ввели в заблуждение? – взвился майор.

– Выслеживали сумасшедшего. А нужно было изучить прошлое убитых и искать убийцу среди нормальных людей. Я убеждена – общественность нам поможет лучше, чем это сделал бы целый батальон самых опытных сыщиков.

– Каковы ваши рабочие выводы из этого совещания? – сухо спросил комендант.

– Расширить следствие. Тщательно изучить прошлое жертв таинственного убийцы.

– Кто это сделает?

– Я, – кратко ответила Шливиньска.

– Одна?

– Нет. С помощью общественности Забегово.

– Вы берете на себя большую ответственность.

– Я отдаю себе в этом отчет и не уклоняюсь от ответственности.

– Отлично. Принимаем это предложение. На всякий случай оставляю в силе все прежние распоряжения, а также прежнее направление ведения следствия.

– Как считаете нужным, гражданин майор, – согласилась девушка.

– Естественно, прошу меня постоянно информировать о ходе вашей работы, – предупредил Зайончковский. – Можете также рассчитывать на помощь всех сотрудников. Речь идет не о личных амбициях. Необходимо поймать опасного преступника.

– Так точно, гражданин майор.

После совещания все разошлись по своим делам. В кабинете остались майор с капитаном.

– Что ты о ней думаешь? – спросил Зайончковский приятеля.

– Забавная девушка. А как уверена в себе!

– Я бы скорее сказал так: глупая самонадеянная гусыня. – Майор не старался скрыть, что критика со стороны девушки сильно его задела. – А какая нахальная! Как она высказывается о мужчинах! Как будто я не видел, как она кокетничает с вами и строит глазки.


Признания официантки

<p>Признания официантки</p>

– Жена на отдыхе, у тебя свободный вечер, – сказала Барбара Шливиньска капитану Зигмунту Полещуку. – Познакомь меня с Забегово.

– Весьма охотно. Что тебе показать?

– Ночную жизнь вашего города.

– С этим у нас неважно. В «Каролинке» есть музыка, но только до двенадцати.

– Давай лучше сначала выпьем кофе в «Звездочке», а потом поужинаем в «Шлёнске».

– Побойся Бога, в «Шлёнске»! Это ужасный шалман. Недели не проходит, чтобы там не нашлось работы нашему патрулю. А ты, насколько я могу судить, уже хорошо знаешь Забегово. Особенно с кафе-ресторанной стороны.

– Но ведь одинокая женщина должна где-то обедать и может иногда сходить в кафе.

– А в столовую нельзя? Как все мы.

– Иногда хочется разнообразия.

– Советую все же пойти в «Каролинку». Место вполне приличное, на кухню тоже нельзя пожаловаться, и публика не такая, как в «Шлёнске».

– Другая публика меня вообще не интересует. Мне нравится та, из «Шлёнска».

– Я думал, ты меня приглашаешь от тоски душевной, но теперь понял – по службе.

– Можно соединить полезное с приятным. Как ты думаешь? Я хочу присмотреться к дружкам Адамяка. В «Каролинке» их не встретишь, там бывает городская «знать». Я несколько дней обедала в «Шлёнске», меня там уже знают. Но вечером идти туда одной неприлично.

– Хочешь, чтобы я был прикрытием?

– Милой компанией.

– А что взамен?

– Я не думала, что тебя это интересует.

– Сожалею, но таков этот мир.

– Буду… буду к тебе так мила, как только смогу. Все время, как в «Звездочке», так и в «Шлёнске». Идет?

– Ну что ж… А потом?

– На большее не рассчитывай. Чтобы не разочароваться. Предупреждаю сразу, – серьезно сказала пани поручник.

Около шести вечера Зигмунт зашел за Барбарой. В элегантной, но не слишком экстравагантной юбке, с прической из парикмахерской, она выглядела весьма интересно.

Вышли на улицу. Капитан обнял девушку и слегка притянул к себе. Она не протестовала. Не вынула ладонь из его руки. Они шли как пара влюбленных. Буквально все, кто проходил мимо, многозначительно посматривали на них. Многие кивали им. Офицера милиции в этом городе знал почти каждый, личность девушки тоже перестала быть тайной.

– Держу пари, – рассмеялась Шливиньска, – что, как только твоя жена вернется с отдыха, получишь нагоняй за эту прогулочку и за то, что держал меня за руку.

Полещук усмехнулся, но на всякий случай отпустил девушку и немного отодвинулся. Он храбрился:

– Жена знает, что моя служба иногда требует делать такие вещи, которые…

– Фу-ты ну-ты. Подожди, подожди.

Их приход вдвоем в единственное в Забегово кафе вызвал сенсацию. Они стали предметом назойливого любопытства. Несколько посетителей спешно заплатили по счету и убрались из кафе. Подошла официантка:

– Для пани поручник, как обычно, со льдом или что другое?

Они сделали заказ, а когда официантка отошла, Полещук заметил:

– Видишь, как у нас. Попробуй тут последить за кем-нибудь. Жители знают нас по походке, по имени, знают, где мы живем. В таких обстоятельствах найти что-либо очень трудно.

– Совсем нетрудно, – возразила ченстоховка. – Нужно завоевать доверие окружающих и объяснить им, что они обязаны нам помогать, в общих интересах и в собственных. Тогда тот факт, что все друг друга знают, станет не препятствием, а нашим козырем.

– Ты оптимистка. Интересно, каким образом ты добьешься доверия этих типов. Сама видела, как они разбегались, завидев нас.

– Необязательно их. Мне хватит доверия тех, которые их знают и расскажут мне о них то, что я хочу знать.

– Пью за твой успех. – Капитан поднес к губам рюмку с вином.

– За наш успех, – поправила девушка.

Они мило провели в кафе час, после чего пани поручник посмотрела на часы и предложила:

– Посидим еще пятнадцать минут и пойдем в «Шлёнск».

Зигмунт скривился:

– Далась тебе эта забегаловка. Если хочешь есть, приглашаю в «Каролинку». Потанцуем.

Однако уговоры не помогли, Шливиньска не дала себя переубедить.

Когда они вошли в пивную, веселье было в полном разгаре. Наверняка половина присутствующих в «Шлёнске» не сдали бы экзамен на хождение по одной половице. Все столики были заняты. На каждом стояла или батарея пивных бутылок, или по крайней мере одна поллитровка. Зато на закуске явно экономили. Лишь кое-где остатки еды на тарелках свидетельствовали о том, что там были какие-то горячие блюда. Преобладала селедка или колбаса с огурцами.

При виде двух человек из милиции в зале на мгновение воцарилась тишина. Там и тут стали просить счет. Навстречу прибывшим поспешил пан Стасё, который в «Шлёнске» выполнял целых три функции: заведующего залом, гардеробщика, а при необходимости и вышибалы. Для последнего хорошо сложенный, рослый бывший боксер особенно годился.

– Пан капитан у нас? По службе?

– Ну что вы, – рассмеялась Шливиньска. – Мы просто заскочили сюда поужинать. Жаль, что нет ни одного свободного столика.

Пан Стасё не проявил удивления, ни единым движением мышц лица не показал, что не поверил им. «Шлёнск» не то заведение, куда сотрудники милиции заходят лишь с целью подкрепиться. А ведь сейчас заявились сразу два офицера из милиции.

– Для таких дорогих гостей столик должен найтись.

Где вам больше нравится? Может, у окна?

Заведующий залом подошел к столику у окна и обменялся несколькими словами с сидящей за ним компанией из шести выпивох. Пьяницы закивали и без малейших возражений пересели к ближайшим соседям, расположившимся за тремя сдвинутыми столами.

Официантка мгновенно убрала полчища пустых бутылок, стаканов и полные окурков пепельницы, а потом принесла скатерть.

– Прошу вас, – гордо заявил пан Стасё. – Столик ждет.

– Можем сделать натуральные шницели, – предложила официантка. – Есть свежая телятина.

– Пусть будут шницели, – согласился капитан.

– Но сначала, – попросила девушка, – сельдь в сметане и бутылку водки. Если бы еще вареный картофель…

– К сожалению… В это время? – удивилась официантка.

– Ну тогда хлеб с маслом. И две бутылки воды.

– Сейчас подам. – Официантка признательно посмотрела на пани поручника.

– Женщина, что ты делаешь? – Зигмунт был весел и немного испуган. – Завтра весь город будет говорить о том, как милиция пила в «Шлёнске».

– Пусть говорят. Это даже интересно.

– Ты все еще на службе?

– А как ты себе это представляешь?

– Так хорошо было в «Звездочке»!

– Ой Зигмунт, Зигмунт. – Девушка погрозила ему пальцем. – Жена через три дня возвращается из отпуска, а ты все еще хочешь об этом забыть.

– Я думал…

– Думал, что твое личное очарование так действует на меня? – Шливиньска смеялась над коллегой. – Дай сигарету.

– Черт возьми, забыл в «Звездочке». Сейчас принесу.

Офицер не успел подняться из-за столика, а внимательный ко всему пан Стасё уже стоял рядом.

– Пан капитан забыл сигареты? Сейчас принесу. «Пясты»? Спички есть?

– Да, благодарю.

Когда заведующий направился к буфету, Зигмунт заметил:

– В этой дыре знают даже, кто из милиционеров что курит.

– Точно. Но если столько знают о милиции, то об интересующих нас людях – еще больше.

Официантка принесла столовые приборы и через минуту опять вернулась с заказанными закусками. Наполнила стаканы содовой водой и разлила водку по рюмкам. Как в самом шикарном ресторане категории «люкс».

– Приятного аппетита, – пожелала она.

– Пани Ядзя, – Шливиньска задержала ее. – Мы, собственно, уже знакомы, правда? С тех пор как приехала в Забегово, я ем у вас ежедневно.

– Надеюсь, пани поручнику нравится наша кухня.

– Конечно. Но сегодня я хотела бы выпить с вами. Есть повод, у меня день рождения.

Капитан с удивлением смотрел на коллегу, но не произнес ни слова.

– Нам нельзя пить с гостями.

– Только рюмочку. В честь моего праздника. Очень прошу. Принесите еще одну рюмку.

– Если заведующий увидит, то надерет мне уши, – защищалась официантка.

– Как-нибудь уладим, – вмешался в разговор Зигмунт. – Ведь пан Стасё мой старый приятель.

– Ну разве так. Очень вам благодарна, бегу за рюмкой.

Естественно, что в такой забегаловке, как «Шлёнск», не было рюмок меньше, чем стограммовые. Капитан недоверчиво наблюдал, как Барбара, не моргнув глазом, выпила всю рюмку до последней капли. Официантка, которая сначала только помочила губы, последовала примеру «виновницы торжества» и теперь с уважением смотрела на этого удивительного поручника в юбке. Ничто в Польше так не нравится людям, как умение выпить.

– Закусите. – Барбара пододвинула официантке свою тарелку.

– Благодарю вас. Действительно не могу. Должна бежать к посетителям. Заведующий уже видел. Ой, даст он мне, даст! Еще раз всего наилучшего по случаю дня рождения.

Официантка пошла на кухню.

– Баська, что ты вытворяешь?

– Как что? Забавляюсь.

– Хорошенькая забава. Заказываешь пол-литра водки, потом спаиваешь персонал государственного предприятия общественного питания. Хороший пример подает милиция рядовым гражданам. – Капитан говорил полушутя-полусерьезно.

– Не волнуйся, дорогой. – Девушка потянулась к бутылке и снова наполнила рюмки. – За скорое возвращение твоей жены с курорта.

Весь зал наблюдал за этой парой. Факт распития водки с официанткой, естественно, был оценен весьма положительно. А когда Барбара так же легко опрокинула вторую стограммовку, пани поручник приняли в «Шлёнске» безоговорочно, и постепенно все перестали интересоваться гостями. Пришли к выводу, что милиционер тоже человек и иногда может позволить себе «трахнуть» несколько граммов водки.

Официантка принесла заказанные шницели. Шливиньска предложила ей еще рюмку, но она отказалась. Ей предстояло еще несколько часов работы, выписка и сдача оплаченных счетов.

– Эти шницели действительно вкусно приготовлены, – подтвердил капитан. – А сельдь была превосходной.

– Ничего удивительного. В таких шалманах чаще всего кухня бывает хорошей. Умеют должным образом оценить клиента, который пришел не только выпить, но и поесть. Я ведь обедаю здесь уже несколько дней. В обеденное время очень прилично. Но, сам понимаешь, я хотела посмотреть, как это заведение выглядит вечером, и воспользоваться твоей милой компанией.

– А собственно, что ты тут хотела увидеть?

– Скажи мне, здесь, в зале, есть «коллеги» Адамяка?

– Скорее дружки, – поправил капитан. – Конечно, есть. Хоть вон там, за столиком у стены. Тот, который спит, опустив голову на стол, – Богдан Палюх. Теперь наверняка стал главарем банды.

– Очень мутят воду?

– Может, и не очень, но, несомненно, это обуза для города и для нас. В пьяном виде скандалят, дерутся, пристают к людям. Словом, хулиганят. Но на чем-нибудь серьезном – так, чтобы можно было прикрыть всю компанию, – их пока не взяли. Хотя они частые гости нашей КПЗ, а также частые «герои» административных коллегий. Каждый из них уже должен тысячи по две злотых разных штрафов. Не платят, но часто и не работают, поэтому получить с них штрафы трудно. Кстати, ты сама должна это знать – наверное, то же самое и в Ченстохове.

– Разумеется. Мы имеем хлопоты с некоторыми веселыми ребятами. Однако я хотела бы узнать, как эта проблема решается в маленьком городе.

– Пожалуй, хуже, чем в большом.

– Зато серьезное преступление здесь труднее совершить безнаказанно.

– Разве что убить четверых, – мрачно пошутил капитан. – Впрочем, должен признать, что после смерти Адамяка городские хулиганы притихли. Наверное, расценили это как предупреждение и успокоились.

– Вот видишь, – улыбнулась Барбара, – даже ты обладаешь ценной информацией, которая может мне пригодиться в процессе следствия.

– Я?!

– Ну да. Ты подтвердил, что банда Адамяка расценила смерть своего вожака как предупреждение. Боятся, что после Адамяка придет очередь других. Видимо, у них есть основания для беспокойства, причем что-то более важное, чем обычные дебоши у ларька с пивом.

– С ненормальными никогда ничего не известно.

– Опять ты возвращаешься к вашей любимой версии о сумасшедшем. Я думаю, что дружки Адамяка лучше ориентируются в этом деле, чем комендатура милиции. Ладно, закажи кофе и попроси счет. Естественно, оплатим его вместе.

– На это я не могу согласиться.

– И все-таки согласишься, – сказала девушка. – Не хочу быть никому обязанной. Ни тебе, ни кому-либо еще.

Зигмунт Полещук не протестовал. Понимал: это ни к чему не приведет, а девушка хорошо знает, что делает и к чему стремится. Даже те пол-литра, которые несколько минут назад они выпили, не поколебали ее намерений.

На следующий день Барбара Шливиньска появилась в «Шлёнске» раньше, чем обычно, – в 12.30. Рассчитала, что в это время заведение будет пустым и она спокойно поболтает с официанткой. Ее приветствовали как старую хорошую знакомую.

– Как вам у нас вчера понравилось? – спросила пани Ядзя, одновременно информируя о том, что сегодня предлагает кухня.

– Спасибо, понравилось.

– Я удивляюсь, что вы пришли к нам, а не в «Каролинку».

– Хотелось посмотреть, как в «Шлёнске» вечером.

– Вчера было спокойно. Может, благодаря вам. Люди видели, что в зале сотрудники милиции, и вели себя осторожно. Кроме того, стало немного спокойнее с тех пор, как убрали Адамяка.

– Вы его знали?

– Даже слишком хорошо знаю всю эту банду. Сколько раз ругалась тут с ними.

– Как вы думаете, кто его убил?

– Да тот же «алфавитный убийца».

– Не могу поверить, что это работа сумасшедшего.

– Может, он и не сумасшедший, – согласилась официантка. – А что касается Адамяка… Наверняка есть такие, кто желал ему смерти.

– Почему?

– Это был отъявленный хулиган. Но ему удивительно везло, поэтому он никогда долго не сидел.

– Насколько я знаю, на Адамяка не было ни одной серьезной жалобы. Как и на его дружков. Какие-то там мелкие скандалы и драки в пьяном виде.

– Но люди их боялись. И прежде всего девушки.

– Девушки?

– В таком маленьком городке девушке нелегко пожаловаться в милицию или прокурору. Сгорит со стыда навеки. Ничего не останется, кроме как уехать. Любой будет над ней насмехаться. Ни один парень на ней не только не женится, но и на улицу с ней не выйдет. Лучше стиснуть зубы и молчать.

– Вы считаете, что за Адамяком были и такие дела?

– За ним и его бандой. Они еще хвастались этим и смеялись над девушками – мол, какие глупые.

– Невероятно! Зачем им было рисковать? Ведь суд за это дает до двенадцати лет. От кого вы об этом узнали?

– Сама слышала. Здесь, в этой забегаловке. Вицек сидел за столиком, там, слева от буфета. Вместе с несколькими дружками. Прилично тогда выпили, и Адамяк хвастался, как они вчетвером обработали какую-то девушку из Ковалево. Затащили ее в лес у дороги и там сделали свое дело по очереди.

– Ковалево?

– Это деревня у шоссе в сторону Ополья. Каких-нибудь четыре километра от Забегово. Оттуда много людей приезжает на работу в город. Наверное, и та девушка так же приехала.

– Вы давно слышали этот разговор?

– Недели за две до того, как его убили.

– К нам не поступали заявления об изнасиловании.

– Я ведь сказала вам, что у нас ни одна не отважится идти в милицию, даже замужняя. А тем более такая, из деревни. Отец бы избил ее до потери сознания, если вообще не выгнал бы из дома.

– Как это? Разве девушка виновата в том, что ее изнасиловали?

– Тут каждый скажет: если бы сама не захотела, до этого бы не дошло.

– Ужасно!

– Может, в этих словах доля правды и есть. Тогда Адамяк хвастался, что они встретили девушку в городе, пошли с ней в «Звездочку», потом купили «фруктовки», выпили в парке, и девушка согласилась на то, чтобы они вчетвером проводили ее пешком в Ковалево. Через лес. Может, она догадывалась о том, что ее ожидает? Есть такие любительницы…

– Что вы говорите!

– Пани поручник, если работаешь в закусочной, то не только видишь, но и слышишь. Разное в жизни бывает, и люди разные, в том числе женщины. Я ведь не говорю, что так оно и было. Деваха глупая, могла и не отдавать себе отчета в том, чем грозит ей такая прогулка, вот и доигралась. Естественно, потом рта не раскрыла, и, если бы похабники не трепались, никто бы ничего не узнал. Но они должны были похвастаться, какие они герои.

– Хотелось бы поговорить с той девушкой.

– Я ничего о ней не знаю. Слышала только похвальбу Адамяка.

– А где можно что-нибудь узнать?

– Думаю, Вицек и его дружки везде разболтали об этом деле, так что сплетни наверняка дошли до Ковалево. Попробуйте узнать что-нибудь там.

Шливиньска не показала виду, как важна для нее эта информация. Причиной убийства Адамяка могла быть месть за изнасилование дочери, сестры или невесты. Становилось также понятно, почему дружки убитого постарались изменить свой образ жизни и больше не мозолить никому глаза.

Но была ли это та пресловутая нить, потянув за которую можно распутать весь клубок?

Поручник пани Шливиньска приняла решение проверить эту версию.


Стилет

<p>Стилет</p>

Несмотря на нехватку офицерских кадров, майор Зайончковский каждое утро собирал их на планерку, чтобы заслушать отчеты о проделанной работе и распределить задания на текущий день. Все отделы засучили рукава, каждый работал на полную мощность, делал все, что было необходимо.

Когда поручник Шливиньска поделилась с коллегами результатами своего расследования в «Шлёнске», даже комендант вынужден был признать, что девушка проявила себя великолепно. Но не преминул, однако, добавить:

– Мы не на Сицилии. В Польше нет традиций кровной мести. Кроме того, я не вижу причины, по которой мститель за поругание чести девушки выбрал именно Адамяка, а не Палюха, к примеру.

– Но Адамяк первым начал хвастаться, к тому же он был инициатором насилия. Могло также сыграть роль то обстоятельство, что его фамилия на «А», это обеспечивало убийце хороший камуфляж.

– Я не ставлю под сомнение заслугу нашей молодой коллеги в том, что следствие сдвинулось с места, но сомневаюсь, что новая версия приведет нас к поимке четырехкратного убийцы. Сомневаюсь также в мести со стороны родных или близких девушки. Скорее всего, преступление Адамяка и его банды побудило нашего маньяка к действию. А когда он расправился с Адамяком, тяга к убийству овладела им. Они все всегда объясняют такие дела непреодолимой силой, которая якобы приказывала им совершать новые убийства. – Майор упрямо возвращался к версии о сумасшедшем.

«До чего толстокожий, – размышляла Шливиньска, – ну прямо тупица». Но, конечно, не сказала ни слова.

– Тем не менее необходимо проверить информацию. – Капитан Полещук поспешил девушке на помощь.

– Верное замечание, – признал «старый». – И поэтому я предоставляю поручнику Шливиньской полную свободу действий. Что касается помощи, то, к сожалению, кроме патрульной милицейской машины, которая отвезет ее в Ковалево, мало что могу предложить. Она и сама знает, какая у нас ситуация.

– Благодарю, но машина мне не понадобится. Ковалево имеет хорошую автобусную связь с Забегово. Я хочу, чтобы мое появление там не вызвало сенсации.

– Понимаю, – согласился майор. – Я тоже считаю, что так будет лучше.

– Бась, я тебе рекомендую, – вмешался поручник Стефаньский, – найти Яна Копыта. Он солтыс[9] в Ковалево. Мудрый мужик. Великолепно знает свою территорию. Если нужно, сможет держать язык за зубами. На него можно рассчитывать, он не раз помогал нам в разных делах. Что касается самой деревни, то люди в ней живут самые разные. Как это часто бывает у нас в Силезии. Порядочно здесь крестьян-работяг, которые имеют небольшие наделы земли, но выезжают на работу в город. Много также крепких крупных хозяйств, потому что земля там хорошая. Сеют пшеницу, выращивают много сахарной свеклы по договорам. Некоторые разводят свиней. Богатое село, пожалуй, самое богатое во всей округе.

В тот же день Шливиньска поехала в Ковалево. В конце августа дни становятся короче, и девушка выбрала такой автобус, чтобы появиться в деревне, как только начнет смеркаться. Она заранее подробно выспросила у поручника Стефаньского, где находится дом солтыса и как к нему пройти от автобусной станции. Сейчас она сразу направилась к этому дому.

Ян Копыт только что вернулся с поля и заканчивал ужин. Девушка подождала на лавочке перед домом, а когда он освободился, попросила его поговорить с ней с глазу на глаз.

Весь двор свидетельствовал о зажиточности его хозяина. Большой кирпичный коровник, рядом только что построенный свинарник, обширный сеновал. Деревянный дом недавно был капитально отремонтирован. Насколько можно было видеть с улицы, в доме на первом этаже располагались кухня и три комнаты, на втором – еще два жилых помещения. Копыт провел девушку в одну из комнат, которая служила ему мастерской и канцелярией солтыса одновременно.

– По какому делу? – спросил он официальным тоном.

Шливиньска достала служебное удостоверение.

– Я из милиции. Из городской комендатуры в Забегово, – объяснила она.

Хозяин внимательно изучил документ.

– Правильно, – сказал он, – но вы, наверное, новенькая… Я знаю там всех вместе с комендантом, майором Зайончковским.

– Вы правы. Меня командировали неделю назад из Ченстоховы.

– Наверное, по делу «алфавитного убийцы», – догадался солтыс. – Интересно, сколько он еще человек прикончит, прежде чем его поймаете…

– Надеемся, что больше нисколько. – Шливиньска не хотела распространяться на эту тему.

– А к нам вы по какому делу?

– Может быть, вы слышали, пан Копыт, что одну девушку из вашей деревни изнасиловали несколько хулиганов, когда она возвращалась с работы домой.

– Да, есть такие сплетни. – Солтыс был осторожен.

– Я хотела что-нибудь узнать об этой девушке.

– Люди разное болтали, а девушка все отрицала. Я ничего не знаю. Мало ли что в деревне болтают.

– Поручник Стефаньский сказал мне, что с вами можно говорить откровенно и что за эти стены ничего не выйдет. Жаль, что вы мне не доверяете. Тут речь даже не об Адамяке. Мы хорошо знаем, что это был за тип. Но погибли и другие люди. Любой, даже самый незначительный факт по этому делу имеет огромное значение для следствия.

– Я понимаю, пани поручник. Но как же быть? Эта девушка и так хлебнула. Все в деревне над ней смеются. А сейчас, когда разговоры немного утихли, вы начнете таскать ее по судам…

– Вы же хорошо знаете, что дело об изнасиловании возбуждается лишь в том случае, если сама потерпевшая подаст заявление о преступлении. Раз она не заявила, то и дела быть не может. Я только хотела узнать имя и фамилию той девушки и поговорить с ней наедине. Без свидетелей. Жаль, что вы не хотите мне в этом помочь.

Мужчина почесал затылок:

– Потом будут говорить, что Копыт донес в милицию.

– Никто не скажет, потому что никто ничего не узнает. Даже о том, что я была в Ковалево и разговаривала с местным солтысом. Все останется в тайне. А каждый гражданин обязан помогать милиции в раскрытии убийства, тем более что сейчас речь идет о четырех убийствах.

– Я понимаю…

– Даю вам слово, что мне самой, как и вам, нужна полная тайна.

– Я правда мало знаю. Однажды вся деревня начала болтать, что Ганну Низёлек, когда она пешком возвращалась из Забегово, четыре парня обработали в лесу у дороги. Вроде она была такая пьяная, что ели ноги доволокла до дома. Девка все отрицала, но сплетня разрасталась, добавлялось много разных подробностей. Старый Низёлек, когда узнал об этом, так отлупцевал доченьку, что она четыре дня двигаться не могла. Предупредил, что, если она еще раз появится в Забегово, он ее убьет.

– Разве она виновата?

– Пани поручник, – Копыт разделял мнение всей деревни, – недаром существует поговорка: если сучка не захочет, кобель не вскочит. Когда она шла в лес с парнями, она что, ничего не понимала?

– Она не шла в лес. Ее туда затащили силой.

– Не знаю, сама она пошла или нет, но чего ради она вечером шляется с такими хулиганами? Уже за одно это Низёлек правильно отделал ее. А Витек Гробельный добавил.

– Кто это – Гробельный?

– Местный парень. Хотел на ней жениться.

– Жених?

– Гулял с ней, но и она, и ее родичи носом крутили. Известно, Низёлек один из самых богатых хозяев во всей деревне, а у старого Гробельного только три гектара, но зато пять ртов в доме. Не по вкусу Низёлеку такой зять. Но ничего лучше под рукой не было, поэтому его не гнали, хотя о свадьбе и не говорили.

– Теперь этот Витек наверняка передумал?

– А чего ему передумывать? У Низёлека двенадцать гектаров, земля как масло. Двое сыновей уехали из деревни. Им, видите ли, навозом очень воняло. Один работает шахтером в Бытоме, второй на металлургическом заводе в Баилдоне. Ни один сюда уже не вернется, и Гробельный вместе с девкой захапает все хозяйство.

– Девушка ведь тоже работала не здесь, а в Забегово.

– Да. Сейчас у молодых все в головах перевернулось. Ищут легкий хлеб в городах, а в деревне некому работать. Старый Низёлек, может, в душе даже доволен случившимся с дочкой, так как теперь ее работа в городе закончилась. Гробельный тоже должен иметь от этого выгоду, потому что Низёлеку теперь труднее воротить нос и ждать принца из сказки. Слышал, что на осень назначено объявление о помолвке с амвона, а свадьба будет на Рождество.

– А девушка как к этому относится?

– А разве у нее есть какой-нибудь выбор? Тут над ней и впредь будут смеяться. Другое дело, когда объявят помолвку или сыграют свадьбу… Тогда уж никто не отважится задевать Низёлка или Гробельного. Рот не откроют. А потом люди забудут. Если бы она уехала в город, сплетни бы и туда дошли. Да она и не такая красавица, чтобы перебирать женихов. Витек же парень что надо. Статный, хозяйственный, против него ничего не могу сказать.

– Итак, пан солтыс, по вашему мнению, все в порядке? – Барбара не могла примириться с этой своеобразной философией.

– Да, выходит, что в порядке. Конечно, девушка много пережила, но нужно быть осторожней.

– Вы не допускаете, что Низёлек или Гробельный разделались с этим Адамяком? Ведь он был главным исполнителем преступления.

– Он сам этим хвастался. Нашим ребятам, работающим в Забегово.

– Адамяка знали в вашей деревне?

– Он тут родился. Его мать из семьи Паческих, дочка старого Паческого, который умер пять или шесть лет назад. Она жила с мужем и детьми у своего отца. Пожалуй, где-то лет десять назад начала торговать зеленью, переехала в город, потому что так ей было выгодней, а Паческий поссорился с зятем и грозился выгнать их всех из дома…

– Я хотела бы поговорить с Ганной. Но так, чтобы об этом никто не знал.

– Это можно устроить. Пошлю кого-нибудь к Низёлеку, передам, чтобы он немедленно принес анкету по вопросу контрактации. Это такая бумага для статистики. Он давно уже должен ее вернуть. Скажу, что приехал инструктор из повята и собирает эти бумажки.

– Но я не хочу говорить с Низёлеком.

– Не беспокойтесь, – усмехнулся солтыс. – Я ведь его знаю. Он не двинется с места. Устал, вкалывал целый день, а еще полно работы по хозяйству. Он ни за что не выйдет из хаты и пришлет с этим вопросником дочку.

Сейчас выйду на улицу и поймаю кого-нибудь, кто идет в ту сторону.

Ян Копыт быстро вернулся и объявил, что Низёлека известили. Барбара Шливиньска на всякий случай решила сыграть роль повятового инспектора, если бы сам хозяин пришел к солтысу. Однако не прошло и четверти часа, как в дверях появилась молодая девушка. Она не была красивой. Низкая, коренастая, крепкого сложения. Круглое лицо, немного вздернутый нос, темно-русые волосы, гладко зачесанные вверх.

– Действительно, – подумала Барбара, – у нее не может быть особого выбора. Но на что соблазнились эти парни?

– Добрый вечер. Тятенька просил вам отдать. – Ганна держала в руке листок бумаги.

– Спасибо, пани Ганя. Вот тут наш инспектор хотел с вами поговорить. – Солтыс вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

– Со мной? – удивилась девушка. – По какому делу?

– Я офицер милиции. – Шливиньска вторично использовала свое служебное удостоверение. – Прошу вас, садитесь.

Низёлкова сначала побледнела, а через минуту ее смуглое лицо покрылось темным румянцем.

– Вы, наверное, догадываетесь, о чем я буду с вами говорить?

– Оставьте меня наконец в покое. Я ничего не знаю. Это все глупые сплетни. – Ганна чуть не плакала.

– Прошу вас, успокойтесь, – мягко произнесла Барбара. – Я хорошо знаю, что это, к сожалению, не сплетни. Но сюда я приехала не для того, чтобы вести следствие по вашему делу. Вы сами наверняка знаете, что без вашего заявления возбудить уголовное дело против насильников невозможно. Меня интересует другое. Я хотела бы поговорить с вами не как милиционер, а как женщина с женщиной, точнее, как старшая подруга. Адамяк убит.

– Хорошо, что этого хулигана прикончили, причем его собственным ножом. Мне его пожалеть?

– Вы знали его раньше?

– Он же из нашей деревни. Я в школу с ним ходила, в один класс.

– Я веду следствие по делу об убийстве Адамяка и еще троих человек. Каждый, даже самый мелкий факт может иметь значение.

– Я его не убивала.

– Я в этом абсолютно уверена. Но откуда вы знаете, что его убили собственным ножом?

– Ну… – девушка запнулась.

– Ясно, – улыбнулась Шливиньска, – тем ножом он вам грозил тогда, в лесу.

Низёлкова молчала.

– Можете мне доверять, хотя бы немного. Неужели вы не понимаете, что об изнасиловании в милиции известно? Напрашивается логический вывод: Адамяка убили в связи с этим преступлением. Кто – я не знаю. Может быть, ваш отец, может, Витольд Гробельный отомстил за ваше бесчестие.

– Ни тятенька, ни Витек его не убивали. Они были в Ковалево. Весь день.

– Лучше, если все это выяснится без шума, без сенсации, чтобы не ворошить неприятные для вас воспоминания. Ведь так?

– Так, – согласилась девушка.

– Вы видели нож?

– Адамяк показывал его.

– В лесу?

– Нет. Когда мы пили вино в парке. Хвалился, что купил у немца из ФРГ, за две сотни.

– Что из себя представлял этот нож?

– Ну такой… Как нажмешь кнопку, из ручки выскакивает длинное тонкое лезвие.

– У других не было похожего?

– Нет. Палюх хотел купить нож у Вицека. Обещал дать за него «грязнуху».[10]

– Договорились?

– Нет. Адамяк не хотел продавать.

– Вы только тогда видели тот нож?

– Нет, – девушка покраснела. – Потом, в лесу. Адамяк грозил, что полоснет меня по лицу лезвием, если быстро не соглашусь…

– Так, понятно. Но прошу вас, пани Ганна, объясните мне, как получилось, что вы решились пойти с теми четырьмя парнями вечером через лес?

– С одним бы не пошла. Побоялась бы. Но их было четверо, тем более я всех хорошо знала. С одним из них как-то вместе работала. А с Вицеком бегала в школу. Теперь понимаю, что была дура.

– Адамяка убили 25 июня. Откуда вы знаете, что отец и Гробельный находились тогда в Ковалево? Трудно вспомнить, что делалось неделю назад, а прошло два месяца.

– Я узнала о смерти Адамяка на следующий день, это была среда, 26 июня. И сразу подумала, не тятенька ли с ним разделался. Но я помню, что накануне, во вторник, мы целый день перебирали и пропалывали свеклу – тятенька, Витек, я и две соседки, нанятые для этой работы. А когда стемнело, к нам пришел Ян Копыт и вместе с нашими мужчинами полночи ремонтировал трактор. Солтыс наверняка об этом также помнит.

Барбара Шливиньска поблагодарила Ганну за информацию и снова предупредила ее, что об их разговоре никто не должен знать. Ян Копыт подтвердил алиби обоих мужчин. Они действительно работали на свекле, а потом вместе с ним – а он считался лучшим деревенским механиком – до полуночи ремонтировали сломанный трактор Низёлека.

Милиция произвела обыск в домах всех членов банды Адамяка. Искали недолго. В кармане куртки Тадеуша Янушевского нашли нож, по виду похожий на тот, который описала Ганна Низёлек. Янушевского поместили в милицейскую КПЗ. Нож отослали в Катовице на экспертизу. В выемке ножа были обнаружены следы человеческой крови, группа которой соответствовала группе крови Винцента Адамяка.

Вооруженная данными экспертизы, Барбара Шливиньска начала официальный допрос задержанного. Записав данные о личности Янушевского, поручник показала ему нож.

– Это ваш?

– Мой. А что, уже нож нельзя иметь?

– Вы сами хорошо знаете, что без разрешения нельзя иметь огнестрельное оружие. О кастете или стилете (а этот нож можно назвать стилетом) вообще речи нет, так как на них разрешение не выдается.

– Впервые слышу.

– Допустим. Откуда он у вас?

– Купил.

– У кого?

– Я не спрашивал фамилию. Дал две сотни, нож мне понравился. А что, нельзя? – повторил задержанный.

– Такое оружие покупать нельзя.

– Я уже сказал вам, что не знал об этом.

– Нож будет конфискован.

– Жаль. Куплю другой. И чтобы сказать мне об этом, вы два дня держите меня в арестантской?

– Нет. Не поэтому. Мне действительно есть что сказать вам.

– А я ничем не интересуюсь. – Янушевский все больше наглел.

– Тем не менее я скажу. В ваших показаниях нет ни слова правды.

Молодой хулиган рассмеялся.

– Нож, – продолжала Шливиньска, – принадлежал Адамяку.

– Именно у него я и купил, за две сотни.

– Вечером 25 июня, в кустах у Стружанки?

– Что такое?

Шливиньска открыла стол и вынула экспертное заключение.

– На ноже обнаружена кровь Адамяка. Форма и размер ножа соответствуют ране в груди убитого. Адамяк был убит этим ножом.

Только теперь Янушевский понял, что шутки кончились и нужно спасать собственную шкуру.

– Так я вам, пани поручник, все расскажу. Как на святой исповеди.

– Слушаю.

– В Забегово в начале июня находились молодые немцы из Западного Берлина. Адамяк, который немного понимал по-немецки, крутился возле них. У них были такие ножи. Вицек хвалился, что купил один за две сотни, но скорее всего, украл. Мы все завидовали ему. Палюх даже предлагал ему за нож пять сотен, но Адамяк не согласился.

– А как этот нож оказался у вас?

– Я честно говорю, пани поручник. Когда Вицека кокнули и когда менты, извините, милиционеры, пришли к его матери, я вместе с другими рванул на речку. Но там уже была патрульная машина и близко нас не пустили. Только ноги Вицека я увидел издалека. Когда возвращался домой, смотрю – на лугу что-то блестит. Подхожу ближе. Нож, тот самый, Адамяка. Теперь он ему уже не был нужен. Ну, я и взял его себе. Каждый бы так поступил, разве нет?

– Следы крови вашего приятеля на ноже вас не смутили?

– Никакой крови я не видел.

– Странно. Экспертиза через столько недель обнаружила, а вы тогда ничего не заметили.

– Я Адамяка не убивал. Да и зачем? Во вторник мы пили с ним пиво. В том ларьке у железнодорожного вокзала. Потом он исчез, так как деньжата у него кончились, а никто не хотел одолжить. Я остался. Пан Формаковский, который продает пиво, наверняка меня помнит.

Это действительно было так. Показания владельца пивного ларька имелись в деле. Тем не менее Шливиньска спросила:

– А что было потом? Адамяка убили вечером.

– Потом меня немного разобрало. Я сел на лавку у вокзала и заснул. Разбудил меня сержант Бытонь и приказал уходить домой. Но меня ноги не хотели нести. А как раз в это время на вокзале была патрульная машина, ну, меня и увезли.

– В КПЗ?

– Нет. Сержант из патрульной машины сказал, что не стоит такими, как я, марать порядочную КПЗ, и высадили около моего дома. Им все равно было по пути. Это видели люди, которые живут в кирпичном доме и могут подтвердить. Мать дала мне раза два по морде за то, что я пропил недельную зарплату.

Янушевского снова отправили в КПЗ, а Шливиньска проверила алиби хулигана. Оба милиционера – Бытонь, несший службу на вокзале, и капрал Вонсиковский, обслуживавший патрульную машину, – подтвердили его показания.

После совещания с майором Зайончковским и городским прокурором Шливиньска пришла к выводу, что нет оснований обвинять Янушевского в совершении убийства. Правда, на другие дни, когда были совершены следующие убийства, Тадеуш не мог представить стопроцентного алиби, но не оставалось сомнений в том, что убийства совершил один человек. Решено было освободить задержанного.

Майор Зайончковский язвительно заметил:

– Я говорил, что все так и кончится. Остались с носом.

– Очевидно, – защищалась Барбара Шливиньска, – Адамяк не был той главной фигурой, которая требовалась убийце. Нужно искать дальше.

– Кто на очереди? – рассмеялся поручник Стефаньский.

– Адам Делькот. Этот след самый свежий. Может, еще полностью не остыл.


Сапожник видит все

<p>Сапожник видит все</p>

Раздумывая о том, кто в городе мог бы дать информацию о людях, убитых таинственным преступником, поручник Барбара Шливиньска с самого начала принимала во внимание такие профессии, как официант в популярном ресторане, продавцы и заведующие магазинами, почтальоны, «старушки в окошках», каждая из которых, безусловно, много знала о соседях. Нужно было только найти информаторов и развязать им языки.

Не могла пани поручник обойти своим вниманием и ремесленников. Особенно сапожников, которых посещают чаще, чем, например, портных. Все больше мужчин и женщин покупают готовое платье, но обувь ремонтируют все.

Проще всего было завязать контакт с Юзефом Кунертом, чья мастерская располагалась напротив комендатуры. Достаточно было подойти к окну, чтобы увидеть мастера, сидящего на низкой скамеечке с каким-нибудь башмаком в руке. Клиентура у Кунерта была весьма многочисленной. К ней принадлежали буквально все сотрудники милиции. Ничего удивительного – ремесленник чинил обувь быстро и качественно.

Барбара знала, что этот уже пожилой, шестидесятилетний человек одинок. За мастерской имелась маленькая комнатушка, где Кунерт ел и спал.

Он приехал в Забегово около двух лет назад. Ему удалось достать помещение под мастерскую в хорошем месте, где раньше был продовольственный магазинчик. Своим трудом он быстро добился признания. Это был человек тихий и спокойный. Никто никогда не видел его пьяным. В работе Кунерту помогал молодой парень, которого опытный мастер обучал своей профессии.

Женщине легко найти повод для посещения сапожной мастерской. То туфельки жмут, то ремешок давит, то требуются набойки. Ничего удивительного, что уже скоро Юзеф Кунерт приветствовал Барбару как старую знакомую.

– Вы, наверное, знаете всех людей в городе? – спросила она сапожника, зайдя к нему однажды отремонтировать каблук.

– Ну, всех не всех, но многих знаю. Известно, сапожник сидит, а люди к нему ходят. С каждым всегда перебросишься словом.

– Наверное, и тех, убитых, знали? – Шливиньска решилась приступить к опросу. – Вам ведь известно, что я веду это дело?

– Конечно, – засмеялся Кунерт. – В Забегово нет человека, который не слышал бы об этом и не знал, что вас специально прислали из Ченстоховы, так как наши спецы завалили дело. Остается только ждать, когда этот ненормальный убьет следующего человека.

– В Забегово ничего нельзя скрыть. Тем более меня удивляет, что мы ничего не можем сделать с этим убийцей. Я тоже не могу похвалиться, что у меня дело пошло лучше, чем у моих предшественников.

– Типа, который убивал женщин в Катовице и округе, ловили, наверное, лет шесть. Я читал в газетах, что он совершил двадцать нападений. Но в конце концов все же поймали. Думаю, и вам когда-нибудь повезет.

– Да, но важно найти его как можно скорее.

– Конечно, – согласился сапожник, – прежде чем он прикончит столько, сколько тот, из Катовице.

– Но вы не ответили на мой вопрос. Знали ли вы убитых?

– Адамяка каждый здесь знал как облупленного. Я по кабакам не хожу, пиво у ларьков не пью, поэтому лично с Вицеком не встречался. Но слышал достаточно как о нем, так и о его «коллегах».

– Кто мог его убить?

– Я не раз об этом думал. Как, кстати, и каждый в нашем городе. Полагаю, этот сумасшедший не такой уж сумасшедший. Первым прикончил самого известного в городе хулигана. Другие сразу испугались и притихли. Адамяк и так рано или поздно сгнил бы в тюрьме или болтался на виселице. Его давно уже следовало посадить, но ему везло, он ни разу не нарвался на храбрую девушку, которая не испугалась бы глупой болтовни. Не за что его жалеть, пани поручник. Весь город вздохнул с облегчением.

– В том, что вы говорите, есть немного резонного. Согласна, Адамяк не был светлой личностью. Однако вершить суд и определять наказание – это все-таки компетенция государства, только оно имеет право наказывать за преступления. Хорошо бы мы выглядели, если бы каждый сам определял другому меру наказания.

– Конечно, это так, – признал сапожник, – но государство наказывает не всегда скоро. Возьмем, например, этого Адамяка. Сколько пьянок, сколько драк! Сколько девушек он изнасиловал вместе со своей бандой! Или об этом не знают в нашем городе? И что? Ходил мерзавец на свободе. Жил бы так и дальше, если бы не тот, кто сунул ему нож под лопатку.

– На Адамяка никто не подавал жалоб.

– Конечно, не подавали. Тот, кого избили, боялся идти в милицию, потому что в следующий раз живым бы не вырвался. Сжимал зубы и молчал. А девушки не хотели срамиться. Когда милиция прихватывала хулигана на каком-нибудь скандале, то потом на административной коллегии он получал тысячу или две штрафа и смеялся сотрудникам милиции прямо в глаза.

– Прокурор был бессилен. Даже если до него доходили какие-то слухи о насилии, но девушка не хотела подавать заявление, он не мог возбудить следствие.

– И вы считаете это справедливым?

– Не я составляла уголовный кодекс. Это делали люди более умные, чем мы. Очевидно полагали, что так и должно быть. Кодекс преследует цель не охраны насильника, а охраны женщины. Ей оставлено право принимать решение, оглашать ли о своем несчастье или сохранить его в тайне. Если бы насилие не влекло за собой всего остального… Вы ведь знаете, каковы люди и как они на такие вещи реагируют.

– Все это, возможно, и правильно, в теории. Но вы сами видите, каково оно все на практике в маленьком городе.

– Кроме Адамяка погибли еще три человека. Уважаемые люди, которые никому ничего плохого не сделали. Вы их знали? – Шливиньска хотела прекратить дискуссию.

– Сумасшедшему так понравилось убивать, что он уже не может остановиться. Разве угадаешь, что ему опять взбредет в голову? А тех убитых я не знал. Червономейский жил на другом конце города. Сюда к сапожнику ему ходить было далековато. К тому же он был садовод, а садовод, даже самый богатый, это плохой клиент.

– Почему?

– Садоводы мало ходят в обычной обуви. Все больше в кожаных сапогах. Так выгоднее. К тому же в теплицах и в садах много работы с водой. В сапогах легче. Огороднику двух пар кожаных сапог хватает на полжизни. К тому же такой богач мог и не подбивать себе подметки, а при необходимости покупать новую обувь.

Мастер попал в точку. Шливиньска вспомнила фотографию, сделанную милицейским фотографом сразу после обнаружения убийства. На ногах убитого были высокие черные новые сапоги.

– Ту пенсионерку, Марию Боженцку, я никогда в жизни не видел, – продолжал Кунерт. – Я не тот человек, который пользуется услугами подобных теток. Если мне нужно выпить бутылку пива или рюмку водки, я могу сделать это днем в государственном магазине. Кстати, мое здоровье не позволяет мне пить.

– Вы не похожи на больного.

– Я хорошо знаю, что долго не протяну. Врач сказал – у меня что-то не в порядке с внутренностями. Дает различные капли и порошки, но ничего не помогает. Хоть он и отрицает, но я думаю, это рак.

– Что вы говорите! Откуда сразу рак? Мало ли какие бывают у людей непорядки с желудком!

– Пани поручник, я о себе знаю. Каждому рано или поздно суждено умереть, и я не жалуюсь. Я одинок, свое прожил. Не на что жаловаться, нет причин и цепляться за жизнь. А Делькота немного знал. Раза два он приносил мне обувь в ремонт. Однажды зашел в мастерскую. Как раз никого не было, и Казик, это мой ученик, куда-то ушел. Делькот спросил меня, не куплю ли я кожу.

– Какую кожу? С нелегального кожевенного завода?

– Нет. Он мне предлагал очень хорошее шевро. Показывал пробу. Высокое качество. Скорее всего, кожа импортная. Хотел продать сразу всю партию.

– И большая она была?

– Больше чем на сто тысяч злотых. Дешево продавал. По количеству и цене я понял, что товар это краденый. Естественно, я не купил. Отговорился, что у меня нет денег и шевро мне не нужно, потому что я не шью новую обувь, а только ремонтирую ношеную. Он, кстати, сказал, что у него есть оптовый покупатель, но не в Забегово, а ему хотелось продать здесь, в городе.

– Откуда у Делькота могла быть кожа? Сапожник усмехнулся.

– Пани поручник, мало ли всякого добра проходит в вагонах через станцию Забегово? Кто, как не составители поездов, могут знать, что в этих вагонах?

– Но ведь они закрыты и опломбированы.

– Большое дело – вытащить проволоку из пломбы и потом опять ее всунуть. Немного разогреть свинец, и никто не узнает, что пломба нарушена.

– В Забегово в последнее время не было жалоб на кражи из железнодорожных вагонов.

– Я не говорю, что они брали товар из вагонов, предназначенных для нашего города. Если он взял шевро, например, из вагона, идущего из Чехословакии в Шецин или наоборот, то кражу обнаружат как раз в Щецине или в Праге. Я ни в коем разе не обвиняю этого человека, – предостерег Кунерт. – Не знаю, откуда у него была кожа. Знаю только, что он хотел мне продать большую партию шевро, и это был превосходный товар. Он не говорил, откуда товар, я тоже его не спрашивал. Разговор был коротким. Я ответил, что кожу не куплю, и Делькот ушел. Больше он в моей мастерской не показывался.

– Можно с уверенностью на девяносто процентов сказать, что тот товар был краденым. Почему вы не сообщили об этом в милицию или кому-нибудь из наших людей?

– Пани поручник, этот железнодорожник был не дурак. Наверняка не первый раз занимался такими делами. Даже если бы я сообщил, у него бы ничего не нашли. Он был слишком умен, чтобы сомнительный товар держать у себя дома. Если бы ему предъявили обвинение, он или рассмеялся бы в глаза, потому что разговаривали мы без свидетелей, или превратил бы все в шутку – мол, показал мне кусочек кожи, чтобы меня испытать. Что вы могли ему сделать? Задержать на сорок восемь часов и затем отпустить. А вся округа узнала бы, что Юзеф Кунерт доносчик и состоит в услужении у комендатуры. Теперь, когда этого человека уже нет в живых, ему ничто не повредит и не поможет. Вы спросили о нем, и я сказал что знал. Как видите, немного.

– Однако я очень вам благодарна. Это может мне пригодиться.

– Рад, что помог нашей милиции. Ведь в городе нет человека, который может дышать спокойно, пока вы не поймаете этого убийцу. Даже я, старый и больной, предпочел бы умереть на своей кровати, чем быть застреленным в тот момент, когда я сижу на скамейке и вбиваю гвозди в каблук.

– В случае необходимости, – спросила Шливиньска, – вы подтвердили бы свои слова на официальном допросе?

Сапожник смутился.

– Я хотел бы, пани поручник, чтобы это осталось между нами. Разговаривали мы по-дружески, и по доброте сердца я старался помочь. Зачем мне, старому человеку, толкаться по судам? Ну ладно, нужно так нужно. Власть необходимо уважать. Но мне хотелось бы избежать этого. Забегово действительно маленький городок.

Сотрудник милиции хорошо понимала возражения мастера. Она пообещала, что будет считать эту информацию полученной из конфиденциального источника. Надеялась, что майор Зайончковский согласится с ней. И сердечно поблагодарила сапожника за оказанные ей доверие и помощь.

Майор Станислав Зайончковский и подчиненные ему офицеры милиции очень заинтересовались результатами разговора Барбары с Кунертом. Дело было для них новым. Шливиньска, работая в Ченстохове, также не сталкивалась с кражами на железной дороге. Они были настоящим бедствием, хорошо известным воеводской комендатуре милиции в Катовице. Железная дорога платила высокие штрафы за кражи товаров. Чаще всего обворовывали поезда, трасса которых проходила с юга на север. Кражи обнаруживались только на месте, при разгрузке вагонов. Замки и пломбы не были нарушены. Пропадали исключительно дорогостоящие товары, такие, как кожа, шерсть, шелк…

Милиция и железнодорожная охрана не раз устраивали засады на воров на крупных перегрузочных станциях, таких, как Тарновске-Гуры, Бытом или Забже. В других воеводствах тоже охотились на дерзких взломщиков. Впрочем, без особого успеха. Бывало, что преступников захватывали на месте преступления, однако попадались лишь группки, а хорошо организованная шайка оставалась неуловимой.

До сих пор никто не подозревал, что воры действуют также в Забегово. Станция считалась безупречной. Открытие Шливиньской позволяло по-новому увидеть это дело. Вот почему майор моментально связался с Катовице.

На этот раз реакция «верха» была мгновенной. В воеводской комендатуре прекрасно понимали, что слабые силы милиции в Забегово не в состоянии расследовать всю аферу. Были мобилизованы все резервы, какие имелись в воеводстве, позаимствованы кадры и в других воеводствах.

Через несколько дней после разговора Барбары Шливиньской с Юзефом Кунертом началась широкомасштабная акция. Были проведены массовые обыски у персонала, работавшего на всех товарных станциях от Катовице и Ополе до Забегово, причем последней уделялось особое внимание. Во все квартиры милиция вошла одновременно, чтобы никто не успел предупредить заинтересованных лиц. Результаты обыска оказались не очень впечатляющими, но неудавшейся эту акцию назвать было нельзя. Краденых товаров не обнаружили, но у некоторых железнодорожников изъяли связки ключей, которыми закрываются замки на железнодорожных вагонах, а также немного пломб и проволоки. У многих железнодорожников были обнаружены крупные суммы в злотых и иностранной валюте, значительно превышающие те суммы, которые железнодорожники могли заработать законным способом.

Обыск по месту жительства Адама Делькота подтвердил, что и он перед смертью играл преступную роль. Дом Делькота оказался абсолютно «чистым», но милицию заинтересовали ульи в маленьком садике. Ульи – любимый тайник самых разных преступников, об этом знают даже начинающие сотрудники милиции. Осмотр выявил пломбировочное приспособление. Поэтому неудивительно, что пломбы в опломбированных вагонах оказывались ненарушенными.

Воеводские власти остались очень довольны полученными результатами. Несколько человек было задержано. Не приходилось сомневаться в том, что по мере дальнейшего расследования солидарность банды исчезнет и каждый начнет спасать собственную шкуру, пытаясь свалить всю вину на других. Наконец у милиции забрезжила реальная возможность ликвидировать шайку.

Для комендатуры в Забегово не поскупились на похвалу за оперативность. Следует отдать должное майору Зайончковскому – он не скрывал и не преуменьшал заслуг пани поручника из Ченстоховы. В первый раз майор Станислав Зайончковский признал, что «баба», которую ему «повесили на шею», оказалась ценным кадром и получила результаты, которым мог позавидовать не один более старший и гораздо более ориентирующийся на данной местности сотрудник милиции. И все же похвала распространялась не на нее одну, а на всю комендатуру во главе с шефом. Но, выражая благодарность, власти не замедлили сделать и замечание. Ликвидация шайки железнодорожных воров – это успех. Жаль, что подобным успехом комендатура в Забегово не может похвалиться относительно еще более важного дела – о таинственных убийствах. Безусловно, при расследовании именно этого дела было раскрыто другое преступление, но данный факт отнюдь не должен удовлетворить городскую милицию.

Коллеги искренне поздравляли Барбару Шливиньску. Даже майор Зайончковский поспешил со словами признания.

– Скажите нам сейчас, – задал он вопрос, – кто сообщил вам об Адаме Делькоте и его преступной роли? Этому человеку полагается высокое вознаграждение. Уверен, что главный комендант гражданской милиции сочтет необходимым наградить вашего информатора. И железная дорога, которая платит большие деньги за ущерб, не поскупится для того, кто избавил ее от хлопот.

Шливиньска растерялась. Она не знала, как выпутаться из этой ситуации, чтобы не задеть самолюбие начальника, раздражительность которого была известна всем.

– Сведения строго конфиденциальны, – объяснила она. – Мне дал их один житель Забегово, но взял с меня слово, что я никому не сообщу источник этих сведений.

– Но мы в своем кругу, – заметил подпоручник Жешотко.

– Однако я бы все же не хотела…

– Бася права, – поддержал коллегу капитан Зигмунт Полещук. – Если дала слово, должна держать его. Меня самого разбирает любопытство, но я должен подавить его в себе. Правда, шеф?

– Несомненно, – без энтузиазма отозвался комендант. – Но я преследовал цель не удовлетворить свое любопытство, а наградить этого человека.

– Прекрасно понимаю намерения пана коменданта. – Барбара была настроена примирительно. – Я сама поговорю с тем человеком. Объясню ему, что у него есть шанс получить большое вознаграждение, а может быть, и знак отличия. Это небогатый человек, и деньги ему совсем не помешают. Пусть он сам решит.

– Это будет лучше всего, – согласился майор.

– У меня есть новая идея, – подал голос поручник Анджей Стефаньский, – относительно нашего «алфавитного убийцы».

– Валяй, – подбодрил Полещук.

– Две его жертвы, как мы уже знаем, это серьезные преступники. У одного на совести изнасилования. Второй – член шайки, обворовывавшей поезда. При таком раскладе личность убийцы вырисовывается в новом свете.

Это самозваный судья, выносящий кровавые приговоры. В интересном свете смотрятся теперь и две другие жертвы, также не слишком непогрешимые.

Шливиньска с триумфом улыбнулась:

– Моя идея о том, что убийцу можно найти только путем досконального изучения образа жизни и личности его жертв, подтверждается на практике. Безусловно, в словах Анджея есть доля правды. Этот человек убивал людей, которые в его понимании заслуживали смерти. Тем не менее он совершил четыре убийства с целью добраться до одного, самого важного для него человека.

– Но кто этот человек? Адамяк или Делькот?

– Сомневаюсь, что Адамяк, хотя не могу этого исключить. Но ясно, что убийство Адамяка не было местью за изнасилование девушки из Ковалево. Правда, другие его жертвы мне неизвестны. У них мог быть мститель.

– А Делькот?

– На этот вопрос мы сможем ответить, когда узнаем всю механику краж на железной дороге и выясним, какую роль он там играл. Естественно, убийство это могло быть сведением кровавых счетов внутри шайки, хотя думаю, что тогда проще было бы обставить смерть Делькота как несчастный случай на рельсах.

– Это наверняка безумец, который, как правильно говорит Стефаньский, присвоил себе право выносить приговоры, но имеет манию убивать в алфавитном порядке. – Зайончковский еще раз встал на защиту своей любимой гипотезы, хотя под влиянием фактов несколько ее модифицировал.

– Каждый убийца безумец. – Барбара не хотела спорить с комендантом.

– Ну и что дальше?

– Будем искать. Займусь теперь той несчастной пенсионеркой. Она больше всего не вписывается в версию Анджея.

– Только очень прошу тебя, Бася, будь осторожна, – предостерег капитан Полещук. – Теперь ты перестала быть никому не известной, чужой в Забегово. Все уже знают, что именно ты способствовала последним, таким многочисленным арестам. Не является также тайной, что главное задание нашего поручника в «мини» – разоблачить четырехкратного убийцу. Если до сих пор он мог игнорировать тебя, то теперь сознает, что ты упорно наступаешь ему на пятки и подходишь все ближе к его разоблачению. Шутки кончились.

– Не беспокойтесь обо мне. Ничего со мной не случится.

– Не храбрись. Таких героев полно на любом кладбище.

– Капитан прав. Прошу вас соблюдать максимальную осторожность. Без оружия не ходить.

Барбару удивила реакция майора. Она прекрасно знала, что этот человек с первой минуты ее появления в Забегово относился к ней скорее неодобрительно. Откуда вдруг такая забота?

На следующий день девушка с туфельками в руках вошла в мастерскую сапожника. Перед этим она, посмотрев в окно, убедилась, что у мастера никого нет. Кунерт приветствовал ее дружеской улыбкой и поздравил с большим успехом.

– Вы хорошо знаете, что это не мой успех, а ваш. Без вашей информации я бы ничего не сделала. Кстати, это не я проводила акцию, а воеводская комендатура. Они взяли адреса всех подозреваемых и сделали обыски.

– Но вам удалось все сопоставить, добраться куда надо и в конечном счете найти и прихлопнуть тех прохвостов.

– Пан Кунерт, это прежде всего ваша заслуга, и именно о ней я пришла поговорить с вами.

– Ну что я? – защищался сапожник. – Я лишь выполнил свой долг. Вы сами говорили, что граждане должны помогать милиции в борьбе со злом.

– Поэтому я и хотела поблагодарить вас за ценную информацию. Благодаря ей ликвидирована шайка, совершавшая миллионные кражи. Вам полагается высокое вознаграждение. От милиции и от Польских государственных железных дорог.

– Боже упаси! – замахал руками Кунерт. – Я это делал не за деньги, а только ради вас. Вы такая милая, молодая, симпатичная. Всегда у вас есть для старика доброе слово или приятная улыбка. Зачем мне деньги? Два обеда я все равно не съем, а на один пока что сам зарабатываю. Родственников у меня нет, все погибли в варшавском восстании или во время оккупации. Моя свечка тоже скоро погаснет.

– Кроме вознаграждения вы могли бы получить какую-нибудь государственную награду. Например, Крест «За заслуги».

– Пани поручник, кому бы его я показывал? Я спокойный скромный человек, таким и умру. Я ведь уже просил вас, чтобы наш разговор остался в тайне.

– Я слово держу. Никто о нашем разговоре не знает. Даже майор Зайончковский.

– Очень прошу, чтобы и впредь никто ничего не знал. Пусть это навсегда останется между нами.

Несмотря на долгие и горячие уговоры Шливиньской, старый сапожник не переменил своего мнения. Поручнику не оставалось ничего другого, как опять пообещать Кунерту хранить тайну.

А тем временем воеводская комендатура в Катовице энергично вела следствие по делу о кражах на железной дороге. Старое правило, в соответствии с которым перед лицом опасности солидарность преступников исчезает, подтвердилось еще раз. Каждый из подозреваемых, допрашиваемый прокурором, «кололся» через короткое время, стараясь как можно больше снизить свою роль в преступной организации. Ничего удивительного, что папка с делом разбухала день ото дня и число задержанных все росло.

Шайка действительно была отлично организована. Ею руководили несколько преступников из Катовице. Эти люди (разумеется, остававшиеся вне всяких подозрений) принимали деньги за краденый товар и делили их среди членов банды, в которой у каждого было свое, точно определенное место. Те, кто имели доступ к накладным и знали содержимое вагонов, сообщали железнодорожникам, работавшим на путях, номера вагонов с достойным внимания грузом. Железнодорожники ставили на вагонах незаметные, только посвященным понятные метки. Поезд шел до следующей станции. Там кто-то считывал эти метки, подогнанными ключами открывал замки и срывал пломбы. На другой станции кто-то под покровом ночи выгружал ценный груз и прятал его в заранее приготовленном тайнике. Другие люди забирали припрятанное и перевозили его скупщикам краденого. Скупщики платили главарю шайки. А обворованный вагон шел дальше, до Забегово. Тут его ждал Адам Делькот. Он снова закрывал вагон на замок и с помощью фальшивого пломбира пломбировал двери.

Члены шайки в основном не знали друг друга. Каждый был связан не более чем с одним-двумя соучастниками. Поэтому и было так нелегко добраться до самого верха преступной пирамиды.

Однако все эти сведения не помогли выявить того, кто был заинтересован в убийстве Адама Делькота. Железнодорожник из Забегово представлял собой маленький винтик преступной машины. Никого «вверху» он ничем не задевал. А только верхушка могла быть заинтересована в ликвидации Делькота.

После оценки всех «за» и «против» поручник Барбара Шливиньска вынуждена была признать, что и на этот раз не добралась до сути дела.


Малышка-коврижка

<p>Малышка-коврижка</p>

Улица Сверчевского в Забегово самая большая и длинная. Она идет к югу от рынка и переходит в Катовицкое шоссе. В начале улицы Сверчевского стоят самые шикарные дома Забегово. Здесь же сконцентрирована вся торговая жизнь города. Чем дальше на юг, тем дома становятся ниже, зато их окружают садики. В одном из таких небольших домиков в конце этой улицы жила и погибла Мария Боженцка, пенсионерка, вдова железнодорожника.

На улице Сверчевского находился один из трех имеющихся в городе магазинов самообслуживания, самый крупный, краса и гордость Забегово. Он размещался в специально построенном павильоне, несколько отстоящем от линии улицы. Все называли его с очевидным преувеличением «суперсамом» и говорили, что он лучше снабжается, чем аналогичный магазин в Катовице. В последнем утверждении содержалась большая доля правды. Не раз на полках забеговских магазинов лежали такие товары, которые в Катовице считались редкостью, например коробки с шоколадом «Ведла», «Гопляны» или банки с грейпфрутовым соком.

Заведующая «суперсамом» Данута Бышевска была одной из самых известных личностей не только в городе, но и во всем округе. Для этого имелось много причин. Прежде всего, каждый житель Забегово по крайней мере раз в неделю приходил в этот магазин. Кроме того, не могла остаться незамеченной та энергия, с какой она руководила доверенным ей магазином. «Суперсам» действительно великолепно снабжался, персонал его всегда был вежливым, даже если случались конфликты между покупателями и продавцами.

Наконец, третьей причиной популярности Дануты Бышевской в Забегово было ее прозвище «Малышка-коврижка». Эта женщина, смотревшаяся больше чем на сорок пять, явно его заслужила. Пани Данута считала, что время для нее остановилось, когда пришла восемнадцатая весна, поэтому она одевалась и держала себя так, словно восемнадцатилетняя девушка. Кто-то, увидя прогуливающуюся по магазину рослую, полную и уже отяжелевшую с годами «девушку», одетую по молодежной моде пани Хофф из «Пшекруя»[11] и ведущую себя как подросток, язвительно назвал ее «Малышка-коврижка». Эта кличка прилипла к ней тут же. Через несколько дней все в Забегово говорили только так: «Иду за покупками к Малышке-коврижке» или «Что там сегодня продается у Малышки-коврижки?» Ходили слухи, будто на одном из заседаний Народного совета, когда решался вопрос о замене в магазинах и других учреждениях мертвых названий типа «Сподем» или «ПСС» какими-нибудь другими, более приятными для слуха, один из членов совета предложил большую неоновую надпись над «суперсамом» – «Всеобщее объединение потребителей» – заменить на «У Малышки-коврижки».

Данута Бышевска наверняка знала, каким прозвищем ее наградили, но не обращала на это внимания и не изменила манеру одеваться и держать себя. Она по-прежнему заботилась о магазине так, как если бы была не его заведующей, а собственницей. В Забегово над ней немного подсмеивались, но и уважали. Она также знала всех жителей города и охотно прислушивалась к сплетням, которые несли ей отовсюду. Вот почему искавшая информаторов поручник Шливиньска не могла не обратить внимание на столь популярную в городе особу.

Барбара не раз бывала в этом магазине. Но теперь, после того как обнаружили и ликвидировали шайку воров на железной дороге, благодаря чему пани поручник возбудила к себе интерес всего города, завязать знакомство с Данутой Бышевской не составляло ни малейшего труда.

Заведующая магазином сделала первый шаг к знакомству с сотрудницей милиции. Когда Бася с корзинкой в руках кружила между полками, Бышевска приблизилась к ней и сообщила:

– У нас сейчас на полке с колбасами есть самая свежая ветчина. Просто замечательная. Очень рекомендую.

Естественно, Шливиньска воспользовалась предложением. Купила ветчину и горячо поблагодарила Малышку-коврижку за заботу.

– Ну что вы, пани поручник, не за что. Мы должны помогать нашей доблестной милиции. Особенно такой заслуженной ее представительнице. Это, наверное, захватывающе – бороться с преступниками. Я бы умерла от страха. Представляю себе, какие случаи есть в вашей практике. Не то что нудная работа в магазине.

– Боюсь, пани заведующая…

– Меня зовут Данутой.

– Боюсь, пани Данута, что немного вас разочарую. В целом наша работа – это деятельность на пользу общества, не насыщенная яркими событиями. Сегодня следствию помогают научные достижения в области криминалистики. В нем мало гениальной интуиции исторического Шерлока Холмса или американских детективов братьев Пинкертон. Конечно, и в моей работе были интересные истории…

– Это, наверное, так увлекательно! Я бы с удовольствием послушала.

– Нет ничего проще. Давайте как-нибудь договоримся встретиться за чашкой кофе.

– О, как я буду вам благодарна, пани поручник!

– Меня зовут Барбара.

– Не знаю уж, как и благодарить пани Басю за это обещание. Я не была бы женщиной, если бы не была любопытной. Но когда?

– В любой день после полудня, когда у вас будет свободное время.

– Так, может, завтра?

– Отлично. Во сколько?

– Как вам удобнее.

– Мне все равно. Я заканчиваю в четыре.

– Так, может, в пять?

– Итак, договорились, в пять. В «Звездочке»?

– Не хотелось бы. Вас тут знают, на нас будут смотреть и мешать нам. Не получится спокойного разговора. – У заведующей магазином были разумные доводы.

– Тогда предлагайте вы.

– Может быть, у меня? Я живу недалеко, через два дома отсюда, на Сверчевского. Очень прошу, приходите. Моему мужу также будет приятно. Он с таким уважением говорит о вас. А кофеек, смею заверить, сделаю не хуже, чем в «Звездочке».

– В этом не сомневаюсь, – улыбнулась Барбара. – Итак, пани Дануся, в пять. Буду пунктуальной.

Естественно, «кофеек» оказался роскошным. Муж Малышки-коврижки, маленький, полностью подавленный своей лучшей половиной человечек, вообще молчал. Да и как он мог говорить? Пани Бышевска, хотя и очень интересовалась милицейскими приключениями, в течение полутора часов даже гостье не дала слова произнести. Зато умудрилась рассказать Басе всю свою жизнь и множество сплетен, циркулирующих в городе.

Наконец Чеславу Бышевскому удалось вставить фразу:

– Пани Бася обещала нам рассказать о своих приключениях…

– Вот именно! – подхватила заведующая «суперсамом». – Ждем-ждем, а пани Бася молчит. Разве это хорошо? Возбудили наш интерес, а теперь ничего…

Шливиньска тактично промолчала в ответ на замечание и, удовлетворяя просьбу хозяина, рассказала две-три истории, в которых участвовала в Ченстохове.

– А как поймали того вампира из Катовице? – допытывалась пани Данута.

Шливиньской пришлось рассказать, как она и еще несколько других красивых девушек, собранных со всего воеводства, кружили ночами по пустым улицам тех предместий, где рыскал грозный извращенец. Под беретом или шапочкой они носили стальные покрытия, потому что «вампир» чаще всего набрасывался на свою жертву сзади и бил ее в затылок.

– И долго вы так прогуливались?

– Недели две. Кстати, эта акция результатов не дала. Преступника поймали другим способом. В ходе очень длительного и кропотливого расследования выявили круг лиц, среди которых «вампир» скрывался. Его задержали, когда он уже охотился за новой жертвой. При нем нашли орудия убийства.

– А нашего вампира схватите таким же способом? Впрочем, я уже в безопасности. Как хорошо, что я вышла замуж за Чеся и ношу фамилию Бышевска. А те, чьи фамилии начинаются на «Е» или «F», умирают от страха. Боженцка, Бышевска… Мы даже жили на одной улице. Но он выбрал ее. Хотя там было легче. Небольшой домик с садом. А здесь новый тридцатиквартирный дом.

– Вы ее хорошо знали?

– Хорошо или плохо, но знала старую процентщицу.

«Процентщица»? Одного этого слова Барбаре было достаточно. Теперь она поняла. Изучая материалы дела, она удивлялась. Как это может быть? Сын Марии Боженцкой, молодой инженер, едва закончивший учебу, строит себе виллу стоимостью не менее семисот тысяч злотых. Правда, расследованием установлено, что как Мечислав Боженцкий, так и его жена не стыдились ни мастерка, ни лопаты и сами отработали много дней на этой стройке. Но кроме того… В гараже у них новый «вартбург». Конечно, в горном деле зарплата выше, чем в других отраслях промышленности, но не настолько, чтобы человек, всего несколько лет назад закончивший Горно-металлургическую академию, мог так обеспечить свою жизнь. К тому же Мечислав не искал выгодную партию. Он женился на красивой и милой девушке, служащей, дочери рядового шахтера, которая работала на той же шахте.

Молодая семья врача, за которого вышла замуж дочь Боженцкой, также считалась в своем городе зажиточной. Они, правда, не имели виллу, потому что у провинциального врача и без того хорошее жилье, но свою квартиру очень прилично, даже, пожалуй, шикарно обставили. Польский «фиат» также был куплен не в рассрочку, а за наличные.

Как зафиксировали в протоколах сотрудники милиции, проводившие следствие, дети Марии Боженцкой не скрывали, что встать на ноги им помогала мать. Это обстоятельство ускользнуло от следствия, теперь же надлежало над ним поразмыслить.

– Это была очень расторопная старушка, – рассмеялась пани поручник, – торговала нелегально водкой и так же нелегально заменяла сберкассу. Хорошо на этом зарабатывала.

– О, да! – признал Чеслав Бышевский.

– Она была настоящая пиявка, – добавила жена. – Я сама…

– Эти спекулянты, – Барбара сделала вид, что не заметила, как Малышка-коврижка оборвала себя на полуслове, – умеют использовать тяжелое положение человека, попавшего в передрягу. Вроде бы выручают его, но заставляют солидно платить. Порой до пяти процентов в месяц.

– Какие там пять процентов! Она брала десять и больше. Столько, сколько удавалось сорвать.

– И при этом сама ничем не рисковала. Брала золото в залог. – Шливиньска «выстрелила» наугад, догадываясь, что ошибки не будет. Ростовщики всегда подстраховываются таким способом.

– Даже обручальные кольца велела приносить, – добавила Данута.

– Вы работаете в магазине и поэтому так много знаете. Я восхищаюсь вами!

– Люди болтливы. Я только слушаю. Они сами мне рассказывают. Не нужно даже спрашивать.

– А что касается Боженцкой, то тетку хорошо знали во всем городе, – добавил муж.

– Вы мне так понравились, – решилась наконец хозяйка дома, – что я расскажу вам всю правду. Только, дорогуша, между нами. Не хотелось бы, чтобы снова это дело жевали. Стыда не оберешься.

– Разумеется. Мы ведь просто разговариваем за чашечкой отличного кофе. Я здесь не на службе, – засмеялась Барбара.

– Точно, – подтвердил Бышевский.

– Вы знаете, – заведующая понизила голос до конспиративного шепота, – два года назад у меня в магазине была недостача.

– Большая?

– Больше сорока тысяч. Только представьте себе! Сорок три тысячи сверх лимита!

– Это ужасно! – посочувствовала Шливиньска.

– Я приняла на работу двух таких… Вроде бы порядочные девушки. Я знала их родителей. Но не знала, что они снюхались с той бандой хулиганов, Адамяка и Палюха. Когда я заметила, что у нас не все в порядке и выгнала обеих, было уже поздно. Они сами и их дружки вынесли у меня из-под носа вина и водки на такую сумму!..

– Естественно, не обошлось и без закуски, – добавил Чеслав. – Я предупреждал, говорил: «Будь осторожна, Данка». Но вы ведь знаете, разве муж когда-нибудь бывает прав?

– Да… И родители такие порядочные люди. Скорее бы ожидала неожиданной смерти…

– Сейчас никому нельзя доверять.

– Святые слова, пани Бася!

– Они долго работали?

– Больше семи месяцев. А я, слепая, ничего не видела. Они сами или их кавалеры ежедневно выносили из магазина несколько бутылок вина или водки. Только когда я увидела их раза два вечером сильно выпившими и в компании той банды, мои глаза открылись. На следующий день, когда они выходили из магазина, я говорю: «Девочки, откройте сумки». Начались причитания и плач: «В чем вы нас подозреваете!» Но я повторяю твердо: «Выложите все из сумок на стол, или я позову милицию». У одной было две бутылки водки, у второй бутылка красного вина «Эгри бикавер» и полкилограмма ветчины.

– Неплохая выпивка, да еще с закуской. Вы передали дело в руки милиции?

– Нет. Потом я не раз об этом пожалела. Но тогда мне стало стыдно за свою глупость. И жалко было их родителей. Думала, это случайный эксцесс, выходка. А они меня так подвели!

– После инвентаризации, когда Данушка узнала ее результаты, я боялся, что у нее будет сердечный приступ.

– Чуть не случился. Так переволновалась, а здоровье с детства слабое…

«Да она могла бы полцентнера муки тащить на себе не меньше чем три километра», – подумала Шливиньска, а вслух сказала:

– Хорошо, что все хорошо кончилось.

– Вы правы, Бася. Сорок с лишним тысяч недостачи! Дело могло кончиться в суде. Просто счастье, что в управлении меня знают и уважают. Шестнадцать лет работаю в Забегово. Сначала я заведовала магазином на рынке, тогда «суперсама» еще не было. И вот уже пять лет на Сверчевского. Ни одной недостачи, ни грошика. Когда случилось это несчастье, директор говорит мне: «Пани Бышевска, я верю, что вас подвели те две девочки. Но на убытки это списать не могу. Нужно все быстро заплатить». Легко сказать – быстро заплатить, но где взять такие деньги!

– Дала Боженцка?

– Я вынуждена была обратиться к этой процентщице. Вы только представьте себе, она потребовала от меня десять процентов в месяц. И дня не проходило, чтобы она не заглянула в магазин. То за водкой, то еще за чем. Она всегда рассказывала сказочки, что деньги дает не она сама, а ее знакомый, который живет в Гливице, он якобы и берет такой процент, а она лишь посредничает по доброте сердца для друзей. Люди делали вид, что верят, а что оставалось?

– Утопающий хватается за соломинку.

– Вот именно. Я тоже вынуждена была ухватиться за соломинку. Написала ей вексель на сорок восемь тысяч злотых, с процентами на два месяца вперед – она только на таких условиях согласилась дать деньги, да еще сказала, чтобы я принесла золото в залог. Предупредила, что, если не заплачу в срок, золото исчезнет, а вексель пойдет к судебному исполнителю.

– Хорошо хоть, у вас нашлись золотые украшения, чтобы дать в залог.

– Как раз нет, дорогая моя. Наших двух обручальных колец и двух колечек, одно из которых я получила в подарок от Чеся еще до свадьбы, ей было мало. Я обежала всех родственников и друзей. Просто милостыню собирала, просила, чтобы мне кто-нибудь одолжил золото на два месяца.

– А родители тех работниц?

– Люди – свиньи. Еще и оскорбились – якобы я бросаю необоснованные обвинения в адрес их бедных невинных детей. Вообще разговаривать со мной не стали. Только тогда я поняла, какой была глупой. Нет бы сразу обратиться в милицию и потребовать инвентаризации. А так самой пришлось платить за воровок. Однако все же добрые люди помогли. Один дал кольцо, другой какую-то брошку с камнем. И в конце концов деньги от Боженцкой я получила. За два месяца выплатила все до последнего грошика, все сорок восемь тысяч злотых. Должна признать, что и Всеобщий кооператив потребителей очень хорошо себя показал. Когда я уже заплатила недостачу, он дал мне большую ссуду. Из кассы взаимопомощи тоже добавили. И у мужа на работе пошли навстречу. Иначе мы бы не выкарабкались.

– Боженцка отдала векселя и золото?

– Вынуждена была. Но по ее физиономии я видела, как она этим недовольна. Рассчитывала, что или еще из меня вытянет при продлении займа, или заграбастает драгоценности. Это была суровая баба, без милосердия. Дрожала над каждым грошем. Как будто ей мало было денег, которые она на водке зарабатывала. И ведь пенсию тоже получала неплохую.

– Наверное, топором ее стукнул какой-нибудь должник.

– Какая жизнь, такая и смерть. Жила как пиявка, умерла как свинья на бойне, которую оглушают обухом, прежде чем зарезать. Хоть это и не по-христиански, но мне ее ничуть не жалко.

– Что она делала с деньгами?

– Все отдавала детям. Один раз сказала: «Я мучилась в молодости, пусть хоть они имеют то, чего у меня не было».

– А дети, конечно, стыдились матери?

– Еще бы! Как уехали из дома учиться, так даже на каникулы не хотели приезжать. А потом вообще не показывались. Когда приехали на похороны, думали лишь о том, чтобы как можно скорее закончить этот обряд.

Было уже поздно. И хотя гостеприимные хозяева не хотели ее отпускать, Барбара собралась уходить. Сведения, которые она получила от всезнающей Малышки-коврижки, давали новое направление следствию. Шливиньска хотела спокойно обдумать полученную информацию, чтобы на завтрашнем утреннем инструктаже доложить ее четко и конкретно.

Но чем больше она думает, казалось ей, тем дальше уходит от разгадки тайны загадочных убийств. Гибли люди, которые в меньшей, как, например, Боженцка, или в большей степени, как Делькот или Адамяк, нарушали уголовный кодекс. Не один житель Забегово мог искренне пожелать им смерти. Но от таких пожеланий до конкретных действий расстояние огромное.

Смерть Адамяка могла объясняться местью за насилие невесты или дочери. Однако этой версии противоречило хладнокровие, с каким убийца Адамяка убивал свою следующую жертву.

Этого же мнения придерживались все офицеры милиции. С большим внимание они выслушали откровения своей коллеги о «деятельности» Марии Боженцкой. Особенно неприятно был удивлен майор Станислав Зайончковский. Ему казалось, что уж кто-кто, а он, комендант милиции, досконально знает, что делается на его территории. А тут вдруг появляется кто-то совершенно посторонний, не знающий города и за какие-то две недели раскрывает столько городских тайн.

– О недостаче Малышки-коврижки, – сказал он, – я знал. Весь город от этого лихорадило. Даже дирекция Всеобщего кооператива потребителей советовалась со мной, не привлечь ли эту женщину к уголовной ответственности. Я консультировался в прокуратуре, и мы пришли к выводу, что ей нужно дать шанс. Мы ведь были уверены, что она не крала. Жаль только, те две девки вышли сухими из воды.

– Моя теория о таинственной «черной руке», настигающей преступников, подтвердилась еще раз, – заметил поручник Анджей Стефаньский. – Сначала погиб насильник, потом процентщица, последним – вор. Интересно, до чего ты докопаешься у Червономейского.

– Это значительно более трудное дело. Человек богатый, жил тут относительно недолго, – рассуждал Зигмунт Полещук. – Мы знаем о его больших доходах. Но деньги он зарабатывал почтенным способом. Мы знаем также, что ни на какие махинации с заведующими государственными магазинами, которые получали у него товар, он никогда не шел.

– А может, в жизни этого человека были какие-нибудь темные пятна, появившиеся в то время, когда он жил во Франции? – вступил в разговор подпоручник Жешотко.

– Тогда бы его убили там, а не в Забегово.

– Убийца мог приехать к нему и сюда.

– Убийца наверняка житель нашего города. Человек, который ориентируется здесь лучше нас, – уверенно сказал майор. – Даже для нас двойная жизнь Делькота или Боженцкой была тайной. Адамяка мы считали обычным хулиганом. А убийца все обо всех знал.

– Три человека пали жертвой убийцы только потому, что он хотел убить четвертого и ввести в заблуждение следствие, – настаивала на своем Барбара. – У меня не хватает важных улик для доказательства того, что этим четвертым является Делькот или Боженцка. Трудно добраться до сути и по делу Адамяка. Остался последний из четверки, Владислав Червономейский. У меня какое-то внутреннее убеждение, что в жизни и смерти этого садовода и есть разгадка нашей загадки, по крайней мере ее половины.

– Как это? – удивился Жешотко.

– Недостаточно ответить на вопрос «почему?». Нужно еще узнать – кто.

– Нам все еще надо охранять этих, на «Е»? – спросил капитан Полещук. – Как ты думаешь, Бася?

– Теперь мне это кажется очень важным, – ответила девушка.

Майор с удовлетворением кивнул. Пожалуй, в первый раз у этих двоих мнения полностью совпали.

– Зачем? – подпоручник Жешотко славился тем, что постоянно задавал вопросы. Стефаньский назвал его как-то почемучкой.

– Затем, – объяснил майор, – что наш преступник хорошо знает, что делается в Забегово. Знает об успехах нашей коллеги, о том, что она выяснила самые темные стороны жизни Адамяка, Боженцкой и Делькота. Ему нетрудно прийти к выводу, что теперь Шливиньска займется Червономейским. Этот человек, который не остановился перед четырьмя убийствами, хладнокровен и имеет стальные нервы. Но и они в конце концов могут его подвести. Ведь он видит, что опасность его разоблачения близится с каждой минутой. Поэтому он может решиться убрать еще одну жертву, теперь уже человека с незапятнанным прошлым. Хотя бы для того, чтобы поставить перед следствием новую задачу, а самому выиграть время и лишний раз попытаться внушить как жителям города, так и милиции, что действует невменяемый, сумасшедший.

Барбара смотрела на коменданта с уважением. До сих пор она явно недооценивала майора. Теперь она пришла к убеждению, что это умный, опытный офицер милиции. Но прежде всего человек, умеющий признавать собственные ошибки и исправлять их.

– Я такого же мнения, что и гражданин майор, – сказала она, – и потому боюсь за этих людей.

– А я боюсь и за вас тоже, – добавил Зайончковский. – У преступника есть по крайней мере два варианта. Или попробовать повторить убийства в алфавитном порядке, или убрать того, кто наступает ему на пятки. Поэтому я еще раз предостерегаю вас – будьте бдительны.

– Мне кажется, он так самоуверен, так верит в свою безнаказанность, что будет сидеть тихо вплоть до того момента, пока его Баська не накроет, – утешал коллег Полещук.


Где отпечатки пальцев?

<p>Где отпечатки пальцев?</p>

Поручник Барбара Шливиньска отдавала себе отчет в том, что изучить биографию Владислава Червономейского будет гораздо труднее, чем биографии и образ жизни других жертв «алфавитного убийцы». Садовод, человек богатый, ни с кем в городе не поддерживал товарищеских отношений, по пивным не ходил, покупок в городских магазинах лично не делал, жил на окраине. Многие жители Забегово лучше знали его элегантную «симку»,[12] чем его самого. Даже мечтать не приходилось, чтобы найти подходящего информатора. Поэтому пани поручник снова занялась изучением томов дела и вставленного в него конверта с фотографиями и различными документами.

Лишь после третьего внимательного прочтения толстой папки девушка заметила очень важный брак в работе следствия. В папке не было карты с отпечатками пальцев убитого. Есть такое правило, в соответствии с которым в каждом случае смерти от несчастного случая или убийства следственная группа, в которую всегда входит техник-дактилоскопист, фотографирует место происшествия, а также берет отпечатки пальцев у трупа.

Шливиньска разыскала старшего сержанта Лемского, который должен был это обеспечить.

– Почему вы не включили в дело отпечатки пальцев Червономейского? – спросила она. – Прошу это сделать.

Старший сержант покраснел.

– Зачем вам отпечатки? Он же не стрелял сам в себя. Известно, что его застрелил «алфавитный убийца», который никаких отпечатков не оставил. Я работал там часа два и ничего не обнаружил.

– Меня интересует не убийца, а его жертва, Червономейский.

– Его отпечатки я вообще не снимал.

– Почему? – удивилась поручник.

– Ну, было столько работы. Теплица большая, как костел. С двумя входами. Отпечатков там было до черта, но все или сына, или старика и его помощников.

– Раз вы знаете, что там не было отпечатков пальцев Червономейского, значит, они вам знакомы, вы взяли их у мертвого?

– Нет, я взял только у остальных, старик же имел такую характерную двойную петлю, что ее сразу, на глаз можно было распознать. А когда я закончил работу, тело уже унесли в дом, прокурор разрешил. Потом весь материал, как ненужный, я уничтожил.

Выхода не было, и Шливиньска пошла со своей проблемой к майору.

– Значит, вам нужны эти отпечатки? – удивился Станислав Зайончковский.

– В биографии умершего, которую я нашла в деле, есть очень существенные пробелы.

– Вы так считаете? – Майору очень не понравились ее слова. Ведь он сам вел следствие.

Барбара поняла, что снова задела амбиции коменданта, и постаралась смягчить сказанное.

– Естественно, следствие велось тогда под другим углом. Тогда не фиксировали внимание на частностях, лишь ориентировочно изучали жизнь убитого садовода. Но сейчас, когда можно предположить, что и он имел на совести какие-то преступления, к этому нужно подойти иначе. Что же касается промахов, то я вижу следующее: мы опираемся на показания Янины Червономейской, жены Владислава, о том, что они в 1935 году эмигрировали из-под Чешина во Францию. Однако это не удалось проверить. Все документы той деревни пропали в годы войны. Этим следствие в Чешине удовлетворилось. Подтверждения фактов не искали через свидетелей, которые еще, несомненно, живут в том районе. А может, фамилия его была вовсе не Червономейский?

– Вы думаете? – Зайончковский в душе признавал, что упрек девушки справедлив. Действительно, он не проконтролировал расследование этих обстоятельств.

– Я пока ничего не думаю. Так как не знаю фактов. А должна знать. Второй промах гораздо существеннее. Постоянно опираясь на биографию садовода, рассказанную нам его женой, мы узнали, что Червономейского взяли в гитлеровскую армию и отправили на восточный фронт. Но мы не знаем, как он вел себя там. Не был ли случайно эсэсовцем или другим военным преступником. Кроме того, факт его пребывания в плену после Сталинграда не подтвержден. А может, наш герой находился совсем в других местах и выполнял совершенно другие функции? Я не обвиняю его жену в сознательной даче фальшивых показаний. Она просто может ничего об этом не знать.

– Да, – согласился майор, – это нужно выяснить.

– И еще один промах, самый серьезный. Червономейская показала, что ее муж вернулся из советского плена только в 1948 году. Действительно ли он был там так долго? Ведь советские власти прекрасно знали, что силезцы, эльзасцы, тирольцы и жители других местностей, насильно включенных в рейх, призывались в армию и признавались немцами без их согласия. Пленных из числа этих лиц освобождали в первую очередь, даже до окончания военных действий, если они выражали желание вступить в свои национальные формирования, сражавшиеся с немцами рядом с Красной Армией. Тысячи силезцев попали таким образом в I армию Войска Польского. А те, кто не хотел больше воевать, возвращались домой из плена в 1945 году, после капитуляции Германии. Как получилось, что Червономейский вернулся в Эльзас лишь через три года после окончания войны?

– Да, это странно.

– Странно и то, что бедный солдат, только что освобожденный из лагеря военнопленных, сразу же после возвращения к жене, которой во время войны пришлось вместе с детьми хлебнуть немало горя, продает свой дом в Эльзасе. Как нам известно, до войны он был наемным работником у одного из местных овощеводов. Откуда у него сразу появились финансовые возможности для аренды и даже скорой покупки большого сельскохозяйственного имения под Лионом? Ведь для такой аренды нужно много денег, не говоря уж о том, что арендатор должен внести арендную плату за год вперед.

– Признаюсь, пани Бася, – Зайончковский первый раз отбросил официальное «вы», – что я завалил это дело. Моя вина.

– Но, уважаемый пан майор, это не завал, а только недовыяснение мелочей, которые вначале казались несущественными. – Барбаре действительно стало жаль начальника, который выглядел сейчас серьезно озабоченным. – Это никак не повлияло на дальнейшее развитие событий.

– Вы так думаете? – без энтузиазма спросил Зайончковский.

– Конечно. А эти промахи теперь будут исправлены.

– Поэтому вам и нужны отпечатки пальцев Червономейского?

– Именно. Мы пошлем их в Центральное управление. Может, они там уже зарегистрированы? В случае необходимости обратимся к советским властям с запросом, значится ли в их списках Владислав Червономейский, взятый в плен под Сталинградом, и когда его освободили. Если и этого будет недостаточно, попросим Францию предоставить нам данные об этом репатрианте.

– С Францией, – скривился майор, – будет труднее и дольше всего. Потребуется обратиться за помощью в Министерство иностранных дел. Пока придет ответ, пройдет много времени.

– Если иначе нельзя, подождем. Хуже всего, что у нас нет тех отпечатков.

– Ну, я этому Лемскому всыплю по первое число. Такой опытный техник и так испортил дело.

– Пан майор. – Девушка рискнула защитить старшего сержанта от справедливого, кстати, гнева начальника. —

Еще в Святом писании сказано: кто сам невиновен, пусть бросит камень.

Зайончковский засмеялся:

– Сегодня у меня черный день. Но досталось мне справедливо. Ой, справедливо!

– Никакая самокритика не изменит того факта, что отпечатков нет.

– Будут.

– Боюсь, что уже поздно. Даже если мы получим от прокурора согласие на эксгумацию трупа, разложение, вероятно, зашло уже так далеко, что папиллярные линии стали непригодны для идентификации. Ведь прошло уже больше полутора месяцев со дня убийства этого человека.

– К счастью, только полтора месяца. Я не рассчитываю на эксгумацию. Пошлем Лемского в дом Червономейского. Пусть там попробует отыскать отпечатки пальцев. Может быть, на некоторых личных вещах старика они еще сохранились.

– Но как их отличить от отпечатков тех лиц, которые могли там побывать после смерти садовода?

– Определенный риск, конечно, есть. Но Лемский должен вспомнить, как выглядели папиллярные линии Червономейского. Кроме того, есть шанс, что на предметах исключительно личного пользования, таких, например, как кисточка для бритья, бритвенный прибор или садовый нож, остались только отпечатки пальцев погибшего.

– Лемский что-то говорил о двойной петле, – вспомнила Шливиньска.

– Ну, тогда все в порядке! – обрадовался комендант. – Двойная петля – это очень редко встречающаяся форма расположения папиллярных линий, не чаще чем один раз на несколько сотен тысяч, если не миллионов пальцев. Старший сержант легко идентифицирует эти отпечатки и не сделает ошибки. Совершенно исключено, чтобы в доме Червономейских мог найтись отпечаток двойной петли, не принадлежащий садоводу. И все же я скажу этому Лемскому несколько слов. Чтобы такая небрежность не повторилась в будущем.

На этот раз старший сержант проявил себя прекрасно. Три дня он не вылезал из дома Червономейских. Задание оказалось нелегким, так как в доме была сделана тщательная уборка, а в теплицах работало много людей и они наверняка стерли все прежние отпечатки. Даже помазок и бритва, на которые так рассчитывал майор Зайончковский, были вымыты и спрятаны в шкаф. В двух местах Лемскому все же удалось наткнуться на отпечатки с двойной петлей, но они, к сожалению, оказались сильно повреждены и наполовину стерты.

С большим энтузиазмом он продолжал поиск. Наконец счастье улыбнулось технику-дактилоскописту. В углу одного из шкафов он обнаружил ружье в чехле. Червономейский был страстным охотником и членом местного охотничьего общества. После смерти садовода его ружьем никто не пользовался и не вынимал его из чехла. На прикладе ружья и на сменных дулах сохранилось несколько четких и полных отпечатков пальцев. Можно было предположить, что это отпечатки как правой, так и левой руки. Их вполне хватало для возможной идентификации.

Напыщенный как павлин, сержант доложил о выполнении задания и положил на рабочий стол Шливиньской свою работу.

Барбара сразу же распорядилась сфотографировать отпечатки, и уже в тот же день из Забегово в столицу было отправлено письмо. Главную комендатуру в Варшаве просили выяснить, нет ли подобных отпечатков в центральной картотеке, а также обратиться к советским властям с просьбой ответить на следующие вопросы: есть ли в списках немецких военнопленных фамилия Владислава Червономейского? Если да, то когда этого пленного освободили и принадлежат ли ему отпечатки пальцев, изображенные на прилагаемой фотографии. В письме также содержалась просьба в официальном порядке запросить из Франции информацию о репатрианте, который в 1948 году ликвидировал свое хозяйство под Лионом и вернулся в Польшу.

Теперь Шливиньской оставалось только ждать результатов своей работы.

Тем временем в Забегово воцарился полный покой. Дела маленького городка шли своим обычным путем. «Алфавитный убийца» не подавал признаков жизни. Люди, чьи фамилии начинались на «Е», немного успокоились, чему, кстати, весьма способствовала милиция, окружившая этих людей особым вниманием. Дантист Эмилианович, который после убийства Адама Делькота уехал из города, теперь вернулся и снова занялся столь доходной частной практикой.

Только один майор Станислав Зайончковский не скрывал своего пессимизма. На каждом инструктаже он предостерегал своих подчиненных, призывал к максимальной оперативности и осторожности. Капитан Полещук неоднократно настаивал на том, чтобы снять охрану с людей, чьи фамилии начинаются на «Е», – ему не хватало кадров для других операций. Но майор категорически возражал.

– Подождите, подождите, – повторял опытный офицер, – это еще не кончилось, убийца еще не под замком. Мы должны вести наблюдение днем и ночью.


Стоматологический случай

<p>Стоматологический случай</p>

Казимир Эмилианович вполне обоснованно считался лучшим зубным врачом во всем городе. К нему будто бы даже приезжали из Катовице.

Одновременно с ростом клиентуры росли и заработки Эмилиановича. Несколько лет назад он купил участок рядом с одной из главных улиц Забегово и построил себе элегантную удобную виллу. Постройка учитывала профессию владельца. На первом этаже находились приемная с отдельным входом и большой стоматологический кабинет, оборудованный новейшими достижениями техники в области сверления зубов. Одна стена кабинета представляла собой сплошное окно, к которому было повернуто зубоврачебное кресло. Так что стоматолог имел отличное освещение, что, естественно, было важно в его работе.

Не жалея времени и труда, стоматолог защитил диссертацию. На калитке при входе в виллу, к большому удовольствию ее владельца, появилась черная мраморная табличка с золотыми буквами: «Д-р Казимир Эмилианович, стоматолог». Теперь уже каждый пациент знал, что к зубодеру следует обращаться очень уважительно – «пан доктор».

Число тех, кто хотел бы воспользоваться помощью дантиста, росло с каждым днем. Теперь уже для того, чтобы оказаться в застекленном кабинете доктора, нужно было иметь немалую протекцию или же записываться за две недели.

Однажды, когда приемная была битком набита пациентами, терпеливо ожидавшими своей очереди, а в кабинете в кресле сидела жена одного из городских воротил, внезапно раздался звук выстрела из пистолета и секундой позднее звон разбитого стекла. Доктор Эмилианович отреагировал мгновенно. Не успели осколки стекла упасть на пол, как доблестный дантист уже распластался на полу за массивным креслом. Раздался второй выстрел, и еще одно стекло разлетелось вдребезги.

Сотрудник милиции, который в соседней комнате охранял безопасность Эмилиановича, выскочил на улицу с оружием в руках, но никого не увидел. Милиционер смотрел вправо и влево, но улица была пуста. Выстрелы, по-видимому, прозвучали с площадки, расположенной напротив виллы. Эта площадка, еще не застроенная, была огорожена высоким забором из сетки, в глубине ее росли два больших дерева и несколько кустов.

Милиционеру ничего не оставалось, как уведомить о случившемся комендатуру милиции. Она находилась у соседнего перекрестка, за углом. Меньше чем через пять минут на месте происшествия появился майор Зайончковский вместе с группой своих подопечных.

Стоматолог продолжал прятаться за креслом. Милиции с трудом удалось уговорить его оторваться наконец от пола, так как опасность давно миновала.

В ходе тщательного осмотра места происшествия были найдены две пистолетные гильзы. По месту их расположения можно было с большой долей уверенности судить, что стрелявший стоял за деревом как раз напротив большого окна, за которым он видел работающего дантиста. На счастье последнего, преступник сильно промахнулся. Обе пули прошли значительно выше, по крайней мере метра на полтора, над головой врача, наклонившегося над пациенткой. От стрельбы пострадали только окна.

Покушение было подготовлено обстоятельно. Сетка в задней части площадки была разрезана и отогнутый край прижат палкой, чтобы у преступника не было помех в запланированном отходе. Площадка своей задней частью граничила с другой, также не застроенной площадкой без забора, а та в свою очередь выходила сразу на две застраивающиеся улицы.

Площадка, с которой стреляли, заросла высокой травой. Без труда удалось определить обратный путь преступника вплоть до дыры в сетке. Но это ничего не давало. Отпечатков следов, пригодных для изготовления гипсовых слепков, не нашлось. Можно было лишь догадываться, что у преступника сравнительно небольшая нога и, скорее всего, малый рост.

Сотрудники милиции опросили клиентов доктора Эмилиановича. Они спокойно сидели в приемной и от скуки разглядывали прошлогодние иллюстрированные журналы. (Кстати, интересно было бы узнать, откуда дантисты снабжаются старой прессой?) Никто ничего не видел и не слышал. Даже звук выстрелов и звон разбитого стекла прошли мимо внимания этих людей, занятых собственными зубными хлопотами.

Опросили жителей близлежащих домов, а также домов с тех улиц, на которые выходила неогороженная площадка. Никто не заметил ничего подозрительного. Никто не видел убегавшего мужчину. Словом, преступник как сквозь землю провалился.

Вечером того же дня на воротах виллы доктора Казимира Эмилиановича появилась записка: «В связи с отъездом врача стоматологический кабинет закрывается на неопределенное время. Всех пациентов просят продолжить лечение у стоматолога Павла Жарноцкого».

Обе стреляные гильзы оказались идентичны гильзам, обнаруженным в теплице Владислава Червономейского. И сами пули, засевшие в кабинете стоматолога в потолке под люстрой, как выяснилось, выстрелены из того же пистолета, из которого были убиты садовод и железнодорожник Адам Делькот.

На очередном инструктаже в комендатуре майор Зайончковский имел вид триумфатора.

– Я предупреждал, – начал он, – что нужно сохранять бдительность, и был прав. Очень жаль, что мы не сделали засаду на той пустой площадке. Я думал об этом, но решил, что высокий забор помешает. Если бы преступник попробовал вторгнуться в дом доктора с улицы, наш человек оказался бы за этим забором и не смог бы прийти на помощь.

– Можно было одного поставить в доме Эмилиановича, а второго спрятать за забором. – Подпоручник Жешотко, как всегда, был полон добрых намерений. Но, как всегда, запоздавших.

– К сожалению, – ответил капитан, – у нас нет людей, чтобы каждому на букву «Е» обеспечить двойную охрану. И без того наши резервы на пределе. В глубине души я даже доволен, – продолжал комендант, – что бандит атаковал Эмилиановича. Я боялся, что он ударит где-нибудь в другом месте.

– Где?

– Я считал, что он попытается совершить покушение на нашу коллегу, и не раз предостерегал. Но, кажется, напрасно. Держу пари, что и сейчас в ее сумочке нет оружия.

– Ну как, Бася, держать мне пари с майором? – спросил поручник Анджей Стефаньский.

– Мне жаль тебя. Проиграешь.

– Будет ли коллега Шливиньска вести следствие по делу о покушении на убийство стоматолога? – официально спросил капитан.

– Интересно, – послышался второй вопрос, на этот раз заданный Стефаньским, – что это у нашего зубодера есть на совести, раз преступник признал его достойным быть в списке обстреливаемых? Может быть, коллега Шливиньска должна выяснить и эту проблему. Наверное, наш доктор сдирает с пациентов семь шкур, а в налоговой декларации занижает свои доходы. А нашему «алфавитному убийце», видимо, вырвал несколько здоровых зубов.

– Не думаю, чтобы такое расследование могло понадобиться, – спокойно ответила Барбара.

– Я тоже не думаю, – вставил Зайончковский.

– Если речь идет о покушении на убийство Эмилиановича, – добавила поручник Шливиньска, – можно не морочить себе этим голову и не терять время напрасно.

– Ты действительно так считаешь, Бася? – спросил капитан. – Пожалуйста, объясни нам.

Шливиньска взглянула на коменданта.

– Может, гражданин майор?.. – спросила она.

– Нет. Говорите вы. Меня интересует, совпадают ли наши точки зрения.

– По-моему, в деле Эмилиановича проявились две, а может быть, и три характерные черты поведения преступника. Во-первых, все предыдущие убийства он совершал с интервалом две-три недели, не более. Он торопился убивать людей, поскольку хотел как можно скорее отправить на тот свет того, кто интересовал его больше остальных. Но в последнем случае преступник сидел тихо шесть с лишним недель. Почему?

– Знал, что те люди, которые могли бы занять очередное место в его списке, находятся под охраной милиции. Боялся рисковать, – объяснил подпоручник Жешотко.

– Эта аргументация могла бы быть правильной, если бы не тот факт, что охрану мы не снимали, о чем каждому в городе хорошо известно. И несмотря на это, сейчас убийца снова активизируется. Но он мог выстрелить в стоматолога по крайней мере на две недели раньше, когда доктор вернулся в Забегово.

– Ему требовалось какое-то время на подготовку к новому преступлению.

– Но не столько же. Этот человек достаточно хорошо знает территорию своих действий.

– И что из этого следует?

– Возникают сомнения в отношении выбора новой жертвы. Когда мы выяснили, что «алфавитный убийца» стреляет не наугад, а выбирает своими жертвами преступников, я, естественно, поинтересовалась жителями Забегово с фамилиями на «Е». В том числе и доктором Эмилиановичем. Я установила, что все граждане с фамилиями на «Е» вне всяких подозрений. Они никогда не нарушали нормы уголовного кодекса. К счастью, их всего семеро, и такая проверка не была слишком трудной. Отсюда следовал простой вывод: если убийца будет руководствоваться своими принципами, то ни на одного из этих граждан он не нападет. И все-таки нападение произошло.

– Бедный, бедный наш преступник. Что же ему оставалось делать? Не мог же он пропустить букву алфавита. Это было бы не в его стиле, он потерял бы лицо. Лучше уж убрать невинного Эмилиановича, – подтрунивал Стефаньский.

– Больше всего на этот раз удивляет неумелость в действиях преступника. Мы знаем, что это человек беспринципный, хладнокровный и к тому же достаточно смелый. А тут, скрытый за деревом, он стреляет в окно дома с расстояния, как замерили наши спецы, в шестьдесят пять метров. Между прочим, личные качества преступника таковы, что он скорее бы вошел в дом и застрелил Эмилиановича в его собственном кабинете.

– Там была охрана.

– Тогда он в первую очередь застрелил бы или ранил охранника, потом прикончил бы стоматолога. А не стрелял бы в окно в кого Бог пошлет.

– Не в кого Бог пошлет, а именно в зубного врача, – поправил Стефаньский. – В криминальных романах преступники, стреляющие с такого расстояния, попадают своим жертвам прямо в сердце.

– Я готова хоть сейчас встать в том окне и позволить вам всем стрелять в меня по очереди с того же места.

– Никогда не соглашусь на такой эксперимент, – рассмеялся майор. – А вдруг кто-нибудь да попал бы? У меня и так мало людей, я не могу рисковать потерей еще двух. Жертва на кладбище или в больнице, а убийца в тюрьме.

– Тот человек, кстати, и не пытался попасть.

– Откуда такая уверенность? – вырвалось у подпоручника Жешотко.

– Каждый, кто умеет обращаться с личным оружием, знает, что при выстреле пистолет всегда подбрасывает вверх. Практически на таком расстоянии нужно целиться по крайней мере на метр ниже, чтобы иметь хотя бы минимальный шанс попасть в цель. Преступник просто стрелял в окно, чтобы наделать шума и выбить пару стекол.

– Но зачем? – спросил на этот раз капитан.

– Чтобы сбить следствие с правильного пути. Преступник знает, как идет у нас работа. Скорее всего, он догадался, что, если она будет идти так и дальше, это может для него плохо кончиться. Поэтому он постарался разыграть небольшой спектакль в надежде, что мы начнем собирать информацию о дантисте и усилим охрану других возможных жертв. Кроме того, новое убийство или его попытка должны утвердить нас в мнении, что мы имеем дело с сумасшедшим. «Вампир снова дал знать о себе» – так сейчас говорит весь город. Мы не должны поддаваться этому мнению. Потому что именно этого хочет убийца.

Все собравшиеся посмотрели на майора. Именно он был самым горячим сторонником теории о сумасшедшем. Майор понял эти взгляды. Откашлялся, сглотнул слюну – ведь человеку всегда трудно признаться в своей ошибке – и сказал:

– Я полностью согласен с поручником Шливиньской. Ее аргументация обоснованна. Я принимаю этот путь ведения следствия.

– Я бы предложил, – раздался голос подпоручника Жешотко, – сделать вид, что мы попались на приманку и начали с большой энергией вести следствие по делу Эмилиановича. Будем искать и опрашивать свидетелей. Можно даже демонстративно составить список жителей на «F». Пусть преступник считает, что его фокус удался и что он направил нас по ложному следу.

– Отличная мысль, – согласился Зайончковский, повергнув своих подчиненных в изумление: он никогда так быстро не соглашался с чужими предложениями.

– Только без списка на «F», – предостерег капитан Полещук. – Не хватало еще паники в городе. И без того хлопот полон рот.

– Итак, поручник Стефаньский, – принял решение комендант, – завтра энергично займитесь следствием по делу Эмилиановича.

– А Бася? – спросил Стефаньский.

– Поручник Шливиньска выезжает на несколько дней в командировку во Вроцлав.

– Я? – удивилась девушка.

– Да, вы, поручник. Минуту назад я получил ответ из Варшавы. Нашли отпечатки с двойной петлей.


Отпечатки пальцев с двойной петлей

<p>Отпечатки пальцев с двойной петлей</p>

Это было очень давно. Только самые старые жители Вроцлава, первые поселенцы в этом наполовину вымершем и сожженном тогда городе, помнят эту чудовищную историю. Убийство, которое не было полностью раскрыто и главный исполнитель которого избежал возмездия.

В районе элегантных вилл Вроцлава, в Зацише, где перед войной жили богатые купцы, находился красивый дом – собственность врача Генрика Ротвальда и его жены Эммы. Ротвальд был всемирно известным специалистом по болезням сердца. Его приглашали на консультации к коронованным особам и президентам всей Европы, к мультимиллионерам по ту сторону Атлантики. Говорят, сам Гитлер пользовался его услугами. Поговаривали о еврейском происхождении доктора. Однако никогда, даже перед войной и во время войны, никто не чинил врачу никаких препятствий. Наоборот, лимузины гитлеровских сановников останавливались перед его виллой. Ходили слухи о больших богатствах кардиолога.

Война обошлась с виллой Ротвальдов снисходительно. В ней даже не все окна были выбиты. После освобождения Вроцлава врач не уехал вслед за немцами. Его жена была из Силезии и немного владела польским языком. Им разрешили остаться и заботиться о здоровье польского населения. Ротвальд снова занялся лечебной практикой. Он работал ординатором в городской больнице, принимал больных и дома.

Оба супруга находились уже в преклонном возрасте: ему было под семьдесят, ей шестьдесят пять. Прислугу они не держали. Тогда во Вроцлаве с этим было еще труднее, чем сейчас. Только молодой студент Высшей школы физического воспитания Збигнев Кварцер, живший в комнатушке на чердаке соседней виллы, ежедневно топил у них котельную, обеспечивавшую отопление дома, выносил мусор и иногда по просьбе пани Эммы делал крупные покупки в центре города. Обе стороны были довольны: хозяева виллы имели учтивого добросовестного помощника, а молодой студент благодаря получаемому вознаграждению мог спокойно учиться, а также периодически снабжать себя бутылкой хорошего вина, большим любителем и неплохим знатоком которого он был.

Однажды февральским утром Збигнев Кварцер, как обычно около семи, появился у виллы Ротвальдов. Его удивило, что как перед входом в дом, так и перед боковым входом, ведущим в подвал, где находились котел центрального отопления и склад угля, все еще горят фонари. Оба входа были заперты. Напрасно студент давил на кнопку звонка. Внутри дома не слышалось никакого движения. Заглянув в окно, Кварцер заметил, что внутри свет тоже горит. Он вспомнил, что ночью слышал какие-то крики, но не обратил тогда на них внимания. Однако сейчас, полный наихудших предчувствий, он побежал в комиссариат милиции. Тогда, в 1946 году, еще не было районных комендатур милиции, а только комиссариаты.

Дежурный, молодой поручник, внимательно выслушал рассказ студента. «Я проверю вас, Кварцер, – сказал он. – Если вы меня обманываете, то горько в этом раскаетесь». На всякий случай он сразу приказал Збигнева Кварцера, удивленного таким оборотом дела, запереть в милицейской КПЗ, а сам послал двух человек в дом Ротвальдов. Поведению молодого офицера можно не удивляться. Еще год назад он дрался за Поморский Вал, потом участвовал во взятии Берлина. Получил два Военных креста и… тяжелую рану ноги. На работу в милицию пришел прямо из армии. Тогда жизнь в сожженном Вроцлаве не была идиллией, поэтому убежденность поручника в том, что «лучше на всякий случай запереть невиновного, чем дать сбежать преступнику», имела свой резон.

Милиционеры также пытались попасть на виллу, но без малейшего результата. Один из них вернулся в комиссариат, другой остался на страже перед домом. Теперь дежурный офицер обеспокоился не на шутку. Ротвальды были персонами широко известными, а слухи об их большом богатстве постоянно ходили в городе. Поручник счел необходимым уведомить о случившемся городскую комендатуру милиции.

Вскоре на Зацише появилась следственная группа. Были тщательно осмотрены территория вокруг виллы и замки на входных дверях. Выяснилось, что открыть их отмычкой или взломать невозможно. На окнах первого этажа имелись решетки. На соседней вилле, где жил Кварцер, взяли лестницу. Один из следователей по ней поднялся к окну над боковым входом, выдавил стекло, проник внутрь и открыл изнутри дверь бокового входа. Только после этого следственная группа вошла в дом.

Внутри все было перевернуто вверх дном. Из шкафов выброшена вся одежда. Большая научная библиотека врача лежала на полу его кабинета. Генрика и Эмму Ротвальд нашли в спальне на постелях. Оба были связаны и убиты стилетом, который торчал в груди женщины. Перед смертью их били и жгли раскаленной в камине кочергой.

В холле валялись две пустые металлические шкатулки со сломанными замками. Бронированный сейф, вмурованный в стену в кабинете доктора, был открыт, ключ торчал в замке.

Судя по тому, что не были взяты ни костюмы и красивые меха хозяйки, ни картины известных мастеров, бандиты искали только деньги и золото. Шкатулки они или нашли сами, или с помощью пыток добились от своих жертв признания, где хранятся богатства.

Криминалистическая техника в те годы была еще не столь совершенна. Не имелось и специалистов высокого класса. Несмотря на это, следственная группа работала хорошо. Было сделано много фотографий, снято много отпечатков пальцев, принадлежащих доктору, его жене и еще каким-то лицам – вероятно, убийцам. На кочерге, а также на стилете был обнаружен очень четкий отпечаток двойной петли.

Милицейский врач установил, что смерть обоих супругов наступила где-то между двенадцатью и вторым часом ночи.

Соседи и случайные прохожие, которых с трудом удалось отыскать, вспомнили, что около десяти вечера видели у дома Ротвальдов какую-то машину. Однако кто на этой машине приехал и когда она уехала – установить не удалось. Убийцы, покидая виллу, заперли ее ключами доктора, а ключи забрали с собой.

Милиция взяла в оборот Збигнева Кварцера. Студент показал, что был у Ротвальдов, как обычно, около семи вечера. На звонок ему открыла пани Эмма, но и доктор был дома. Кварцер очистил котел центрального отопления от золы, вынес ее и сложил перед котлом большой запас кокса, чтобы дня два не возить его с соседнего склада. Потом он подождал, пока кокс в топке хорошо разгорится, и засыпал его столько, чтобы хватило до утра. Выйдя из подвала, он услышал, как пани Эмма заперла дверь изнутри.

На оставшуюся часть вечера и на всю ночь Збигнев Кварцер имел неопровержимое алиби. Он провел время в обществе молодой сокурсницы из Института физического воспитания. Как показали молодые люди, все это время они готовились к предстоящему экзамену. Но чтобы наука давалась легче, они выпили две бутылки вина. Кстати, эти бутылки милиция нашла в комнате студента. Хозяин виллы подтвердил, что девушка пришла вечером, когда Кварцера еще не было дома, и ждала его, а ушла около семи утра вместе с ним.

Студентка тоже слышала ночью крики, но, занятая наукой, не обратила на них внимания. Подумала, что это хулиганит какой-то пьяница.

После проверки этих показаний перед Збигневом Кварцером извинились и выпустили его из-под ареста.

Перед милицией стояла очень трудная задача. Отпечатки пальцев имелись, но где искать бандитов? Сотни тысяч людей бродили тогда неприкаянно по воссоединенным землям. Одни искали себе постоянное место жительства и работы, другие – репатрианты с Востока – присматривались к оставшимся после немцев хозяйствам. Иных же, а таких хватало, притягивали легенды о возможности легкого обогащения посредством спекуляции. Эти последние, нигде не регистрировавшиеся и нигде слишком долго не задерживавшиеся, доставляли милиции больше всего хлопот. Как в такой сложной обстановке найти бандитов?

Однако проблема разрешилась очень быстро. Уже на следующий день в комендатуру милиции пришло анонимное письмо. Неизвестный информатор подробно описал нападение на дом Ротвальдов. Он не только назвал фамилии и имена двух бандитов, но и сообщил, где они живут и работают. Автомобиль, который использовали преступники, принадлежал строительной организации. Один из преступников являлся водителем этой машины, второй работал в той же организации строительным техником. Аноним сообщал также, какие драгоценности следует искать у каждого из преступников и сколько наличных из виллы Ротвальдов они имеют при себе.

На основе этой информации в тот же день милиция арестовала Владимира Ковалевского и Юзефа Бунерло, водителя и строительного техника. У них нашли много денег и драгоценностей.

Бандитам не оставалось ничего другого, как признаться в убийстве. Они показали, что две недели назад случайно познакомились с неким Станиславом Тополевским, торговавшим на «спекулянтской площади» (так называлась тогда неофициально площадь Нанкера, где находился большой рынок). Тополевский рассказал им о больших богатствах Ротвальдов и о том, как их легко заполучить. Уверял, что за такие деньги можно устроить себе беззаботную жизнь где-нибудь на Западе или в Соединенных Штатах. Он долго соблазнял их, и наконец они согласились. Однако ни о пытках, ни об убийстве врача и его жены разговора не было, договаривались только попугать стариков.

Нападением якобы руководил Тополевский. Вечером он позвонил доктору с просьбой спасти жену, у которой начался сердечный приступ. Обещал приехать за ним на своей машине. Когда Ротвальд, ничего не подозревая, открыл дверь, трое бандитов ворвались в дом. Обоих супругов связали, положили на кровати в их собственной спальне и начали искать ценности. В сейфе, который открыли ключами, найденными в кармане Ротвальда, лежали какие-то научные труды и небольшая сумма денег. Это не удовлетворило бандитов.

Ротвальдов били и мучили, пока не добились от них нужных признаний. На чердаке в каминной трубе у них имелся хитроумно заделанный тайник. В нем была шкатулка с драгоценностями, слитками золота, золотыми монетами и порядочной суммой денег в иностранной валюте. Вторую шкатулку сами бандиты нашли на книжной полке. В ней оказалось больше двух миллионов польских злотых.

Все трое заранее договорились встретиться через неделю в Зелена-Гуре, чтобы оттуда нелегально податься в Чехословакию, а потом в Вену и дальше на Запад, во Францию. Лишь там решили добычу оценить и разделить на три равные части. Недельная отсрочка предусматривалась для того, чтобы внезапное исчезновение двух работников строительного предприятия не привлекло внимание милиции. Более того, предполагалось, что Ковалевский и Бунерло, проработав после «дела» шесть дней, попросят еще краткосрочный отпуск на несколько дней, якобы для посещения родственников в центральной Польше.

Перед уходом из ограбленного дома Тополевский дал обоим своим соучастникам по миллиону злотых и немного драгоценных украшений, чтобы, как он сказал, они могли «обеспечить семьи, прежде чем удастся смыться на Запад». Именно эти деньги и драгоценности милиция потом обнаружила у задержанных.

Когда все трое уже выходили из дома Ротвальдов, главарь банды принял решение:

– Нельзя оставлять этих старых хрычей в живых. Могут опознать кого-либо из нас. Кто их прикончит?

Ни Ковалевский, ни Бунерло не решились. Тогда Тополевский усмехнулся, снял со стены в кабинете висевший там стилет и двумя ударами лишил жизни доктора и его жену.

Когда прокурор, выслушав Ковалевского и Бунерло, показал им присланную в милицию анонимку, оба заявили, что написать ее мог только один человек – Станислав Тополевский. Только он знал подробности, приведенные в этом письме. Прокурору и следователям также было это совершенно ясно. Главарь выдал своих сообщников, чтобы самому удрать с ценной добычей, которой теперь ни с кем не нужно было делиться.

Только малая часть добычи осталась в руках двух бандитов. Остальное взял «на хранение» их главарь. По описанию, данному Ковалевским, одни только бриллианты, красивые и крупные как горох, стоили в десятки раз больше, чем эти два миллиона злотых и горстка не слишком ценных колечек и браслетов, которые Тополевский оставил своим сообщникам.

Естественно, в Зелена-Гуре никто ничего не мог сказать о Станиславе Тополевском. Так ли его звали на самом деле? Под этим именем он был известен на «спекулянтской площади», так же он представился и будущим сообщникам. Однако никто из них не знал, где этот человек живет. Оказалось, что он нигде не прописан.

Поиск Станислава Тополевского не дал результатов, и его дело было закрыто. Двое других бандитов предстали перед воеводским судом во Вроцлаве. После трехдневного заседания, которое вызвало огромный интерес всего города, суд приговорил Владимира Ковалевского и Юзефа Бунерло к смертной казни.

Бандитов защищали четыре адвоката, естественно назначенных судом, потому что ни один не хотел браться за такое грязное дело добровольно. После вынесения приговора защита подала апелляцию в Верховный суд в Варшаве. Там согласились с мнением адвокатов о том, что убийства совершил третий преступник, не пойманный до сих пор Станислав Тополевский. Ведь на стилете и на орудии пыток – кочерге были обнаружены отпечатки пальцев с двойной петлей. Ни у Ковалевского, ни у Бунерло не было таких папиллярных линий. А поскольку все сомнения следует толковать в пользу обвиняемых, суд снял с них обвинение в непосредственном совершении убийства, им вменялось в вину лишь вооруженное нападение и соучастие в убийстве Генрика и Эммы Ротвальд. Смертную казнь им заменили пожизненным заключением.

Станислава Тополевского так и не нашли. Правда, отпечаток двойной петли остался в реестрах Главного управления милиции в Варшаве, но больше его никогда не встречали. Через пять лет следствие по делу сбежавшего бандита было прекращено и дело отправили в архив. Оно спокойно лежало там вплоть до дня, когда из Забегово прибыла поручник Барбара Шливиньска и попросила его для ознакомления.

Барбара взяла с собой фотографию отпечатков пальцев Владислава Червономейского. Специалист по дактилоскопии, только бросив на нее взгляд, сказал:

– Нет сомнений, что эта самая рука держала стилет, которым были убиты Генрик Ротвальд и его жена Эмма. Такую двойную петлю я видел лишь в учебнике по криминалистике, на практике никогда с подобными линиями не встречался. Это большая редкость. Но если вы ничего больше не найдете против этого типа, я посмеюсь, и громко. Вы же ничего ему не сделаете. Двадцатилетний срок давности истек еще в 1966 году. Можете даже не искать его.

– Мы ищем не его, а того, кто его убил.

– Понимаю, – догадался эксперт. – «Алфавитный убийца»? А мне сразу и ни к чему, что вы из Забегово.

– У меня к вам еще одна просьба.

– Для такой милой коллеги…

– В этом деле есть еще отпечатки пальцев Ковалевского и Бунерло. Вы не могли бы сделать копии в вашей лаборатории? Они могут мне пригодиться. Подчеркиваю, что никакого официального запроса из комендатуры в Забегово у меня нет.

Капитан махнул рукой:

– Оставим эти формальности. Сделаю. Ясно, что эти фотографии нужны вам не на память.

– Но это нужно срочно! Я хотела бы скорее вернуться в Забегово. Ирак проканителилась во Вроцлаве пять дней.

– Через два часа фотографии будут готовы.


Двадцать три года раскаяния

<p>Двадцать три года раскаяния</p>

Вопреки опасениям поручника Барбары Шливиньской на этот раз ее встретили в Забегово очень мило. Когда она вошла в кабинет коменданта, майор Станислав Зайончковский даже встал из-за стола и вышел поприветствовать девушку. Его всегда серьезное лицо осветила слабая улыбка. Он подал девушке руку и на секунду задержал ее ладонь.

Как будто колебался: не поцеловать ли… Но скорее всего, подумал, что коменданту милиции не пристало это делать.

– Очень рад, что вы уже вернулись.

– О-о-о! – Барбара отметила, что это лицо с улыбкой гораздо привлекательнее.

– Ну, меня очень интересует, что вы обнаружили.

– Я думала… – В голосе Барбары послышалось легкое разочарование. – Я думала, меня ждет выговор за слишком долгое пребывание во Вроцлаве. Но у меня действительно есть много интересных новостей. Лучше всего было бы сообщить о них в присутствии всех сотрудников. Иначе все придется повторять четыре раза.

– Зося! – крикнул майор в незакрытую, как обычно, дверь. – Полещука, Стефаньского и Жешотко ко мне, немедленно!

– А что нового в Забегово?

– Жешотко зверствует. Опросил половину жителей. Организовал две ночные облавы и налеты на пивные и железнодорожный вокзал. Кроме того, он распустил слух, что вы выехали на неделю, взяв отпуск по личным обстоятельствам.

Шливиньска рассмеялась:

– Отпуск – не так уж глупо. Значит, у меня есть еще два свободных дня, ведь во Вроцлаве я была только пять дней.

– Речь не об этом. Весь город зашумел. Люди признали, что милиция может быть оперативной. Очень хвалили деятельность подпоручника.

– А какие она дала результаты?

– Полная КПЗ. Больше всего пьяниц, которые не в состоянии попасть домой. Есть и такие, о которых неизвестно, где они спят и чем живут. Этих мы держали дольше, затем Жешотко позаботился о том, чтобы они как можно скорее покинули негостеприимный для них город. Задержали также трех молодых парней, обворовавших киоск на Гливицкой. Их взяли с поличным. Прокурор уже занялся ими. Признались и в других взломах.

Входившие в кабинет коменданта офицеры сердечно приветствовали девушку. Видно было, что они уже признали ее своей. Стефаньский даже расцеловал Барбару в обе щеки, что, естественно, не понравилось суровому начальнику, который не любил таких публичных проявлений фамильярности.

Шливиньска по приготовленному еще во Вроцлаве конспекту вкратце доложила дело об убийстве супругов Ротвальд. Ее выслушали с глубочайшим вниманием.

– Поздравляю, Бася, – сказал капитан Зигмунт Полещук. – Теперь и у меня не осталось никаких сомнений в том, что твоя версия правильна. «Алфавитный убийца» с самого начала стремился прикончить Станислава Тополевского, то есть Владислава Червономейского. А других убивал, чтобы ввести нас в заблуждение. И это ему удалось бы, если бы не наш ченстоховский гений.

Все засмеялись, а девушка, довольная похвалой, слегка покраснела. Стефаньский намекнул, что такой успех нужно отметить. Естественно, за счет «гения». Если не сейчас, то вечером.

– Прошу внимания. – Майор призвал присутствующих к порядку. – Мы здесь собрались на совещание.

– О чем тут говорить? Дело абсолютно ясное, – вынес приговор Стефаньский. – «Алфавитный убийца» – это один из тех двух бандитов, Ковалевский или Бунерло. Нужно их найти и посадить.

– Обоих? – иронично спросил капитан.

– Хватит одного, того, которому хорошо известно об убийстве Червономейского.

– И как ты это сделаешь?

– Кто-то из них должен быть жителем Забегово.

– Необязательно. Он может, например, жить в Папротне. Или даже в Катовице. Кроме того, факт проживания в Забегово не является доказательством убийства. Нужны улики.

– Но ведь Бася привезла отпечатки пальцев тех людей.

– Этих отпечатков нет в материалах дела о четырех убийствах.

Спор все более разгорался.

– Спокойнее, – вмешался майор. – В этом деле много темных мест. Следует прежде всего выяснить, нет ли за Станиславом Тополевским, или, иначе говоря, за нашим всеми уважаемым садоводом Червономейским, других преступлений. Например, военных. А также не было ли у него соучастников. Я говорю не о вроцлавском преступлении, у которого истек срок давности, а о более поздних.

– Ловкий, подлец, – буркнул Стефаньский. – Умело избавился от соучастников, а сам снял сливки. Произошла только одна осечка. Он думал, что те двое получат вышку и таким образом исчезнут последние свидетели его преступления. Если бы он знал об изменении приговора, наверняка в Польшу бы не вернулся. А кстати, зачем он вернулся?

– Это очень просто объяснить, – сказал Зигмунт Полещук, который два года работал за границей. – Во Франции этот человек был никто. Обычный крестьянин из-под Лиона. Там его деньги никого не удивляли, потому что даже в поселке, где он жил, наверняка были люди богаче. Кроме того, он был иностранцем, чужаком, который ест французский хлеб. Независимо от гражданства, трудолюбия или богатства он оставался бы там чужим до конца жизни, человеком, которого бы местное окружение терпело, но презирало. Никаких дружеских отношений, никаких контактов, кроме официальных, он иметь не мог.

– А дети?

– Дети – другое дело. Они родились уже во Франции, жили в большом городе, где отношения между людьми значительно либеральнее, чем в консервативной деревне. Дети, благодаря своим семьям, входят в городское общество, их признают своими. Тут огромная разница. Здесь же Червономейский с самого начала, с момента, когда его элегантная «симка» появилась на улицах Забегово, считался человеком, которому можно позавидовать. Людям нравилось его богатство и то, что он жил за границей. И при всем этом он был своим, земляком из-под Чешина. Стоило посмотреть, как этому человеку кланялись на улице, как приходили к нему за советом. Этого он и через сто лет не дождался бы в Лионе или даже в своей родной деревне.

– Да, – подтвердил майор, – Зигмунт прав. К тому же этот человек мог просто тосковать по родным краям.

– Может, он потому и пошел на преступление, чтобы потом вернуться на родину богатым человеком, – добавил Эдмунд Жешотко.

– Хватит теорий. – Майор понял, что совещание явно затягивается. – Нужно выяснить истинную фамилию садовода. Тополевский или Червономейский? Как после войны он оказался в Польше? Не совершил ли он здесь еще каких-нибудь преступлений? Жил ли он во Франции только под фамилией Червономейский? Может, он и там вел двойную жизнь? Что он делал в Советском Союзе после освобождения из плена? Как видите, впереди очень много работы. А еще те двое.

– Те двое?

– Именно, те два бандита. Нужно выяснить, что было с ними дальше, после изменения приговора. Нетрудно догадаться, что если они выжили, то уже должны быть на свободе. Одна из амнистий заменила все пожизненные сроки лишения свободы пятнадцатью годами. Значит, не позднее 1961 года они освободились. Что они делали потом? Где они живут сейчас?

– Куча работы. Не завидую Басе, – заметил Стефаньский.

– Каждому хватит работы, – утешил майор поручника, – вам тоже. Только когда все это проверим, можно будет установить, кто из этих двоих убийца. Естественно, опираясь на точные доказательства. А в данный момент у нас нет ни одного.

В тот же день в Варшаву было отправлено новое письмо с просьбой предоставить информацию о Ковалевском и Бунерло. В письме спрашивали, в каких исправительных заведениях они отбывали наказание, как себя вели, когда вышли на свободу и где находятся сейчас.

Тем временем пришла информация о рядовом III полка танковой дивизии «Бреслау», военнопленном из-под Сталинграда Вальдемаре Червономейском. Этот человек еще в 1944 году подал рапорт об освобождении его из лагеря и о разрешении вступить в ряды Войска Польского. Свое желание он мотивировал тем, что является поляком, родился на территории Польши, а в вермахт его взяли насильно, вопреки нормам международного права. Этот рапорт прошел длинную официальную дорогу. Каждое содержавшееся в нем сведение требовалось проверить, что в условиях продолжавшейся войны было не так просто сделать. В конце концов просьбу удовлетворили в марте 1945 года, но уже не Вальдемара, а Владислава Червономейского освободили из лагеря с правом выезда в Польшу. На этом след обрывался. В Польше Владислав Червономейский в этот период не был зарегистрирован.

Франция же подтвердила, что в 1948 году Владислав Червономейский, прежде проживавший в Эльзасе и оставивший здесь жену и двоих детей, вернулся на свое последнее место жительства, прибыв из Англии. До этого, как следовало из его документов, он находился в зоне американской оккупации на западе Германии и еще два года в Швеции. Французские власти подтвердили также, что затем Червономейский переселился под Лион, где завел собственное хозяйство. Судим не был. Перед выездом в Польшу все налоговые дела урегулировал.

– Так, – сказал Зайончковский, – из плена этого человека освободили достаточно поздно. Может, в конце войны он не сумел попасть в Войско Польское. А может, вообще не пытался. У него уже тогда, вероятно, появились какие-то преступные замыслы. Отсюда изменение имени, а позже фамилии.

– Удивляет меня одно совпадение, – добавила поручник Шливиньска. – Служба в танковой дивизии «Бреслау» говорит о том, что этот человек проходил военную подготовку в вермахте как раз в этом городе.[13] Преступление тоже совершено во Вроцлаве. Думаю, Червономейский уже тогда слышал о богатствах Ротвальдов, может, даже лично знал их и с того времени вынашивал преступный замысел.

– Это тоже объясняет изменение имени и фамилии. А зачем бы еще он это сделал? В Польше ему ничто не грозило, не было также никаких препятствий для возвращения во Францию. Сотни и тысячи поляков из Франции и Бельгии, принудительно взятых в вермахт, возвращались к своим семьям после освобождения из советских лагерей для военнопленных. Возвращались также узники гитлеровских концлагерей. Им не чинили никаких препятствий. При французском посольстве в Варшаве существовала даже специальная миссия, помогавшая этим людям. Польские власти также оказывали им всяческую помощь. Так что у него не было причин бродяжничать три года по Западной Германии, Швеции и Англии.

– Этот путь был самым безопасным для убийцы Ротвальдов, – пояснил капитан Полещук. – Между прочим, он сказал своим соучастникам, что они вместе уйдут через Чехословакию, а сам выбрал совершенно другой маршрут. Наверное, где-то в районе Щецина перешел границу и попал в советскую зону оккупации, так тогда называлась территория сегодняшней ГДР. Потом он из Берлина перебрался в западную часть города, а оттуда без больших затруднений, поскольку имел много денег, к американцам в Западную Германию.

– А почему он не вернулся к семье в Эльзас?

– Может быть, он вначале вообще не собирался туда возвращаться. А может, считал, что лучше переждать года два где-нибудь в другом месте, пока дело заглохнет. Этот человек боялся также, что следствие, ведущееся в Польше, раскроет его подлинное имя и французский адрес. А как убийца такого известного человека, да еще с женой, он мог быть выдан Францией нашим властям или же предстать перед французским судом. В конечном счете разница была бы невелика: здесь виселица, там гильотина. Ничего удивительного в том, что человек, так тщательно спланировавший преступление и все свои последующие действия, чувствовал себя безопаснее в хаосе, который тогда господствовал в Германии.

– А почему Швеция и Англия? – Подпоручник Жешотко все же был непревзойденным мастером по части задавать вопросы.

– Образование дополняет ум, но лишь если он есть, – пробормотал Стефаньский.

Грохнул всеобщий смех. Эдмунд зарделся как девушка.

– Разве вас не учили, подпоручник, – сказал майор резким голосом, – что скрывающиеся преступники часто меняют место жительства? А поручника Стефаньского я попрошу не делать подобных замечаний.

– Одно хорошо, – заметила Шливиньска, – ответы, которые мы получили на наши вопросы, до конца проясняют дело Владислава Червономейского. Не нужно будет больше им заниматься. Кроме того преступления, как вытекает из результатов изучения его дальнейшей биографии, у него на совести ничего не было.

– Хватило и одного, но хорошего. – Неисправимый Стефаньский не умел держать язык за зубами. – До конца жизни хватило. Осталось и на красивый памятник на кладбище.

– Теперь все внимание мы должны сконцентрировать на двух бывших заключенных, – продолжала Шливиньска. – Один из них наверняка «алфавитный убийца». Однако правильно сказал гражданин майор, что у нас нет против этого человека никаких доказательств. И у нас будут трудности с установлением личности преступника.

– Который живет в Забегово.

– Не уверена. Они могут оба жить здесь. Но, возможно, не живет ни один. Может жить один, а убийца – тот, второй. Наконец, они могли сговориться между собой, в чем я, правда, сомневаюсь. Но все это только теоретические предположения. Посмотрим, что нам покажет будущее. Завтра утром мы должны получить ответ из Варшавы.

Варшава рассеяла сомнения. Оказалось, что Ковалевский вышел на свободу из тюрьмы в Равиге в августе 1960 года. Ему немного сократили срок за хорошее поведение. Он стал работать водителем городского автобуса в Познани – туда его направила милиция и помогла устроиться на работу. Через два года Ковалевский перешел на государственное автотранспортное предприятие. Тут он зарекомендовал себя трудолюбивым и добросовестным работником, и через некоторое время его перевели на международные линии. В основном он ездил во Францию и Италию. Еще через восемь лет он попросил увольнения, мотивировав свое желание усталостью от долгих рейсов, ухудшением здоровья, а также тем, что он женился на жительнице Нысы и хочет иметь работу, которая бы не разлучала его надолго с семьей.

Последнее время Ковалевский живет в Нысе и работает на оптовом складе фирмы «Сполем» водителем. У фирмы о нем очень хорошее мнение.

Иначе сложилась судьба второго соучастника. Двери на свободу открылись перед Бунерло во Вронках ровно через пятнадцать лет со дня убийства Генрика и Эммы Ротвальдов. Освободившись, он приехал в Варшаву и устроился на работу в объединение жилищного строительства «Варшава – Север». Однако кто-то, может быть и он сам, проболтался окружающим о его прошлом, и у него начались в связи с этим большие неприятности. Отношения с другими рабочими не складывались. Через полтора года «бандит», как все его называли, ушел из объединения. Переехал в Лодзь, но и там долго не задержался. Потом его видели в Щецине, где он работал строительным техником. Здесь он продержался около трех лет. Следующие два года окутаны тайной. Не удалось выяснить, где он был и что делал. В доме у дальних родственников в Варшаве, где у него была постоянная прописка, он по крайней мере не жил. Появился там лишь в 1968 году. Устроился работать на стройку. Вскоре, однако, и там к нему вернулась кличка «бандит». Нужно в который раз увольняться. Видимо, нервы бывшего уголовника не выдержали. В одно августовское утро патруль речной милиции нашел на берегу его одежду и записку. В ней Бунерло сообщал, что кончает жизнь самоубийством. Записка завершалась словами: «Государство простило, люди – нет. У меня больше не хватает сил с этим бороться». В момент совершения преступления этому человеку был 31 год. Когда он в 1969 году добровольно расстался с жизнью, ему исполнилось 54 года. Больше 23 лет он расплачивался за свою вину.

– Дело ясное. – Капитан Полещук первым прочитал письмо из Варшавы. – Ныса от Забегово в каких-нибудь тридцати километрах. Наши магазины снабжаются со складов «Сполем». Ковалевский наверняка по крайней мере раз в неделю ездит оттуда в нашем направлении. Он мог на улице узнать человека, который много лет назад уговорил его принять участие в преступлении, а потом на четырнадцать лет засадил в тюрьму. Отомстить было нетрудно.

– Если бы он убил только Червономейского, подозрения сразу бы пали на него. В таком случае не только «гений из Ченстоховы», – усмехнулся Стефаньский, – но и любой из нас начал бы копаться в прошлом реэмигранта из Франции. Поэтому хитрый шофер разыграл четыре спектакля и заслужил кличку «алфавитного убийцы». К случаю он решил развлечься наказанием преступников и именно под этим углом зрения выбрал еще три жертвы, строго придерживаясь алфавита.

– Правдоподобно, – согласился Станислав Зайончковский. – Но все это мы должны доказать Владимиру Ковалевскому. Для этого поручник Шливиньска завтра поедет в Нысу, – принял решение комендант.


Смерть в Нысе

<p>Смерть в Нысе</p>

– Откуда вы узнали? – такими словами полковник Эдвард Петровский, комендант милиции в Нысе, приветствовал поручника Барбару Шливиньску, когда девушка ранним утром представилась руководителю нысской милиции.

– О чем? Что случилось? – Шливиньску удивил странный вопрос соседей.

– Как? – в свою очередь ничего не понял полковник. – Вы не знаете, что ваш «алфавитный убийца» начал свою «деятельность» и у нас?

– Не может быть!

– Представьте себе. Как раз сегодня под утро в самом центре города, на рынке, в галерее Дома весов был убит человек. Из документов, которые были при нем, следует, что звали его Павел Эрлих. Итак, следующая буква алфавита. Я приказал, чтобы меня связали с вами. Когда вы вошли, я ждал у телефона. Подумал, что вы уже знаете.

– Нет. Я совсем по другому вопросу.

– Какое стечение обстоятельств! Но все равно хорошо, что вы здесь.

Барбару поразило это известие. Новое убийство никак не вписывалось в ее версию. Неужели убийца настолько утратил хладнокровие, что рискнул совершить еще одно, абсолютно ненужное с его точки зрения убийство? И это в Нысе – в городе, где он жил!

– Известны ли какие-нибудь подробности, пан полковник?

– Пока нет. Следственная группа и врач работают на месте преступления. Скоро должны быть тут. Если хотите, можете присоединиться к ним. Это недалеко, не больше двухсот метров отсюда. Сразу за углом нашей улицы рынок. Там увидите трехэтажный каменный дом с высокой крышей. Это самый ценный, кроме кафедрального собора, памятник нашего города – Дом весов. По счастливой случайности уцелел во время войны, хотя весь рынок со знаменитой ратушей и башней, которая долгое время была самой высокой в Европе, стал жертвой пожара. – Было видно, что полковник влюблен в свой город и великолепно знает его историю. – Как раз на галерее этого здания патруль нашел Эрлиха.

– Если позволите, я подожду здесь. Зачем им мешать?

– Думаю, так будет лучше всего. Что нового в Забегово?

– Самое важное – то, что мы теперь знаем, кто конкретно совершил четыре убийства, – объяснила Барбара. – Считаю, мы далеко продвинулись в следствии и находимся на правильном пути.

– Я слышал от коллег, что на последнем совещании в Катовице Зайончковский говорил, что поимка «алфавитного убийцы» – это теперь лишь вопрос времени, так как следствие наконец вышло на правильную дорогу. Кажется, майор не мог нахвалиться вами и подчеркнул, что этот успех прежде всего ваша заслуга. Тогда воеводский комендант вынул из стола и прочитал письмо, какое Стах прислал ему сразу после вашего приезда в Забегово. Смеху было без меры, а сплетни дошли даже до Ополе и Нысы. Естественно, пусть это останется между нами.

– Разумеется, пан полковник. А что касается того письма, я догадываюсь, что в нем могло быть. «Баба на шею…»

– Дословно так Стах и написал. Но воеводский комендант хорошо знает Зайончковского и особенно не переживал. Однако я все еще не знаю, чем мы обязаны вашему визиту?

– Нам нужны негласные сведения об одном жителе Нысы. Некоем Владимире Ковалевском.

– Ковалевский… Ковалевский… – вспоминал Петровский. – Это не тот ли водитель, который в свое время был приговорен к пожизненному заключению за участие в каком-то нападении?

– Он самый.

– Теперь я хорошо его вспомнил. Ему заменили пожизненное заключение пятнадцатью годами. После освобождения он работал в Познани. Потом приехал к нам. Женился, имеет двоих детей. У нас есть о нем данные. Некоторое время мы следили за ним. Известно, натура волка в лес тянет. Но в данном случае все иначе. Спокойный человек, добросовестный работник. Получил даже два раза специальную награду за образцовое содержание машины и наибольший пробег без капитального ремонта. Несколько лет назад мы перестали им интересоваться. Вы думаете, это он?

– Все говорит об этом.

– И вот теперь убийство в Доме весов. Вы в Забегово очень о нем заботились, трудно ему стало работать на вашей территории, вот он и переключился на Нысу. Такой псих раз уж начал убивать, не остановится.

Барбара молчала. Не хотела объяснять, что как раз это убийство никак не вяжется с образом «алфавитного убийцы». А может, этот человек действительно спятил? Ничего удивительного. Любой преступник, а особенно убийца, в определенной степени психопат. А тем более тот, у кого столько людей на совести.

Тем временем следственная группа закончила работу на месте преступления и вернулась в комендатуру. Убитым был, как установили раньше, Павел Эрлих, 24 лет. Житель Бжега, он работал на металлургическом заводе в Нысе. Убит был ударом острого предмета. Удар пришелся в левую часть груди на высоте сердца. Смерть наступила мгновенно. Перед смертью Эрлих участвовал в кровавой драке с противником или противниками. В руке трупа был зажат нож. На рукоятке сохранились отпечатки пальцев Эрлиха. Взяли пробы пятен крови с тротуара с целью установить, не ранен ли второй участник драки.

– Вскрытие трупа наверняка подтвердит, что убитый находился под действием большой дозы алкоголя, – добавил милицейский врач. – А я и сейчас в этом совершенно уверен.

– Убийство, – рапортовал дальше руководитель группы, – не имеет признаков грабежа, потому что в кармане убитого мы нашли кошелек, а в нем больше восьмисот злотых. Однако белый след на левой руке говорит о том, что убитый носил часы, которых при нем не оказалось.

– Сейчас же езжайте на завод, – отдал приказ полковник, – установите, с кем дружил Эрлих и с кем враждовал. Выясните, кто из тех людей сегодня не пришел на работу. Проверьте, не ранен ли кто из них. Узнайте в больницах и отделениях скорой помощи, не обращался ли к ним кто-нибудь в связи с колотой раной. Сообщите об убийстве в Бжег и попросите провести тщательное расследование окружения убитого. Приятели Эрлиха, его девушка и так далее. Посетите рабочие общежития. Может, там кто лежит с ножевой раной.

– Слушаюсь, пан полковник, все будет сделано.

– И еще, – Петровский обратился к Шливиньской, – как зовут этого вашего подопечного?

– Владимир Ковалевский. Живет в Нысе, улица Зонбковицка, 18. Работает в оптовом складе фирмы «Сполем».

– Проверьте, в своей ли постели провел ночь этот молодец и на работе ли он сейчас, но сделайте это как можно осторожнее. Ковалевский не должен догадываться, что он у нас на подозрении. При случае выясните по журналам, часто ли Ковалевский – он водитель «Сполема» – ездит в Забегово и в какие магазины отвозит товар.

– Хорошо было бы, – вставила Шливиньска, – просмотреть путевые листы Ковалевского. Меня особенно интересуют даты: 25 июня, 17 июля, 2 августа и 14 августа. Все даты этого года. Куда он ездил в эти дни? Проходили ли его рейсы через Забегово?

Поручник, которому было дано это задание, записал названные Барбарой даты, а полковник добавил:

– Чтобы никто ни о чем не догадался, проверьте путевые листы всех водителей, работающих в «Сполем» за период с 15 июня по 15 сентября. Если вас о чем-нибудь спросят, скажите, что ведете расследование по делу о порожних рейсах на базу.

– Это связано с Эрлихом? – спросил поручник.

– Не знаю, – ответила Шливиньска.

– В любом случае, – пояснил полковник, – дело Ковалевского очень серьезно. Коллега специально за этим приехала из Забегово.

– Понимаю. – Поручник догадался, что речь идет об «алфавитном убийце». – Наш Эрлих как раз начинается на «Е».[14]

– Именно. Это также нужно учесть в расследовании. И тут секретарша сообщила, что есть связь с Забегово.

– Разговаривайте вы, – предложил полковник, передавая телефонную трубку девушке.

Шливиньска коротко доложила Зайончковскому о событиях в Нысе. Майор принял решение, чтобы она осталась в этом городе на несколько дней и помогла следствию. Естественно, если полковник Петровский согласен.

Следствие по делу об убийстве Павла Эрлиха велось быстро и энергично. В тот же день опросили сотрудников отдела, где работал Эрлих. Были выслушаны мнения о нем. Они не оказались наилучшими. Молодой человек часто уходил с работы. Врач отозвался о нем как о прогульщике, который старался выклянчить освобождение, симулируя болезнь. Чаще всего «болезнью» было похмелье.

Не так давно Эрлих жил в одном из рабочих общежитий. Однако оттуда его выгнали за пьянство и скандалы, и он опять стал ездить в Нысу из своего родного Бжега. Это было странно, потому что и там он мог найти работу, оплачиваемую так же. В милиции Бжега он на учете не состоял, квартальный участковый тоже не мог о нем ничего сказать, хотя хорошо знал «своих» пьяниц. Как это часто случается, в родном городе молодой человек был тихим и вежливым. «Шумел» он в Нысе. Опросы в больницах и отделениях скорой помощи не дали никаких результатов. Следствие установило, что убитый имел кровь группы «О», а пятна крови на тротуаре оказались принадлежащими к разным группам: большинство – к группе «О», но некоторые – к группе «ARh».

В личном деле водителя Владимира Ковалевского была указана группа его крови – «ARh». Случайное стечение обстоятельств? Но водитель «Сполем» в нормальном виде явился на работу в шесть утра и выехал в дальний рейс, в Щецин. Так что в данный момент не было возможности опросить его. Не удалось также установить, как он провел вечер накануне. Соседи не видели, когда водитель вернулся домой, а семью не спрашивали, чтобы раньше времени не тревожить подозреваемого.

Коллеги Эрлиха не выразили желания долго беседовать. Они ничего не знают, ничего не слышали. Кто дружил с Эрлихом? Не имеют представления. Их это вообще не касалось. Была ли у него девушка в Нысе? Может, и была, никто его об этом не спрашивал.

Люди явно не хотели иметь дело с милицией, чтобы потом не таскаться по судам. Только когда полковник Петровский приказал поручнику Слупскому направлять таких неразговорчивых в арестантскую для освежения памяти, люди поняли, что дело нешуточное, и языки начали развязываться. Благодаря этому удалось установить несколько фамилий молодых людей примерно возраста Эрлиха, с которыми он общался. Оказалось, некоторые из них работают на том же заводе, Ян Добас – в частной автомастерской, Ярослав Новак – на строительном предприятии, Мацей Юркевич и Витольд Каминский – в железнодорожных мастерских.

Поинтересовались Эрлихом в городских питейных заведениях. Официанты и официантки утверждали, что такого клиента они не знают. Тогда стали называть фамилии приятелей Эрлиха. Дело сдвинулось с места. Одна из официанток вспомнила, что за ее столиком сильно выпили трое молодых людей. Об одном из них, блондине, ей известно, что он работает в железнодорожных мастерских, друзья называли его Мацеком.

Это был правильный след. Приведенный в здание комендатуры Мацек Юркевич долго все отрицал. Но когда ему устроили очную ставку с официанткой и та подтвердила свои показания, он признался, что был в том ресторане. Однако сказал, что пил с двумя случайными знакомыми. Что касается Павла Эрлиха, то, может, и знает его. Столько людей ему знакомы в лицо, но он не имеет понятия об их фамилиях.

Когда, предупредив молодого человека об ответственности за дачу ложных показаний, ему дали подписать заявление о том, что Павла Эрлиха он не знает, Юркевич понял – шутки кончились и начал наконец говорить правду.

В тот так трагически закончившийся вечер он встретил Павла на улице, ведущей к железнодорожной станции. Оба как раз получили зарплату. Решили пропустить «по одной». Когда шли в пивную, встретили Яна Добаса.

Между Павлом и Яном в последнее время отношения были напряженными. Дело в том, что Эрлих начал липнуть к девушке Добаса. Но несмотря на это, трое парней вместе отправились в пивную и здесь здорово наклюкались. Как показал Юркевич, противники помирились и Павел дал слово, что больше не будет приставать к чужой девушке.

Вышли, а скорее выползли из пивной только перед закрытием, где-то около полуночи. Эрлих опоздал на поезд в Бжег и решил переночевать в одном из рабочих общежитий, рассчитывая на то, что знакомый дежурный впустит его, а приятель позволит перекантоваться до утра. Он сам, Юркевич, живет в другом конце города, поэтому все они от дверей пивной разошлись в разные стороны.

На вопрос о том, согласится ли он добровольно на проверку группы крови, Юркевич сразу ответил утвердительно. Он не имел также ничего против осмотра милицейским врачом. На теле у него не было обнаружено никаких повреждений или даже царапин. Кровь его имела группу «О». Только очень тщательные исследования могли бы выявить ее разницу с кровью Эрлиха. Но в этом не было необходимости.

В отношении Яна Добаса Юркевич показал, что из пивной тот вышел раньше и даже не заплатил свою долю. Этот факт официантка не смогла подтвердить, но и не исключала, что такое могло быть. Приближалось время закрытия, и девушка больше следила за целыми компаниями, опасаясь, что они уйдут, не заплатив, чем за отдельными посетителями. Она помнила, что счет оплатил Юркевич, а другой парень давал ему какие-то деньги – вероятно, свою долю.

Послали за Яном Добасом. Дома его не застали. Проведенный осмотр квартиры не выявил в доме следов крови или окровавленную одежду. В то же время постельное белье и одежда не были только что выстиранными или вычищенными. Мать Добаса сказала, что ее сын уехал куда-то отдыхать. Дата отъезда – утро того дня, когда был убит Эрлих. Куда выехал сын – она не знает.

Владелец частной автомастерской подтвердил ее показания. Конечно, октябрь считается месяцем «мертвого» сезона, но он все же воспользовался случаем и отправил в отпуск двух работников. В том числе и Яна. Добаса он видел в последний раз утром 1 октября, когда тот пришел к нему за расчетом. Как раз в этот день погиб Эрлих.

По мнению милиции, частник говорил правду. Он не осмелился бы дать ложные показания. Это наряду с карой, предусмотренной уголовным кодексом, могло грозить также изъятием разрешения на предпринимательскую деятельность. Владелец мастерской наверняка хорошо понимал, что милиция спрашивает его о Добасе в связи с убийством Эрлиха, ведь об этом преступлении уже говорил весь город.

Тем временем вернулся из Щецина Владимир Ковалевский. У него оказалась перевязана рука. Он обратился к врачу и получил на пять дней освобождение от работы. Милиция сразу же допросила врача. Он сообщил, что у шофера длинная рубленая рана на левой руке выше локтя. Ничего опасного, но с такой травмой трудно водить тяжелую машину с двумя прицепами. Ковалевский объяснил врачу, что травму он получил еще в Щецине, занимаясь мелким ремонтом машины. Там ему и оказали первую помощь.

– Может ли это быть ножевая рана? – спросил следователь милиции у врача.

Тот улыбнулся:

– Все раны, нанесенные каким-либо острым предметом, похожи. Ковалевский сказал мне, что поскользнулся и упал на какой-то острый предмет. Но он вполне мог наткнуться и на нож, который держал кто-то другой.

Следователь хотел уже вызвать водителя в комендатуру милиции, чтобы допросить и задержать вплоть до окончательного выяснения всех обстоятельств дела. Однако поручник Шливиньска удержала коллегу, убедив его в том, что подозрения в отношении Владимира Ковалевского значительно серьезнее, чем кажется на первый взгляд, и поспешный арест может затруднить работу. Барбара считала, что прежде всего следует довести до конца следствие по делу Яна Добаса, и лишь если окажется, что он невиновен в убийстве Эрлиха, только тогда заняться бывшим заключенным.

Розыск Добаса пока не дал никаких результатов. Установили, что путевку на отдых он не покупал. В деревне у родственников матери его не было. Не скрывался он и у своих приятелей.

Допросили также его девушку – ту, которая была причиной его стычек с Эрлихом. Эльжбета Венгелек работала в городской больнице медсестрой. В ночь на второе октября она дежурила. Тактично проведенный осмотр комнаты, которую занимала девушка, не подтвердил, что там может находиться кто-то еще кроме хозяйки. Тем не менее за каждым шагом медсестры теперь следили.

В ближайший свой свободный день Эльжбета Венгелек вышла из больницы с довольно большим свертком и направилась к вокзалу. По дороге девушка несколько раз оглядывалась, как бы проверяя, не идет ли кто за ней. На вокзале она купила билет до Глухолазов. В соседнем вагоне ехали двое сотрудников милиции.

В Глухолазах девушка повела себя еще более странно. Сначала она пошла в зал ожидания и сидела там ровно два часа. Потом, очевидно почувствовав себя в полной безопасности, покинула вокзал и отправилась пешком в деревню Смолярня, расположенную в пяти километрах от Глухолазов. Сыщики оказались в трудном положении: как не потерять Венгелек из виду и одновременно не выдать себя? Нелегко следить за человеком на пустынной дороге.

Около деревни Эльжбета Венгелек сошла с дороги, по обеим сторонам которой расположилась Смолярня, и свернула за дома. Оттуда она опять долго наблюдала, не следит ли кто за нею. Милиционеры залегли довольно далеко от нее, за густым кустом шиповника, она их не заметила и, успокоившись, пошла дальше. Через проход между двумя заборами она прошла к большой недавно отремонтированной хате и скрылась внутри.

Сыщики какое-то время раздумывали, что делать. Пришли к выводу, что ждать нечего. Поведение медсестры свидетельствовало о том, что или у нее совесть нечиста, или она приехала проведать неизвестного, который скрывается. Этим неизвестным мог быть только Ян Добас.

Милиционеры вошли в дом. В одной из его комнат Эльжбета Венгелек умело делала перевязку молодому человеку, лежащему на кровати. Увидев сыщиков, девушка расплакалась. Ей стало ясно, что игра окончена и что именно она привела милицию в укрытие преступника.

В тот же день арестованного Яна Добаса привезли в Нысу, в больницу. Раны у парня оказались достаточно тяжелыми, но тем не менее после операции врач разрешил милиционерам допросить пациента.

Добас признался в драке с Павлом Эрлихом. Вот как он описал события.

– Я вышел из пивной около десяти вечера. Мацей Юркевич и Павел Эрлих еще оставались там. Я вышел раньше, чтобы увидеться с Элей, то есть с Эльжбетой Венгелек. У меня впереди было две недели отпуска, я собирался ехать в деревню к родственникам и хотел попрощаться с ней. Я пришел к Эльжбете домой, но ее не застал. Она живет около рынка, прямо напротив Дома весов. Я решил ее подождать. Сел на лестнице и задремал. Разбудили меня звуки шагов. Это Павел Эрлих поднимался по лестнице. Наверняка тоже к Эле. Я начал упрекать его в том, что он не держит своего слова. Ведь в ресторане мы выпили за примирение и Эрлих поклялся, что больше к ней не подойдет. Началась ссора. Кто-то из жильцов дома открыл дверь и пригрозил позвонить в милицию, если мы не уберемся. Мы вышли на улицу и, продолжая ругаться, дошли до Дома весов. Тут начали драться. Я оказался сильнее Павла и сбил его с ног. Эрлих вскочил и бросился на меня с ножом в руке. Ударил меня несколько раз. Защищаясь, я тоже схватился за нож. Я не хотел его убивать. Только раз ударил. Павел упал и уже не шевелился. Я испугался и убежал. Увидев, что у меня сильно льется кровь, я побежал в больницу к Эле, вызвал ее и все рассказал. Она перевязала мне раны и дала записку для своего дяди Леона Самселя с просьбой принять меня на несколько дней. Приехав к пану Самселю, я почувствовал себя так плохо, что вынужден был лежать. Леон сообщил о состоянии моего здоровья Эле, и она приехала сделать мне перевязку. Самсель ничего не знал о том, что я убил Эрлиха. Я ему сказал, что меня парни отделали ножами на свадьбе.

Эльжбета Венгелек и Леон Самсель подтвердили показания Яна Добаса. Естественно, каждый из них стремился уменьшить свою роль в случившемся. Эльжбета утверждала, что сначала ничего не знала о смерти Павла Эрлиха. Янек, мол, рассказал ей, что на него напали какие-то неизвестные и ранили его. Он тоже защищался ножом, поэтому не хотел, чтобы о потасовке узнала милиция. Только на следующий день она услышала о смерти Павла, однако, несмотря на это, решила, что должна помочь жениху.

Леон Самсель пояснил, что, по его мнению, драки на свадьбах – обычное дело и ничего страшного, если молодые люди поцарапают друг друга. Только бы не слишком. Он помогал укрывать Добаса из добрых побуждений. Зачем нужно, чтобы милиция таскала парня по судам? Категорически заявил, что ничего не слышал о смерти Павла Эрлиха, которого, кстати, вообще не знал. Если бы знал, что его гость ранен не на свадьбе, а в городской драке и что он убил своего противника, то первым бы сообщил об этом властям.

– Для нас дело ясное, – принял решение полковник Петровский, выслушав доклад подчиненных. – Пусть теперь Добасом занимаются прокурор и суд. Они выяснят, только ли оборонялся Ян Добас или сам спровоцировал драку и первым бросился с ножом на соперника.

– Пожалуй, Добас говорил правду. Эрлих набросился на него, – сказал поручник Крупнек. – И факты говорят о том же. У Добаса было четыре колотые раны, а Эрлих получил лишь один удар.

– Зато в самое сердце. Мы свое сделали, преступника нашли. Прошу завтра утром передать дело прокуратуре, – закончил разговор полковник. – Ну как, пани коллега, вы довольны результатами?

– Признаюсь откровенно, – ответила Шливиньска, – я очень рада, что это дело не имеет отношения к нашему «алфавитному убийце». Это преступление никак не вязалось с остальными четырьмя и, по правде говоря, очень бы затруднило мне расследование тех убийств.

– Однако Ковалевский у вас уже есть? – полюбопытствовал полковник.

– Пожалуй, да. Все указывает на него. Очень вам благодарна за оказанную мне помощь. Установлено, что 5 июня и 2 августа Владимир Ковалевский ездил с грузом именно в Забегово. В июне вернулся из поездки поздно ночью. Объяснил, что у него сломалась машина и он вынужден был несколько часов ремонтировать ее прямо на шоссе. Так записано в путевом листе. Второго августа водитель вернулся на базу после обеда. 25 июня, в вечерние часы, был убит Адамяк. А 2 августа, в утренние часы, убит Червономейский.

– А другие преступления когда совершены?

– Мария Боженцка лишилась жизни вечером 17 июля, Адам Делькот убит ночью с 14 на 15 августа. И 17 июля и 15 августа Ковалевский не работал. От Нысы до Забегово не слишком далеко, поэтому для преступника не было никаких препятствий.

– Слишком много стечений обстоятельств, – заявил полковник. – Хотите, мы его арестуем? Думаю, прокурор даст санкцию. И отправим преступника к вам в Забегово.

– Боюсь, что мы располагаем исключительно косвенными доказательствами. А в таком деле, как это, доказательства должны быть неопровержимыми.

– Однако и косвенные доказательства очень серьезны. Чем еще вам помочь?

– Пока благодарю вас за все. А в будущем нам наверняка понадобится помощь милиции в Нысе. Хотя бы для проведения обыска в квартире Ковалевского. Возможно, мы также попросим вас провести осмотр подозреваемого.

– Вижу, что вы не спешите взять Ковалевского. – В голосе полковника Петровского слышалось удивление.

– Он никуда от нас не денется. Не думаю, – добавила Шливиньска, – что он попытается совершить еще какое-нибудь преступление. До этого человека мы добрались скорее путем логических рассуждений, чем кропотливым сбором уличающих его материалов. Ничего удивительного, что мы боимся промахнуться. Нужно решить еще много всяких вопросов, прежде чем мы удостоверимся в том, что находимся на правильном пути.

– Вы правы. Но, зная Стаха, я не могу не удивляться, что он принял такой способ ведения следствия. До сих пор он не считался образцом спокойствия и терпеливости. Что-то в этом должно быть, раз он так изменился в последнее время. – И полковник Петровский бросил на девушку такой взгляд, что она покраснела.


«Когда вы наконец оставите меня в покое?»

<p>«Когда вы наконец оставите меня в покое?»</p>

Но майор Зайончковский не изменился до такой степени, как предположил полковник. Выслушав доклад поручника Барбары Шливиньской, комендант милиции в Забегово принял решение.

– Прекрасно, что вы не согласились на задержание Владимира Ковалевского в Нысе. Мы сами это сделаем при первой же возможности.

– Думаю, с этим надо немного подождать, – возразила девушка. – У нас пока еще нет неопровержимых доказательств его вины.

– Нечего ждать. Мы больше ничего не узнаем. Будем действовать неожиданно. Возьмем его прямо с машины, а тем временем милиция в Нысе официально сделает обыск на квартире Ковалевского. Он уверен, что мы ни в чем его не подозреваем, поэтому, как возьмем его в оборот, сразу размякнет. А кроме того, найдем пистолет. Это будет неопровержимое доказательство.

Шливиньска хотела сказать, что такую небольшую вещь, как пистолет, легко спрятать, да так, что никто не найдет до конца жизни. Однако, подумав, отказалась от ненужного обмена мнениями. Она знала, что Зайончковского не переубедить. Зачем же настраивать начальника против себя?

– Пистолет наверняка найдем в машине, – размечтался майор. – Такой бандит не ездит без оружия. Нужно только умело подойти, чтобы он не смог им воспользоваться.

Задержание Ковалевского было проведено очень ловко. Вскоре после разговора Зайончковского со Шливиньской машина оптового склада «Сполем» выезжала из Забегово.

На выезде из города ее остановил дорожный патруль милиции.

– Попрошу документы, – потребовал поручник Анджей Стефаньский.

Ковалевский подал документы на машину, водительские права, паспорт и путевой лист.

– В порядке, – отметил представитель милиции. – Прошу выйти. Проверим фары и тормоза.

Водитель передвинулся на соседнее сиденье. Его место занял офицер. Попробовал контакты.

– И это в порядке, – сказал он.

– У меня всегда все в порядке.

Стефаньский включил зажигание, двигатель заработал, и машина немного проехала вперед. Он нажал на педаль тормоза.

– Слабый.

– Что вы говорите, поручник, она же сразу остановилась!

– Не совсем сразу. Если бы дорога шла под откос и нужно было резко затормозить, вы бы оказались в кювете.

– Тормоза в порядке, – настаивал Ковалевский.

– Поедем в комендатуру и проверим. У нас там есть диагностический аппарат. Это займет не больше десяти минут. Я считаю, что с такими тормозами нельзя отправляться в рейс.

– Хорошо, хорошо, поедем в комендатуру. Можете проверять что хотите. – Водитель был уверен в своей машине.

Подъехали к зданию комендатуры милиции.

– Пройдемте наверх, – сказал Стефаньский, – я должен выписать распоряжение.

Когда Ковалевский вошел в комнату, где обычно сидела пани Зося, секретарь коменданта и двое милиционеров быстро и умело обыскали очень удивленного этим водителя.

– При нем нет оружия, – сказал один из обыскивавших.

– Да вы что! – возмутился Ковалевский.

– Ведите дальше. – Стефаньский показал на дверь кабинета Зайончковского. Там уже ждали майор, Шливиньска и Зося с пишущей машинкой.

– Садитесь. – Майор показал рукой на стул у стола.

– Что такое, пан комендант? Так на меня набросились, будто я бандит какой. Что это значит?

– Хотим с вами поговорить. Прошу протоколировать. – Эти слова майор адресовал Зосе. – Имя, отчество, фамилия, место жительства, гражданское состояние?

Ковалевский спокойно отвечал на стереотипные вопросы.

– Судимы были?

– Вам же все известно, пан майор. Когда вы наконец оставите меня в покое? Был молодой, глупый. Поддался уговорам старших. Я свое отсидел, но вы по-прежнему считаете меня бандитом. Думаете, я не знаю, как в Познани, а потом тут, в Нысе, следили за каждым моим шагом? Даже недавно, когда подрались два головореза, милиция сразу приехала на базу и вынюхивала, что Ковалевский делал в тот вечер.

– Успокойтесь и отвечайте на мои вопросы.

– Был судим! – со злостью выкрикнул водитель. – Пятнадцать лет по статье 225 Уголовного кодекса. Того, старого.

– Вы хорошо ориентируетесь в правовых нормах.

– Если постоянно имеешь с вами дело… – огрызнулся Ковалевский.

– Что вы делали 25 июня этого года?

– Будто я помню. Наверное, ездил куда-нибудь с товаром. Проверьте на складе.

– Проверили. Вы привезли в Забегово муку, макароны и консервы. В Нысу вернулись только поздно вечером.

Водитель минуту раздумывал.

– Правильно, – ответил он. – Я четыре часа ремонтировал машину. Сломалась сразу после выезда из города. Еле дотянул до ближайшей стоянки.

– Когда машина находилась на стоянке, вас там не было.

– Я вынужден был вернуться в Забегово. Вышел из строя нагнетательный насос. Запасного у меня не было. В Забегово купить тоже не удалось. Пришлось все же ремонтировать на стоянке.

– Кто это делал?

– Метковский.

– Владелец мастерской показал, что, когда он ремонтировал насос, вы при этом не присутствовали.

– Нагнетательные насосы вообще-то не ремонтируются, а меняются. Метковский только потому согласился его отремонтировать, что хорошо меня знает. Я прекрасно понимал, что такая муторная работа займет у него не меньше трех часов, и пошел в кино.

– Какой фильм смотрели?

– «Второе лицо крестного отца».

– Вы вернулись в мастерскую, когда уже стемнело.

– Фильм кончился в начале девятого. Я еще сходил на вокзал и что-то съел в буфете. А что, это нельзя?

– Вы случайно не встретили в кино кого-нибудь из знакомых? Или на вокзале?

– Не помню. Что это вы, пан майор, так меня расспрашиваете, будто я кого-то убил?

– Один раз это с вами уже случилось.

– Я же сказал – был молодой, глупый. Свое я отсидел. Чего вы цепляетесь?

– Мы не цепляемся. Но именно в то самое время, когда вы чинили насос и вдруг воспылали такой любовью к кино, был убит Винцент Адамяк.

Ковалевский начал смеяться.

– Вы вроде как с ума сошли. Зачем бы я стал убивать того хулигана? Я вообще его не знал.

– Однако называете его хулиганом. Это странно.

– Все о нем так говорили. Даже милиционеры, которые нашли его у реки.

– Вы и об этом знаете?

– А как же мне не знать? В газетах писали, весь город трясло от этого преступления.

– Вы не ссорились с Адамяком?

– Нет. Однажды какой-то балбес хотел украсть у меня из машины бутылку, а может, ящик водки. Я его схватил, когда он лез в машину. Он получил в ухо и убежал. Только потом кто-то мне сказал, что это был Адамяк.

– Вы знали Марию Боженцку?

– Нет.

– А Владислава Червономейского?

– Тоже нет.

– Адама Делькота? Ковалевский опять начал смеяться.

– Что за вздор? Думаете, я и есть тот «алфавитный убийца»? Выбросьте это из головы.

– А вы, Ковалевский, перестаньте врать.

– Я не вру.

– Вы были в Забегово второго августа?

– Может, и был. Вам лучше известно.

– Известно. Утром вы привезли в кооператив товар и уехали около двенадцати. Так записано в вашем путевом листе.

– Возможно.

– Как ни странно, но в тот день убит Владислав Червономейский.

– Я уже сказал, что не знал его, никогда не видел.

– Да ну?

– Могу поклясться.

– Лучше не надо. Станислава Тополевского тоже не знали?

По выразительному лицу водителя пробежала тень.

– Этого негодяя я знал. Вам ведь известно, что это он уговорил меня тогда, во Вроцлаве. А потом отдал милиции. Но это было двадцать восемь лет назад.

– Вы долго ждали случая отомстить. И наконец дождались.

– Не понимаю.

– Слушайте, Ковалевский, не делайте из нас дураков. Мы все знаем. В вашем положении лучше во всем признаться. Это суд всегда принимает во внимание как смягчающее обстоятельство. Из-за этого человека вы не только вытерпели четырнадцать лет тюрьмы, но и потом страдали. А те, другие… – майор запнулся, чтобы не сказать слишком много. – Мне действительно жаль вас. Спасайте собственную голову.

– О чем вы говорите?!

– Не будете же вы и теперь утверждать, что ничего не знаете?

– Что я должен знать? Пан майор, не играйте со мной в жмурки!

– Вы не знали, что Червономейский – это Станислав Тополевский?

Безмерное удивление отразилось на лице допрашиваемого. Однако через минуту этот человек понял, в каком положении он оказался. Загорелое лицо Ковалевского побледнело, на лбу выступили капельки пота.

– Самым святым, жизнью своих детей клянусь, что не знал.

– В этом кабинете уже столько людей клялись. И лгали.

– Я говорю правду. Не убивал его. Но если бы знал, что это он, то не поручился бы за себя. Этот человек десятикратно заслужил смерть. Как случилось, что он тут так спокойно жил и милиция его не тронула?

– Двадцатилетний срок давности. Ему уже ничего не грозило. Только по окончании этого срока он вернулся из-за границы.

– Я его не убивал. – Голос великана снова звучал спокойно. У него были железные нервы. Если он играл, то был гениальным актером.

Зайончковский вынул из стола пачку фотографий. На нескольких была запечатлена вся фигура застреленного садовода, на одной только его голова. Ковалевский спокойно рассмотрел фотографии.

– Да, он самый. Хотя и сильно изменился за двадцать восемь лет. Облысел, виски поседели. Тогда был темным шатеном с вьющимися волосами. На «спекулянтской площади» его звали «Каракулем». Глаза немного ввалились. А какой удивленный! Знал, что через минуту умрет. Так ему и надо! За тех Ротвальдов и за нас двоих. Но очень изменился. Наверняка я не узнал бы его на улице. У меня плохая зрительная память.

Он спокойно сложил фотографии и отдал их офицеру милиции.

– Так и надо мерзавцу, – повторил Ковалевский. – Но не я его убил.

– Вы занимали деньги у Марии Боженцкой?

– Объясняю еще раз, – раздельно начал Ковалевский, – что не знаю никакой Марии Боженцкой. Естественно, слышал, что кого-то под этим именем убили в Забегово, но я не имею ничего общего с этим преступлением.

– Где вы были 17 июля?

– Не помню. Посмотрите путевые листы.

– На путевом листе нет никакой отметки.

– Вспомнил. Тогда у меня был свободный день. Я поехал в Отмухов порыбачить. Спасатель на пляже хорошо меня знает. Я брал у него лодку.

– Ночью вы рыбу не ловили.

– Разумеется, не ловил.

– Боженцка лишилась жизни вечером. У вас было достаточно времени, чтобы на обратном пути из Отмухова заехать в наш город и убить эту женщину.

– Зачем? Я не сумасшедший, чтобы убивать неизвестных мне людей. Я вообще никого не убивал. Даже тогда, во Вроцлаве. Вы хорошо это знаете. Суд снял с нас обвинение в убийстве. Мы были осуждены только за соучастие. Убивал Тополевский.

– Вам знаком город Страсбург?

– Знаком. На Рейне. Я часто туда ездил, когда работал на международных линиях. Иногда брал груз в этом городе.

– А в Лион тоже ездили?

– Тоже. Это по дороге в Марсель. В Лионе мы не раз брали груз шелка.

– Где вы в первый раз встретили Червономейского? В Страсбурге или в Лионе? В каком году?

– Я вообще его не встречал. Даже здесь, в Забегово. На каждый вопрос Владимир Ковалевский отвечал быстро, не задумываясь, кратко и точно. Он не дал затянуть себя ни в одну западню. Свое участие в забеговских убийствах категорически отрицал.

Милиционеры тщательно обыскали его машину, но не обнаружили ничего подозрительного. Из Нысы также сообщили, что многочасовой обыск в доме водителя не дал никаких результатов. Пистолет, на который так рассчитывал майор, не нашли.

– Откуда вы узнали Адама Делькота?

– Я вообще не знал его.

– Может, скажете, что не слышали о нем?

– Слышал. Кто-то застрелил его на путях.

– Что вы делали в тот день и в ту ночь?

– В какой день и в какую ночь?

– Не делайте вид, что не знаете. В ночь на 15 августа.

– С 14 по 28 августа я отдыхал в Закопане. У меня был отпуск. Жил в пансионате «Скальница», на улице 15 декабря. Наверное, у меня еще сохранилась путевка. – Ковалевский сунул руку в карман, вынул портмоне, отыскал в нем документ и положил на стол перед майором Зайончковским. Усмехнулся: – Это можно легко проверить. У меня наберется пятьдесят свидетелей. Я приехал в Закопане 14 августа, как раз к обеду. Комнату занял одновременно с двумя парнями. У меня дома записаны их фамилии и адреса, мы фотографировались вместе.

– Проверим, – пообещал Зайончковский и на этом закончил допрос.

Ковалевского отвели вниз.

– Что скажете об этом типе? – спросил комендант Шливиньску.

– Промах, – ответила она коротко.

– Вы были правы. Мы несколько поспешили с его задержанием. Нужно было лучше подготовиться. А так выскользнул он от нас. Но он образумится, когда просидит два дня. Мудро он устроил с отдыхом в Закопане. Но это ему мало поможет. Делькот убит около часа ночи. Достаточно было в девятом часу выйти из пансионата и под любым предлогом поехать в Забегово. Для хорошего водителя на пустом шоссе это дело на более двух часов.

– На старом «трабанте» Ковалевского?

– «Трабант» очень хорошая машина. Сто километров в час делает будь здоров. К трем ночи он уже мог вернуться в пансионат и лечь в свою кровать. У него нет особых оснований быть таким самоуверенным.

– Он уверен в себе, потому что невиновен. С этим ничего не поделаешь. Мы промахнулись, надо искать дальше.

– Вы так считаете?

– Да. С первой минуты, как увидела этого человека.

– Но почему?

– Вы забыли о баллистической экспертизе. Она доказала, что Червономейского застрелил человек значительно меньше его ростом. Это показывало направление пули в теле убитого. В протоколе эксперты написали, что рост преступника от 165 до 170 сантиметров. А у Ковалевского рост 190 сантиметров. И в отношении убийцы Адама Делькота предположили, правда уже не так категорично, что он не очень высокого роста.

– Он мог стрелять с бедра.

– Мог, – согласилась Барбара, – но скорее всего, не стрелял. Как в Червономейского, так и в Делькота преступник стрелял один раз, причем с расстояния не больше двух с половиной метров. Он не хотел рисковать. Выстрел с бедра никогда не бывает таким прицельным. Это только ковбои в вестернах позволяют себе такие штучки.

– Может, вы и правы. – Майор был явно удручен развитием событий.

– Против Ковалевского у нас на данный момент нет ни одного доказательства. Гипотеза о ночной езде на «трабанте» из Закопане в Забегово хотя и правдоподобна, но не проверена. Пистолет не найден. Мы имеем право продержать водителя сорок восемь часов, но я не вижу аргументов, с помощью которых удалось бы убедить прокурора согласиться на дальнейшее задержание. А если Ковалевский подаст жалобу о неправомерном содержании в милицейской КПЗ, нам нужно будет объясняться. То, что этот человек двадцать восемь лет назад участвовал в бандитском нападении вместе с Владиславом Червономейским, он же Станислав Тополевский, и не имел оснований питать нежные чувства к давнему главарю преступления, к сожалению, не является аргументом для прокуратуры.

– Значит, вы считаете…

– Считаю, что нужно проверить алиби Ковалевского, но сейчас нам не остается ничего другого, как освободить его, и поскорее.

– Делайте что хотите. Это вы ведете следствие.

Поручник Шливиньска еле удержалась, чтобы не расхохотаться. Когда майор разрабатывал изобретательные планы, как бы похитрее «прихватить» Ковалевского, ему даже в голову не пришло, что следствие ведет она. Теперь же, когда провал стал очевидным для всех, Зайончковский умыл руки, поскольку Шливиньска ведет следствие. Но что девушка могла сделать?

– Вонсиковский! – крикнула она громко. Милиционер появился в дверях кабинета.

– Освободите водителя, – отдала она приказ.

– Слушаюсь!

– И скажите ему, – добавил майор, спасая свою репутацию, – что, если кому-нибудь пикнет хоть слово о том, по какому делу его допрашивали, пусть лучше не показывается в Забегово. Он должен говорить, что у него проверяли тормоза в машине.


Комендант без ботинок

<p>Комендант без ботинок</p>

Для поручника Барбары Шливиньской наступили тяжелые дни. Из Закопане пришло сообщение от местной милиции, что ночь с 14 на 15 августа Владимир Ковалевский провел на вечере знакомств отдыхающих в «Скальнице» (такого гиганта многие запомнили) и что он не выходил из ресторана до полуночи, пока не ушли все. Девушка вынуждена была признать, что вся ее до сих пор проделанная работа ни к чему не привела.

Неужели и вправду убийца – какой-то сумасшедший, который выбрал в Забегово четырех человек с темным прошлым, но лично не имел никаких субъективных причин для убийства хотя бы одного из них? Эту версию, которая так нравилась милиции в Забегово, поручник Шливиньска с самого начала категорически отвергла. Ей даже удалось переубедить майора Зайончковского. Однако теперь девушка не знала, была ли она в действительности права.

Тщательно, один за другим она вновь просматривала тома дела, надеясь найти какой-нибудь до сих пор не замеченный ею документ, который бы представил в новом свете все дело. Но такого документа не было.

Разочарованная девушка подошла к окну и, охлаждая разгоряченный лоб, прижала его к стеклу. Она бездумно смотрела на улицу. Там не происходило ничего особенного. Как это часто бывает в октябре, моросил мелкий холодный дождь. Прохожие с раскрытыми зонтиками быстро шли по тротуарам. В магазине тканей продавщица пани Ледзя драпировала манекен с раскосыми глазами и грустной улыбкой на гуттаперчевом лице. В соседнем помещении старый сапожник Юзеф Кунерт деловито стучал молотком по туфле, а клиентка ждала, когда он закончит работу. У мясника в это время – было почти два часа дня – крюки пустовали. На нескольких висела связка колбас «для завтрака», не пользующихся большим спросом, а из мяса только кусок грудинки и свиное рыло. Другие части туши уже были проданы. Клиенты не мешали, и продавцы болтали без помех. Зато в галантерее, как всегда, было полно народу. Женщины выбирали пуговицы, рассматривали цветные нитки, некоторые просто покупали катушку ниток или несколько иголок. Большой овощной магазин в соседнем доме также не мог пожаловаться на отсутствие покупателей. Только что привезли партию болгарского винограда и бананов. Цветная и белокочанная капуста, соленые огурцы пользовались таким же успехом.

Тоскливый пейзаж, тоскливые капли осеннего дождя, бьющие при каждом порыве ветра в оконные стекла. Точно как в стихотворении Леопольда Стаффа.[15]

Барбара отодвинулась от холодной поверхности стекла, даже отошла на два шага, еще раз посмотрела на противоположную сторону улицы. И вдруг девушка поняла все. Ей показалось, что у нее в голове, в серых клетках мозга произошел мгновенный взрыв. Она сжала виски, как бы сомневаясь, что череп может выдержать такой напор мыслей.

Барбара усмехнулась. Ах, какая же она была глупая! Столько дней разгадка прямо-таки бросалась в глаза. Все доказательства были в деле. И перед глазами. А она до сих пор ничего не видела. Естественно, нужно будет еще кое-что проверить, тщательно взвесить все «за» и «против». Чтобы не сделать такой ошибки, как с задержанием Владимира Ковалевского. Второй раз нельзя ошибиться.

Поручник Шливиньска пружинистым шагом подошла к столу. Недавнее уныние прошло без следа. Она ощутила прилив энергии и желание закончить работу как можно быстрее. Одновременно девушка почувствовала себя просто счастливой от того, что именно ее логика оказалась правильной.

Все тома дела она знала на память, так что долго искать не пришлось. Она открыла толстую серую папку и, перевернув несколько страниц, быстро нашла нужный ей документ. Она была уверена, что на этот раз ошибки нет, и черные буквы на белых листах бумаги только утвердили ее в этом мнении.

В тот же день после обеда, не спрашивая, занят ли комендант, Шливиньска вошла в кабинет майора Станислава Зайончковского. Офицер милиции поднял голову. Он что-то писал, и его не привел в восторг этот неожиданный визит.

– Что случилось?

– Я знаю, кто «алфавитный убийца».

– Кто?!

– Я могла бы задержать его хоть сейчас. Однако прежде нужно проверить несколько мелочей. Сейчас я пошлю соответствующие телеграммы. Самое большее через три дня все будет решено окончательно.

– Так же, как в случае с Ковалевским? – Майор скептически усмехнулся.

– Не я отдала приказ задержать этого человека.

– Не будем ссориться. – Комендант хорошо знал, кто виноват в той оплошности. – Может быть, вы скажете мне немного больше о своем сенсационном открытии?

– Действительно сенсационное. – Девушка делала вид, что не замечает иронии начальника. – Какая я была глупая, что не поняла этого раньше. Истина лежала на моем столе как на ладони. А мы строили самые невероятные предположения и искали преступника даже в Нысе.

– Но скажите все-таки, кто он?

– Нет, – противилась Шливиньска. – Если бы я сейчас сказала вам, кто он, вы бы посмеялись надо мной и просто не поверили.

– Мне казалось, что комендант имеет право знать, что делают его подчиненные, – заметил майор ледяным тоном.

– Очень прошу потерпеть еще три, – голос девушки стал вдруг нежным, – может, два дня. Если я ошибусь, то никогда себе этого не прощу. Еще два дня. Хорошо, майор?

Шливиньска по-детски сложила руки как для молитвы. В этот момент Зайончковский отметил про себя, что она чертовски хороша. Она разоружила его этим жестом. Майор рассмеялся.

– Конец света. Ну что мне с вами делать? Ладно уж, подожду два дня. Вы меня растрогали. Зося, кофе! – крикнул он в дверь, которую Барбара, забыв привычку коменданта, плотно закрыла за собой.

– Я сама приготовлю вам, особый. Мне приятельница привезла из Будапешта пачку знаменитого венгерского кофе. Через минуту будет готов.

Девушка выскочила из кабинета. Зайончковский не знал, злиться ему или смеяться.

Вскоре Барбара вернулась с чашкой ароматного напитка и поставила ее перед комендантом. Она уже собиралась выйти из кабинета, когда, как бы случайно, взглянула под стол.

– Майор! – вскрикнула девушка, – что с вашими туфлями?!

– Как что? – Офицер посмотрел на свои полуботинки, но не заметил ничего особенного.

– Снимите их на минутку.

Зайончковский тут же выполнил просьбу. Девушка буквально вырвала обувь у него из рук.

– Где это видано, чтобы такой элегантный мужчина носил обувь с каблуками, стертыми до подошвы.

– Я всегда сбиваю каблуки. Всю жизнь. По-другому уже не научусь ходить.

– Как можно допустить такое! Еще немного – и эти туфли придется выбросить в мусорный ящик.

– Конечно, – майор протянул руку, желая вернуть свою собственность, – нужно будет отнести в ремонт.

– Сейчас это сделаем. – Барбара предусмотрительно отступила на два шага и сказала: – Зося, дорогая, сбегай к сапожнику. Пусть все бросит и молниеносно отремонтирует каблуки. Скажи ему, что это туфли нашего коменданта.

Зося уже явно была посвящена в планы Шливиньской, потому что во время ее разговора с майором вошла в кабинет. Она мгновенно схватила полуботинки, как черт грешную душу, и прежде чем Зайончковский успел открыть рот, выбежала из кабинета.

Прошло по крайней мере пятнадцать секунд, прежде чем майор, онемевший от удивления и злости, обрел дар речи:

– Что это значит? – рявкнул он.

– Как что? – невинным голосом ответила Барбара. – Я забочусь о своем начальнике, а он на меня еще кричит. В таких туфлях вы могли упасть и сломать ногу. Даже удивительно, что до сих пор не упали.

– А что мне сейчас делать? – Зайончковский в носках продефилировал по кабинету.

– Ой, майор, нет никакой трагедии. Через каких-нибудь полчаса отремонтированные туфли будут здесь.

– Через полчаса! – злился Зайончковский. – И все это время комендант милиции будет выполнять свои обязанности босиком. Не хватает только, чтобы ко мне пришел первый секретарь или начальник и увидел, какие порядки в комендатуре милиции. А если кто-нибудь из них пригласит меня к себе по делам. Я уже вижу себя в носках, марширующим по коридору в Народном совете.

Барбара прыснула. Воображаемая картина была действительно необычной.

– Хорошо вам смеяться, – продолжал сердиться офицер. – Удружили вы мне. Чтоб вас обеих черт побрал!

– Майорчик, дорогой! – Барбара снова испытывала неотразимое оружие женской кокетливости. – Вместо того чтобы злиться на бедную девушку, которая от всего сердца хотела вам помочь, займитесь лучше прерванной работой. Все это время, пока туфли находятся в починке, мы с Зосей будем как львицы стеречь ваш кабинет, чтобы никто сюда не вошел.

– У меня сейчас мозги не работают.

– Вы даже не попробовали мой кофе. А я так старалась!

Зайончковский наконец занял место за столом. Одним глотком выпил кофе.

– Отличный, – признался он неохотно.

– Еще чашечку?

– Спасибо. Опять что-нибудь придумаете.

– Вижу, что мне ничем не удается смягчить вас. Сбегаю вниз и сама попрошу сапожника как можно скорее отремонтировать эти несчастные туфли.

Шливиньска вышла из кабинета, закрыла за собой дверь и громко рассмеялась. Самая трудная часть плана позади. Буря не разыгралась. Она была очень довольна собой и бесстрашно снова вошла в «пещеру льва».

– Сейчас же бегу к сапожнику, – сказала Барбара. – А пока вот, чтобы вам не было скучно. – Она положила перед офицером толстую серую папку и быстро выскочила из кабинета.

Зайончковский с недоумением посмотрел на лежащие перед ним бумаги. Он знал их вдоль и поперек. Сам написал на обложке: «Следствие по делу об убийстве Винцента Адамяка…»

«Что все это значит? Что она вытворяет? Или совсем спятила?» Но Зайончковский больше не злился на Шливиньску. Он с интересом ждал развития событий. Начал листать документы в серой папке. «Ведь она принесла ее неспроста». Вот сообщение о преступлении, затем рапорт начальника патруля из радиофицированной машины об обнаружении трупа. Протокол осмотра следственной группой места преступления. Фотографии. Результаты вскрытия трупа…

На очередном документе офицер задержался. Прочел его от «А» до «Я» и снова стал изучать. Где же были глаза у всех работников милиции, через руки которых прошла эта папка, включая и его самого, если они не заметили такого важного для следствия обстоятельства? Конечно, и врач виноват в этом – не сделал сразу необходимую запись.

Несомненно, Шливиньска хотела обратить внимание начальника именно на этот документ. И сделала это тактично, не в ущерб самолюбию Зайончковского. Кто-нибудь другой на ее месте наверняка стал бы хвастать своей прозорливостью, а может, и болтать не только в комендатуре, но и во всем воеводстве о том, как этот майор плохо соображает.

Зайончковский тепло подумал о девушке. Умная, тактичная, ну и – что тут скрывать – очень интересная. Похоже, бескорыстная. Во всяком случае в значительно большей степени, чем женщины, с которыми старый холостяк имел дело до сих пор. Как она красиво повернула его на правильную дорогу в этом следствии. Другая старалась бы присвоить себе все заслуги по поимке «алфавитного убийцы».

Майор взял чистый лист бумаги, написал слово, исправил некоторые буквы. Совпало. Преступник не такой уж «гениальный», как о нем вначале думали. Безусловно, этот трюк с переменой способа убийства вначале очень осложнил дело. Но то, что он сделал раньше, до того, как начал убивать, не свидетельствует об особом уме и находчивости. Огромное большинство подделывателей поступают именно так, и их методы давным-давно известны полиции всего мира.

Майор встал из-за стола и прошлепал в носках к окну. Девушка сидела напротив сапожника и что-то ему говорила, жестикулируя. «Наверняка, – подумал майор, – объясняет, как ее начальник ходит босиком».

Зайончковский увидел, что сапожник, закончив ремонт, отложил второй полуботинок и потянулся за щеткой, чтобы почистить обувь. Но девушка оказалась быстрее. Она схватила оба полуботинка и, смеясь, выскочила из мастерской.

В этот момент раздался стук в дверь. Майор одним прыжком отскочил от окна и занял место за столом, спрятав под ним ноги.

– Войдите!

В кабинет просунулась голова Зоси.

– Звонил председатель районного совета.

– Хочет со мной поговорить?

– Нет. Просил вас сейчас же к нему приехать. Там идет совещание по вопросам обеспечения мероприятий для ускорения уборки сахарной свеклы и ее перевозки на сахарный завод. Председатель сказал, что помощь милиции очень нужна и поэтому он просит вас как можно скорее приехать в Народный совет.

– Надо было сказать, что приеду, как только у меня будут на ногах туфли.

Зося не смогла удержаться от смеха.

– О туфлях я не сказала, – объяснила она, – но сказала, что просьбу вам передам и что вы сейчас поедете.

– В носках? – Зайончковский опять начал раздражаться. Ну и удружила ему эта Шливиньска!

Зося хохотала как сумасшедшая. Она представила себе, в какой шок поверг бы ее шеф всех присутствующих, войдя в зал заседаний в носках в белую полоску, зато в полной форме.

– Все обойдется, – наконец сказала она, овладев собой. – Бася появится с минуты на минуту.

– Прекрасно. Но почему ее нет до сих пор? Я сам видел в окно, как она взяла туфли.

Словно услышав эти слова, Шливиньска вошла в кабинет с туфлями в руках.

– Ну наконец-то ты пришла! – обрадовалась Зося. – Я думала, майор меня убьет. Почему так долго?

– Нужно было их еще почистить, – объяснила девушка.

– Благодарю, – буркнул Зайончковский и с большим удовлетворением сунул ноги в начищенные туфли. – В следующий раз прошу вас слишком не интересоваться моей обувью.

– Ни одного доброго слова за наилучшие порывы! – Барбара сделала вид, будто собирается расплакаться. – В следующий раз и не пошевельнусь, даже если у майора пальцы будут торчать из туфель.

– Машину! – приказал комендант.

– Ждет внизу, – пояснила секретарь. – Водитель знает, куда ехать.

Майор выбежал из кабинета. Обе девушки расхохотались, уже ничем не сдерживаемые. Удалось!


«Я был порядочным человеком»

<p>«Я был порядочным человеком»</p>

– Когда будете его задерживать? – спросил майор свою подчиненную, поручника Барбару Шливиньску.

– Сегодня, около двенадцати дня.

– Помните, у него есть оружие, и ему нечего терять.

– Справимся. – Барбара была полна оптимизма.

– Вы знаете, что в мастерской есть другое помещение, из которого дверь выходит во двор? Во дворе за флигелем есть маленький сад, отделенный низким забором от соседнего домовладения. В заборе большая дыра. В нее можно свободно пролезть и оказаться на улице Марии Конопницкой.

Барбара с удивлением смотрела на шефа. Ей казалось, что пока только она разгадала «алфавитного убийцу». А между тем и комендант знал его и к тому же отлично ориентировался на местности, лучше, чем она.

– Вы его знаете? Зайончковский засмеялся:

– Молодые офицеры делают одну и ту же ошибку – они склонны считать своих начальников глупее себя. Но это у них проходит. По мере продвижения по службе и прибавления звезд на погонах. У вас тоже пройдет.

– Извините, – сказала Шливиньска, – я никогда так не считала, хотя и думала, что пока еще вы ни о чем не догадываетесь.

– Признаюсь, я и не догадывался вплоть до того момента, когда вы положили мне на стол дело, тот том, где находится документ о вскрытии трупа Винцента Адамяка.

Доктор Нивиньский еще получит от меня по шее. Он был обязан отметить, что из формы и расположения раны ясно вытекает, что преступник левша. Такой удар нельзя было нанести правой рукой. Естественно, его промах нисколько не уменьшает нашей вины. Прежде всего моей.

– Моей тоже. Столько раз перечитывала эти бумаги и ничего не замечала.

– Когда вы обратили мое внимание на это обстоятельство, остальное уже было просто. Я не ориентируюсь во всех деталях следствия так же хорошо, как вы, но в конце концов и слепая курица иногда находит зерно.

– Не скромничайте. Я действительно восхищаюсь вами. Ведь я только положила папку на стол, даже не сказала, что там нужно найти протокол вскрытия трупа. Папка лежала на моем столе два месяца, а я ничего не обнаружила. И вдруг внезапно осенило.

– Проблеск гениальности, – усмехнулся майор.

– Опять вы мучаете меня этой гениальностью. – Но девушка отнюдь не обиделась на комплимент. Наоборот, ей стало приятно, что его сделал именно Зайончковский, человек, который так неохотно принял ее в Забегово.

– Еще раз прошу вас, будьте осторожны. У него есть пистолет, из которого он застрелил двоих. То, что он левша, ему отнюдь не помешало.

– Он сам ко мне придет.

– Понимаю. Но и здесь нужна будет охрана. Позвольте мне этим заняться.

– Слушаюсь! – Девушка, пряча улыбку, встала по стойке «смирно».

В этот день вопреки своей привычке комендант держал дверь из кабинета в секретарскую не полузакрытой, а широко открытой. А в кабинете у стены, чтобы их не было видно из секретарской, сидели сержант Щигельский и капрал Вонсиковский.

Без четверти двенадцать в секретарскую вошел Юзеф Кунерт с чем-то завернутым в газету.

– Я к пани поручнику.

– Пожалуйста. В ту дверь, – Зося показала на кабинет, где находилась Шливиньска. – Бася с нетерпением ждет эти туфельки.

Сапожник пошел в указанном направлении, а майор с двумя подчиненными за ним.

Кунерт открыл дверь. Шливиньска была в кабинете одна. Она сидела за столом, заваленным бумагами.

– Добрый день. Я принес туфли.

– Большое спасибо, пан Бунерло. Прошу садиться.

Сверток выпал из рук сапожника. Он стоял посреди кабинета как громом пораженный. Даже не заметил, что следом за ним вошли Зайончковский и два милиционера. Вонсиковский на всякий случай держал в руке пистолет.

– Вы знаете? – выдавил из себя старый сапожник.

– Да, знаю.

– Как вы это узнали? – Кунерт уже овладел собой. Два милиционера подошли к сапожнику и умело его обыскали.

– При мне нет оружия. – Кунерт попробовал усмехнуться.

– Прошу сесть. – Шливиньска снова показала на стул, стоящий у стола. – Игра закончена. Вы проиграли, Бунерло.

– Я проиграл двадцать восемь лет назад, а сейчас мне уже все равно. Но как вы узнали?..

– Это было нелегко. Однако нет преступлений, которые бы не оставляли следов. Вначале вы были вне всяких подозрений. Да и кто мог подумать на безобидного сапожника, старого человека, который весь день сидит у окна своей мастерской и усердно чинит обувь. Сначала вы добились своего: все решили, что действует сумасшедший, маньяк. Однако я поняла, что эти преступления не дело рук сумасшедшего, а простой камуфляж одного убийства. Я изучила прошлое всех убитых. Оно не было безоблачным. Но одна биография отличалась от остальных. Тополевский – настоящий бандит, двойной убийца. Он зверски мучил свои жертвы, чтобы вырвать у них тайну – где они прячут золото. А потом выдал подручных, чтобы самому смыться со всей добычей. Отпечатки пальцев, оставшиеся в деле о том, давнем преступлении, и те, которые принадлежали убитому садоводу, не оставляли ни малейшего сомнения: именно его хотел уничтожить «алфавитный убийца». Он носил в сердце жажду мести двадцать восемь лет.

– Этот человек заслужил еще более страшную смерть.

– Ни я, ни тем более вы, пан Бунерло, не можем быть судьями, – сурово заметила Шливиньска. – А теперь о том, как я вышла на вас. Когда я узнала правду о Владиславе Червономейском, легко стало ответить на следующий вопрос: кто прежде всего был заинтересован в убийстве этого человека? Поездка во Вроцлав и изучение дела об убийстве Генрика и Эммы Ротвальдов дали мне ответ: Владимир Ковалевский и Юзеф Бунерло. Естественно, следовало иметь в виду также кого-нибудь из родственников убитых, но прежде всего надо было как можно скорее отыскать этих двоих. Мы установили, что оба много лет провели в тюрьме, один в Равиге, второй во Вронках. Оба были освобождены, так как амнистия заменила им пожизненное заключение пятнадцатью годами лишения свободы. Ковалевский отсидел на год меньше, за хорошее поведение. Мы проследили за дальнейшей судьбой этих людей. Бунерло пытался вернуться к работе по специальности строительного техника. Однако его постоянно преследовали неудачи. Он часто менял работу и наконец в 1969 году, как мы выяснили, покончил жизнь самоубийством. У берега Вислы нашли его одежду, документы, письмо к родственникам и записку для милиции, в которых он объяснял, что толкнуло его на столь отчаянный шаг.

Сапожник усмехнулся, но ничего не сказал.

– Нам остался Ковалевский. Мы его нашли, здесь, недалеко, в Нысе. Он также не сменил профессию, опять сел за руль. Но ему больше повезло в жизни.

– Он был моложе, а это много значит. Молодому легче выдержать удары судьбы, – вставил сапожник.

– Возможно, – согласилась Шливиньска. – Он встретил девушку, которая, несмотря на его прошлое, полюбила его; они поженились. У них двое детей, хорошая квартира в новом районе Нысы. Ковалевский работает водителем в оптовом складе фирмы «Сполем». Раз или два в неделю он приезжает в Забегово, привозит в наш магазин товары со склада.

– Да? Никогда его не встречал.

– Просто потому, что не искали его так, как Владислава Червономейского. К Ковалевскому у вас не было никаких претензий. Более того, на суде вы пытались его защитить.

– Он был моложе и еще глупее меня. Я хотел, чтобы по крайней мере он выжил. На себе я уже тогда поставил крест и действительно удивился, когда в тюрьме узнал, что Верховный суд заменил нам обоим смертную казнь пожизненным заключением. А я еще злился, почему так долго не исполняют приговор. Ожидание казалось мне хуже смерти.

– Сначала, – продолжала Шливиньска, – Владимир Ковалевский был нашим главным и единственным подозреваемым. И нас, и его от ошибок и больших неприятностей спас его рост. Больше ста девяноста сантиметров.

Ведь баллистическая экспертиза установила, что в Червономейского стрелял человек ростом не больше ста семидесяти сантиметров. Кроме того, у Ковалевского не нашли пистолета.

– У меня тоже не найдете. Если только сам вам не покажу.

– Найдем. У той низкой табуретки, на которой вы ремонтируете обувь, слишком толстое сиденье. Должно быть, в нем тайник. Интересно, что там есть еще кроме пистолета?

– Да вы все знаете! – с удивлением отметил Кунерт, он же Бунерло.

– Не все и не всегда. В вашем деле я тоже сделала несколько ошибок, причем одну серьезную. Но об этом потом. Итак, мы исключили Ковалевского из списка подозреваемых. Однажды, наблюдая за вами из окна кабинета, я отметила, что вы левша – всегда держите обувь в правой руке, а молоток в левой. Но в материалах дела нигде не значилось, что Винцента Адамяка убил левша. Я обнаружила эту ошибку следствия только три дня назад. Именно тогда вы снова привлекли мое внимание. Я привезла из Вроцлава фотографию отпечатков пальцев Юзефа Бунерло и теперь могла проверить, совпадают ли они с отпечатками пальцев Юзефа Кунерта. Вы чинили туфли майора и оставили на них следы своих папиллярных линий.

– Понимаю, – догадался сапожник. – Вот почему вы не дали мне тогда навести глянец на туфли, буквально вырвали их у меня из рук, сказав, что майор уже злится.

– Вот именно. Протирая туфли бархоткой, вы стерли бы с них следы. Я принесла обувь в комендатуру, и техник сразу же снял с них отпечатки пальцев. Мы сравнили их с теми, вроцлавскими. Они оказались идентичными. Но даже этого мне было мало. Я послала две телеграммы, во Вронки и Варшаву. Вчера пришли ответы. Во Вронках помнят заключенного Бунерло, а также то, что он много лет назад работал в местной обувной мастерской и отличался высокой квалификацией в этом деле. Варшава ответила, что трупа самоубийцы не нашли. Круг следствия замкнулся, но вы оказались в самом его центре.

Поручника слегка утомило долгое объяснение. Тут неожиданно в разговор вступил майор.

– Вы совершили еще одну ошибку, Бунерло.

– Какую?

– После инсценировки самоубийства вы вынуждены были подделать свои документы – паспорт и, естественно, метрику. Вы постарались сделать то, что обычно делают в таких случаях: возможно меньшими исправлениями оригинала внести возможно большие изменения. Имя вы оставили, как и все другие данные – дату и место рождения, имена отца и матери, ее девичью фамилию. Это была бы очень большая работа, а результат ее сразу мог броситься в глаза первому же сотруднику паспортного отдела. Кроме того, подделыватели часто забывают об этих данных. Оставляя их без изменения, они не совершают крупной ошибки. Вы тоже ограничились лишь изменением фамилии «Бунерло».

Сапожник снова усмехнулся и ничего не ответил на аргументацию Зайончковского. Пожалуй, этот человек уже смирился со своей судьбой.

– Фамилию было относительно просто подделать, – продолжал майор. – Достаточно слегка подтереть оба закругления буквы «В», чтобы переделать ее в заглавную «К». С шестой буквой, малой «1», не было никаких хлопот. Нужно было только немного сместить косую черту, сделав ее горизонтальной, чтобы получилась буква «t». Что касается окончания «о», то не оставалось ничего другого, кроме как убрать его совсем. Итак, вы превратили «Bunerlo» в «Kunert».

Барбара Шливиньска с уважением смотрела на майора. Ей не пришло в голову ничего подобного. Она вообще не задумывалась над тем, каким способом сапожник раздобыл новые документы.

– На вашем паспорте много штампов. Вы очень часто меняли место жительства, пан Кунерт. Это тоже известный способ заметания следов. Риск есть только при первой прописке. Последующие как бы подтверждаются предыдущими. Затем достаточно заявить в милицию о краже кошелька с деньгами и паспортом, чтобы получить новые документы, уже без следов поправок и подчисток. Так оно и было?

Сапожник кивнул.

– Дело прояснилось, – добавила поручник Шливиньска. – Вы задержаны правоохранительными органами. Завтра я допрошу вас официально после предъявления доказательств преступления.

– Я хотел бы кое-что уточнить.

– У вас будет такая возможность во время официального допроса.

Бунерло не принял отказа.

– Пани поручник была так любезна и объяснила мне, как вы добрались до моей особы. Теперь я хотел бы уточнить эту информацию, и именно сейчас, по горячим следам. Меня не волнует протокол. Просто я хочу, чтобы все знали, как было на самом деле. Только вы, а не прокурор или судья. Они меня мало интересуют.

– Говорите, – разрешил майор.

– Прежде всего я хотел бы выразить свое восхищение пани поручник. Она сумела найти и собрать все кусочки в одно целое. Признаюсь, я не предполагал, что меня вообще когда-нибудь разоблачат. Я действительно восхищен. – Бунерло говорил искренне, будто не его задержали несколько минут назад по обвинению в совершении четырех убийств, будто с ним вели дружескую беседу. – Разумеется, все происходило более или менее так, как вы это описали с паном майором.

Шливиньска, несмотря на серьезность ситуации, не могла удержаться от улыбки. Комплименты преступника в адрес следователя – такое случается редко.

– Однако я вынужден выразить решительный протест, – продолжал сапожник, – в связи с тем, что вы называете меня убийцей. Кого я убил, а? Мерзавца, который избежал возмездия и спокойно пользовался плодами своего преступления. Свой дворец, свои оранжереи и все прочее Червономейский купил за золото и бриллианты, награбленные у Ротвальдов. Я был тогда рядом с ним и знаю, что убил он их из садистского удовольствия. Не было никакой необходимости убивать этих стариков. Они никого из нас не знали, да и не узнали бы никого, потому что у нас на лицах были черные чулки. Это пани поручнику наверняка неизвестно, так как этого нет в деле. Но он хладнокровно зарезал их только потому, чтобы нас потом судили и за грабеж, и за убийство. И такой человек спокойно разгуливал по Забегово, да еще каждый ему низко кланялся! Мало того, даже если бы узнали, кто он такой и что сделал, ему уже ничего не грозило.

– Двадцатилетний срок давности, – вставил майор.

– Да. Но у меня срока давности нет. Я страдал не только в тюрьме. Потом, куда бы я ни нанимался работать – а я хороший специалист и старался изо всех сил, – всюду за мной следовала кличка «бандит». До встречи с Червономейским я был порядочным человеком. Даже во время оккупации, когда понятия добра и зла смешались, я не сделал ничего такого, чего мог бы потом стыдиться. Во Вроцлаве я оказался в первые дни после изгнания немцев. В то время богатство там просто валялось под ногами, требовалось только нагнуться. Я не взял ни булавки. Ходил в рваных ботинках, хотя обувные магазины, никем не охраняемые, стояли открытыми. Вот тут я и встретил Владислава Червономейского. Он умел говорить. Какие прекрасные перспективы красивой жизни на Западе рисовал он передо мной и Ковалевским! Путешествия в экзотические страны, очаровательные женщины. Все, о чем душа мечтает. И так легко все добыть. Хватит одного налета на врачей. У них в бронированном сейфе лежат бриллианты, крупные, как горох. Бриллианты, благодаря которым нам откроется волшебное будущее. Я долго колебался. Но в конце концов согласился. За свое согласие я заплатил цену больше, чем жизнь, то есть больше той, которую мне пришлось бы платить в случае приведения в исполнение первоначального приговора суда – смертной казни.

Бунерло, не спросив разрешения, закурил сигарету и продолжал рассказ.

– Те записки, которые милиция нашла у Вислы в Варшаве, не были инсценировкой. Я написал их, потому что действительно решил покончить с собой. Не хотелось больше мучиться. Меня как раз вынудили бросить очередную работу. Не было сил начинать все сначала. Я попрощался с белым светом и решил пойти ночью к реке и броситься в нее с моста. Когда я шел по Краковскому предместью, то увидел человека, садящегося в шикарную машину. Я сразу узнал его. Ни годы, ни элегантный костюм, ни французская, кстати, машина не помешали мне узнать его. Я узнал бы его везде, даже в аду. Подбежал к машине, но она быстро отъехала. Мне не удалось рассмотреть ее номер, так как я все время смотрел на ее владельца. Только запомнил, что это была силезская регистрация.

– «SX»? – спросил капрал Вонсиковский, который в Забегово выполнял обязанности автоинспектора.

– Я видел только «S». Вторую букву не заметил. В тот же день я пошел к знакомому адвокату. Он мне сказал о двадцатилетнем сроке давности и объяснил, что бесполезно морочить милиции голову этим делом. У Червономейского даже волос не упадет с его лысеющей башки. В ту же ночь я бросил у Вислы свой старый костюм и записку, а сам отправился искать этого человека. Тогда я и подделал свои документы, именно так, как описал майор. Однако пан майор ошибся в одном: я не менял места жительства для того, чтобы иметь как можно больше штампов в паспорте. Я просто ездил по воеводству и искал этого подонка. В тюрьме я обучился сапожному ремеслу, и теперь оно оказалось для меня лучшей профессией, позволяющей узнавать от людей что нужно. Я ведь не знал истинную фамилию убийцы Ротвальдов. Для меня он оставался Станиславом Тополевским. Я поселялся в каком-нибудь месте, ремонтировал обувь, завязывал знакомства, особенно с милицией, и внимательно присматривался к жителям всей округи. Так я оказался в Забегово и напал на след Червономейского.

Бунерло вытер со лба пот клетчатым платком.

– Тут я целых два года наблюдал за ним. Он сорвал розы, нам достались шипы. Я хорошо изучил взаимоотношения людей в этом городе, узнал, что здесь за публика. Каждый разговаривает о чем-то с сапожником в ожидании, пока будет прибита подметка. Тогда же я решил, что нужно убрать не только убийцу Ротвальдов, но и еще двух-трех мерзавцев, уверенных в своей безнаказанности и спокойно разгуливающих по Забегово. Так странно получилось, что фамилии этих людей начинали алфавит. Вы меня называете убийцей. А я убил хулигана и насильника, который и так рано или поздно кончил бы на виселице или в тюрьме. Я освободил город от страха. Ведь ни одна женщина не могла пройти в темноте через парк. Сам как-то спас одну от этих мерзавцев. А Боженцка? Процентщица и шантажистка. Да, шантажистка. Об этом вы, наверное, не знаете. Одалживала людям деньги под десять процентов в месяц и, если узнавала, что они занимали для покрытия недостачи или чтобы скрыть какие-то темные дела, умела и потом хорошо пощипать свою жертву. Творила свой бизнес тут, под боком у милиции, несмотря на это, вы ничего не могли с ней поделать. Так же как с Адамом Делькотом. Его шайка наворовала миллионы, причинила железной дороге огромный ущерб. Все это тянулось больше трех лет, банда организовалась еще до моего приезда в Забегово. И что? Воровали бы и дальше, если бы не я. Я не убийца, я сделал доброе дело – очистил город от заразы. Признаю, я не хотел, чтобы меня схватили. По крайней мере до того, как я покончу с Червономейским. Он был для меня важнейшей целью, долго я шел к ней. Он понял, от чьей руки дохнет. Когда я вошел в теплицу, он меня сразу не узнал. Пришлось объяснить, кто я. Ему стало ясно, что его ждет. Обещал отдать мне все, обещал даже больше, чем мог дать. Если бы я захотел, он бы упал передо мной на колени и ползал по земле, целуя мои ботинки! Я нажал на спусковой крючок. Это был прекрасный момент. Я мечтал о нем много лет, с тех пор как в Варшаве увидел этого мерзавца садящимся в машину. Теперь мне все равно, я сделал свое дело. Правосудие свершилось.

– Вы ошибаетесь, Бунерло, – ответил Зайончковский. – Это было не правосудие, а месть. Вас никто не уполномочивал вершить правосудие. Его вершит государство, и только оно. Не Люди, даже не сами судьи, они оглашают приговор от имени нашей страны. Вы тут много говорили о своих обидах. О пятнадцати годах тюрьмы, о том, как вы мучились после освобождения. Но вы никогда не думали о том, что заслужили наказание? Червономейский уговорил вас принять участие в краже со взломом, это правда. Однако вы не были ребенком. Сами по собственной воле пошли с ним. За золотом и бриллиантами, за шикарной жизнью на Западе. И там, на месте преступления, спокойно смотрели, как ваш главарь мучает стариков, а потом убивает их. Ни один из вас не попытался спасти Ротвальдов. Вы оба полностью заслужили приговор по вашему делу.

– Червономейский заслужил смерть.

– Приговор выносит государство. Но оно не мстит. Если бы тогда Червономейского взяли, он, скорее всего, получил бы высшую меру. Но государство, определяя наказание, дает человеку шанс исправиться и вернуться на правильную дорогу. Лишь в исключительных случаях назначается исключительное наказание – смертная казнь. Шанс исправиться дает и срок давности. Смысл его заключается в том, что даже убийце прощаются старые грехи, если он, не будучи задержан правоохранительными органами, в дальнейшем в течение двадцати лет вел добропорядочную жизнь. Потому что правосудие предполагает также умение прощать. Этим оно отличается от мести. Вот вы вспоминали о вынужденных уходах с работы, о крепко приставшей к вам кличке «бандит». Безусловно, это трудно было вынести. А вы искали помощи и защиты?

– Где бы я их нашел?

– В заводском совете, в партии или хотя бы у нас, в милиции. Наверняка вам протянули бы дружескую руку, как мы протягиваем ее тысячам людей, которые, выходя на свободу, дальше хотят жить добропорядочно, но оказываются в трудном положении. Даже фамилию вы могли сменить легально, а не с помощью туши и бритвы. Но вы не пошли этим путем.

Сапожник молчал.

– Вы оправдываетесь тем, что убили Адамяка, Боженцку и Делькота. Нас же упрекаете в том, что преступники сидели под носом у милиции, а мы об этом не знали. Это тоже правда. Но почему мы ничего не знали? Потому что такие, как вы, молчат и терпят бандитов, воров и процентщиков. Милиция не всезнающая. Чтобы что-то предпринять, нужно знать о преступлении. От кого, например, мы можем узнать о насилии, если весь город солидарно молчит? Боженцка шантажировала? Может быть. Но никто к нам не пришел и не обратил наше внимание на ее дела. Хуже того, когда мы шли к ней, чтобы найти запасы водки, ее всегда старались предупредить. Дальше, Делькот и его шайка. Достаточно было одного вашего слова поручнику Шливиньской, чтобы всю банду ликвидировали за десять дней. Но вы сказали об этом, лишь когда застрелили Делькота, а могли и должны были сказать два года назад, когда обосновались в Забегово. На восемь тысяч жителей города и не менее чем две тысячи приезжих нас, милиционеров, меньше тридцати. Откуда мы можем знать обо всем и эффективно бороться с преступностью, если общество не хочет нам помочь?

– Ну и что было бы, если бы я пришел и сказал, что Адамяк и его дружки изнасиловали в лесу девушку из соседней деревни? Вы бы все равно с ними ничего не сделали, потому что любая деваха предпочтет молчать, чем стать посмешищем всего города.

– Именно вы, – вмешалась Шливиньска, – и другие жители Забегово создаете такой моральный климат, что пострадавшие боятся прийти к нам. Вместо того чтобы разоблачать преступников, высмеиваете их жертвы. Кроме того, пан Бунерло, вы надели маску борца с преступниками исключительно для того, чтобы избежать правосудия за убийство Червономейского. Вы решили, что нас собьет с толку этот алфавитный список и мы будем искать сумасшедшего, убивающего без причины. А если бы вы не нашли преступников, то стали бы убивать невинных людей, как пытались это сделать с доктором Эмилиановичем?

– Нет! – энергично запротестовал сапожник. – Если бы я не знал об этих канальях, не убил бы ни одного невинного. Придумал бы что-нибудь еще, но садовод за причиненное мне зло не вышел бы сухим из воды. А зубной врач – это была шутка. Я хотел немного развлечься и вам дать работу. Вы ведь прекрасно знаете, что я стрелял не для того, чтобы убить. Я сам удивляюсь, что мне удалось с такого расстояния попасть в то большое окно. Действительно, я немного водил вас за нос, но с целью уйти от правосудия. Кстати, оно мне и не грозит. В этом отношении я спокоен, даже сейчас, сидя здесь.

– И все-таки вы не уйдете от правосудия, которое так высмеиваете.

– Уйду, уйду. Уже несколько лет я чувствую боли в животе. Я лечился, мне выписывали порошки и еще какие-то лекарства то от желудка, то от желчного пузыря. Ничего не помогало. Восемь месяцев назад врачи уговорили меня лечь на операцию. Она как будто удалась, но через три месяца боли возобновились. Тогда я понял, что у меня осталось мало времени. Я сильный человек. Смерти не боюсь. Боялся только, что не успею рассчитаться с кем следует. Поэтому я уговорил врача сказать мне всю правду…


Прощание с Забегово

<p>Прощание с Забегово</p>

Упакованный еще с утра чемодан ждал в секретарской. Накануне вечером коллеги организовали небольшую пирушку. Проходила она на квартире поручика Анджея Стефаньского. Барбара Шливиньска была искренне взволнована сердечной атмосферой этой встречи и подарком, полученным от людей, которых еще два месяца назад она вообще не знала. Сейчас эти люди прощались с ней с искренним сожалением и уговаривали ее остаться в Забегово навсегда.

Комендант милиции майор Станислав Зайончковский, приглашенный на это прощальное торжество, категорически отказался принять в нем участие.

– Не люблю таких фокусов, – ответил он и как бы демонстративно сразу после обеда уехал в соседний город.

Сейчас Барбара ходила по комендатуре и прощалась со всеми сотрудниками. Правильно говорят французы: уехать – это как бы немного умереть. Девушке действительно было жаль расставаться то ли с Забегово, таким маленьким и тихим по сравнению с шумной Ченстоховой, то ли с коллегами. Она чувствовала, что ей будет не хватать спокойствия и уверенности капитана Зигмунта Полещука, острой иронии Анджея Стефаньского, не всегда самых умных вопросов и замечаний подпоручника Эдмунда Жешотко, усердия капрала Вонсиковского, постоянной готовности к любой услуге сержанта Бытоня.

А может… и майора?

Шливиньска еще до приезда в Забегово много слышала о Зайончковском, его сухости и суровости. Слышала и о его странностях. Поэтому она не удивилась не слишком большому энтузиазму, с каким он встретил ее в Забегово. Однако позже официальные отношения наладились. Комендант был порядочным человеком и очень скоро стал смотреть на командированного из Ченстоховы поручника с интересом и уважением. Барбара заметила, что иногда этот человек умеет быть любезным. Раза два он даже сделал ей комплименты. Правда, сразу после этого снова вернулся в свое прежнее состояние, как улитка, которая прячется в своем домике. В финале же дела «алфавитного убийцы» майор проявил подлинную заботу о безопасности своей подчиненной.

Итак, позади остались трудные дни. Через час ее не будет в Забегово. Она попрощалась со всеми, кроме коменданта. Но пришло время и для этого. Со смешанными чувствами девушка вошла в кабинет начальника.

– Слушаю вас. – Майор сидел за столом и не поднялся поприветствовать ее. Он вообще вел себя так, словно не догадывался, с какой целью пани поручник появилась у него в кабинете.

– Я пришла попрощаться. – Шливиньска стояла по стойке «смирно».

– Садитесь. – Майор указал на стул перед столом. – Значит, сейчас уезжаете.

– Так точно, гражданин майор. Через час.

– Прекрасно.

Наступила неловкая пауза. Зайончковский сам прервал ее.

– Я подписал ваше командировочное удостоверение, оно у Зоси в секретарской.

– Спасибо, я уже взяла.

– Я напишу письмо в воеводскую комендатуру милиции в Ченстохове. Поблагодарю полковника за то, что согласился командировать вас в Забегово. Вы здесь пригодились.

– Спасибо за слова признания.

– Пошлю также рапорт в комендатуру в Катовице. Думаю, наше сообщение примут во внимание при награждении или присвоении звания, а также при продвижении по службе.

– Благодарю вас, гражданин майор.

– Это, пожалуй, и все. – Голос Зайончковского звучал исключительно сухо и официально.

– Так точно, гражданин майор. – Барбара поднялась со стула.

– Ну, желаю вам счастливого пути и дальнейших успехов в работе. – Майор тоже встал, как бы подчеркивая, что «аудиенция» закончена.

– До свидания, гражданин майор.

– До свидания. – Зайончковский не двинулся с места.

«Даже руки не подал», – со злостью подумала девушка. Она выпрямилась, щелкнула каблуками и, повернувшись кругом, направилась к двери. Когда уже взялась за ручку, услышала:

– Бася…

Она повернулась. Майор все еще стоял за столом. Лицо его было напряженным, словно он преодолевал неслыханные трудности.

– Бася, – повторил он, – останься…

Не отдавая себе полного отчета в том, что она говорит и что делает, девушка улыбнулась:

– Не могу. Должна возвращаться. Но ты, если хочешь, знаешь, где меня найти.