Ежи Эдигей

Фотография в профиль


Беспокойный клиент

<p>Беспокойный клиент</p>

На висевших в коридоре стенных часах стрелки показывали десять минут шестого. Вдоль коридора стояли стулья, на которых сидели несколько клиентов. Из дверей, ведущих во внутренние помещения юридической консультации № 54, время от времени выходили люди, уже обговорившие с адвокатами свои проблемы. Высокий, слегка лысеющий мужчина, старый курьер консультации, постоянно приглашал сидящих в коридоре в маленькие кабинеты, где возле письменного стола могли поместиться только два человека: сам адвокат и преследуемый различными жизненными невзгодами клиент, надеющийся найти здесь спасительный выход из той или иной тупиковой ситуации.

Только закуток, в котором обычно работал популярный варшавский адвокат Мечислав Рушиньский, был пуст (назвать кабинетом это крошечное помещение, отделённое от двух соседних комнатушек тонкой перегородкой, просто язык не поворачивался). Это не могло не показаться странным, так как адвокаты, как правило, очень пунктуальны и знают, что опоздание на судебный процесс или хотя бы на встречу с клиентом может привести к весьма неприятным и дорогостоящим последствиям.

Наконец дверь на лестничную клетку резко распахнулась, и в коридор вошёл, а вернее влетел, мужчина плотного телосложения, с круглым лицом, живыми серыми глазами и почти белоснежной шевелюрой над высоким, испещрённым морщинами лбом. Он промчался по коридору, едва отвечая на приветствия клиентов, и исчез в отведённом ему помещении. Слегка опаздывая в консультацию и не желая ждать двигающегося с черепашьей скоростью лифта, Рушиньский, как обычно, взбежал по лестнице на шестой этаж, с трудом переводя дыхание и не обращая внимания на свои шестьдесят с лишним лет.

Теперь Мечо — ибо именно так называли его друзья и коллеги по работе — торопливо сбрасывал с себя пальто, выдвигал ящики письменного стола и вынимал из них серые папки с адвокатскими делами, которые, по его расчётам, могли ему сегодня понадобиться.

Много повидавший на своём веку курьер, ни о чём не спросив его, принёс и поставил на стол сифон с содовой водой и два стакана. Адвокат наполнил один из них и залпом опрокинул в рот.

— Вот теперь, — произнёс Рушиньский, — мне лучше. Ни одного такси. От Иерусалимских аллей добирался почти бегом.

— Сегодня пан меценас[1], как я вижу, оставил свой автомобиль дома?

Мечо многозначительно поднял правую руку:

— Свидание в ресторане «Шанхай».

— С той рыженькой?

Курьер иногда позволял себе обращаться к адвокату в фамильярной манере. Они проработали в консультации бок о бок двадцать пять лет, и старый Франтишек хорошо изучил маленькие секреты знаменитого юриста. Знал, например, что излюбленным местом «деловых» встреч Рушиньского был ресторан китайской кухни «Шанхай». А что касается «рыженьких», то об этой слабости меценаса были прекрасно осведомлены все его друзья. Разве мог об этом не знать старый, умудрённый опытом курьер — стреляный воробей, которого на мякине не проведёшь?

— С другой дамой, — машинально ответил адвокат. — Она не рыжая, а блондинка. Но зато какая! Бомба! — Рушиньский понял, что сказал больше, чем следует, и добавил: — Одна из моих клиенток. У неё очень запутанное дело, и я решил побеседовать с ней в более спокойной обстановке, чем здесь… Меня никто не ждёт?

— Сидит женщина, та самая, из торгового павильона. К вам также хочет попасть врач. Кроме них есть ещё один очень странный тип, — рассказывал Франтишек. — Заявился в консультацию к одиннадцати утра. У меня язык чуть не отсох ему объяснять, что пан меценас принимает клиентов вечером, с пяти до семи, а он всё долдонит в ответ: «Хорошо, подожду». Так и сидит здесь весь день, как на посту:

— Видимо, какой-то приезжий?

— Непохоже. У него нет с собой даже портфеля, кроме того, он без пальто. Сидит сиднем в коридоре и курит как заведённый. Выкурил не меньше двух пачек. Начадил так, что пришлось два раза проветривать коридор, чтобы не задохнуться. Очень странный тип. По-моему, у него не все дома. Может, он удрал из психушки в Прушкове? И всё время не сводит глаз С входных дверей. Шесть часов дожидается вас и даже ни разу не спустился вниз, чтобы перекусить. А когда суёт в рот очередную сигарету, так руки у него выделывают такое, что я каждый раз боюсь, как бы он себе нос не сжёг.

— Ведите его сюда; Посмотрим, с чем пожаловал этот таинственный гость.

— Но будьте с ним, пан меценас, очень осторожны, — предупредил курьер. — Он действительно похож на сумасшедшего. А с такими, известно, как начнётся приступ бешенства, то и вчетвером не сладишь. Вы уж мне по-верьте. У нас на Бжесской улице живёт один такой. Его пять раз забирали в сумасшедший дом. Ну и что? Немного подержат, словно бы Лечат, и снова выпускают — до следующего раза. Я, на всякий случай, буду сидеть возле дверей, у телефона.

Мечислава Рушиньского рассмешило это предостережение бдительного пана Франтишека. Не прошло и минуты, как на пороге «кабинета» появился таинственный клиент. Это был человек приблизительно такого же возраста, как и адвокат, может быть, на несколько лет моложе. Высокий голубоглазый шатен с правильными чертами лица старался сохранять самообладание, но было заметно, что он пребывает в состоянии крайнего нервного возбуждения. У него дрожали не только руки, но даже подбородок.

— Я адвокат Рушиньский. Вы хотели со мной поговорить? Чем могу быть полезен? Присаживайтесь, пожалуйста.

— Меня зовут Станислав Врублевский. — Незнакомец занял указанное ему место напротив адвоката и неожиданно резко повернул голову в сторону двери, за которой послышались чьи-то шаги. Только теперь юрист обратил внимание, как безобразит этого интересного мужчину тёмно-красное пятно на правой щеке, чуть повыше челюсти. Казалось, что по его лицу проползла и оставила неизгладимый след гусеница, окрашенная пурпурной краской.

— Я — Станислав Врублевский! — повторил клиент. — Могу в этом поклясться собственной головой, жизнью моей жены и детей. И я всегда был Станиславом Врублевским, с самого рождения, и останусь им до тех пор, пока жив. Я — Станислав Врублевский, инженер, работаю в проектном бюро в Варшаве на улице Тамка. — Выпалив скороговоркой всё это, незнакомец окончательно потерял контроль над своими нервами.

Рушиньский молча наполнил стакан водой из сифона и подал гостю.

— Пожалуйста, выпейте и Успокойтесь. Прошу вас рассказать всё по порядку.

— Я— Станислав Врублевский…

— Понимаю. Выпейте, пожалуйста.

— Вы думаете, что я сумасшедший?

— Ошибаетесь. Просто я вижу, что вы нервничаете, и будет лучше, если мы побеседуем, когда вы успокоитесь. Поэтому я хочу, чтобы вы взяли себя в руки.

— Если бы я мог! — Врублевский трясущейся рукой приблизил стакан к губам и начал пить, выбивая зубами дрожь по стеклу.

Адвокат молча наблюдал за ним.

— Вам не знакомо это издание? — Врублевский вынул из бокового кармана пиджака книгу и протянул юристу.

— Не читал, — ответил Рушиньский. — По правде говоря, я сам провёл почти четыре года в разных гитлеровских концентрационных лагерях, но не в Освенциме. Поэтому воспоминания Юзефа Бараньского «Я пережил ад и Освенцим» интересовали меня в меньшей степени, чем, скажем, мемуары людей, сидевших в других лагерях. Я приобрёл эту книгу, но пока ещё не удосужился прочитать.

— Если вас не затруднит, откройте её, пожалуйста, на восемьдесят шестой странице.

Рушиньский нашёл указанную страницу и увидел на ней фотографию, увековечившую какого-то гестаповца — судя по знакам отличия, это был гауптштурмфюрер СС. Он сидел в профиль за большим письменным столом, на котором лежала увесистая плётка. На фуражке гитлеровца виднелась кокарда со зловещей эмблемой: череп и скрещённые кости. Перед столом стоял в понурой позе заключённый, а за его Спиной возвышались два гестаповца с такими же плётками в руках. На эту жуткую сцену одобрительно взирал с висевшего на стене портрета господин с известными всему миру усиками и чёлкой. Короткая надпись под фотографией гласила: «Рихард Баумфогель, палач Брадомска».

На правой щеке сидящего гестаповца отчётливо выделялось родимое пятно, похожее на гусеницу. Как это ни удивительно, но даже спустя тридцать с лишним лет в этом гестаповце можно было безошибочно узнать человека, сидящего теперь напротив адвоката Рушиньского. Сходство было просто поразительное!

— Так это вы!?

— Клянусь вам, что нет! Могу поклясться всем самым святым и дорогим в жизни! Однажды утром я пришёл в своё бюро и сразу заметил, что всегда внимательные ко мне коллеги явно сторонятся меня и даже не здороваются. У себя на рабочем столе я неожиданно обнаружил эту книгу, раскрытую на странице с фотографией, которую вы видите.

Рушиньский вновь внимательно посмотрел на снимок и, не говоря ни слова, возвратил книгу Станиславу Врублевскому. Адвокат больше не сомневался, с кем имеет дело.

— И вы решили сразу направиться ко мне?

— Нет, не сразу. Когда я взял в руки книгу, раскрытую на странице с фотографией гестаповца, то, естественно, тут же увидел большое сходство между ним и мною, но расценил это как глупую шутку со стороны кого-то из моих молодых коллег по работе. А поскольку все из отдела, которым я руковожу, бессовестно, таращили на меня глаза, то мне ничего не оставалось, как громко и по возможности самым спокойным тоном произнести: «Действительно, до чего же этот тип похож на меня». После этого я закрыл книгу, положил её на край стола и как ни в чём не бывало принялся рассматривать чертежи. Мои сослуживцы хочешь не хочешь были вынуждены последовать моему примеру.

— Ваши коллеги и вышестоящее начальство раньше относились к вам с симпатией?

— Откровенно говоря, это можно сказать только о моих руководителях. Проектное бюро довольно специфическая организация. В нём можно лодырничать и одновременно прекрасно зарабатывать, выполняя различные левые заказы. Разумеется, в ущерб основной работе. Я эту практику решительно поломал, что, конечно, не всем понравилось. Когда затем я потребовал дисциплины и более высокой производительности труда, то это снова вызвало кое у кого возражения. В моём коллективе есть бесспорно замечательные работники, которые одобряют мои методы. Дирекция знала, что на меня всегда можно положиться, и потому моему, отделу поручались, как правило, самые трудные задания.

— И как же дальше развивались события? — спросил адвокат, полагая, что клиенту необходимо дать выговориться до конца.

— В то утро мне стало очевидно, что весь коллектив избрал в отношении меня тактику бойкота. Сотрудники старались не обращаться ко мне ни по каким вопросам. На следующее утро эта книга вновь лежала на моём столе, открытая на той же странице, Некоторые из моих подчинённых начали вводить в свою речь немецкие слова. Говорю, разумеется, только о тех, кто хоть немного знаком с этим языком.

— Эти слова предназначались для ваших ушей?

— Они говорили вроде бы между собой, но так громко, чтобы и я мог услышать. Вскоре я убедился, что это лишь прелюдия. На третий день меня вызвали к директору. На его письменном столе также красовалось произведение Юзефа Бараньского «Я пережил ад и Освенцим». Должен признаться, что директор, разговаривая со мной, чувствовал себя не в своей тарелке. Он поставил меня в известность о том, что к нему обратились мои сотрудники, которые заявили, что «не хотят работать вместе с гестаповцем». Я, естественно, пытался объяснить своему начальнику, что в данном случае можно говорить только о каком-то нелепом совпадении, об удивительном сходстве двух совершенно разных людей. Директор не стал возражать, но настойчиво попросил не осложнить ему жизнь и побыстрее разобраться в этом вопросе таким образом, чтобы ни у кого не осталось никаких сомнений относительно моей личности.

— И тогда вы надумали пойти ко мне? — Рушиньский почувствовал лёгкое утомление от рассказа собеседника.

— Нет, это было чуть позже. В издательстве, выпустившем книгу, я получил адрес авторе, Юзефа Бараньского, и решил нанести ему визит, чтобы выяснить недоразумение. К сожалению, ни дозвониться, ни достучаться к нему в квартиру не удалось. Какая-то соседка сказала мне, что он с женой уехал в отпуск и неизвестно, когда вернётся. Тем временем атмосфера в проектном бюро всё более накалялась. Уже не только в моём отделе, но и в других сотрудники вели себя со мной так, будто я не существую. Это было заметно даже в столовой, хотя там всегда такая толпа, что не протолкнёшься. Стоило мне только занять место за каким-нибудь столиком, как сидящие рядом моментально вставали и пересаживались к соседям, оставляя меня в одиночестве. А официантка, подавая мне тарелку с супом, не забывала добавлять: «Битте шён»[2]. Самой ей это никогда бы и в голову не пришло. Ясно, что кто-то постарался её этому научить, И наконец, сегодня утром, когда я сидел за своим рабочим столом, в комнату вошёл один из моих подчинённых, подошёл ко мне, встал по стойке смирно и, выбросив руку вперёд, прокричал: «Хайль Гитлер!» Этого я уже не мог стерпеть и выбежал из здания бюро на улицу. Бежал так долго, пока не сбил дыхание. Постепенно пришёл в себя и вспомнил, что кто-то мне рассказывал о вас как о замечательном адвокате. Разыскал вашу консультацию, и вот сижу здесь уже шесть часов, жду вас. Скажите мне, пожалуйста, что я должен делать в создавшейся ситуации?

— Мне думается, человек, положивший на ваш стол книгу с этим снимком, непременно должен был сообщить о нём и в соответствующие органы. В данном случае или в милицию, или в прокуратуру, — ответил адвокат.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Поэтому полагаю, что у вас нет другого выхода, как только самому обратиться в столичную комендатуру гражданской милиции в Варшаве. Если сходство случайное, вы легко докажете свою невиновность. Всегда найдутся, родственники, друзья, — произнёс Рушиньский не слишком уверенно, — которые удостоверят вашу личность.

— Меня арестуют?

— Добровольное обращение в милицию будет безусловно зачтено в вашу пользу. Не хотел бы, однако, вводить вас в заблуждение. До выяснения обстоятельств дела вам придётся, скорее всего, побыть под стражей.

— Вот это-то меня и останавливает.

Адвокат улыбнулся:

— Есть выражение: тюрьмы строятся для людей. Впрочем, не обращайте внимания на мои слова. Если вы действительно не имеете ничего общего с этим Рихардом Баумфогелем, недоразумение быстро выяснится и вам нечего бояться.

— И вы мне не верите?

— Я — адвокат, а вы — мой клиент, и моё субъективное мнение во внимание не принимается. Профессия обязывает меня хранить профессиональную тайну, и вам незачем играть со мной в жмурки. Вы вправе требовать от юриста квалифицированной консультации, и я её даю: советую как можно быстрее добровольно обратиться в милицию, пока она не предприняла какие-то встречные шаги. Отправляйтесь туда немедленно в сопровождении своих родственников, друзей или тех людей» которые вас* знают со времён оккупации. Этот шаг избавит вас от возможных неприятностей, связанных с временным задержанием.

— Да в том-то и загвоздка, пан меценас, что я не могу этого сделать!

— Не можете обратиться в милицию? Если вы сами туда не пойдёте, то вас туда поведут.

— Нет, я вовсе не боюсь отдаться в руки правосудия. Всё дело в том, что у меня не осталось никаких родственников или знакомых со времён оккупации. Не считая, конечно, того периода, когда я служил в Первой армии Войска Польского, в составе которой прошёл боевой путь от Люблина до Камня Поморского, где, тяжело раненный, закончил свою военную карьеру в полевом госпитале. В ходе боёв был дважды награждён медалью «Крест Храбрых». Сначала получил эту медаль за участие в освобождении Варшавы и операцию на Черняковском плацдарме, а во второй раз меня наградили, когда мы преодолевали укрепления Поморского вала[3]. Орден «Виртури Милитари» получил в самом Камне Поморском. У меня есть соответствующие наградные документы, кроме того, все эти факты могут подтвердить мои тогдашние командиры и однополчане.

Во взгляде адвоката, который он бросил на клиента, появился сочувственный интерес.

— А куда подевались свидетели тех лет, которые предшествовали вашему вступлению в Первую армию?

Станислав Врублевский беспомощно развёл руками.

— Я родился в маленькой деревушке Бжезница под городом Несвижем, в бывшем Новогрудском воеводстве. Как и везде в тех краях, в деревне жили не только поляки, но и белорусы. В этом регионе, в лесах, раскинувшихся до самого Полесья, действовали различные советские и польские партизанские группы. Мы их прятали и помогали им. В 1942 году — это произошло семнадцатого мая крупные подразделения гитлеровской жандармерии окружили нашу деревушку. Немцы поджигали дом за домом и убивали каждого, кто попадался им на глаза. Мне было тогда восемнадцать лет, и я чудом уцелел, потому что в тот день, в четыре часа утра, родители отправили меня в лес за хворостом. Издали я видел горящую деревню, слышал автоматные очереди и душераздирающие крики расстреливаемых людей. В деревне после гитлеровцев остались лишь пепелища и трупы.

— Куда же потом забросила вас судьба?

— Меня приютили на время какие-то незнакомые люди из соседней деревни. Немного оправившись от страшного потрясения, я вспомнил, что в Люблине живёт родственник моего отца — его двоюродный брат и тёзка, Зигмунд. Решил во что бы то ни стало его разыскать и в результате обрёк себя на многомесячные скитания. Передвигался в основном пешком и только окольными путями, часто по бездорожью. С собой не было ни денег, ни документов. Кормился, подрабатывая у крестьян в деревнях, которые попадались на моём пути. Такая жизнь продолжалась около года. Зиму переждал в Доме какого-то зажиточного крестьянина, к которому нанялся батраком. В тот день, когда я ушёл в лес собирать хворост, в родном доме остались не только все мои документы, но и вся верхняя одежда. На мне были лишь брюки, рубашка и свитер, а на ногах башмаки на деревянной подошве. Пробираясь к дяде без документов, я больше всего боялся попасть в руки гитлеровцев. В дороге приходилось зарабатывать не только на хлеб, но и на кое-какую одежонку.

— Понимаю, — поддакнул адвокат.

— Перед самым Люблином, в парчевских лесах, я наткнулся на партизанский отряд. Это была небольшая группа Армии Крайовой[4] (АК), в которой насчитывалось около тридцати человек, причём только половина из них были более или менее вооружены. Командовал отрядом поручик Рысь. Настоящей его фамилии я до сих пор не знаю и, честно говоря, никогда не старался узнать.

— Её можно сейчас выяснить в архиве истории Войска Польского, а затем разыскать и самого офицера.

— Он погиб, — коротко ответил Врублевский.

— В таком случае, может быть, удастся найти других? Вы помните какие-нибудь фамилии?

— Нет, я знал только клички. Да и их, впрочем, почти забыл. Возвращаясь к рассказу о злоключениях, выпавших на мою долю, должен заметить, что поручик Рысь отнёсся ко мне очень сердечно. Он отсоветовал пробираться в Люблин без документов, считая, что там гитлеровцы сразу обратят на меня внимание из-за моего внешнего вида. Моя одежда превратилась в лохмотья, а что касается личной гигиены, то я почти забыл, как пахнет мыло. Командир пообещал, что через своих связных уточнит у моих родственников, смогут ли они мне помочь, а пока распорядился зачислить меня в свой отряд. И действительно, вскоре пришёл ответ из Люблина, в котором сообщалось, что такие-то Врублевские в городе проживали, но накануне войны выехали в неизвестном направлении. Никто из соседей не знал их нового адреса. Между прочим, добавлю, что и после войны мне так и не удалось найти кого-нибудь из своей родни.

— А товарищей по партизанскому отряду вы искали?

— Поручик Рысь погиб два месяца спустя после моего прихода в отряд во время операции по минированию железнодорожных путей. Наш отряд был реорганизован, появился новый командир. Обеспеченность оружием заметно улучшилась, и мы стали участвовать в различных боевых действиях. Неоднократно выходили С боями из окружения. Знаете, как бывает в партизанском отряде: кто-то гибнет, его место занимает другой — и всё начинается сначала. Мне, признаться, всегда везло, из всех стычек я выходил целым и невредимым. Затем мы передислоцировались в яновские леса. Там действовали крупные партизанские силы: советские отряды, формирования Армии Людовой[5] и Армии Крайовой. Гитлеровское командование задумало ликвидировать эти очаги сопротивления. Против них были брошены крупные подразделения СС, жандармерий и вермахта, которые окружили всю их территорию. Аковцам и русским после двухдневных боёв удалось пробиться с тяжёлыми потерями сквозь опоясавшее нас кольцо вражеских войск. Но затем руководство АК отказалось сотрудничать с другими партизанскими группами, и мы оказались предоставлены самим себе. Этим не преминули воспользоваться гитлеровцы, и вскоре нам пришлось испить горькую чашу страшного поражения. Разрозненные партизанские группы безуспешно пытались пробиться сквозь болота, и там, в топях, их добивали озверевшие эсэсовцы.

— Это известный военный эпизод. Бои в яновских лесах и на Порыто-вой возвышенности хорошо описаны в литературе.

— Вы правы. Я тоже читал подробнейшие описания тех боёв. После разгрома нашего отряда мне с двумя боевыми товарищами просто по счастливой случайности удалось отыскать среди болот небольшой кусок суши, на котором мы просидели в кустарнике целую неделю, страдая от голода и холода. Облава, к счастью, обошла нас стороной, хотя гитлеровцы завезли даже собак, специально натренированных для вылавливания беглецов. Один из моих друзей не выдержал испытаний и тяжело заболел. Мы не смогли спасти его от смерти.

— А какова судьба второго?

— С ним вместе мы дождались момента, когда нас вызволили из беды. И опять же вместе в Люблине сразу вступили в Войско Польское.

— Вы, конечно, не забыли фамилию своего товарища?

— Да, я её помню, но он погиб при высадке десанта на Черняковском плацдарме. Понтон, на котором он плыл, накрыло шрапнелью. Лишь единицы, доплыли тогда до берега. Теперь-то вы видите; пан меценас, в каком по-истине безнадёжном положении я нахожусь.

— В самом деле, удивительное стечение Обстоятельств.

— Вы продолжаете мне не верить. Вы как-то забываете, что за годы войны погибло несколько миллионов поляков и в подобной ситуации мог оказаться не один я, а многие мои сограждане, причём не обязательно где-то у чёрта на куличках, но и в самой Варшаве.

— Но не у каждого из них есть такое родимое пятно на щеке.

— Оно у меня с самого рождения. В нашей деревне шутили, что мать, должно быть, «положила глаз» на хорошенькую гусеницу, которая путешествовала по капустному листу.

Мечислав Рушиньский вновь протянул руку к лежащей на столе книге и раскрыл её на странице со злополучной фотографией.

— У гестаповца на снимке родимое пятно абсолютно такое же, как у вас. Я уж не говорю о том, что бросается в глаза невероятное сходство.

— Вот это-то больше всего и, ужасает меня!

— В данной ситуации, — сказал адвокат, разводя руками, — могу лишь повторить то, что уже сказал: необходимо обратиться в милицию. Ничем больше помочь вам не могу.

— Мне нелегко принять такое решение.

— Думаю, что вы и так немногим рискуете. Если о вашей истории ещё не уведомили прокурора или варшавскую комендатуру милиции, то можете не сомневаться, что это будет сделано в самые ближайшие дни. Тот, кто вас разоблачил и оставил на вашем письменном столе эту книгу, обязательно выполнит и свой гражданский долг, сообщив властям о скрывающемся в столице военном преступнике

— Я не преступник!

— Следствие во всём разберётся, В соответствии с принятыми в Польше законами у нас действует принцип презумпции невиновности подозреваемого. Другими словами, именно прокуратура и милиция обязаны представить предполагаемому преступнику доказательства совершённого им преступления. Задача прокурора не в том, чтобы засадить человека в тюрьму, а в том, чтобы доказать его виновность. Обвинитель лишь констатирует фактическое нарушение законодательных норм и выдвигает обвинительное заключение, а судьи объективно рассматривают дело и выносят приговор на основании соответствующих статей уголовного кодекса и своего внутреннего убеждения. Поэтому вам гарантируется абсолютная объективность судопроизводства. Все ваши показания будут тщательно проверены. Вы мне рассказывали о пребывании в аковском партизанском отряде, руководимом поручиком Рысь. Властям значительно легче, чем вам, разыскать кого-нибудь из те, кто сражался бок о бок с вами в то нелёгкое время. Тем более что при такой характерной «гусенице» на щеке даже люди, знавшие вас только в лицо, подтвердят факт вашего пребывания в яновских лесах.

— Но милиция ждать не будет, а начнёт с моего ареста.

— Разве не логично, что выдвинутые в ваш адрес обвинения вынуждают задержать вас до выяснения всех обстоятельств дела?

— Но ведь я ни в чём не виновен!

— Возможно, Но с того момента, как нам стало известно, в чём вас подозревают, и до тёк пор, пока вас не арестует милиция, — объяснял адвокат, — вы будете считаться человеком, скрывающимся от правосудия. Это автоматически ухудшает ваше положение. Неужели непонятна разница? Одно отношение к человеку, который сам обращается в милицию со своими неприятностями, и совершенно другое — к тому, кого приходится разыскивать.

— Ничего не поделаешь, видно, мне не избежать хождения по мукам.

— Вы несколько сгущаете краски.

— К кому мне следует там обратиться?

— В варшавской комендатуре гражданской милиции работает мой старый знакомый. Это подполковник Янущ Качановский. Очень способный и энергичный офицер и, что немаловажно, весьма порядочный человек. Не думаю, что он сам займётся вашим делом, но обязательно, сделает всё от него зависящее, чтобы оно попало к знающему специалисту.

— А вы не согласились бы, пан меценас, защищать мои интересы?

— Милиция и прокуратура должны прежде всего выяснить, кто вы. Сами понимаете, то, о чём вы здесь мне рассказали, может оказаться как чистейшей правдой, так и искусно придуманной сказочкой. Пожалуйста, не возражайте! Мы говорим сейчас, с глазу на глаз, и я как адвокат должен учитывать обе версии. Или вы — Станислав Врублевский, бывший партизан из яновских лесов, или же — бывший шеф гестапо в Брадомске. В случае, если ваша версия окажется достоверной, юрист вам не понадобится. Дело прояснится, и у вас ещё попросят извинения за неприятности, которые вам причинили. Вам даже будет предоставлено право потребовать возмещения морального и материального ущерба. Но если вдруг выяснится, что вы не тот, за кого себя выдаёте, — вы предстанете перед судом за преступления, совершённые в период оккупации, и тогда вам будет назначен защитник. Польские адвокаты не могут сами, по своему желанию защищать военных преступников.

— Понимаю и догадываюсь также, что вы не поверили ни одному моему слову.

— Я уже один раз объяснил, что моё личное мнение не имеет в данном случае никакого значения.

— Сколько я должен за юридическую консультацию?

— Никакой консультации я не давал. Мы просто побеседовали на интересующую вас тему. Нельзя рассматривать в качестве консультации мой совет обратиться в милицию.

Станислав Врублевский поднялся со стула.

— Завтра поеду к подполковнику Качановскому. Благодарю вас за всё, пан меценас.

«Посетитель был настолько тактичен, — подумал Рушиньский, оставшись один, — что даже не пытался всучить мне деньги».

В «кабинет» просунулась седая голова пана Франтишека.

— Ну что? — спросил курьер. — Разве я не говорил, что он законченный псих?

— Намного хуже, — ответил адвокат.

— Как это?

— Оказалось, что он был во время оккупации шефом гестапо в Брадомске. Это человек, на совести которого смерть сотен, а может быть, и тысяч людей.

— И вы спокойно выпустили его отсюда? Надо было как-нибудь дать мне знать. Я бы мигом домчался до милиции. От нас бы эта пташка не улетела.

— О чём ты, Франтишек, разглагольствуешь? Ты считаешь, что адвокат обязан доносить на своего клиента, доверившего ему самое сокровенное?

— Но ведь он гестаповец!

— Он пришёл сюда не как гестаповец, а как клиент.

— Уж я бы показал ему, где раки зимуют!

— Я бы тоже. Не раздумывая, первый задержал бы его, например, на улице, знай я наверняка, что вижу перед собой шефа гестапо в Брадомске. Но не в юридической консультации, куда человек, кем бы он ни был, приходит в надежде получить помощь.

— А теперь он исчез, ищи ветра в поле.

— Он не убежит, пан Франтишек, можете не беспокоиться. Я предвижу, что он сам обратится в милицию, поскольку у него уже земля горит под ногами. Ну, а если не обратится, то рано или поздно они его всё равно найдут.

— Такой, как он, изменит внешность, перекрасится. Я где-то читал, что изменяют даже форму носа.

— Форму носа, допустим, можно изменить. Но ты же видел на, его лице родимое пятно, похожее на гусеницу? Тёмно-красную метку, на правой щеке? Её невозможно устранить.

— Хороший врач сделает ему щёчку как конфетку. Денег у таких гестаповцев, наверно, куры не клюют. Подыщет хирурга, не задающего лишних вопросов, и за золотишко или доллары тот сделает такую операцию, что пальчики оближешь.

— И тем не менее от этого было бы мало проку. Вместо удалённого родимого пятна на том же самом месте обязательно должен, остаться шрам точно такой же формы и цвета. Разве что чуть-чуть посветлее.

— Что ему было от вас нужно?

— Он пришёл, чтобы рассказать довольно наивную сказочку о себе — якобы крестьянском сыне родом из Белоруссии и попросить меня стать его защитником.

— А вы?

— Ты что, Франтишек, первый день меня знаешь? — возмутился Рушиньский.

— Не принести ли вам ещё воды?

— Спасибо, не надо, Приглашай следующих клиентов, иначе я опоздаю на конференцию…

— На конференцию с рыженькой знакомой в ресторане «Шанхай», — бесцеремонно прервал его старый курьер.

— Она не рыжая, а блондинка. И ждать не привыкла.

— Длинноволосого юнца с пустыми карманами она, конечно, ждать не будет, — продолжал философствовать Франтишек, — но вас, пан меценас, очень даже подождёт. Куда ж она денется? Приглашаю даму из торгового павильона.


Фотография — это веская улика

<p>Фотография — это веская улика</p>

На письменном столе приглушённо зазвонил телефон. Подполковник Януш Качановский поднял трубку. Послышался голос дежурного офицера:

— Гражданин Врублевский просит, чтобы вы его приняли.

— Врублевский? — удивился подполковник. — Впервые слышу эту фамилию. По какому вопросу?

— Говорит, что по личному.

— Ну что ж, — вздохнул Качановский. — Честно говоря, у меня много дел, но пусть пройдёт.

Через несколько минут раздался робкий стук в дверь, и в кабинет вошёл Врублевский. В руке он держал небольшой саквояж. Оглядевшись по сторонам, посетитель нерешительно сел на предложенный ему стул.

— Вы, наверно, из-под Варшавы?

— Не угадали. Я живу в самой Варшаве, улица Топель, дом пятьдесят семь. Меня зовут Станислав Врублевский. По профессии инженер. Окончил политехнический институт в Гданьске. В настоящее время работаю в проектном бюро на улице Тамка.

— Что вы принесли в саквояже?

— Немного еды, смену белья, полотенце и бритвенный прибор.

Качановский не смог сдержать улыбки.

«Предусмотрительный гость, — подумал он. — Знает, что будет задержан, и основательно подготовился. Наверно, какая-нибудь хозяйственная афёра. Но почему он пожаловал именно ко мне, вместо того чтобы обратиться в соответствующий отдел милиции или прямо к прокурору?»

— Вы пришли по моему вызову? — спросил подполковник.

— Нет, — ответил Станислав Врублевский. — Мне порекомендовал обратиться именно к вам адвокат Рушиньский. Разве он вас не предупредил?

Едва подполковник услышал фамилию адвоката, как посетитель потерял для него всякий интерес.

«Опять этот седовласый плейбой хочет втянуть меня в какое-то каверзное дело. До сих пор не может мне простить, что я увёл у него из-под носа рыжеволосую Ковальскую, которой он распевал серенады».

Удивительными были отношения этих двух холостяков — старшего офицера милиции и знаменитого варшавского адвоката. Они испытывали друг к другу симпатию и уважение, и в то же время каждый видел в другом нежелательного соперника. У обоих были одни и те же маленькие, слабости: оба любили хорошую кухню, воздавали должное представительницам прекрасного пола, ценили музыку. При этом последнее увлечение играло по сравнению с двумя первыми вспомогательную роль. Они были почти ровесники — хотя не исключено, что подполковник был моложе адвоката лет на пять. Не раз и не два оживлённые беседы друзей протекали в каком-нибудь уютном гастрономическом заведении, чаще всего в ресторане «Шанхай», которому Рушиньский неизменно отдавал предпочтение. Случалось, что оба волочились за одними и теми же дамами, чаще всего почему-то рыжеволосыми, причём подполковник неизменно «обходил в вираже» известного юриста за счёт своей подчёркнутой мужской красоты. Высокий, со смуглым оттенком кожи и правильными чертами чуть продолговатого лица, Качановский взглядом своих голубых глаз мог не только обворожить понравившуюся ему женщину, но и наносить разящие кинжальные удары при допросе преступника. Зато Рушиньский принадлежал к той категории преуспевающих польских адвокатов, которые не жалуются на заработки, периодически меняют свои автомобили на машины ещё более шикарных заграничных марок и могут при случае продемонстрировать перед слабым полом свою широкую натуру. Его соперник не мог позволить себе этого, хотя и занимал в органах милиции не последнюю должность.

Судьба очень часть сводила Рушиньского и Качановского вместе в силу их профессий. И в этом не было бы ничего плохого, если бы адвокат не начинал иногда вести параллельно своё частное расследование, причём временами довольно результативно. Тогда профессиональное соперничество мгновенно перерастало во взаимную неприязнь, которая, по правде говоря, не менее быстро улетучивалась, как только дело завершалось справедливым приговором суда.

Поэтому сейчас подполковник Качановский поглядывал на сидящего перед ним человека с внутренней предубеждённостью, ожидая от этого «подарочка» Рушиньского всего самого худшего. Он чувствовал, что и на этот раз без горячего «обмена любезностями» с задиристым и темпераментным адвокатом, по-видимому, не обойтись.

— Я не встречался и не разговаривал с меценасом Рушиньским около месяца, — сказал он. — Чем вы нас обрадуете и почему запаслись едой и сменой белья? Вы совершили какое-нибудь преступление?

— Нет. Я не преступник, хотя многие считают иначе. Самое страшное, когда ты не в состоянии доказать свою невиновность. Я консультировался с адвокатом Рушиньским. По его словам, только милиция может разгадать эту загадку. Он также предупредил, что мне придётся, вероятно, у вас задержаться. Поэтому я и захватил с собой кое-какое «снаряжение».

— О чём, в конце концов, идёт речь? — с раздражением спросил подполковник.

Врублевский вынул из кармана пиджака книгу, раскрыл её на восемьдесят шестой странице и протянул Качановскому. Тот бросил взгляд на текст под фотографией и начал внимательно разглядывать снимок.

— В самом деле, — произнёс он. — Один к одному. В особенности родимое пятно на правой щеке…

— Сам вижу, что сходство поразительное. Но это не что иное, как кошмарное совпадение. Я не скрывающийся военный преступник и даже вообще не знаю немецкого языка. Вся беда в том, что у меня не сохранилось никаких документов или хотя бы свидетелей, могущих подтвердить мою невиновность.

— Познакомьте меня со своей биографией, — предложил Качановский, — а магнитофонная запись вашего рассказа облегчит нам дальнейшую работу.

Дав Врублевскому выговориться, подполковник назидательно заметил:

— Меценас Рушиньский известен как превосходный адвокат. — Даже сейчас Качановский не мог отказать себе в удовольствии бросить камешек в огород своего постоянного соперника. — Но он, к сожалению, не разбирается, да, пожалуй, и не обязан разбираться в современных методах, применяемых следствием. В Частности, совершенно напрасно запугал вас трудностями с идентификацией вашей личности. Для нас здесь нет никаких проблем. Кстати, совсем не обязательно разыскивать бывших партизан из отряда поручика Рысь или тех, кто уцелел после трагедии в яновских лесах, чтобы допытываться у них, не помнят ли они Дикаря. Кажется, под этим псевдонимом вас знали в отряде? Нам незачем также уточнять адреса коренных жителей деревни Бжезница под городом Несвиж. Между прочим, я сомневаюсь, что там все до одного погибли.

— Что в таком случае я должен делать?

— Ничего. Делать будем мы. Нам для этого нужны вы и этот снимок. Придётся также сделать несколько ваших фотографий в профиль. Потребуются, по-видимому, рентгеновский снимок и точные размеры вашего черепа. Располагая такими сравнительными данными, лаборатория криминалистики без особого труда даст заключение, кто запечатлён на снимке в книге — вы или другой человек, удивительно на вас похожий. Внешнее сходство может быть почти абсолютным, и всё же на свете не найти двух людей с одинаковым строением черепа, так же как и с одинаковыми отпечатками пальцев. Для современной криминалистики здесь нет никаких загадок.

— Останусь ли я на свободе, пока вы будете составлять это заключение?

— Вполне возможно, что к вам будет применена такая мера, как временное задержание, но не более чем на сорок восемь часов. Что касается срока, необходимого на проведение исследований, а также вопроса о вашем пребывании у нас, то решающее слово в данном случае принадлежит не мне. Я обо всём доложу моему начальству и заодно выясню, можно ли прямо сейчас воспользоваться услугами необходимых специалистов. Пожалуйста, посидите в коридоре, пока я не вернусь Постараюсь сделать так, чтобы размеры черепа вам определили без задержки. Попробую также договориться об экспертизе с лабораторией криминалистики.

Когда Врублевский вышел из кабинета, подполковник извлёк из магнитофона ленту с только что сделанной записью, и направился к «старику». Так уважительно называли своего начальника в неофициальных разговорах все сотрудники милиции, включая Януща Качановского, которого связывала с полковником Адамом Немирохом давняя, многолетняя дружба.

Полковник был в прекрасном настроении. Руководимый им отдел справился с исключительно трудным заданием, и теперь «старик» ходил в ореоле славы и принимал поздравления. Увидев друга, он расплылся в улыбке.

— Янушек, почему у тебя такое лицо, словно ты съел два лимона, запив их коктейлем из касторового масла и нефти?

— Этот стервец действительно решил свести меня в могилу.

— Кого ты так нежно вспоминаешь? — спросил Немирох скорее для проформы, так как отлично знал, каким будем ответ.

— Как это кого? И вы ещё спрашиваете? Разумеется, Рушиньского.

— Он опять суёт нос в одно из твоих дел?

— Нет, он совершенствует свои методы. Теперь, например, додумался до того, что начал подбрасывать мне клиентов.

И Качановский ввёл начальника в курс-дела. Однако его рассказ не повлиял на отличное настроение полковника. Оно не только не ухудшилось, а даже наоборот — Немирох ещё больше стал похож на именинника, к тому же вытянувшего счастливый лотерейный билет.

— Я должен обязательно позвонить Рушиньскому, — сказал. он, — и сердечно его поблагодарить за то, что он так заботится о тебе. Сообразительный адвокат, по-видимому, прекрасно знает, что некоторые мои офицеры слоняются по комендатуре, мучаясь от безделья, поскольку не знают, на что употребить свою кипучую энергию. А сейчас, после твоего рассказа, я просто счастлив тем, что хотя бы один из них не будет сидеть сложа руки.

— Адам, я могу тебя прикончить, и имей в виду, что любой суд меня оправдает! — Качановский перешёл на «ты». — Кстати, не только тебя, но и твоего меценаса, чтоб его волки съели. Ты действительно собираешься повесить мне на шею и это дело? Ведь у меня сейчас в портфеле восемь крайне срочных расследований!

— Что значат для такого аса, как ты, какие-то восемь дел! Впрочем, не ты ли сам минуту назад рассуждал о том, что с выяснением личности подозреваемого не будет никаких сложностей. Немедленно прикажи его обмерить, сфотографировать и все эти данные отправь в лабораторию криминалистики. Пусть они там поломают голову.

А вдруг окажется, что этот Врублевский действительно является скрывающимся гауптштурмфюрером СС Рихардом Баумфогелем? Ты только вообрази, какое гигантское расследование необходимо будет провести!

— Допустим, — согласился полковник Немирох. — Работы, конечно, прибавится. Но разве наш знаменитый «гроза преступников», как тебя недавно назвала… в общем, неважно кто, не справится с этой проблемой по ходу расследования остальных восьми дел?

— Боже праведный, ты слышишь эти речи и не покараешь его! — Качановский возвёл глаза к потолку, словно ожидая помощи свыше.

— Как ты полагаешь? — уже серьёзно спросил полковник. — Этот тип на самом деле не имеет ничего общего с гестапо?

— Спроси что-нибудь полегче, — ответил Качановский. — Он производит впечатление очень перепуганного и одновременно разгневанного человека. В его рассказе концы с концами сходятся. К тому же два «Креста Храбрых» и «Виртути Милитари» на груди закоренелого гитлеровца — такое, согласитесь, даже в голове не укладывается. А с другой стороны, налицо почти абсолютное сходство этого Врублевского с человеком, изображённым на фотографии. В особенности поражает такое же родимое пятно на щеке, похожее на ползущую гусеницу. А что если нам выпала честь стать свидетелями феноменального события мирового значения? Трудно поверить, но это всё равно как если бы мы вдруг обнаружили двух разных людей с одинаковыми отпечатками пальцев.

— Экспертиза должна распутать этот узел.

— Будем задерживать?

— Не знаю, — Немирох пожал плечами. — Вообще говоря, это стоило бы сделать, но ведь он же сам к нам пришёл. Это говорит или о его невиновности, или же об исключительной наглости. Пожалуй, лучше всего посоветоваться с прокуратурой. Мы можем спросить, не поступили ли к ним какие-нибудь сигналы относительно Врублевского.

С этими словами Немирох набрал номер телефона прокуратуры и попросил связать его с Владиславом Щилерским, заместителем прокурора Варшавы.

— Мы столкнулись с- очень любопытным случаем, — заявил он своему собеседнику. — К нам обратился гражданин, который требует, чтобы мы подтвердили, что он — Станислав Врублевский, а не гауптштурмфюрер СС Рихард Баумфогель, шеф гестапо в Брадомске во время оккупации.

— Минуточку, минуточку, — оживился [Дилерский. — Вчера или позавчера мы получили книгу Юзефа Бараньского «Я пережил ад и Освенцим» с информацией, что этот гестаповец скрывается в Варшаве как раз под фамилией Врублевский. Я распорядился немедленно вызвать этого человека в прокуратуру. Думаю, он уже получил нашу повестку.

— Врублевский находится в данный момент в коридоре нашей комендатуры. Что прикажете с ним делать?

— Представил ли он какие-нибудь доказательства, которые рассеяли бы все сомнения, относительно его личности?

— Мы можем провести антропологическую экспертизу и по её результатам определить, тот ли это человек, который изображён на фотографии.

— Большего и желать нечего, — обрадовался прокурор. — Тем более, если этот метод обеспечивает гарантированные результаты.

— Можете не сомневаться, — заверил полковник.

— Тогда проведите экспертизу как можно быстрее.

— Нам потребуется два-три дня, — пояснил Немирох, а может быть, и больше, потому что у лаборатории криминалистики сейчас очень много работы. Что нам посоветуете делать в течение этого времени с Врублевским? Может быть, задержать?

— Нет оснований, — возразил прокурор. — Пока мы не имеем никаких доказательств его вины. Сходство с человеком, изображённым на фотографии в книге, может оказаться случайным.

— А если он скроется, сообразив, что антропологическая экспертиза его разоблачит?

— Это будет лучшим доказательством, — рассмеялся прокурор. — Всё равно далеко не убежит. Имея его фотографию, точные размеры черепа и отпечатки пальцев, вы без труда его поймаете. Кстати, вы можете установить за ним наблюдение.

— Благодарю за совет. Мы сделаем необходимые замеры черепа и пока освободим Врублевского, взяв с него подписку о невыезде из Варшавы. — Немирох положил трубку и спросил Качановского: — Ты всё слышал?

— Слышал. Ты, насколько я понимаю, не дашь согласия на наблюдение?

— Конечно, не дам. Почему-то некоторые думают, что мне ничего не стоит найти людей для того, чтобы потакать всем прихотям офицеров нашей комендатуры и прокуроров. Раз уж этот Врублевский сам сюда явился, то он, наверное, не собирается шутить с нами.

— Я бы не стал делать оптимистические прогнозы, — сказал Качановский. — Боюсь, что результаты экспертизы окажутся для него неутешительными. Но в конечном итоге, мы можем рискнуть. Щиперский прав: для того, чтобы его поймать, если он вдруг захочет улизнуть, много времени не потребуется.

— Что там ни говори, но это дело незаурядное,

— Теперь-то мне ясно, — рассмеялся Качановский, — почему эта хитрая лисица Рушиньский решил послать Врублевского ко мне. Он рассчитывал на то, что мы его сразу арестуем, и тогда уважаемый Мечо примется за своё излюбленное занятие — начнёт параллельно вести частное расследование» докажет невиновность несправедливо арестованного человека, а затем направо и налево будет распространяться на тему о том, какой он гениальный детектив и как глупо вёл себя в этой истории подполковник Качановский, который якобы не только не распутал пустяковое Дело, но к тому же ещё и продержал беднягу столько времени «под замком».

Слушая этот монолог, Адам Немирох, который был в курсе соперничества Януша с адвокатом как в области юриспруденции, так и на других «полях сражений», лишь посмеивался.

— Но на сей раз старый болван Рушиньский, — всё больше петушился подполковник, — глубоко просчитался. К счастью, этот самозваный детектив ни бельмеса не смыслит в криминалистике и даже не догадывается, что мы можем раскрыть это дело за какие-нибудь два-три дня. И что мы не настолько глупы, чтобы сразу же упрятать Врублевского в кутузку. Так что, дорогой адвокат, хорошо смеётся тот, кто смеётся последним.

— Послушай, Янушек, будь хоть чуточку объективным, — постарался урезонить его Немирох. — Представь себе, что ты адвокат и к тебе приходит клиент с такой же проблемой. Ты первый бы направил его в милицию. Почему же ты удивляешься, что меценас Рушиньский именно так и поступил?

— Да, здесь не придерёшься, — согласился подполковник, — И всё равно им двигало желание загрести жар чужими руками. Но меня-то этот бабский угодник не проведёт!

Людей хулит, а сам лыком щит, — буркнул Немирох.

— Ты считаешь, что меценас не мог послать Врублевского в главную комендатуру гражданской милиции, к майору Завадскому? Между прочим, ему поручают самые запутанные и загадочные дела, — продолжал возмущаться Качановский, на которого не действовали никакие аргументы. — Ведь Рушиньский знает Завадского столько же лет, сколько и меня, а может быть, и больше. Он мог также направить его к нам в комендатуру к майору Сочевке. Это тоже его хороший знакомый — оба помешаны на автомобилях. Так нет же, этот старый адвокатишка выбрал именно меня. Но мы ещё сочтёмся, дорогой Мечо. Ты ещё сумеешь убедиться, что Качановского на мякине Не проведёшь…

Подполковник собирался ещё что-то добавить, но в это время зазвонил телефон. Секретарша Немироха, панна Кристина, сообщила полковнику, что с ним хотел бы поговорить меценас Рушиньский.

— Соедините, пожалуйста.

— Здравствуйте, полковник! Ваш покорный слуга приветствует в вашем лице нашу уважаемую власть, — раздался в трубке зычный баритон адвоката. — Я послал к вам клиента. Он ещё не появился?

— Мы уже с ним побеседовали, спасибо.

— Необычное дело, — продолжал меценас. — Только такими, впрочем, и пробавляюсь. — Личная скромность всегда была одним из главных достоинств адвоката. — Люди знают, что, если уж совсем неоткуда ждать помощи, нужно смело идти к Рушиньскому, он всегда бросит спасательный круг, чтобы поддержать их на плаву. Что касается этого конкретного дела, то мне, признаюсь, не хотелось бы беспокоить подполковника Качановского. Он в последнее время стал немного раздражительным. Понимаю: видимо, какие-то неприятности на амурном фронте. Я никогда не уставал ему повторять, что возраст берёт своё и что следует поберечь здоровье. Но он упорно не желает прислушиваться к моим добрым советам. Поэтому, извините, я и осмелился обратиться непосредственно к вам, пан полковник.

Ваши извинения меня обижают. Я всегда рад вас видеть и счастлив, что хотя бы по телефону изредка слышу ваш голос, пан меценас.

— Видите ли, меня неожиданно осенило, каким образом можно очень быстро выяснить, водит ли этот Врублевский нас за нос, или же мы действительно наблюдаем феноменальное сходство между ним и тем гестаповцем. Если бы его сфотографировать да определить ещё размеры черепа, то лаборатория криминалистики, проведя соответствующий анализ, могла бы дать заключение; чем отличается Врублевский от человека, изображённого на снимке, или же удостоверить, что фотографу позировала одна и та же личность.

— Изумительная идея, пан меценас! — рассмеялся Немирох. — Сердечное спасибо за ваш прекрасный совет, но вы с ним несколько запоздали, поскольку наши специалисты именно в эту минуту приступили к такой работе.

В трубке раздался громкий хохот.

— Вижу, что не ошибся, направив Врублевского прямёхонько к подполковнику Качановскому. Передайте ему от меня сердечный привёт.

— Непременно передам. Ещё раз огромное спасибо за то, что вы нас не забываете. Надеюсь, вы, пан меценас, как-нибудь выберете минутку, чтобы заглянуть ко мне. Для такого дорогого гостя, как вы, у меня всегда припасён напёрсточек виньяка. До скорого свидания.

— Нет, вы посмотрите, что происходит! — воскликнул Качановский. — Какая неслыханная наглость! Каждый адвокатишка будет меня учить, как вести следствие. А ты ещё рассыпаешься в любезностях перед этим сивогривым плейбоем. Просто уму непостижимо! Впервые почти за тридцать лет службы в милиции встречаюсь с таким хамством.

— Прежде всего, меценас Рушиньский не какой-нибудь адвокатишка, как ты изволишь его величать, а один из самых лучших и известнейших юристов во всей Польше, — засмеялся Немирох. — Объективности ради позволю себе заметить, что он не раз и не два оказывал милиции весьма ценные услуги, не говоря уж о том, что, выступая в суде и сражаясь с прокурором, он не в меньшей степени защищает законы и справедливость, чем его противник. Если следствие совершает ошибку, от чего мы временами не застрахованы, задачей адвоката является её исправление.

— Хорошо, хорошо…

— А кроме того, не ты ли несколько минут назад заявил, что Рушиньский не разбирается в криминалистике и не имеет ни малейшего представления о новейших методах исследований? Когда же адвокат подсказывает нам, из самых лучших побуждений, правильный способ решения этой задачи, ты впадаешь в беспричинную ярость. Тебе, подполковник, следует быть более последовательным и объективным.

— Без задней мысли этот хитрец ничего до делает. Сначала он присылает ко мне Врублевского, затем звонит тебе и даёт правильные советы, но конечная-то его цель состоит в другом. Потом он будет всем рассказывать, в особенности знакомым офицерам милиции, что Качановский не сумел докопаться до сути дела и только благодаря помощи гениального адвоката милиция была спасена от очередного конфуза. Это и младенцу понятно. А ты ведёшь себя с ним как жирный карп, который радостно заглатывает наживку на крючке.

— А что, по-твоему, мне оставалось делать?

— Надо было сказать Кристине, что тебя вызвали в. главную комендатуру или что ты проводишь совещание и не можешь сейчас говорить с ним.

— Ты начинаешь меня утомлять своими, бесконечными спорами с адвокатом.

— Как прикажешь понимать? — Качановский почувствовал себя уязвлённым.

— Не будем попусту тратить время. Через минуту я действительно должен ехать в главную комендатуру, а ты созывай своих специалистов и принимайтесь за Врублевского.

— Слушаюсь, гражданин полковник! — Качановский вскочил со стула и вытянулся по стойке смирно.

— Кругом — шагом марш… чокнутый!


Процедура обследования Врублевского заняла около двух часов. Милицейский фотограф сделал несколько десятков снимков его головы с разных позиций, а врач определил размеры черепа, не забыв также произвести тщательный осмотр тела. После этого инженера отвели в кабинет подполковника.

— Поздравляю, — сказал Качановский, — первый экзамен вы успешно выдержали.

— Не понимаю.

— Все члены СС имели татуировку этой аббревиатуры в самых разных, местах на теле. Иногда под мышкой, нередко за ушами, даже приходилось встречать эсэсовцев, у которых наколка этого отличительного знака была на веке глаза. Несмотря на тщательный осмотр, врач не обнаружил у вас татуировку этих двух букв. Правда, после войны многие бывшие гитлеровцы избавились от этого знака принадлежности к СС хирургическим путём, но после такой операции обязательно должен остаться шрам. На вашем теле предостаточно всяких шрамов, и тем не менее доктор Трояновский считает, что они появились в результате полученных ранений, а не операции, к которой вы могли прибегнуть, чтобы ликвидировать татуировку,

Я трижды был ранен. Сначала во время боёв за Варшаву, затем при прорыве укреплений Поморского вала и, наконец, в третий раз — в Камне Поморском. Немцы взорвали пивоваренный завод, где мы держали оборону. Тогда погибло много, наших солдат. Меня засыпало обломками обвалившегося здания, а когда всё же удалось выкарабкаться из-под них, рядом разорвался шрапнельный снаряд. Получил несколько осколочных ранений. Часть осколков так и осталась в теле. Случается даже, что крохотные из них, размером не больше булавочной головки, сами выходят через кожу наружу.

— Все данные проведённых измерений, — сказал подполковник, — мы сегодня же отправим в лабораторию криминалистики и через три дня получим заключение.

— А я в это время буду в милиции?

— Нет. Мы решили не прибегать к временному задержанию.

— Чтобы опять выслушивать оскорбления от сослуживцев? Нет уж, увольте, я лучше посижу эти три дня здесь, в милиции.

— Если вы скажете на работе, что побывали в милиции, где потребовали выяснить это, как вы называете, недоразумение, то, я думаю, такое объяснение вполне удовлетворит ваше начальство и заставит замолчать тех, кто не прочь позлословить. Впрочем, мы можем выдать вам соответствующую справку.

— Спасибо. Обойдусь без этой бумажки.

— Сегодня у нас среда. Лаборатория криминалистики представит заключение не раньше субботы. Поэтому потрудитесь, пожалуйста, навестить нас ещё раз в понедельник, в 12 часов дня. К этому времени я буду иметь результаты экспертизы и, если всё будет в порядке, вы получите документ, подтверждающий беспочвенность каких бы то ни было обвинений в ваш адрес.

— Нисколько не сомневаюсь в положительном исходе проверки, — сказал Врублевский. — Я попал в эту жуткую историю из-за какого-то необъяснимого стечения обстоятельств. От души благодарю вас, пан подполковник, за внимание, проявленное к моей особе. Буду у вас в понедельник в назначенное время. До свидания.

— Хотелось бы ещё вас спросить…

— Слушаю, пан подполковник.

— Вы уже подписали документ о праве представлять ваши интересы?

— Какой документ?

— В соответствии с которым меценас Рушиньский получил бы полномочия выступать в качестве вашего защитника.

— Должен вас разочаровать. Адвокат сказал, что, если я невиновен, то милиция сразу выяснит этот вопрос и никакой защиты не потребуется. Если же я окажусь гестаповцем, то с такими преступниками он работать не может. Даже, не захотел принять денежное вознаграждение за юридическую консультацию.

— Спасибо и до встречи.

Когда Станислав Врублевский закрыл за собой дверь, Качановский ещё раз просмотрел лежащие перед ним документы. Злость на адвоката не проходила. Никто не мог бы переубедить подполковника в том, что меценас направил Врублевского к нему исключительно с целью, воспользовавшись случаем, выставить своего постоянного противника в смешном свете. В голове у него рождались различные планы мести. В глубине души Качановский не был убеждён в невиновности Врублевского. Сходство этого человека с изображённым на фотографии шефом гестапо в Брадомске настолько бросалось в глаза, что усматривать в нём только случайность было просто невозможно. Опытному офицеру милиции не требовалось заключение специалистов, чтобы понять, что на снимке изображён тот самый человек, который только что побывал в его кабинете. Укладывая папки с делами в ящики письменного стола, подполковник продолжал возмущаться — он никак не мог совладать с обуревавшими его чувствами. «Подожди, хитрая лиса, — думал он. — Ты втянул меня в хорошенькое дельце, но ведь долг платежом красен. Не сомневайся, уж я постараюсь, чтобы мы тащили этот воз в одной упряжке, не будь я Качановский».


Ваша карта бита, герр гауптштурмфюрер СС!

<p>Ваша карта бита, герр гауптштурмфюрер СС!</p>

Лаборатория криминалистики, несмотря на сильную загруженность, справилась с заказом в срок. В субботу вместительный серый конверт с заключением уже лежал на письменном столе подполковника Януша Кача-новского. В конверте также возвращались фотографии, книга Бараньского и данные врачебного обследования. Заключение не оставляло никаких сомнений в отношении личности подозреваемого. Качановский попросил Немироха немедленно принять его. Полковник тоже быстро прочитал заключение с результатами экспертизы.

— Выходит, мы попали в десятку?

— В общем, да.

— Однако в беседе со мной ты ни словом не обмолвился о своих подозрениях.

— Не люблю пустых разговоров. Кроме личного впечатления, у меня не было никаких доводов в пользу этой версии. Я ведь не случайно спрашивал тебя, задержать нам его или нет. А прокурор счёл, что нет оснований.

— Прокурор! тоже не станет выдавать ордер на временное задержание просто так, за здорово живёшь. Его действительно проинформировали о случившемся, по-видимому анонимно, но этого недостаточно. Как ты думаешь, наш подозреваемый уже дал стрекача?

— Вряд ли. Он, по-моему, не поверил, что можно неопровержимо доказать его тождество с человеком, изображённым на снимке тридцатилетней давности. Даже если этот гестаповец в своё время немного соприкоснулся с криминалистикой, он не может знать, до какой степени её научно-техническая база и методы изменились за последнюю четверть века. Кроме того, у него нет иного выхода. Он вынужден был сыграть ва-банк, рискнуть в надежде на успех.

— Но не получилось.

— Я в нерешительности: то ли послать людей, чтобы не дать ему улизнуть, то ли подождать до понедельника и посмотреть, явится ли он сюда сам?

— Если он пустился в бега, то сделал это сразу же после свидания с нами. А если нет, он будет вынужден вновь появиться здесь.

— Я звонил вчера на его работу, в проектное бюро. Сообщили, что он находится в здании.

— Из чего следует сделать вывод: он не беспокоится за своё будущее. Может, мы зря не задержали его на положенные двое суток.

— Надо проверить и сегодня, был ли Врублевский в бюро.

— Что тебе это даст? Или он на своём рабочем месте и в понедельник придёт к нам, как и обещал, или же ищи ветра в поле.

— А может быть, — размышлял вслух Качановский, — сделаем так: пошлём человека в проектное бюро, чтобы он поспрашивал о Врублевском. Инженеру расскажут об этих расспросах. Мы же тем временем возьмём его под наблюдение и посмотрим, не станет ли он, испугавшись, сматывать удочки.

— Замысел неплох, но ни на шаг не продвинет следствие вперёд. Всё, что мы хотели узнать, чёрным по белому написано в заключении лаборатории криминалистики. Суть дела уже не изменится от того, захочет ли Врублевский подтвердить этот документ попыткой скрыться от правосудия.

— В любом случае я еду сейчас в воеводскую прокуратуру, к Владиславу Щиперскому, он уже ознакомился с делом. Расскажу ему о принятых нами мерах, попрошу ордер на временное задержание подозреваемого и договорюсь, когда и кто из прокуроров допросит Врублевского.

— Вижу, Янушек, дело тебе Нравится. А ведь так злился, что меценас Рушиньский направил Врублевского именно к тебе. Впрочем, если я не прав, насиловать не буду и поговорю с майором Сочевкой. Такие проблемы в его вкусе, и он умеет ладить с адвокатами.

— Нет уж, если это дело нежданно-негаданно свалилось мне на голову, я доведу его до конца, хотя рассмотрение других моих дел из-за него серьёзно осложнится. А что касается Рушиньского, то в ближайшее время я собираюсь расплатиться с ним по старым счетам. Надеюсь, прокурор Щиперский тоже не захочет передать это дело в другие руки. Мне нравится с ним работать. Он человек решительный и с большим кругозором,

— Придётся попотеть.

— Меня это не пугает.

— Буду добиваться в главной комендатуре, чтобы расследованием занимались мы, а не наши коллеги из Петркова. Сейчас Брадомск — территория, где совершались преступления, — входит в состав Петрковского воеводства. Но так как преступник постоянно проживает в Варшаве, где и арестован, им вправе заняться следственные органы столицы. Думаю, когда придёт время подключиться судьям, воеводский суд также заявит о своих правах на проведение процесса в столице.

— Я разделяю ваше мнение. К тому же вряд ли воеводская комендатура милиции в Петркове будет в восторге, если мы свалим ей на голову такое дельце.

— Даже свидетелей, а их, возможно, придётся искать по всей стране, — добавил Адам Немирох, — легче вызвать в Варшаву, чем в Петрков. Тебе чем-нибудь помочь в расследовании других дел?

— Пока нет необходимости. Позднее, возможно, я и. обращусь к вам за содействием, если это дело начнёт чересчур разрастаться.


В понедельник, ровно в полдень, Станислав Врублевский, получив в бюро пропусков разрешение на вход в комендатуру, переступил порог кабинета подполковника Качановского. На этот раз перед офицером милиции предстал мужчина, чудесным образом снявший нервное напряжение, избавившийся от страха и жизненных невзгод. Даже в том, как он был одет, чувствовался какой-то внутренний подъём. В первый раз, пять дней назад, Врублевский явился в комендатуру в старом, потёртом пиджаке. Теперь же на нём был элегантный светло-серый костюм и со. вкусом подобранный голубой галстук.

— Как видите, пан подполковник, — начал инженер, — я не заставил себя ждать ни минуты.

— Не спорю. Садитесь, пожалуйста.

Врублевский сел на указанный ему стул.

— Вы уже получили заключение из лаборатории криминалистики?

— Да, ещё в субботу.

— Значит, это неприятное недоразумение уже позади?

— Да нет, не совсем так.

— Что вы имеете в виду?

— А то, что сегодня вы напрасно забыли захватить с собой ваш саквояжик.

— Простите, ничего не понимаю.

— Попросту ваша карта бита, герр гауптштурмфюрер. СС Рихард Баум-фогель.

— Что вы плетёте!? — гневно закричал инженер. — Какой я вам гауптштурмфюрер!

— Вы сильно рисковали, решив укрыться в Польше. Потом, когда появилась разоблачительная фотография, вам пришлось пойти ва-банк. Но ваша игра проиграна. Удивлён, не скрою, наглостью, о какой вы обратились к нам за помощью. Вот результаты экспертизы, проведённой лабораторией криминалистики. Они рассеяли последние сомнения относительно того, чья фотография помещена в книге. Сфотографированы именно вы, — с этими словами подполковник вынул из папки документ и протянул сидящему Напротив него человеку. — Ознакомьтесь, пожалуйста.

Врублевский, а точнее Баумфогель, судорожно схватил документ и впился в него глазами. По мере того как до него доходил смысл написанного, его лицо покрывалось бледностью, а на лбу заблестели крупные капли пота.

— Это неправда! Это какая-то чудовищная ошибка!

— Пан Баумфогель, — сурово заметил офицер милиции, — отрицание очевидных фактов ничего не даст. Это не самый лучший способ спасти свою шкуру. Гораздо лучше чистосердечно признаться во всём! Будем откровенны, из содержания книги Бараньского вытекает, что вам сейчас вменяются в вину очень серьёзные преступления. Они заслуживают высокой меры наказания, не исключая, возможно, самой высшей, которая предусмотрена Уголовным кодексом ПНР. Только откровенность может рассматриваться смягчающим вину обстоятельством.

— Прекратите нести чепуху! — прервал Качановского допрашиваемый. — Я Станислав Врублевский, и мне не в, чем признаваться. Поначалу мне казалось, что это проделки какого-нибудь болвана из нашего бюро, задумавшего впутать меня в эту историю. Теперь, однакЬ, я вижу, что и милиция желает отрапортовать о своём блистательном успехе, осудив невинного человека.

— Господин Баумфогель, — подполковник усмехнулся. — Польское право позволяет подозреваемому солгать или вообще отказаться давать показания. Если вы изберёте такую тактику защиты — это ваше право, но знайте, что она не помешает правоохранительным органам довести расследование до конца.

— Происходит что-то ужасное, — тихо произнёс допрашиваемый, с трудом сдерживая слёзы. — Клянусь вам, я никогда не был в Брадомске и не служил в гестапо.

Я встречаюсь с вами второй раз в жизни, а сотрудники лаборатории криминалистики вообще никогда вас в глаза не видели. Какой, скажите на милость, мне или им интерес возводить напраслину на невинного человека? Исследования, как вы можете убедиться, были проведены очень тщательно и с использованием самых разных методов. Все они дали идентичные результаты. Прочитав заключение экспертизы, вы поймёте, что ни о какой ошибке не может быть и речи.

— И тем не менее это ошибка.

— Ваше упорство не делает вам чести. А сейчас я должен задать вам несколько вопросов и составить краткий протокол допроса, — с этими словами подполковник вынул бланк и приступил к делу: — Имя и фамилия?

— Станислав Врублевский. Сын Каэтана и Адели, урождённой Пенцак.

— Дата и место рождений?

— Десятое ноября 1923 года. Деревня Бжезница, район Несвиж, Новоградское воеводство. Отец — крестьянин, имел десять моргов[6] земли.

— Образование?

— Инженер, имею степень магистра. Окончил механический факультет политехнического института в Гданьске.

— Место работы?

— Проектное бюро. Варшава, улица Тамка.

— Семейное положение?

— Женат. Жена Кристина, урождённая Гродзицкая. Двое детей: двенадцатилетняя дочь Эльжбета и восьмилетний сын Анджей.

— Признаётесь ли вы в том, что во время оккупации, являясь офицером СС в звании гауптштурмфюрера, выполняли обязанности шефа гестапо в Брадомске? В тот период, правда, у вас было другое имя — Рихард Баумфогель.

— Нет, не признаюсь.

— Не хотите ли что-нибудь добавить?

— Мне нечего добавлять к тому, что я уже сказал. Я — Станислав Врублевский, а вы меня принимаете за кого-то другого.

— Как вам угодно, — пожал плечами Качановский. — Прошу вас подписать протокол.

Врублевский поставил свою подпись на документе.

— Вы задержаны, — объяснил Качановский, — по подозрению в совершении тяжких преступлений. В течение сорока восьми часов вас должен, согласно статье двести десятой уголовно-процессуального кодекса, лично допросить прокурор, который, смотря по обстоятельствам, выдаст ордер на временное задержание.

— Или, иначе говоря, — саркастически вставил Врублевский, — во имя закона вам надо посадить невинного человека в тюрьму и постараться благополучно его повесить.

— Пока нам известно только одно, — подполковник не мог позволить подследственному вывести себя из равновесия. Изображённый на фотографии шеф гестапо в Брадомске и вы — это одна и та же личность. Дальнейшее следствие прольёт свет на то, какие преступления вы совершили в Брадомске и, возможно, в других местах. Если в процессе расследования выявятся какие-либо действия или события, говорящие в вашу пользу, информация о них будет обязательно передана в распоряжение суда, который, вынося Приговор, примет во внимание все смягчающие вину обстоятельства.

— Продолжаете рассказывать сказки? Я же не Баумфогель.

Подполковник вызвал дежурного, сержанта и приказал увести задержанного в камеру предварительного заключения.

Вскоре зазвонил телефон. Это был заместитель прокурора Владислав Щиперский,

— Что у вас нового, подполковник? — спросил он, — Ваш клиент появился?

— Прибыл. Должен подчеркнуть, что он был очень пунктуален и необычайно самоуверен. Данные экспертизы застали его буквально врасплох.

— Что дальше?

— Я официально допросил его. Вопреки логике он продолжал отрицать, что является Рихардом Баумфогелем, и заявил, что отказывается давать дальнейшие показания.

— Посидят и передумает.

— Мне тоже так кажется. Когда осознает, что его песенка спета, язык у него сам собой развяжется, чтобы голова осталась на плечах.

— Пока мне трудно судить о деле, поскольку я с ним ещё не знакомился: Честно говоря, мне никогда не приходилось слышать о «подвигах» шефа гестапо в Брадомске, хотя, думаю, высшая мера наказания ему не грозит. Во-первых в польской судебной практике смертный приговор выносится лишь 6 исключительных случаях, а во-вторых, суд никогда не приговорит к смерти человека, дважды награждённого медалью «Крест Храбрых» и орденом «Виртути Милитари». Разумеется, при условии, что этот Баумфогель, или Врублевский, не придумал себе этих наград.

— Когда я беседовал С ним в первый раз, он показывал удостоверение о награждении серебряным крестом ордена «Виртути Милитари». Вряд ли оно фальшивое. Кстати, это можно легко проверить.

— Дело интересное, но боюсь, крайне трудоёмкое. Работы у нас обоих будет по уши.

— Вы собираетесь сами вести следствие?

— Да, вы угадали. Не буду скрывать, мне хочется вникнуть в это дело поглубже. А вам, пан подполковник?

— За меня всё решило начальство.

— Поскольку я должен в течение сорока восьми часов допросить подозреваемого и, видимо, выдать ордер на его временное задержание, думаю, что лучше всего этим заняться сегодня же.

— Я тоже думаю, что вам лучше сделать это, не откладывая на потом. Тогда мы смогли бы сегодня же препроводить подозреваемого в тюрьму. С вашего разрешения, я сейчас прикажу доставить Баумфогеля в прокуратуру.

— Не беспокойтесь. Давайте сделаем проще. Я сам приду к вам и допрошу этого человека. Заодно посоветуемся относительно дальнейших действий. От здания суда до комендатуры десять минут ходьбы, так что не позднее чем через четверть часа я буду у вас.

На допросе у прокурора Врублевский, или Баумфогель, повторил все свои предыдущие показания. Прокурор не вдавался с подследственным в дискуссии. Он отлично понимал, что в данный момент, это ни к чему не приведёт, и ограничился выдачей ордера на временное задержание.

— Отправьте его в тюрьму и поместите в одиночную камеру, — сказал Щиперкий подполковнику, — Если среди заключённых распространится новость о том, какого аса гестапо мы поймали, они могут прикончить его голыми руками, не дожидаясь вынесения приговора.

— Начальник тюрьмы и без нашей инструкции превосходно ориентируется в таких тонкостях, но я всё же передам ему ваши соображения.

— С чего вы собираетесь, начать?

— Прежде всего разыскать и допросить автора книги. «Я пережил ад Освенцим». Необходимо выяснить, откуда он взял фотографию Баумфогеля. Попробую также узнать какие-нибудь подробности о личности шефа гестапо в Брадомске в Главной комиссии по расследованию гитлеровских злодеяний в Польше. Может быть, там удастся разыскать досье на этого военного преступника.

— Если Юзеф Бараньский лично встречался с Баумфогелем, — заметил прокурор, то хорошо бы устроить ему очную ставку с подозреваемым.

— Конечно — согласился Качановский. — Вообще я должен собрать подробную информацию о деятельности Баумфогеля в Брадомске и его окрестностях. Там наверняка есть немало свидетелей — жертв этого гестаповца. Они. многое могут рассказать.

— Вы сами отправитесь в Брадомск?

— Без поездки туда не обойтись, и быстро оттуда, конечно, не выбраться. Очень рассчитываю на помощь местной милиции.

— Прокуратура тоже подключится, — заверил Щиперский,

— Хочу обратить ваше внимание на один нюанс, пан прокурор.

— Слушаю вас внимательно.

— Мне не хотелось бы, чтобы нас обвинили в предвзятости. А некоторые наши недоброжелатели вполне могут выдвинуть такое обвинение, ведь подозреваемый отказывается давать показания и отрицает очевидные факты. Следует считаться с тем, что арест Баумфогеля и последующий судебный процесс над ним получат широкий резонанс. Иностранные корреспонденты в Польше, в особенности из Федеративной Республики Германии, безусловно заинтересуются процессом и захотят его освещать.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, согласился заместитель воеводского прокурора.

— Поэтому я считаю, что подозреваемому с самого начала следует предоставить возможность иметь защитника, причём первоклассного защитника.

— Это право гарантировано каждому.

— Да, но ни один польский адвокат не согласится защищать этого гестаповца добровольно. Мы должны назначить защитника для Баумфогеля.

— Правильно, — согласился Щиперский. — Я провентилирую этот вопрос.

— Осмелюсь предложить, если вы не возражаете, кандидатуру меценаса Мечислава Рушиньского. Это очень сильный правовед, обладающий к тому же высокими моральными качествами.

— Вы предлагаете меценаса Рушиньского? — засомневался заместитель воеводского прокурора.

— Его кандидатура тем более приемлема, что Рушиньский уже познакомился с подозреваемым. Ведь это он посоветовал Баумфогелю обратиться к нам за помощью, а не ждать, пока мы его задержим. Подследственный Доверяет этому адвокату.

— Да, но тогда Рушиньский заимеет на меня зуб за то, что я впутал его в эту историю. А он умеет быть очень злопамятным и, если захочет отравить жизнь какому-нибудь прокурору…

— Заверяю вас, что меценас Рушиньский не будет иметь к прокурору никаких претензий, — твёрдо заявил подполковник. — Такой процесс, что бы там ни говорили, — большая реклама для защитника, который может на нём блеснуть всеми гранями своего незаурядного таланта. А этот адвокат не лишён честолюбия. Он может для вида немного поломаться, но в глубине души будет доволен назначением.

— По-моему, вы сильно заинтересованы в том, чтобы подключить его к нашему делу.

— Должен сознаться, вы правы. Предпочитаю, знаете ли, иметь в качестве противника умного адвоката.

— Ну хорошо, — согласился Щиперский. — Пусть будет Мечо. Обещаю сегодня же составить необходимый документ. Кстати, я полностью согласен с вашими аргументами, подполковник, относительно того, что Баумфогеля необходимо обеспечить хорошим защитником. Я, правда, подумывал о кандидатуре Витольда Байера…

— Меценас Байер в последнее время занят очень большой научной работой в исследовательском центре адвокатуры, и обязанности защитника, конечно, отвлекли бы его от полезной деятельности в этом учреждении.

— Тогда будем считать, что вопрос решён. Остановимся на кандидатуре адвоката Рушиньского.

Щиперский простился с подполковником, и тот сразу же отправился к Немироху, чтобы доложить, как развиваются события.

Полковник внимательно выслушал Качановского и задумался.

— Странно, — сказал он, — на что рассчитывает Баумфогель? Неужели у него не хватает здравого смысла понять, что данные экспертизы лаборатории криминалистики опровергнуть невозможно?

— Я ему доказывал то же самое, но с таким же успехом, как если бы разговаривал с телеграфным столбом. Кстати, удалось договориться с прокурором Щиперским, — как бы между прочим добавил подполковник, — и о том, что защитником Баумфогеля станет адвокат Рушиньский.

— Понял. Он очень деликатно преподнёс тебе это дельце, и ты ответил ему взаимностью.

— Я руководствовался прежде всего тем, что Баумфогелю действительно нужен, говоря твоими словами, один из самых лучших и знаменитых адвокатов во всей Польше.

— Ох, Януш, Януш, — покачал головой Немирох. — В твоём, возрасте пора бы уж и за ум взяться. Когда вы наконец прекратите свои петушиные бои?

— Не пойму, куда ты клонишь? Я просто в восторге от Мечо. Только пусть он не мешает мне работать. Нельзя же быть таким задирой.

Немирох громко захохотал.

— Ты мне напомнил, Янушек, того человека из анекдота, которого обвинили, в том, что его пёс загрыз кролика. Он тоже утверждал, что кролик первый затеял драку.

— Ну, знаешь, сравнивать такого толстяка с кроликом…

— Некоторые заметили, что подполковник Качановский тоже начинает отпускать брюшко.

— За меня не волнуйся. От такой гонки, которую мне устроил Рушиньский, я быстро сброшу несколько килограммов. Но и я постараюсь, чтобы он избавился от второго подбородка.

— Шутки шутками, — прервал его начальник, — но для расследования дела Баумфогеля тебе необходимо прежде всего внимательно прочитать книгу «Я пережил ад и Освенцим» и выяснить у её автора, где он раздобыл этот снимок. Желательно также получить оригинал фотографии или её хорошую копию, так как полиграфическое исполнение иллюстраций в книге некачественное. Первое, что потребует сделать защита, — это провести повторную экспертизу. Впрочем, на месте Рушиньского я поступил бы так же. Тебе надо, Янушек, поехать в Главную комиссию по расследованию гитлеровских злодеяний в Польшей поискать у них в архивах какие-нибудь сведения о шефе гестапо в Брадомске.

— Благодарю, гражданин полковник, за бесценные советы, как вести следствие. Если бы не ваше напоминание, то я совсем бы забыл, что только вчера окончил офицерскую школу милиции, и приступаю к первому в моей жизни самостоятельному делу. Без ваших указаний, гражданин полковник, я как без рук.

— Ну-ну, не злись, — пробормотал Немирох, пытаясь подладиться к другу. — Знаю, что ты всё продумал, но всегда одна голова хорошо, а две лучше.

— Правильно, но мы же не в детском саду.

— Да, вот ещё что. Как только в тюрьме разнюхают, что рядом сидит пойманный гестаповец, ему могут устроить какой-нибудь сюрприз. Задушить, например. Надо бы заранее предупредить начальника тюрьмы, чтобы он изолировал этого Баумфогеля от других своих постояльцев.

— Нет, легче повеситься! — простонал Качановский.


Я видел этого человека

<p>Я видел этого человека</p>

Хватило двух телефонных разговоров, чтобы связаться с автором книги «Я пережил ад и Освенцим», вернувшимся к тому времени из отпуска. Первый разговор, состоялся, с издательством, которое сообщило адрес Юзефа Бараньского, а второй — с ним самим о месте и времени встречи. Подполковник Качановский считал, что первый контакт с писателем должен быть неофициальным и носить скорее характер дружеской встречи, чем допроса. Устные воспоминания Бараньского в непринуждённой обстановке могли дать намного больше, чем его запротоколированные свидетельские показания. Поэтому офицер милиции не возражал, когда автор книги предложил встретиться у него дома.

Качановскому открыл дверь очень худой невысокий мужчина с лицом, на которое наложило свою печать трудное военное время. Очки с толстыми стёклами свидетельствовали о его близорукости. Блестящую лысину обрамлял венчик седых, волос. Одет он был в голубой свитер и сильно потёртые джинсы.

— Юзеф Бараньский, — представился хозяин квартиры. — А вы — пан подполковник Качановский? Входите, пожалуйста. Сразу прошу прощения за мой домашний наряд и беспорядок в доме.

В комнате вдоль стен разместились стеллажи, заставленные книгами. Книг было, наверное, не меньше трёх тысяч. Много их лежало на креслах, стульях, на узком диване. Большой массивный стол был завален бумагами и рукописями. Юзеф Бараньский бесцеремонно смахнул на пол книги с двух кресел и, предложив одно из них гостю, удобно расположился в другом. — Чашечку кофе?

— Спасибо, но я сегодня уже осилил три.

— Тогда рюмочку виньяка?

— Ну, если только за компанию.

Бараньский на столе сдвинул бумаги в сторону и поставил на освободившееся место бутылку виньяка, две рюмки и фарфоровую чашку с палочками подсоленной хрустящей соломки.

— Поддерживать в квартире порядок — занятие для меня, можно сказать, безнадёжное, — откровенно признался он. — А когда нет жены, моя беспомощность в этом отношении достигает предела. Хорошо ещё, что вы не видели, как я хозяйничаю на кухне.

— Мне как холостяку, живущему в однокомнатной квартире, это очень понятно.

Когда виньяк был разлит по рюмкам и мужчины обменялись краткими замечаниями о капризах погоды в текущем году, Бараньский перешёл к сути дела.

— Я немного догадываюсь, что привело вас ко мне. Наверное, какие-нибудь вопросы, связанные с периодом оккупации и концентрационными лагерями. Как историк я специализируюсь по этой тематике. Сейчас готовлюсь к защите диссертации на звание доцента, которая будет называться «Гитлеровские методы биологического истребления польского народа». Часто отдельные люди и разные организации, в особенности Союз борцов за свободу и демократию, обращаются ко мне за разными справками. Приходят как домой, так и в Институт новейшей истории ПАН[7], где я работаю. Но, честно говоря, впервые имею честь принимать представителя милиции. Мне всегда казалось, что у вас есть свои специалисты по этим вопросам.

— Вообще-то нам сравнительно мало приходится заниматься такими вопросами, — признался Качановский. — Судебные процессы об измене родине, а также суды над военными преступниками практически отошли в прошлое. Очень редко случается разоблачить скрывавшегося до поры до времени военного преступника. И именно теперь мы имеем дело с таким редким случаем. Кстати, в этом прежде всего повинны вы.

— Я? — искренне удивился Бараньский.

— Да-да. Всё началось с появления вашей книги «Я пережил ад и Освенцим». По фотографии, помещённой в ней, был опознан бывший шеф гестапо в Брадомске.

— Рихард Баумфогель?

— Собственной персоной.

— Где же вы его схватили?

— Дело в том, что не мы его взяли, а он сам к нам пожаловал. Попросту говоря, у него не было другого выхода, так как люди, с которыми он вместе работал, узнали его на этой фотографии. Он пошёл, как сейчас принято говорить, ва-банк: заявился к нам и потребовал, чтобы мы выдали ему документ, свидетельствующий о том, что у него нет ничего, общего с человеком, изображённым на снимке в вашей книге.

— Поразительная наглость!

— Только одного не мог предусмотреть Баумфогель, прикрывающийся фальшивыми документами на имя Станислава Врублевского… Того, что современные методы криминалистики позволяют определить совершенно безошибочно — пусть даже пройдёт сорок лет, — является ли конкретная личность и человек на фотографии одним и тем же лицом. На этом наш гестаповец как раз и споткнулся. Данные экспертизы, проведённой лабораторией криминалистики, говорили сами за себя.

— И всё это время он скрывался в Варшаве?

— Да, в Варшаве. Жил в двухстах метрах от вашего дома.

— Невероятно.

— Вам приходилось встречаться с Баумфогелем лично?

— «Встречаться» — это, пожалуй, чересчур громко сказано, Я видел его несколько раз в Брадомске, когда он проезжал по городу на своём автомобиле. Позднее, будучи уже в руках гестапо, я несколько раз видел его в здании, в котором размещалась моя камера.

— Вас вызывали к нему на допросы?

— Я был слишком мелкой сошкой, чтобы сам шеф гестапо проявил интерес к моей особе. Такими, как я, занимались другие палачи. Насколько мне известно, сам Баумфогель крайне редко вёл какое-нибудь дело. Он представлял тип «убийцы за письменным столом». Разрабатывал инструкции, издавал приказы, иногда контролировал, точно ли выполняются его указания. Впрочем, такие гитлеровцы были наиболее опасны.

— Что ещё вы можете нам рассказать? Как и при каких обстоятельствах вас арестовало гестапо? Я читал об этом в вашей книге, но предпочёл бы ещё раз услышать подробности из уст её автора.

Может быть, лучше рассказать вам тот кусок моей биографии, который связан с Брадомском и моим вынужденным общением с местным гестапо?

— Именно об этом я и хотел вас попросить. Вы не возражаете, если мы запишем ваш рассказ на магнитофон? Поскольку позднее вам скорее всего придётся давать показания в милиции и прокуратуре, а также в суде, на котором вы, вероятно, будете фигурировать в качестве свидетеля по этому делу, магнитофонная запись облегчит нам последующую работу.

— Разумеется, я не возражаю.

— Тогда можем начинать.

— Я родился в крестьянской семье в деревне Гославице под Брадомском. Кроме меня в семье были ещё дети — мои два брата и сестра. Во время оккупации, чтобы меня не угнали на принудительные работы в Германию, я нанялся работать к Счесневским.

— То есть на какое-то промышленное предприятие?

— Нет, не на предприятие. Старик Счесневский ещё перед первой мировой войной откупил у графа Платера земельный участок размером в девяносто гектаров, расположенный рядом с деревней Гославице. Позже, когда старик умер, этот участок перешёл к его жене и пятерым детям. Землю делить не стали, и после смерти матери всем хозяйством должен был заправлять старший сын Тадеуш. Другие дети получили высшее или среднее образование, и им выплачивалось из дохода определённое денежное содержание. Общественное положение старого Счесневского можно было классифицировать следующим образом: уже не крестьянин, но ещё не помещик. Даже после смерти главы семейства участок приносил приличный доход, так как хозяйство Счесневского специализировалось на производстве различных сельскохозяйственных культур и успешно противостояло кризису, который переживало сельское хозяйство Польши накануне второй мировой войны. Во время оккупации работа на такой усадьбе, обязанной регулярно поставлять значительную часть своей продукции немцам, избавляла в известной степени от опасности быть угнанным в Германию.

— Когда вы стали там работать?

— В начале сорокового года. Как раз тогда гитлеровцы увеличили численность вывозимых из страны людей.

— Вы бывали в Брадомске?

— Конечно. Ведь именно туда Счесневские отвозили зерно на элеватор.

— Вы лично видели Баумфогеля?

— Мне говорили, что шеф гестапо в городе — какой-то фольксдойч из Силезии, хорошо, говорящий по-польски, но наши пути не пересекались. Тогда я даже не знал его имени.

— Как вы угодили в руки гестапо?

— В конце сорокового года в Брадомске и окрестных деревнях начали создаваться первые подпольные организации. Молодой Счесневский, Здзишек, завербовал меня в одну из таких групп. Поначалу мы действовали самостоятельно, но затем постепенно одни группы установили контакты с Армией Крайовой, другие — с Батальонами Хлопскими[8], третьи — с Гвардией Людовой[9], а позднее — с Армией Людовой. Откровенно говоря, подпольное движение тогда только зарождалось, и люди попадали в ту или иную организацию чаще всего случайно или благодаря личным знакомствам. Что касается нашей группы, то молодой Счесневский установил связь с аковцами — окружным командованием Армии Крайовой в Петркове.

— И последовал провал?

— О настоящей конспирации мы имели тогда очень смутное представление. Сейчас остаётся только удивляться, что всё не закончилось более серьёзными арестами. Схватили одного меня, причём в такой глупейшей ситуации, какую и вообразить трудно. Я, как обычно, отправился в Петрков за подпольными «газетками». Получил шесть или семь экземпляров и возвращался домой. До Гославице из Брадомска надо было идти по шоссе на Пшедбуж, а затем свернуть на дорогу, которая вела к нашей деревне. Можно было сократить путь, шагая по просёлочной тропинке, которая выводила прямо к дому Счесневских, расположенному на самом краю деревни. Я, конечно, выбрал кратчайшую и, как мне казалось, наиболее безопасную дорогу.

— И попались, — вставил подполковник.

— Как самый последний осёл. До ближайших строений оставалось не более двухсот метров. Я шёл, глядя себе под ноги, и остановился только тогда, когда едва не столкнулся лоб в лоб с двумя жандармами. Они подкарауливали, конечно, не меня, а тех крестьян, которые пытались пронести в Брадомск на продажу кое-какие продукты. Можете себе представить, какой из меня был конспиратор, если я, лопух, даже не спрятал эти «газетки» хотя бы за пазуху, где жандармы, возможно, не догадались бы их искать. Один из гитлеровцев сразу же запустил лапу в карман моего пиджака, где они, как я полагал, были в наибольшей безопасности, и извлёк их на свет божий. Он был настолько удивлён, что даже забыл двинуть мне в зубы, чего я, признаться, заслужил своей глупостью. Охоту за продуктами жандармам, естественно, пришлось на время отложить, и они погнали меня назад в Брадомск— прямо в гестапо. Там соответствующие специалисты сразу взяли меня в оборот. Хотели, конечно, узнать, кому я нёс подпольные «газетки» и от кого их получил. Со вторым вопросом было легче, и я сказал им правду: получил-де их от незнакомой девушки, поджидавшей меня на лавочке в парке. Условленным знаком служила гвоздика, которую я держал в руке. Девушка вручила мне небольшой бумажный свёрток и сразу же исчезла. Но гестаповцы, разумеется, мне не верили и в течение двух недель так надо мною измывались, что я и сегодня не могу об этом говорить без содрогания.

— И тогда вам довелось встретиться с Баумфогелем?

— Совершенно верно. В редкие свободные от побоев дни мне приказывали мыть полы в коридорах бывшей гимназии, переоборудованной под штаб-квартиру гестапо. Случалось, что во время работы мимо меня проходил Баумфогель.

— Такой, каким мы видим его на фотографии в вашей книге?

— Нет, он выглядел по-другому. Я никогда не видел его, например, в мундире. Он всегда носил штатский костюм.

— Запомнилось ли вам его лицо?

— Конечно. Красный шрам у него на физиономии делал её легко узнаваемой. Говорили, что пуля погладила его по щеке в сражении под Ченстоховом. Жаль, что не левее на два дюйма. Тогда он, несомненно, отправился бы на тот свет.

— Пуля здесь ни при чём, с таким родимым пятном человек вступает в мир уже в момент рождения.

— Может, это было и пятно. Я к нему тогда не приглядывался. Это было слишком опасное занятие. Баумфогеля все, даже его подчинённые, боялись пуще огня. Он был безжалостен к полякам, но и своим спуску не давал. За малейшую провинность отправлял на передовую.

— Вы были арестованы в 1941 году?

— Да, в июле. Через две недели после нападения Гитлера на Советский Союз.

— И после ареста вы всё время находились в тюрьме гестапо в Брадомске?

— Нет, через две недели обо мне вспомнило гестапо в Петркове. Им во что бы то ни стало хотелось узнать, от кого я получил те «газетки». Там меня так пытали, что я вспоминал брадомскую тюрьму как дом отдыха. Мне сломали рёбра, выбили зубы, перебили в суставах руки. Потом то ли устали со мной возиться, то ли пришли наконец к выводу, что это бесполезно, и отправили меня в Освенцим. И всё-таки я выжил.

— Расскажите, пожалуйста, откуда вы взяли фотографию для вашей книги.

— Когда я работал над своими воспоминаниями, то изучил много разных материалов, собранных в музее Освенцима, в Главном архиве истории Войска Польского, и в Главной комиссии по расследованию гитлеровских злодеяний в Польше. Именно в комиссии, просматривая в её архиве альбомы с фотографиями «неопознанных» лиц, я, к своему удивлению, наткнулся на снимок Баумфогеля.

— И вы его сразу узнали?

— Лицо этого гестаповца показалось мне знакомым. А когда я повернул фотографию, то на обороте увидел надпись: «Рихард, Баумфогель, палач Брадомска». В моей книге надпись осталась без изменений. Естественно, рассмотрев фотографию получше, я вспомнил «своего» шефа гестапо. Без надписи, возможно, мне бы это и не удалось, поскольку я не обратил внимания на его шрам. Ведь пока, я сидел в тюрьмах, да и позднее, в Освенциме, а также во время эвакуации этого концентрационного лагеря перед моими глазами прошли сотни и даже тысячи этих господ в фуражках с эмблемой «череп и скрещённые кости». С того дня, когда я последний раз видел Баумфогеля, минуло тридцать девять лет. Время стирает в памяти картины прошлого.

— Он был тогда, наверно, совсем молод?

— Да, для своей должности очень молод. Мне было девятнадцать, а он — имея уже звание гауптштурмфюрера СС — был старше меня всего лет на пять, не больше. Окончил, кажется, специальную школу гестапо и, работая в Sicherheistdienst[10], приглянулся её руководителю Гейдриху, который позднее заботился о продвижении своего любимца. Этим объясняются и его молниеносная карьера, и быстрое — через ранг — присвоение очередных офицерских званий

— Вам известна дальнейшая судьба Рихарда Баумфогеля?

— Я немного слышал о нём после войны от знакомых и друзей из Брадомска. После того как на Рихарда Гейдриха было совершено покушение — это произошло в Праге двадцать седьмого мая 1942 года, — Баумфогель потерял в его лице влиятельного покровителя. А врагов у него всегда хватало. Поэтому он продержался на должности шефа гестапо в Брадомске ещё всего лишь неполный год. А затем, как обычно бывало в таких случаях, его прикомандировали к какой-то дивизии войск СС и отправили на восточный фронт. Там он, кажется, или погиб, или пропал без вести в июле 1943 года в великой битве на Курской дуге. Во всяком случае так про него потом говорили сотрудники гестапо в Брадомске. Как бы там ни было, но после января 1943 года никто никогда в этом городе Баумфогеля не видел.

— Любопытное совпадение некоторых дат, — заметил подполковник.

— О чём вы?

— Извините. Ведь вас не знакомили с показаниями, а точнее, с рассказом Баумфогеля. Он утверждает, что его зовут Станислав Врублевский и что он якобы родился в небольшой деревеньке, расположенной рядом с городом Несвиж. В этой деревеньке гитлеровцы провели такую эффективную карательную операцию, что в живых не осталось, кроме него, ни единого человека. А его якобы отец отправил утром в лес, и благодаря этому парень сохранил себе жизнь. Позднее он некоторое время скитался по соседним деревням, пока не надумал в конце концов двинуться пешком в Люблин к какому-то дальнему родственнику. Это путешествие длилось почти год и закончилось его вступлением в партизанский отряд, действовавший под Парчевом. Там наш мнимый Врублевский узнал, что его родственник в Люблине уже не живёт, и решил остаться в этом отряде. Затем он вроде бы участвовал в боях в яновских лесах. Когда гитлеровцы разгромили местные формирования Дрмии Крайовой, он спасся, прячась в болотах. После освобождения Люблина от фашистов сразу же вступил в Войско Польское. Сам Баумфогель, или Врублевский, уверяет, что никто не ножет подтвердить факт его пребывания в партизанском отряде.

— Ловко скроено, — заметил Бараньский. — Все даты удивительно сходятся. Может, в этой истории есть какая-то доля истины?

— Какая же, по-вашему?

— Гитлеровцы неоднократно пытались внедрять в партизанские отряды своих людей. Баумфогель с его прекрасным знанием польского языка мог быть идеальным немецким агентом.

— Пожалуй.

— После поражения аковцев, развивал сбою мысль Бараньский, — наш «партизан» мог получить новый приказ: проникнуть в регулярные части Войска Польского, чтобы там продолжать свою шпионскую миссию.

— Складно получается.

— История военной разведки знает сотни таких случаев.

— Надо бы ещё добавить, что наш клиент не боялся рисковать своей жизнью, был дважды ранен, награждён двумя «Крестами Храбрых» и даже орденом «Виртути Милитари». Зачем шпиону так рисковать? Как офицер милиции я обязан проработать все версии этого загадочного дела.

— На ваш вопрос тоже можно легко ответить. Гитлеровский шпион или попросту дезертир из дивизии войск СС в один прекрасный момент понял, что «Гитлер капут» и пора искать безопасное убежище в Польше. Ведь в фашистской Германии дезертиру грозила смерть через повешение. В Гданьске гитлеровцы украсили такими «фруктами» почти все деревья вдоль дороги, связывающей Гданьск с Оливой. Долго ещё после войны гданьчане называли эту дорогу Аллеей повешенных. Наверно, Баумфогель чувствовал себя в Войске Польском намного безопаснее, чем среди своих соотечественников. Чтобы эту безопасность упрочить, необходимо было проявить себя с лучшей стороны в боях. Я лично не верю в волшебные превращения ренегатов. А именно таким ренегатом и был Баумфогель, отец которого происходит из силезских шахтёров, а мать — коренная полька из Сосновца.

— Я вижу, вы достаточно хорошо информированы о моём подопечном.

— В таком вот разговоре многое всплывает в памяти. Если бы не наша беседа, я вообще бы никогда ни с кем не стал делиться подробностями, касающимися этой личности. Ведь ни в своих научных трудах, ни в воспоминаниях я не писал специально о Баумфогеле. Упомянул о нём раза два лишь на страницах своей последней книги, причём буквально в нескольких словах.

— Да, но вы поместили его фотографию.

— Она тоже оказалась в этом издании довольно случайно. Просто мне не попался никакой другой материал о Брадомске, а этот снимок был крупный и прекрасно сохранился для репродуцирования.

— Где сейчас оригинал?

— Я взял его на время, правда не без некоторых трудностей, в Главной комиссии по расследованию гитлеровских злодеяний в Польше, сделал с него несколько копий и вернул.

— Нет ли у них каких-нибудь других материалов, имеющих отношение к Баумфогелю?

— Не знаю. Не проверял, так как специально этой личностью не интересовался.

— Вы слышали что-нибудь о его «подвигах»?

— Боюсь, что нет. Я ведь жил не в самом Брадомске, а в деревне. Впрочем, кто-то мне говорил, что именно он выбрал место над рекой Вартой, где гитлеровцы расстреливали заключённых.

— А сам он участвовал в этих экзекуциях?

— Этого я не могу вам сказать. Меня арестовали в июле 1941 года, когда гитлеровский террор только начинал набирать силу. Лишь после войны я услышал рассказ о массовом уничтожении евреев в Брадомске. Сначала их согнали в Петрков, где было создано еврейское гетто. В Брадомске из евреев остались только специалисты, работавшие на местных мебельных фабриках. Позднее, уже в 1942 году, Баумфогель как-то приказал собрать их всех вместе на территории одной из брадомских школ. Через несколько часов их вывезли на еврейское кладбище, расположенное за городом рядом с шоссе, ведущим к Вельгомлынам. На кладбище всех, почти триста человек, расстреляли. Сам Баумфогель пожелал участвовать в этой бойне. Он не стрелял, но следил за тем, чтобы экзекуция протекала чётко и в полном соответствии с установленным порядком.

Когда я сидел в гестапо, было расстреляно несколько человек. Не знаю, при каких обстоятельствах их задержали, но помню, что не по политическим мотивам. Это были в основном крестьяне, не справившиеся с обязательными поставками, и граждане, вся вина которых состояла в том, что они торговали продовольствием или совершили запрещённый убой скота. В тех расстрелах, а эти были, пожалуй, первые кровавые репрессии немцев в отношении гражданского Населения, Баумфогель лично не участвовал, но именно он выносил приговоры, являясь в силу своей должности председателем чрезвычайного, суда СС. Список преступлений этого человека, несомненно, велик. Как, впрочем, и любого другого гестаповца,

— Предпринимались ли попытки совершить покушениё на эту одиозную личность?

— За время моей подпольной работы я таких попыток не припоминаю. Уровень нашей организационной деятельности в тот период делал такую акцию, по всей вероятности, невозможной. Мы только начинали тогда овладевать азами подпольной борьбы с врагом. Потому-то и произошёл в частности, мой нелепый провал.

— Понимаю. Между прочим, мне предстоит поездка в Брадомск.

— Там вы, конечно, найдёте много свидетелей. Ведь ещё живы люди, которые во время оккупации работали в городской управе, а также те, кто были заняты в местной промышленности, находившейся под особым наблюдением шефа гестапо. Вы без труда разыщете и таких, которые лично знали Баумфогеля или должны были по роду своих занятий часто с ним встречаться.

— У вас сохранились какие-нибудь родственники в Гославице?

— Да, конечно. Младший брат ведёт единоличное хозяйство на земле, давно уже принадлежавшей нашей семье. Он, конечно, мог бы рассказать вам о Баумфогеле значительно больше, чем я. Ему удалось кое-как продержаться В деревне в течение всех лет оккупации. Впрочем, то, что я вам рассказал о шефе гестапо, в значительной мере заимствовано мною из воспоминаний брата.

— На снимке помимо Рихарда Баумфогеля изображены ещё два гестаповца. Вы не могли бы вспомнить, кто это?

— Откровенно говоря, я к ним не присматривался, но я могу это сделать и при вас. Кроме фотографии, помещённой в книге, у меня есть ещё великолепная копия, сделанная с оригинала.

Юзеф Бараньский начал искать снимок, хотя в том беспорядке, который царил в его кабинете, сделать это было нелегко. В конце концов фотография нашлась в одной из многочисленных папок с вырезками и заметками историка. Он поднёс снимок к глазам и стал внимательно рассматривать. Наконец положил его на стол.

— Чем дольше всматривалось, — сказал он, — тем больше мне кажется, что я уже где-то видел эти лица. Не стану, однако, утверждать, что они ассоциируются у меня с тюрьмой гестапо в Брадомске.

— Вы видели у гестаповцев плётки?

— Меня лично избивали обрывками кабеля.

— Что вы можете сказать о кабинете, изображённом на фотографии?

— Мне не приходилось наносить визиты господину Баумфогелю и проводить время в его обществе. Допрашивали меня совсем в другом месте — в обыкновенном служебном помещений, где стояли столы и не было кресел, а только стулья. Причём допрос вели не те люди, которые здесь, на снимке. Внизу, в подвале, была комната, куда нас доставляли на специальные допросы: В этих случаях заводили пластинки или включалось на полную громкость радио, чтобы заглушить крики истязаемых. После соответствующей порции, битья и других мучений заключённых волокли наверх для продолжения допроса. Процедура всегда повторялась по несколько раз. Я частенько совершал такие путешествия: передвигали вверх-вниз по три, а то и по четыре раза — до тех пор, пока не терял сознание. Только тогда заключённого швыряли в его камеру.

— Сколько сотрудников было в гестапо в Брадомске?

— Всех сосчитать было невозможно. Когда меня посылали мыть полы или убирать мусор во дворе, я видел много снующих взад-вперёд эсэсовцев. Но были ли это исключительно брадомские сотрудники или же к ним присоединялись прибывшие из других мест — не знаю. На мой взгляд, в постоянный состав входили двадцать — тридцать человек, не считая роты охраны, которая выполняла самые разные задачи. Эта рота, кстати, размещалась на первом этаже. Её солдаты не только охраняли здание гестапо и другие официальные учреждения в городе, но и использовались для поддержания фашистского порядка на территории всего района.

— Вам всё равно не избежать визита к нам в милицию, а также к прокурору, — сказал в заключение подполковник. — Повторяю также, что вас попросят участвовать в судебном процессе в качестве свидетеля.

— Он состоится в варшавском суде?

— Пока неизвестно. Но всё складывается так, что следствие целиком будем вести наша столичная прокуратура и мы, то есть городская комендатура милиции. Поэтому, по-видимому, и суд будет в Варшаве — в городе, где Баумфогель пойман. В самом Брадомске воеводского суда нет, а судить ли его в Петркове или в Варшаве — принципиального значения не имеет.

Но техническим же соображениям Варшава как место суда намного предпочтительнее.

— Этот процесс вызовет всеобщий интерес. Предвижу, что будут разыгрываться настоящие баталии за право присутствовать в зале суда.

— Вам это не грозит, пропуск на ваше имя уже выписан, — рассмеялся Качановский, — как одному из свидетелей. Ну, видите, нет худа без добра.

— И последнее, о чём я должен вас предупредить, — добавил офицер милиции. — Через несколько дней мы устроим вам очную ставку с этим человеком. Интересно, узнаете ли вы его?

— Я охотно встречусь с Баумфогелем. Такая встреча, да ещё в ином по сравнению с Брадомском сценическом оформлении — когда я без метлы и не стою по стойке смирно, не смея вздохнуть, — доставит мне, не сомневаюсь, огромное внутреннее удовлетворение.

— Не только вам. А теперь я прощаюсь. До встречи в варшавской милиции.


Следствие продвигается

<p>Следствие продвигается</p>

Несколько следующих дней подполковник Качановский не занимался пойманным гестаповцем. Ранее начатые дела требовали, чтобы офицер милиции уделил им главное внимание. А Качановский был слишком честолюбив для того, чтобы попросить начальника о помощи или о передаче этих дел другим сотрудникам аппарата. Зато прокурор Щиперский допрашивал подозреваемого почти ежедневно.

Рихард Баумфогель, просидев несколько, дней под стражей, несколько изменил тактику своей защиты. Он уже не молчал, а наоборот — давал исчерпывающие, даже слишком пространные показания. По-прежнему отказывался признать, что является бывшим шефом гестапо в Брадомске, утверждал, что родом из района Несвиж, что зовут его Станислав Врублевский, но в то же время подробно излагал свою биографию. Называл деревни, окружавшие Бжезницу, в которой он якобы родился и где проживал до трагических событий семнадцатого мая 1942. года. Перечислял населённые пункты, в которых останавливался, и даже называл фамилии некоторых крестьян, предоставивших ему тогда убежище. Свой маршрут в Люблин, а точнее в Парчев, уверенно нанёс на предложенных ему картах.

Что касается пребывания в партизанском отряде под командованием поручика Рысь, то подозреваемый также вспомнил мельчайшие подробности из жизни этого отряда; бои, в которых участвовал, и наконец, описал, каким образом и в каком месте погиб командир отряда. Достоверность его показаний о концентрации различных партизанских группировок в яновских лесах и об их последующих боях с целью прорыва кольца гитлеровских войск полностью подтверждалась имеющимися историческими исследованиями на эту тему. Однако с этими исследованиями можно было без труда ознакомиться в любой публичной библиотеке, купить их в книжном магазине. Специальной литературы, посвящённой партизанским сражениям на польских землях, не говоря уж о мемуарах, достаточно много. Человек, задумавший «обзавестись» биографией подобной той, о которой рассказывал подозреваемый, мог легко сочинить её на основе этих источников.

Однако Баумфогель ничем не мог подтвердить свои показания. Называл самые разные партизанские псевдонимы, но не мог назвать ни одной настоящей фамилии. Якобы он их не знал. Утверждал, что подавляющее большинство этих людей погибло или пропало без вести во время трагедии отрядов Армии Крайовой в яновских лесах.

Прокурор составлял длинные протоколы этих показаний. Щиперский давно пришёл к выводу, что следствию придётся проделать очень большую работу. И от этой работы никуда не деться. Обвиняемый мог говорить всё, что ему заблагорассудится, но прокурор и милиция обязаны доказать, что его показания вымышленны или не противоречат главному пункту обвинения, который гласил: под именем Станислава Врублевского скрывается Рихард Баумфогель, о котором известно, что в 1940–1943 годах он возглавлял гестапо в Брадомске.

В то же время показания подозреваемого, относящиеся к более позднему периоду, соответствовали истине и их легко можно было проверить. Он действительно добровольно вступил в Войско Польское в Люблине. В рядах Первой армии прошёл боевой путь от Варшавы до Камня Поморского, проявив при этом исключительную отвагу и героизм. В Варшаве, на Черняковском плацдарме, сражался в составе небольшой группы, прикрывавшей отход солдат через Вислу. Будучи ранен, продолжал вести огонь до тех пор, пока последние понтоны не отплыли от берега. Затем преодолел Вислу вплавь и присоединился к своим. После двухнедельного пребывания в госпитале вернулся в свою часть с едва залеченной раной. Медаль «Крест Храбрых» была им получена по праву.

Следующую боевую награду этот человек заслужил, когда войска преодолевали укрепления Поморского вала. Он бесстрашно подполз к гитлеровскому доту и взорвал его. Оглушённый и вновь раненный, он снова попал в госпиталь, но сбежал оттуда. Во время боя в Камне Поморском был едва не погребён заживо под стенами разрушенного гитлеровцами пивоваренного завода, расположенного на берегу залива, но сумел выбраться из руин и продолжал оборонять свою позицию до тех пор, пока не подошло подкрепление. Таким образом, он был одним из тех, кто не позволил немцам захватить этот город, превратившийся в опорный ключевой пункт в дальнейших боях за взятие Щецина и форсирование Одры.

Однако на этот раз раны оказались более тяжёлыми. Конец войны Баумфогель, он же Врублевский, встретил в госпитале. Там и нашла его очередная награда — Серебряный крест ордена «Виртути Милитари». Залечив раны и расставшись с мундиром, бывший солдат осел в Бяло-гарде, Щецинского воеводства. Работал в финансовом отделе городского Народного совета и одновременно повышал свой образовательный уровень.

Анализируя этот отрезок биографий подозреваемого, прокурор снова столкнулся с некоторыми сомнительными моментами. Человек, выдававший себя за сына крестьянина из Белоруссии и сумевший, по его словам, едва закончить четыре класса начальной школы в деревне Бжезница, теперь вдруг удивительно легко начал штурмовать высоты науки. Так легко мог бы, наверное, учиться и добиваться успехов владеющий польским языком эсэсовец, у которого за плечами солидная база — немецкая средняя школа и офицерское училище СС. Сотрудник финансового отдела переводился из класса в класс каждые полгода, причём с прекрасными оценками. Свидетельство об окончании средней школы ему было вручено спустя всего лишь три года с начала учёбы. Он был одним из лучших абитуриентов, сдавших экзамены и прошедших по конкурсу в Гданьский политехнический институт. Бывший солдат, кавалер высшего боевого ордена Польши завоевал право на стипендию и место в студенческом общежитии. В институте ему пришлось попотеть, но всё же он закончил полный курс обучения в срок с неплохими результатами. Затем в третий раз сменил место проживания: женился на варшавянке, с которой познакомился на каникулах в Сопоте, и переехал к жене, в столицу.

В последующие годы его биография не содержала никаких загадок. Постепенно продвигался вверх по служебной лестнице в проектном бюро. Материальное положение становилось всё лучше. Купил четырёхкомнатную кооперативную квартиру, в которую вселился с женой и двумя детьми. Вёл размеренный образ жизни, без резких потрясений, взлётов и падений. Образцовый муж и отец. Но безмятежному существованию неожиданно приходит конец. На прилавках книжных магазинов появляются воспоминания Юзефа Бараньского «Я пережил ад и Освенцим». В книге помещена фотография, благодаря которой подчинённые Врублевского увидели своего шефа в несколько иной, официально не упоминаемой в его биографии роли.

Теперь на авансцену должны выйти судьи. Им надлежит вдумчиво, не поддаваясь эмоциям, оценить по справедливости жизнь и поступки этого человека.

«Я не Баумфогель, меня зовут Станислав Врублевский. Я никогда не был шефом гестапо в Брадомске и вообще ни разу не посещал этот город» — так допрашиваемый неизменно заканчивал беседу с прокурором. И каждый раз просил обязательно вписать эту фразу в очередной протокол.

Напрасно многоопытный прокурор, каким был Щиперский, доказывал допрашиваемому, что его наивная и не поддающаяся проверке версия лишь усугубляет его положение, тогда как чистосердечное признание могло бы привести к снижению меры наказания; что суд, вынося ему приговор, учтёт искреннее раскаяние обвиняемого, стремившегося собственной кровью и героизмом искупить свою вину; что отрицать все и вся при наличии бесспорного заключения экспертизы лаборатории криминалистики равносильно нежеланию облегчить своё положение при помощи смягчающих вину обстоятельств. Прокурор в беседах с допрашиваемым зашёл так далеко, что даже предложил ему заключить джентльменское соглашение: если подозреваемый откровенно во всём признается, тогда он, Щиперский, не будет требовать в суде ни смертного приговора, ни максимального срока тюремного заключения в двадцать пять лет. Решение вопроса о мере наказания будет отдано полностью на усмотрение судей.

В ответ на уговоры, продиктованные обыкновенным человеческим сочувствием и пониманием положения, в каком оказался человек с такой необычайно противоречивой биографией, допрашиваемый говорил приблизительно следующее:

— Будь я Рихард Баумфогель, то по достоинству оценил бы ваше благородство. Не могу им воспользоваться, так как я — Станислав Врублевский и мне нельзя брать на душу грехи, которые я не совершал.

Щиперскому не оставалось ничего другого, как продолжать вести следствие и доказывать, что обвиняемый лжёт. Обвинение не исключало также версии, что Баумфогель проник в партизанский отряд, а позднее и в Первую армию Войска Польского как гитлеровский агент, выполнявший приказ гестапо. Слишком многое указывало на то, что гитлеровцы были хорошо осведомлены о численном составе и маршрутах передвижения партизанских отрядов, чтобы это можно было классифицировать как чистую случайность.


Подполковник Качановский справился наконец с наиболее срочными делами и, к удовлетворению прокурора, вновь подключился к следствию по делу Баумфогеля. Первым шагом офицера милиции был визит в Главную комиссию по расследованию гитлеровских злодеяний в Польше. Когда подполковник нашёл сотрудника, в ведении которого находился фотоархив, и попросил показать снимок Рихарда Баумфогеля, тот уверенно раскрыл лежатую на письменном столе папку и взял в руки находящуюся сверху фотографию,

— Военный преступник из Брадомска сейчас стал, насколько я могу судить, очень модной фигурой. Вы, пан подполковник, четвёртый или пятый, кто интересуемся этим снимком.

— Что вы говорите! — искренне удивился Качановский.

— Сначала к нам обратился писатель Бараньский. Но это было давно, года два тому назад. Он, знаете ли, сам разыскал фотографию и забрал её с нашего разрешения на несколько дней домой. А недавно, четыре дня назад, снимок смотрел какой-то адвокат. Не помню его фамилию.

— Упитанный, с седой шевелюрой и круглой физиономией? — подсказал подполковник.

— Точно, вы очень метко его описали.

— К вам приходил меценас Мечислав Рушиньский, — сухо заметил Качановский.

— Да-да, это был меценас Рушиньский. Очень милый и остроумный человек. Мы замечательно беседовали с ним целых два часа.

— Таких милых людей не Много, — поддакнул сквозь зубы офицер милиции.

— А потом, продолжал, воодушевившись, архивист, — сюда чуть ли не ежедневно стали наведываться журналисты. Тоже изучали эту фотографию и даже переснимали её.

— Скажите, пожалуйста! — Януш с трудом сдерживал охватившую его злость. Теперь ему всё стало понятно. Его «дорогой друг» Рушиньский в «благодарность» за то, что именно его назначили защитником Баумфогеля, натравил на офицера милиции лихую журналистскую братию. Он представил, как газетные репортёры гурьбой осаждают столичную комендатуру милиции и прокуратуру, и помрачнел.

Подполковник ещё раз бросил взгляд на снимок. Фотография ничем не отличалась от копии, которую он видел в квартире Юзефа Бараньского. На обратной стороне кто-то сделал обыкновенным карандашом пометку: «Рихард Баумфогель, палач Брадомска?»

— Кто автор этой надписи?

— Представления не имею, — ответил сотрудник комиссии. — Когда фотографию нашёл пан Бараньский, на ней уже были эти слова.

— Значит, меценасу Рушиньскому оставалось только дописать в конце знак вопроса?

— Как вам такое могло прийти в голову? — возмутился архивист. — С какой стати он стал бы это делать? Всё было как раз наоборот. Пан меценас предупредил меня, чтобы я внимательно следил за теми, кто будет рассматривать фотографию после него, чтобы знак вопроса случайно не исчез. И я следил. Ни одному журналисту не позволил даже пальцем прикоснуться к снимку, который с тех пор всегда лежал вот здесь, на моём столе. Да, фотографировать его они могли, рассматривать тоже могли, но — на расстоянии. На вас, пан подполковник, эти ограничения не распространяются. Вы из милиции, а это меняет дело, так как вы представляете власть. Поэтому я вам полностью доверяю, как и меценасу Рушиньскому.

Сравнение, сделанное учтивым архивистом, не вызвало энтузиазма у Качановского.

— Я пришлю сюда нашего специалиста, чтобы он сделал копии фотографии, в том числе и её обратной стороны. Он завтра же будет у вас. А пока попрошу без разрешения милиции никому снимок не показывать. Это очень важный документ, и не исключено, что прокурор может потребовать официальной передачи ему этой улики.

— Если председатель Главной комиссии не будет возражать, то я лично не вижу никаких препятствий, которые могли бы этому помешать, Снимок вообще был бесхозным, пролежал десятки лет среди других неизвестных фотодокументов. У нас хранятся тысячи таких фотографий, изъятых в основном у тех гитлеровцев, которые не успели унести ноги из окопов и обороняемых объектов, так и остались в них лежать. Ко многим снимкам удалось подобрать ключ, но есть и такие, которые, вероятно, навсегда останутся архивным фотобалластом.

— Почему фотография Рихарда Баумфогеля, которого всё же сумели распознать, не попала у вас в соответствующее досье? Не поверю, что вы не завели на такого отпетого военного преступника отдельную папку.

— Она заведена. И даже находится сейчас в отделе завершённых дел. Я сам это проверил после визита меценаса Рушиньского, который, кстати, мне рассказал, что вы арестовали человека, подозреваемого милицией в том, что он и есть тот самый гестаповец. Сразу после войны польское правительство, добиваясь выдачи Польше орудовавших на её территории военных преступников, занялось розыском и Рихарда Баумфогеля. Американские оккупационные войска ответили нам тогда, что Баумфогель погиб под Курском в 1943 году. Позднее мы ещё раз запрашивали сведения об этом военном преступнике у соответствующих организаций Германской Демократической Республики. В Берлине уцелели многие гитлеровские архивы. В ответ на наш запрос власти ГДР сообщили, что Баумфогель мёртв. Поэтому мы перестали им заниматься и все документы, касающиеся его, сдали туда, где у нас хранятся так называемые закрытые дела.

— Меценас Рушиньский просматривал документы Баумфогеля?

— Да, он попросил показать ему дело и взял у нас ксерокопии обоих писем — от американцев и того, что мы получили позднее из Германской Демократической Республики. Вы не хотели бы ознакомиться с этими документами? Я могу вам тоже сделать ксерокопии.

— Благодарю, пока не надо. Вполне достаточно, что они уже есть у меценаса Рушиньского.

Возвратившись к себе, Качановский нашёл на своём письменном столе краткую записку, написанную рукой панны Кристины: «Полковник Немирох просит вас с ним переговорить». Подполковник сразу же отправился к шефу.

— Пришлось принять двоих журналистов, — начал рассказывать Немирох, — которые страстно хотели встретиться с тобой, но тебя не оказалось и в конце концов они попали ко мне.

— Знаю. Пытались узнать что-нибудь о Баумфогеле?

— Ты очень догадлив. Им нужны любые сведения о шефе гестапо в Брадомске. Действительно ли он задержан и как это произошло? Короче говоря, терзали меня около часа. Но самое интересное — в печати уже появилась фотография гестаповца. Где они сумели её раскопать?

— В Главной комиссии по расследованию гитлеровских злодеяний в Польше. Я только что оттуда, а журналисты побывали там двумя днями раньше и сняли копии с единственной имеющейся фотографии Баумфогеля. С той самой, которой воспользовался Бараньский, когда писал свои воспоминания.

— Как они всё разнюхали?

— Очень просто. Их просветил твой любимый Рушиньский. И сделал это исключительно ради того, чтобы досадить мне. На данном этапе следствия пресса не в состоянии чем-либо помочь нам, а публикация сенсационных материалов только затруднит нашу работу. Рушиньский прекрасно это

знал и потому «продал» полученную информацию судебным репортёрам, которые в судах обивают пороги адвокатских кабинетов.

— Если мне не изменяет память, Янушек, то меценас Рушиньский стал защитником Баумфогеля в основном благодаря твоим настойчивым стараниям.

— Но нельзя же из-за этого ставить следствию палки в колёса. Тебе удалось сплавить этих писак?

— От них не так-то просто избавиться. Мы приняли совместное компромиссное решение. Договорились, что сейчас они опубликуют только сообщение о задержании в Варшаве человека, на которого падает подозрение, будто во время войны он возглавлял гестапо в Брадомске, и о том, что ведётся полным ходом следствие и вскоре этот вопрос будет выяснен. Договорились также, что пресса, если захочет, может опубликовать снимок Баумфогеля. По ходу дальнейшего расследования журналисты смогут получать необходимую информацию от подполковника Качановского, который, конечно, будет действовать в тесном сотрудничестве с прокурором;

— Удружил, нечего сказать. Теперь они с меня не слезут. Могу себе представить, как этот стервец: умилится, когда журналисты ему расскажут о «гениальном» компромиссе. От радости он сегодня же помчится, распушив хвост, в «Шанхай».

— Прекрасно. Ты мог бы составить ему компанию.

— Слишком много для него чести. Видеть его радостную, самодовольную физиономию? Нет уж, увольте.

— Что удалось выяснить в комиссии?

— Там хранится единственный экземпляр снимка Баумфогеля, но как он к ним попал, им неизвестно. На обратной стороне фотографии надпись: «Рихард Баумфогель, палач Брадомска?» Архивист утверждает, что знак вопроса поставил не Рушиньский, который был у него за несколько дней до меня. Он понятия не имеет, кто это сделал. Снимок пролежал у них двадцать с лишним лет. Что касается самого Баумфогеля, то польские власти требовали выдачи этого военного преступника; однако американцы, которые после войны оккупировали часть Западной Германии, ответили, что Баумфогель погиб в Курском сражении. Позже Главная комиссия по расследованию гитлеровских злодеяний в Польше, не очень доверяя информаций американцев, пыталась ещё раз выяснить, где находится гестаповец, и получила от властей ГДР в Берлине такой же ответ. Рушиньский, конечно, всё это разузнал и сумел запастись копиями обоих ответов.

— Правильно сделал — ведь он как-никак защитник Баумфогеля и наверняка попытается заставить судей усомниться в достоверности результатов экспертизы лаборатории криминалистики.

— Ничего у него не выйдет.

— Я тоже так считаю. Тем не менее мы должны раздобыть как можно больше свидетельств, подтверждающих тождество нашего подозреваемого с гестаповцем, творившим свои чёрные дела сорок лет назад. Не следует придавать большого значения ответам как американцев, так и немцев. В обоих содержатся ссылки на списки и личные дела сотрудников СС; на документы, которые гитлеровцы не успели уничтожить. Они лишь доказывают, что Баумфогель слинял из армии так ловко, что ухитрился имитировать собственную смерть.

— Или же она была имитирована его вышестоящим начальством, направившем гауптштурмфюрера СС в качестве шпиона в партизанский отряд, а затем в Войско Польское.

— Такую гипотезу нельзя сбрасывать со счетов, — согласился полковник Немирох, — хотя в данный момент у нас нет никаких доказательств её правильности.

— Завтра, по согласованию с прокурором, мы проведём очную ставку Юзефа Бараньского с нашим арестованным. Писатель пока единственный, кто видел Баумфогеля во время дополнения им служебных обязанностей в Брадомске.

Эту очную ставку милиция готовила особенно старательно. Выбрала девять сотрудников одного роста с Баумфогелем и приблизительно одинакового возраста. Постарались, чтобы они по возможности походили на бывшего шефа гестапо: все как один — шатены, все с голубыми глазами. Всех, в том числе и Баумфогеля, одели в светлые плащи. Пригласили из одного варшавского театра парикмахера-гримёра, который всем девяти статистам этого спектакля нарисовал красной тушью родимые пятна на лице: на лбу, на правой или левой щеке, под глазом, на подбородке. Нарисованные родимые пятна имели разную форму: одни были похожи на удлинённую гусеницу, другие напоминали треугольник или круг. Разнообразие достигалось и их размерами: некоторые разместились чуть ли не на всей щеке, другие не превышали в длину двух сантиметров, третьи были величиной с монетку в один грош.

Всех десятерых построили в один ряд в хорошо освещённом коридоре. После этого Бараньский в сопровождении подполковника и прокурора Щиперского, который не мог отказать себе в удовольствии участвовать в этом мероприятии, дважды прошёл вдоль шеренги, внимательно вглядываясь в лица.

— Что скажете? — спросил прокурор.

— Третий, если считать с конца, — Баумфогель, — категорически заявил автор книги «Я пережил ад и Освенцим». — Ошибиться я не мог.

— Он больше напоминает вам Баумфогеля, каким вы видели его в Брадомске, — осторожно спросил прокурор, — или человека, который изображён на фотографии в вашей книге?

Писатель задумался.

— Вы задаёте трудный вопрос. Я вижу огромное сходство этого человека с той личностью, которая изображена на снимке в моей книге. А поскольку мне известно, что та личность — Рихард Баумфогель, подсознание автоматически накладывает образ гестаповца, каким я запомнил его в брадомской тюрьме, на человека, которого я только что опознал, и на его фотопортрет. Я уже говорил пану подполковнику, что никогда не видел Баумфогеля в мундире. Он всегда носил штатскую одежду.

— Вы узнали его по шраму? спросил прокурор. — Вернее, я хотел сказать — по красному родимому пятну?

— О шраме знали все в Брадомске. Не моту, честно говоря, утверждать, что я видел эту отметину на лице шефа гестапо. Я панически боялся этого человека и, встречая его в коридоре, не осмеливался на него взглянуть. Ведь ему могло что-то не понравиться во мне. Проходя мимо, он мог на секунду задержаться, спросить, как меня зовут, и спокойно приказать охраннику: «Немедленно расстрелять!» Он, без преувеличения, распоряжался моей жизнью. В такие минуты я молча молился, чтобы он поскорее прошёл мимо, и мне было абсолютно наплевать на все его родимые пятна. Одно могу утверждать в человеке, стоящем третьим слева, я узнаю Рихарда Баумфогеля каким он мне запомнился по фотографии в моей книге и по личным впечатлениям того времени, когда я сидел в тюрьме в гестапо в Брадомске. Прошло уже сорок лет. Он, безусловно, постарел и изменился. Да и я, к сожалению, далеко не молод.

— При всех ваших оговорках, — заметил подполковник, — я считаю, что очная ставка дала нам ещё одно важное доказательство, подтверждающее тождество Станислава Врублевского с Рихардом Баумфогелем. Сейчас мы составим протокол, а вам — от души спасибо за помощь,

По дороге в прокуратуру, куда подполковник вызвался подбросить Щиперского, прокурор спросил:

— Вы просматривали сегодняшние газеты?

— Был до такой степени занят, что просто не успел.

— Некоторые из них поместили снимки Баумфогеля, и почти все сообщили, что этот преступник схвачен и против него ведётся следствие. Как они докопались до сути дела?

— С помощью полковника Немироха. Кстати, явившиеся к нему за информацией журналисты знали намного больше, чем он мог им рассказать. Об этом побеспокоился Мечо Рушиньский, постаравшийся использовать их любопытство для саморекламы. Уверен, что не сегодня-завтра эти ушлые писаки доберутся и до прокуратуры.

— Но в газетных сообщениях не упоминается фамилия адвоката.

— Он достаточно хитёр, чтобы до поры до времени держаться в тени. Но будьте уверены: о каждом его шаге как защитника, о малейшем успехе печать будет звонить во все колокола.

— Тогда позвольте вас поздравить, пан подполковник. В его лице вы имеете достойного противника.

— Я счастлив, — уныло ответил Качановский.

— А я слегка разочарован и удивлён, — признался прокурор, — тем, что Мечо не счёл нужным ни зайти ко мне, ни позвонить. Ведь он же несом-ненно в курсе, что это я остановил свой выбор на его кандидатуре, когда подбирал адвоката для обвиняемого. Очень странно, что он молчит.

— Не заблуждайтесь на этот счёт, прокурор. Рушиньский — это хитрец, который ничего просто так не делает. Держу пари, что он готовится нанести ответный удар. Назначение защитником, видимо, не застало его врасплох, и он, похоже, прекрасно осведомлён, что этой честью обязан прежде всего не вам, а милиции. Поэтому первому обстрелу подверглись именно наши позиции, когда он бросил в атаку своих закадычных дружков судебных репортёров. Полковника Немироха они взяли на абордаж, и он был вынужден поделиться с ними частью информации. Но, честно говоря, журналисты не мешают нашему следствию.

— Вот именно. Я даже убеждён, что они могут оказать нам ценную помощь. В газеты начнут приходить многочисленные письма. Отзовутся свидетели из разных уголков страны. С печатью — и это не шутка ведут разговор на равных даже великие державы.

— Вы, как всегда, правы. Придут сотни и даже тысячи писем, в которых не будет ровным счётом ничего, что мы могли бы использовать для дела. Или ничего, о чём мы бы уже не знали. Зато каждое письмо надо будет внимательно прочитать и не менее внимательно проверить. Я знаю, как это бывает, из многолетней практики. Только кому придётся всем этим заниматься? Вы угадали — вашему покорному слуге Качановскому.

— Вы неисправимый пессимист. В этих письмах могут оказаться очень важные сведения.

— Вашими бы устами…

— Так или иначе, вопрос ясен, — сказал Щиперский. — Важнейшей проблемой было установить тождество подозреваемого с Баумфогелем. Сейчас это уже пройденный этап. Мы располагаем доказательствами в виде результатов экспертизы лаборатории криминалистики. У нас есть также показания Бараньского. Впрочем, таких показаний будет, наверное, предостаточно. По-моему, всем свидетелям — а их в Брадомске, как я предполагаю, хватает — следует устраивать очные ставки с арестованным.

— Наверно, нет смысла возить их в Варшаву, Даже защита не будет на этом настаивать.

— Я хочу, чтобы в деле, прежде чем оно попадёт в суд, не было никаких белых пятен. Если в Брадомске окажется много свидетелей, мы просто в один из дней соберём их всех вместе и доставим Баумфогеля в этот город.

— И не забудем прихватить ещё девять сотрудников милиции, которые нам понадобятся для опознания.

— Не вижу в этом проблемы. Всех привезём в Брадомск одним рейсом — на трёх легковушках или на одном маленьком автобусе.

— В этом действительно нет никакой проблемы, если не считать того, что мы оторвём всех от срочных дел. Вы же знаете, как в милиции туго с людьми. Я уж не говорю о себе и о вас, пан прокурор.

— И всё же я буду на этом настаивать.

— Конечно, поскольку вы ведёте следствие, мне не остаётся ничего другого, как выполнять полученные указания.

— Мне бы не хотелось, так заострять вопрос, — нахмурился Щилерский. — Ведь вы, пан подполковник, тоже прекрасно понимаете, какой резонанс вызовет это дело. Потому-то я и хочу, чтобы вы как можно быстрее начали собирать улики в Брадомске.

— Я отправлюсь туда завтра. Мы известили местную комендатуру милиции об аресте Баумфогеля и попросили подготовить необходимые документы, в первую очередь составить список лиц, с которыми нам следует побеседовать.

Однако запланированную поездку подполковника в Брадомск пришлось отложить. В городскую комендатуру милиции неожиданно обратился гражданин Антоний Галецкий. Он заявил, что хотел бы дать важные показания по делу военного преступника, фотография, которого была опубликована в газетах. Офицеру милиции, принимавшему посетителя в отсутствие Качановского, он сообщил, что узнал на снимке одного из партизан военной поры. Офицер попросил свидетеля зайти ещё раз в милицию на следующее утро. Вот это обстоятельство и задержало отъезд подполковника.

Антоний Галецкий— мужчина лет семидесяти, ещё довольно крепкий, — появился ровно в восемь утра. Он рассказал, что до войны и во время оккупации был крестьянином-единоличником в деревне Севериновка, под Парчевом. В настоящее время хозяйство взвалил на свои плечи его младший сын, а сам он перебрался на жительство к дочери, которая вышла замуж за крестьянина из соседней деревни. В период оккупации партизаны из разных отрядов были частыми гостями в Севериновке, через которую проходило шоссе, соединяющее Парчев с Люблином. Они запасались у крестьян продовольствием, принимали в деревне связных, прибывавших из Люблина, прятали у местных жителей больных и раненых.

— Когда я увидел в газете физиономию этого гестаповца, то сразу сообразил, что где-то уже встречал его. Потом вспомнил, что он частенько меня навещал, а иногда даже ночевал в моём доме. Но тогда он не носил немецкий мундир и выдавал себя за партизана. Был, наверно, засланным в отряд шпионом, потому что вскоре нагрянули жандармы, вермахт и СС и начались бои с партизанами. Многие тогда полегли, а те, кто уцелел, пробились через болота на восток и на север в направлении Волыни. Гитлеровцы спалили тогда несколько деревень, а жителей расстреляли,

— Вы хорошо помните того партизана?

— Как же я могу его забыть! По красному шраму на щеке я бы узнал его и в преисподней. Тогда он был совсем молоденький. Говорил, что всех его родных перебили немцы, что уцелел лишь он один, да и, то потому, что поехал в лес за дровами. Он выглядел таким нерасторопным и оборванным заморышем, что на него жаль было смотреть. Кто бы мог тогда подумать, что он такой законченный мерзавец! Когда я увидел эту фотографию, то сразу спросил дочь: «Ты его помнишь?» Она только мельком взглянула и с ходу ответила: «Да ведь это Дикарь, который приходил к нам с лесными братьями». Я — ноги в руки — и прямохонько в милицию. Хорошо, что сосед ехал в Варшаву и подвёз меня на своём автомобиле.

— Правильно сделали, — похвалил Качановский бывшего жителя деревни Севериновка. — Вспомните, пожалуйста, из какого партизанского отряда был этот человек?

Старик долго перебирал в памяти прошлое.

— Из отряда поручика Жбик.

— Интересная кличка.

— Так у нас называют лесных котов, которые живут на ветках деревьев и оттуда нападают на дичь в лесу.

— А может быть, командира звали Рысь?

— Рысь, конечно, Рысь! — обрадовался Галецкий. — Эта дикая кошка побольше жбика. В наших лесах перед войной водилось очень много рысей. Потом почти всех истребили браконьеры. Когда я в прошлом году ездил к сыну, он рассказал, что и теперь они кое-где водятся.

— А настоящую фамилию Дикаря или поручика Рысь вы не знали?

— Нет, не знал. Они там все повыбирали себе странные клички, чтобы гитлеровцы не подобрались к их семьям. Мне приходилось встречаться с «совами», «богунами», «орликами» — всех не перечислить, но ни один не называл другого по фамилии.

— Вы не знаете, что произошло с поручиком Рысь?

— Немцы их окружили. Ночью они попытались пробиться. Поручик вёл за собой остальных и, видно, погиб одним из первых. Так по крайней мере говорили люди. Наверно, этот гестаповец и навёл на них жандармов.

— Вам приходилось после этого встречать Дикаря или других партизан из отряда поручика Рысь?

— Нет. Отряд распался. Оставшиеся в живых бежали из тех мест и, если везло, присоединялись к другим партизанским отрядам. Были и такие, кто добирался до родного дома, забивался в какую-нибудь щель и ждал, пока не уйдут немцы.

— А была в том отряде молодёжь из Севериновки?

— Нет, наших парней там не было. Дело в том, что поручик Рысь пришёл к нам с севера — может быть, даже из Беловежской пущи. Тех, кто не имел оружия, он в свой отряд не принимал. Поэтому наши хлопцы, если уж Надо было бежать из деревни, шли в Батальоны Хлопские или в Отряды Армии Людовой. Каких только отрядов не было в наших лесах! Хватало и русских партизан.

Антоний Галецкий подписал составленный протокол и, очень довольный собой, покинул комендатуру милиции. Он честно выполнил свой гражданский долг.

Таким образом, часть показаний Рихарда Баумфогеля, или Станислава Врублевского, подтверждалась рассказом жителя деревни Севериновка. Но это не прояснило ситуацию, наоборот, ещё больше её запутало. Кто же всё-таки находился в отряде поручика Рысь — дезертир или шпион?

Собирая разную информацию о Баумфогеле — Врублевском, Качановский решил посетить место работы инженера. Выбрав время, он отправился на улицу Тамка, к директору проектного бюро Зигмунду Барчику. Обменявшись взаимными приветствиями, они уселись за небольшой столик, и секретарша директора, бросая любопытные взгляды на представительного офицера милиции, поставила перед ними чашечки с чёрным кофе. Барчик начал рассказывать о том, как всё началось.

— Очень странная история. Чтобы Врублевский… и вдруг оказался гестаповцем! Не могу в это поверить. Хотя я, конечно, видел этот снимок в книге и должен честно признать, что сходство поразительное.

— Врублевского любили в коллективе?

— Не сказал бы, в особенности если говорить о наших молодых сотрудниках. Он не давал им никаких поблажек и всегда был очень строг в работе. Был даже период, когда ко мне приходили целые делегации, требуя, чтобы я убрал его из бюро. Грозили, что если я его не уволю, то придётся уйти и мне. Я взял его под свою защиту, так как он — лучший заведующий отделом нашей организации.

— В то время его тоже обзывали немцем?

— Совсем даже наоборот. Отдельные наши работнички, мыслящие заскорузлыми националистическими категориями, навесили на него ярлыки «большевик» и «белорус». Справедливости ради надо сказать, что Врублевский сам во многом виноват. Он мог бы относиться к людям помягче, быть с ними более человечным. Бывало, что кто-то из сотрудников отпрашивался с работы по причинам личного характера: семейные неурядицы, болезнь близких и так далее. Надо было с каждым побеседовать, войти как-то в их положение. Но для него не существовало никаких аргументов. Себе не давал послаблений и от других требовал полной самоотдачи. Завёл у себя в отделе настоящую, фигурально выражаясь, «прусскую муштру». Может быть, поэтому люди сразу поверили в эту фотографию?

— А ваше мнение? — спросил подполковник.

— Сам не знаю. Единственное, Что, по-моему, говорит не в пользу Врублевского, — так это неумеренное бахвальство своим героическим прошлым. Сколько можно вспоминать о партизанских отрядах, о боях на Черняковском плацдарме, в Камне Поморском? Он не уставал тыкать всем в глаза своими орденами, постоянно выпячивал тот факт, что награждён высшей воинской наградой — серебряным крестом ордена «Виртути Милитари». Это вызывало раздражение и злость у некоторых коллег, в особенности у тех, кто не мог похвастать военным прошлым. На каждом собрании или лекции, на торжественных мероприятиях по случаю национального, праздника Врублевский бесцеремонно лез в президиум на правах героя, имеющего три правительственные награды.

— Такой стиль поведения нередко характерен для бывших участников войны, которые никак не могут приспособиться к гражданской жизни.

— Согласен с вами, пан подполковник. Однако мне кажется, что именно так, а не иначе должен был бы вести себя и бывший гестаповец. Привычка к камуфляжу настолько глубоко въелась в его плоть и кровь, что он испытывал постоянную потребность убеждать людей в том, что он стопроцентный патриот. Поэтому многие, узнав, что под личиной «героя» маскировался бывший шеф гестапо в Брадомске, почувствовали злорадство. Именно этим объясняется жестокость травли, которую развернули против Врублевского сослуживцы.

— А может быть, патриотизмом и чувством гражданского долга?

Директор только развёл руками.

— Я мог бы долго распространяться на тему об их чувстве долга, но если бы Врублевский зарекомендовал себя в коллективе как «свой парень», то вся эта история не сразу бы всплыла на поверхность. Возможно, люди подумали бы, увидев фотографию, что это всего лишь удивительное сходство.


Первая атака защиты

<p>Первая атака защиты</p>

Рушиньский появился в кабинете Щиперского лишь через две недели после ареста Баумфогеля» что очень удивило прокурора. Он знал: предстоящая беседа с энергичным настырным защитником будет не из лёгких, и его предположения подтвердились.

— Вы знаете, душа радуется, — начал Рушиньский, поздоровавшись, — когда я вижу, что следствие по делу моего клиента развивается в полном соответствии с действующими процессуально-правовыми нормами. Подоареваемого и свидетелей допрашивают, устраивают очные ставки, проводят экспертизы, собирают улики, а меня не только не знакомят с результатами, но даже вообще не считают нужным информировать о каких-либо шагах, предпринимаемых следствием.

— На данной стадии предварительного следствия я не видел необходимости подключать защиту к изучению имеющихся документов.

— Следует ли понимать ваши слова как отказ, пан прокурор?

— Ни в коем случае! — Щиперский не хотел объявлять открытую войну защитнику, назначенному по его же рекомендации. — Просто вы пока не обращались ко мне по этому вопросу.

— Считайте, что уже обратился. Должен ли я написать официальное заявление?

Прокурор рассмеялся. Выдвинув ящик стола, он вынул тонкую серую папку с красной пометкой «арест» и протянул её Рушиньскому.

— Вот эти документы. Если хотите просмотреть их сейчас — пожалуйста. Здесь не очень много материалов, но и этого достаточно.

Мечо читал только заголовки, перелистывая страницы подшитых бумаг. Он досконально знал, что хранится в этой серой папке, так как, прежде чем сюда прийти, долго беседовал с Баумфогелем.

— С очной ставкой вы только потеряли время, — заметил он.

— Почему?

— Свидетель два года держит в своей квартире фотографию, и вдруг ему становится известно, что изображённый на ней человек арестован. Неудивительно, что на очной ставке он его сразу узнает. Узнает того типа, подчёркиваю, который изображён на снимке, а не шефа гестапо в Брадомске.

— Какая разница?

— Все ваши утверждения, что это фотография Рихарда Баумфогеля, построены на нескольких словах, нацарапанных карандашом на обороте снимка, хранящегося в архиве Главной комиссии по расследованию гитлеровских злодеяний в Польше. Кстати, на тех словах, которые заканчиваются знаком вопроса. А откуда вы знаете, что этот снимок был сделан в Брадомске? Почему так уверены, что заключённый, которого мы видим на нём, — это поляк? А если сфотографирован немецкий бандюга или какой-нибудь другой заурядный уголовник немецкой национальности, которого допрашивает следователь? Ведь такие случаи тоже были.

— Уголовными делами занималась уголовная полиция.

— Могли быть и исключения. Не во всех небольших городках была такая полиция. Эта фотография не может служить уликой.

— Потому-то мы и не рассматриваем её в качестве доказательства какого-то конкретного преступления, совершённого Баумфогелем. Снимок лишь документально удостоверяет, что человек, выдающий себя за бывшего партизана Станислава Врублевского, прежде чем попасть в польское партизанское движение, а точнее, в отряд Армии Крайовой под командованием поручика Рысь, носил мундир гауптштурмфюрера СС. Этот факт бесспорно доказан экспертизой лаборатории криминалистики.

— Делать ставку в таком важном деле исключительно на экспертизу, предусматривающую сравнительный анализ двух фотографий, — это значит допускать коренную ошибку в ходе расследования, — сказал адвокат.

— Но не вы ли, пан меценас, предложили провести такую экспертизу? Была проведена также антропологическая экспертиза.

— Я предложил! Да разве я это отрицаю? — возмутился Рушиньский. — Но сейчас придерживаюсь другого мнения. Тогда я не был защитником человека, которого вы почему-то считаете Баумфогелем. Кстати сказать, я очень признателен подполковнику Качановскому за то, что вы именно мне доверили эту миссию. Надеюсь, что сумею доказать, какими однобокими и некомпетентными были шаги, предпринятые милицией по ходу расследования.

— Не слишком ли быстро вы меняете мнение, пан меценас?

— Если я не прав, то всегда это признаю. Только корова, наверно, никогда не меняет своего мнения.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я буду требовать проведения ещё одной, аналогичной, но на этот раз намного более серьёзной экспертизы.

— Где, по-вашему, её следует провести?

— Например, в Институте судебной медицины в Кракове.

— Согласен. Можете не беспокоиться насчёт соответствующего запроса. Я сегодня же лично оформлю необходимые документы для этой уважаемой организации. Как видите, пан меценас, я охотно иду вам навстречу, хотя знаю, что новая экспертиза ничего нового не даст.

— Если она и окажется для моего клиента неудачной, я всё равно не стану вас поздравлять. Сходство порой обманчиво, — предупредил адвокат.

— Нет людей с одинаковыми размерами черепа, точно так же как и людей с одинаковыми отпечатками пальцев.

— Вы слишком категоричны, пан прокурор. Я бы сказал иначе: пока ещё они просто не найдены. Но это не доказывает, что такое невозможно. В мире живёт три с половиной или четыре миллиарда людей, и только сто или двести миллионов из них познакомились с дактилоскопией. Какие у вас основания утверждать, что среди тех, кто не прошёл эту процедуру, невозможно отыскать людей с одинаковыми отпечатками пальцев? Что касается строения черепа, то в этой области криминология вообще располагает крайне скудным материалом для сравнительного анализа. Я думаю, что гораздо легче найти двух или даже больше мужчин с одинаковым строением черепа, чем с одинаковыми отпечатками пальцев. Но даже если бы все экспертизы оказались для моего клиента неудачными, я и тогда воздержался бы ставить все точки над «i», поскольку в данном конкретном случае мы, возможно, имеем дело с редчайшим, но это не значит — недоказуемым феноменом тождества совершенно разных людей. Вы же, выстраивая обвинение на фальшивых, якобы научных предпосылках, можете осудить невинного человека.

— Давайте не будем говорить о невинном Баумфогеле, — протестующе махнул рукой прокурор. — У обвинения не будет недостатка в свидетелях. Десятки, а может быть, и сотни людей опознают в арестованном военного преступника.

— Ещё бы им не опознать! Все читали газеты, и все видели напечатанную в них фотографию. Теперь, имея перед глазами этот снимок, они безошибочно вспомнят, что именно так и выглядел когда-то Рихард Баумфо-гель. Какую ценность представляет собой опознание человека, которого вы не видели почти сорок лет?! Я готов провести эксперимент: найду несколько ваших одноклассников, с которыми вы учились в начальной школе, и устрою вам очную ставку с ними. Как думаете, сколько из них вы узнаете?

— С детьми всё по-другому, — возразил Щиперский. — Подрастая, человек сильнее меняется, чем когда он стареет в период от двадцати пяти до шестидесяти лет. В этом возрастном отрезке люди чаще узнают друг друга. А брадомское население уж, конечно, хорошо запомнило своего палача.

— Почему вы так думаете? Потому что местные жители бывали на приёмах у шефа гестапо? Или, может быть, он использовал каждую свободную минуту, чтобы прогуляться по улицам Брадомска и посетить магазины и кафе для поляков? — иронизировал адвокат. — Если они его и видели, то лишь в ту секунду, когда он проносился мимо них в своём автомобиле. А что касается свидетельств допрошенных бывших заключённых, то я сам около четырёх лет находился в нескольких концентрационных лагерях, начиная от Майданека и кончая Лютомежицами, и должен прямо сказать, что хуже всего я помню тех, кто больше всего меня истязал. А уж комендантов лагерей я или вообще не видел, или только наблюдал издали. Наверное, сейчас ни одного из них ни узнал бы. Человеческая память может сильно подвести, если сам процесс запоминания парализован страхом и отчаянием. Вместе с тем я прекрасно помню тех гитлеровцев — видел их довольно часто, — которые не упражнялись лично на мне в жестокости.

— Однако прошли сотни процессов над бывшими гитлеровцами, и свидетели всё же узнавали их.

— Да, согласен. Но на этих процессах не подвергалось сомнению тождество подсудимых. Важно было выявить, какие преступления совершили эти негодяи. Однажды в Майданеке гитлеровцы уничтожили всех лагерных больных. Я до сегодняшнего дня помню фамилии этих преступников и непременно узнал бы их, а ведь мне, как здоровому, тогда не грозила такая участь.

— Это всё теоретизирование. Обвинение постарается представить все возможные доказательства вины Баумфогеля, а суд определит степень его виновности и меру наказания.

— Да, но это будут улики против Баумфогеля, а не против Станислава Врублевского, — продолжал упорствовать адвокат. — Доказательств тождества этих двух людей у вас нет и не будет. Точно так же вы не сможете организовать ни одной беспристрастной очной ставки, так как все ваши свидетели имеют под рукой фотографию из книги Бараньского.

— Именно вы, пан меценас, позаботились о том, чтобы она у них была.

— Я? — Рушиньский сделал удивлённое лицо.

— Да-да, вы, — подтвердил прокурор. — Благодаря вашим манёврам этот снимок попал на страницы газет и разошёлся по всей Польше.

— Как я мог кому-то дать фотографию, если у меня вообще её не было, не считая копии в книге «Я пережил ад и Освенцим»?

— И тем не менее это вы, пан меценас, информировали журналистов о задержании Станислава Врублевского, подозреваемого в том, что он — бывший шеф гестапо в Брадомске. Вы сообщили им также, что прокуратура ведёт следствие по этому делу. От вас пресса узнала, что Баумфогель был разоблачён благодаря появлению фотографии в книге. Этого журналистам было достаточно. Они сами хорошо знают, что копии снимка можно получить в Главной комиссий по расследованию гитлеровских злодеяний в Польше. И они их там получили, а затем опубликовали. Скажу то, что думаю: вы сделали это сознательно для того, чтобы затруднить нам работу. Чтобы можно было потом оспаривать результаты очных ставок.

— Я не просился в защитники Баумфогеля, или Станислава Врублевского. Но поскольку уж я таковым являюсь, то сделаю всё, что в моих силах, для спасения невинного человека от несправедливого приговора.

— Вы говорите о «невинном человеке», а ведь сами в эти слова не верите.

— Пусть вас не волнует, во что я верю и во что не верю. Защищать своего подопечного — моя профессиональная обязанность, и я постараюсь её выполнить как можно лучше.

— Но не за счёт нормально и беспристрастно ведущегося следствия.

— А теперь вы, пан прокурор, не верите в свои собственные слова. Как можно говорить о беспристрастном следствии, если оно ведётся с участием подполковника Качановского? Ему же втемяшилось в голову, что Врублевский виновен, и он под эту версию приспосабливает каждый свой шаг.

— А кто подослал Врублевского к подполковнику? Разве не вы?

На этот раз удар пришёлся в цель. Рушиньский заметно смутился и только через несколько секунд нашёл ответ:

— Это моя работа, не возражало. Но я думал, что страшная ошибка быстро выяснится. Даже позвонил на другой день в комендатуру милиции, чтобы подсказать, что необходимо сделать.

Прокурор улыбнулся.

— Благодаря вашему совету, — заметил он, — подполковник Качанов-ский получил неопровержимые доказательства того, что Врублевский и личность, изображённая на фотографии, — это одно и то же лицо, а в сумме мы имеет гестаповца из Брадомска.

— Я уже говорил вам, что одна экспертиза, к тому же проведённая милицейским органом — лабораторией криминалистики, не может быть абсолютно надёжной.

— Хорошо, вы получите из Кракова результаты второй экспертизы. Кстати, если хотите, то можете — конечно, не за наш счёт — нанять частных экспертов.

— У меня в этом портфеле, — Мечо ударил рукой по старому, сильно потёртому кожаному портфелю коричневого цвета, — лежат официальные документы. Один — от американских оккупационных властей, а второй получен из Германской Демократической Республики. Оба идентичного содержания, и оба удостоверяют, что гауптштурмфюрер СС Рихард Баумфогель погиб в 1943 году в сражении под Курском. В ближайшие дни я представлю эти документы прокуратуре с требованием прекратить следствие.

— Мне известны эти документы, и я знаю, что вы получили снятые с них копии в Главной комиссии. Они являются прекрасным доказательством того, что Баумфогель, удирая из армии, позаботился о хорошей документации, чтобы его не разыскивали как дезертира. Впрочем, он, вероятно, был не дезертиром, а шпионом, засланным в партизанские группы, которые действовали в Люблинском воеводстве. Кстати, могу поделиться ещё одним открытием следствия. Правда, у меня в делах пока нет соответствующего протокола. В милицию обратился свидетель, который узнал в Баумфогеле — по появившимся в прессе снимкам — члена партизанского отряда Армии Крайовой, руководимого поручиком Рысь. Свидетель запомнил кличку человека с родимым пятном на правой щеке. Их отряд имел временную стоянку в лесах возле деревни Севериновка, но вскоре был окружён превосходящими силами гитлеровцев и полностью уничтожен. Вместе с другими погиб командир отряда поручик Рысь.

— А мой клиент никогда и не скрывал, что партизанил в этом отряде АК.

— Да, теперь у нас есть подтверждение этому. Однако прибытие Дикаря необъяснимым образом связано с гибелью отряда. Заметьте, что после его разгрома след Дикаря обнаруживается в яновских лесах, где трагедия повторяется» но уже в значительно большем масштабе. Второе удивительное совпадение, не правда ли? Вы не находите, это странным, пан меценас?

— Я могу вам рассказать десятки, сотни историй, когда партизанские отряды попадали в засады или бывали окружены гитлеровцами, неся при этом огромные потери. Я сам живу на улице, названной в честь Франка Малого, который пал смертью героя, будучи окружён со всех сторон жандармами. Неужели вам повсюду будет мерещиться рука моего клиента? Какими вы вообще располагаете доказательствами шпионской деятельности Врублевского?

— У нас пока их нет, но мы планируем вести следствие и в этом направлении. Что касается вашего требования прекратить следствие, то я вам не советую выдвигать его. Дивидендов вы на этом не получите, даже если вздумаете обратиться в воеводский суд, хотя можете, конечно, затянуть на какое-то время подготовку процесса, что, насколько я понимаю, вряд ли на руку защите.

— Может быть, я этого и не сделаю, поскольку всегда питал к вам самые дружеские чувства.

— Премного благодарен.

— Хочу обратить ваше внимание ещё на одну деталь сомнительного свойства.

— Слушаю вас внимательно.

— Вы хорошо рассмотрели эту фотографию?

— Естественно, — ответил Щиперский.

— Офицер СС, про которого вы говорите, что это Рихард Баумфогель, выглядит мужчиной в возрасте приблизительно двадцати пяти лет.

— Согласен. На эти годы он вполне тянет.

— Его возраст на снимке также подтверждается официальными документами, удостоверяющими, что Баумфогель руководил гестапо в Брадомске с 1940 года по декабрь 1942 года или же, возможно, по январь 1943. После января 1943 года никто в Брадомске его уже не видел. Кстати, это подтверждает и письмо, полученное из Германской Демократической Республики, в котором точно указывается, что Рихард Баумфогель родился в городе Гливице двадцать третьего октября 1917 Года. Возраст человека на фотографий соответствует этому году рождения. Таким образом, даже если допустить, что на снимке действительно изображён Баумфогель, то нам придётся признать, что его фотографировали не позднее весны 1942 года.

— Почему именно весны?

— Взгляните на эти ландыши.

— Какие ландыши?

— Если вы внимательно рассмотрите фотографию, то заметите, что на письменном столе стоит вазочка с букетиком цветущих ландышей. Эти цветы нельзя найти, в другое время года, они появляются только весной, а точнее — ранней весной.

— Ценное наблюдение, — согласился прокурор.

— Значит, снимок сделан весной 1940 года или годом позднее. В худшем случае в 1942 году.

— Ничего не имею против, но это никоим образом не опровергает подлинность снимка.

— Но возникает неувязочка с возрастом моего клиента.

— Не понял.

— Станислав Врублевский попал в отряд поручика Рысь летом или ближе к осени 1943 года.

— Правильно. Баумфогель пролез в партизанское движение после симуляции своей смерти в сражении на Курской дуге в июле 1943 года.

— Да, но учтите, что Станиславу Врублевскому тогда было всего девятнадцать лет.

— Вы повторяете его слова?

— У вас, кажется, отыскался свидетель, который помнит этого человека в период деятельности партизанского отряда. Уточните у него, на сколько лет выглядел тогда Дикарь.

— Антоний Галецкий — так зовут нашего свидетеля, — описывая Дикаря, назвал его юнцом.

— Вот видите, — торжествовал адвокат.

— Но надо иметь в виду, что свидетель вспоминал события сорокалетней давности. Этот человек, хотя и употребил слово «юнец», тем не менее узнал Баумфогеля на не очень чётком снимке, опубликованном в газете, — снимке худшего качества, чем наша копия. Свидетель запомнил его молодым парнем, но не забывайте, что Галецкого нельзя рассматривать в качестве эксперта, который мог бы квалифицированно заявить, что нашему «партизану» было только девятнадцать, а не двадцать пять лет.

— Двадцатипятилетнего человека он не назвал бы юнцом.

— Галецкий был намного старше Баумфогеля, поэтому мог так его назвать. Тем более сейчас, когда ему перевалило за семьдесят. В его памяти все молодые люди, партизанившие в лесах, останутся юнцами.

— Я с этим не могу согласиться.

— Стоит ли спорить из-за одного слова? — попытался обратить всё в шутку прокурор.

— Речь идёт не о слове, а о свободе или тюрьме для моего клиента.

— Вы полагаете?

— Если защита докажет, что Станислав Врублевский на шесть лет моложе Баумфогеля, то есть родился в 1923 году, то он автоматически должен быть освобождён.

— А как быть с заключением экспертизы лаборатории криминалистики?

— Пусть подполковник Качановский использует эту бумагу по другому назначению.

— И как же защита собирается доказывать возраст подозреваемого?

— Мы потребуем обследовать Станислава Врублевского, чтобы выяснить, сколько ему лет.

— Вы хотели бы поручить это лаборатории криминалистики?

— А почему бы нет? Ведь там тоже есть врачи.

— Что я слышу, пан меценас? Вы подвергаете сомнению надёжность экспертизы лаборатории криминалистики, которая установила тождество Врублевского и человека, изображённого на фотографии, и в то же время согласны на проведение лабораторией ещё одной экспертизы!

— Если заключение экспертизы в Кракове окажется для моего клиента неблагоприятным, — спокойно ответил Рушиньский, — то я потребую её повторить. В таком деле надо иметь результаты, не вызывающие никаких сомнений.

— Взаимоисключающие результаты двух экспертиз могут породить ещё большие сомнения.

— Тогда мы потребуем провести третью.

— И так до тех пор, пока у суда не иссякнет чувство юмора, — пошутил прокурор.

— До тех пор, пока у суда не выработается правильный взгляд на данную проблему, — поправил его адвокат. — Кстати, я опасаюсь, что если опыты по определению возраста моего клиента будут развиваться в благоприятном для него направлении, то прокуратура потребует привлечь к этой работе других экспертов.

— Возможно, — согласился Щиперский. — Но чтобы представить вам доказательства нашей беспристрастности, я заранее даю вам своё согласие на обследование арестованного с целью выяснения его возраста. Пожалуй* ста, составьте и направьте мне соответствующее требование.

Рушиньский открыл свой старый портфель и вынул из него лист бумаги с машинописным текстом.

— Пожалуйста, уже составил.

— Какие ещё бумаженции вы приготовили для меня?

— При столь односторонне проведённом милицией дознании у меня, конечно, появится много разных претензий. Пока могу познакомить вас с ещё одним требованием защиты.

— Слушаю, пан меценас.

— Станислав Врублевский в своих показаниях довольно подробно описал, как была уничтожена его родная деревня, как гитлеровцы расстреливали её жителей. Назвал также дату, когда это произошло. Перечислил названия населённых пунктов, в которых он останавливался, когда пробирался из района Несвиж до Люблина. Сообщил фамилию крестьянина, у которого ему пришлось перезимовать. Защита требует проверить эти данные.

— Проверять спустя сорок лет?! Мы знаем, что эти деревни есть на старых картах, уже проверили. Гауптштурмфюрер СС, прежде чем дезертировать из армии или отправиться на выполнение шпионского задания, ознакомился со штабными военными картами и, конечно, хорошо запомнил и выучил наизусть весь маршрут своего придуманного путешествия. Мы не исключаем, что он лично участвовал в уничтожении деревни Бжезница.

— Вы сочинили для себя сценарий и стараетесь подогнать под него имеющиеся факты. Вижу, что методы Качановского проникли и в вашу деятельность, пан прокурор.

— Наш сценарий, — резко перебил его Щиперский, — предусматривает доказательство вины обвиняемого. А сценарий защиты рассчитан на то, чтобы этому воспрепятствовать, причём она всё чаще, по нашим наблюдениям, начинает прибегать к недозволенным приёмам.

— Извините, пан прокурор, но по долгу службы вы обязаны проверять и те факты, которые говорят в пользу арестованного.

— Вы уже забыли, что я с пониманием отнёсся к предложениям защиты о проведении двух экспертиз?

— Врублевский назвал нескольких людей, с которыми он общался, когда пробирался в Люблин, — продолжал адвокат. — Необходимо их разыскать.

— Чем они помогут следствию?

— Если их найти, то будет доказано, что мой подзащитный совершал своё путешествие как раз тогда, когда Баумфогель хозяйничал в Брадомске. Вы допустили ошибку, пан прокурор. Шеф гестапо не мог находиться в деревне Бжезница, сожжённой гитлеровцами семнадцатого мая 1942 года. После мая Баумфогель по крайней мере ещё полгода вершил неправый суд над жителями Брадомского района. Кстати, до сражения на Курской дуге, то есть до июля 1943 года, он служил в одной из дивизии войск СС. Если бы нашли хотя бы одного человека, который встречался с Врублевским до июля 1943 года, это явилось бы подтверждением и его показаний, и его невиновности. Вот почему я придаю такое большой значение розыску таких людей.

— Вам легко говорить. Но как их отыскать через сорок лет? Даже если допустить, что ваш клиент говорит правду.

— Я согласен, защите такое не под силу, но только не прокуратуре, располагающей огромными возможностями.

— Эти люди могли давно скончаться.

— Или переехать на постоянное жительство в Варшаву — на ту самую улицу, где мы сейчас так мило беседуем.

— Врублевский назвал лишь фамилии. В основном это белорусские крестьяне. Он не знает ни их имён, ни отчеств, ни дат рождения.

— Но он перечислил деревни, в которых эти люди жили. Там их и надо искать.

— В настоящее время указанные населённые пункты находятся на территории Белорусской Советской Социалистической Республики.

— Некоторые жители перечисленных деревень могли репатриироваться из БССР в Польшу в 1946 году или во время последующих репатриаций. В архивах Государственного управления репатриации хранятся списки таких переселенцев.

— Да разве сможет кто-нибудь осилить такой объём работы?

— Любая работа бесценна, если она снимает с человека несправедливое обвинение и исправляет ошибку правосудия. Ведь моему клиенту грозит смертная казнь.

— Прогнозы — занятие неблагодарное, — выразил сомнение прокурор. — Тем не менее в ваших словах есть доля истины. Мы постараемся навести необходимые справки через картотеку Центрального адресного бюро, а если потребуется, то заглянем и в списки Государственного управления репатриации.

— Рад, что мы пришли к общему знаменателю. Надо искать не только людей, названных Врублевским, а вообще тех, кто жил в этих деревнях. Кто-то из них мог бы, например, вспомнить, что у соседей укрывался или, возможно, работал молодой паренёк из деревни Бжезница. Беседуя с моим клиентом, я просил его восстановить в памяти подробности событий тех лет, названия деревень, через которые он проходил, а также фамилии крестьян, приютивших его. Если трудно вспомнить их имена и фамилии, сказал я, то по крайней мере опишите, как выглядели и где располагались дома, в которых вы находили убежище.

— Такая проверка нам не по зубам.

— Бросьте прибедняться, — улыбнулся Рушиньский. — Если не сможете отыскать этих людей в Польше, попробуйте обратиться к советским властям за правовой помощью. Они нам, конечно, не откажут. Вы, пан прокурор, поедете в Несвиж, а оттуда пройдёте «тропой» Врублевского.

— С удовольствием, если вы составите мне компанию, — рассмеялся Щиперский.

— Вот и договорились. От души рад, что мы достигли согласия по наиболее важным вопросам.

Адвокат попрощался с прокурором, настроение которого после состоявшейся беседы было далеко не радужным. Щиперский немедленно позвонил подполковнику Качановскому и попросил его приехать в прокуратуру. Офицер милиции, выслушав рассказ прокурора о встрече с Рушиньским, буквально схватился за голову.

— Хотел бы я знать чудака, который возьмётся за эту громадную и никому не нужную работу.

— Если посмотреть на ситуацию глазами защиты, то действия Рушиньского логичны, — заметил прокурор. — Он и так благородно поступил, выдвинув все свои претензии в самом начале следствия, а не в зале суда. Иначе судьи могли бы вернуть прокуратуре обвинительное заключение и потребовать провести дополнительное расследование.

— Я не против антропологической экспертизы или экспертизы для определения возраста арестованного. Хотя знаю, что это переливание из пустого в порожнее, так как возраст живого человека невозможно установить точно, допустимы отклонения в один год и даже в пять лет. Вот если бы лаборатория криминалистики располагала хотя бы крошечным кусочком костной ткани… Но мы не собираемся ради этого ампутировать Баумфогелю руку или ногу. Впрочем, если наш дорогой меценас хочет позабавиться, не надо его обижать.

— Ват почему я и не возражал против экспертизы по определению возраста и повторения антропологической экспертизы — но на этот раз в Кракове,

— Бессмысленная затея — поиск несуществующих свидетелей путешествия Баумфогеля. Путешествия, которого никогда не было. Совершенно напрасный труд. Ведь неопровержимо доказано, что личность на снимке и арестованный — это одно и то же лицо. Рушиньский может потребовать проведения ещё сотни экспертиз как в Польше, так и в любой другой стране мира, но какой от всего этого прок, ведь он всё равно останется в проигрыше. Я вчера заезжал в лабораторию криминалистики, и они меня посвятили во все секреты своей работы. Разговоры об ошибках экспертов, которые там работают, не выдерживают никакой критики. Неужели вы думаете, что мы чего-то добьёмся, если загрузим сотрудников милиции просмотром сотен тысяч или даже миллионов фамилий, содержащихся в списках репатриированных из СССР в Польшу?

Меценас Рушиньский оперирует коварным аргументом: никто не может доказать факт существования в мире среди трёх миллиардов людей двух человек с одинаковыми отпечатками пальцев или же абсолютных двойников. Но разве кто-то сумел, спрашивает он, доказать обратное? Такие аргументы ни один суд не примет во внимание; Адвокату нужно заронить в душу судей сомнения и обвинить нас в том, что мы проигнорировали требования защиты. Чтобы такого не допустить, надо проглотить и эту пилюлю,

— Да чёрт с ним, с Рушиньским! — воскликнул Качановский. — А ведь меня предупреждали, что я пожалею, если уговорю вас назначить Мечо защитником на этом процессе. За самонадеянность приходится платить.

— Не сомневаюсь, что любой другой защитник придерживался бы такой же тактики. Она, кстати, продиктована линией поведения его клиента. Могу поспорить, что Рушиньский сам не верит в невиновность Врублевского и так же, как и мы, отождествляет его с Баумфогелем. Но он будет из кожи лезть, чтобы повысить шансы своего подопечного.

— Затяжка дела неминуема. Я вообще не представляю, где мы возьмём людей для проведения проверки такого масштаба. Стоит полковнику Немироху узнать об объёме предстоящей работы, как его кондрашка хватит.

— За полковника я спокоен, но вам покрутиться придётся. Надо будет вспомнить и спортивную ходьбу, и бег. Может быть, отыщете какой-нибудь след в Центральном адресном бюро. Что касается затяжки следствия, то это не так важно, если учесть, что Баумфогелю всё равно обеспечены казённые харчи на долгие годы. Для него лично вопрос о том, когда будет вынесен приговор, принципиального значения уже не имеет,

— Завтра бросаю все дела и выезжаю в Брадомск, — решительно произнёс подполковник, — Не дай бог этому пройдохе попасться мне сейчас на глаза.

— В таком случае не рекомендую появляться сегодня вечером в «Шанхае», — засмеялся прокурор. — Рушиньский не преминет отметить там свой сегодняшний успех.

— И, чтобы окончательно меня добить, возьмёт с собой хорошенькую блондинку, — невесело констатировал Качановский.


Подполковник едет в Брадомск

<p>Подполковник едет в Брадомск</p>

— Вам не придётся особенно напрягаться, собирая доказательства преступлений Баумфогеля, — сказал Качановскому майор Мечислав Мусял, комендант милиции в Брадомске. — Местные старушки до сих пор пугают этим гестаповцем своих внуков. Я вообще-то и сам родом отсюда, но в те времена, когда здесь заправлял делами любимчик Гейдриха, мне было всего шесть лет. Таким образом, встретиться с ним лично не пришлось, да и мои родные, слава богу, избежали такого «счастья». Скажу только, что сообщение в печати об аресте нашего палача произвело во всём городе и окрестностях огромную сенсацию. К нам обратилось очень много людей по этому делу. Прежде всего с просьбой подтвердить правдивость факта, изложенного в газетной заметке. Приходили также люди, которые предлагали свои услуги в качестве свидетелей. Мы переписали их фамилии и адреса, так как были уверены, что Варшава рано или поздно обратится к нам за помощью.

— Честное слово, майор, — Подполковник понял намёк коменданта, — я уже трижды садился в машину, чтобы ехать в Брадомск, и всегда в последнюю минуту возникали какие-то неотложные дела, из-за которых приходилось откладывать поездку.

Качановский подробно рассказал майору, как был задержан Баумфогель в Варшаве, какими доказательствами располагает обвинение и какую тактику защиты избрали арестованный и его адвокат.

— Странно, — заметил майор Мусял, — что этот тип решил идти ва-банк и всё отрицать. Что бы о Баумфогеле ни говорили, но дураком его не назовёшь. Впрочем, всё поведение этого человека свидетельствует о том, что он может обвести вокруг пальца любого. Его дезертирство из дивизии войск СС, искусно замаскированное под смерть в Курском сражении; укрывательство — сначала в нашей армии, а затем в Гданьске и Варшаве, где он вёл себя тише воды ниже травы; безупречные характеристики, полученные во время прохождения воинской службы, в период учёбы в вузе, а также на работе, — всё это говорит как о большой хитрости, так и об уме. Неужели этот человек не понимает, что проиграл? Попытка уйти от ответственности ничего не даст. На его месте я бы искал смягчающие вину обстоятельства, чтобы сохранить по крайней мере жизнь.

— Я не раз говорил Баумфогелю то же самое во время допросов. Мне вторил и прокурор, который даже пообещал ему при условии признания своей вины не добиваться смертной казни.

— «Художества» Баумфогеля в Брадомске тянут на высшую меру наказания в десятикратном размере. Насколько легко было угодить в здание гестапо, настолько же трудно было из него выйти. Из него или вывозили в лес, раскинувшийся вдоль берега Варты, в котором почти каждую неделю расстреливали поляков, или же грузили в транспорты, отправляемые в Освенцим. Когда в январе 1943 года Баумфогеля откомандировали в войска СС и выслали на восточный фронт, люди облегчённо вздохнули, хотя его преемник вряд ли был лучше. Просто он вёл себя значительно глупее и хуже разбирался в местных условиях. В отлйчие от Баумфогеля, он совсем не Знал поляков.

— И всё-таки, невзирая ни на что, наш арестованный ни в чём не признается и защищается при этом так наивно, что. вызывает недоумение.

— Всё это сильно отличается от привычных стереотипов поведения арестованных военных преступников, — удивлённо заметил майор. — В интересах дела вы должны прежде всего побеседовать с профессором Винцентом Рачковским. Он может познакомить вас с малоизвестными страницами гитлеровской оккупации в Брадомске, а также рассказать много интересного о руководителе местного гестапо.

— Чем он занимается?

— Винцент Рачковекий — бывший преподаватель брадомского лицея. Сейчас ему, если не ошибаюсь, семьдесят пять лет, но он всё ещё, как говорится, в хорошей форме, то есть в полном и физическом, и душевном здравии. По профессии он историк, а по увлечению исследователь и летописей своего города. Его перу принадлежит интересная краеведческая книга, котирую он, конечно, подарит вам. на память.

— Он тоже пострадал от Баумфогеля?

— В начале 1940 года шеф гестапо решил очистить город от интеллигенции. По его приказу хватали адвокатов, ксендзов, учителей, врачей. Лишь единицам удалось вырваться из лап гитлеровцев. Большинство арестованных были отправлены в концентрационные, лагеря; откуда почти никто не вернулся. Рачковскому тогда повезло. Из гестапо его вызволил какой-то австрийский генерал, с которым отец профессора подружился, когда они вместе служили в австрийской армии в первую мировую войну. Семье профессора удалось разыскать этого австрийца и попросить заступничества. У генерала оказались влиятельные связи, иБаумфогель скрепя сердце вынужден был отправить Рачковского в Краков, откуда тот через две недели благополучно вернулся.

— Баумфогель как-нибудь отомстил профессору за своё поражение?

— Никак. Должность шефа гестапо в Брадомске не была, разумеется, пределом, мечтаний молодого офицера, но тем не менее, представляла собой неплохой трамплин для дальнейшего продвижения по службе. Баумфогель занял эту должность, когда ему было всего двадцать три года. Естественно, не потому, что он был семи пядей во лбу, а исключительно благодаря протекции. Поэтому неудивительно, что Баумфогель предпочёл не скрещивать клинки с другим, возможно, ещё более могущественным кланом в фашистской иерархии, столь эффективно продемонстрировавшим силу в деле с Рачковским. Шеф гестапо счёл за благо промолчать. Следует иметь в виду, что немцы— среди них даже гестаповцы — ненавидели Рихарда Баумфогеля так же сильно, как и поляки. Только поэтому сразу Же после похорон Гейдриха его отправили на восточный фронт. Такое назначение приравнивалось к смертному, приговору, поскольку опальные фашистские чины попадали там на самые опасные участки боевых действий.

— Тем легче он мог инсценировать потом свою смерть, — заметил Качановский. — Должен сделать вам комплимент, майор, за прекрасное знание не только истории оккупации Брадомска, но и биографии нашего героя.

Майор Мусял улыбнулся, польщённый похвалой гостя из Варшавы.

— Об оккупации у меня остались лишь обрывочные детские воспоминания, — сказал он, — но они — часть моей жизни, потому что я коренной житель этого города. В нём начал работать после окончания офицерской школы и постепенно, передвигаясь со ступеньки на ступеньку, дослужился до знания майора и должности коменданта местной милиции. Мне много рассказывали о том страшном времени, Кроме того, сознаюсь, что, узнав о задержании Баумфогеля, я стал ждать вашего визита и подготовился к беседе с вами,

— Вы не уязвлены, майор, тем, что именно Варшава ведёт следствие, а не городская комендатура гражданской милиции в Брадомске?

— Нисколько. Вы даже не представляете, какую огромную тяжесть вы сняли с моих плеч. Долгое кропотливое следствие по этому делу потребовало бы подключения к нему всех моих сотрудников. А их мне недостаёт даже для несения нормальной патрульной службы. Другое дело — столица. У вас неизмеримо больше возможностей, вам и карты в руки.

— Вы несколько преувеличиваете, — вздохнул Качановский, вспомнив последние шаги адвоката Рушиньского. — Я сражаюсь со своим начальством за то, чтобы мне добавили несколько человек для расследования дела, на пока почти безуспешно — выбил всего двух сотрудников. Как проехать к этому профессору? Не хочется вызывать его в городскую комендатуру.

— Разумеется, не стоит. Пан Винцент живёт недалеко отсюда. В небольшом домике, с красивым садом. Я у него учился в школе. С удовольствием покажу вам дорогу к его дому.

Старый профессор не мог скрыть своего удовлетворения, узнав о причине приезда подполковника Качановского в Брадомск.

— Когда мне показали фотографию Баумфогеля в газете, я сразу узнал этого мерзавца, — сказал Рачковский. — Прежде всего по характерному шраму от пули на правой щеке.

— Это не шрам, а родимое пятно.

— Возможно. Я не уточнял. Гитлеровцы толковали между собой, что Баумфогель был ранен в сентябре 1939 года и удостоился чести получить железный крест из рук самого фюрера.

— Снимок в газете очень не чёткий. У меня есть получше. — Качановский показал профессору экземпляр, взятый в Главной комиссии по расследованию гитлеровских злодеяний в Польше.

— Да, снимок неплохой. Хорошо заметно родимое пятно, — подтвердил Рачковский. — Должен сказать, что я впервые вижу Баумфогеля в мундире. Он неизменно носил штатский костюм, а военную форму надевал только во время официальных поездок за пределы Брадомска.

— Вы часто его видели?

— Старался как можно реже попадаться ему на глаза.

— После ареста вас допрашивал Баумфогель?

— Нет, он сам не участвовал в допросах. Иногда — впрочем, это бывало довольно редко — он или входил в какую-нибудь камеру и беседовал с заключённым, что обычно заканчивалось для того трагически — его вскоре уводили на расстрел, или же приказывал доставить арестованного на несколько минут в свой кабинет. Поэтому мне странно видеть плётку на его письменном столе. Этот гестаповец действовал совсем иными методами. Он был палачом кабинетного стиля: подчинённые производили аресты и облавы, допрашивали и истязали заключённых, а он позднее писал на документах лаконичные резолюции — «расстрелять» или «отправить в концлагерь». Но никогда никому не передоверял решение судьбы ни одного из тех, кто томился в подвале здания гестапо. От его настроения зависело, увидит ли человек приход очередного дня или погрузится во мрак небытия. А грязную работу он поручал делать другим.

— Его побаивались?

— Вы имеете в виду немцев?

— Да, поскольку с поляками всё ясно: они боялись гестаповцев, потому что каждая встреча с любым из этих извергов, могла закончиться для них трагически.

— Гитлеровцы боялись его не меньше, чем мы. Ведь он был фаворитом самого Гейдриха — второго после Гиммлера человека в СС и полиции. Хотя в районном центре, каким был Брадомск, располагались конторы различных немецких ведомств, теоретически не подчинявшихся гестапо, полновластным хозяином города был, несомненно, Баумфогель, облачённый неограниченной властью и сконцентрировавший в своих руках все бразды правления. Даже гитлеровский бургомистр не осмеливался ему перечить.

— А его начальство не пробовало подрезать ему крылья?

— Я слышал об одной такой попытке, — ответил Рачковский. — Вам, конечно» известно, что гестапо в Брадомске подчинялось шефу гестапо всего генерального губернаторства, резиденция которого находилась в Кракове. Туда, по-видимому, дошли жалобы на самоуправство Баумфогеля, потому что в конце 1941 года из Кракова прибыла специальная комиссия во главе с обергруппенфюрером СС Гансом Шмидтом. Но буквально через несколько дней комиссия по приказу из Берлина была отозвана. Не прошло и месяца, как Шмидт получил назначение в Югославию командиром одного из подразделений войск СС по борьбе с партизанами, и вскоре югославы помогли ему благополучно отправиться на тот свет. А страх и ненависть, испытываемые к ставленнику Гейдриха даже в гестаповских кругах, нисколько не уменьшились. Все только и ждали, чтобы он на чем-нибудь споткнулся.

— Случалось ли шефу гестапо соприкасаться с другими помимо заключённых представителями польского населения?

— Иногда родственники арестованных приходили просить Баумфогеля помиловать их близких. Он никогда не отказывал в приёме жёнам или материм этих несчастных и со злобным удовлетворением извещал их о дате казни или депортации в концлагерь. При этом всегда был предупредительно вежлив и говорил с поляками только на польском языке. Настоящий садист с изысканными манерами. На службе, как, впрочем, и во всём городе, ввёл железную дисциплину. За малейшую провинность отправлял подчинённых сразу на фронт. Поэтому неудивительно, что после гибели в 1942 году могущественного Гейдриха судьба его выкормыша Баумфогеля была предрешена. Он пробыл ещё несколько месяцев на своём посту, но затем, судя по всему, ему посоветовали в Берлине попроситься добровольцем в войска СС, действовавшие на восточном фронте. Такой совет ничем не отличался от приказа. «Друзья» постарались направить его на самый опасный участок фронта — на Курскую дугу. Позднее я сам читал некролог в «Фёлькишер Беобахтер», в котором говорилось, что Рихард Баумфогель погиб «за фюрера и фатерланд».

— Как видите, не погиб, а очень ловко улизнул из армии. Как дезертиру ему бы не удалось надёжно спрятаться в третьем рейхе, поэтому он примкнул к партизанам, а позднее вступил в Войско Польское, Преспокойно жил и работал в Варшаве до самого последнего времени.

— Удивительно сложилась судьба этого человека. Он и сам был личностью с очень странным и сложным характером. Главной особенностью этого человека было стремление любой ценой выделиться, быть непохожим на других. Взять хотя бы историю с фамилией. Ведь фамилия «Баумфогель» обычно пишется у немцев с одним «л», так всегда писал и его отец. Сын, чтобы не походить на «толпу», добавил в немецкое написание фамилии второе «л». Ребёнок из обыкновенной шахтёрской семьи, в которой мать была по национальности полька, в которой доминировали польские обычаи и традиции, он вдруг превращается в фанатичного гитлеровца. Любопытно, что при этом он всегда охотно демонстрировал своё знание польского языка и, как мне рассказывали, любил читать польские книги.

— Вы довольно подробно проследили его жизненный путь.

— Да. Я бы сказал, что, с точки зрения психолога, это очень неординарная фигура. Например, когда Баумфогель узнал, что его дни в Брадомске сочтены, он вдруг освободил из гестапо большинство арестованных поляков. Проявил, таким образом, удивительное милосердие. Но сделал он это не из-за угрызений совести, а назло вышестоящему начальству. Поляков он ненавидел всей душой. Репрессии против местного населения осуществлялись в Брадомске с большим размахом и жестокостью, чем в других городах районного масштаба. Больше было крови и трупов. Баумфогель первым ввёл на территории генерального губернаторства публичные экзекуции. Если в других местах временами ещё можно было надеяться, что невиновного человека выпустят в конце концов на свободу или позволят каким-то образом откупиться, то в Брадомске для тех, кто попадал в гестапо, иного пути, кроме расстрела или концлагеря, не существовало. О необычайном садизме этого типа говорит хотя бы тот факт, что он сам выбирал места для экзекуций, а затем шутил, что был бы крайне огорчён, если бы расстреливаемые не смогли перед смертью насладиться чудесным видом живописного леса и протекающей рядом реки Варты. Вам станет понятнее характер шефа гестапо, если вы побеседуете с пани Якубяк.

— Почему именно с ней?

— Это вдова Павла Якубяка, рабочего местной мебельной фабрики. Во время оккупации фабрика выпускала продукцию для нужд вермахта. Рабочие трудились с прохладцей, по существу, саботировали задания. Однажды Баумфогель арестовал несколько десятков рабочих фабрики — прежде всего бывших членов профсоюза и профсоюзных активистов. Некоторых из них расстреляли, а остальных отправили в концентрационные лагеря, где их тоже ждала в конечном итоге смерть. Пани Якубяк отважилась пойти в гестапо и ходатайствовать об освобождении мужа. Беседа с Баумфогелем, который согласился её принять, произвела на неё неизгладимое впечатление.

Подполковник Качановский вопросительно посмотрел на майора.

— У нас есть адрес этой пенсионерки, бывшей медицинской сестры, — сказал майор. — Я видел её несколько дней назад и даже предупредил, что она будет, по-видимому, приглашена в комендатуру, чтобы дать показания. Мои слова не вызвали у неё возражений.

… По лицу Марии Якубяк потекли слёзы, когда она стала вспоминать трагические подробности своего свидания с шефом гестапо.

— Это произошло в январе 1942 года, а точнее — двенадцатого января, — рассказывала она. — В тот день гестапо неожиданно окружило мебельную фабрику. У немцев уже был составлен список людей, подлежащих аресту. Всех рабочих согнали на площадь перед фабрикой, и там им зачитали двадцать фамилий, в числе которых был и мой муж. Группу арестованных отделили от толпы и погнали в здание гестапо, где им предъявили обвинение в организации саботажа на фабрике, выполняющей ответственные заказы вермахта. Мы прекрасно понимали, чем грозит такое обвинение. Родственники задержанных искали пути спасения своих близких. Я решила идти к Баумфогелю и просить его помиловать мужа.

— И он вас принял?

— Трудно поверить, но мне почти не пришлось ждать. Не прошло и пятнадцати минут, как караульный пригласил меня пройти в кабинет шефа гестапо. Баумфогель моментально отослал солдата, и мы остались вдвоём. Он усадил меня в кресло рядом с небольшим круглым столиком, а сам сел в другое — напротив.

— Вам знаком этот человек? — спросил подполковник, протянув свидетельнице злополучную фотографию.

— Да, это он. Такой заметный шрам нельзя забыть.

— Не шрам, а родимое пятно. Некоторые люди рождаются с такими отметинами.

В тот раз Баумфогель со мной разоткровенничался, сказал, что шрам — след осколка шрапнели и что это ранение он получил в боях под Ченстоховом.

— Он сам вам об этом сказал? Вы не могли бы вспомнить подробности?

— Баумфогель внимательно выслушал, по какому делу я пришла, а затем спросил, служил ли мой муж в армии и был ли он на фронте. Я ответила, что его не успели мобилизовать. Тогда он улыбнулся и заметил, что мужу крупно повезло, так как, несмотря на войну, он цел и невредим, а вот ему придётся ходить всю жизнь с отметиной на щеке. Будучи по профессии медицинской сестрой, я объяснила ему, что такие шрамы через несколько лет зарастают и становятся впоследствии почти не видны. Баумфогель заметно обрадовался и стал настолько любезным, что приказал принести в кабинет две чашки чёрного кофе. Боясь за мужа, я не посмела отказаться от гестаповского угощения.

— О чём вы ещё говорили?

— Он очень подробно расспрашивал меня о нашем материальном положении, о детях. Их у нас трое — два сына и дочка. Самому младшему, Анджею, не исполнилось тогда и семи месяцев. Гестаповец всем интересовался: здоровы ли наши дети, какими болезнями переболели, слушаются ли родителей. Он был так внимателен, что во мне пробудилась надежда. Короче говоря, я уже была готова поверить, что Зигмунда выпустят на свободу. Я уверяла этого фашиста в том, что муж и другие арестованные невиновны, что они стали жертвой чьих-то наветов — на фабрике работало много фольксдойчей, которые наговаривали на поляков, сводя таким образом личные счёты с ними. Баумфогель с пониманием кивал, поддакивал, говорил мне, что такие случаи действительно бывают, но он-де умеет отличить правду от лжи и у него ни один невиновный не пострадает.

— Мягко стелет, да жёстко спать, — сказал майор Мусял.

— Вдруг Баумфогель встал и подошёл к письменному столу, — продолжала пани Якубяк. — Я заметила, что он нажал кнопку звонка. Когда через секунду в кабинет влетел караульный, шеф гестапо сбросил маску. «Взять эту сумасшедшую дуру и вышвырнуть за дверь! — заорал он. — Если вздумает появиться здесь ещё раз, приказываю застрелить на месте!» А мне бросил напоследок: «Ваш муж — опаснейший бандит. Его давно бы уже следовало ликвидировать. Но вы не расстраивайтесь. Мы завтра его расстреляем и исправим это досадное упущение». Караульный схватил меня за локоть и выволок из кабинета в коридор, а затем и из здания гестапо. Это чудовище слов на ветер не бросало. На другой день все арестованные рабочие были расстреляны. — Пани Якубяк достала носовой платок, чтобы вытереть слёзы.

Качановский снова протянул ей фотографию.

— А кабинет вы не узнаёте?

— На снимке видна только часть кабинета, — сказала Мария Якубяк, — Помню, что в нём висел портрет Гитлера и стоял письменный стол. Но тот ли это кабинет, не могу сказать. То, что я в нём пережила, вытравило затем из памяти все мелкие подробности. Помню, правда, что это было большое помещение, с двумя окнами.

— А этих двух гестаповцев вы никогда не видели?

— Нет, они мне не знакомы.

— А заключённого?

— Мне кажется, я его где-то видела, но ничего конкретного сказать не могу.

— Видели во время оккупации или после войны?

— Не хочу вводить вас в заблуждение.

— Вы не заметили во время визита в гестапо, не лежала ли у Баумфогеля на письменном столе плётка?

— Нет, плётки не было. Хорошо помню, что ничего похожего там не было, а вот какие-то цветы стояли на столе.

— Взгляните ещё раз на снимок. Цветы, которые вы видели, стояли в этой вазе?

— Не помню. На вазу я тогда не обратила внимания.

— Она из хрусталя очень высокого качества и отличается оригинальной формой.

— Цветы я хорошо запомнила, но плётки ни на столе, ни в каком-либо другом месте кабинета не видела. Больше, пожалуй, я ничего не смогу сказать. Хотелось бы побывать на судебном процессе над Баумфогелем, чтобы взглянуть ему в глаза и напомнить о той нашей беседе. Но разве соизмеримо чувство удовлетворения, которое я, наверно, при этом испытаю, с тем, что мне пришлось пережить по вине этого человека! Пусть даже суд определит ему высшую меру наказания — замученных по его приказу людей не воскресить.

— Вы очень важный свидетель обвинения, — сказал подполковник. — И прокурор, наверно, захочет, чтобы вы подтвердили свои показания перед судом.

— В любой момент готова повторить всё, что вам рассказала, слово в слово, — заверила пани Якубяк. — Истина дороже всего.

Подполковник Качановский провёл в Брадомске несколько десятков таких бесед. Ему не пришлось разыскивать нужных людей. Как только по городу разнеслась весть, что милиция ищет свидетелей преступлений Рихарда Баумфогеля, в комендатуру повалил народ. Люди приходили и рассказывали истории, от которых даже сегодня, спустя почти четыре десятилетия, кровь стыла в жилах. Качановский все показания записывал на магнитофонную ленту и фиксировал в официальных протоколах. Когда после недельного пребывания в Брадомске офицер милиции вернулся в Варшаву, прокурор Щиперский откровенно порадовался успехам динамично развивающегося следствия.

— Мы уже проделали такой объём работы, — заявил он подполковнику, — что могли бы приступить к составлению обвинительного заключения. Затягивают дело лишь требования защиты и самого подозреваемого. Несмотря на то что власти Белорусской Советской Социалистической Республики идут нам навстречу и мы заручились поддержкой со стороны генерального консульства ПНР в Минске, розыск потенциальных свидетелей на территории СССР потребует продолжительного времени.

— Другого я и не ожидал, — буркнул Качановский. — Весьма сомнительна целесообразность такого розыска. Боюсь, что адвокат Рушиньский заинтересован только в одном — взвалить на наши плечи побольше работы и создавать всевозможные завалы на пути расследования. Готов поспорить на что угодно — он тоже не верит в невиновность своего подзащитного.

— Возможно, вы и правы, — согласился прокурор, — но как защитник он полагает, что обвиняемый имеет право использовать любой шанс для доказательства своей невиновности. Вот почему Рушиньский выдвигает одно требование за другим.

— А мои люди должны по его прихоти, — возмутился офицер милиция, — забросить на несколько месяцев все свои дела и разгребать пыль в старых архивах бывшего Государственного управления по репатриации.

— Удалось кого-нибудь найти?

— Похвалиться особенно нечем. Выявили небольшую группу граждан, проживающих в окрестностях Несвижа. Они подтвердили, что гитлеровцы вырезали всех жителей деревни Бжезница, в которой, кстати, проживало несколько человек с фамилией Врублевский. В основном это потомки мелкопоместной шляхты, обосновавшейся в тех краях с прадедовских времён и кормившейся щедротами магнатов Радзивиллов, которым принадлежали огромные Несвижские латифундии. Никто из тех, кого мы нашли, не слышал о чудесном спасении одного из этих Врублевских и его дальнейшей судьбе. В общем, Баумфогель позаботился о безупречной легенде. Она помогла ему внедриться в партизанское движение, а затем вступить в Войско Польское, где он сумел заполучить фальшивые документы на имя Врублевского.

— Всё это мы и должны ему доказать, — заметил прокурор. — Вот почему работа ваших сотрудников и розыск на территории Белоруссии приобретают для нас особое значение.

Выждав несколько дней, Качановский позвонил адвокату Рушиньскому и попросил его заглянуть при случае в столичную комендатуру милиции. Адвокат не заставил себя долго ждать и на следующий день появился в кабинете подполковника. После взаимного обмена подозрительно сердечными приветствиями офицер милиции сразу, фигурально выражаясь, взял быка за рога:

— Мне приятно сообщить вам, пан меценас, — сказал он, — что. мы сделали всё от нас зависящее для того, чтобы ваши претензии были удовлетворены в кратчайший срок.

— Такая радостная весть — бальзам для моей души, — ответил Рушиньский. — Я постоянно помню, что моё сотрудничество с вами, пан подполковник, всегда развивалось— и в прошлом вы неоднократно могли в этом убедиться — наилучшим образом. Если милиция временами и допускала в своей работе какие-то промахи, а это случалось, как все знают, довольно часто, я, со своей стороны, старался сделать всё необходимое, чтобы направить её на путь истинный.

«Если бы змея умела говорить человеческим голосом, — подумал Качановский, — да ещё приложилась бы к бочке с мёдом, то её шипение вряд ли отличалось бы от речей адвоката»,

— Мы ценим ваши советы. — Подполковник сделал вид, что не заметил издёвки в словах юриста. — Поэтому и сейчас, учитывая ваши пожелания, направили необходимые материалы в Краков, в местный институт судебной медицины, а также провели соответствующее обследование заключённого на предмет выяснения его возраста. И уже получили результаты этих экспертиз. Считаю своим долгом познакомить вас с ними, пан меценас.

Мечо улыбнулся и стал похож на человека, которому дантист собирается удалить больной зуб.

— Безмерно благодарен, дорогой пан подполковник, за то, что вы меня не забываете.

— Не стоит благодарности, Мы обязаны помогать друг другу. Вот здесь, пан меценас, — Качановский выдвинул ящик письменного стола, — находится заключение экспертизы, полученное из Кракова. В нём говорится, что личность, изображённая на фотографии, и ваш мнимый Станислав Врублевский — одно и то же лицо. Ошибка исключена. Если защита пожелает проводить за свой счёт дальнейшие экспертизы, я ничего не имею против.

Адвокат не проявил ни малейшего желания взглянуть на краковское заключение.

— У меня есть ещё один документ, — продолжал подполковник. — Это результаты обследования задержанного с целью выяснения его возраста. Эксперты установили, что он родился приблизительно в 1920 году, причём допустимая погрешность составляет плюс-минус три года. Поскольку нам известно, что Баумфогель родился в 1917 году, данные экспертизы не противоречат этой цифре.

Они не противоречат и тому, что Врублевский появился на свет шестью годами позже, — спокойно заметил Рушиньский.

— А что вы скажете о фотографии? — насмешливо спросил Качановский.

— Всё дело в том, что здесь мы столкнулись с абсолютным двойником. Редчайший случай, которым должны заинтересоваться учёные всего мира. Опровергается теория, согласно которой на земле нет людей с одинаковым строением черепа и абсолютно похожими чертами лица.

— Очень интересная мысль, пан меценас. Чувствуется, что сегодня у вас великолепное настроение. Только ведь ни один суд не поверит в такие байки.

— Это уж ваша обязанность представить доказательства того, что в природе такие явления невозможны.

— Это подтвердит любой врач и любой криминолог. Да, чуть не забыл сказать вам, что я ездил в Брадомск.

— Я знаю об этом, — небрежно произнёс адвокат. — Вас даже видели там в обществе довольно миловидной… впрочем, это к делу не относится.

Качановский слегка порозовел. Удар адвоката пришёлся в цель. Оставалось лишь гадать, каким образом этому вездесущему ловкачу удалось пронюхать о его невинном флирте в Брадомске.

— Я привёз оттуда запротоколированные показания пятидесяти трёх свидетелей — жертв преследований Баумфогеля, а также показания тех граждан, семьи которых были по его приказу уничтожены.

— И конечно, все эти свидетели обладают такой феноменальной памятью, что моментально узнали Баумфогеля на предъявленной им фотографии.

— Вы угадали, так оно и случилось.

— Вам, видимо, невдомёк, что сначала свидетели познакомились с этим снимком в газетах, из которых узнали, кто на нём изображён. Позвольте поздравить вас, пан подполковник, с новым блестящим успехом следствия.

— Какой, скажите, им смысл лгать?

— Я далёк от того, чтобы обвинять их в сознательном лжесвидетельстве. Я лишь утверждаю, что опубликованная фотография и воспоминания о пережитых страданиях вызвали у людей совершенно определённый настрой.

— В ближайшее время мы повезём Баумфогеля в Брадомск и дадим свидетелям возможность встретиться с ним. Если вы захотите составить нам компанию в этой поездке, милости просим,

— Большое спасибо. Ваша затея — пустая трата времени. Очные ставки ничего не прояснят. Что касается пятидесяти трёх протоколов, то я прошу показать их моему стажёру. Не сомневаюсь, ему будет очень полезно поучиться тому, как осторожно надо подходить к оценке работы некоторых органов милиции. Позвольте ещё раз сердечно поблагодарить за приглашение и содержательную беседу.

Приятели любезно улыбнулись друг другу и расстались. Вот так же, соблюдая правила хорошего тона, разбежались бы, наверное, в разные стороны кошка с собакой, если бы у этих животных были приняты в обиходе нормы человеческого общения.

— Каков стервец! Так и норовит отправить меня раньше времени на тот свет, — чертыхался подполковник, глотая таблетку элениума.

— Снова придётся принимать успокоительное, — ворчал себе под нос Рушиньский, спускаясь с третьего этажа комендатуры милиции.


Защита проигрывает первый раунд схватки

<p>Защита проигрывает первый раунд схватки</p>

Прошло несколько месяцев, в течение которых прокуратура и милиция продолжали свою кропотливую работу. Уточнялись детали показаний свидетелей, продолжались допросы Врублевского-Баумфогеля, накапливались доказательства виновности или невиновности подозреваемого. Сам же он на каждом допросе по-прежнему упорно твердил, что он родом из деревни Бжезница, что никогда не служил в гестапо и Тем более не возглавлял эту преступную организацию в Брадомске в годы гитлеровской оккупации.

Прокуратура и милиция добросовестно пытались проверить достоверность показаний подозреваемого. Но удалось лишь узнать, что он действительно сражался в нескольких партизанских отрядах, в том числе в отряде АК под командованием поручика Рысь в Люблинском воеводстве. Установили также, что подозреваемый действительно вступил добровольцем в Войско Польское под. именем Станислава Врублевского и прошёл боевой путь от Люблина до Камня Поморского, где был тяжело ранен, а после выздоровления— уже в послевоенный период — демобилизовался. За время прохождения службы в армии мнимый Врублевский дважды награждался медалью «Крест Храбрых», а также удостоен одной из высших наград Польши— серебряного креста ордена «Виртути Милитари».

В то же время не удалось, несмотря на усиленные розыски как в Польше, так и на территории Белорусской Советской Социалистической Республики, найти хотя бы одного свидетеля, который бы вспомнил молодого паренька из деревни Бжезница, пробиравшегося в Люблинское воеводство и по пути останавливавшегося на длительный постой в польских и белорусских деревнях. Фамилии, которые называл в своих показаниях мнимый Врублевский, или вообще не значились в списках жителей этих деревень, или же принадлежали давно умершим людям. Другие жители подтвердили, что деревни захлестнул тогда огромный человеческий поток. Это были беглецы из лагерей для военнопленных, лица еврейской национальности, партизаны из разных, нередко разгромленных формирований и вообще многие из тех, кто вынужден был во время оккупации скрываться от гитлеровских палачей. Но никто не мог вспомнить, был ли в этом людском потоке человек, называющий себя сейчас Станиславом Врублевским. Люди внимательно рассматривали снимок— копию с фотографии, найденной в Главной комиссии по расследованию гитлеровских злодеяний в Польше (пересняли только голову Баумфогеля, к которой художник подрисовал вместо эсэсовской фуражки лоб и шевелюру), и, беспомощно разводя руками, чаще всего говорили: «Да разве всех упомнишь, столько воды утекло с тех пор. Тогда пришлось встречать и провожать много народу».

В милиции и прокуратуре знали, что защитник Баумфогеля, действуя в интересах своего клиента, накапливает контрматериалы. Но никто не мог наверняка сказать, есть ли среди них какие-нибудь документы. Получив обвинительное заключение, Рушиньский сразу же представил список свидетелей защиты и попросил вызвать их на судебное заседание.

В один из дней (Дилерский позвонил Качановскому и попросил его зайти в прокуратуру.

— Вы посмотрите, подполковник, что мне доставила сегодня почта, — начал прокурор, протягивая Качановскому белый конверт с аккуратно напечатанным на пишущей машинке адресом: An Herrn Staatsanwalt Stadt Warschau — Warschau, Litzmanustras9e, 127[11]. Адреса отправителя не было. Судя по маркам, конверт отправили из Федеративной Республики Германии.

— Что за провокация?! — возмутился подполковник.

— Представления не имею. Обнаружил сие послание в сегодняшней почте.

— Его надо отослать обратно в ФРГ — и делу конец.

— Абсолютно нечего добавить, — согласился прокурор. — Но оно всё же сумело меня найти. А вот что находилось внутри конверта. В нашем бюро текст сразу же перевели на польский язык:

«Господин прокурор!

Я узнал из сообщений в печати, что вы занимаетесь расследованием дела Рихарда Баумфогеля из Брадомска. Видел его фотографию, опубликованную в газете «Ди Вохе». Во время войны я работал в Кракове, в управленческом аппарате генерального губернаторства. Знал Баумфогеля лично и часто с ним встречался. У меня нет его фотографии, но я хочу заявить, что на снимке, появившемся в печати, изображён именно шеф гестапо в Брадомске. Баумфогель занимал этот пост до начала 1943 года. После злодейского убийства обергруппенфюрера Гейдриха, пострадавшего в результате различных интриг, Баумфогель был отозван из Брадомска и добровольцем вступил в дивизию «Адольф Гитлер». Позднее я узнал о его гибели под Курском. Но в действительности он, по-видимому, дезертировал из армии, предал нашего фюрера и укрылся в Польше. Это даже замечательно, что его будут судить в Варшаве, потому что в Германии запрещена смертная казнь. Даже для таких подлецов.

В случае необходимости я готов представить официальные показания соответствующим немецким властям, заверив их предварительно у нотариуса.

Венцель Роуме — ФРГ, Дармштадт, Штуттгартштрассе, 7».

— Жаль, — рассмеялся Качановский, — что этот господин Рауме не может сам прибыть в «Warschau». Мы бы попросили Баумфогеля потесниться на скамье подсудимых. Но если серьёзно — что вы, пан прокурор, думаете по поводу письма?

— Я вижу две причины, которыми руководствовался его автор — фанатичный нацист. Одна — это желание наказать Баумфогеля за дезертирство. На такую мысль явно наводит содержание этого документа.

— А вторая?

— Можно предположить, что Рауме питает ненависть ко всему, что так или иначе связано с Польшей. Ему, возможно, доподлинно известно, что Баумфогель погиб в сражении на Курской дуге, и теперь он радуется тому, что мы ошибочно собираемся судить невинного человека.

— Ну, это уж ни в какие ворота не лезет! Ведь мы, долго и тщательно занимались расследованием, доподлинно установили, что человек на фотографии — это Врублевский. Бесспорный факт тождества подтвердит любая новая экспертиза.

— Так-то оно так» и всё же… — Прокурор не стал развивать свою мысль, словно опасаясь сказать лишнее.

— Этот гитлеровец несомненно отдавал себе отчёт в том, — рассуждал вслух Качановский, — что мы и без его свидетельских, показаний сумеем распутать дело. И всё же решил нам написать. А каковы выражения: «злодейское убийство обергруппенфюрера Гейдриха» и тому подобное. Как вы собираетесь поступить с этим письмом?

— Чем больше я об этом думаю, тем труднее мне принять какое-либо решение.

— Я бы вообще порвал его и выбросил в мусорную корзину.

— Вы предлагаете самый простой вариант, но этого-то я как раз и не хочу делать.

— Не было печали… — буркнул подполковник.

— Я уже позвонил адвокату Рушиньскому. Он обещал сюда заехать, как только в суде закончится слушание дела. Правда, предупредил, что мне придётся подождать.

— Очень хорошо, так как я предпочёл бы с ним не встречаться. После каждой встречи с этим человеком у меня появляется головная боль. Другого такого кретина я не встречал. К тому же ещё и бабник: не стесняется в свои годы бегать за юбками.

Прокурор Щиперский пропустил эти слова мимо ушей.

— Письмо надо подшить в дело. Я, естественно, не собираюсь обращаться к соответствующим властям ФРГ с просьбой допросить Рауме в рамках оказания правовой помощи. Как в обвинительном заключении, так и во всех выступлениях на процессе я ни словом не обмолвлюсь об этом документе. Давайте условимся, что его вообще не было. Надеюсь, что меценас Рушиньский согласится с моей точкой зрения. Что касается уважаемых судей, то они сами вольны давать оценку любому документу, приобщённому к делу.

— Да, это самое разумное решение.

— Не вижу другого выхода.

— Только бы наш дорогой Мечо, — сказал подполковник, — не вздумал оспаривать содержание или подлинность письма.

— Мне совершенно безразлично, какие отношения связывают вас с Рушиньским, — сухо заметил прокурор, — но прошу не забывать, что в его лице мы имеем дело с блестящим адвокатом и благородным человеком.

— Извините, пан прокурор, но у меня в голове, по-видимому, всё перемешалось из-за этого письма, настоящая каша.

— Мне тоже так показалось.

— До сих пор я твёрдо верил в вину Врублевского. Но это чёртово письмо спутало все карты. Я же не могу согласиться с тем, что имеются два абсолютно похожих друг на друга человека — с одинаковыми шрамами или родимыми пятнами на лице. От этого можно с ума сойти! И в то же время у меня зародилось сомнение: не совершаем ли мы ужасную ошибку?


Наконец, наступил первый день судебного процесса. В самом вместительном зале воеводского суда в Варшаве за час до открытия заседания скопилось столько людей, что негде было, как говорится, яблоку упасть. Обычная публика была представлена крайне малочисленной группой счастливчиков, которым удалось достать специальные пропуска, дающие право на вход в зал. Основной контингент присутствующих составляли представители прессы. Среди них было много иностранных журналистов — прежде всего из Германской Демократической Республики и Федеративной Республики Германии. Крупные информационные агентства также направили корреспондентов на процесс.

Ровно в десять часов утра в зале прозвучала долгожданная фраза: «Прошу встать, суд идёт!» Раскрылись двери за помостом для судей, и в них появился председатель судейской коллегии. За ним шествовали ещё один профессиональный судья и заседатели. В таком расширенном составе суд рассматривает, как правило, дела, по которым обвиняемым может быть вынесен смертный приговор. Судьи заняли свои места, раздалась команда «прошу садиться», и председатель обратил свой взор на скамью подсудимых, где между двумя милиционерами восседал человек, которого предстояло сегодня судить.

— Обвиняемый, прошу встать!

Высокий голубоглазый шатен с продолговатым лицом, на котором были заметны следы многомесячного пребывания в тюремной камере, встал, выпрямившись во весь рост. Его стиснутые кулаки выдавали сильное нервное напряжение.

— Ваше имя и фамилия? — спросил судья.

— Станислав Врублевский. Сын Каэтана и Адели, урождённой Пенцак. Родился десятого ноября 1923 года в деревне Бжезница, бывший район Несвиж. Инженер-механик, имею степень магистра. Женат, двое детей. Жена Кристина, урождённая Гродзицкая… — Предвидя дальнейшие вопросы, обвиняемый сразу выпалил судьям все основные биографические данные.

— Назовите фамилию, которую вы носили раньше, — потребовал второй судья.

— Я никогда не менял фамилию. Я не Рихард Баумфогель и никогда не был сотрудником гестапо. Никогда не служил в СС и не занимал пост шефа гестапо в Брадомске.

— Обвиняемый, мы вам обязательно предоставим возможность дать объяснения, — прервал его председатель судейской коллегии, — а сейчас, пожалуйста, сядьте. Все ли вызванные в суд свидетели присутствуют на заседании?

Оказалось, что из тридцати с лишним человек, приглашённых в качестве свидетелей, отсутствовали четверо. Трое прислали медицинские справки о болезни, а четвёртый — документ, удостоверяющий, что он находится в служебной командировке за границей.

— Ваши соображения, пан прокурор? — спросил председатель.

— Предлагаю по ходу слушания дела зачитать показания этих свидетелей.

— Мнение защиты?

— Нет возражений, — ответил адвокат Рушиньский.

— Приступим к церемонии принесения присяги. Прошу свидетелей повторять за мною текст. — Председатель процитировал слова присяги. — А теперь свидетели должны покинуть зал заседаний. Слово предоставляется пану прокурору.

Прокурор Щиперский встал, поправил тогу с красным жабо и начал зачитывать длинное, на семидесяти страницах, обвинительное заключение. В абсолютную тишину падали слова, обвиняющие подсудимого в совершении различных преступлений. Взывали к отмщению сотни расстрелянных и отправленных на смерть в концентрационные лагеря, заключённые, не выдержавшие пыток в застенках гестапо, а также семьи этих несчастных, подвергшиеся моральным издевательствам.

Публика в зале не отрывала глаз от человека, сидящего на скамье подсудимых. Однако он сам слушал прокурора с таким видом, словно речь шла не о нём, а о каком-то другом человеке. Иногда он наклонялся вперёд и обменивался замечаниями с сидящим перед ним защитником. Меценас Рушиньский, по-видимому, втолковывал своему подопечному, что ему позволят выступить после того, как прокурор закончит излагать обвинительное заключение.

Как только прокурор умолк, председатель, учитывая позднее время, отложил слушание дела до следующего дня. Снова все встали, и судейская коллегия в полном составе покинула зал заседаний. Публика, расходясь, оживлённо комментировала обвинительное заключение.

— От расстрела ему не отвертеться, — заявил один из завсегдатаев судебных залов.

— Его следовало бы четвертовать, — нервно заметил человек, отсидевший благодаря таким нацистам, как Баумфогель, четыре года в гитлеровских лагерях. — Смертный приговор за всё, что он сделал? Да это сущий пустяк!

На следующий день к десяти часам утра, когда возобновилось судебное разбирательство, зал вновь был переполнен. Среди публики появилось много адвокатов, которые, как правило, делами своих коллег не интересуются.

— Обвиняемый, вам понятно обвинительное заключение? — спросил председатель.

— Да, понятно.

— Признаёте ли вы себя виновным? — прозвучал главный вопрос процесса.

— Нет, не признаю!

— Обвиняемый, вы не хотели бы что-нибудь добавить в пояснение своего ответа?

Врублевский, он же Баумфогель, подробно рассказал о своём детстве, единоличном хозяйстве, которое вёл его отец, описал родную деревню. Затем коснулся карательных действий фашистов, свидетелем которых он оказался. Однажды майским утром отец отправил его в соседний лес за хворостом. Оттуда он услышал шум колонны подъезжавших грузовиков. С опушки леса наблюдал, как гитлеровцы окружают деревню. Вскоре раздались выстрелы, душераздирающие крики людей. Он увидел огонь, безжалостно пожирающий дом за домом. Весь день и всю ночь он пролежал в густом кустарнике и лишь на следующий день набрался смелости войти в сожжённую деревню, в которой не уцелел ни один человек, ни один дом. Полубесчувственного от горя и ужаса хлопца подобрали среди пепелищ жители соседней деревни, один из местных крестьян приютил его в своём доме. Но он боялся укрывать у себя человека из Бжезницы. Пареньку вручили буханку хлеба и посоветовали ему идти в Люблин, где проживали его оставшиеся родственники.

Свой путь в Люблин он также описал со всеми подробностями. Указал названия деревень, которые встречались на пути. Назвал фамилии тех, у кого останавливался на длительный или кратковременный постой. Потом подробно рассказал, как встретил партизанский отряд поручика Рысь. Перечислил все боевые операции этого небольшого отряда и все стычки с гитлеровцами, включая самую последнюю, когда командир и большинство партизан отряда пали смертью храбрых в неравном бою. Уцелевшие пробились в яновские леса, но вскоре вооружённые формирования АК были практически разгромлены. Ход этих трагических боёв обвиняемый описал с мельчайшими подробностями.

Последняя часть биографии включала в себя историю о вступлении в Войско Польское в Люблине, бои на Черняковском плацдарме в Варшаве, прорыв укреплений Поморского вала и овладение городом Камень Поморский. Здесь, обороняя взорванный гитлеровцами пивоваренный завод, обвиняемый получил очень тяжёлое ранение и на этом закончил боевой путь.

Я вновь повторяю, подчеркнул обвиняемый, — что я не Рихард Баумфогель и никогда не руководил гестапо в Брадомске.

Председатель судейской коллегии извлёк из папки с документами фотографию, на которой Рихард Баумфогель допрашивает одного из заключённых, и показал её подсудимому.

— Вам знакома эта фотография?

— Я её видел. Она взята из книги Юзефа Бараньского «Я пережил ад и Освенцим». Пан прокурор во время допроса сообщил мне, что этот снимок находился в архиве Главной комиссии по расследованию гитлеровских злодеяний в Польше. Эта фотография и послужила причиной моего ареста.

— Обвиняемый, чем вы объясняете огромное сходство между вами и эсэсовцем, изображённым на ней? Кстати, оно подтверждено результатами специальных экспертиз.

— Это просто совпадение.

— Высокий суд, — вмешался Рушиньский, вскочив со своего места, — защита не подвергает сомнению результаты обеих экспертиз, но считает, что мы являемся свидетелями уникального случая: найдены два человека с одинаковым строением черепа, что, естественно, выражается и в огромном сходстве черт лица.

— Этого не может быть, — бросил реплику с места прокурор Щиперский. — Как не может быть двух людей с одинаковыми отпечатками пальцев.

— Вы говорите так убеждённо, пан прокурор, потому что, вероятно, обследовали четыре с половиной миллиарда людей, населяющих земной шар? — ехидно спросил защитник.

В зале раздались смешки, которые моментально смолкли, как только председатель протянул руку к колокольчику.

— Обвиняемый, когда у вас появилось характерное родимое пятно на щеке? — спросил один из заседателей.

— Оно было с самого рождения.

— У гестаповца на фотографии абсолютно такое же родимое пятно. Это, по-вашему, тоже совпадение?

— Без всякого сомнения.

— Я бы ещё поверил, что можно обнаружить людей с одинаковым строением черепа, но ещё и с одинаковыми родимыми пятнами на правой щеке… Обвиняемый, чем вы объясняете такой феномен?

— Затрудняюсь ответить на ваш вопрос, — с горечью произнёс Врублевский. — Знаю только одно: я не Рихард Баумфогель.

— Обвиняемый, во время следствия и сейчас в своём рассказе вы описали нам, как добирались из деревни Бжезница до города Парчев, где встретили отряд АК, руководимый поручиком Рысь. Вы назвали при этом много фамилий людей, которые должны вас знать и помнить. Следствие велось не только на территории Польши. Запрашивалась правовая помощь у властей Белорусской Советской Социалистической Республики. Однако не удалось найти никого из указанных вами лиц. Другие жители этих деревень также не смогли, к сожалению, вспомнить молодого человека из деревни Бжезница.

— Высокий суд, — сказал обвиняемый, — во второй мировой войне погибло шесть миллионов польских и по крайней мере в четыре раза больше советских граждан. На бывших восточных территориях Польши и в Белоруссии гитлеровские репрессии отличались особой жестокостью. Таких сожжённых вместе с людьми деревень, как Бжезница, было очень много. Их символом стала большая белорусская деревня Хатынь, где оккупанты заживо сожгли всех её жителей. Надо иметь в виду, что с тех пор прошло почти сорок лет. Люди, которых я назвал, даже если не погибли в период оккупации, могли умереть естественной смертью. Вы говорите, что другие жители деревень меня не помнят. Чему же тут удивляться? Если кто-то тогда и предоставил кров беглецу, то он не распространялся на эту тему с посторонними. А я, как вы понимаете, не разгуливал по» деревне и не афишировал свою особу. Сидел тихо, как мышь под печкой, счастливый тем, что имею крышу над головой и не умираю с голоду. Впрочем, в тех местах не проходило, пожалуй, ни одной ночи, чтобы к кому-нибудь в дом не стучался беженец или партизан, скрывающийся от фашистов. Разве их можно было всех запомнить?

— Обвиняемый, вы постоянно ссылаетесь на какие-то совпадения, — саркастически заметил прокурор. — Не кажется ли вам, что их слишком много?

— Были ли у вас очные ставки со свидетелями из Брадомска, которые знали Баумфогеля? — вновь начал задавать вопросы председатель.

— Да, милиция организовывала такие встречи.

— Сколько их было?

— Я не считал, но довольно много.

— Шестьдесят восемь, — подключился прокурор. — Протоколы очных ставок приобщены к делу.

— Суду известны документы дела, и он не задавал вам вопросов, пан прокурор.

— Прошу прощения.

— Обвиняемый, узнавали ли в вас свидетели Рихарда Баумфогеля? — продолжал председатель.

— Многие свидетели узнавали, — признал Врублевский, — но были и такие, которые, когда их просили меня опознать, показывали на других людей, специально поставленных рядом со мной.

— Я хотел бы от имени обвиняемого внести ясность по этому поводу, — попросил слова меценас Рушиньский.

— Пожалуйста.

— Высокий суд, снимок, который находится в деле, был опубликован перед встречей обвиняемого со свидетелями всеми органами польской печати. Поэтому неудивительно, что свидетели опознали обвиняемого: они опознали не Баумфогеля, а человека, снимок которого видели за несколько дней до этого в газетах. Подпись под фотографией, как вы помните, поясняла, что это и есть Баумфогель. Каждый запомнил характерный шрам и по нему узнавал обвиняемого. Такое опознание не стоит и ломаного гроша.

— Давать оценки доказательствам — это компетенция суда, — напомнил защитнику председатель.

Рушиньский поклонился и принёс свои извинения.

— Публикация этих снимков в газетах, — заметил прокурор, — была манёвром защиты, предпринятым для того, чтобы можно было потом усомниться в достоверности опознания преступника. Именно пан Рушиньский сообщил журналистам, где следует искать фотографию.

Рушиньский вскочил со стула, словно его ткнули булавкой в чувствительное место.

— Высокий суд, я категорически протестую против подобных инсинуаций со стороны обвинения! — закричал он. — Этот снимок напечатали в пятидесяти тысячах экземпляров книги Бараньского, свободно продававшейся в каждом книжном магазине страны. Когда меня назначили защитником обвиняемого, я действительно рассказал об этой публикации знакомым судебным репортёром. Предоставление журналистам такого рода информации не возбраняется и не является нарушением тайны следствия, к которому, кстати сказать, меня в тот период и близко не подпускали. Хочу также подчеркнуть, что со мной не посчитали нужным даже посоветоваться относительно того, хочу ли я стать защитником человека, которого сегодня судят. Сидящий в зале в одном из первых рядов подполковник Качановский до боли сжал кулаки. С каким бы удовольствием он занялся бы расследованием дела, в котором в роли подозреваемого выступал бы адвокат Рушиньский!

— Появление фотографии в печати не является предметом разбирательства на данном процессе, поучительно заметил председатель, имея в виду как обвинение, так и защиту. — Поэтому прошу не касаться в дальнейшем этой темы. Пан прокурор, есть ли у вас вопросы к обвиняемому?

Щиперский подготовил много вопросов, касавшихся как пребывания подсудимого в партизанском отряде, так и его деятельности в Брадомске. Но Врублевский упорно отказывался признать, что работал в гестапо, заявлял, что не был в Брадомске и не знает, какие события происходили там в период оккупации. На вопрос, чем объясняется тот факт, что оба партизанских сражения, в которых он участвовал, закончились полным разгромом формирований АК, обвиняемый, будучи в состоянии сильного нервного возбуждения, ответил встречным вопросом:

— Следует ли понимать ваш вопрос, пан прокурор, как обвинение в передаче гитлеровцам сведений об этих партизанских формированиях АК?

— Прокуратура не выдвигает такое обвинение, поскольку не располагает какими-либо доказательствами на сей счёт, хотя здесь мы опять сталкиваемся с поистине фантастическими совпадениями. Кстати, примите к сведению: вопросы в этом зале задают суд, прокуратура и защита, а не обвиняемый.

— Высокий суд, — снова вмешался защитник, — пан прокурор позволил себе сделать непозволительные намёки относительно мотивов, которыми руководствовался обвиняемый, вступая в партизанский отряд.

— Прощу обвинение и защиту задавать вопросы по существу, строго придерживаясь обвинительного заключения, — сказал председатель.

— У обвинения вопросов пока больше нет.

— А у защиты?

— Обвиняемый, что вы сделали, когда увидели фотографию в книге Баранье кого «Я пережил ад и Освенцим»?

— Я отправился в милицию к подполковнику Качановскому и попросил выяснить это недоразумение. Рассказал, что стал жертвой необъяснимой ошибки. Через несколько дней подполковник меня арестовал. Арест последовал после ознакомления милиции с результатами экспертизы, которой я был подвергнут.

— Вы обратились в милицию до того, как на вас поступил туда сигнал, или после?

— Мне об этом не говорили. Я вообще ничего не знаю о сигналах, поступивших в милицию.

— Пан прокурор, вы не могли бы дать суду соответствующую справку по данному вопросу?

Прокурор Щиперский с явной неохотой признал, что обвиняемый обратился в столичную комендатуру милиции до поступления туда писем от граждан по данному делу. Обвинение, подчеркнул он, интерпретировало этот факт как ловкий манёвр. Но Баумфогель, прося милицию взять его под защиту, не подозревал, что современные методы криминалистики позволяют безошибочно идентифицировать любого Человека по его фотоснимку.

— Разве обвиняемый, если бы он действительно был Рихардом Баумфогелем, не изучил бы научные достижения в этой области, прежде чем идти в милицию? — бросил реплику адвокат. — Для этого ему достаточно было зайти в книжный магазин и купить первую попавшуюся книгу по криминологии. Обвиняемый мог поступить ещё проще — отправиться в публичную библиотеку и прочитать там эти издания. Мой подопечный чистосердечно обратился к представителям власти за помощью, а что получил взамен? Против него возбудили дело, которое велось следственными органами удивительно однобоко и предвзято. Я по-прежнему считаю, что розыск свидетелей защиты вёлся из рук вон плохо.

— Высокий суд, возмутился прокурор, — эти оскорбления делаются преднамеренно с целью показать деятельность прокуратуры и милиции в ложном свете. Хочу ещё раз подчеркнуть, что обвинение не щадило ни сил, ни времени для того, чтобы тщательно разобраться во всех аспектах дела.

— Пан меценас, — прошу вас контролировать свою речь, — назидательно заметил председатель.

Адвокат учтиво поклонился, но уступать поле боя Щиперскому не торопился.

— Врублевский с открытым сердцем сразу же обратился в милицию. Я обвиняю следствие в односторонности не голословно. Разрешите представить высокому суду полученные мною два документа. Один поступил от оккупационных американских властей и датирован 1946 годом, а второй — из Германской Демократической Республики, из Берлина. Оба в известной степени идентичны. В них утверждается, что Рихард Баумфогель, гауптштурмфюрер СС, погиб в июле 1943 года в сражении под Курском. Несмотря на то что с этими бумагами смогли ознакомиться как прокуратура, так и милиция, поскольку оригиналы теперь хранятся в архиве Главной комиссии по расследованию гитлеровских злодеяний в Польше, они, как ни странно, не были приобщены к другим документам следствия.

Прокурор заметно смутился, а Качановский вполголоса выругался. Удар был выверен и достиг цели. Обвинение село в лужу исключительно по собственной вине.

— В моём распоряжении есть ещё один документ, который, я считаю, легче было бы раздобыть обвинению, чем защите. Позвольте вам его показать. — С этими словами Рушиньский вытащил из видавшего виды портфеля большую фотографию и положил её на судейский стол. — Здесь изображена могила Рихарда Баумфогеля на одном из берлинских кладбищ. На снимке великолепно видна надпись— «Рихард, Баумфогель, гауптштурмфюрер», а также дата смерти— шестнадцатое июля 1943 года.

Судьи с интересом склонились над фотографией. После них с ней ознакомился и прокурор. В зале с любопытством следили за путешествующим из рук в руки снимком.

— Высокий суд, прошу приобщить к делу в качестве доказательств все три вышеназванных документа. — Рушиньский наслаждался эффектом, произведённым его выступлением.

— Ваше мнение, пан прокурор? — спросил председатель.

— Нет возражений.

Председатель пошептался с коллегой и заседателями и объявил:

— Суд приобщает к делу представленные защитой документы.

Адвокат Рушиньский вновь попросил слова.

— Высокий суд, — сказал он, — принимая во внимание полученные от американских и немецких властей официальные документы, а также имеющуюся фотографию могилы Баумфогеля, я считаю, что защита представила неопровержимые доказательства смерти бывшего шефа гестапо в Брадомске в сражении на Курской дуге. Баумфогель никак не может находиться сегодня на скамье подсудимых. Вместо него сидит Станислав Врублевский, трагически привлечённый к суду в результате ошибок и односторонности, допущенных следствием. Поэтому я имею честь просить высокий суд отклонить все обвинения, содержащиеся в Обвинительном заключении, и освободить обвиняемого из-под стражи. Полагаю также, что с учётом вышесказанного дальнейшее судебное разбирательство теряет смысл, так как необоснованность возбуждения настоящего дела очевидна.

— Я категорически против доводов защиты, — возразил прокурор. — Документы, представленные защитником, свидетельствуют лишь о том, что обвиняемый Баумфогель придумал очень хитроумный план дезертирства из дивизии войск СС, в которой служил. Этот человек понимал, что после смерти покровителя Гейдриха его дальнейшая судьба предрешена. Отозвание Из Брадомска и отправка на восточный фронт, на самое Опасное направление, убедительно свидетельствуют о том, что его недруги твёрдо решили от него избавиться. Если бы он не отправился на тот свет на Курской дуге, то такая участь ему была бы уготована на каком-нибудь другом участке фронта. Он понимал, что после сталинградской катастрофы победоносный исход войны невозможен. Баумфогель был Слишком умён, чтобы дожидаться в бездействии последнего звонка неотвратимой трагедии. Ему также не надо было объяснять, что вскоре настанет время расплаты и с ним, и с другими Военными преступниками… Оставался только один путь — дезертировать. В деньгах бывший шеф гестапо не нуждался. Вспомните, сколько он награбил хотя «бы в брадомском гетто! Кроме, врагов у него были и друзья, они-то и организовали его побег из армии таким образом, что всё ещё сильное гестапо потеряло всякий след Баумфогеля. Легче всего было инсценировать смерть нашего героя, отправив в Берлин из-под Курска, из какого-нибудь полевого госпиталя, запаянный пустой гроб. Для дезертира с хорошим знанием польского языка не было более надёжного убежища, чем партизанский отряд. Позднее он спрятался ещё лучше — в Войске Польским. Там он стал для гестапо вообще недосягаем. Фотоснимок офицера в мундире гауптштурмфюрера СС и две экспертизы, подтвердившие тождество этого гестаповца с обвиняемым, внесли ясность в вопрос кто есть кто. Не надо даже заглядывать в многочисленные протоколы очных ставок Баумфогеля с его жертвами — теми, кто выжил. Вот почему я прошу отклонить предложение защиты.

— Высокий суд, — не сдавался адвокат, — фотография, на которую так часто ссылается пан прокурор и на которой зиждется всё обвинительное заключение, не может рассматриваться в качестве неопровержимого доказательства. Ничто не доказывает, что это действительно снимок Рихарда Баумфогеля. На его обратной стороне рукой неизвестного выведена обыкновенным карандашом надпись: «Рихард Баумфогель, палач Брадомска?» Даже этот безымянный автор не был убеждён в том, что он не ошибается, и, сопроводил надпись знаком вопроса. Обвинение не располагает никакой другой фотографией Баумфогеля, относящейся к периоду его службы в брадомском гестапо или в дивизии войск СС. Нет и фотодокументов более раннего периода его биографии. Всё обвинение привязано к единственной и к тому же едва различимой карандашной надписи. Пан прокурор, разумеется, с ходу отверг этот знак вопроса на снимке,

— Мы предпринимали необходимые меры для получения других фотографий Баумфогеля, — вновь взял слово Щиперский. — К сожалению, находящийся в Берлине, в Западной Германии, архив гестапо и войск СС отличается неукомплектованностью. Мы обращались к соответствующим властям Германской Демократической Республики и к командованию американских войск в ФРГ, в распоряжении которых находится часть этого архива, и тоже получили ответы, что фотодокументы, касающиеся Баумфогеля, у них не значатся. По требованию суда прокуратура может приобщить к делу эти ответы.

— Защита хотела бы обратить внимание судей на содержащийся в деле документ № 387, —продолжал наступать Рушиньский. — Это справка о медицинском освидетельствовании обвиняемого, В ней удостоверяется, что на его теле отсутствует характерная татуировка — аббревиатура «СС», которую имел каждый эсэсовец, Хотя судьи превосходно знают все документы дела, я как защитник Счёл своим долгом заострить внимание суда на этой детали.

— В той же самой справке о медицинском освидетельствовании говорится, что на теле обвиняемого обнаружено очень много шрамов различной конфигурации, — возразил прокурор. — Какой-то из них может быть шрамом, появившимся в результате устранения татуировки.

Адвокат собирался прокомментировать это замечание, но председатель судейской коллегии коротко объявил:

— Суд удаляется на совещание для рассмотрения доводов защиты.

Через двадцать минут судьи вернулись в зал заседаний. Предложение защиты об освобождении обвиняемого из-под стражи было отклонено.

Проиграв обвинению первый раунд боя, Рушиньский не пал духом и с удвоенной энергией продолжал задавать наводящие вопросы своему клиенту. Однако все его попытки пробудить память обвиняемого заканчивались неудачей. Тот в своих ответах не мог добавить ничего нового к тому, что уже было сказано в ходе предварительного следствия и на суде. Наконец адвокат выдохся и заявил:

— У защиты вопросов больше нет.

— Вы не хотели бы что-нибудь сказать? — обратился председатель к заседателям.

— Пока воздержимся, спасибо.

— А вы, пан прокурор?

— У меня тоже нет вопросов.

Все главные действующие лица: обвиняемый, прокурор, защитник и судьи с заседателями — были порядком измучены длившимся целый день процессом. Председатель за весь день не объявлял даже получасовой перерыв, чтобы можно было выпить традиционную чашку кофе в судебном буфете. Поэтому люди в зале выслушали его заключительное слово с чувством облегчения.

— Заседание суда будет продолжено завтра в десять часов утра. Будут допрошены свидетели обвинения. Обвиняемый, в ходе заслушивания свидетелей вы можете давать дополнительные разъяснения и задавать им вопросы.

Когда судейская коллегия покинула зал заседаний, а милиция увела обвиняемого, прокурор и адвокат стали приводить в порядок свои бумаги. Публика из зала повалила в коридор. Журналисты побежали к телефонам, чтобы поскорее сообщить в редакции о ходе сегодняшнего заседания.

Подполковник Качановский вышел из зала одним из первых. Он не хотел сейчас даже случайно встретиться с Рушиньским. Боялся, что ему изменит выдержка и встреча закончится неприятной словесной перепалкой, так как адвокат никогда за словом в карман не лезет и его трудно обвинить в отсутствии темперамента.

Последней покинула зал секретарь суда, которая вела протокол заседания. Эта девушка тоже не могла пожаловаться на то, что у неё мало работы.


Родимое пятно или шрам

<p>Родимое пятно или шрам</p>

Первым свидетелем обвинения был Юзеф Бараньский, автор лагерных воспоминаний «Я пережил ад и Освенцим». Историк подробно рассказал, как в июле тысяча девятьсот сорок первого года он случайно попал в облаву, когда с пачкой «газеток» возвращался из Петркова. «Газетками» тогда называли подпольные польские издания, пояснил он. Из гестапо в Брадомске его перевели в Петрков, откуда потом отправили в концентрационный лагерь в Освенциме. Он был одним из немногих, кого успела освободить из этой «фабрики смерти» Советская Армия.

— Свидетель, вы узнаёте обвиняемого? — спросил один из заседателей,

— Ещё бы я его не узнал! Для меня очевидно, что на скамье подсудимых сидит Рихард Баумфогель, шеф гестапо в Брадомске.

— У меня есть вопросы к свидетелю, — поднялся с места защитник.

Председатель вопросительно взглянул на прокурора, который по традиции первый задаёт вопросы свидетелю обвинения. Но Щиперский, довольный категоричностью показаний Бараньского, с вопросами не спешил.

— Пожалуйста, — разрешил он. — Не сомневаюсь, что пан Бараньский с удовольствием ответит защитнику.

— Свидетель, подвергались ли вы пыткам в брадомском гестапо?

— Да. Меня избивали, подвешивали за руки, били по пяткам, морили голодом и жаждой. В общем, познакомился с обычным букетом методов, применявшихся гестаповским следствием.

— Свидетель, можете ли вы подтвердить, что вас пытали по личному указанию Баумфогеля?

— Нет, не могу.

— Свидетель, находился ли Баумфогель среди тех, кто вас пытал?

— Нет, при пытках он не присутствовал.

— На снимке, взятом из вашей книги, который, как вы только что изволили заметить, найден лично вами, видны три гестаповца. В одном из них вы узнали Баумфогеля. А что вы можете сказать в отношении двух других?

— Эти люди мне не знакомы.

— И вам не приходилось их видеть в гестапо в Брадомске?

— Нет, я их там не встречал.

— Сколько сотрудников числилось в брадомском гестапо?

— Не знаю, но предполагаю, что не меньше тридцати человек, не считая роты охраны.

— Сколько времени вас продержали в брадомском гестапо?

— Около трёх недель.

— И всё это время вы находились в камере?

— Нет, иногда мне приказывали мыть полы, убирать коридоры и другие помещения.

— То есть у вас была возможность видеть весь персонал гестапо?

— Да, была.

— Включая Баумфогеля?

— Иногда он проходил по коридору, когда я занимался уборкой.

— Вы хорошо запомнили его в лицо?

— Я избегал на него смотреть. К тому же старался ничем не привлекать к себе его внимания, так как это могло для меня плохо кончиться.

— И в то же время на очной ставке вы сразу узнали в обвиняемом Баумфогеля. Чем это можно объяснить?

— Разве можно не заметить его шрам, или родимое пятно? Отметина на его лице абсолютно такая же, как на снимке. Ошибиться невозможно.

— А сейчас я прошу вас не спешить с ответом. Кого всё-таки при опознании вы узнали: Баумфогеля, шефа гестапо в Брадомске, или же человека, изображённого на фотографии, которая появилась в вашей книге?

— Да ведь это одно и то же лицо, — отбивался свидетель.

— А если мы предположим, что это не так?

— Тогда, пожалуй, того, кто сфотографирован.

— Вам приходилось видеть, убирая коридоры, разных гестаповцев. Наверное, всех, кто работал в Брадомске. Как же вы просмотрели этих двоих, изображённых на снимке?

— Их я в гестапо не видел.

— Приходилось ли вам бывать в кабинете Баумфогеля?

— К счастью, нет. Я вообще не делал уборку в кабинетах. А били меня и допрашивали в небольшом помещении в подвале, рядом с камерой, где я сидел…

— В объектив фотографа попали три плётки. Вы видели такие «игрушки» в Брадомске? Вас никогда ими не били?

— Для этих целей наши палачи употребляли стальные прутья или обрывки кабеля. Ни у одного из них я не видел плётки.

— Носил ли Баумфогель мундир?

— Я его видел всегда только в штатском. Обычно он ходил в костюме пепельного цвета.

— Ещё один вопрос. В ходе предварительного следствия вы говорили представителям милиции, что у Баумфогеля на щеке был шрам. А сейчас вы употребили выражение «родимое пятно». Вас научили этому в милиции?

— Я протестую! — возмутился прокурор.

— Вопрос отклонён, — сказал председатель.

— Свидетель, вспомните, тогда в Брадомске, во время оккупации, вы слышали разговоры о том, что у Баумфогеля на щеке есть шрам?

— Да, я слышал об этом от других заключённых. Они говорили, что вроде бы Баумфогель хвастался своим ранением, за которое получил Железный крест из рук самого Гитлера. Впрочем, это красное родимое пятно очень похоже на шрам, какой остаётся после рваной раны — например, от осколка гранаты или шрапнели. Оно сразу бросается в глаза. Ну, а чтобы квалифицированно отличить шрам от родимого пятна, надо, наверное, иметь медицинское образование.

— Благодарю вас, у меня больше нет вопросов.

Прокурор, видя, что разбирательство принимает не слишком благоприятный оборот, поспешил на выручку свидетелю.

— Пан Бараньский, где размещалось гестапо в Брадомске?

— В здании одной из школ, приспособленном для нужд этой организации.

— То есть немцы выбрали большое здание?

— Я бы сказал, средних размеров. Двухэтажный дом, стоящий в глубине двора, несколько в стороне от улицы. Вообще Брадомск перед войной был небольшим городом.

— Как распределялись комнаты внутри здания, в то время, когда там хозяйничало гестапо?

— На первом этаже размещались казарма роты охраны и помещения некоторых хозяйственных служб. На втором находились кабинеты сотрудников гестапо, а в подвале — камеры предварительного заключения и комнатушки для «специальных допросов» — так на официальном языке назывались комнаты пыток.

— Мог ли шеф гестапо не подозревать, что в подвале пытают людей?

— Это исключено. Все знали, когда начинались «специальные допросы», потому что в такие минуты запускали на полную громкость какую-нибудь весёлую музыку, чтобы заглушить крики истязаемых.

— Приходилось ли вам видеть, как из камер уводили людей на расстрел?

— Всё было гораздо проще: из камеры забирали заключённого или группу заключённых, и больше эти люди в неё не возвращались. Мы слышали только урчание моторов отъезжающих грузовиков, которые часа через два возвращались без пассажиров. На моей памяти немцы дважды возили транспорты с людьми. Думаю, что такая же судьба ждала бы и меня, если бы не перебросили в Петрков для дальнейших допросов. Там гестаповцы били и пытали намного изощрённее, чем в Брадомске, но расстрелы в петрковском гестапо в то время не практиковались. Всех отправляли в Освенцим. Это ни в коей мере не означает, что в Петркове было лучше. Просто там применяли другие методы уничтожения людей.

Следующим свидетелем был пенсионер Казимеж Выгленда, бывший кадровый работник магистрата в Брадомске. На вопрос «что ему известно по данному делу?» он ответил, что хотел бы осветить некоторые события, касающиеся оккупации города.

— Перед войной я работал в магистрате, или, как теперь говорят, в городском управлении, — начал он. — Так как я хорошо владел немецким языком, то и после оккупации остался на своём посту. Бургомистра и заведующих отделами назначили из немцев, а остальных сотрудников набрали из бывших служащих магистрата. После упразднения военной администрации и образования так называемого генерального губернаторства где-то в начале 1940 года в Брадомск заявился Рихард Баумфогель вместе со своими головорезами из гестапо. Сперва он показался всем обходительным и мягким человеком. Никаких арестов ещё не было и в помине. В школе кипела работа по переоборудованию здания под штаб-квартиру гестапо. Баумфогель несколько раз наносил визиты бургомистру. Один раз он даже прошёлся по всем комнатам магистрата, знакомясь с сотрудниками и мило беседуя с ними по-польски. Однажды в марте заведующий отделом намекнул мне, что ожидается сокращение штатов, которое коснётся польского персонала. Этого пожелал Баумфогель, который, по-видимому, и обработал в соответствующем духе бургомистра. Мы не слишком опечалились, так как нашей мизерной заработной платы всё равно не хватало на жизнь. После этого неделя прошла спокойно, а затем неожиданно начались аресты: в гестапо забирали служащих магистрата, учителей и других представителей брадомской интеллигенции. Каждую ночь мы недосчитывались то одного, то другого; иногда арестовывали по несколько десятков человек. После короткого содержания в подвале гестапо арестованных вывозили в концентрационные лагеря. Не помогали ни связи, ни заступничество бургомистра-немца. Меня, к счастью, эти аресты обошли стороной. Гестапо очень быстро поставило на службу своим интересам деятельность и других учреждений в городе. У Баумфогеля были большие связи в Берлине. Немцы открыто говорили, что за его спиной стоит сам Рихард Гейдрих. Шеф брадомского гестапо умел по-разному избавляться от тех гитлеровцев, самостоятельность которых его раздражала и была как бельмо на глазу. Кое-кого из немцев он даже арестовал иод предлогом хозяйственных злоупотреблений и получения взяток от поляков и евреев. Взятки тогда брали все. Ведь немцам тоже не ахти как много платили по сравнению с нами. Поэтому каждый из них считал, что приехал в Польшу исключительно для того, чтобы побыстрее набить карман и регулярно посылать продовольственные и вещевые посылки в Германию. Не хочу сказать, что среди немцев вообще не было порядочных людей, но в оккупационной администрации в генеральном губернаторстве собралась одна шваль. Тем легче было Баумфогелю подчинить себе этих людей и манипулировать ими.

— Часто ли вам приходилось видеть Баумфогеля? — спросил прокурор.

— Поначалу довольно часто, потому что он сам приезжал в магистрат. Позднее, став абсолютным хозяином города, он эти посещения прекратил.

— Узнаёте ли вы в Обвиняемом Баумфогеля?

— Да, узнаю, У меня нет сомнений, что это он. Не было и при опознании, нет и сейчас, когда я вижу его на скамье подсудимых. Конечно, он постарел, потерял свой прусский лоск, но это тот самый человек. По такому родимому пятну я бы нашёл его и в преисподней.

— Баумфогель тоже брал взятки?

— Думаю, что от поляков не брал. Я по крайней мере не слышал о таких случаях. В нём было столько жестокости, которую он выплёскивал на заключённых, столько беспощадной ненависти к нам, что, думаю, вряд ли он брал от поляков деньги — ведь тогда ему пришлось бы связывать себя какими-то обязательствами, что-то обещать, а он этого не хотел. В то же время ни для кого не было секретом, что брадомские евреи постоянно откупались от гестапо. Руководитель местной еврейской общины регулярно поставлял в гестапо меха, ювелирные изделия, старинную мебель, произведения искусства, не говоря уж о значительных суммах в оккупационных злотых. Впрочем, это не спасло евреев от уничтожения. Часть из них вывезли в Петрков и в Лодзь, а оттуда путь был один — в газовые камеры Треблинки и Освенцима. Около трёхсот человек стали узниками небольшого местного лагеря, поставлявшего рабочую силу для фабрик Брадомска. Но и их Баумфогель позднее расстрелял, тогда как, например, евреи, работавшие в таком же лагере в Ченстохове, выжили и дождались освобождения в январе 1945 года. Мне хорошо известно, что уничтожение этих людей в нашем городе было личной «заслугой» Баумфогеля, потому что бургомистр и немецкие управляющие фабрик категорически возражали против этой акции. Конечно, не из любви к евреям, а потому что не хотели терять рабочие руки. Операция по ликвидации еврейского населения осуществлялась под непосредственным контролем Баумфогеля.

— Высокий суд, — перебил свидетеля прокурор, — поскольку об этой трагедии будут подробно говорить другие свидетели, я полагаю, что свидетель Выгленда, наблюдавший эту акцию со стороны, может опустить её описание в своих показаниях. Свидетель, — вновь обратился Щиперский к бывшему сотруднику брадомского магистрата, — не могли бы вы вспомнить, сколько времени проработал Баумфогель в городе?

— С начала 1940 до января 1943 года. Сообщение об отъезде этого человека из Брадомска было встречено всеми, в том числе и подчинёнными ему гестаповцами, с чувством огромного облегчения. Террор, если говорить откровенно, не прекратился, по-прежнему поляков арестовывали, вывозили в концлагеря и расстреливали, но теперь можно было, если удавалось достать деньги, вытащить кого-то из тюрьмы или хотя бы заменить расстрел отправкой в лагерь, что уже само по себе давало некоторые шансы выжить. А Баумфогель не знал, что такое сострадание или жалость, когда дело касалось поляков. Он люто нас ненавидел и планомерно уничтожал. Кстати, как рассказывали некоторые немцы, он много раз хвастался, что не оставит в городе никаких других поляков, кроме тех, которые не претендуют на большее, чем научиться чтению и письму. Такие рабы, по его разумению, годится для физического, труда, а всех остальных надлежит ликвидировать.

— Предпринимались ли попытки его убить? — спросил прокурор.

— Он был крайне осторожен. Ведь Брадомек маленький город, Поэтому технически подготовить у нас такое покушение было несравненно труднее, чем, скажем, в Варшаве. Наше подпольное политическое руководство к вооружённые группы на такие акции даже не замахивались, потому что в небольшом городке очень сложно было организовать прикрытие для их проведения. Не следует также забывать, что в Брадомске проживало много фольксдойчей, а в окрестных деревнях существовали старые немецкие колоний, Подпольные вооружённые группки в городе нельзя было даже сравнивать с нашими крепкими и хорошо организованными партизанскими отрядами, Были также вполне обоснованные Опасения, что такое покушение могло бы привести к усилению кровавых репрессий против населения — независимо от того, удалось бы оно или нет!

Так как у прокурора вопросы кончились, свидетеля взял в оборот Меце-нас Рушиньский.

— Свидетель, видели ли вы Баумфогеля вблизи? — задал он первый вопрос.

— Да, видел. Два раза он заходил в мой кабинет в сопровождении бургомистра,

— Он был в военной форме?

— Нет, в штатском костюме.

— В каком году это было?

— В феврале, а может быть, в марте 1940 года. Позже шеф гестапо уже не посещал магистрат, гитлеровский бургомистр и его помощники сами бегали к нему на приём.

— Не странно ли, прошло почти сорок лет, а вы, увидев на фотографии какого-то офицера в гестаповском мундире, даже не допускаете и тени сомнения в том, что это Баумфогель.

— Но ведь под снимком было написано, что это он и есть. А кроме того, на фотографии очень отчётливо виден шрам на щеке.

— Шрам или родимое пятно?

— Не вижу существенной разницы. Одни говорили — шрам, другие — родимое пятно.

— Слышали ли вы, что Баумфогель был ранен под Ченстоховом во время польской кампании 1939 года?

— Да, немцы об этом болтали. Рассказывали, что след оставила шальная пуля, но высказывались и другие версии, в частности что это отметина от осколка гранаты.

— Шрам — это след, — начал объяснять свидетелю Рушиньский, — который остаётся на коже после раны или травмы, тогда как родимое пятно представляет собой деформацию какого-то участка кожной ткани; Эта деформация чаще всего заметна уже в Момент появления ребёнка на свет. К родимым пятнам относятся, например, и так называемые родинки. Значит, вы говорите, сначала вам попалась на глаза фотография человека в мундире, который, как сообщала газета, является Рихардом Баумфогелем, то тесть задержанным милицией шефом брадомского гестапо?

— Да, всё именно так и было, — признал свидетель.

— Ну, а как потом проходила очная ставка?

— Я увидел десяти человек, стоящих в один ряд. У всех на лице были красные пятна, совершенно разные. Помня, как выглядит родимое пятно на фотоснимке Баумфогеля, я сразу указал на этого человека. Помимо всего проче, он был похож — мне сразу вспомнилось прошлое — на того Баумфогеля, образ которого сберегла память, несмотря на то что с той поры минуло сорок лет.

— А если бы вам не удалось рассмотреть на фотографии, как выглядит это родимое пятно, сумели бы вы сегодня узнать Баумфогеля?

Свидетель наморщил лоб и пожал плечами,

— Вряд ли. Вот если бы мне кто-нибудь Напомнил об этом пятне, тогда другое дело. Должен заметить, что я несколько раз видел шефа гестапо и могу подтвердить, что у него действительно красовался рубец на правой щеке. Ну, а насколько прочно отложился этот факт в моей памяти, затрудняюсь сказать.

— Высокий суд, — обратился к судьям адвокат, — теперь мы воочию убедились в том, чего стоят очные ставки, проведённые милицией.

Затем давала показания свидетельница Мария Якубяк. Она повторила, при каких обстоятельствах произошло её знакомство с Баумфогелем, подробно рассказала о беседе с ним. Прокурор на этот раз хранил молчание. Рушиньский буквально засыпал свидетельницу градом вопросов.

— Узнали ли вы Баумфогеля во время очной ставки?

— Да, узнала.

— Благодаря предварительному ознакомлению с известной вам фотографией?

— Скорее благодаря рубцу на Щеке. Когда я увидела стоящих в ряд людей с красными родимыми пятнами на лицах, мне вспомнился Баумфогель и его тёмно-красный шрам. Я была просто поражена тем, что спустя столько лет этот шрам по-прежнему выглядит свежим. Меня как медицинскую сестру трудно чем-либо удивить, но другого такого случая в моей практике не припоминаю. Шрамы после ран действительно всегда заметны на коже, но со временем они делаются почти не видны.

— Почему вы постоянно употребляете слово «шрам», а не «родимое пятно»?

— Баумфогель в беседе со мной совершенно однозначно подчеркнул, что шрам у него возник после раны, полученной на фронте. Помню, как он обрадовался, когда я сказала, что постепенно шрам побледнеет и станет совсем незаметным.

— Но вы всё же не будете отрицать, что видели снимок Баумфогеля, опубликованный в нашей печати?

— Да, видела, но мне попался экземпляр газеты с очень нечётким изображением.

— И всё же родимое пятно можно было различить?

— Тогда я не обратила на него внимания. Может быть, попросту приняла за пятнышко на бумаге, появившееся из-за плохого оттиска или некачественной типографской краски. С нашими газетами такое часто случается, И только на очной ставке я вспомнила об этом шраме.

— Вы не могли бы вспомнить, как выглядел кабинет Баумфогеля?

— Мне трудно его описать. Тогда, после нервного потрясения, вызванного арестом мужа, все мои мысли были заняты только одним: как уберечь его от смертельной опасности. Но всё же я запомнила, что это была большая комната с двумя окнами. В глубине стоял письменный стол, на нём было два Или три телефонных аппарата, ещё ваза с какими-то цветами. За столом — кресло с высокой спинкой, а впереди — два стула. Посредине комнаты лежал большой пёстрый ковёр, который я сразу узнала, так как видела его раньше на вилле доктора Голдштайна, где не раз ассистировала этому известному врачу при проведении сложных хирургических операций. Доктор Голдштайн был прекрасным специалистом и имел обширную частную практику. Он считался одним из самых состоятельных жителей Брадомска. Немцы упрятали его в еврейское гетто, а виллу занял немецкий староста. Ещё до ого вселений гестапо вывезло оттуда наиболее ценные вещи и мебель,

— Сын доктора Голдштайна, — пояснил судьям прокурор, — вызван в суд в качестве свидетеля и будет давать показания.

— Помню также, — продолжала Якубяк, — на стене между окнами висел портрет Гитлера. Это была не обычная фотография, а написанная масляными красками картина в солидной дубовой раме. В углу кабинета стоял круглый столик красного дерева и три кожаных кресла. Именно за этим столом мы и расположились тогда с Баумфогелем.

Рушиньский вынул из портфеля большую копию известной уже на всю страну фотографии и вручил её свидетельнице. Точно такая же копия была приобщена к делу, и ещё один экземпляр хранился у прокурора.

— Взгляните на этот снимок, — попросил адвокат. — Отличается ли чем-нибудь запечатлённый фотографом кабинет от того, в котором вы были?

— Боюсь ввести вас в заблуждение, — ответила Якубяк, напряжённо всматриваясь в фотографию. — Ведь в тот момент я меньше всего обращала внимание на меблировку кабинета шефа гестапо. Кроме того, на снимке видна только часть комнаты. Но я не вижу здесь ни телефонных аппаратов, ни ковра на полу.

— А письменный стол тот же самый?

— О столе ничего не могу сказать, но вот портрет Гитлера — явно другой. Тот, который я видела, был намного больше. А на снимке портрет Гитлера — это обычная фотография, какие немцы развешивали в учреждениях. Кроме того, тот портрет висел между окнами, а этот — на стене над письменным столом.

— Высокий суд, — прервал её прокурор Щиперский, — у меня создаётся впечатление, что защита своими вопросами толчёт воду в ступе, сознательно затягивая дело. Обвинение никогда не утверждало, что на снимке представлен именно кабинет Баумфогеля, а не какая-то другая комната в здании гестапо в Брадомске. Возможно, что перед нами кабинет, сфотографированный в Петркове, Ченстохове или даже в самом Берлине, куда шефа гестапо часто вызывал его друг и покровитель Рихард Гейдрих. Для настоящего процесса это обстоятельство не имеет никакого значения. Более важен для нас тот факт, что на фотографии мы имеем возможность видеть обвиняемого в мундире гауптштурмфюрера СС. Всё остальное не существенно.

— Мои вопросы мотивировались желанием показать, что этот снимок не знакомит нас ни с кабинетом Баумфогеля в Брадомске, ни с самим Баумфогелем, — объяснил свою позицию адвокат. — Мы вообще имеем дело с какой-то неизвестной фотоработой, которая, по странному стечению обстоятельств, оказалась почему-то в архиве Главной комиссии по расследованию гитлеровских злодеяний в Польше. Всё обвинительное заключение, базирующееся исключительно на этой фотографии и на весьма сомнительных, как высокий суд только что убедился, очных ставках, вообще бездоказательно.

— Я нисколько не сомневаюсь, — возразил прокурор, — в том, что Личность на фотографии и человек, сидящий на скамье подсудимых, — одно И то же лицо. Этот факт засвидетельствован экспертизой, проведённой в Кракове, между прочим, по инициативе защиты. Что же касается подозрительных очных ставок, о которых соблаговолил высказаться пан меценас, то я хотел бы довести до сведения судей следующую информацию: из шестидесяти восьми свидетелей только четверо не были уверены в том, что видят перед собой Рихарда Баумфогеля.

— Я прочитал протоколы очных ставок и вовсе не хочу обвинять следствие в недобросовестности. — заметил Рушиньский. Вместе тем я утверждаю, что почти все эти свидетели говорили те же слова, что и свидетельница Мария Якубяк минуту назад: они узнавали мнимого Баумфогеля по шраму, подчёркиваю — по шраму все в Брадомске знали, что шеф гестапо имел шрам после ранений, полученного в сентябрьских боях 1939 года. Этот шрам мог быть похож на родимое пятно, какое мы видим у обвиняемого. Но никто этого шрама вблизи не видел. Никто сегодня, спустя сорок лет, не может положа руку на сердце сказать, что отличительный знак на щеке Баумфогеля — это то самое родимое пятно, которым природа наградила человека, несправедливо посаженного на скамью подсудимых.

— Пан меценас, а куда вы подевали результаты двух экспертиз? — язвительно вставил прокурор.

— Я о них помню, но не признаю их. Вы мне сначала докажите, что в мире невозможно найти двух людей С одинаковым строением черепа.

— И с одинаковыми родимыми пятнами на правой щеке?

— Уверяю вас, что если бы Баумфогель дожил до сегодняшнего дня, а не покоился бы на берлинском кладбище, то его шрам был бы давно незаметен.

— Как обвинение, так и защита, — подытожил председатель судейской коллегии, — будут иметь возможность представить свои аргументы в ходе дальнейшего слушания дела. А сейчас объявляю заседание закрытым. Оно будет продолжено завтра в 10 часов утра.


Больше я их никогда не видел…

<p>Больше я их никогда не видел…</p>

— Прошу вызвать свидетеля Генрика Голдштайна, — распорядился председатель после возобновления заседания.

Седовласый мужчина лет пятидесяти сообщил, что он по профессии врач, проживает в городе Ополе, где работает ординатором в одной из местных клиник. Раньше жил в Брадомске. Родился в семье Давида Голдштайна — известного брадомского врача.

— После нашествия гитлеровцев на наш город, — рассказывал свидетель, — евреям вначале приказали носить повязки с изображением звезды Давида. Часто гитлеровцы хватали евреев прямо на улице и гнали на физические работы. При этом их унижали самыми разными способами. Однажды и я оказался в группе людей, попавших в такую облаву. Мне тогда только что исполнилось пятнадцать лет. Нас заставили выгружать на железнодорожной платформе какие-то тяжёлые ящики. Охранявшие нас солдаты били людей прикладами автоматов, пугали расстрелом, а после того как ящики были выгружены, заставили делать физические упражнения на площадке перед железнодорожной платформой. Вся прелесть для них состояла в том, чтобы по приказу конвоира мы плюхались в грязь и месили её своими животами и коленями. После, этого мы должны были выучить песенку, припев которой до сих пор звенит у меня в ушах: «…евреи, доверьте фюреру заботы, он обеспечит вас работой аж до рвоты». Издевательствам над еврейским населением не было конца, но до серьёзных репрессий дело ещё не доходило. Отец по-прежнему работал в клинике и даже принимал на дому частных пациентов.

— В каком году это было? — спросил прокурор.

— Это был 1939 год — начало 1940 года. Но уже тогда гестаповцы несколько раз побывали на вилле отца и под предлогом обыска или, вообще без всякого предлога тащили оттуда, всё, что им попадало под руку. Вывезли, в частности, много старинной мебели и ковров.

— Эти вещи предназначались для Баумфогеля?

— Я запомнил тогда человека со шрамом на лице, о котором позднее говорили, что он возглавлял гестапо. Он появился в нашем доме во время первого визита гитлеровцев. В тот раз они ничего не взяли. Баумфогель прошёлся по комнатам и обменялся несколькими фразами с отцом и матерью, после чего вместе со свитой удалился. А через два дня к вилле подкатил грузовик, и гестапо реквизировало всю обстановку кабинета отца, мебель из салона и ковры. Немцы вывезли также несколько картин, причём самых ценных.

— Ваш отец, судя по всему, был состоятельным человеком.

— Да, мы не бедствовали. Хороший доход приносила частная практика, да ещё он получил приличное наследство после смерти родителей.

— Были ли среди награбленной мебели письменный стол, кресло с высокой спинкой, столик из красного дерева и три кожаных кресла?

— Да, это всё наша мебель. Нам говорили, что она попала в кабинет Баумфогеля. Что касается картин, то они, кажется, были отправлены в качестве подарка его покровителю Гейдриху. Потом гестапо ещё несколько раз совершало набеги на нашу виллу, которая, таким образом, становилась внутри всё просторнее. И наконец, когда в апреле или мае в Брадомске создали особый еврейский квартал, немцы приказали нам туда переселиться, дав на сборы час времени. Вскоре в наш дом въехал немецкий староста. Он, в свою очередь, обставил виллу мебелью, которую награбил у других евреев.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Еврейское гетто в Брадомске просуществовало сравнительно недолго. Его обитателей начали вывозить сначала в Петрков, а позднее — в Лодзь. Среди вывезенных были мои родителей две младшие сестры. Больше я их никогда не видел: их умертвили в газовых камерах в Освенциме. Перед ликвидацией гетто немецкие управляющие двух мебельных фабрик отобрали триста человек для работы на этих предприятиях: двести молодых парней и сто девушек. Мой спортивный вид и то, что я выглядел старше своих лет, помогли мне попасть в эту группу. На территории фабрик поставили бараки и огородили их колючей проволокой. В них мы жили. Кормили впроголодь: суп из крапивы, брюква и хлеб из древесных опилок. Если бы не помощь польских рабочих, с которыми мы вместе надрывались на фабриках, то скоро протянули бы ноги. Благодаря им мы кое-как дожили до осени 1942 года.

— Другими словами, до окончательной ликвидации евреев в Брадомске, — уточнил прокурор.

— Я тогда работал помощником истопника в котельной. Однажды мой начальник прибежал в котельную и сказал, что гестапо окружило фабрики и хватает евреев. В то время мы уже знали, чем заканчиваются такие аресты и что нас ждёт в Освенциме, Треблинке и других лагерях смерти. В нашей котельной было три печи, причём одна постоянно бездействовала. Истопник быстро впихнул меня в топку этой печи и захлопнул крышку. Трое суток я там прятался, Тогда же узнал, что моих товарищей вывезли на расположенное за городом еврейское кладбище и расстреляли. На четвёртые сутки мой истопник заступил в ночную смену. Ночью он вывел меня из фабричного здания. Было темно, шёл дождь со снегом. Я дополз до стены, окружавшей обе фабрики, и перелез через неё. Мой спаситель ещё на несколько дней предоставил мне убежище в своём маленьком домике на краю города, потом снабдил едой, деньгами и отправил к своим родственникам в Жешовское воеводство, где мне выхлопотали фальшивые документы и устроили работать санитаром в больницу, в инфекционное отделение. Туда гитлеровцы не осмеливались заходить, боясь заразиться тифом. Вот так я выжил.

— Вы не интересовались, что стало с вашей виллой и награбленной немцами мебелью?

— От них остались одни воспоминания. Немецкий староста, унося ноги от советских войск, которые, бросив в прорыв танки, быстро овладели Брадомском в январе 1945 года, успел отправить всё самое ценное в Германию, а виллу поджечь. Нашу мебель, которая находилась в здании гестапо, Баумфогель предусмотрительно вывез ещё до того, как его отстранили от должности, Впрочем, я не знаю точно, как всё происходило в Брадомске, меня там не было. После войны я возобновил прерванную учёбу, получил аттестат зрелости, затем окончил медицинский институт во Вроцлаве. С того времени живу в Ополе. С Брадомском меня ничего не связывает, кроме кошмарных воспоминаний об оккупаций.

— У вас была очная ставка с Рихардом Баумфогелем? — спросил прокурор.

— Нет, пока ещё мы друг друга не видели.

— Свидетель, узнаёте ли вы в человеке, сидящем на скамье подсудимых, известного вам Баумфогеля?

Врач внимательно посмотрел на обвиняемого.

— Я видел Баумфогеля один раз с очень близкого расстояния. Это было тогда, когда он пришёл к нам «в гости». Но никто к нему особенно не приглядывался, так как все страшно перепугалисы Поэтому я не могу категорически утверждать, что здесь находится тот самый человек, хотя визуально он сильно похож на шефа гестапо.

— Вы имеете в виду красный шрам на щеке? — спросил адвокат Рушиньский.

— Нет, я тогда вообще не заметил у Баумфогеля этого шрама. Видимо, стоял не с той стороны, а может, просто не обратил на него внимания: наши глаза были прикованы к гестаповцам в военной форме. Настоящий страх внушали они, а не человек в сером штатском костюме. Мы и подумать не могли, что все команды исходят от этого спокойного и вежливого немца. Поскольку он прекрасно говорил по-польски, мы принимали его за переводчика. И только потом нам объяснили, что этим штатским был сам шеф гестапо. Мне кажется, что у обвиняемого и Баумфогеля похожи светло-голубые, словно бы выцветшие глаза, характерный, чуть выдвинутый вперёд подбородок и форма головы. Но я хочу ещё раз подчеркнуть, что видел шефа гестапо почти сорок лет назад, да и то лишь мельком. А человеческая память обманчива.

Рушиньский не скрывал своего удовлетворения ответом свидетеля. Следующий вопрос задал Генрику Голдштайну прокурор.

— Приходилось ли вам как врачу встречать в своей практике двух людей с одинаковым строением черепа и одинаковыми родимыми пятнами на щеке? Или хотя бы слышать об этом от очевидцев?

— Считаю такое абсолютно невозможным. Я бы ещё согласился с тем, что можно встретить у разных людей одинаковые или почти одинаковые родимые пятна, но два одинаковых черепа… Это абсурд. В жизни я ни о чём подобном не слышал, не говоря уж о том, что даже в медицинской литературе не описаны такие случаи. Если бы кому-то посчастливилось доказать обратное, это было бы событием мирового значения. Но подчёркиваю, — врач проявил и здесь осторожность, — что я не специалист-анатом, а обыкновенный хирург-ортопед.

— В мире живёт около четырёх с половиной миллиардов человек, — попытался спасти ситуацию адвокат. — Неужели и вправду нельзя найти двойников?

— Так называемые двойники, — пояснил врач, — это люди, внешне сильно похожие друг на друга, особенно чертами лица, но при тщательном анатомическом обследовании любой врач без особого труда найдёт у них существенные различия. Даже однояйцевые близнецы отличаются строением черепа, имеют разные отпечатки пальцев, разные размеры конечностей, особенности скелета и много других разных индивидуальных характеристик.

Адвокат снова взял лежащую перед ним фотографию.

— Вы знаете этого человека?

— Конечно.

— Чем объясняется такая уверенность?

— Мне уже на первом допросе милиция показала снимок и сообщила, где он был найден.

— Очень мило, — буркнул адвокат. — Сначала показывают фотографию, а затем организуют очную ставку.

— Прошу не искажать факты, — предупредил председатель судейской коллегии. — Свидетель только что, заявил, что у него не было очной ставки с обвиняемым.

— Взгляните, пожалуйста, на фотографию. Знаком ли вам этот кабинет?

— Впервые его. вижу. Мне не приходилось бывать в брадомском гестапо и, к счастью, ни в каком, другом отделении этой гитлеровской организации. Только поэтому я и нахожусь сегодня здесь.

— А может быть, это одна из комнат вашей виллы?

— Нет, за это я ручаюсь.

— А мебель?… Письменный стол и это кресло?

Свидетель взял фотографию в руки и долго её рассматривал.

— Нет, всё-таки это не наши вещи. Вообще говоря, в кабинете отца стоял прекрасный письменный стол, который, как я уже сказал, был реквизирован вскоре после первого посещения гитлеровцами нашего дома, но он, насколько я помню, совершенно не похож на этот стол. Что касается кресла, то мне трудно что-либо сказать, поскольку видна только его часть, но я склонен считать, что оно тоже не с нашей виллы.

— Может быть, вы вспомните хрустальную вазу с ландышами. Она имеет очень оригинальную форму.

— У нас не было такой вазы, — сказал Генрик Голдштайн.

— Кто ещё уцелел после той бойни в 1942 году?

— По моим сведениям, никому, кроме меня, фортуна не улыбнулась. Гестапо осуществило свой налёт так внезапно и так продуманно, что ни у кого, пожалуй, не оставалось ни времени, ни возможностей, чтобы скрыться. Я спасся только благодаря неведению гестапо относительно того, что в котельной, стоящей несколько особняком от остальных фабричных зданий, могут работать лица еврейской национальности. Немцы нагрянули в котельную лишь в самом конце операции, когда я уже сидел ни жив ни мёртв в топке недействующей печи. Человек, предоставивший мне это необычное убежище, рисковал собственной жизнью и жизнью своих близких. До сегодняшнего дня меня гнетёт мысль, что я так и не отблагодарил его за этот благородный поступок. Когда я приехал в Брадомск, чтобы разыскать своего спасителя, его уже не было в живых.

— Это тоже дело рук фашистов? — спросил председатель,

— Немцы здесь ни при чём. В 1953 году на него наехал пьяный водитель. он скончался на месте, не приходя в сознание.

— Пан прокурор, у вас есть вопросы к свидетелю?

— Благодарю, вопросов нет.

— А у защиты?

— Тоже нет.

— Обвиняемый, ещё раз напоминаю, что вы также имеете право задавать вопросы.

Станислав Врублевский поднялся с места.

— Высокий суд, слушая показания свидетеля Генрика Голдштайна, я испытывал те же чувства ужаса и одновременно глубокой скорби, какие, вероятно, охватили вас, уважаемые судьи, вас, пан прокурор, и всех присутствующих в этом зале. Эти леденящие душу показания, однако, ко мне не относятся, поскольку я не Рихард Баумфогель, а Станислав Врублевский. Всё, что имеет отношение к деятельности Баумфогеля в Брадомске и вообще ко всему периоду гитлеровской оккупации в этом городе, никоим образом не связано с моей жизнью. Поэтому у меня нет никаких вопросов к свидетелям из этого районного центра. Я сожалею, что ни обвинению, ни моему защитнику не удалось разыскать других свидетелей. Мне ничего не остаётся, как только уповать на справедливость суда и верить в его беспристрастность.

— Свидетель, вы свободны, — решил председатель. — Если желаете, можете занять место среди публики.

Доктор Голдштайн окинул взглядом зал. Свободных мест не было. Народу собралось столько, что невозможно было рассчитывать на чьё-то желание потесниться.

— Если высокий суд не возражает, — сказал врач, — то я немедленно возвращаюсь в Ополе. В клинике меня ждут больные.

Председатель посовещался о чём-то со вторым судьёй и вопросительно взглянул на прокурора, который понимающе кивнул. Меценас Рушиньский тоже догадался, о чём переговорили судьи, и одобрительно махнул рукой.

— Свидетель, ваше дальнейшее присутствие на заседании необязательно, — обратился председатель к врачу. — А сейчас прощу вызвать Адама Лещняка,

Этот свидетель, ныне работник одной из бензозаправочных станций, всю оккупацию был рабочим брадомского предприятия жилищно-коммунального хозяйства, занимавшегося уборкой мусора. Он рассказал, что приблизительно во второй половине 1942 года немцы приказали вывозить отходы на еврейское кладбище, расположенное за городской чертой. Сначала надо было копать длинные рвы, а затем ссыпать в них, мусор. В конце сентября рабочие, копавшие рвы, получили указание выкопать ров более глубокий, чем обычно. Во время этой работы на кладбище въехал автомобиль с офицерами гестапо — они прибыли лично проверить, как выполняется задание. Среди эсэсовцев был и Баумфогель. Лещняк несколько раз видел этого, фашиста, когда тот проезжал по улицам Брадомска в своём огромном «хорьхе». В этот раз на Баумфогеле было чёрное кожаное пальто, какие носили офицеры гестапо, но на голове не офицерская фуражка, а обычная шляпа. Так как все в городе знали, что шеф гестапо любит совать свой нос в каждую дырку, то его визит на кладбище никого не удивил. Осмотрев ров, он приказал его углубить. А дня через два на кладбище привезли евреев, всех до одного расстреляли и трупы побросали в этот ров.

Лещняк также участвовал в процедуре опознания обвиняемого, но не сумел его узнать среди других стоящих рядом с ним мужчин. Это и немудрено, сказал свидетель, так как во время оккупации он видел шефа гестапо только сквозь стекло автомобиля, мчавшегося по городу. Он не заметил, было ли на лице Баумфогеля родимое пятно. Свидетель видел снимок, опубликованный в газетах, но не зафиксировал на нём своего внимания. К тому же фотография была очень нечёткая.

— Какой глубины был ров, куда сбрасывали трупы? — спросил прокурор.

— Обычно мы копали рвы глубиной в один метр и туда сваливали городской мусор, который позднее присыпали выкопанной землёй. Образовывались длинные бурты, похожие на те, в каких крестьяне закладывают на хранение картофель. В тот раз нам приказали копать ров в два раза глубже, да ещё Баумфогель дополнительно потребовал углубить его на два заступа. Вот и считайте…

— Кто конкретно приказал копать ров?

— Как и обычно, начальник Вжешиевский, получавший приказы непосредственно от немцев.

— Догадывались ли вы, что копаете братскую могилу?

— Нам и в голову это не приходило. Гитлеровцы, как правило, расстреливали людей в лесу на берегу Варты. Рядом с мостом и шоссе, ведущим к Ченстохову. Еврейское кладбище действовало до тех пор, пока всех евреев не вывезли в Лодзь. Позднее туда отвезли также тех, кто умер в лагере, открытом на территории двух мебельных фабрик.

После Лещняка давал показания Вацлав Езерский, крестьянин из деревни Гославице под Брадомском.

— В октябре, сразу в начале месяца, — начал свидетель, — ко мне зашёл сельский староста и сказал, что немцы приказали ему обеспечить к завтрашнему утру доставку десяти подвод под известняк, разгружаемый на железнодорожной товарной станции в Брадомске. Староста назначил в поездку, в частности, отца, потому что у нас было две лошади. Если бы одну вдруг забрали, как немцы нередко делали, то в хозяйстве осталась бы вторая. Подводы должны были прибыть на станцию в шесть утра. Мне в ту пору стукнуло восемнадцать, я был самым старшим из четверых детей. Отцу уже было за пятьдесят, и в последнее время он часто хворал. Поэтому мать решила, что вместо отца подводу в Брадомск должен гнать именно я. Староста заверял, что немцы пообещали ему отпустить всех возчиков домой в тот же день, сразу после окончания работы, но верить им, конечно, было нельзя. Случалось так, что человека забирали на какую-то работу, а потом приходило извещение из Освенцима о его смерти. Мать правильно рассудила, что дома должен остаться отец, а не такой юнец, как я. В одиночку она бы не справилась с хозяйством и не подняла на ноги троих мальцов.

— Продолжайте, пожалуйста, — подбодрил свидетеля председатель.

— Ну, я и поехал, вместе с другими. Десять возчиков отправились в Брадомск.

— И все из деревни Гославице?

— Из деревни и из соседних посёлков. Когда приехали на брадомскую товарную станцию, возле платформы уже стоял вагон, гружённый известняком. Вокруг него прохаживались немцы в эсэсовской форме. В это время к станции подошёл рейсовый пассажирский поезд из Ченстохова, он стоял здесь минуты две. «Вороны» тут же вывели из него нескольких пассажиров — мужчин и приказали разгружать известняк. Пообещали, что, как только загрузят подводы, всех сразу же отпустят. Поэтому работа спорилась.

— Когда бы сказали «вороны», то имели в виду Bahnschutz?[12] — поинтересовался один из заседателей.

— Верно. Так мы называли немцев из железнодорожной охраны из-за их чёрной формы. Никто не грабил у людей столько продуктов, сколько они.

— Выполнили ли они обещание отпустить работающих?

— В общем, они слово сдержали, но зато обобрали попавших им в руки пассажиров до нитки — отняли всё самое ценное. Правда, те всё равно были счастливы, что легко отделались, потому что финал, как вы догадываетесь мог быть совсем другим, Много раз такие вот случайно схваченные маршировали прямо в концентрационные лагеря. Это было время, когда крестьянина ставили к стенке только за то, что он осмелился без разрешения зарезать собственную свинью.

— Куда затем отправили подводы с известняком?

— На каждую уселся немецкий солдат, и нам было приказано ехать на еврейское кладбище. Там подводы поставили в один ряд у кирпичной стены в глубине кладбища. Чуть в стороне мы увидели длинный глубокий ров. У нас сразу же ноги подкосились, так как мы не сомневались, что всех ждёт расстрел. Солдаты успокаивали — дескать, нам ничего не грозит, ещё сегодни засветло мы вернёмся домой. Возчики прождали, сидя на подводах, около трёх часов. Наконец где-то в полдень подъехало несколько грузовиков с солдатами и легковушки с офицерами.

— Вы не запомнили, какая на офицерах была форма?

— Запомнил. Это были брадомские гестаповцы, а командовал ими высокий офицер в чёрном кожаном пальто. Он тщательно осмотрел ров, подошёл к нашим подводам и поинтересовался, сколько мы привезли известняка. С некоторыми из нас поговорил по-польски и даже угостил сигаретами.

— Продолжайте, пожалуйста, — поддержал свидетеля председатель.

— Солдаты установили перед рвом пулемёт и оцепили всю территорию кладбища. Нам приказали, сидеть на подводах и не двигаться. Вскоре на кладбище въехали два грузовика, из которых стали выталкивать евреев — мужчин и женщин. Это была в основном молодёжь, причём преобладали мужчины. Их поставили на край рва и расстреляли из пулемёта. Затем гестаповцы добивали раненых из автоматов. Никогда мне не забыть этого страшного зрелища. Тех, кто не падал сразу в ров, спихивали вниз сапогами.

— Кто руководил экзекуцией?

— Приказы отдавал высокий офицер со шрамом. Он также приказал подогнать две подводы к самому краю этой братской могилы, чтобы было удобнее сбрасывать с них на лежавшие внизу тела привезённый известняк, Люди от страха за собственную жизнь беспрекословно выполняли все команды. Я тоже тогда изрядно потрудился лопатой. А тот главный контролировал, чтобы известняк не ссыпали в кучу, а аккуратно разбрасывали поверх трупов. Грузовики отъехали порожняком, но не прошло и часа, как сиять возвратились с людьми. Кошмарная бойня повторилась во всех деталях. И снова высокий офицер приказал нам подогнать подводы ко рву и посыпать убитых известняком, Пять раз грузовики повторяли свой маршрут и привозили новые жертвы. Даже некоторые солдаты очумели от этого ада и стали незаметно от офицеров взбадривать себя водкой. Наш односельчанин, Франек Пшевозняк, два раза терял сознание. Остальные возчики едва держались на ногах. Когда массовая экзекуция подошла к концу, нам приказали засыпать могилу песком, а сверху набросать кустарник и ветки молодых деревьев, росших под кладбищенской стеной. Солдаты уехали, но часть из них вместе с офицером, который ими командовал, оставалась на кладбище до тех пор, пока мы не закончили работу. Уже смеркалось, когда нам позволяли двинуться а обратный путь — по домам. Офицер поблагодарил нас по-польски за «хорошую службу» и пригласил всех приехать к нему на следующий день за вознаграждением: каждому причитались суточные в размере ста злотых. Я был счастлив, что вернулся домой живым, а на немецкие подачки мне было наплевать. Насколько я знаю, никто из наших о город за иудиными деньгами не поехал.

— Офицер, который руководил акцией, был в мундире? — спросил прокурор.

— Он был в кожаном пальто, высоких сапогах с голенищами и эсэсовской фуражке. Говорил по-польски не хуже нас, но отдельные слова выговаривал с силезским акцентом, чуть-чуть потвёрже.

— Удалось ли вам разглядеть его с близкого расстояния?

— Был момент, когда он подошёл к моей подводе и сделал мне замечание, чтобы я ровнее разбрасывал известняк на трупы. Я стоял ближе к нему, чем сейчас к вам, пан прокурор.

— Вы не заметили что-нибудь примечательное в его внешности?

— У него на щеке был красный шрам.

— Такой, же, какой вы видите на лице обвиняемого? — спросил прокурор. — Присмотритесь получше, пожалуйста.

— Возможно, — осторожно ответил свидетель. — Мы ведь тогда все перепугались, нам было не до рассматривания гитлеровских физиономий. Но всё же мне кажется, что у подсудимого эта отметина — по сравнению с тем офицером — не такая красная и не так сильно бросается в глаза.

— Свидетель, устраивали ли вам очную ставку с обвиняемым? — спросил один из заседателей.

— Да, устраивали.

— Узнали ли вы в обвиняемом того офицера, который руководил экзекуцией?

— Да, узнал,

— Почему же вы так твёрдо заявляете, что это именно он?

— Мне уже до суда говорили, что Баумфогеля сцапали и доставили в наш город. Те, кто его видел раньше Меня, рассказывали, что распознали его по красному шраму на правой щеке. Когда я заметил среди показанных мне мужчин человека с красным рубцом на щеке, то заявил, что он напоминает мне того гестаповца. У того тоже были голубые глаза.

— Свидетель, вы видели фотографию пойманного гестаповца, напечатанную в газетах? — спросил адвокат.

— Я выписываю только сельскохозяйственные журналы. В них этой фотографии не было. Но после очной ставки один мой знакомый, сохранивший номер газеты со снимком, показал мне его.

Рушиньский протянул свидетелю копию находящейся в деле фотографии.

— Не кажется ли вам, что этот снимок более качественный? — спросил он.

— Ваша правда, пан меценас.

— Свидетель, хочу напомнить, что вы даёте показания суду, а не адвокату обвиняемого, — сказал председатель Езерскому.

— Высокий суд, я лишь подтвердил, что этот снимок лучшего качества, чем в газете.

— Похож ли сфотографированный офицер на того, который командовал эсэсовцами на кладбище?

— Сходство налицо. Вот и шрам на щеке. На этом снимке он заметнее.

— Свидетель, кроме офицера в кадр попали, как вы успели заметить, ещё два гестаповца. Не могли бы вы вспомнить, не было ли их тогда на кладбище во время экзекуции? — задал вопрос адвокат.

— Этих двоих я там точно не видел. Тех бандитов, которые на моих глазах убивали людей, я до конца своих дней не забуду, — ответил Езерский.

— Может быть, вы знаете заключённого, стоящего перед офицером?

— Где-то я его уже видел, но вот где? Не могу вспомнить.

— А если постараться.

— Очень знакомое лицо.

— Не встречали ли вы его где-нибудь после войны?

— Да разве всех упомнишь? Уверен, что где-то его уже видел. Но где и когда? Не знаю.

— Вспомните, пожалуйста, вы видели его в деревне или в городе?

— Наверняка могу сказать, что он не из нашей деревни. Да и в Брадомске я почти всех горожан знаю если не по фамилии, то хотя бы в лицо.

В последующие четыре дня слушания дела перед судом прошло около двадцати свидетелей обвинения. Их показания не внесли в дело ничего нового, лишь подтвердили обвинения, сформулированные в обвинительном заключении. Все эти свидетели в период оккупации какое-то время находились в Брадомске и видели там Баумфогеля. Некоторые прошли через аресты и пытки в гестаповских застенках, многие знали, что такое концентрационные лагеря не понаслышке, а из собственного опыта. Некоторые потеряли близких — мужей, отцов и детей, ставших жертвами террора Баумфогеля. Свидетели подробно рассказывали судьям о пережитом.

Эти свидетельские показания позволили прокурору подвести солидный фундамент под обвинительное заключение. Хотя защите неоднократно удавалось подвергнуть сомнению весомость результатов, полученных от очных ставок свидетелей с обвиняемым, такой опытный юрист, как Рушиньский, прекрасно понимал, что его маленькие победы не оказали существенного воздействия на мнение судей и заседателей. Несмотря на все его старания, невозможно было опровергнуть один бесспорный факт: сфотографированный офицер гестапо — это тот самый человек, который сидел сейчас на скамье подсудимых. Адвокат понимал, что единственный путь, обеспечивающий защите более или менее реальный шанс на успех, — это борьба за смягчение неотвратимой для его клиента суровой меры наказания.

Сам Врублевский, или скорее Баумфогель внешне никак не реагировал на ход процесса. Он сидел с отстранённым видом, спокойный, казалось, ему нет никакого дела до показаний свидетелей. Изредка, правда, он вставал и бросал судьям одну и ту же фразу: «Я не Рихард Баумфогель и никогда не был в Брадомске».


Баумфогель под другим углом зрения

<p>Баумфогель под другим углом зрения</p>

Наконец длинный список свидетелей обвинения был исчерпан, и суд приступил к допросу Томаша Саменьского — директора государственного земледельческого хозяйства из-под Легницы. Это был первый из немногочисленных свидетелей защиты.

— Свидетель, что вы можете сообщить суду по этому делу?

— Человек, сидящий на скамье подсудимых, в котором я узнаю Рихарда Баумфогеля, спас мне жизнь, или, если выразиться Иначе, дал шансы её сохранить. Не исключено, что это был минутный каприз шефа брадомского гестапо, который он себе позволил, чтобы утереть нос коллегам в Петркове. Однако факт — вещь упрямая, и я заявляю, что именно Баумфогеля следует благодарить за то, что я нахожусь сегодня здесь, в этом зале.

Заявление Саменьского произвело эффект разорвавшейся бомбы. Публика загудела, и председатель был вынужден прибегнуть к помощи судейского колокольчика, чтобы успокоить страсти.

— Свидетель, поясните, пожалуйста, свои слова.

— Я был кадровым офицером польской армии, — начал рассказывать Саменьский. — Участвовал в сражении под Кутно. После этого сражения был произведён из поручиков в капитаны. Мы стремились пробиться к Варшаве, но потерпели поражение. Сдаваться в плен не хотелось. У какого-то крестьянина я выменял мундир на штатскую одежду. Пробрался в Варшаву и стал подыскивать какую-нибудь работу. Попробовал заняться торговлей, но особых талантов в этом деле не проявил. В то же время активно искал возможность продолжать борьбу с оккупантами.

— Свидетель, вы жили в Варшаве с семьёй?

— В то время я был ещё холостяк. Остановился у родителей. Где-то в декабре или в январе — точно не помню — немцы объявили, что все находящиеся на военной службе офицеры, а также офицеры запаса должны явиться в указанный день на Гданьский вокзал в Варшаве, откуда они будут отправлены в лагеря для военнопленных офицеров. К тем, кто уклонится от выполнения этого предписания, будет применена смертная казнь. Поскольку в руки немцев попали не только домовые книги с фамилиями жильцов, но и военные архивы, они имели в своём распоряжении полный список членов офицерского корпуса. Поэтому надо было уходить в подполье. Обстоятельства сложились для меня счастливо, у меня на руках оказались документы Яна Майорека — взводного из моей роты, который погиб одним из первых после нападения гитлеровской Германии на Польшу. Он пал смертью храбрых в шестом часу утра первого сентября 1939 года. Тогда мы ещё могли устроить ему похороны с воинскими почестями. Я захватил воинскую книжку убитого и его паспорт, чтобы переслать потом семье, проживавшей под Слонимом, но события развивались так стремительно, что сделать это не удалось. С помощью документов Майорека я перевоплотился в него, когда решил исчезнуть из Варшавы. Думаю, сам взводный похвалил бы меня за находчивость.

— Несомненно, — вставил один из заседателей.

— Таким образом, уже будучи Яном Майореком, — продолжал свидетель, — я очутился в Петркове, где начал работать на стекольном заводе «Гортензия». Там вскоре начали создаваться различные конспиративные группы. Я стал членом одной из них. Во время оккупации самой распространённой формой борьбы, к которой прибегали патриоты почти на всех промышленных предприятиях, был саботаж: мы снижали темпы производства, ухудшали качество изделий, задерживали поставки выпускаемой продукции, предназначавшейся для вермахта. В «Гортензии» я проработал два с половиной года. Однажды меня предупредили, что в поле зрения гитлеровцев попала и моя особа, а это уже попахивало арестом. Необходимо было исчезнуть из города, пока не поздно. Перед уходом из Петркова я получил явку партизанского отряда, который формировался в лесах под Каменьском. В нём я нашёл своё место в боевом строю, по-прежнему под именем Яна Майорека.

— Свидетель, а почему вы не сообщили командованию отряда своё настоящее имя и воинское звание? — спросил прокурор.

— В партизанском движении были вообще приняты не имена, а клички. Я, например, выбрал кличку Лигенза. А своё воинское звание не сообщил потому, что это могло быть расценено как желание стать командиром отряда, которым в тот период руководил бывший старший сержант. Я не испытывал ни малейшего желания выступать в роли его конкурента.

— Правильное решение, — буркнул себе под нос председатель.

— Наш отряд был малочислен, всего двадцать человек, да и тех можно было назвать, фигурально выражаясь, приходящими партизанами: парни из окрестных деревень нередко возвращались после задания в свои дома, а потом снова собирались в отряде для проведения той или иной боевой акции. С оружием дело обстояло неважно. Весь наш арсенал с оставлял и/ несколько старых польских пятизарядных винтовок, два немецких шмайссера, самое разное холодное оружие и гранаты из расчёта по четыре штуки на брата. Патроны были на исходе. Мы решили улучшить ситуацию с оружием за счёт разоружения немецких солдат и налётов на небольшие посты жандармерии. Несколько таких дерзких акций действительно удалось, хотя захваченные трофеи не оправдали ожиданий. Но немцы после этого начали настоящую охоту за отрядом. Должен также подчеркнуть, что мы поддерживали постоянную связь с Петрковом, где размещалось руководство подпольного военного округа.

— Вы имеете в виду округ Армии Крайовой? — спросил председатель.

— Да. В Петркове нас снабжали одеждой и другими необходимыми партизанам вещами. Там мы имели несколько надёжных поставщиков, которые доставляли заказанные товары на партизанские «маяки». Трудно переоценить роль, какую играли в лесной лагерной жизни такие, например, вещи, как фонарики и батарейки. Наш снабженец привозил фонарики с какой-то ченстоховской фабрики, а батарейки — из самой Варшавы. На всю жизнь, наверно, врезалось в память название батареек — «Карбо».

— Да, но разве это так важно? — вставил замечание прокурор Щиперский.

— Итак, в августе 1942 года наш маленький отряд был неожиданно атакован немецкой жандармерией. Фашисты незаметно подошли к нашему лагерю и на рассвете открыли огонь. В этом несомненно была и наша вина. Роковую роль сыграла, по-видимому, потеря бдительности, то, что мы преступно уверовали в спасительную силу лесной чащобы. Нельзя также сбрасывать со счетов и неопытность нашего командира. В завязавшейся перестрелке несколько партизан, в том числе и старший сержант, были убиты. Недолго раздумывая, я принял на себя командование отрядом и попытался организовать отпор врагу. Однако силы оказались слишком неравны, надо было думать об отходе. Кое-как нам удалось вырваться из окружения, хотя и с потерями. Отряд двигался, теряя бойцов, в направлении Брадомска. Ребята надеялись оторваться от преследователей, чтобы выйти затем на партизанскую явку, находящуюся в городе. В случае удачи мы могли там передохнуть и собраться с силами. Всё шло по плану, но при подходе к Брадомску отряд напоролся на патруль жандармерии. Вновь завязалась перестрелка. Я был ранен и потерял сознание. Потом мне удалось узнать, что моим товарищам всё-таки удалось отбиться и уйти в безопасное место.

— Что же, они вас бросили? — спросил один из заседателей,

— В тех условиях взять меня с собой они не могли. Надо было меня добить, но они, видимо, решили, что я мёртв. Очнувшись, я понял, что нахожусь в камере гестапо в Брадомске. За мной ухаживали как за важной птицей. Причины такой заботливости я хорошо понимал. Самоубийство, наверное, было бы самым лучшим выходом из того положения, в каком я оказался, но мои опекуны не отходили от меня ни на секунду, Возле кровати постоянно сидел охранник, а лечащий немецкий врач имел задание поскорее поставить меня на ноги. К несчастью, рана быстро заживала, и с каждым днём я чувствовал себя всё лучше и лучше. Наконец на двенадцатый день врач решил, что я достаточно здоров для того, чтобы мною могли заняться сотрудники гестапо, Мне помогли одеться, после чего два охранника подхватили меня под руки и поволокли в кабинет Баумфогеля. Тогда-то и произошла наша первая встреча. Он сидел за своим огромным письменным столом в сорочке с короткими рукавами, Когда меня втащили в кабинет и я, превозмогая боль, прислонился к стене, Баумфогель обрушил на меня поток грязной площадной брани.

— По-польски?

— Да, другого языка в беседах со мной он не признавал. Ему не требовался переводчик, потому что он говорил на польском языке ничуть не хуже нас с вами. «Ну что, Лигенза? — обратился он ко мне. — Ты, наверно, несмел и мечтать попасть сюда. Уж я побеспокоюсь, чтобы тебе оказали здесь достойный приём». Я молча проглотил эту фразу. Что мне ещё оставалось делать? Он знал почти всё о нашем партизанском отряде, знал даже мой псевдоним. «Молчишь? Ну, мы тебе язык развяжем. Ты у нас даже арии начнёшь петь. И расскажешь обо всём, что тебе известно. Вшивые грязнули, в партизаны им, видите ли, захотелось. Ты скоро почувствуешь, что значит быть партизаном. Мы не дадим тебе быстро умереть». Меня вдруг охватило дикое желание броситься на этого эсэсовца и придушить его голыми руками. Если бы только были силы! Но я был настолько слаб, что каждую секунду боялся рухнуть на пол. Помню, что с достоинством ответил ему: «Я офицер польской армии в чине капитана. Вы можете меня убить, но оскорблять меня я никому не позволю». Мои слова произвели магическое действие. Баумфогель мгновенно взял себя в руки. «Я не знал, что вы офицер и тем более капитан. В каком полку вы служили и где сражались?» Женевская конвенция не запрещает солдату, попавшему в плен, называть противнику свою часть и место сражения, в котором он оказался в плену. Поэтому я назвал свой полк и сообщил, что мы были разбиты в сражении под Кутно. «Понимаю, — сказал Баумфогель. — Вы пошли в партизанский отряд, чтобы вас не отправили в лагерь». — «Не забывайте, что я давал воинскую присягу. Мы проиграли под Кутно и в других сражениях, но война ещё не закончена», — ответил я.

Гауптштурмфюрер СС спросил меня о некоторых подробностях военных операций, проведённых армиями «Познань» и «Поможе», а также об атакующем манёвре, выполненном войсками под командованием генерала Кутшебы. Эти военные «секреты» были общеизвестны и не представляли никакой военной тайны. Я отвечал на вопросы, ничего не скрывая и не утаивая. Мои ответы, по-видимому, убедили его, что он действительно имеет дело с кадровым офицером, потому что у него вдруг прорезались и любезность, и внимательность. Причём он настолько в этом преуспел, что даже пригласил меня присесть на стул, стоящий перед письменным столом.

«Мне хорошо понятны ваши чувства, пан капитан, — сказал Баумфогель. — Если бы я мог, то приказал бы отправить вас как военнопленного в лагерь для офицеров, но я, увы, не всемогущ. Моя власть не безгранична. Двое наших солдат из патруля были тяжело ранены, а среди тех, кто попытался перехватить вас в Петркове, есть несколько убитых. Гестапо в Петркове ежедневно бомбардирует меня телефонными звонками с просьбой передать вас в их руки. Единственное, что я могу для вас сделать, — это отправить в концентрационный лагерь. Не в Освенцим, а в Дахау. Там, кажется, немного получше. То есть я даю вам шанс выжить в этой войне. Вы поедете в лагерь как человек, попавшийся на противозаконных торговых махинациях. А с нашими, из Петркова, я как-нибудь договорюсь».

— Всё это было как сказка про доброго волка, — продолжал Саменьский. — До сегодняшнего дня теряюсь в догадках, чем я заслужил такое сочувственное отношение к своей особе. Я был готов к смерти и не строил в отношении себя никаких иллюзий. Партизан, захваченный с оружием в руках, мог только молиться о том, чтобы ему был ниспослан быстрый и безболезненный переход в мир иной. В какой-то момент нашей чуть ли не дружеской беседы гауптштурмфюрер СС нажал кнопку звонка. На пороге появился охранник, и шеф гестапо приказал: «Заберите заключённого и отведите в его камеру. Проследите, чтобы он не жаловался на плохую пищу. Передайте врачу, чтобы ежедневно менял ему повязки».

— Свидетель, были ли у вас ещё встречи с Баумфогелем? — спросил прокурор.

— Это была не единственная встреча. Утром — по-моему, на четвёртый день — дверь моей камеры распахнулась и в неё вошёл человек, которого я вижу сегодня на скамье подсудимых…

— Это был не я! — возмущённо закричал обвиняемый. — Я не Баумфогель!

— Войдя в камеру, — продолжал свидетель, — Баумфогель спросил: «Как вы себя чувствуете, капитан? Сегодня вас отправят, как я и говорил, в Дахау. Так не забудьте, что вы спекулировали продовольственными товарами, Так и скажете в Rolitische Abteilung[13] в Дахау. И ещё одно, — добавил он. — Партизанам я бы посоветовал сидеть в лесу и не высовываться». Я вытянул счастливый билет — выжил в концлагере, — сказал в заключение капитан Саменьский. — С помощью действовавшей там подпольной организации мне даже удалось сообщить кому следует, при каких обстоятельствах был разбит наш отряд и где надо искать агента гестапо в Петркове.

— Свидетель, — взял слово прокурор, — в начале своих показаний вы заявили, что узнаете в обвиняемом Рихарда Баумфогеля.

— Совершенно верно.

— Почему вы так считаете?

— Хотя годы, конечно, в карман не спрячешь, но лицо обвиняемого мало изменилось: те же светло-голубые глаза, высокий лоб…

— Помог ли вам его опознать шрам на щеке? — спросил адвокат.

— Должен вас разочаровать. Каких-либо особых примет я тогда у него не заметил. Ведь я говорил-то с ним всего два раза, причём в обстановке, когда нервы были напряжены до предела. В те минуты мне было не до его физиономий, так как для меня решался вопрос о жизни или смерти.

— И тем не менее вы всё равно его узнали, — вставил Рушиньский.

— Я вообще неплохой физиономист. В противном случае разве я осмелился бы утверждать, что между тем Баумфогелем и человеком, сидящим на скамье подсудимых, имеется огромное сходство?

— Сходство и тождество — это разные понятия, — заметил адвокат.

— Я думаю, что высокий суд сумеет установить истину, — отрезал свидетель.

Меценас Рушиньский сел на место, явно разочарованный показаниями капитана. Хотя свидетелю защиты Саменьскому удалось обрисовать Баумфогеля в выигрышном свете, придав ему нормальные человеческие черты, адвокат не ожидал от него такой категоричности в Идентификаций обвиняемого.

— Позовите, пожалуйста, свидетельницу защиты Кристину Пехачек, — обратился председатель к судебному курьеру.

В зал заседаний вошла высокая дородная дама предпенсионного возраста. Сообщила, что она родом из Ченстохова, где работает главным бухгалтером в одной из промысловых артелей. Рассказала, как во время оккупации, стремясь избежать отправки на принудительные работы в Германию, сумела устроиться на брадомскую почту.

— Свидетельница, приходилось ли вам встречаться с сидящим на скамье подсудимых Рихардом Баумфогелем? — спросил председатель.

Всего один раз, но мне никогда не забыть этой встречи с ним.

— Расскажите, пожалуйста, подробнее.

— Я снимала тогда комнату у пана Клеменса Высоцкого, известного брадомского нотариуса. Он с женой, двумя дочерьми и сыном жил в пятикомнатной квартире на Петрковской улице. Моя комнатка располагалась рядом с входной дверью. С Высоцким и его детьми — с его старшей дочерью мы были одногодки — у нас установились дружеские отношения. Но не настолько доверительные, чтобы молодые Высоцкие могли, например, посвятить меня в тайну своего участия в подпольном движении сопротивления. Однажды ночью, а точнее, поздним вечером, когда я уже лежала в кровати у себя в комнате, в квартиру Высоцких вломилось гестапо. Я отлично слышала голоса незваных гостей, доносившиеся из прихожей. Разговор вёлся на польском языке. Кто-то из прибывших сообщил нотариусу, что его сын Анджей убит в Ченстохове. Группа молодых поляков пыталась организовать там покушение на шефа местного ведомства труда. У немцев это учреждение называлось Arbeitsamt. Покушение удалось лишь частично, гитлеровец был только ранен. Двое молодых ребят, принимавших участие в этой акции, уже уходили от преследователей, когда дорогу им преградил патруль жандармерии. Укрывшись в. арке ближайшего дома, они отстреливались, потом попытались прорваться, но были убиты. Одним из этих ребят был Анджей Высоцкий.

«Вы можете гордиться таким сыном, — услышала я голос за дверью. — Он погиб как настоящий солдат, отстреливаясь до последнего патрона».

— Вы хотите сказать, что эти слова произнёс Баумфогель? — спросил судья.

— Тогда я ещё этого не знала. Я поняла, что немцы делают обыск во всей квартире, а потом услышала, как пан Высоцкий сказал им, что комнату у входа занимает работающая на почте квартирантка, то есть я. Обыск производили, по-видимому, довольно поверхностно, потому что не прошло и часа, как немцы собрались уезжать. Всё это время я оставалась в постели, словно парализованная от страха. По обрывкам отдельных фраз догадалась, что в квартире ничего не обнаружено и арестовывать никого не собираются.

— Просто не верится.

— Тогда действительно никого не арестовали. Я начала понемногу приходить в себя, как вдруг дверь в мою комнату отворилась и вошёл мужчина довольно высокого роста, одетый в штатский костюм. Он вежливо со мной поздоровался, затем подошёл к платяному шкафу, открыл дверцу и начал рассматривать висевшие там платья и сложенное на полках бельё. Проверил, не спрятано ли что-нибудь под стопкой белья — в традиционном женском тайнике. Ничего не обнаружив, он закрыл шкаф и подошёл к моей кровати. И тут я с ужасом вспомнила, что в выдвижном ящичке ночного столика прямо сверху лежит последний номер подпольной газеты «Речь посполита». Выпросила почитать у подруги, с которой работала на почте, и должна была на другой же день вернуть. Я едва не потеряла сознание от страха. Ведь у меня было столько времени, что я могла сто раз её уничтожить! Так преступно забыть, что сунула газету в ящик, чуть ли не на самое видное место!.. Гестаповец, словно прочитав мои мысли и догадавшись о смятении, охватившем мою душу, приблизился к ночному столику и выдвинул ящик. Несколько секунд, показавшихся мне вечностью, он смотрел на злополучную газету, затем перевёл взгляд на меня и нехотя процедил: «Безмозглая курва, в следующий раз держи здесь не газеты, и презервативы». С этими словами ом задвинул ящик и покинул комнату. Через минуту в квартире остались только я и семья Высоцких, оплакивающая смерть любимого сына и брата. А ведь в те годы только за один найденный номер такого подпольного издания людей отправляли в концлагерь или ставили к стенке.

— Вам удалось тогда рассмотреть этого человека?

— Очень хорошо. Он же стоял возле моей кровати, в полуметре от меня. От пана Высоцкого я позже узнала, что ко мне заходил сам шеф гестапо Рихард Баумфогель.

— Заметили ли вы родимое пятно на его щеке? — полюбопытствовал один из заседателей.

— Я заметила продольную красную отметину на правой щеке, чуть повыше челюсти.

— Вам устраивали очную ставку с обвиняемым? — обратился к свидетельнице председатель судейской коллегии.

— Нет, второй раз встретиться с ним мне не довелось.

— Взгляните, пожалуйста, на скамью подсудимых. Узнаете ли вы в обвиняемом Баумфогеля?

— Простите, но, по-моему, это не он. Впрочем, меня всегда подводила зрительная память. Полагаться на неё, когда прошло столько лет, — в голосе свидетельницы явственно зазвучала неискренность.

В тот памятный вечер Баумфогель оставил её на свободе, спас ей жизнь. Так почему же она должна топить его своими показаниями? Председатель, прекрасно понимая, какие чувства борются в ней, иначе сформулировал вопрос:

— Меня конкретно интересует ваше мнение о красном шраме» или родимом пятне, на его лице. Вы не могли не заметить этот отличительный знак.

— Продольная отметина, о которой я говорила, была меньшего размера и не такая красная, — защищалась пани Пехачек. Ни за какие деньги не хотела бы она своими показаниями усугубить положение обвиняемого.

Следующим свидетелем защиты был Дамазий Недзельский, крестьянин из деревни Вельгомлыны. Это был представительный, седой как лунь старик с осанкой древнеримского сенатора, правильными чертами лица, орлиным носом, кустистыми бровями и пышными усами. Он рассказал, что много лет вёл хозяйство, специализировавшееся на производстве молока, и только недавно ушёл на пенсию; сейчас хозяйство передал младшему сыну, который уволился с цементного завода под Ченстоховом и вернулся в родную деревню.

— Свидетель, вы знали Рихарда Баумфогеля? — спросил председатель.

— Знать не пришлось, но видеть довелось.

— Вы видели его в Вельгомлынах или в Брадомске?

— В городе. В тюрьме. Меня туда упрятали за срыв обязательных поставок сельскохозяйственной продукции.

— Как же вы так проштрафились?

— В 1942 году в наших местах был большой неурожай. Сначала хлеб побило градом, а позднее, осенью, пролились такие дожди, что картофель и свёкла сгнили на корню, можно было их и не выкапывать. А немцы пристали с ножом к горлу — давай обязательные поставки. А чего им прикажете везти, если и в овине, и на дворе пусто — хоть шаром покати. Обращались к брадомским властям, к немецкому старосте. Просили, чтобы нас от этой обязаловки освободили или, на худой конец, скостили нормы. Но всё как об стенку горок. Напрасный труд. Немец твёрдо долдонил своё — давай, а не дашь — загремишь в тюрьму, оттуда — в концлагерь. А мы, напрягшись, могли поставить всего греть от того, что полагалось.

— Да, такое вряд ли они могли вам простить,

— До Нового года было тихо, Мы уж подумали, что над нами смилостивились, от нас отступятся, но не тут-то было. Вскоре в деревню налетела свора жандармов со списками должников. Немцы пошли по домам и стали вытаскивать из них людей, как рыбу из сетей. Не забыли отметиться и у меня. Потом всех отвезли в Брадомск и рассовали по камерам в гестапо, где уже сидели такие же «преступники» из других деревень.

— Там вас били, пытали?

— Немцы считали, что бить крестьян поодиночке — это слишком большая для них честь. Поэтому нас выгоняли скопом на улицу и там, на свежем воздухе, хлестали проволокой — делали так называемую «гимнастику», Обделённых этой милостью не было — проволока так и гуляла по головам и спинам. Одновременно нам объясняли, что всех отправят в концлагеря и будут держать там до тех пор, пока деревни не выполнят план поставок. А если и эта мера не поможет, то в каждой деревне повесят по пять человек. В подвале гестапо сидело столько людей, что на ночь негде было голову приткнуть. «Гимнастика» продолжалась целую неделю. Чтобы мы не потеряли к ней интерес, нас подкармливали: каждому ежедневно выдавали полкило хлеба и воду впридачу. Мы думали, что протянем ноги в этом подвале, а если и выйдем на волю, то лишь затем, чтобы как-нибудь добрести до виселицы. На другие варианты рассчитывать не приходилось. Но однажды утром в подвал спустился сам Баумфогель. Он встал у двери камеры, потянул ноздрями воздух, сморщился и начал орать: «Развели здесь грязь! Какой смрад». Он, конечно, был прав, потому что парашу нам разрешали выносить только два раза в день, утром и вечером. «Немедленно вымести за ворота это польское быдло! — продолжал он вопить истошным голосом. — Вшивачи проклятые! Мне здесь ещё только тифа не хватало!» В камеру кинулись гестаповцы и выбросили нас, согласно приказу, на улицу. При этом они остервенело и с видимым удовольствием стегали нас железными прутьями и проволокой. Франку Лободе, например, так рассекли голову, что хирургу потом пришлось изрядно попотеть, прежде чем он зашил рану. И всё же каждый из нас ни на что не сетовал, даже на это зверское обращение. Ведь мы сохранили жизнь и возвратились в свои дома.

— Свидетель, откуда вы знаете, что вашим освободителем, если можно так выразиться, был Рихард Баумфогель? Ведь вы же сами заявили, что никогда его до этого не видели. Может быть, потом ваши пути пересекались?

— Потом увидеть его тоже не пришлось, но люди говорили, что это был именно он и что через несколько дней его отправили на фронт.

— Свидетель, узнаёте ли вы Баумфогеля в человеке, сидящем на скамье подсудимых?

— Нет, не узнаю. Когда он В тот раз ввалился к нам в камеру и начал орать, никто к нему не приглядывался. Каждый со страхом думал, что пробил его последний час.

— Вы должны вспомнить: в военной форме он был или в штатском?

— Это у меня совершенно выпало из памяти. Отчётливо помню лишь, как он кричал, науськивал солдат и требовал, чтобы они вышвырнули нас на улицу.

Последним свидетелем зашиты был полковник в отставке Бронислав Теодорович. В каждом движении этого худощавого мужчины угадывался, несмотря на его штатский костюм, бывший профессиональный военный,

Сообщив о себе основные биографические данные, полковник перешёл к рассказу о том, как он познакомился со Станиславом Врублевским.

— На второй день после вступления нашей части в Люблин мне доложили, что какой-то человек добивается встречи со мной. Я увидел перед собой молодого парня, одетого в лохмотья, — попросту оборванца. Он объяснил, что входит в немногочисленную группу партизан из формирования Армии Крайовой, которые уцелели после сражения в Яновских лесах. Скрывался где только можно, дожидаясь освобождения Люблинского воеводства Советской Армией и Первой Армией Войска Польского, и вот теперь просит зачислить его в нашу часть. У него не было при себе никаких документов. Единственным свидетельством правдивости его слов был «стен» — отличный автомат английского производства. Именно такое оружие сбрасывали на парашютах бойцам аковских групп. Хотя мои действия шли вразрез с инструкцией, я почему-то поверил на слово этому парню, его искреннему желанию отомстить фашистским захватчикам за смерть родителей. И до сегодняшнего дня не жалею, что удовлетворил тогда его просьбу, потому что Врублевский оправдал мои ожидания.

— Вы говорите о человеке, который сидит на скамье подсудимых? — задал обязательный вопрос председатель.

— Так точно, о нём. Я узнал его по характерному выражению лица и родимому пятну на правой щеке. Я мог бы также рассказать, где у него на теле находятся шрамы, оставшиеся от ранений, потому что ранения он получил, когда служил в моей роте. После короткой остановки в Люблине нам пришлось участвовать в сентябрьском сражении за освобождение предместья Варшавы — Праги. В первых же боевых операциях я имел возможность убедиться в том, что Врублевский — это отважный и дисциплинированный солдат, закалённый в боях и не боящийся ни свиста пуль, ни разрывов гранат, ни бомбовых налётов вражеской авиации. Наша рота совместно с другими подразделениями заняла позиции в районе Сасской Кенпы, а затем по приказу командования влилась в состав десанта, высаженного на левый берег Вислы в помощь сражавшейся Варшаве. Восстание жителей оккупированной столицы уже шло на убыль. Полоска земли, захваченная нами на Черняковском плацдарме, была открыта со всех сторон и слишком узка, чтобы её можно было долго удерживать. Впрочем, я повторяю общеизвестные факты. После нескольких дней боёв десант вынужден был отступить, неся огромные потери в людях. Врублевский вместе с двумя бойцами прикрывал последние понтоны, отплывавшие с левого берега Вислы. Возле затонувшего речного судна одного из них сразила вражеская пуля, Только тогда, оставшись вдвоём, они бросились в Вислу, чтобы вплавь добраться до Сасской Кенпы. На берег Сташек выполз из воды, таща за собой раненого товарища. И тут он получил своё первое, правда, не очень серьёзное ранение. С чистой совестью я подал рапорт о производстве Врублевского в капралы и награждении медалью «Крест Храбрых». Без заградительного огня этой троицы наши подразделения понесли бы ещё больший урон. Если мне не изменяет память, Сташек вообще не лёг в госпиталь и был в составе моей роты, когда нас перебрасывали на Поморье. Перед этим мы послали его на курсы подготовки сержантского состава.

— Так точно, пан полковник. Они размещались в Рембертове, — уточнил обвиняемый.

— В тяжелейших боях за прорыв Поморского вала капрал, а точнее, взводный Врублевский совершил новый подвиг. Он добровольно вызвался, в паре с ещё одним солдатом, взорвать немецкий дот, огонь которого сковывал дальнейшее продвижение нашей роты. Без захвата или уничтожения этой преграды нельзя было и думать о выполнении поставленной перед нами боевой задачи. Запасшись взрывчаткой, оба смельчака незаметно для фашистов подползли к доту и заминировали его.

— По-моему, так действовал герой романа Сенкевича «Потоп» пан Кмичиц, — сказал, улыбаясь, один из заседателей.

— Справедливое замечание, — поддакнул полковник. — А чтобы вы могли убедиться в ещё большем совпадении ситуаций — описанной Сенкевичем и той, которая сложилась при нашем наступлении, я добавлю следующее: обоих бойцов нашли потом на весьма приличном расстоянии от взорванного дота. Оба были ранены и почти оглохли, так как взрыв оказался такой мощности, что от бетонированных стен немецкой опорной точки не осталось и следа. Прорвав Поморский вал, мы ударили по Колобжегу. В этих боях Врублевский не участвовал: лежал в госпитале. Его фамилию отметили в дневной сводке на награждение медалью «Крест Храбрых». Лежать в госпитале обладателю двух таких наград не хотелось, и он попросту сбежал от врачей, успев присоединиться к нашей роте ещё до того, как мы овладели Камнем Поморским.

— То есть накануне взятия Щецина?

— Совершенно верно, Камень Поморский был ключевым населённым пунктом в боях за Щецин, которые вела Советская Армия. Пока Камень оставался в руках поляков, гитлеровцы не могли нанести удар с левого берега Одры и с острова Волин, а им это было необходимо, чтобы окружить наступающие на Щецин советские войска, стремившиеся закрепиться за Одрой на высоте Слубиц. Мы тогда не догадывались об этих планах немцев, и в Камне Поморском размещался очень небольшой гарнизон. В него входила и моя рота, часть которой занимала позиции на территории большого пивоваренного завода. Наступление немцев ожидалось намного севернее, в районе Дзивнова, где река Дзивна сравнительно неширока и где наземные операции гитлеровских войск могли быть поддержаны огнём их военных кораблей. Поэтому там были сосредоточены значительно большие силы, чем в Камне Поморском, расположенном на высоком обрывистом берегу широкого залива.

— Но немцы рассудили иначе, — вставил председатель.

— На войне так часто бывало. Противник решил застать нас врасплох, ударив там, где его меньше всего ждали. Мы, конечно, не предполагали, что пивзавод и расположенные на набережной дома заминированы. Однажды ночью немцы взорвали эти объекты и одновременно начали переправлять войска на правый берег Дзивны. Эффект внезапности был достигнут. Значительная часть солдат моей роты погибла под обломками обрушившихся корпусов пивоваренного завода. Немцы рассчитывали, что, пока мы опомнимся и начнём подтягивать резервные части, пока попросим прислать подкрепления, они сумеют захватить город, чтобы потом успешно развивать наступление. Взводный Врублевский был среди бойцов, погребённых под обрушившимися стенами. Будучи ранен, он всё-таки выбрался из-под руин и начал организовывать оборону объекта. Благодаря его хладнокровию горстка оставшихся в живых солдат, имея всего два пулемёта, отбила многочисленные атаки наседавших гитлеровцев, превратив таким образом разрушенный завод в непреодолимый для противника оборонительный рубеж. Подплывавшие к берегу немецкие десантные лодки сразу же оказывались под плотным пулемётным огнём, а те фашисты, которым всё же удалось выкарабкаться на берег, так и остались на нём лежать, встреченные гранатами и автоматными очередями. Наступление противника, поддержанное ураганным огнём артиллерии, захлебнулось. Немецкие орудия вели с противоположного берега залива прицельный огонь по разрушенному пивзаводу и другим городским зданиям. Именно тогда сгорели старые здания на рыночной площади и серьёзно пострадала — от прямого попадания снаряда — городская ратуша.

Полковник на мгновенье умолк. По выражению его лица нетрудно было догадаться, что он заново переживает боевой эпизод, воскрешённый памятью.

— Помощь пришла в самый критический момент. Противник уже успел подавить один наш пулемёт. Ребят, которые ещё держали в руках оружие, можно было пересчитать по пальцам. Все они без исключения были ранены, но, несмотря ни на что, оставались в строю. Они сражались, не думая о перевязках, да у них и не было на это времени. После пятичасового изнурительного боя немцы были отброшены на исходные позиции. Они понесли большие потери в живой силе и технике. Вынашиваемые гитлеровцами планы потерпели крах.

— Велики ли были ваши потери? — спросил Рушиньский.

— Мы понесли серьёзный урон, особенно в начальной фазе боя, когда под развалинами завода осталось лежать большинство его защитников. В ходе сражения мы убедились, в том, что взводный Врублевский, принявший на себя командование остатками роты, не только умелый командир, но и меткий пулемётчик. До сих пор не могу понять, как он остался жив, когда артиллерийский снаряд попал прямо в его пулемёт. После боя санитары подобрали взводного в бессознательном состоянии; позже врач обнаружил у него несколько осколочных и три огнестрельные раны. К ним следует добавить травматические повреждения, полученные после того, как заминированный пивзавод взлетел на воздух. Мы уже закончили войну, водрузив польский флаг на монументе Нике в Берлине, а врачи в госпиталях продолжали бороться за жизнь Врублевского. Серебряный крест ордена «Виртути Милитари» заслуженно увенчал его боевой путь, пройденный от Варшавы до Камня Поморского. Я никогда не поверю — и никто не сможет меня переубедить — что человек, которого я знаю с самой лучшей стороны и которого считаю настоящим польским героем, мог совершить все те злодеяния, которые ему приписывают в обвинительном заключении! — закончил речь полковник Теодорович. — Всё это похоже на кошмарный сон. Правда должна восторжествовать!

— В зале находится, — объявил адвокат, — супруга обвиняемого, пани Кристина Врублевская. Прошу заслушать её показания в качестве свидетельницы.

— Ни в коем случае! — крикнул обвиняемый.

— Я протестую, — вмешался прокурор. — Обвинение вызывало пани Врублевскую на допрос, но в соответствии с уголовно-процессуальным кодексом она воспользовалась правом отказаться от дачи показаний.

— Если пани Врублевская не хочет давать показания, она сама в состоянии сказать об этом, — парировал адвокат.

— Хотите ли вы давать показания? — громко спросил председатель, отыскав глазами высокую миловидную брюнетку.

— Да, хочу, — ответила она.

Председатель немного посовещался с коллегой и заседателями.

— Суд принял решение заслушать показания свидетельницы Кристины Врублевской. Подойдите, пожалуйста, ближе. Настаивают ли обвинение и защита на присяге?

— Не настаиваем, — одновременно ответили прокурор и защитник.

— Свидетельница, что вам известно по рассматриваемому нами делу? — прозвучал традиционный вопрос.

— Высокий суд, произошла, по-видимому, какая-то страшная ошибка. Я знаю Станислава почти двадцать лет, причём восемнадцать мы с ним женаты. Не скажу, что у него нет недостатков. С ним иногда нелегко находить общий язык. Нередко он бывает чересчур суров и несправедлив по отношению к детям. Есть у него, конечно, и свои слабости. Но я никогда не поверю в то, что мой муж — убийца из гестапо.

— Пан прокурор, имеются ли у вас вопросы к свидетельнице?

— Вопросов нет, — ответил Щиперский, хорошо понимая, что жена не станет наговаривать на мужа.

— А у вас, пан меценас?

— Часто ли муж рассказывал вам о том, что ему пришлось пережить во время войны? — обратился адвокат к Врублевской.

— Он всем надоел своими воспоминаниями до такой степени, что слушать его военные рассказы стало просто невмоготу. Я не раз советовала ему умерить пыл, чтобы не казаться смешным в глазах коллег и знакомых. Говорила, что его слова окружающие воспринимают как бахвальство, но с ним трудно было спорить. Одна из любимых его тем — партизанская жизнь. А про город Камень Поморский мне, наверно, известно значительно больше — хотя я никогда там не была, — чем об улице, на которой мы живём в Варшаве, а ведь я — урождённая варшавянка.

Обвиняемый с недовольным видом прислушивался к показаниям жены.

— Знает ли ваш муж немецкий язык?

— Что вы, конечно, нет! Как-то в отпуске я отдыхала на Мазурских озёрах и познакомилась там с одной парой из Берлина. Время от времени они мне писали, но я не настолько сильна в немецком, чтобы без посторонней помощи могла прочесть их письма или ответить на них. Поэтому я всегда была вынуждена обращаться за помощью к коллегам по работе, хорошо владевшим этим языком. Неужели муж стал бы со мной хитрить и не помог мне!

— Вы никогда не были в Кракове?

— Как же, была. Ездила туда на экскурсию, которую организовали на нашей фабрике. Кстати, взяла с собой и мужа.

— А ему приходилось до этой поездки бывать в Кракове?

— Не думаю. Он совершенно не ориентировался в этом городе. Помню, когда мы отошли от автобуса, он даже не сумел найти обратную дорогу. Хорошо хоть, что запомнил название улицы, где мы остановились. Прохожие объяснили, как до неё добраться.

А Рихард Баумфогель, в отличие от моего подзащитного, часто бывал в Кракове у своего начальства, — заметил адвокат. — Уж он-то наверняка должен был знать расположение улиц в этом городе.

— Всегда можно притвориться, что ты никогда не был в том или ином городе и не владеешь каким-то иностранным языком, — заметил прокурор.

— Притворяться перед собственной женой? Но зачем? Разве кого-нибудь удивило бы, что Врублевский, учась в Гданьском политехническом институте, предпочёл там изучать немецкий, а не английский язык? Однако он, как мы знаем, сделал выбор в пользу последнего. Знать город Краков — это не преступление. Обвиняемый, если уж на то пошло, мог неоднократно посещать его в послевоенное время.

— Извините за нескромный вопрос: вы спите с мужем в общей спальне? — спросил адвокат.

— Да.

— Тогда вы, разумеется, должны знать, бредит ли он во сне.

— В последнее время он уже перестал бормотать по ночам, но в первые годы нашего супружества его постоянно мучили кошмары: то он во сне бросался в атаку, то отдавал какие-то приказы. Когда я его будила, он был весь в поту, его колотила нервная дрожь.

— Не кричал ли он во сне по-немецки?

— Никогда. Клянусь жизнью наших детей. Никогда, слышите — никогда!

— Может быть, он бредил на каком-нибудь другом иностранном языке?

— Порой мне казалось, что я различаю отдельные русские слова.

— По-видимому, не русские, а белорусские, — уточнил обвиняемый.

— Обвиняемый, владеете ли вы русским языком? — спросил председатель.

— Очень слабо. Учил его в старших классах средней школы, то есть сразу После демобилизации.

— А откуда вы знаете белорусский?

— Этот язык мне очень близок, потому что деревни в Несвижском районе были или чисто белорусские, или со смешанным польско-белорусским населением, как в моей родной Бжезнице. Белорусский я знаю с раннего детства.

— Обвиняемый, кто вы по национальности — белорус или поляк? — спросил один из заседателей?

— Все члены нашей семьи всегда считали себя поляками.

— Свидетельница, что вы можете добавить к уже сказанному?

— Я любила его и продолжаю любить! Никогда не поверю в его вину, даже если он будет осуждён!

— Вопросов больше нет, — заявил Рушиньский, почувствовав рискованность ситуации: Врублевская, поддавшись эмоциям и желая выгородить мужа, могла восстановить против себя судей, снизив тем самым весомость показаний.

Последними давали показания присутствовавшие в зале эксперты, которые во время предварительного следствия участвовали в медицинских обследованиях обвиняемого. Они показали, что Станислав Врублевский, или Рихард Баумфогель, — мужчина нормального телосложения, без физических отклонений и психических расстройств, с нормальной для его возраста памятью, хорошим слухом и несколько ослабленным зрением. Способности выше средних. Эксперты указали, что, по их мнению, обвиняемый дееспособен и Может отвечать за свои действия.

Затем как прокурор, так и защитник представили суду различные документы, прося приобщить их к делу в качестве доказательств. Рушиньский, например, представил характеристики на Врублевского с места работы и из нескольких общественных организаций, в деятельности которых он принимал активное участие. Ещё адвокат попросил приобщить к делу справку о прохождении его подзащитным воинской службы в годы второй мировой войны, а также фотокопии наградных документов на две медали — «Крест Храбрых» и серебряный крест ордена «Виртути Милитари». Суд удовлетворил просьбы обвинителя и защитника.

Поскольку список свидетелей был исчерпан, председатель судейской коллегии объявил перерыв на два дня. Именно; столько времени попросили прокурор и защитник для подготовки своих заключительных речей.


«Я сожалею о случившемся…»

<p>«Я сожалею о случившемся…»</p>

Во вводной части своей обвинительной речи прокурор Щиперский напомнил, что политика немецких оккупантов в Польше была подчинена задаче физического уничтожения польского народа. Этим объясняется кровавый террор, развязанный гитлеровцами на польских землях, который сопровождался нещадным грабежом народного достояния. Экономика страны была полностью подчинена поенным целям фашистской Германии. Для осуществления захватнических планов гитлеровцам требовался мощный и беспощадный аппарат управления оккупированными территориями. Функции та кот аппарата приняло на себя прежде всего гестапо. Соответствующие законы Гитлера и созданного им «правительства» — генерального губернаторства помогли сосредоточить в руках гестапо поистине неограниченную власть, наделили эту организацию правом распоряжаться жизнью и смертью миллионов поляков.

— Нельзя, конечно, делить гестаповцев на «добрых» и «злых», сказал прокурор, — но даже в той ситуации, которая существовала в Польше, среди них попадались не просто жестокие фанатики, а настоящие изуверы-садисты, которых и людьми-то назвать язык не поворачивается, которые в истреблении польского народа, и прежде всего его интеллигенции, составлявшей цвет нации, проявляли особую изобретательность и изощрённость.

Одним из таких извергов, — подчеркнул Щиперский, — был Рихард Баумфогель. Постоянно опасаясь, что неарийское происхождение помешает ему сделать карьеру, он с первых дней появления в Брадомске употребил свою энергию на практическую реализацию политики геноцида. В этом, как, впрочем, и во всём остальном, Баумфогель старался подражать своему покровителю Рихарду Гейдриху, «прославившемуся» бесчеловечным отношением к представителям еврейской нации. Некоторые исследователи склонны объяснять его патологическую ненависть к евреям, в частности, тем, что этот фашистский главарь сам был наполовину евреем. А у его последователя — палача из Брадомска, в жилах которого текла и польская кровь, не было более заветного желания, чем истребить всех поляков, от мала до велика. Лишённый возможности добиться этого в масштабе страны, он постарался реализовать свою цель хотя бы в пределах одного района. В этом суть ответа на вопрос, почему репрессии в Брадомске были более кровавыми, чем, например, в соседних Петркове или Ченстохове, хотя и там немецкий террор нарастал с каждым годом войны.

Баумфогель сам ни в кого не стрелял, пальцем — если понимать буквально — никого не тронул. Ни один из свидетелей не мог обвинить его в этом. Но он был вдвойне опасен тем, что не убивал в ярости, а методично разрабатывал планы уничтожения людей и следил за тем, чтобы исполнители его воли обязательно воплощали эти планы в жизнь. В своей звериной ненависти ко всему польскому Баумфогель невероятно последователен: он, например, никому не доверял выбор места казни, стараясь не лишать себя такого удовольствия.

Очень показательной для этого человека, — продолжал прокурор, — является беседа со свидетельницей Марией Якубяк. Судьба арестованных на мебельной фабрике была несомненно предрешена. И несмотря на это, Баумфогель, понимая, что он не может физически уничтожить жену одного из арестованных, решает подвергнуть её пытке иного свойства — пробудить в душе надежду на спасение мужа. И вот идёт игра на душевных струнах убитого горем человека, доставляющая ему необычайное наслаждение. Вы помните, как он принимает Якубяк в своём кабинете, как угощает её кофе, интересуется здоровьем её детей. А когда эта женщина благодаря любезному приёму начинает утверждаться в мысли, что визит в гестапо не напрасен и что ей удастся в конце концов спасти мужа, эсэсовец грубо и бесцеремонно заставляет её взглянуть в лицо жестокой действительности. Он со злорадством объявляет, что арестованные, в том числе и её муж, будут завтра расстреляны.

После подробного описания преступлений Баумфогеля прокурор заострил внимание на операции по уничтожению еврейского населения Брадомска.

— Сравнительно небольшие трудовые лагера, — напомнил обвинитель, — были созданы во многих польских городах. Немецким промышленникам, старавшимся обеспечить свой предприятия бесплатной рабочей силой, было позволено отобрать по несколько сотен человек среди евреев, отправляемых на уничтожение в лагеря смерти. Такая практика существовала, например, в Ченстохове, где довольно многочисленный, насчитывающий несколько тысяч человек лагерь просуществовал до прихода освободителей. Советские воины принесли свободу узникам подобных лагерей также в Радоме и в ряде других городов. Баумфогель довольно быстро понял, что Гитлеру не выиграть войну. Следовательно, ещё остававшиеся в городе евреи могут дождаться дня победы над фашистской Германией. Эта мысль ему была особенно нестерпима, и он на свой страх и риск принял решение ликвидировать всех рабочих еврейской национальности, занятых на брадомских мебельных фабриках. Метод, который он избрал для осуществления этой операции, был опробован ранее во время экзекуций сотен граждан польской национальности. За это гнусное преступление Баумфогель несёт личную ответственность. Другие немцы, которых никак нельзя заподозрить в симпатиях к евреям, собирались за определённую мзду сохранить им жизнь. Однако шеф гестапо своим личным участием в экзекуции перечеркнул эти планы. По-видимому, он не без оснований опасался, что расстрел трёхсот человек будет нелёгким испытанием даже для его отборной команды головорезов. Нельзя было допустить, чтобы кто-то из гестаповцев проявил «слабость» и позволил хотя бы одному несчастному избежать казни. Баумфогель тщательно готовил эту чудовищную акцию. Он даже доставил вагон известняка и не забыл проконтролировать, чтобы мобилизованные на работу возчики-крестьяне не валяли дурака, а добросовестно трудились, посыпая известняком трупы расстрелянных. Мелочей в этом деле для него не существовало. Насколько же страшнее такой палач в белых перчатках обыкновенного гитлеровского убийцы!

Затем прокурор Коснулся показаний свидетелей защиты. Он не подвергал сомнению их правдивость, но подчеркнул, что «благородные порывы» Баумфогеля были продиктованы не состраданием к несметным жертвам, а гипертрофированным самомнением, желанием продемонстрировать свою власть и импонировать окружающим.

— Партизану, захваченному в плен с оружием в руках, да к тому же ещё кадровому военному, уклонявшемуся от отправки в лагерь для военнопленных офицеров, нечего, разумеется, и надеяться на то, что удастся сохранить жизнь. И он не строит на этот счёт никаких иллюзий. Шеф гестапо в Брадомске прекрасно знает, что обязан передать такого заключённого в Петрков. Но ему хочется щегольнуть своей властью, продемонстрировать независимость от вышестоящего начальства не только перед петрковским гестапо, но и перед раненым польским офицером. Баумфогелю надо обязательно покрасоваться перед окружающими, показать им, что он облечён особыми полномочиями распоряжаться жизнью и смертью людей. И вот он отпускает капитану долю милосердия, не забыв при этом добавить: «Воспользуйтесь этим шансом, чтобы сохранить жизнь». Здесь, таким образом, мы сталкиваемся с поступком, который шеф гестапо не имел права совершать. Прикажи Баумфогель расстрелять Яна Майорека — это явилось бы в глазах гитлеровцев законным актом фашистского государства, чётким выполнением одного из параграфов соответствующей инструкции. Но при этом никто не обратил бы внимания на подпись, спящую под приказом о расстреле. Вот это обстоятельство и не устраивало тщеславного шефа гестапо. Дежурмая казнь ещё одного пойманного партизана в зачёт героических подвигов не шла, и он позволяет себе принять обличье гуманного и великодушного человека. Побудительный мотив такого поведения следует искать не в человеческом сострадании, а в мании величия, которой был одержим этот выродок,

Что касается свидетельских показаний пани Пехачек, в которых она утверждает, что Баумфогель спас ей жизнь, то здесь мы имеем дело с исключительно счастливым для неё стечением обстоятельств, — продолжал Щиперский. — Шеф гестапо, садистские наклонности которого были общеизвестны, не мог отказать себе в удовольствии лично сообщить семье Высоцких о смерти их сына и при этом сполна насладиться страданиями убитых горем людей. Невелика доблесть заполучить в свои сети такую мелкую рыбёшку, какой была в его глазах молодая квартирантка нотариуса. Он, словно опытная эсэсовская ищейка, сразу догадался, что её ничто не связывает с подпольщиками. В противном случае она не хранила бы запрещённые издания в ящике ночного столика, да ещё на самом видном месте. Баумфогелю, как вы сами понимаете, не нужны разговоры о проявленном им «героизме» при задержании сопливой девчонки. Поэтому он не трогает её. В истории с Якубяк смешно говорить об истинно человеческом отношении к этой девушке и её судьбе. Отказавшись от ареста незадачливой «подпольщицы», Баумфогель как человек неглупый попросту побеспокоился о «сохранении лица» и авторитета всесильного шефа гестапо.

Ну и, наконец, давайте разберёмся трезво и непредвзято в истории о так называемом освобождении группы заключённых из подвалов гестапо, — предложил прокурор. — Об этом «подвиге» обвиняемого в Брадомске сложены легенды. Но и здесь вы не найдёте подтверждения гипотезы о возвращении заблудшей души на путь истинный. С Рихардом Баумфогелем такой метаморфозы не произошло. Осознав, что дни его в Брадомске сочтены, он направляет острие своей ненависти уже не на поляков, которых, кстати, по-прежнему люто ненавидит, а на тех, кто смещает его с поста и посылает на восточный фронт, то есть на верную смерть. Поэтому он решает сыграть со своими недругами в Берлине последнюю шутку. Впрочем, Баумфогель не первый в истории, кто отомстил подобным образом за отстранение от власти. Точно так же поступил, например, правитель Венгрии Хидегвари, когда после подавления в 1848 году венгерского восстания император Австро-Венгерской империи сместил его с поста наместника. Хидегвари буквально за несколько часов до истечения срока полномочий наместника помиловал своей властью всех участников восстания, осуждённых на смертную казнь и ожидавших в казематах исполнения приговора. У нас нет точных сведений, сколько заключённых выпустил тогда Баумфогель из застенков гестапо. Наверное, тридцать — сорок человек. Однако эта цифра представляется ничтожной по сравнению с числом узников, отправленных им из этих же камер в свой последний путь— к месту расстрела в лесу на берегу Варты.

Следовало бы также разобраться в героических деяниях Баумфогеля в Войске Польском, — подчеркнул Щиперский. — Ни в коем случае не хочу их отрицать, но необходимо тщательно проанализировать причины поведения обвиняемого в той или иной конкретной ситуации. Общая обстановка складывалась не в его пользу. Рихард Гейдрих был мёртв. Баумфогель потерял своего опекуна и покровителя. Нацистская банда, заправлявшая всеми делами в Германии и почти во всей Европе, никогда не была спаянным коллективом или объединением единомышленников, связанных между собой взаимным уважением и дружескими узами. Внутри этой правящей клики развернулась борьба за власть и влияние не на жизнь, а на смерть. Она не прекращалась до последних часов агонии третьего рейха. Имея в лице Гейдриха могущественного друга, Баумфогель автоматически приобрёл себе немало врагов. Они, когда Гейдриха не стало, моментально вспомнили о кичившемся своей властью и независимостью выскочке из Брадомска, с которым теперь можно было уже не церемониться. Шефа гестапо отзывают и командируют на восточный фронт, где бросают на самые опасные участки боевых действий. Баумфогель понимает, что попал в замкнутый круг, из которого живым не выбраться. Понимает он и то, что приготовленная для него пуля будет не обязательно советского производства. И тогда этот человек делает вывод: надо срочно уносить ноги из армии. Он готовит дезертирство так же старательно, не забывая о мелочах, как готовил когда-то расстрелы в Брадомске. Но куда может убежать дезертир-гестаповец? Перейти линию фронта ему нельзя, даже если бы сложилась подходящая обстановка, потому что там ему предъявили бы счёт за его кровавые художества со всей строгостью закона. Его фамилия уже давно внесена в списки разыскиваемых гитлеровских военных преступников. Найти надёжное убежище на территории всё ещё гитлеровской Германии также вряд ли удастся, как это не удалось, например, участникам сорвавшегося покушения на Гитлера: «добропорядочные» немцы всех их продали ищейкам гестапо за денежное вознаграждение. Так где же всё-таки можно найти укромное местечко для бедного дезертира? На этот вопрос Баумфогель нашёл безошибочный ответ и потому оказался в партизанском отряде поручика Рысь.

Мы проверяли, — заметил прокурор, — не кроется ли за его решением стать партизаном ещё большая подлость, то есть не заслан ли он в партизанское движение как агент гестапо. Мы не выдвигаем, однако, такого обвинения, но лишь потому, что не располагаем необходимыми доказательствами. И вот удивительных совпадений зафиксировано столько, что хоть пруд пруди. Где бы ни оказывался этот партизан, там сразу же появлялись, словно из-под земли, фашисты, не оставлявшие нашим бойцам в силу их малочисленности никаких шансов на достойное сопротивление. Путь партизана Врублевского — это путь поражений партизанских формирований под Парчевом и в яновских лесах.

Услышав эту фразу, обвиняемый хотел вскочить и что-то крикнуть, но адвокат Рушиньский вовремя вмешался, и тот немного успокоился.

— После освобождения Люблинского воеводства Баумфогелю, тогда уже Станиславу Врублевскому, по-прежнему грозило разоблачение. Каждый бывший житель Брадомска представлял для него потенциальную угрозу, поскольку мог его опознать. Необходимо было срочно отыскать очередное, более удобное и безопасное укрытие. И таковое нашлось, как только он напялил на себя мундир солдата Войска Польского. Он добровольно вступил в воинскую часть, начинавшую свой боевой путь на территории Советского Союза. Выбор был не случаен, так как в ней сражались солдаты, не знакомые с «оккупационным раем»; царившим на землях генерального губернаторства. Никто им не рассказывал о кровавом палаче Брадомска, никому из них не приходилось раньше видеть его.

Можно проследить странную закономерность: чем быстрее приближался крах третьего рейха, тем быстрее рос список «подвигов» Баумфогеля в Войске Польском. Этот человек рассудил, что ему придётся пускать корни на польских землях очень надолго, возможно даже, на всю оставшуюся жизнь. Поскольку ходить в отстающих он не привык, то и в новой жизни надо было заработать солидную репутацию, которая позволила бы занять в Польше хорошее положение. А для этого требовались боевые награды, нужно было проявить «героизм», избавлявший в дальнейшем от всяких ненужных расспросов, подозрений и обвинений. Где вы сыщете такого человека, который набрался бы наглости в чём-то подозревать доблестного ветерана войны, заслуженного кавалера двух медалей «Крест Храбрых» и самой почитаемой воинской награды — ордена «Виртути Милитари»?

После войны Баумфогель также не мог вернуться в Германию, даже в Западную Германию, или нынешнюю ФРГ, где сейчас живёт немало бывших эсэсовцев. Они объединены в различные союзы, отмечают свои праздники, проводят съезды. Легко представить, какую жизнь устроили бы эти гитлеровские «сиротки» бывшему дезертиру. Для них нет ничего проще, чем организовать, например, «случайную» автомобильную катастрофу или проломить кому-то голову «случайно» упавшим с балкона цветочным горшком. И тогда этот матёрый волк рассудил, что ему безопаснее, конечно, жить в Польше. И если бы не «невезение», то есть если бы Юзеф Бараньский случайно не обнаружил всеми забытую старую фотографию в архивах Главной комиссии по расследованию гитлеровских злодеяний в Польше, то Баумфогелю по-прежнему прекрасно жилось бы в нашей стране.

Затем прокурор коснулся тактики, избранной обвиняемым как во время предварительного следствия, так и в ходе судебного процесса.

— Конечно, подсудимый может защищаться так, как он считает нужным. Признавать свою вину вовсе не обязательно. В то же время нежелание обвиняемого сознаться в том, что он — Рихард Баумфогель, попросту несерьёзно. Две экспертизы, проведённые двумя независимыми друг от друга научными учреждениями, бесспорно подтвердили, что человек, изображённый на снимке в мундире гауптштурмфюрера СС, и человек, выдающий себя за Станислава Врублевского, — одна и та же личность. Как во время следствия, так и в ходе судебного разбирательства была допрошена большая группа свидетелей, имевших несчастье лично встретиться с Баумфогелем в период оккупации. Все они, за редким исключением, узнали своего палача на очных ставках, хотя тот вроде бы ничем особенно не отличался от девяти других стоящих рядом с ним людей. Они узнали его не только по характерному красному Пятну на правой щеке, но и по общему выражению лица, выдвинутому вперёд подбородку, форме лба, светло-голубым глазам.

Прокурор высмеял защиту за придирки к свидетелям, употреблявшим слово «шрам» вместо «родимое пятно».

— Это вполне объяснимо, — сказал он. — Почти все свидетели сидели в гестаповской тюрьме, где познакомились с распространяемой Баумфогелем легендой о шраме, полученном им якобы в героическом сражении под Ченстоховом в 1939 году. Любимчик Гейдриха просто обязан был иметь хотя бы одно боевое ранение. Ведь он красовался с Железным крестом на груди, якобы пришпиленным ему на мундир самим Гитлером. Рядом с этой наградой лучше смотрелся бы, конечно, шрам, а не родимое пятно. И Баумфогель с лёгкостью сочиняет «сказочку» и в конце концов сам начинает верить в собственную много раз повторенную ложь. Даже в беседе с полькой Марией Якубяк он не мог удержаться от соблазна повторить байку о «боевом шраме».

Польский народ добивается не отмщения, а справедливого наказания палача, — сказал в заключение прокурор. — Обвинение имеет честь просить высокий суд вынести Баумфогелю суровый, но справедливый приговор.


После выступления прокурора судейская коллегия удалилась на получасовой перерыв, не забыв объявить, что после него слово будет предоставлено защите. В кулуарах публика и журналисты оживлённо комментировали речь Щиперского. Преобладало мнение, что перед защитой стоит необычайно трудная, если не сказать безнадёжная, задача. С учётом доказательств, показаний свидетелей, а также доводов обвинения приговор представляется делом решённым. Завсегдатаи судебных процессов были, однако, удивлены тем, что Щиперский не конкретизировал меру наказания и не потребовал смертной казни. Такая неопределённость была несвойственна этому известному правоведу. Неужели и у него возникли какие-то сомнения? Хотя прокурор логично объяснил мотивы появления обвиняемого в рядах Войска Польского, уж не счёл ли он его службу в армии смягчающим вину обстоятельством, которое не позволило обвинению просить высшей меры? Все эти вопросы требовали разъяснения. Вот почему выступление меценаса Рушиньского ожидалось с огромным интересом.

Однако начало речи знаменитого адвоката вызвало у его поклонников сильное разочарование. Меценас вновь повторил всё то, что уже не раз говорил во время допроса свидетелей. Заявил, в частности, что современная наука не в состоянии убедительно доказать, что в мире невозможно найти двух людей с одинаковым строением черепа и одинаковыми родимыми пятнами на правой щеке. То, что, такие двойники пока ещё не были найдены, вовсе не доказывает, что их поиск не может увенчаться успехом. Настоящий судебный процесс, на котором был выявлен редчайший факт тождества двух совершенно разных людей, — яркое тому подтверждение. Именно поэтому, по мнению адвоката, нельзя выносить приговор., основанный на результатах проведённых экспертиз.

Напротив, существуют веские доказательства того, что Рихард Баумфогель погиб в июле 1943 года в сражении на Курской дуге. Об этот говорится в официальном подтверждении американских оккупационных властей, датированном 1947 годом, и в документе, составленном в 1961 году властями Германской Демократической Республики. В немецких газетах был опубликован некролог. И наконец, в Берлине находится могила Баумфогеля. Шеф гестапо был всесилен в Брадомске, когда пользовался поддержкой Рихарда Гейдриха, но после смерти могущественного покровителя должен был распрощаться с мечтой о блестящей карьере. Его послали на восточный фронт, а фактически вынесли ему смертный приговор. Неужели человек, лишённый власти, протекций и перспектив продвижения по службе, низведённый до уровня заурядного офицера одной из дивизий войск СС, мог располагать такими возможностями, чтобы благополучно дезертировать, оставив в служебных документах не только точную дату смерти, но и упоминание о транспортировке тела убитого в Германию для захоронения на берлинском кладбище?

Затем адвокат подверг резкой критике очные ставки, организованные милицией. Их ценность для выяснения истины он приравнял к нулю, поскольку свидетели, узнававшие в обвиняемом Рихарда Баумфогеля, сверяли свою память с опубликованной в газете фотографией. Им особенно запомнилось, что бывший шеф гестапо имел характерный шрам на правой щеке. Этим объясняется безошибочность узнавания обвиняемого. Ведь стоило проявить чуть больше наблюдательности, как сразу же становилось ясно, где лицевой дефект настоящий, а где — нарисованный.

— Принимая во внимание вышеизложенное, — сказал Рушиньский, — я заявляю, что обвинение не справилось с задачей и не сумело подтвердить обвинительное заключение соответствующими доказательствами. Поскольку отсутствие таковых надлежит трактовать в пользу обвиняемого, вношу предложение дело в отношении него прекратить.

После этого адвокат выдержал паузу, а затем продолжил:

— Как известно, я выступаю на процессе в качестве защитника не по выбору обвиняемого, а в соответствии с назначением судей, оказавших мне такую высокую честь. Обязанность быть предусмотрительным заставляет меня коснуться также ситуации, которая может возникнуть в случае, если высокий суд откажет принять во внимание мои аргументированные доводы и придёт к выводу, что обвиняемый и Рихард Баумфогель — одна и та же личность. Я хочу, если высокий суд не возражает, сказать несколько слов об этом офицере гестапо.

Откуда взялся этот образцовый фашист? Сын матери-польки и отца-немца, он воспитывался в гитлеровской школе и с юного возраста подвергался оболваниванию гитлеровской пропагандистской машиной. Его внешность отвечала всем требованиям бредовых расистских теорий. Поэтому неудивительно, что его учителя окружили подающего надежды ученика вниманием и заботой. Сам Гейдрих, вторая после Гиммлера фигура в аппарате гитлеровского террора, заинтересовался многообещающим молодым человеком. Перед ним открывается блистательная карьера. В качестве трамплина двадцатичетырехлетнему гитлеровцу подбирают пост шефа гестапо в Брадомске. Именно здесь молодой эсэсовец должен проявить свой талант в преследовании и уничтожении поляков и евреев. Гейдрих не ошибся в своём протеже. Этот молодой человек с патологической ненавистью к «инородцам» успешно истребляет представителей польской интеллигенции и решает «еврейский вопрос» в полном соответствии с нацистской доктриной. Причём делает это не только из убеждений, но и для карьеры.

Ветераны судебных заседаний не без удовлетворения слушали речь Рушиньского, сосредоточенно внимая каждому его слову. Известный адвокат говорил страстно, вкладывая в каждую фразу убеждённость и темперамент. Чувствовалось, что он сам верит в то, о чём говорит.

— И вот прошло почти два года. Неглупый шеф гестапо — с тем, что он умён, согласился даже пан прокурор — начинает вдруг подмечать, что эти ненавистные ему поляки вовсе не соответствуют тому стереотипу людей, про который ему твердили в школе и в специальных учебных заведениях для высшего командного состава СС. В Баумфогеле пробуждается интерес к народу своей матери. Задолго до этого, возможно даже подсознательно, у него появляется потребность изъясняться на польском языке. Он постепенно приучается читать польские книги, изучает классическую польскую литературу, знакомится с произведениями Сенкевича, Пруса, Жеромского и других авторов — всех нет смысла перечислять. О том, что он читал на языке своей матери, говорили даже свидетели обвинения. Однако безжалостный маховик гестаповской машины по-прежнему раскручивается на полные обороты. В работе этой машины активно задействован и шеф гестапо в Брадомске. Внезапных превращений не бывает. Изменения, происходящие в его сознании, носят эволюционный характер, и потребуется ещё немало времени, прежде чем новое мышление возьмёт в нём верх над старыми догмами.

Здесь давали показания три свидетеля, — напомнил защитник, — которые только Баумфогелю обязаны тем, что живут и здравствуют. Пан прокурор охарактеризовал поведение с ними шефа гестапо как желание продемонстрировать свою власть и понравиться тем, кого он облагодетельствовал. А надо, между прочим, помнить, что каждое отклонение от инструкции, любое послабление кому бы то ни было грозило Баумфогелю не только потерей занимаемого положения, но и военным судом. Разве можно считать демонстрацией власти отправку пленного партизана в концлагерь Дахау с фальшивыми документами проворовавшегося торговца продовольствием? Со стороны Баумфогеля это был чрезвычайно рискованный шаг. Тем более для него опасный, что его влиятельный покровитель, Гейдрих, был к тому времени уже мёртв. Прокурор так же ошибочно оценил поведение Баумфогеля в доме нотариуса Высоцкого. Он явился туда вовсе не за тем, чтобы, сообщив о смерти сына, удовлетворить садистские наклонности и насладиться видом обезумевших от горя родителей. Ему просто хотелось подбодрить и успокоить стариков Высоцких, внушить им чувство гордости за их Анджея, павшего смертью героя. Ведь вы же помните, как пани Пехачек повторила слова, услышанные тогда из уст Баумфогеля: «Ваш сын погиб как солдат, с оружием в руках». Эта уважительная оценка, воздающая должное молодому бойцу-патриоту, не что иное, как искреннее желание утешить его близких, смягчить их боль и утрату. Из дома убитого юноши никого не увозят в гестапо. Угроза ареста минует даже его сестёр. Обыск в квартире был проведён, как отметила свидетельница, очень поверхностно. Пан прокурор отлично знает, что такие налёты гестапо в семьи подпольщиков заканчивались, как правило, совершенно по-другому. А что вы скажете об инциденте с пани Пехачек? Уж не её ли Баумфогель, следуя логике обвинения, собирался поразить? Получается, что ему хотелось покрасоваться перед этой дрожащей от страха молоденькой девушкой? Я призываю вас взглянуть на его поступок как на проявление обыкновенного человеческого милосердия. Надо быть слепым, чтобы не видеть, как добро в этом человеке начинает постепенно преодолевать зло. И решение освободить группу заключённых крестьян продиктовано не желанием досадить тем, кто сместил его с должности. Это всего-навсего ещё одно свидетельство пробуждения человеческих чувств в его душе. Баумфогель прекрасно понимал, сколько зла причинил жителям Брадомска, и, уходя, он хотел сохранить хоть какую-то добрую память о себе. Оставь он заключённых в подвалах гестапо — безусловно, они были бы обречены на смерть. Но он приказывает их освободить, подвергая себя огромному риску и делая, по существу, первый серьёзный шаг по пути к самоочищению от фашистской скверны.

В корне ошибочно оценил пан прокурор мотивы добровольного вступления Баумфогеля в Войско Польское, — констатировал меценас Рушиньский. — Неправильно квалифицировал он и его дезертирство из дивизии войск СС исключительно как желание спасти собственную шкуру. Гауптштурмфюрер СС совсем не обязательно должен был расстаться с жизнью на восточном фронте. К сожалению, не все эсэсовцы, там побывавшие, погибли. Часть этих кровопийц до сих пор преспокойно разгуливает на Западе. В той непростой обстановке, которая тогда сложилась, во много раз опаснее было стать дезертиром, чем оставаться офицером СС. И всё же Баумфогель идёт на риск, чтобы окончательно порвать с преступным прошлым. Зов крови матери оказался сильнее нацистских догм. В этом надо искать истоки его участия в партизанском движении и последующего вступления добровольцем в ряды Войска Польского. Эти действия пан прокурор назвал камуфляжем, видимо не принимая во внимание тот факт, что если бы Баумфогель хотел надёжнее укрыться от посторонних глаз, то сделал бы это, отсиживаясь в тылу, а не сражаясь на фронте. Какой же это, простите, камуфляж, если, нагрузившись несколькими десятками килограммов взрывчатки, он под немецкими пулями ползёт к вражескому доту, чтобы сровнять его с землёй и расчистить путь наступающим войскам? Одно неосторожное движение, одна случайная пуля — и так называемый камуфляж превратился бы в глубокую воронку в земле, в которой вы, пан прокурор, не нашли бы даже пуговицы от того, кто так хитро играет в кошки-мышки с гитлеровцами! А вспомните героическую оборону взорванного пивоваренного завода в Камне Поморском! Это, если верить прокурору, самое удобное место для того, чтобы спрятаться от фашистов.

Аргументы адвоката били в цель прямой наводкой. Они произвели заметное впечатление не только на публику, но и на судей. На прокурора в этот момент лучше было не смотреть. Кое-где послышалось хихиканье.

— Военные подвиги обвиняемого, — сказал в заключение Рушиньский, — можно охарактеризовать совершенно однозначно. Это чистейшей пробы героизм человека, который сознательно избрал новый путь в жизни и на этом пути собственной кровью искупил свою вину. Вся дальнейшая жизнь Станислава Врублевского говорит о том, что с этого пути он уже ни разу не свернул. Хотя я убедился на собственном опыте, что значит быть жертвой гитлеровского террора, проведя около четырёх лет в концентрационных лагерях, не могу не выразить признания и уважения этому человеку, сумевшему порвать с преступным прошлым. Рискуя собственной жизнью, он нашёл в себе силы встать по другую стороны баррикад, рядом с польским народом, полноправным членом которого он ощутил себя. Сумел ли он героизмом и собственной кровью искупить свою вину перед Польшей — решать не нам, а судьям.


Обвиняемый в своём заключительном слове снова повторил, что он не Рихард Баумфогель и некогда не выполнял обязанности шефа брадомского гестапо. Поэтому он отвергает обвинительное заключение и даже не согласен с аргументами защитника. Ему не надо было завоёвывать себе прощение, так как он не предавал свой народ и государство. Поэтому обвиняемый не просил оправдательного или не столь сурового приговора, а настойчиво потребовал от суда восстановить справедливость.

Суд совещался в течение часа. Всё это время публика оставалась на своих местах. Затем судейская коллегия вновь появилась в зале, и в воцарившейся тишине председатель начал зачитывать приговор, который присутствующие выслушали стоя. После пространной преамбулы прозвучала наконец долгожданная фраза: «… и судейская коллегия определила наказание в размере десяти лет лишения свободы». Далее следовали пункты о лишении осуждённого почётных и гражданских прав, а также о возмещении судебных издержек.

— Прошу садиться, — сказал председатель, обращаясь к залу, потом отложил приговор в сторону и перешёл к устному обоснованию решения суда.

Суд признал, что обвиняемый, называющий себя Станиславом Врублевским, является в действительности Рихардом Баумфогелем, занимавшим во время оккупации пост шефа гестапо в Брадомске. В этой должности он проявил исключительную жестокость в отношении польских граждан. О тождестве обвиняемого с Баумфогелем свидетельствуют результаты экспертиз, а также показания свидетелей, которые узнавали его как во время очных ставок, так и позднее, в зале суда. Суд признал доказанными все преступления, о которых рассказывали свидетели. Особое внимание было уделено участию обвиняемого в расстрелах лиц польской и еврейской национальности, а также в массовой депортации людей в концентрационные лагеря. В осуществлении этих акций обвиняемый проявил особое рвение.

В то же время суд согласился с мнением защиты о том, что в 1942–1943 годах в мировоззрении обвиняемого начали происходить существенные изменения. Постепенно стала сказываться его принадлежность к польскому народу по материнской линии, влияя на привитый ему фашистской системой бесчеловечный кодекс поведения. Суд разделяет мнение защиты, что обвиняемый осознал свою вину и стремился искупить её даже ценой собственной жизни. Суд квалифицирует его участие в партизанском движении и последующую службу в рядах Войска Польского не как тактический манёвр с целью найти безопасное убежище после дезертирства из немецкой армии, а как попытку покончить с преступным прошлым. Ни в коей мере не приуменьшая значения героических подвигов, совершённых обвиняемым на полях сражений, суд тем не менее считает, что ими нельзя до конца искупить совершённые преступления, как невозможно возвратить к жизни людей, замученных по приказу шефа гестапо в Брадомске. Руководствуясь вышеуказанными соображениями, суд счёл возможным приговорить обвиняемого к десяти годам лишения свободы.

Присутствующие слушали устный комментарий приговора с напряжённым вниманием, и только один обвиняемый, казалось, ничего не слышал и никого не видел. Из его глаз медленно катились слёзы. Нет, этот человек не плакал. Слёзы сами текли по щекам, не подвластные воле и сознанию, и на это нельзя было смотреть равнодушно.

Приговор, как, это часто бывает, никого не удовлетворил. Защита, обвинение, пресса и даже публика чувствовали себя обманутыми в своих ожиданиях. Одни полагали, что он слишком мягок, другие высказывали сомнение: стоило ли вообще, учитывая обстоятельства дела, назначать какое-либо наказание? Всех, однако, потрясло поведение обвиняемого в поворотшый момент его судьбы.

Судьи уже давно покинули зал заседаний, а прокурор всё сидел на своём месте, нервно перекладывая с места на место лежащие перед ним бумаги. Наконец он поднялся, сунул документы в портфель и зашагал в конец зала, где его поджидал Качановский.

— Боюсь, подполковник, что мы чего-то не учли во всей этой истории, — сказал Щиперский вполголоса. — А что если обвинение наломало дров и допустило страшную ошибку? Загляните завтра ко мне. Нам надо спокойно всё взвесить и поразмышлять.

Выходя из зала, Рушиньский как бы ненароком столкнулся лоб в лоб с Качановским.

— Довольны, пан подполковник? — язвительно заметил адвокат. — Засадили моего подопечного на десять лет и радуетесь. При его-то возрасте и состоянии здоровья о выходе на свободу нечего и мечтать. Если он и выйдет из тюрьмы, то только ногами вперёд. Поздравляю с блестящим успехом!

— Говоря откровенно, пан меценас, я сожалею о случившемся и не чувствую себя победителем. Победили, по-моему, вы. Ведь суд принял во внимание именно ваши аргументы. Всего десять лет тюрьмы! Более скромным приговором не может похвастать в Польше, насколько мне известно, ни один военный преступник.

— У меня также очень муторно на душе. Мне кажется, что я защищал его скверно, без внутренней убеждённости. Я допустил, что невинный человек получил десятилетний срок. Какая уж тут победа?

— А я до последнего момента был искренне убеждён, что обвиняемый виновен. Пока не увидел его реакцию на приговор. И тогда во мне что-то перевернулось. Я был потрясён и подумал: уж не допущена ли л вправду судебная ошибка?

— И что вы решили предпринять, пан подполковник?

— Мне кажется, мы могли бы вместе довести это дело до конца. Я не считаю, что сегодняшний приговор расставил всё по своим местам. Верю, что, объединив усилия, мы сумеем разгадать эту удивительную загадку. Могу ли я рассчитывать на ваше содействие, пан меценас?

— Вполне. Я давно ждал этих слов.

Приятели скрепили свой договор сердечным рукопожатием. Недавняя неприязнь, взаимные обиды и претензии отступили на второй план.

Милиция вывела из опустевшего наполовину зала обвиняемого. Он шёл, спотыкаясь, как слепой, ничего не видя перед собой, и его безучастный взгляд не остановился даже на рыдавшей в коридоре жене. По выражению лиц обоих конвоирующих его милиционеров нетрудно было догадаться, как много бы сейчас они дали, чтобы только не находиться в этом здании и не выступать — пусть даже и косвенно — в роли тюремщиков осуждённого.


Тайна старой фотографии

<p>Тайна старой фотографии</p>

— Ну, Янушек, наконец-то мы довели дело Баумфогеля до благополучного конца, — произнёс, широко улыбаясь, полковник Немирох, приветствуя Качановского на следующий день после окончания процесса. — Мне говорили, что меценас Рушиньский произнёс великолепную речь и добился того, что этот тип отделался всего лишь десятью годами.

— Десять лет лишения свободы, которые фактически обёрнутая пожизненным заключением!

— Просто замечательно!

— Я бы этого не сказал.

— Почему?

— Осуждён невинный человек. Теперь я в этом больше чем уверен.

— Ведь ты же сам вёл расследование: организовывал экспертизы, устраивал очные ставки…

— Всё, что я делал, не стоит и выеденного яйца.

— Извини, но я тебя не узнаю.

— Я сам себя не узнаю. Мне стыдно смотреть на себя в зеркало. Заморочил себе голову результатами экспертизы, заранее исходя из того, что этот Врублевский обязательно должен быть прохвостом Рихардом Баумфогелем. Под этим углом зрения выстраивал всё расследование — и в итоге упрятал невинного человека за решётку на десять лет.

— Ты сомневаешься в компетентности экспертов, приславших нам заключения?

— В том-то и трагедия, что не сомневаюсь. Наша ошибка! заключается в другом.

— В чём же?

— Вот это я и хочу выяснить.

— Что думает об этом пан прокурор?

— Мы ещё не говорили с ним на эту тему. Но у него тоже возникли сомнения.

— Какой петух тебя клюнул в одно место? Ты располагаешь новыми данными?

— Мне достаточно было видеть заплаканное лицо этого человека в момент вынесения приговора. У меня оно до сих пор перед глазами. Его слёзы; хотя он не плакал, — это, поверь, не поза, не игра. Охрана выводила его из зала под руки, как слепого, потому что он ничего не видел: натыкался на стены, на людей… Страшное зрелище. Передо мной прошли сотни подсудимых, я наблюдал за ними, когда им выносили приговоры, иногда даже смертные, но на их лицах всегда были написаны только отчаяние, страх и ненависть. А его лицо— мне сложно это выразить словами — отразило боль, неподдельное изумление несправедливо осуждённого человека, твёрдо верившего в правый суд.

— Твоё личное мнение ничего не доказывает.

— Знаю, но я постараюсь найти доказательства.

— Не забывай, что следствие закончено, и у нас нет веских причин его возобновлять.

— Мы на это и не рассчитываем. Но ты ведь не можешь мне запретить заниматься нашим частным расследованием в нерабочее время.

— Ты, похоже, спятил. Я-то уж обрадовался, что теперь тебе ничто не помешает основательно заняться делом «кровавого Мачея» и его банды.

— Не беспокойся, никуда оно от меня не денется, Ты, видимо, пропустил мимо ушей, что я собираюсь вести не своё частное расследование с целью доказать невиновность Станислава Врублевского, а — наше расследование.

— Что значит «наше»?

— Ко мне присоединяется меценас Рушиньский.

— Вы договорились действовать сообща?

— Чему ты удивляешься? Он замечательный адвокат и много раз, как тебе известно, оказывал нам поистине неоценимые услуги. Убеждён, что вдвоём мы разгрызём этот орешек и вытащим из тюрьмы невинного человека.

— Ты и Рушиньский — в роли компаньонов. Уж не ослышался ли я?

— Нельзя смириться с тем, чтобы Врублевский отбывал наказание за чужие грехи, в том числе и за мои. Только бы из-за судебной ошибки ему не пришла в голову мысль о самоубийстве.

— Частное расследование… А как к этому отнесутся заинтересованные власти? Прокуратура уж точно не погладит нас по головке за избыток рвения. Если у Рушиньского появились сомнения, пусть требует кассации приговора.

— Она ничего не даст — во всяком случае до тех пор, пока не будет развеяно обманчивое впечатление, что приговор основан на незыблемых, бесспорных фактах. Нам надо показать, чего эти факты стоят на самом деле. Не бойся, мы не собираемся выходить за рамки дозволенного. Я вообще мог бы тебе ни о чём не говорить. В конце концов это моё дело, чем мне заниматься в свободное время. Обещаю, что никого в аппарате не буду отрывать от работы и ни разу не воспользуюсь нашими служебными телефонами. Все расходы беру на себя. Если придётся куда-то поехать, возьму свободные дни в счёт отпуска. Рушиньский тоже не будет к тебе приставать с просьбами и требованиями.

— Вы оба, по-моему, сошли с ума — и ты, и твой адвокат.

— Мы не допустим, чтобы восторжествовала несправедливость.

— Делайте как знаете. И если вы меня убедите в своей правоте, я постараюсь облегчить вам задачу. Будет нужна помощь— постараюсь и это устроить, но при одном условии: ваше частное расследование не должно мешать твоей нормальной работе.

— Об этом мог бы и не говорить. Не беспокойся, работа не пострадает. Большое спасибо, пан полковник, — Качановский щёлкнул каблуками и вытянулся по стойке смирно. — Немедленно принимаюсь за дело «кровавого Мачея».

Вечером Качановский встретился с Рушиньским. Встреча на сей раз произошла не в уважаемом ими ресторане «Шанхай», а в небольшом тихом кафе, где за чашечкой чёрного кофе приятели могли спокойно обсудить план совместных действий. Качановский рассказал адвокату о беседе с полковником Немирохом.

— Немирох — замечательный человек, — заметил адвокат. — Я не сомневался, что он не будет чинить препятствий. Меня весь день не отпускают мысли об этом паскудном деле. Под любыми предлогами отсылаю клиентов, так как мозги работают только в одном направлении. Постепенно всё больше прихожу к выводу, что ключ к разгадке следует искать в самой фотографии.

— Я тоже об этом думал. И тем не менее мы обязаны смотреть правде в лицо: никаким фотомонтажом здесь не пахнет, это подлинная фотография. Сначала я в этом не был уверен, но наши специалисты развеяли все сомнения на этот счёт.

— Они, разумеется, правы. Впрочем, давайте прикинем, кому было бы выгодно бросить тень подозрения именно на Врублевского? Тому, кто отыскал фотографию? Но зачем Бараньскому «топить», мягко говоря, нашего героя, если он никогда его не видел и не был с ним знаком?

— И всё же на снимке изображён именно Врублевский, Подвергать сомнению достоверность экспертизы смешно и неразумно. Эксперты знают, что не имеют права на ошибку.

— Не собираюсь это оспаривать, — сказал Рушиньский. — Как только я увидел первый раз фотографию, то сразу понял, что это Врублевский. Убеждать себя в обратном не имело смысла.

— И вместе с тем его физиономия принадлежит, если можно так выразиться, и Рихарду Баумфогелю. Свидетели подтвердили это, в том числе и свидетели защиты.

— Не надо придавать слишком большое значение показаниям свидетелей. Гораздо важнее выяснить, как попал этот снимок в Главную комиссию по расследованию гитлеровских злодеяний в Польше, кто автор этой фотографии и когда она сделана.

— Это нам ничего не даст, пан меценас, мы по-прежнему будем топтаться на месте. Комиссия — пройденный этап. Всё, что там можно было узнать, я уже узнал, когда вёл следствие. По-моему, надо попытаться выяснить личности остальных людей, запечатлённых на фотографии, в частности узнать имена двух других гестаповцев, попавших в кадр.

— Наверное, вы правы, подполковник. Завтра же направлю в архив комиссии стажёра. Пусть просмотрит все хранящиеся там фотографии. Это способный и энергичный молодой человек, к тому же у него зоркий взгляд. Чем чёрт не шутит, вдруг он что-нибудь найдёт?

— Я имею доступ в различные фотоархивы. Значительными собраниями снимков располагают, например, кинохроника, военный архив, редакции газет и журналов. Придётся, видимо, немножко покопаться в их архивах. У меня в этих организациях есть друзья, к которым я могу обратиться за помощью.

— Ценное соображение, — согласился Рушиньский. — Мне известно, что в Кракове собрана очень богатая коллекция фотодокументов. Сохранились, в частности, снимки, которые публиковались в бывшем издании «Иллюстрованы курьер цодзенны», а также в выходивших в Кракове во время оккупации так называемых «немецких гадюшниках». Я уж не говорю о фотографиях, которые пополнили коллекцию после войны. У меня живёт в Кракове очень близкий друг, адвокат, сейчас он уже на пенсии. Я сегодня же отправлю ему наш снимок. Думаю, он с радостью нам поможет.

— Прекрасная идея, — поддержал Качановский. — Мне, наверно, также придётся запрячь в эту работу своих знакомых в разных городах Польши. Не зря я когда-то попросил сделать пятьдесят копий этой фотографии. Все они сейчас очень пригодятся.

— Без постоянного контакта друг с другом нам не обойтись, — сказал меценас. — Во всяком случае если мы не сможем общаться лично, то ничто нам не мешает поддерживать связь по телефону. Это очень важный момент. Благотворное влияние взаимного общения налицо. Не успели мы встретиться, как дело сдвинулось с мёртвой точки.

— Лишь бы в правильном направлении.

— Даже если упрёмся в тупик, выход всегда отыщется. — Мечо в любой обстановке оставался неисправимым оптимистом. — Да против нас двоих никому не устоять во всей Польше. Вдвоём мы горы свернём!

Прощаясь с юристом, подполковник вполголоса спросил:

— Пан меценас, поделитесь, пожалуйста, как вам это удаётся? Я говорю о сногсшибательной блондинке, с которой недавно вас видел.

— Не правда ли, хороша? — распушил хвост Рушиньский. — Не выпытывайте, пан подполковник, всё равно не скажу вам о ней ни слова. Пусти козла в огород… Бегу, бегу, меня уже ждут. Итак, до завтра. Позвоню около двенадцати,

Но никакие телефонные звонки и личные встречи успеха не приносили. Частное расследование застопорилось. Не дали ожидаемого эффекты ни про-смотры сотен и даже тысяч фотографий периода оккупации, ни усердное перелистывание старых подшивок журналов и газет. Никто из помощников Рушиньского и Качановского не преуспел в этом занятии: найти фотоматериалы о людях, хотя бы отдалённо напоминавших подручных Баумфогеля на снимке, не удалось.

И только через одиннадцать дней, услышав в телефонной трубке взволнованный голос адвоката, Качановский понял, что их усилия, возможно, были не напрасны.

— Мне необходимо с вами встретиться, — сказал Рушиньский тоном, не допускающим возражений. — И желательно скорее.

Поскольку подполковнику предстояло срочно допросить одного из членов банды «кровавого Мачея», приятели договорились встретиться через два часа в судебном буфете. Их появление за одним столиком произвело сенсацию среди адвокатов, судей и прокуроров, находившихся в буфете, так как большинство из них были хорошо осведомлены о взаимной неприязни этих людей. Не обращая ни на кого внимания, «враги» мирно беседовали друг с другом, словно давая понять, что история о чёрной кошке, пробежавшей когда-то между ними, — явная сплетня.

— Я же законченный идиот! — начал Рушиньский. — И вдобавок — слепой глупец. Держал этот снимок в руках, наверное, не меньше тысячи раз. В суде постоянно был перед глазами. И ничего не замечал!

С этими словами адвокат вынул из своего портфеля злополучную фотографию.

— Пан меценас, — улыбнулся подполковник, — я знаю этот снимок на память. Вам совсем не обязательно его показывать.

— Не спешите отказываться и взгляните ещё разочек. Вас ничего в нём не настораживает?

— Честно говоря, ничего.

— Как мы могли просмотреть, что заключённый одет в робу из полосатой материи, какую носили узники концентрационных лагерей.

— Ну и что?

— А то, что в гестапо и даже в обычных тюрьмах поляков одевали по-другому. Такие «наряды» они носили только в лагерях. Причём, когда кого-то из узников высылали — часто по требованию гестапо — за пределы лагеря, то его экипировка, если её можно так назвать, менялась: робу обязательно заменяли цивильной одеждой.

— Не понимаю, какая разница, во что они были одеты?

— Всё очень просто. Такую фотографию можно было сделать только в одном из лагерей.

— Допустим.

— Дело нешуточное. Баумфогель, если взглянуть на его послужной список, — никогда не был сотрудником лагерной администрации ни в одном из концлагерей.

— Он мог туда отправиться, чтобы кого-нибудь допросить.

— Если даже допустить, что так и было, то допрос вёл бы не он, а ка-кой-нибудь гестаповец из местного Politische Abteilung[14]. Эти господа очень ревниво относились ко всему, что входило в их компетенцию. Баумфогеля они обязательно посадили бы на допросе где-нибудь сбоку, чтобы он слышал вопросы и ответы допрашиваемого. Кроме того, я могу смело утверждать, что концлагерь здесь ни при чём.

— Почему?

— Потому что в кабинете нет решёток на окнах. В лагерях они были непременным атрибутом каждого помещения лагерной администрации. Исключений из правил не существовало.

— Но может быть, допрос вели в каком-нибудь служебном здании, находящемся рядом с территорией лагеря.

— Лагерная охрана никогда бы не позволила узнику выйти за пределы этой территорий. Мой печальный четырёхлетний опыт пребывания в концлагерях позволяет мне об этом говорить со стопроцентной уверенностью. Можете поверить мне на слово: я досконально знаю обычаи, которые регулировали лагерную жизнь.

— И какой вы делаете вывод?

— Пока не знаю. Не удивлюсь, если снимок преподнесёт нам ещё какой-нибудь сюрприз. Я беспрерывно размышляю об этом и призываю вас, пан подполковник, последовать моему примеру.

Качановский задумался.

— Ваше открытие, — сказал он, — в корне меняет ситуацию. Мне кажется, что прогресс нашей совместной акции очевиден. Если бы ещё знать, в каком направлении мы двигаемся.

— Весь вопрос в том; откуда взялась лагерная роба? — рассуждал вслух адвокат. — Как только мы получим ответ, разгадка будет найдена. Без этой «мелочи» успех невозможен.

— Давайте пошлём фотографию в музей в Освенциме. Может быть, там нам окажут квалифицированную помощь?

Рушиньский возразил:

— Если мы не поможем себе сами, бессмысленно уповать на чудо.

— Надо найти хотя бы одного из двух помощников Баумфогеля, изображённых на снимке, — вздохнул подполковник.

— Напрасные мечты, — отрезал адвокат. — В Польше можно даже не искать. Они потягивают сейчас пиво в какой-нибудь пивной в Мюнхене или в Кёльне и вспоминают давние времёна, когда им так замечательно жилось в генеральном губернаторстве. Если бы я знал, где они там обитают, то не колеблясь отправился бы к этим негодяям, чтобы получить от них хотя бы крупицу истины.

— Ничего бы они вам не рассказали. Эти темы у них не в почёте.

— А что если ещё раз побеседовать со Станиславом Врублевским?

— Кому вы предлагаете — себе или мне? Я беседовал с ним десятки раз и каждый раз слышал только одно: «Я не Баумфогель».

— Мне он повторял то же самое. Впрочем, теперь-то я не сомневаюсь, что он говорил правду. Я много раз пытался вызвать своего подзащитного на откровенность. Но все попытки что-то узнать о загадочном снимке заканчивались безрезультатно: он неизменно вызывал караульного и требовал увести его в камеру. Адвокат не может удерживать заключённого, если тот отказывается с ним говорить. Другое дело — вы. С офицерами милиций Такие штучки не проходят.

— Зато можно отмалчиваться, как это не раз практиковал Врублевский, встречаясь со мной. Очередная встреча с ним нецелесообразна. Кстати, сейчас это и невозможно, так как он тяжело заболел и находится в тюремной больнице.

— Что-нибудь серьёзное?

— Сильное нервное потрясение. Закономерная реакция на приговор.

— Скоро я начну верить, что он действительно двойник Баумфогеля. Другого объяснения этой истории я не нахожу.

— Не говорите чуть, Можно жонглировать подобными аргументами в зале суда, если вам нечего больше сказать, но не в нашей беседе.

— Извините, но какое объяснение предлагаете вы?

— Чудесами здесь и не пахнет.

— Уточните, пожалуйста, вашу мысль.

— Вы уже сделали шаг вперёд — заметили на снимке лагерную робу. Это ещё раз свидетельствует о том, что напряжённая работа ума обязательно материализуется в конкретные результаты,

— Китайцы первыми это поняли и изобрели порох. Увы, раньше нас.

— Нам изобретать порох не надо. Сейчас я оптимистически смотрю в будущее, надеясь, что у вас снова появится какая-нибудь гениальная идея. Да я и сам хочу пошевелить немного своим серым веществом. К счастью, все документы дела я просил машинистку печатать в двух экземплярах, и сейчас с удвоенной энергией засяду за их изучение.

— Не трудитесь понапрасну, — сказал адвокат. — Я проштудировал все эти документы и голову даю на отсечение, что вы ничего нового в них не обнаружите.

— Да, уж вы удружили нам, нечего сказать, когда с вашей помощью была опубликована фотография. Это сильно пошатнуло значимость результатов очных ставок с обвиняемым.

— А я вообще не верю, что можно опознать человека через столько лет. Эта процедура напоминает скорее отгадывание ребуса, чем идентификацию личности. Как можно безошибочно узнать человека, которого ты не видел сорок лет? Ведь помимо того, что он постарел, необходимо делать, по совести говоря, поправку и на собственный склероз.

— При всём при том свидетели всё же узнавали в обвиняемом Баумфогеля.

— Это главный аргумент, доказывающий бессмысленность очных ставок. Ведь мы оба теперь убеждены в том, что Врублевский не Баумфогель. В противном случае не мучились бы, наверно, из-за допущенной ошибки. Во время таких очных ставок свидетели, как правило, вспоминают, что у преступника были, скажем, зелёные глаза, низкий лоб или вздёрнутый нос. И если вдруг среди показанных им людей находится один человек, хоть чуточку на него похожий, то они обязательно его «узнают». Мне приходилось участвовать во многих процессах, в основу которых были положены такие заведомо фальшивые опознания. Я вовсе не оспариваю, что Врублевский сильно похож на Баумфогеля. Некоторые свидетели откровенно заявляли, что узнали его по светло-голубым глазам, другие — по выдвинутому вперёд подбородку.

— И тем не менее абсолютных двойников не существует и на снимке изображён Врублевский, — убеждённо произнёс подполковник.

— Ещё до процесса, — сказал Рушиньский, — я спрашивал моего клиента, не приходилось ли ему, будучи партизаном, переодеваться в гитлеровскую форму. В арсенале партизанских средств борьбы узаконена и такая форма околпачивания противника. Но он категорически отверг моё предположение.

— Прокурор также задавал ему этот вопрос.

— Мне думается, подполковник, что нам не вредно было бы провести дополнительную экспертизу.

— Напрасный труд. Она лишь подтвердит результаты двух предыдущих.

— Я имею в виду не антропологическое обследование обвиняемого. По-моему, стоило бы исследовать сам снимок. Я говорю не о наших копиях, а об оригинале, хранящемся в Главной комиссии по расследованию гитлеровских злодеяний в Польше.

— Что мы сумеем доказать?

— Возможно, удастся определить, что это фотомонтаж. Узнаем также дату его изготовления. Эти данные позволят нам получить анализ бумаги, на которой напечатана фотография.

— Успех такой экспертизы весьма сомнителен.

— Утопающий хватается даже за соломинку.

— Хорошо. Я добьюсь экспертизы. Для этого, правда, надо будет кое-кому напомнить о себе. Попрошу помочь одного старого знакомого из лаборатории криминалистики, который мне в этом не откажет. Придётся разжиться небольшим кусочком оригинала, отдать его ребятам из лаборатории, и пусть они над ним немного поколдуют. Что касается гипотезы о фотомонтаже, то нет необходимости возвращаться к этому решённому вопросу. Наши специалисты из комендатуры милиции высказались окончательно и категорично: это не фотомонтаж, а оригинальная фоторабота.

— Неплохо бы достать любую другую фотографию Баумфогеля, не оставляющую никаких сомнений в её подлинности, — размечтался адвокат.

— Это безнадёжная затея. В личных делах сотрудников СС и гестапо такого снимка нет. Во время войны пропал также архив в Гливице, где молодой Баумфогель заканчивал среднюю школу. По-вашему, получается, что милиция, занимаясь расследованием, баклуши била. Нам не удалось разыскать другой снимок шефа гестапо в Брадомске только потому, что его просто не существует. Гестаповцы не любили фотографироваться.

— Даже на надгробии могилы Баумфогеля в Берлине нет традиционной фотографии на фарфоре, которая была обязательна для эсэсовцев его ранга.

— Вот видите, я прав. Значит, у тех, кто занимался похоронами этого мерзавца, также не нашлось ни одного его снимка.

— Нам с вами от этого не легче.

— Предлагаю закончить сегодняшнюю беседу на мажорной ноте: мы рады тому, что уже приобрели. Вы ещё несколько раз продемонстрируете свою тонкую наблюдательность и глубину анализа, и я гарантирую, что дело будет в шляпе. Могу смело заявить, что сегодня вы сделали меня оптимистом.

— А я никогда им не переставал быть, — заверил подполковника Рушиньский.


Успех частного расследования

<p>Успех частного расследования</p>

Качановский не стал откладывать в долгий ящик вопрос об экспертизе злополучной фотографии. Разделавшись со срочными делами, он лично посетил архив Главной комиссии по расследованию гитлеровских злодеяний в Польше, где, вооружившись ножницами, добыл маленький кусочек снимка-оригинала. После этой операции подполковник отправился к специалистам, которые, исследовав качество фотобумаги и сравнив её с имеющимися образцами военных лет, твёрдо заявили, что фотограф пользовался фотобумагой немецкого производства: в ней отсутствовали отдельные вещества, которые не производились в тот период промышленностью фашистской Германии из-за трудностей в снабжении сырьём. Проведённая экспертиза оказалась холостым выстрелом.

Тогда офицер милиции обратился к испытанному многолетней практикой методу — провёл ещё раз текстуальный анализ собранных в деле документов. Этот метод нередко выручал его в прошлом: порой неприметная на первый взгляд деталь или малозначительная подробность оказывались ключом к разгадке сложного и запутанного преступления. Профессиональная интуиция не подвела подполковника и на этот раз. Через несколько дней он предложил Рушиньскому провести срочное совещание.

— Я тоже сделал очень интересное наблюдение, — похвастался Качановский. — Ваше открытие — я имею в виду лагерную робу — произвело на меня такое сильное впечатление, что, просматривая в очередной раз документы процесса, я вновь и вновь соотносил её с заключённым, изображённым на снимке.

— Честно говоря, мы не слишком баловали его вниманием как во время следствия, так и на суде. Мне как защитнику он казался второстепенной фигурой.

— И тут меня осенило. Небольшой пустячок, который может уподобиться камешку, сдвинувшему с места лавину.

— Не томите, подполковник. Я умираю от любопытства.

— В ходе следствия, да и на процессе многие свидетели, увидев фотографию, заявляли, что лицо заключённого им знакомо. Вместе с тем они удивительно единодушно подчёркивали, что он не из Брадомска. Утверждали, что встречались с ним, но не могли вспомнить, где и при каких обстоятельствах.

— Да, совершенно верно. Один из свидетелей защиты именно так и сказал.

— Он был не одинок, можно назвать и других. Некоторые даже уточняли, что видели его в послевоенное время.

— Замечательно! Значит, этот человек не погиб и мы можем попытаться его найти. Я правильно вас понял, подполковник?

— Приятно иметь дело с коллегой, который понимает тебя с полуслова.

— Годы работы в суде что-нибудь да значат, — сказал адвокат, всегда уверявший всех в том, что главным его качеством является скромность. — Дай бог каждому столько увидеть и услышать, сколько довелось мне.

— Можно подумать, вы открыли Америку. Я мог бы многое рассказать о вашем опыте…

— Вы даже не представляете» подполковник, какую ценность имеет сделанное вами наблюдение. — Рушиньский решил ответить любезностью на любезность. — Это, возможно, поворотный момент нашего расследования. Мы во что бы то ни стало должны найти этого человека. Даже если он уже умер, необходимо отыскать людей, которые его знали.

— По-вашему, стоит только захотеть…

— Мы заставим работать в интересах расследования и прессу, и телевидение.

— Вы полагаете, что наша пресса вновь воспылает жгучим интересом к этой фотографии? Не забывайте, что снимок появился также в пятидесяти тысячах экземпляров книги Бараньского. А чего мы добились в итоге? К нам обратились только свидетели, знавшие Баумфогеля. И почему-то никто не заинтересовался его жертвой.

— Потому что главным действующим лицом считался шеф гестапо. Все искали на снимке палача Брадомска — и только. Если, например, вам покажут по телевидению президента США Рональда Рейгана, разве вы обратите внимание на то, как выглядят его телохранители? Но если мы сейчас преподнесём телезрителям только физиономию заключённого и попросим их его опознать, то результаты, я уверен, не заставят себя долго ждать. Обязательно последуют отклики.

— Как у вас всё просто получается, — заметил подполковник.

— Общественность не может оставаться равнодушной, когда речь идёт о преступниках и их жертвах. Вспомните, сколько людей, ознакомившись в средствах массовой информации с сообщениями о розыске, помогли вам задержать опасных преступников.

— Постоянный контакт с общественностью — маша первая заповедь, но в данном случае всё осложняется тем, что прошло почти сорок лет. И будем откровенны: люди устали от бесконечных призывов «Помогите!». Ведь до недавнего времени они исходили, как вы знаете, не только от милиции, но и от тех, кто хотел бы повести за собой поляков совсем по другому пути.

Приятели замолчали оба. Понимали, что нужны новые подходы к поиску истины. Наконец Рушиньский, как всегда Неистощимый на выдумки и смелые проекты, громко воскликнул:

— Нашёл, нашёл! Это именно то, что нам нужно. Необходимо провести конкурс.

— Конкурс красоты?

— Шутить я сейчас не намерен. Мы объявим о проведении настоящего конкурса. Вот только не знаю, где это лучше организовать — в печати или на телевидении? Лучше, наверное, прибегнуть к помощи телевидения.

— Поясните вашу мысль, пан меценас.

— Пусть это будет конкурс под названием «Голубой экран и герои прошлых лет». Познакомим телезрителей с десятком фотографий выдающихся учёных, артистов, писателей, можно даже предложить фотопортрет какого-нибудь известного адвоката. Подберём фотографии тридцатилетней давности и к ним присоединим фотокопию нашего заключённого. Покажем крупным планом только его лицо — и ничего больше. При соответствующей рекламе и наличии нескольким ценных призов успех мероприятия обеспечен. Общественность обязательно клюнет на нашу наживку.

— Какой благотворительный фонд выделит нам средства на приобретение призов? — спросил практичный подполковник.

— К фондам пока обращаться не будем, — заметил, излучая оптимизм, Рушиньский. — Надо аккуратно подбросить нашу идею какому-нибудь журналисту с телевидения, чтобы он, поразмыслив, счёл за благо подать на неё авторскую заявку. Тогда финансовые заботы автоматически примет на себя телевидение, в бюджете которого предусмотрены соответствующие суммы на призы победителям всевозможных телевикторин и конкурсов. Кстати, фирмы-рекламодатели, заинтересованные, в расширении сбыта своей продукции, как правило, не скупятся на телерекламу. Вот почему и я готов как лицо заинтересованное предложить в качестве одного из ценных призов дефицитный японский магнитофон.

— Где вы его возьмёте? Такую вещь даже в комиссионных магазинах невозможно, достать.

— А у меня имеется. Недавно я получил такую «игрушку» в качестве подарка от одного благодарного клиента. Года два назад пришлось с ним изрядно повозиться, прежде чем удалось избавить его от серьёзных неприятностей. И вот, возвратясь из командировки в Токио, он привёз оттуда музыкальный агрегат. Мне он не очень нужен, и я могу спокойно с ним расстаться.

— Ваше предложение делает вам честь. Основная трудность, насколько я понимаю, состоит сейчас в реализации идеи конкурса.

— Я уже всё обдумал. Приглашу нескольких журналистов в «Шанхай». При этом пообещаю им какой-нибудь интересный материал из судебной хроники, который у приличного адвоката всегда есть под рукой, — и вопрос о нашей телепередаче будет решён. К слову сказать, газетчики и их коллеги с телевидения — это одна журналистская семья, и они всегда друг с другом договорятся. Остальное — дело техники.

— Вашей уверенности можно позавидовать.

— Я выполню то, что наметил. А вам, пан подполковник, придётся заняться технической стороной дела, то есть снабдить меня увеличенной фотографией головы нашего заключённого. Остальные фотографии, которые примут участие в нашем конкурсе, будет доставать тот, кто приобретёт право на мою идею. Перед ним я намерен выдвинуть только одно условие: ведущий телепередачи-конкурса «Голубой экран и герои прошлых лет» должен уделить нашему снимку соответствующее внимание.

— А вдруг никто не узнает этого человека?

— Плакать придётся только нам с вами. Организаторы конкурса разыграют призы между теми телезрителями, которые пришлют наибольшее количество правильных ответов на вопрос: «Назовите, кто изображён на данном снимке». Вообще, подполковник, я не вижу причин для беспокойства. Люди обожают такие передачи. Их смотрят, как правило, несколько миллионов телезрителей.

— Как бы полковник Немирох не намылил мне шею за самоуправство. Для организации такого мероприятия необходимо получить разрешение от начальства — может быть, даже от главной комендатуры милиции.

— Вы зря волнуетесь, подполковник. Победителей не судят. А в победе я не сомневаюсь.

Как Рушиньскому удалось обо всём договориться, осталось его секретом, но уже на четвёртый день после состоявшегося разговора подполковник получил от него приглашение отобедать вместе с двумя сотрудниками телевидения в ближайшее воскресенье в «Шанхае».

После того как гости расправились с закусками и официант объявил, что на подходе «утка по-пекински», Рушиньский счёл возможным произнести короткую вступительную речь.

— Дорогой подполковник, у наших замечательных друзей с телевидения появилась оригинальная идея провести совершенно необычный телеконкурс. Я взял на себя смелость пригласить на нашу сегодняшнюю встречу и вас, поскольку так сложилось, что их замысел великолепно отвечает тем планам, о которых мы с вами беседовали недавно. Но лучше, наверное, будет, если они сами расскажут обо всём.

— Нам пришла в голову мысль, — Начал один из гостей, — развлечь телезрителей, показом на голубом экране фотопортретов прежних знаменитостей.

— Да, наша страна богата выдающимися политическими деятелями, — вставил Качановский.

— Политиков пока трогать не будем. Нам хотелось бы на полчаса возвратить некоторых наших зрителей в их молодость, показав им фотографии их старых кумиров, проявивших когда-то свои таланты на сцене, на экране, в литературе, на гаревой дорожке стадиона или на боксёрском ринге.

— Фантастический замысел! — воскликнул Рушиньский. — Бывают же светлые головы! Представляю, какие страсти забурлят вокруг конкурса, сколько писем придёт на телевидение!

— Дело привычное, — скромно заметил один из приглашённых. — Хотелось показать что-то такое, чего давно ждут от нас телезрители.

— Да, вот что значит уровень, масштаб! — вдохновенно продолжал адвокат, — Наше телевидение всегда готово чем-нибудь удивить. Без мастеров своего дела это было бы невозможно.

— Передача действительно должна получиться очень интересной, — сказал Качановский.

— Как только я случайно узнал о том, что готовится такая передача, я сразу вспомнил о вас, подполковник. Как было бы своевремен но включить в число «участников» и вашу фотографию.

— Какую фотографию? — удивились гости.

— Подполковник долго и безрезультатно ишет одного из узников концентрационного лагеря. Известно, что этот человек пережил оккупацию, но милиция не знает, к сожалению, его фамилию.

— Думаю, что могу вам доверить одну служебную тайну. включился в разговор Качановский. Дело в том, что розыск этого бывшего заключённого, испытавшего на себе все ужасы фашистских лагерей смерти, его свидетельские показания имеют неоценимое значение дли возбуждения дела против нескольких всё ещё разгуливающих на свободе гитлеровских военных преступников.

Оба гостя проявили к словам подполковника довольно сдержанный интерес, но Рушиньский быстро заказал ещё одну бутылку вина, и отношение гостей к заботам милиции заметно потеплело.

— Пан подполковник, у вас при себе эта фотография? — спросил адвокат.

Качановский вынул из портфеля заранее приготовленный снимок головы заключённого и положил перед работниками телевидения. Те с интересом начали вертеть его в руках.

— Очень симпатичное лицо, — заметил один из них. — У меня такое чувство, словно я его где-то видел,

— Мне тоже оно знакомо, — признался второй.

— Я же говорил, что подполковник не потребует от вас чего-то невозможного. Если вам кажется, что вы встречали этого человека, то это означает — учитывая ваш сравнительно молодой возраст, — что его должны были видеть в послевоенное время и многие телезрители. Участники телевикторины захотят сообщить нам о нём всё, что им известно.

— Значит, договорились? — спросил Качановский и добавил. — Был очень рад с вами познакомиться. Моя профессия частенько подбрасывает такие «эпизоды», что, попадись они в руки толковым журналистам, можно было бы сделать сенсационный материал для телеочерка или даже журнальной статьи. Вот почему я давно мечтал установить контакты с настоящими асами журналистики, которым не грешно доверить самое громкое дело.

— Лучших специалистов, чем наши дорогие гости с телевидения, вам, подполковник, не найти, — пылко заверил Рушиньский.

— Всегда приятно иметь дело с людьми, на которых можно положиться.

— Мы милицию не подведём, — сказал один из «асов», пряча фотографию во внутренний карман пиджака.

— Сколько времени потребуется на подготовку телевикторины?

— Мы её уже практически подготовили, но почувствовали, что в ней не хватает какой-то изюминки. Телевикторина с показом старых фотографий, замысел которой родился недавно, будет богаче по содержанию и намного интереснее. Поэтому всё наше внимание сейчас — именно ей. Видимо, дней через десять мы будем готовы выйти в эфир.

Вопрос был в принципе решён. Адвокат быстро сменил тему разговора и попросил официанта принести коньячные рюмки, так как деловой обед близился к завершению и пора было переходить к кофе. Вскоре все участники встречи были друг с другом на «ты», а когда пришло время расплачиваться, то оказалось, что Рушиньский не только заранее составил меню обеда, но и оплатил весь заказ. Качановский пытался протестовать, но юрист был непреклонен.

— Подполковник, сейчас же уберите ваши деньги. Можно подумать, что вам неведомы секреты нашей профессии: вложи, когда это необходимо, в одного клиента и сдери шкуру с другого. В рамках действующего прейскуранта, разумеется, — сказал он и захохотал.


Телевикторина удалась на славу. Режиссёр и художник из кожи лезли, чтобы поразить воображение телезрителей. Был использован обычный в таких случаях оформительско-исполнительский набор: неизменный старый граммофон, вычурные рамы от старых зеркал, мини-кордебалет, стройные участницы которого имели, судя по всему, довольно смутное представление о настоящем танце, а также несколько молодых певиц, у которых отсутствие слуха компенсировалось вполне очевидными другими достоинствами. Одним словом, это была нормальная во всех отношениях телепередача.

Результат превзошёл все ожидания. Девушки, дежурившие в телестудии возле телефонов, не успевали записывать ответы телезрителей, звонивших из разных уголков Польши. Потом хлынул поток писем. Сто двадцать девять человек безошибочно назвали тех, кто был изображён на каждой из десяти фотографий, участвовавших в конкурсе. Между ними и были разыграны призы. Их вручили также телезрителях которые первыми сообщили на телестудию правильные ответы.

Подполковник Качановский и адвокат Рушиньский дождались наконец ответа на вопрос, кто изображён на старой фотографии в костюме, узника концлагеря. Многие узнали в нём популярного вроцлавского актёра Антония Мирецкого. Когда-то он был частым гостем на телевизионном экране. В последнее время здоровье старого актёра ухудшилось и он всё реже выходил на театральные подмостки. Очень требовательный к своей профессии, он перестал также работать на радио и участвовать в телевизионных спектаклях. Узнав о Мирецком, подполковник не на шутку расстроился.

— Дырявая моя голова! Ведь я же видел Мирецкого на сцене и на экране раз десять. Кто бы мог подумать, что мы имеем дело с актёрским перевоплощением!

— Но как он ухитрился оказаться на фотографии вместе с Врублевским? -

— Завтра же выезжаю во Вроцлав. Немирох поездку одобряет.

— Я еду с вами. Есть, правда, несколько дел, требующих моего присутствия в суде, но коллеги меня подменят. Поедем на моём автомобиле.

Мирецкий никак не ожидал, что телевидение выберет его героем телевикторины, но ещё больше удивился визиту офицера милиции и известного адвоката. Когда гости показали ему фотографию, он сразу её узнал.

— Я этот снимок буду помнить, наверно, всю жизнь. Ведь мы тогда были. на волосок от смерти. Никогда до этого не приходилось попадать в такой опасный переплёт. Помню, как сейчас, наше паническое бегство из Камня Поморского, на который неожиданно обрушился шквал огня гитлеровской артиллерии. Эта фотография действительно была сделана в Камне Поморском?

— Да. Я играл тогда в труппе военного театра. Мы давали представлений для бойцов не то чтобы на передовой, но и не в глубоком тылу. В Камень Поморский нас послали на гастроли как в очень спокойное место. Между городом и противником простирался широкий залив. Поехали туда, чтобы сыграть несколько спектаклей для квартировавших там частей Войска Польского. В одной из городских школ подыскали великолепный гимнастический зал с уже оборудованной сценой. В тех условиях о большем трудно было и мечтать. В городе было тихо, но нам всё равно не рекомендовали появляться на берегу залива. В репертуаре театра значилась патриотическая пьеса «Для тебя, отчизна!». Не помню сейчас, кто её написал. Автором, вероятно, был кто-то из моих коллег-актёров, но это несущественно. Особо глубоким содержанием пьеса не отличалась. В день её показа брюшной тиф уложил на больничную койку одного из занятых в пьесе актёров. По наш руководитель, капитан Дальч, всё же сумел выйти из положении. Он разыскал солдата, внешние данные которого, наверно, не вызвали бы сомнений в его арийском происхождении даже у самого Гиммлера. Сложного текста в той пьесе не было, и наш дублёр, парень сообразительный, быстро заучил наизусть несколько фраз своей роли. Мундир гестаповца, которого он должен был изображать, сидел на нём безукоризненно.

Зал был полон, яблоку негде упасть. В первом ряду сидело военное начальство, затем— офицеры, а за ними — солдатская братия. Многие из них, может быть, впервые в жизни оказались на спектакле профессионального театра. Успех был потрясающий. Зрители не хотели отпускать нас со сцены. В зале присутствовали какие-то журналисты и оператор с военной киностудии. Вот он-то и сделал этот снимок. К сожалению, бедняга погиб через месяц под Берлином.

— Теперь мне всё понятно! — обрадовался Рушиньский.

— Дневное представление окончилось рано. Повторить его предстояло только на следующий день. Поэтому мы спокойно ужинали, отмечая успех, когда вдруг началась артиллерийская канонада. Первый залп немецких орудий был такой силы, что изо всех окон посыпались стёкла. После этого над городом пронёсся огненный смерч. Немецкие, орудия вели прицельный огонь по городским зданиям, в том числе и по нашей школе.

— Это была артиллерийская подготовка перед контрнаступлением гитлеровцев?

— Совершенно верно. Немцы попытались овладеть Камнем Поморским. Актёры выскочили из горящей школы и начали искать укрытие. Вокруг бу-шевало море огня. Горели дома на рыночной площади, снаряды разворотили крышу древнего кафедрального собора. Наконец мы забились в какой-то подвал. Кто-то из актёров был ранен — к счастью, не очень серьёзно. Бой продолжался несколько часов, прежде чем удалось отбросить противника назад, на противоположный берег залива. О дальнейших спектаклях в этом городе не могло быть и речи. Наши автомобили, на которых мы перевозили театральный реквизит — костюмы и очень скромные декорации, получили сильные повреждения и вышли из строя. Но военные власти всё же сумели вывезти артистов в Бялоград, где имелись сравнительно приличные условия для нормальной работы.

— А что случилось с солдатом, который дублировал заболевшего актёра?:

— С тех пор я ничего о нём не слышал. Знаю, что сразу после спектакля он вернулся в свою часть, хотя мы уговаривали его остаться с нами поужинать. Объяснил, что спешит, потому что должен заступать ночью в караул. Что касается фотографа, автора снимка, то тогда он уцелел. Говорю об этом с полной уверенностью, так как видел потом его фоторепортаж — сцены из нашего спектакля, опубликованный то ли в газете «Жолнеж вольности», то ли в каком-то другом фронтовом издании. В конце войны, как я говорил, гитлеровская пуля всё же подловила нашего фотографа. Дальнейшая судьба его снимков мне неизвестна.

— Что вы можете сказать о фотографии, которую мы вам привезли?

— Думаю, что это его работа, хотя, возможно, я и ошибаюсь. Он тогда трудился на славу: сделал целую серию снимков. Обещал прислать несколько своих фоторабот, но не успел сдержать слово.

— Неужели вы впервые видите этот снимок? Ведь его недавно поместили на своих страницах почти все ведущие газеты и журналы.

— В последнее время я долго болел, лечился в санатории. Честно говоря, серьёзно просматривать прессу было как-то недосуг.

Антоний Мирецкий по просьбе подполковника любезно согласился дать официальные свидетельские показания и пообещал лично прибыть в Варшаву на процесс по делу Врублевского, если получит вызов в суд.

На обратном пути из Вроцлава в столицу Рушиньский, обожавший быструю езду, гнал как сумасшедший, так как был уверен, что автодорожная инспекция, окажись он в роли нарушителя, не будет придираться, увидев в машине старшего офицера милиции.

— Поздравляю вас, пан меценас, с успешным завершением дела! — сказал Качановский, когда они въехали в Варшаву, — Завтра я иду к прокурору, и завтра же Щиперский допросит Станислава Врублевского. Затем прокуратура принесёт протест на решение суда. В нём будет поставлен вопрос об отмене приговора и передаче дела на новое рассмотрение. Верховный суд ПНР вынесет справедливый приговор. Всё это — уже чистая формальность. Но как мог ваш подзащитный забыть о своём участии в спектакле?!

— А я нисколько не удивлён. Через час после представления началось кровопролитное сражение, после которого Врублевского отправили с несколькими ранениями в госпиталь. Из-за ранений у него возник провал в памяти. Это вполне обычное явление. От таких провалов никто не застрахован.

— Конечно, никто. Но всё-таки хорошо бы — уж если это должно случиться с кем-то из нас — обойтись без ранений и всяких других неприятностей, — рассмеялся подполковник.

Рушиньский не был бы Рушиньским, каким его знали друзья, если бы на следующий же день не помчался в тюрьму, чтобы, опередив милицию и прокуратуру, сообщить своему клиенту радостную новость. Но даже после этого Станислав Врублевский не вспомнил о роковом «дебюте» на театральной сцене в роли гестаповца.

Через два дня тюремные ворота распахнулись, и из них вышел человек с небольшим саквояжем в руке. Его предупредили, чтобы он не сказал караульному по ошибке «до свидания» вместо «прощай» — и он не нарушил ритуала. Бывший партизан и солдат, честно сражавшийся за освобождение Польши от фашистской нечисти, посмотрел на чистое солнечное небо— и улыбнулся. Жизнь продолжается.

Вечером того же дня Качановский и Рушиньский, сидя за уютным столиком в «Шанхае», оживлённо дискутировали по поводу достоинств свинины жареной с сычуаньской капустой, баранины «Шаолинский монастырь», плавников акулы по-шанхайски и, конечно, несравненных пельменей по-китайски. Приятели могли наконец от души поздравить друг друга с благополучным завершением совместного частного расследования. Впрочем, подполковник милиции и адвокат сидела за столиком не одни.

Но это уже совсем другая история.

* * *

«Фотография в профиль» — это не документальная проза. Ведь города Брадомска на карте Польши нет. А любое совпадение имён и фамилий может быть только случайным. Но это, однако, не означает, что описываемые в книге события не имели места в действительности.


Автор