Ежи Эдигей

Это его дело


Убийство на Вильчей

<p>Убийство на Вильчей</p>

Это случилось в середине сентября. В тот день сумерки сгустились намного раньше, чем обычно, было холодно, свинцовые тучи затянули небо. Раза два брызнул дождичек, но к вечеру все подсохло. В такую погоду без особой надобности, пожалуй, никто не выйдет из дома. Поэтому на Вильчей, в самой оживленной ее части, от Маршалковской и до Кручей, в тот день было довольно пустынно.

Мария Болецкая торопилась домой. Она жила на Мокотовской, совсем неподалеку от происшедших вскоре событий. И, как каждая возвращающаяся с работы женщина, несла в обеих руках сумки: в одной — небольшую дамскую сумочку, в другой — объемистую сетку с продуктами. И вдруг — бывает же такое! — у нее расстегнулась резинка на чулке. Что делать? Обе руки заняты, а чулок неотвратимо ползет вниз. Сейчас, когда почти все современные женщины носят колготки, пани Болецкая предпочитала не менять свои старые привычки: носила чулки и резиновый пояс, который чуть стягивал ее несколько пышноватые формы.

Попав в столь сложную ситуацию, она свернула в ближайшую подворотню, поставила сетку прямо на землю, сверху положила сумочку и, освободив руки, занялась подвязками. Приведя себя в порядок, она собралась было выйти из подворотни, но в этот момент возле дома остановилась «сирена». Из нее вышел среднего роста мужчина в коричневом костюме, без плаща и головного убора. Пани Болецкая успела заметить просвечивающую сквозь старательный зачес лысину.

Когда мужчина закрывал машину, к нему подошел высокий молодой человек в светлом плаще и серой, низко надвинутой на глаза кепке. Он что-то сказал владельцу машины. Тот поблагодарил легким кивком головы и отошел к багажнику. Едва он наклонился, собираясь открыть багажник, а возможно, проверить, закрыт ли он, как вдруг подошедший вскинул руку с каким-то черным предметом и, замахнувшись, ударил того по голове. Не проронив ни звука, мужчина повалился на багажник и медленно сполз на мостовую. Убийца отскочил и торопливо зашагал в направлении Кручей.

Тут только пани Болецкая поняла, что произошло, и в следующую секунду что было сил закричала:

— Помогите! Милиция!

Убийца оглянулся и ускорил шаги. Добежав до проема между домами возле мастерской по ремонту пишущих машинок, он нырнул туда и исчез из виду.

— Помогите, помогите! Милиция! — продолжала взывать о помощи пани Болецкая.

Ее крики привлекли внимание нескольких прохожих, подбежал сержант милиции. Он только что свернул с Маршалковской на Вильчую, направляясь в свое отделение милиции, находившееся неподалеку от места происшествия.

Милиционер бросился к лежащему мужчине, тот был без сознания, огромная лужа крови расползалась по мостовой. Понимая, что одному не справиться, сержант попросил кого-то из прохожих, окруживших машину, вызвать «скорую помощь» и сообщить в отделение. В ближайшем магазине, к счастью, оказался телефон.

— Нужна ли моя помощь? Я врач, — подошел к сержанту пожилой седоватый мужчина и наклонился над лежащим. — Немедленно на хирургический стол, повреждена затылочная часть черепа, задет мозг, — строго заключил он.

— «Скорую» я уже вызвал, — сообщил мужчина, вернувшись из магазина. — И в милицию сообщил.

— Доктор, помогите вон той женщине, — показал сержант на пани Болецкую.

Та буквально в шоковом состоянии стояла неподвижно в подворотне, судорожно вцепившись в калитку. Сетка с продуктами и сумка валялись на земле.

Врач, взяв поклажу перепуганной женщины, помог ей дойти до магазина и усадил на стул. Больше он ничем не мог помочь, так как у него не было с собой никаких лекарств. В магазине аптечки первой помощи не оказалось. Продавщица принесла стакан воды. Несколько глотков помогли пани Болецкой прийти в себя.

В это время в помощь сержанту на место происшествия прибежало трое милиционеров из ближайшего отделения милиции. Одновременно с ними подъехали «скорая помощь» и милицейская машина.

Пришлось прохожих, а их к этому времени собралось порядочно, потеснить немного в сторону. Врач «скорой помощи» быстро осмотрел пострадавшего и подтвердил диагноз своего коллеги.

— Срочно в больницу на Каспшаке. Там есть травматологическое отделение, нельзя терять ни минуты, — командовал врач.

Санитар и шофер торопливо вытащили носилки, осторожно положили на них пострадавшего.

— Рошковский, поезжайте с врачом, — попросил одного из своих подчиненных командир опергруппы с милицейской машины. — Выясните личность пострадавшего, возьмите все вещи и документы, которые найдете при нем, и тотчас к нам, в городское управление милиции.

«Скорая помощь» с воем понеслась по улице. Подъехала еще одна милицейская машина с группой экспертов и следователей. Возглавлял эту группу капитан Януш Токарский.

— Что произошло? — спросил он.

— Я услышал крики: «Помогите! Милиция!» — доложил сержант Кравчик. — А я только что свернул с Маршалковской на Вильчую, шел в свое отделение. Кричала женщина. Я бросился к ней со всех ног. На мостовой возле машины лежал мужчина с разбитой головой, без сознания. Я срочно вызвал «скорую помощь». Кто-то из прохожих позвонил в городское управление, а из нашего отделения тотчас ко мне на помощь прибежало трое наших ребят. Вскоре подъехала милицейская машина.

— Где пострадавший?

— Только что увезла «скорая помощь».

— Кто нанес удар?

— Не знаю. Никого не видел. Только слышал крик женщины.

— Где она?

Сержант посмотрел в сторону подворотни, там только что стояла пани Болецкая.

— Вон там она стояла, а куда делась, не знаю.

— Фамилия пострадавшего?

— Не знаю. Мы не успели взять документы. Врач потребовал срочно отправить его в больницу. Он в очень тяжелом состоянии. — Тут только до бедного сержанта дошло, что он самым настоящим образом «завалил» дело.

— С пострадавшим поехал капрал Рошковский, — подоспел на помощь сержанту командир опергруппы с первой милицейской машины. — Я просил его установить личность пострадавшего, а его личные вещи доставить в городское управление милиции. Женщина, которая подняла тревогу, здесь, врач отвел ее в магазин, тут рядом, врач случайно проходил мимо, но ничем не мог помочь пострадавшему.

— Приступайте к работе, — дал команду капитан своей группе. — Вас же попрошу немного отодвинуть толпу, очень трудно работать в таких условиях. С женщиной я поговорю сам. — И Токарский направился в магазин.

Пани Болецкая сидела на стуле белая как полотно, поэтому капитан сразу понял, кто свидетель происшествия. Всем покупателям предложили выйти из магазина, магазин закрыли. Капитан Токарский попросил пани Болецкую рассказать, как все было.

— Это так ужасно! Он на моих глазах убил того человека. Ударил по голове… — Пани Болецкая старалась взять себя в руки и говорить как можно спокойнее.

— Какой он из себя?

— Не помню…

— Вы не волнуйтесь и постарайтесь вспомнить все по порядку, — сухо попросил Токарский.

— Я… я стояла в воротах. Застегивала чулок. К дому подъехала машина. Из нее вышел мужчина в коричневом костюме. Когда он закрывал дверцу автомобиля, к нему подошел высокий мужчина, — пани Болецкая, рассказывая, постепенно успокаивалась, — и что-то ему сказал. Слов я не расслышала, но по жестам поняла, что он на что-то обращал его внимание, так как они потом оба подошли к багажнику. Владелец машины наклонился, тогда тот ударил его по голове. Это ужасно…

— Прошу вас, не волнуйтесь, — капитан всеми силами старался успокоить женщину, — потерпевшего уже отправили на «скорой помощи» в больницу… Скажите, на что еще вы обратили внимание?

— Мужчина, который ударил, торопливо пошел от машины. Когда я закричала «Спасите!», он, кажется, побежал и свернул вправо. В проем между домами. На нем был светлый плащ и серая кепка, надвинутая на глаза.

— Минуточку. — Токарский тотчас вышел из магазина и дал команду двум милиционерам из его группы вести поиск в указанном пани Болецкой направлении.

— Мы этот проем знаем, — обратился к капитану один из сотрудников районного отделения. — Там можно пройти на Пенкную улицу за кинотеатром «Полония». Бандюга, наверное, давно уже отсюда убрался.

— Тем не менее прошу тщательно осмотреть все закутки и поспрашивать прохожих. Быть может, кто-то обратил внимание на этого человека. Преступник в светлом плаще и серой кепке.

Капитан вернулся в магазин.

— Возможно, вы еще что-то заметили?

— Нет, больше нет…

Пострадавшего вы знаете?

— Нет, первый раз видела.

— Вы здесь живете? Ваша фамилия?

— Мария Болецкая. Живу на Мокотовской, прямо на углу Вильчей.

— Как вы сюда попали?

— Я ведь вам уже объяснила! — взволнованно воскликнула пани Болецкая. — Застегивала чулок в подворотне! Шла домой, с работы. Доехала на трамвае до МДМ на Маршалковской, свернула на Вильчую. Мне надо было по Вильчей дойти до Мокотовской.

— С какой стороны подъехала машина?

— Со стороны Кручей, ведь на Вильчей одностороннее движение.

— А когда они разговаривали между собой, вы видели лицо преступника?

— Нет. Мне и в голову не пришло. Он стоял спиной ко мне, на тротуаре, а тот возле машины, на мостовой.

— Как был одет преступник?

— Я ведь уже сказала! В светлом плаще, в пыльнике, грязном и, кажется, сильно поношенном.

— А брюки? Ботинки?

— Брюки?.. — Пани Болецкая оживилась. — На нем были модные джинсы. Светло-синие. На одной штанине огромное пятно, масляное. Да, да, на правой штанине пятно величиной с гусиное яйцо. Я заметила еще до того, как он ударил. Даже подумала, что такое пятно трудно вывести. Я ведь работаю в химчистке. На улице Топель. Поэтому и обратила внимание. И пыльник грязный.

— Это хорошо! То вы говорите, что ничего не помните, ничего не видели, и вдруг вспоминаете такие важные детали, — успокоенно проговорил Токарский.

— А кого он ударил, будет жить?

— Его увезла «скорая помощь». Врач сказал, что пострадавший в тяжелом состоянии.

— Я могу идти домой? Мне стало немного лучше.

— Может быть, вас отвезти или проводить?

— Не надо. Спасибо. Я сама дойду. Не такая уж я и развалина.

— Ну что вы. Я совсем о другом. Такое увидеть — и молодым трудно перенести, — спокойно объяснил капитан. — Разрешите тогда я запишу ваш адрес. Вас пригласят в городское управление милиции для составления протокола.

После разговора с пани Болецкой капитан вернулся к своей группе.

— Как там у вас?

— Найдено орудие преступления. — Один из экспертов показал Токарскому двухкилограммовую гирю со следами крови. — Валялась под машиной.

— Срочно отправьте в отдел криминалистики. А машина? Осмотрели?

— Ничего не обнаружили. Багажник закрыт. Пока не открывали. Машину надо доставить к нам в управление, там ее тщательно обследуем.

— Идет. А какие вести о проходе на Пенкную?

— Никаких следов. Никто не видел мужчину в светлом плаще.

— Можно ехать? — спросил шофер милицейской машины.

— Поезжайте. Мы тронемся вслед за вами. Янковский, сможете завести «сирену»?

— Сейчас, только соединю зажигание напрямую с аккумулятором. Дверцу уже открыл.

— Тогда поезжайте в управление, а мы за вами.

Машины тронулись с места. На Вильчей возле самого тротуара осталось темно-красное пятно. Единственный след от трагедии, которая только что разыгралась.


Увы, мужчина, не приходя в сознание, умер по дороге в больницу. Это был Зигмунт Стояновский, инженер, специалист по земляным работам. Работал в строительном объединении. Автомашина марки «сирена» — собственная, местожительство — Вильчая улица, как раз в том доме, возле которого его убили. Работал на строительстве Торуньской трассы. Женат. При нем были обнаружены: бумажник из черной кожи с четыреста пятьюдесятью злотыми, четыре банкнота по сто злотых и один — пятьдесят, удостоверение личности, водительские права и технический паспорт на машину, в карманах брюк — две пачки сигарет марки «Спорт», одна не начатая, коробка спичек, зеленая записная книжка с адресами и номерами телефонов, мелочь на сумму 67 злотых и 80 грошей, носовой платок, бывший в употреблении, в верхнем кармане пиджака — чистый платок, во внутреннем — темные очки, расческа, пилка для ногтей, таблетки от головной боли.

Убитому было тридцать семь лет.


Семь «сокровенных» вопросов

<p>Семь «сокровенных» вопросов</p>

Поручик Анджей Чесельский сидел за своим рабочим столом в небольшом кабинете на третьем этаже в здании городского управления милиции. Здание это варшавяне называют «дворец Мостовских» по имени бывших его владельцев.

Перед Чесельским лежала совершенно новенькая серая папка. Содержание ее было более чем скромным: всего несколько страничек, исписанных мелким, убористым почерком. Поручик, судя по всему, никакой радости от этого не испытывал.

Второй стол, стоящий в этом же кабинете, был пуст, за ним никто не сидел. Но вот дверь приоткрылась, и в кабинет проскользнул молодой человек в милицейском мундире с двумя звездочками на погонах. Тяжело опустившись на стул и не поздоровавшись, он первым делом спросил, нет ли чего выпить, кока-колы или хотя бы содовой.

— Жара страшная… Я весь взмок…

— Все же интересно, в котором часу ты появился на работе? Насколько мне известно, восемь часов давно пробило. Видел бы тебя наш «старик»!

— К счастью, я с ним не встретился. Опять проспал… Вчера заехал приятель из Катовиц, проболтали за полночь. Утром некому было разбудить: жена уехала на курорт, — оправдывался подпоручик Антоний Шиманек.

— Ой, Антек, Антек! Ты плохо кончишь. Третий раз в этом месяце.

— Не знаю, что делать, сам не могу проснуться. Ставлю будильник, он звонит, нажимаю кнопку и опять засыпаю.

— А ты поставь его так, чтобы не смог до него дотянуться.

— О, это идея! Башка у тебя хорошо работает. Слушай… чего ты сидишь с такой кислой физиономией, будто ежа проглотил?

— Сегодня, когда я поднимался к себе, встретил полковника. Он сразу потащил меня в свой кабинет и вот всучил, словно бесценное сокровище, эту папку. «Дело об убийстве…»

— Дело об убийстве! Поздравляю. Послушай, твои акции идут вверх.

— Да, но может случиться совсем наоборот, я расшибу себе лоб или сверну шею. Тут не знаешь, с чего начать. Две странички, что лежат в деле, даже десять Шерлоков Холмсов вместе с Натами Пинкертонами не выведут на след.

— Но только не восходящую звезду польского уголовного розыска Анджея Чесельского: стоит ему чуть-чуть сосредоточиться — и преступление будет раскрыто.

— Понятно. Особенно если иметь в виду, что у него будет гениальный помощник — молодой, исключительно способный и довольно опытный подпоручик Антоний Шиманек.

— Что-о-о? — По растерянной физиономии подпоручика было ясно, что у него пропала всякая охота шутить.

— То, что слышишь. Полковник назначил тебя мне в помощники. А дельце-то трудное, загадочное, и просто так не распутаешь. Не за что зацепиться.

— Расскажи, в чем дело?

— Обычное убийство. Убит инженер Зигмунт Стояновский.

— Где?

— В Варшаве, на Вильчей, возле своего дома, когда выходил из машины. В двухстах метрах от отделения милиции.

— Нахальная работа, прямо под носом?.. Когда?

— Позавчера вечером. Единственное, что удалось установить более-менее точно: преступление совершено что-то без двадцати десять.

— Причина смерти?

— Перелом черепа.

— Чем?

— Двухкилограммовой гирей. Нашли под машиной.

— Кто убийца?

— Мужчина в светлом плаще, естественно, он не стал дожидаться развития событий и скрылся, никем не задержанный.

— Почему?

Поручик Чесельский развел руками.

— Ты задал мне семь сокровенных вопросов из «золотого фонда» и теперь знаешь столько же, сколько и я.

— Но ведь должна же быть причина?

— Должна. Даже древние римляне знали это. Is fecit cui prodest. Убил тот, кому это выгодно. Можешь не ломиться в открытую дверь.

— Убитый был женат?

— Да.

— Что говорит жена?

— Пока ничего. Она уехала отдыхать. Вчера передали по радио, чтобы такая-то немедленно возвращалась.

— Так, значит, речь шла о ней. Теперь припоминаю:

Ирену Стояновскую, выехавшую отдыхать в Бещады, просят немедленно вернуться домой по семейным обстоятельствам.

— Именно так.

— Знаешь, по-моему, лучше сразу говорить правду, а не это обтекаемое «по семейным обстоятельствам». Представляешь, как она будет переживать, пока не вернется домой.

— Я тоже так считаю, но установлена такая форма… И, пожалуй, это оправданно: сохраняется тайна, в которую не следует посвящать посторонних лиц.

— И как? Она объявилась?

— Пока нет. Наверное, еще не успела вернуться в Варшаву.

— А квартира?

— Закрыта. Ключи у нас, ждем ее возвращения. Хотя я считаю, что надо действовать — там может быть ключ к разгадке. Полковник дал команду срочно произвести обыск. Но некий подпоручик, который имеет обычай опаздывать на работу, мешает приступить к немедленному выполнению приказа. — Чесельский не удержался и еще раз прошелся по адресу своего коллеги.

Они подъехали к дому на Вильчей вместе с двумя экспертами по «ревизии», как у них принято было называть обыск. Квартира находилась на третьем этаже. В понятые взяли дворника. С ним Чесельский решил после обыска поговорить отдельно, необходимо было разузнать кое-что об убитом.

Квартира состояла из двух довольно больших комнат и просторной кухни. Дом был старый, построенный еще до первой мировой войны. В те годы на Вильчей строили дома разбогатевшие промышленники и не совсем еще разорившиеся дворяне. Дворник пан Ксаверий Ротоцкий о тех давних временах почти ничего не помнил, но по внешнему виду весьма напоминал польского шляхтича конца прошлого века. Предметом же особой его гордости были пышные старосветские усы.

Обстановка, да и сами комнаты резко разнились друг от друга. Одна, которую, судя по всему, занимала хозяйка, была обставлена ультрасовременной мебелью с претензией на шик, на полу яркий ковер, на окнах — пестрые занавески. На стенах — ручной работы коврик, репродукции картин наиболее известных художников-импрессионистов с бессмертной «Жнецы на пшеничном поле» Ван Гога. Огромный гардероб буквально набит тряпьем. Вторая комната выглядела куда скромнее: большой стол, заляпанный тушью всех цветов, простой «канцелярский» стул, тахта, полки с книгами, преимущественно техническая литература по строительству, хотя много было классики и неплохой выбор детективов.

В квартире царил образцовый порядок, в кухне, в ванной все сверкало. Никто не сказал бы, что здесь жил «соломенный вдовец», у которого жена уехала на курорт. Пол натерт, окна вымыты.

— Хозяин был очень порядочный человек, — не скрывая своего огорчения, объяснял дворник, — и жилец хороший. Нос не задирал. По ночам пьяный не возвращался и шуму не поднимал. Когда у них скандалы бывали, как обычно у супругов, только ее голосок доносился. Он никогда не кричал, говорил тихо. Хоть чаевые от него я редко получал, но уж на Новый год и на пасху всегда сотню положит. Она совсем другое дело. Часто пьяная возвращалась, мужчины разные ее провожали. Сколько их было, не упомню. Иногда с трудом до квартиры добиралась.

— Неужели пьяная?

— Молоденькая она совсем, любит повеселиться, — уходя от ответа, пробурчал пан Ксаверий, решив, что сболтнул лишнее о своей жиличке и не мешало бы смягчить вырвавшиеся слова. — Да и что тут такого? Красивая женщина.

— Они давно женаты?

— Года три будет. До того инженер жил здесь с родителями. А когда женился, старики переехали под Варшаву. В Вёнзовную, у них там домик. Перед тем как туда переехать, загородный дом утеплили, чтобы зимой можно было жить, а квартиру оставили сыну.

— Она работает?

— Вроде да. Вначале в той фирме, где и ее муж. А потом устроилась официанткой.

— Где?

— Работала недалеко отсюда, в «Гранд-отеле», в кафе, потом перешла в другое место. А где сейчас работает, не знаю.

Эксперты произвели тщательный осмотр. Все счета за квартиру, радио, электричество, газ были аккуратно сложены. Нашли две сберкнижки. На одной, на имя Зигмунта Стояновского, лежало около пятнадцати тысяч злотых, на книжке Ирены — всего лишь семьсот шестьдесят. Кроме того, была еще автомобильная книжка тоже на имя Зигмунта Стояновского. К ценным вещам можно было отнести недорогие украшения хозяйки дома, шубу из нутрии и золотое обручальное кольцо. В карманах всех трех костюмов ничего не нашли. В ящике письменного стола лежала готовальня и какие-то чертежи — видимо, инженер подрабатывал дома.

Собрали разбросанные по квартире около двух десятков разных открыток, такие обычно шлют из отпуска, туристских поездок, из-за границы, несколько ничего не говорящих писем.

Осмотр квартиры ничего не дал. Почему был убит инженер, так и осталось непонятным.

— Быть может, узнаем что-нибудь от жены? Или от родителей? — с надеждой в голосе сказал подпоручик, когда они выходили из квартиры. — Надо срочно позвонить на милицейский пост в Вёнзовную, пусть сообщат старикам о смерти сына.

— А вслед за этим, завтра рано утром, подпоручик Шиманек направится туда сам и поговорит с родителями. Может, они кого-нибудь подозревают.

— Если надо, поеду, — без всякого энтузиазма проговорил Шиманек.

— Я же попробую поговорить с директором объединения, где работал Стояновский.

Шиманек вместе с экспертами отправился в управление, а Чесельский задержался, зашел в дворницкую — решил не откладывать свой разговор с дворником.

— Пан Ротоцкий, до того как вас пригласят в управление милиции, давайте с вами поговорим по душам. Без свидетелей, протокол составлять не будем.

— Я ничего не знаю! — начал отпираться дворник.

— Любой человек всегда что-нибудь да знает. — Поручик удобно устроился на одном из стульев, достал пачку «Зефира» и предложил пану Ксаверию.

— Спасибо. Три года, как бросил.

— Счастливый вы человек. Так сразу взяли и бросили?

— Сразу. Докурил пачку «Спорта» и больше ни одной в рот не брал. Лет сорок курил, совсем еще пацаном — двенадцати еще не было — начал потягивать.

— Значит, вы волевой человек… Я три раза бросал, и ничего не получилось. Хорошо, вернемся к нашему делу. Так что вы можете сказать?

— Я ничего не знаю, — упрямо повторил дворник. — Понятия не имею, кто его мог убить.

— Кто его убил, это я знаю.

— Кто? — удивился дворник. — Значит, поймали?

— Убил тот, кому это выгодно. Только вот вопрос: кому Стояновский мешал и поэтому его надо было убрать? Вы, поскольку давно работаете здесь, знаете всех жильцов, и Стояновского знали.

— Конечно, жильцов знаю, — подтвердил пан Ксаверий. — А Стояновского помню еще мальчишкой, помню, как в школу бегал. А потом учился в Политехническом. У него есть брат и сестра, но они намного старше его. Зигмунт еще в школе учился, а Марыся уже замуж вышла за француза и уехала во Францию. Несколько раз приезжала навещать родных. Богатая дама, собственный автомобиль имеет. Старшая Стояновская говорила, что дочка удачно вышла замуж, у мужа собственное предприятие.

— А брат где?

— Учился в Кракове в горном институте, после окончания в Варшаву не вернулся. Работает в Силезии на шахте. Редко приезжал к родителям, так что Зигмунт один воспитывался. Сам Стояновский работал в трамвайном депо. Вышел на пенсию, а когда сын женился, решил уступить ему квартиру. Я даже помогал старикам перебраться в Вёнзовную. Не очень-то им хотелось уезжать из Варшавы, но старик не скрывал, что невестка ему не по душе, так что он предпочитает жить в деревне, чем здесь, с ними.

— А вы ведь говорили, что она очень красивая.

— Красивая-то красивая, только, когда идет по улице, ни один мужчина мимо нее спокойно не пройдет. Кажется мне, не все у них гладко шло. Не такая ему жена была нужна.

— Почему?

— Он был человек спокойный. Когда еще в школу ходил, не было с ним никаких хлопот, не то что с другими пацанами. Ведь те то окно разобьют, то лампочку, то в подъезд грязи натаскают, только успевай убирать. Зигмунт хорошо учился, окончил Политехнический, на хорошей должности работал и зарабатывал хорошо… Машину купил.

— А она?

— Говорят, работала секретаршей или машинисткой, только у меня собственное мнение на этот счет, один мой знакомый живет на Таргувеке и знает всю ее родню. Она из тех, которые как птицы небесные — не сеют, не жнут, а урожай собирают. Папочка довольно частенько в тюрьме посиживал, да и мамочка не лучше, а братец кого-то пырнул ножом. Ирена окончила среднюю школу и устроилась на работу на небольшой завод по производству смазочных масел. Работала она там простой работницей. А так как кое-что понимала в своей красоте да еще в кое-каких делах разбиралась, то и стреляла своими зелеными глазищами, пока не подстрелила нашего пана инженера, он на ней и женился, хотя был старше ее на пятнадцать лет.

Такие браки часто бывают удачными. Разве для любви есть преграды.

— Так-то оно так, только если говорить о любви, то в данном случае влюблен был пан инженер. А ей только надо было вырваться из своего окружения. Такое замужество открывало перед ней все пути.

— Какие пути? Официантки в кафе «Гранд-отеля»?

— Смазливая официанточка в людном кафе далеко может пойти. Сколько возможностей для нужных знакомств, не то что в «смазочной» на Таргувеке.

— Что это за «смазочная»?

— Да небольшой заводик. До войны там производили смазочные масла для машин, для телег, разливали в бутылки, еще какие-то химикаты изготовляли. Называли тогда «смазочная», так это и осталось. Хотя сейчас этот заводик включили в производственную кооперацию, а название осталось старое.

— На какой же улице эта «смазочная»?

— На улице Князя Земовита. Возле самой железной дороги.

— По-моему, Ирена должна быть только благодарна Стояновскому, так как он вытащил ее из такого окружения. А за благодарностью часто следует любовь.

Пан Ксаверий только рукой махнул.

— Видел я Ирену, когда она сюда въезжала с одним маленьким чемоданчиком. А сейчас… Сколько у нее импортных тряпок. Вы ведь видели, чем ее шкаф набит? Зигмунт безумно любил ее, столько денег на нее тратил. Только недавно глаза у него открылись, понял, на ком женился.

— Изменяла?

— Этого не могу сказать, не знаю, но повеселиться любила, плохо, что еще и любила выпить. Когда они только поженились, у них часто бывали гости. Кому, как не дворникам, известно, кто и когда веселится. Вот уже второй год никто к инженеру не заходил. И родители перестали бывать. Он сам стал к ним ездить в Вёнзовную, почти каждое воскресенье. Ездил один, без Ирены.

— Бывает, что со свекровью плохо уживаются молодые, тут уж не разберешь, кто виноват… Стояновскому, может, с женой совсем и неплохо жилось.

— Если б хорошо, то не ссорились бы. А то Ирена на весь подъезд кричала: «Растяпа, дурак…», даже слушать было неприятно. В последнее время довольно часто ее с работы провожал один такой симпатичный шатен. На зеленой машине. И всегда очень поздно.

— Марка какая? На номер не обратили внимания?

— Не очень-то я в автомашинах разбираюсь. Вот если бы конь, я бы сразу сказал, какой породы. Знаю, что совсем новенькая машина, какая-то иностранная, на наш польский «фиат» не похожа… А шатен — воспитанный человек, ничего не могу плохого про него сказать, как открою ворота, обязательно десятку сунет, а то и двадцатку. Вполне возможно, что Ирена хотела поменять своего мужа на этого типа. Куда «сирене» Стояновского до такой шикарной машины.

— Может, он только провожал? Обычный ресторанный роман. — Поручик Чесельский специально ставил под сомнение все утверждения пана Ксаверия в надежде побольше выпытать у него.

— Какой там роман! — возмущался пан Ксаверий. — Ирена не скрывала, что хочет развестись, а инженер был против… Как известно, без согласия супруга развод не получишь.

— Она требовала развода?

— Когда ссорились, не раз кричала: «Если тебе это не нравится, дай мне развод».

— А Стояновский?

— Он никогда не повышал голоса, но, видно, не соглашался на развод, тогда бы она так не кричала.

— Часто они ссорились?

— В последнее время часто. Пожалуй, самый сильный скандал был у них прямо перед самым ее отъездом на курорт.

— Из-за чего?

— Я в тот день мыл лестницу в их подъезде. Делом своим был занят, так что не слушал, чего они там ругаются.

— Ясно! Понимаю вас, — стараясь быть тактичным, проговорил Чесельский. — Бывает и так, что, когда занят делом, не слушаешь, а все равно долетает до ушей.

— Так-то оно так, — согласился пан Ксаверий. — Значит, мою я лестницу, а совсем рядом, за дверью, Ирена надрывается: «Так знай, после отпуска я сюда не вернусь!» Зигмунт что-то ответил ей, не повышая голоса, а она опять: «Если не дашь мне развода, пожалеешь об этом!»

— Пан Ксаверий, а вы не вспомните точно, когда они так ссорились?

Дворник озабоченно принялся подсчитывать на пальцах.

— Инженера убили позавчера, то есть во вторник. А она уехала дня за три до этого — значит, в субботу утром. Это я хорошо запомнил, как раз подметал мостовую, когда она вышла с чемоданами и села в машину.

— В зеленую?

— Нет, в такси.

— Стояновский ее не провожал?

— С утра уехал на работу, потом приехал за ней, но она минут за пятнадцать до этого уехала. А меня просила передать, если Зигмунт подъедет, что больше ждать не могла, поскольку он всегда опаздывает, поезд же отходит точно по расписанию.

— Вы это передали Стояновскому?

— Как только он подъехал, сразу сказал, что Ирена взяла такси, боялась, опоздает на вокзал. Он посмотрел на часы и, кажется, сказал, что его задержали по дороге, и еще добавил, что она уехала отдыхать в Бещады. Все это я уже рассказал капитану, он меня расспрашивал.

— А скандал когда был?

— Дня за два до ее отъезда — значит, в четверг.

— Вы были у себя дома, когда убили Стояновского?

— Нет, я в тот день поехал к родственникам на Жолибож. Можете проверить, дам их адрес и фамилию.

Поручик только рукой махнул.

— Вам-то какая выгода убивать Стояновского.

— Жены тоже не было дома. Как раз вышла в гастроном. А когда вернулась, на месте преступления уже была милиция и лужа крови на мостовой. Инженера увезла «скорая помощь». Жена даже и не знала, кого убили. Только когда пани Межеевская, жиличка со второго этажа, вышла мусор выносить, она ей и сказала, что убили Стояновского.

— Его машина возле дома стояла. Разве ваша жена не знала, что это автомобиль Стояновского?

— Конечно, знала, чья «сирена», только ей никто не сказал, что убили ее хозяина. Какая-то женщина видела, как убивали инженера, но я с ней не разговаривал. Вообще ни с кем не разговаривал. Потом меня капитан допрашивал, но это уже было на следующий день утром. К этому времени личность убитого была установлена.

— В какой квартире живет Межеевская?

— На втором этаже, номер три.

Поручик поблагодарил пана Ксаверия за ценную информацию и поднялся этажом выше. Дверь ему открыла сама пани Межеевская. Из разговора выяснилось, что она фармацевт, живет с дочерью, зятем и двумя внуками. На этой неделе, когда было совершено убийство, пани Межеевская взяла отпуск на несколько дней — срочно надо было сделать кое-что по дому, — так что на работу не ходила.

— Все началось с того, что я услышала крик «Помогите! Милиция!» Подбежала к окну, вижу: стоит машина, а возле нее на мостовой лежит окровавленный мужчина. Тут подбежал милиционер, пытался ему помочь, перевернул на спину, а когда перевернул, я и увидела, что это пан Стояновский. Собралась толпа. Приехала милицейская машина, потом «скорая помощь», и Стояновского увезли.

— А преступника, который его убил, видели?

— Нет. На улице никого не было. Женщина кричала из наших ворот.

— Почему же вы не сообщили милиции, что убитый — ваш сосед Зигмунт Стояновский?

— Мне и в голову не пришло, — удивилась женщина. — Ведь они сами его на «скорой помощи» отправляли, знали, что машина его. Могли документы проверить. Да меня никто и не спрашивал. Только на другой день ходил по подъезду милиционер и допытывался, кто из жильцов видел, как убивали Стояновского, кто видел убегающего преступника. Тот милиционер и сказал нам, что Стояновского убили.

— Скажите, вы давно знали Стояновского?

— С детских лет. Он жил с родителями в этом подъезде, этажом выше. Родителей его тоже знала, но близкое знакомство мы не поддерживали.

— А жену его знаете?

— Встречала в подъезде, но знакома не была, зато много слышала о ней. Страшная женщина, — с неприязнью проговорила пани Межеевская.

— Почему?

— Вульгарная и очень уж скандальная. А как выражалась!.. От ее слов не то что я, а базарные торговки покраснели бы со стыда. Как-то раз так накричала на свою свекровь, что та чуть в обморок не упала. А как она мужа обзывала, когда ругалась с ним! Лучше не просите, пан поручик, чтобы я вам повторила.

— Даже так?

— Не повезло Зигмунту с женой. Полгода спокойно прожили, а потом началось…

— Скажите, а может, с его стороны что-то было не так по отношению к такой молодой и, как говорят, очень красивой жене?

— Красоты у нее не отнять, это факт. Но характер! Ей бы только пить да гулять. Сколько раз она будила нас по ночам, возвращаясь в свое гнездышко. Последнее время особенно часто они ругались: эта инженерша завела себе постоянного ухажера и, видно, решила скандалами заставить Зигмунта пойти на развод. Как только она его не обзывала, а ругалась всегда при открытых окнах, чтобы все жильцы слышали. Да еще грозилась!

— Как вы считаете, могла она пойти на преступление?

— Этого я не могу знать. Только не раз слышала: «Убью тебя!» или «Был бы у меня топор, рассадила бы твою дурацкую башку».

— Вы сами слышали это и готовы подтвердить при даче показаний?

— И в суде под присягой подтвержу, — твердо сказала пани Межеевская.

— Мы вас вызовем для дачи показаний и составления протокола в управление милиции, это во дворце Мостовских.

— Отпираться от того, что вам сказала, не буду.


Поручик Анджей Чесельский, довольный полученными сведениями, вернулся в управление, там его уже ждал Шиманек с рапортом. Он звонил в Вёнзовную, разыскал адрес родителей Стояновского, попросил послать кого-нибудь из милиции сообщить о смерти сына, о том, что тело в морге и что надо получить у прокурора разрешение на похороны.

— Да, малоприятная миссия у парня, которого направят к родителям, — глухо проговорил Шиманек. — Я сам готов отдать всю свою месячную зарплату, только бы не ехать к ним завтра утром.

— Как с Иреной Стояновской?

— До сих пор не объявлялась.

В дело об убийстве Чесельский вложил два новых документа: акт о результатах вскрытия, где было зафиксировано, что смерть наступила от удара тупым орудием в основание черепа, и акт о результатах экспертизы в отделе криминалистики. На двухкилограммовой гире, найденной на месте преступления, обнаружены следы крови, волосы, гиря поржавевшая, значит, лежала в сыром помещении. Кроме того, обнаружены следы белого порошка, похожего на пудру. Собрали такое ничтожное количество, что невозможно было установить, какова его субстанция.

Чесельский два раза перечел результаты последней экспертизы.

— Да, тут мастерства особого не надо, чтобы установить, чьи волосы и кровь на гире. Это и без экспертов ясно. А белый порошок при чем? Значит, явных следов пока никаких. Ох, и темное дело досталось мне.

— Мне кажется, что-то забрезжило, — пытался успокоить товарища Шиманек.

— Это ты про угрозы Стояновской? Но ведь убил-то его мужчина.

— Мужчина-то мужчина, но ведь любимая женщина могла и подослать.

— Значит, пойдем по этому следу, — согласился с ним Чесельский.


Домик в Вёнзовной

<p>Домик в Вёнзовной</p>

На следующий день поручик Чесельский с утра места себе не находил: его друг и подчиненный Антоний Шиманек опять опаздывал. Прошел уже час с начала работы, а того как не бывало.

«Опять проспал. Он у меня получит, пусть только явится. Больше никаких поблажек, и перед «стариком» не буду его выгораживать. А уж если его полковник засечет, то пусть сам выкручивается. Хорошо бы «старик» всыпал ему по первое число, может, наш Антек забудет, как опаздывать». И, ругая в душе своего друга, Чесельский листал, наверное, в сотый раз папку с надписью «Убийство на Вильчей улице», где лежало всего лишь несколько листков. И чем больше он вчитывался в скупые строчки, тем все больше убеждался, что нет никакой надежды найти убийцу. Устав ждать Шиманека, он позвонил полковнику Немироху и попросил принять его. Собрав бумаги, Анджей вышел.

У полковника в кабинете находился майор Выдерко. Секретарша Кристина попросила Анджея подождать.

— Вы случайно не знаете, где Шиманек? Полковник никуда его не отправлял? Антек до сих пор не появлялся. А нужен он мне позарез.

— Подпоручик Шиманек вчера взял разрешение на поездку в Вёнзовную, я сама носила на подпись. Сказал, что поедет туда прямо из дому. Я даже посоветовала ему взять служебную машину, но он отказался.

— Кажется, от убийства на Вильчей я совсем отупел. Ведь сам же велел ему ехать туда, поговорить с родителями. Как же я мог забыть?

Из кабинета вышел майор Выдерко, и полковник пригласил Анджея.

— Что нового? — спросил он.

— Пока ни с места, — искренне признался Чесельский. — Ума не приложу, что делать?

— Нет никаких улик? Убийцу никто не видел?

Только Болецкая, об этом вы знаете, ее показания есть в деле. Кроме нее, никто не видел.

— Кого-нибудь подозреваете?

— В какой-то степени. Дворник и соседи показали, что супруги Стояновские не очень между собой ладили. Часто ссорились, дело доходило до скандалов. Стояновская грозилась убить мужа.

— Дальше что?

— Не можем найти Стояновскую. Отдыхает где-то в Бещадах. Объявляли по радио и телевидению. Но до сих пор не появилась. Квартира опечатана. Обыск ничего не дал.

— А как насчет угроз?

— Не очень верится в это. Чего не наговоришь в ссоре. Стояновский не давал ей развода, но ведь сейчас не те времена, чтобы обретать свободу с помощью двухкилограммовой гири. Не даешь развод? Можно обойтись и без этой бумажки. Сколько супружеских пар живут без судебного вердикта. И детей заводят. Через какое-то время та или другая сторона уступает, а суд ради благополучия «внебрачных» детей расторгает давно не существующий брак. Ирена Стояновская — с нашего знаменитого Таргувека, из семьи, которая, мягко говоря, далеко не всегда находилась в добрых отношениях с уголовным и семейным кодексом. Думаю, она не пошла бы на убийство только ради того, чтобы освободиться от постылого мужа и соединиться с другим.

Полковник не перебивал Чесельского.

— Естественно, такие улики нельзя не принимать во внимание. Поэтому в этом надо тщательно разобраться. Но нюх мне подсказывает, что по этому следу мы далеко не уйдем.

— Поручик, я вам советую полагаться не на свой нюх, а на материалы следствия. Так будет лучше и для дела, и для вас.

— Стояновского убили не просто так и не по ошибке. И на психопата не похоже. Если бы знать мотивы преступления…

— Ищите.

— Вот и проверяю все улики против Ирены Стояновской, хотя не верю, что она замешана в убийстве мужа.

— Займитесь прошлым убитого. Как можно больше узнайте о его прошлом. И о прошлом его жены, с кем она поддерживает знакомство. Я не стал бы предвосхищать события и утверждать, что она невиновна. Логично, что она не стала бы рисковать, чтобы таким способом освободиться от нелюбимого мужа. Но могло быть все по-другому.

Нельзя сбрасывать со счета эмоции.

— Слушаюсь. Все изучим и проверим.

— Чем занят Шиманек?

— Поехал в Вёнзовную к родителям.

— Понятно. Если будут какие новости, немедленно докладывайте мне.


Антон Шиманек, как и следовало ожидать, проспал. Установка будильника на расстоянии вытянутой руки результата не дала. Когда он открыл глаза и пришел в себя, стрелки часов неумолимо приближались к девяти. Быстро одевшись, он выскочил на улицу. Ехать на автобусную станцию, откуда отправляются загородные автобусы, не имело смысла, лучше с пересадками добраться до Лазенковской трассы. Там почти на ходу он вскочил в автобус 182, который довез его до остановки экспресса «П», на нем добрался до автозаправочной станции «Атип» и уже оттуда на попутной машине поехал в Вёнзовную, объяснив шоферу, что получил «срочное служебное задание».

Поблагодарив хозяина «фиата» за оказанную любезность, подпоручик вышел в центре поселка, а точнее говоря, возле местного ресторана. Было около десяти. «Ох, и всыпал бы мне Анджей, мой любимый начальник, за столь позднее прибытие на место выполнения задания. Ох, и всыпал бы! Но, слава богу, он никогда об этом не узнает».

Но не везло сегодня Шиманеку — он вышел из машины совсем не в том месте. Надо было, не доезжая до ресторана приблизительно с полкилометра, свернуть с шоссе влево и проехать еще не менее километра. Вот с такими осложнениями Шиманек наконец-то добрался до участка Кароля Стояновского. В глубине сада виднелся аккуратненький небольшой домик. Дорожка, ведущая к крыльцу, была обсажена цветами. Чего там только не было: розы, мальвы, георгины, астры. А в саду фруктовые деревья, густо усеянные плодами: яблоки, груши, сливы, абрикосы. Судя по всему, пан Стояновский был хорошим садоводом, наверное, и вагоновожатым в свое время был образцовым.

Родители уже ждали Шиманека, предупрежденные о его приезде. Нельзя было без боли смотреть на убитых горем пожилых людей. Обрушившееся несчастье придавило их, они сидели притихшие, молчаливые, с трудом сдерживая слезы.

— Когда милиция сообщила нам о том, что сын убит, я сразу же поехал к нему на квартиру, на Вильчую.

Хотелось самому узнать, как все произошло. Квартира сына была опечатана. Дворник, пан Ротоцкий, рассказал мне все, сказал, что Зигмунта убили, когда он выходил из машины. Как такое могло случиться? Почему его убили?

— Пока мы мало что знаем, ищем, — искренне признался Шиманек. — Подтверждается только то, что вы уже знаете. Нет никаких улик. Вы никого не подозреваете?

— Нет.

— Были ли у вашего сына враги?

— У Зигмунта? Что вы! — удивилась пани Стояновская. — Он был очень добрым, отзывчивым человеком. Готов всегда последнюю рубашку отдать другу… И ребенком был таким же. У нас трое детей. Зигмунт младший. Старались детей воспитывать в любви и доброте. Старшие подрастали и уходили, своим домом обзаводились. А Зигмунт все с нами жил, самый нам близкий… Марыся далеко, во Франции. Мацей в Забже. Вчера позвонили ему, сказал, что никак не сможет приехать, так как какую-то вышку на шахте монтируют, пообещал, что его жена завтра утром приедет.

— Когда вы видели сына последний раз?

— Как всегда, он приехал к нам в воскресенье около десяти. Провел здесь целый день, вечером уехал к себе домой. Весь день работал в саду, очень любил садом заниматься. Еще шутил, что должен отработать за те фрукты, которые мы ему даем…

— Не обратили внимания, не был ли он расстроен? Подавлен? В каком был настроении? Не был ли раздражителен?

— Да нет, был такой, как всегда. По его внешнему виду никогда не догадаешься, даже если он чем-то расстроен. Виду никогда не подаст, все в себе держит. Говорил, на работе что-то не ладится, осложнения с выполнением плана. Сказал так, между прочим, не похоже, что этим он был сильно огорчен или обеспокоен.

— А как Ирена? — поинтересовалась пани Стояновская. — Зигмунт, когда был у нас последних! раз, ни слова о ней не сказал, а мы не решились спросить.

— Говорят, уехала отдыхать в Бещады, — ответил Шиманек, — пока не вернулась, наверное, ни радио не слушала, ни телевизор не смотрела, милиция дважды передавала обращение с просьбой срочно вернуться.

— Ведь и мы не обратили на это внимания, хотя радио все время включено, — объяснил Стояновский.

— В супружеской жизни вашего сына не все, кажется, было в порядке? Не так ли?

Пани Ефемия Стояновская тяжело вздохнула.

— Хуже некуда, — подтвердил ее муж.

— Ирена совсем неплохая женщина. — Пани Ефимия пыталась выгородить невестку. — Только плохо воспитана и очень уж вспыльчива. Несдержанная, да и Зигмунт в чем-то виноват: то и дело ее поправлял да воспитывал. Как в «Пигмалионе». Знал ведь, на ком женится. Молодая девушка, полна жизни, хочется повеселиться, погулять. А он после работы приходил усталый, сидел дома, не любил никуда ходить. В такой ситуации долго ли до скандалов. Женщина она эффектная, красивая, такой разве трудно найти интересных поклонников. И то, что у них не было детей, тоже сказывалось на их отношениях.

— С этого все и началось, — подтвердил Стояновский.

— Как-то так получилось, что Ирена не доносила ребенка, Зигмунт ее упрекал, говорил, что она нарочно… А уже потом врач установил, что у нее отрицательный резус. После этого она решила больше не рисковать. Это-то и было главной причиной всех их ссор. Она потребовала развода. Зигмунт, конечно, любил ее по-прежнему, только, думаю, не давал ей развода из-за упрямства, а не потому, что любил. Вот и вся история. Не получилась у них семейная жизнь, так зачем тогда тянуть, и себя и ее мучить? Детей у них не было, разошлись бы спокойно, без скандалов. Зигмунт еще молод… Только-только исполнилось тридцать семь лет. Куда торопиться? Мог еще встретить женщину спокойную, которая больше бы ему подходила, чем Ирена.

— У нее кто-нибудь был?

— Этого я не знаю. Зигмунт ничего не говорил, а я не спрашивала. И о том, что Ирена уехала отдыхать, даже не заикнулся. Да и она, когда была у нас последний раз, тоже ничего не сказала. Очень я была удивлена, когда Ирена вдруг неожиданно приехала к нам, а перед этим более года сюда не заглядывала.

— Странно. Значит, когда сын был у вас последний раз, жена его уже была на курорте.

— Нет, не была она еще на курорте, — возразила пани Стояновская. — Зигмунт был в воскресенье, а Ирена заехала к нам в понедельник.

— На следующий день?

— Да, — ответила Стояновская и никак не могла понять, почему был так удивлен молодой человек в милицейской форме. — Ирена приехала в понедельник, около двенадцати. Сказала, что опять поскандалила и Зигмунт опять ударил ее.

— И вы в это поверили?

— Я уже ничему не удивляюсь, так сложны были их отношения. Года полтора тому назад Зигмунт сам как-то признался в этом: они так переругались, что он не сдержался и ударил ее. Тогда еще дело не дошло до развода. Сын потом попросил прощения, и какое-то время они жили мирно.

— А в понедельник? Зачем она приезжала к вам? Уж наверное, не с визитом вежливости?

— Ох, она очень была мила. Когда ей надо, она умеет быть милой, другой такой не найдешь. Мне преподнесла коробку конфет, а мужу — импортные сигареты.

— «Филипп Моррис», — и Стояновский протянул Шиманеку начатую пачку.

— Спасибо, я не курю.

— Сказала, что нас всегда любила и уважала и ее отношение к нам не изменилось, но больше с Зигмунтом жить под одной крышей не может. Просила поговорить с ним, чтобы он согласился на развод.

— А вы? Что вы ей ответили?

— Сказали, что мы тоже считаем, что им лучше разойтись, и что советовали Зигмунту так поступить, но он нас не слушает.

— Я пообещал ей, что попробую Зигмунта уговорить, только весьма сомневался в успехе своей миссии, — объяснил Стояновский. — Так как Зигмунт очень упрям. Ребенком был таким. Мне приходилось даже иногда с помощью ремня кое-что втолковывать ему, но мало помогало.

— И еще она сказала, что, если Зигмунт даст ей развод, она все ему оставит, что он ей дарил, тотчас уедет из квартиры и еще приплатит сто тысяч злотых, — припомнила Стояновская.

— Сто тысяч! — Шиманек даже присвистнул.

— Так и сказала: сто тысяч.

— Она такая богатая?

— В последнее время Ирена хорошо зарабатывала. Она ведь служила официанткой в хороших ресторанах. Только думаю, что таких денег у нее не было. Просто так пообещала, решив, что Зигмунт помягчает.

— Видно, кто-то пообещал дать ей такую сумму, — предположил Шиманек.

— Трудно сказать, она как бы мимоходом об этом упомянула. Больше говорила о том, что дальше так жить не может. Даже сказала о самоубийстве.

— А не об убийстве?

Стояновские удивленно переглянулись.

— Вы считаете, что она смогла бы? Ирена смогла бы убить мужа?

— Я ничего не считаю. Просто спрашиваю. Такого рода преступления встречаются.

— Нет, нет, — заговорила Стояновская. — Ирена есть какая она есть, но на преступление она не способна. Да еще на следующий день после разговора с нами. Уходя, она сказала, что очень рассчитывает на нас, надеется, что мы его уговорим. Прощаясь, расцеловалась со мной.

— У вас, пани Стояновская, кажется, была неприятная стычка с Иреной?

— Ах, это было несколько месяцев тому назад. Как-то после полудня я заехала к ним. Сын еще не пришел с работы, Ирена собиралась уходить — я ее застала уже одетой в прихожей. Она сказала, что торопится на работу: подруга просила ее подменить. Смотрю — в кухне ни одной кастрюли на плите. И намека на обед нет. Спрашиваю, что Зигмунт будет есть, когда придет? Она отвечает, что это ее не интересует: она вышла замуж не затем, чтобы обеды готовить. Ответила, возможно, несколько резковато, ну и пошло слово за слово, и закатила мне сцену. С тех пор я туда ни ногой.

— Были ли у вашего сына друзья?

— Когда работал на старой работе, был в приятельских отношениях с несколькими коллегами, но не в очень близких. Зигмунт относился к тем людям, которые больше любят одиночество. После окончания школы, когда уже был студентом, он не очень увлекался гулянками, как все молодые люди в его возрасте, скорее, был домоседом. Удобное кресло, телевизор, интересная книга — вот его любимое времяпрепровождение.

— А вы не назовете фамилии его друзей?

— Некоторых помню. Генрик Ковальский, инженер, Малиновский, бухгалтер, пожалуй, еще Адамчик.

— Они все работали вместе?

— Нет. Адамчик… кажется, в строительном объединении. Это приятель сына еще со студенческих лет. Именно он уговорил Зигмунта поступить на работу в строительное объединение. А до этого сын работал в кооперативе.

— Что это за кооператив?

— «Строитель» — так называется. Находится на Таргувеке. Там Зигмунт и познакомился со своей будущей женой.

— А почему он оттуда ушел? Вам известна причина?

— По-моему, по материальным соображениям. В строительном объединении он стал получать больше, ну и, наверное, новая работа была более престижна и перспективна. В кооперативе он уже достиг всего, что мог. Совсем иное — работа на крупной промышленной стройке.

Там неограниченные возможности, повышение по службе и значительно лучшие условия для роста. А в кооперативе обстановка осложнялась из-за жены. Вы, наверное, уже знаете, что она была там простой работницей. И вдруг вышла замуж за главного технолога. Ситуация не из простых.

— Да, да, понимаю. А после того как сын женился, были у него друзья?

— Почти не было. Так мне кажется. К тому же перед свадьбой Зигмунта мы уехали из квартиры, встречи с сыном и его женой были довольно редки. Иногда они приезжали к нам сюда, в Вёнзовную. Из отдельных слов я поняла, что Ирена не очень стремилась поддерживать отношения с приятелями мужа, ее прежними начальниками. Зигмунт тоже не был расположен принимать у себя в доме приятельниц Ирены и ее родственников.

— Так какая же она, пани Ирена?

— Очень красивая, — принялся объяснять Стояновский, — образования никакого, но полна жизни, от природы неглупа, очень легко приспосабливается к среде. Замужество дало ей возможность занять определенное положение в обществе, принесло материальное благополучие. Все это она очень умело использовала. Когда мы первый раз ее увидели, нам прямо обидно стало за Зигмунта: ни одеться не умела, ни вести себя. А теперь ее нельзя сравнить с той прежней девчонкой с Таргувека. И одевается, и держит себя совсем по-иному. Но, конечно, характер свой переделать она не смогла. Чуть что, и этот ее Таргувек берет верх… Ей еще не было и двадцати, когда она вышла замуж. Зигмунт старше ее почти на пятнадцать лет. Возможно, это и не было бы помехой, если бы они по характеру не были такие разные. Она любит развлечения, танцы, самую современную музыку. Дом и домашняя работа нагоняют на нее тоску. Если бы был ребенок, быть может, он бы их и сблизил, и разница в годах не так бы мешала. Но, увы, детей у них не было.

— Сразу было видно, что они не подходят друг другу, — добавила пани Стояновская.

— Зигмунт всегда был нелюдим, сторонился женщин. Я уж думал, что он никогда не женится, но вот встретил «свой идеал», влюбился. Мне кажется, что и наш сын понравился ей, он был привлекательный мужчина, стройный и роста хорошего. Она не без удовольствия принимала его ухаживания. Думаю, даже и не мечтала о замужестве, но, когда разобралась в его чувствах, использовала это в своих целях, хотя ни она, ни он не были счастливы в этом супружестве.

— Нам трудно смириться с такой потерей. — Пани Стояновская незаметно вытерла слезы. — Трудно поверить, что сына нет.

— А когда похороны? — спросил Стояновский. — Ирена не возвращается, а нам бы хотелось начать подготовку.

— Если мы не сможем найти Ирену, в таком случае эту печальную обязанность вы возьмете на себя, — объяснил Шиманек. — Прокурор должен выдать разрешение на похороны, это простая формальность, причина смерти ясна, дополнительных расследований милиция проводить не будет. Строительное объединение, где работал ваш сын, я думаю, поможет вам уладить все необходимые формальности.

— Я тогда поеду вместе с вами в Варшаву, — сказал Стояновский.

— Может быть, лучше завтра? — предложил Шиманек. — Возможно, Ирена к этому времени вернется. Да и жена вашего старшего сына завтра приедет.

Стояновский согласился с доводами Шиманека. Они договорились, что подпоручик свяжется с ними завтра и тогда договорятся, как действовать дальше.


На обратном пути Шиманеку повезло: первая же машина, которую он схватил на шоссе, подвезла его прямо к управлению милиции. Он появился перед своим начальником, когда тот никак не ожидал его, то есть гораздо раньше, чем предполагал.

Чесельский выслушал рапорт и попросил изложить все письменно.

— Три момента из моего разговора с родителями я считаю особенно заслуживающими внимания: первый — это сто тысяч, которые Ирена якобы хотела передать мужу за согласие на развод. Где она могла добыть такую крупную сумму?

— Что тут непонятного? Если тот тип с шикарным автомобилем, о котором говорил дворник, серьезно занялся Иреной, он мог пообещать ей эти деньги, чтобы устранить с пути все преграды.

— Но он мог сделать это и с помощью двухкилограммовой гири. Одним взмахом сэкономил солидную сумму денег.

— Ты прав, — согласился Чесельский, — только это надо доказать. Наша задача как можно скорее разыскать Ирену Стояновскую и, конечно, этого таинственного ее поклонника.

— И второй момент — на что нельзя не обратить внимания — это слова Ирены о самоубийстве. Как к этому отнестись? Простая уловка? А уж если она находилась в таком подавленном состоянии, что готова была покончить с собой, так ведь она могла прийти к мысли, что, пожалуй, лучше не себя, а его прикончить. Эти ее слова, мне кажется, весьма серьезная улика.

— Знаешь, довольно часто некоторые особы грозятся: «Я покончу с собой», и никто к этому серьезно не относится. Даже они сами. Болтают просто так.

— Ну и третий момент. Это, пожалуй, даже не улика, а самый настоящий факт: Ирена не уезжала отдыхать в Бещады. В субботу, за три дня до убийства мужа, она никуда не уехала, так как накануне преступления была у его родителей в Вёнзовной.

— Это может свидетельствовать о том, что она что-то скрывала от мужа. — Чесельский был осторожен в своих заключениях. — И совсем не доказывает, что она его убила или подстрекала третье лицо к убийству.

— А все, вместе взятое, явно говорит о том, что Ирена Стояновская готовила убийство и является соучастницей преступления. Я бы объявил розыск, а когда ее найдут, следует немедленно птичку арестовать.

— Прокуратура, которая вместе с нами ведет следствие, не даст разрешения на арест, я уж не говорю о нашем полковнике. Да и я сам против этого.

— А, делай что хочешь. Ты ведь мой начальник. — Шиманек почувствовал себя оскорбленным.

— Ты проделал серьезную работу, — пытался успокоить приятеля Чесельский, — согласен с тобой, что кое-какие улики появились. Мы разыскиваем Ирену Стояновскую через радио и по телевидению. Теперь попытаемся найти ее с помощью милиции. Только без таких крайних мер, как всеобщий розыск, да еще чтобы ее под конвоем доставили в Варшаву. Никуда она не денется.

— А вдруг сбежала? За границу?

— Проверим и это. Займемся этим завтра.

— Слушаюсь, будет исполнено.

И Шиманек принялся торопливо убирать в ящики стола бумаги.

— Что ты делаешь?.

— Заканчиваю работу, вот и все. Ночевать здесь не собираюсь.

Чесельский глянул на часы.

— До конца работы осталось еще десять минут.

— Пока спрячу бумаги, вымою руки, как раз будет четыре часа.

— До чего же пунктуальный народ эти поляки. Пожалуй, никто в мире с точностью до секунды не заканчивает работу. А один мой знакомый подпоручик, пожалуй, в этом деле побил все рекорды.

— Не забывай, мой дорогой, что я уже в семь часов был в Вёнзовной. Этого ты не считаешь нужным учитывать, — недовольно пробурчал Шиманек.

— О, ты, оказывается, еще и раздваиваться умеешь. Прекрасное качество. Значит, на рассвете ты был уже у родителей Стояновского? А около десяти, когда кто-то из наших ехал в управление, почему-то ты был на площади, далеко от Вёнзовной.

Шиманек растерянно ухмыльнулся. Чесельский не выдержал и громко расхохотался и тоже принялся убирать бумаги со стола.

— Завтра с утра я поеду в контору на Таргувеке, где работал раньше Стояновский, — быть может, найду кого-нибудь из его друзей, о которых говорили родители.


Три белых призрака

<p>Три белых призрака</p>

Холодная, дождливая сентябрьская погода неожиданно сменилась солнечными днями. Словно по мановению волшебной палочки исчезли свинцовые тучи, ярко засветило солнце. В связи с такой погодой Анджей Чесельский, собираясь утром рано в строительную контору, решил надеть вместо милицейской формы джинсы, клетчатую рубашку и легкий свитер. В таком костюме за представителя правопорядка его трудно было принять. Да и ехал-то он на улицу Князя Земовита не на официальную церемонию допроса, а совсем с иной целью: кое-что разузнать, сориентироваться.

Так как он не очень хорошо знал этот район, решил выйти из автобуса чуть раньше, на Радзымской, возле железнодорожного переезда. Пройдя чуть вперед, он уже издати заметил небольшой костел, который находился как раз на улице Земовита. Это он знал. Вскоре он вышел на нужную ему улицу и бодро зашагал вперед, пока не наткнулся на белый бетонный забор с вывеской:

«СТРОИТЕЛЬ»

ПРОИЗВОДСТВЕННЫЙ КООПЕРАТИВ

Вывеска красовалась на небольшом одноэтажном домике, судя по всему, это была проходная. Слева от проходной он увидел широко открытые ворота, рядом с ними — калитка, в окне — вахтер. В глубине двора несколько рабочих грузили на машину пластиковые мешки с каким-то белым порошком, похожим на муку. Возле стоял молодой человек, отмечавший в карточке, сколько мешков загрузили в кузов.

— Вы к кому? — спросил вахтер.

— Мне нужен пан Малиновский.

— Его сейчас здесь нет.

— А инженер Ковальский?

— Не знаю.

— С кем можно поговорить? Мне надо кое-что выяснить.

— Почем я знаю. Работаю здесь всего две недели. Поговорите с Вишневским.

— С кем?

— С завскладом Вишневским. Вот он, возле машины стоит.

Чесельский вошел во двор и внимательно осмотрелся. Порядок тут царил далеко не идеальный. Повсюду валялись бочки. Огромные смесители, проржавевшие и давно уже вышедшие из употребления, загораживали проход. Двор был узким, длинным, с обеих сторон тянулись навесы, крытые толем, в самом конце виднелось довольно массивное кирпичное строение. Пластиковые мешки с белым порошком огромной бесформенной грудой высились посреди площадки, даже не были убраны под навес. Как их свалили сюда, так они и валялись.

Двор некогда был мощен, но за долгие годы разъезжен грузовиками, конными телегами и теперь являл собой печальную картину. В выбоинах — вода после недавних дождей. А под пластиковыми мешками — огромная лужа. Столь неприглядная картина свидетельствовала о крайней бесхозяйственности. Судя по всему, сюда редко заглядывало начальство, да и участковые милиционеры не баловали своим вниманием.

Обходя лужи, стараясь не угодить в выбоины, Чесельский кое-как добрался до грузовика и подошел к Вишневскому.

— Извините, — начал было поручик, пытаясь обратить на себя внимание.

— Вы ко мне? — Вишневский на секунду прекратил подсчитывать мешки.

В этот момент проходивший мимо них рабочий с пятидесятикилограммовым мешком на спине поскользнулся и, пытаясь удержать равновесие, сбросил мешок. Тот, хлопнувшись о землю, с треском разорвался. Огромное белое облако накрыло всех. Кашляя, чихая, из белой пелены выбежало три белых призрака. Трудно сразу было разобраться, кто есть кто.

Два грузчика, стоявшие на прицепе — до них облако пыли не добралось, — едва не попадали со смеху Привидения, протирая глаза, выплевывая набившийся в рот порошок, торопливо зашагали к проходной, там принялись смывать порошок, чистить костюмы.

— Что такое? — спросил поручик, приведя себя более-менее в порядок. А в душе порадовался, что явился сюда не в форме, совсем ведь новая, пришлось бы тащить в химчистку. Джинсы же и свитер как-нибудь сам почистит.

— К черту такую работу! — возмущался рабочий, вызвавший такой переполох. — Мешки валяются в грязи, мостовая вся в выбоинах. Чуть ногу не вывихнул.

— Сколько уже раз я говорил председателю, что здесь надо навести порядок. — Завскладом просто кипел от злости. — А он в ответ — в будущем году наведем порядок. Брюки вконец испортил. Порошок этот, «зеосил», еще не так страшен, а когда я как-то облил новенькие джинсы «виксилом», едва отчистили в химчистке.

— Что это такое? — пытался выяснить поручик.

— Простите, вы к кому? — только теперь Вишневский обратил внимание на незнакомого мужчину.

— Мне нужен инженер Ковальский, — объяснил Чесельский.

— Он у нас уже давно не работает. Года два как уволился.

— А пан Малиновский?

— Который? У нас работают четыре Малиновских.

— Кажется… Станислав.

— Станислава — два. Один — главный бухгалтер, а второй шофер. Он сейчас на нашей «нисе» выехал в Слупск за рабочей обувью.

— Нет, нет. Мне нужен бухгалтер.

— Тогда вы не сюда попали. Здесь находится один из производственных цехов, а управление кооператива на улице Солец, возле самого моста Понятовского.

— Поделом мне, надо было вначале позвонить и выяснить местопребывание пана Малиновского, а уж потом ехать сюда, на Таргувек. А это что? — спросил Чесельский, показывая на остатки порошка. — По виду мука, а по вкусу песок. Все еще скрипит на зубах.

— Называется зеосил, — пояснил рабочий.

— Зеосил? Что это такое?

— Порошок такой. Белый, как мука, но гораздо мельче. Он даже мельче самого высококачественного цемента. — У говорившего рабочего заметно улучшилось настроение. Его старый, видавший виды комбинезон не так пострадал от этого белого порошка, как костюмы двух других жертв происшествия. — Его делают из молотого кварца с разными добавками.

— С чем его едят? — полюбопытствовал Чесельский.

Раздражение по поводу случившегося у него уже прошло, и он расспрашивал просто так, любопытства ради, а не по долгу службы.

— Его не едят. Он идет на приготовление виксила, его готовят вон в таких огромных смесителях, видите, валяются на земле. Эти уже старые, свое отработали. Теперь работаем на новых, куда больше этих.

— Хорошо бы знать, что такое виксил…

— Виксил — жидкость. Готовят ее из разных смазочных масел с добавкой химикатов, в том числе и зеосила. Используется виксил при бетонировании. Им смазывают опалубку, а потом уже заливают бетон, тогда он не пристает к стенкам, быстрее схватывается и застывает. Раньше дней десять застывал, а то и недели две, а сейчас два-три дня — и готово. Правда, и цемент сейчас другой, быстротвердеющий, но и виксил наш необходим для этого. Едва поспеваем выпускать нужное количество. А ведь совсем еще недавно его и покупать-то никто не хотел. Производили его здесь и еще в одном цехе от нашего же кооператива. Как раз туда и отгружаем зеосил.

— А зеосил вы тоже здесь изготовляете?

— Ну что вы! Из самой Франции привозят. Он раза в три дороже самой дорогой муки!

— Не понимаю, как же можно к нему так небрежно относиться, — не стерпел Чесельский.

Услышав столь нелестное замечание, завскладом принял это на свой счет и наконец-то открыл уста:

— Что это вы, Валендзяк, язык распустили? Принимайтесь-ка лучше за работу. Машина должна выехать в десять, а сейчас почти одиннадцать, грузить еще и грузить.

Валендзяк хотел было что-то сказать, но только махнул рукой и отправился на погрузку. Вишневский зашагал вслед за ним. Поручик, понимая, что здесь ничего не узнает, направился к выходу, кивнув на прощание вахтеру. Спросил его, как лучше добраться до Солец, до правления кооператива.

— Поезжайте сто тридцать восьмым автобусом с пересадкой на Саской Кемпе. Нет, лучше пройдите вперед метров двести до Базилики на Кавенчинской и там сядете на двадцать пятый трамвай, он доставит вас куда надо без пересадки. Автобусы здесь редко ходят.

Поблагодарив, Чесельский направился к трамвайной остановке. Решил немного проветриться после происшествия с зеосилом. Этот чертов порошок набился за пазуху и все еще скрипел на зубах. Сняв свитер, расстегнув рубашку — благо никого поблизости не было, — поручик постарался вытрясти все следы зеосила. Не спеша шел он тропкой вдоль насыпи в направлении Кавенчикской улицы.


Станислав Малиновский был весьма удивлен появлением поручика. И на вопрос, был ли он знаком с Зигмунтом Стояновским, ответил весьма уклончиво.

— Да, вспоминаю, кажется, он у нас работал. Был технологом в нашем отделении на Таргувеке. И уволился года четыре назад. Я думаю, пан поручик, наш отдел кадров сможет вам дать исчерпывающую информацию об инженере Стояновском.

— А мне казалось, что именно вы сможете дать исчерпывающую информацию о нем, так как хорошо его знали. Были, если не ошибаюсь, в приятельских отношениях. И дома у него бывали на Вильчей.

Главбух несколько переменил тон.

— Какая там дружба, — продолжал он защищаться, — просто работали в одном строительном кооперативе, но даже в разных местах. Я здесь, а он на Таргувеке. Ну, бывал у него дома, раз или два. Даже не помню, по какому случаю. То ли в карты играли, то ли на его именинах. Что-нибудь случилось?

Чесельский решил ничего не скрывать.

— Инженер Стояновский убит неделю назад возле своего дома, когда выходил из машины.

Малиновский, потрясенный, выпустил ручку, которую вертел в пальцах.

— Убит?!

— Да, убит. Сейчас ведется следствие по этому делу, но пока ни на шаг не сдвинулись с места. Поэтому я и пришел к вам.

— Я, правда, мало что смогу вам рассказать о Зигмунте, хотя, конечно, все, что знаю, готов сообщить.

— Если убивают человека, значит, он кому-то мешал, значит, у него были враги.

— Зигмунт, — начал бухгалтер уже более спокойным, совсем неофициальным тоном, — был трудным человеком в работе, хотя специалист прекрасный, наш кооператив многим ему обязан и много потерял, когда он ушел. Но с другой стороны… Ему все не нравилось, хотел все переделать, навести порядок. Где-то был высокомерен, давая понять многим, что они глупее его. А этого никто не любит. Все же трудно предположить, что по этой причине он нажил себе врагов, да еще таких, которые не остановились перед тем, чтобы убить его.

— Почему он ушел? Почему ваш кооператив легко отпустил такого хорошего специалиста?

— Да, знаю, его не удерживали, хотя понимали, кого теряют. Но тут уж очень сложная была ситуация. Вы ведь, наверное, знаете, что Зигмунт женился на работнице с нашего предприятия?

— Да, знаю.

— Она работала дозатором на одном из смесителей. Очень красивая. Кажется, она одаривала своим вниманием довольно большой круг лиц. Может, только сплетни, но тем не менее эту молоденькую особу часто связывали с паном инженером Генриком Ковальским, тогда он уже был вице-председатель нашего кооператива. А Зигмунт отбил Ирену у Ковальского. Того она устраивала как любовница, денег на нее он не жалел. А Зигмунт женился на ней. Женщина в такой ситуации выбрала более надежный союз.

— Надо думать, — согласился Чесельский.

— Ковальский был взбешен, уж очень ловко он устроился. А на работе все посмеивались над обоими инженерами. Называли их «зятьями»… Стояновский чуть не избил кого-то из рабочих, услышав такое, пришлось по его требованию уволить «шутника». Все это только подливало масло в огонь. Между Зигмунтом и Ковальским началась война: что делал главный технолог, то не нравилось вице-председателю и наоборот. С этим надо было что-то делать. Я сам посоветовал Зигмунту перейти на другую работу, в это время как раз прокладывали Лазенковскую трассу, нужны были специалисты. И заработки там выше, и премиальные.

— Как он к вам относился?

— Зигмунт уходил от нас оскорбленным, обидевшись и на меня, хотя именно я протянул ему руку и помог выбраться из сложной ситуации. После этого наши с ним встречи прекратились. Раза два я пригласил его к себе в гости, он отказался, объяснил, что очень занят, сам тоже ни разу не пригласил к себе. И в день именин моих или жены тоже не звонил. Случайно встретил его на улице с месяц тому назад.

— Поговорили?

— Обменялись парой слов. Сказал, что работает на строительстве Торуньской трассы. Предложил ему зайти в кафе, отказался. Объяснил, что нет времени. Спросил о Ирене. Его прямо перекосило, будто наступил на больную мозоль. Постарался поскорее от меня отделаться, сказал, что, как будет свободен, позвонит. Больше я его не видел.

— Вы не знаете, после замужества Ирена встречалась с Ковальским?

— Не знаю, — как-то очень неуверенно ответил Малиновский.

— И никто ничего на эту тему не говорил? Никаких сплетен?

— Я стараюсь сплетен не слушать.

— Прошу вас, давайте забудем о правилах хорошего тона, дело идет о вещах куда более серьезных, об убийстве человека.

— Ирена перед самым замужеством уволилась с работы, кто-то говорил, что ее видели с Ковальским на Краковском Предместье в кафе. О Стояновских столько всяких сплетен распустили, буквально взахлеб, перебивая друг друга, сообщали всякие новости из их жизни. Говорили, что Зигмунт на порог не пускает родню Ирены, папаше поддал, когда убедился, что тот обворовывает своего зятя. Вроде отец и братья Ирены грозили Зигмунту, что если тот появится на Таргувеке, то получит сполна.

— Видно, угрозами все и кончилось?

— Зигмунт немного их побаивался. С тех пор стал ездить на работу только на машине, на улице ее не оставлял, въезжал прямо во двор. И, пожалуй, был прав. Вы ведь знаете, из какой семьи Ирена. Папочка — вор, братья — известные на всю округу бандиты. О поведении мамочки, пожалуй, не стоит особо распространяться.

— А Генрик Ковальский по-прежнему работает в вашем кооперативе?

— Откуда! Сейчас из таких контор, как наша, бегут. Появится хороший специалист, года не проработает и уходит. Не можем мы конкурировать с крупными строительными объединениями. Там и зарплата выше, и условия труда лучше, и квартиру легче получить. А у нас предприятия старые, еще довоенных времен, развалюхи. Кто согласится работать в таких условиях? Я и сам подумываю об уходе, хотя за этим столом проработал двадцать пять лет. Так вот, уже года два, как пан инженер Ковальский распрощался с нами.

— Где же его можно найти?

— В проектном бюро на Тамке. Спокойно, без нервотрепки, работает от… и до… и зарабатывает куда больше, чем у нас. И ругаться, кричать не надо… Зигмунта когда убили?

— Во вторник, четырнадцатого сентября.

— Я только в субботу вернулся из Кракова, был в командировке: проверял в одном из строительных кооперативов квартальный баланс. Смерть Зигмунта для меня так неожиданна. А в газету я ни вчера, ни позавчера не заглядывал, поэтому и пропустил некролог о его смерти. Если бы знал, конечно, приехал бы на похороны.

— Его еще не хоронили.

— Как? Почему?

— Велось следствие, кроме того, разыскиваем его жену, которая уехала отдыхать в Бещады и пока еще не знает о смерти мужа. Вот поэтому похороны будут только послезавтра.

— Без жены?

— Увы. Больше ждать невозможно. Родители Стояновского все хлопоты по организации похорон взяли на себя. А некролог помещен в сегодняшнем номере газеты.

— О, пан поручик, это хорошо, что мы встретились с вами. Наш кооператив обязательно возложит венок, а представители коллектива примут участие в похоронах. Я тоже буду.

— Как вы думаете, кто его мог убить?

— Не знаю. У Зигмунта были свои недостатки. А у кого их нет… — начал объяснять Малиновский. — Его многие не любили, это правда. Иногда он был чересчур резким с сослуживцами, требовательным. Но ведь он уже четыре года как ушел от нас. Мне кажется, вряд ли убийцу следует искать здесь. Весьма сожалею, пан поручик, но, как вы сами видите, ничем не могу вам помочь.

— Тем не менее вы чем-то помогли. Следствие похоже на мозаику, когда из разных по величине и цвету камешков складывается сложный узор. Вот вы и подбросили несколько таких камешков в мою мозаику.

— Прошу вас, если возникнет какая необходимость в дополнительных сведениях, я в вашем распоряжении, готов помочь чем могу, — добавил на прощание пан Малиновский.


Анджей Чесельский в своем кабинете кратко пересказал Шиманеку события прошедшего дня, о порошке на Таргувеке и о разговоре с Малиновским. Подпоручик искренне пожалел, что его не было в тот момент, когда его начальник, словно «белая дама», появился из облака зеосила. Относительно разговора с Малиновским он кратко подытожил:

— А этот бухгалтер не так-то прост.

— Почему?

— Сумел бросить тень подозрения на Генрика Ковальского и на родственников Ирены. И очень ловко подсунул свое алиби. По-моему каждое слово, которое он сказал, было тщательно взвешено и продумано.

— Я его ни в чем не подозреваю, — рассмеялся Чесельский, — и об алиби не спрашивал.

— А он решил заранее тебя подготовить.

— И какой вывод?

— Не знаю. Но не сомневаюсь, что он преследовал какую-то цель, рассказывая тебе все это. Быть может, не хотел открывать карты. Разве у него не могли быть какие-нибудь свои счеты со Стояновским? Боялся, что рано или поздно ты докопаешься. Вот и решил заранее подстраховаться. Хотя, по сути говоря, это не имеет никакого значения.

— Почему же?

— Потому что убийцей или инициатором убийства является Ирена Стояновская.

— Уж очень ты категоричен в своих суждениях. На основании чего ты это утверждаешь?

— Смотри, — и Шиманек протянул узкую бумажную ленту, телекс с пограничной станции Зебжидовицы. — Сразу не стал тебе показывать, чтобы не мешать твоему рассказу.

В телексе сообщалось, что Ирена Стояновская 15 сентября в первой половине дня пересекла польско-чехословацкую границу в скором поезде Варшава — Вена, пограничникам предъявила загранпаспорт, запрещенных к вывозу вещей при ней не обнаружено. Выехала легально, задерживать ее никаких оснований не было.

— Сбежала! — не сдержался Чесельский.

— Четырнадцатого сентября около семи вечера был убит Стояновский. В тот момент никому не могло прийти в голову предупредить пограничные пропускные пункты о возможности пересечения границы женой убитого.

— Когда мы приступили к следствию, было известно, что Стояновская выехала отдыхать в Бещады… Н-да, преступление было заранее подготовлено, задолго до его совершения. Заранее был оформлен паспорт, получена валюта, заказан билет точно на тот день, когда произошло убийство.

Чесельский торопливо собрал все свои записки, сунул их в папку и поднялся из-за стола.

— Ты куда?

— Пойду к Немироху. Пусть полковник решает, надо ли обращаться к австрийским властям о выдаче Ирены Стояновской.

— Скажи «старику», чтобы он командировал меня в Вену в помощь австрийской полиции, — попросил Шиманек.

— Можешь не сомневаться, я буду настаивать на этом. — И Чесельский вышел из кабинета.

БЫЛ ЛИ УБИЙЦА НА ПОХОРОНАХ?

— Допустим, что я убедил бы наши власти потребовать выдачи Ирены Стояновской, — рассуждал полковник. — Допустим также, что австрийские власти пошли бы нам навстречу и выдали бы ее нам. Так. И, передавая прокурору материал для обвинительного заключения, что бы мы могли ему представить?

— У нас довольно много улик, — твердо заверил Чесельский.

— Давай суммируем их. — И полковник положил перед собой чистый лист бумаги.

«1. Показания дворника, который слышал, что Ирена Стояновская грозилась убить своего мужа.

2. Показания соседки, утверждавшей, что супруги часто ссорились, что она слышала фразы: «Убью тебя», «Если бы у меня был топор, то я разнесла бы твою башку». Кроме того, соседка сообщила, что однажды Ирена Стояновская на лестнице выкрикивала непристойные выражения в адрес своей свекрови.

3. Показания дворника, что за четыре дня до убийства Стояновского его жена Ирена Стояновская выехала отдыхать в Бещады.

4. Показания матери Зигмунта Стояновского, что Ирена за день до убийства была в Варшаве, заезжала в Вёнзовную, где заявила, что готова покончить с собой, если не получит развода.

5. Через несколько часов после убийства Ирена Стояновская села в скорый поезд и выехала в Вену, предъявив на пограничном пропускном пункте заграничный паспорт.

6. Показания Станислава Малиновского, что Ирена Стояновская до выхода замуж была любовницей инженера Генрика Ковальского, выйдя замуж, возможно, с ним встречалась. Кроме того, Малиновский сообщил, что до него дошли слухи, будто родственники Ирены грозили расправиться со Стояновским».

Немирох прочитал вслух все пункты и спросил Чесельского, не пропустил ли он чего. И добавил, что сознательно не включил в этот перечень сведения о том, что Ирена Стояновская молодая красивая женщина, любящая повеселиться и выпить. Что за ней ухаживает молодой человек, личность которого не установлена и у которого есть дорогая автомашина иностранной марки. Ибо эти факты не являются отягчающими вину обстоятельствами.

— Значит, все? — еще раз переспросил полковник.

— Абсолютно все, — подтвердил Чесельский.

— Вы, поручик, юрист. Окончили Варшавский университет и хорошо знаете уголовное право. Ну а теперь скажите, как будет выглядеть обвинительное заключение, составленное на основе этих данных? Мне думается, что нет никакого смысла привлекать таких прославленных адвокатов, как Рушинский или Байер, чтобы разнести в пух и прах наше обвинительное заключение. Тут любой растяпа стажер разделает его под орех.

Чесельский молча выслушал критические замечания полковника. Немирох был безжалостен, но, увы, прав.

— Я не собираюсь выставлять на посмешище управление милиции, — продолжал Немирох, — поэтому не подпишу документ о выдаче австрийскими властями Ирены Стояновской.

— Что будем делать, полковник?

— Вести следствие дальше, — объяснил Немирох.

— Слушаюсь! — Поручик щелкнул каблуками, повернулся кругом и направился к двери.

Уже в дверях он услышал голос полковника:

— Ну-ка вернись. Садись, к чему эта оскорбленная мина. В целом я вами обоими доволен, действуете оперативно, обдуманно. Только мне хочется вас предостеречь от очень серьезной ошибки, которую часто совершают следователи: сначала выстраивают красивую легенду, а потом ведут следствие, ориентируясь только на нее.

— Ведь я, полковник, начиная следствие, меньше всего допускал, что преступление совершила Ирена Стояновская. Только теперь, после ее бегства…

— Не думай и сейчас. Хотя следствие веди в этом направлении. Но не только в этом… Ищи и другие поводы, других возможных убийц. Не одно убийство не совершается без повода.

— По-моему, только у Ирены был повод.

— Послушай: ищи другой. Более весомый. Ищите, ищите причину убийства.

Анджей Чесельский понуро поплелся в свой кабинет. Шиманеку даже не потребовалось расспрашивать о результатах разговора с шефом.

— Завернул?

— Да еще носом ткнул в наши «неопровержимые улики», сказал, что любой растяпа практикант из коллегии адвокатов разобьет в пух и прах обвинительное заключение, сделанное на основе этих улик. Категорически возражает против выдачи австрийскими властями Ирены Стояновской. Велел искать иные мотивы. И кажется, он прав.

— Ты согласен со «стариком»?!

— Ведь мы действительно ничего не знаем. Ирена просто могла сбежать с любовником и поставить мужа перед свершившимся фактом, униженный супруг тогда легче согласится на развод. А то, что выехала в день убийства, могло быть обычным стечением обстоятельств.

— А угрозы? — Шиманек твердо стоял на своем.

— Между прочим, я сам слышал два дня тому назад, как подпоручик Антоний Шиманек, открыв бутылку кока-колы в нашей столовой, сказал в адрес официантки: «Я эту бабу когда-нибудь пришлепну, если она еще хоть раз принесет теплую бутылку». И что? Если эту бабу кто-нибудь убил бы, подозрение в первую очередь пало на тебя?

— Хорошо, что будем делать? Какой план?

— Мне надо будет зайти в дирекцию строительного объединения, а ты пойдешь на Тамку, к инженеру Генрику Ковальскому. Но это послезавтра. Завтра же мы должны быть на похоронах Стояновского.

— Считаешь, что преступник всегда приходит на место преступления или на похороны своей жертвы?

— Что-то в этом есть. Возможно, не всегда, но, как свидетельствует милицейский опыт, преступник довольно часто приходит на похороны своей жертвы. Считает, что его присутствие на траурной панихиде отводит от него подозрения. Быть может, хочет убедиться, что его не подозревают, или же хочет узнать, какова обстановка, какое к нему отношение, как поглядывают на него. Некоторые говорят, что убийца проверяет себя на похоронах, может ли он владеть собой, может ли сохранить спокойствие, видя скорбь родных и близких. Если бы я был начальником Главного управления милиции, то я бы распорядился снимать на пленку все похороны жертв насильственного убийства.

— Как хорошо, что ты не начальник. Ох, и досталось бы нам!

— Ладно, снимать не можем, но на похоронах будем. Пойдем пораньше и понаблюдаем, кто как себя ведет.


Перед костелом было людно. Отпевали одного покойника за другим.

Наконец приехали родители Стояновского в сопровождении красивой молодой женщины. За ними группками шли незнакомые Чесельскому и Шиманеку люди, подошла вскоре соседка пани Межеевская, за нею дворник Ксаверий Ротоцкий. Увидев стоящих чуть в стороне милиционеров, пан Ротоцкий тут же подошел к ним, поздоровался как со старыми знакомыми.

— По долгу службы?

— Пожалуй, нет. Решили проводить в последний путь человека, следствие об убийстве которого мы ведем. Вон та красивая женщина, что стоит рядом с матерью Зигмунта, это Ирена Стояновская?

— Нет. Ирена все еще не вернулась. Вы, наверное, перестали давать объявления по телевидению?

— Да, не объявляем, так как это ничего не дало.

— У нас, в нашем доме, говорят, что это ока его убила и сбежала. Правда ли это? — допытывался пан Ксаверий.

— Не знаю, — ответил Шиманек.

— У нас нет никаких оснований утверждать, что она убила, — Анджей Чесельский по-прежнему не верил в вину Ирены. — Так кто эта молодая женщина?

— Барбара, жена старшего брата. Она приехала из Силезии. Одна. А бот брат не приехал и сестра тоже. Не сочли нужным проводить Зигмунта в последний путь, — в голосе пана Ксаверия слышалось возмущение.

К костелу подъехал автобус с надписью «Строительное объединение», из него вышло человек сорок. Они вынесли два венка. Один от дирекции, второй — от друзей. Вскоре подошел главбух Станислав Малиновский. Он не вошел в костел, ждал кого-то у входа. Через несколько минут подъехала «ниса». Среди приехавших от кооператива «Строитель» Чесельский узнал вахтера и завскладом. Вахтер нес венок, Вишневский передал главбуху цветы, счета и деньги. Малиновский пересчитал сдачу, проверил счета, убедившись, что все в порядке, спрятал бумаги в карман и с цветами вошел в костел. За ним двинулись завскладом и вахтер с огромным венком. Последними входили два подвыпивших субъекта. С трудом преодолевая лестницу, тот, что был постарше, поучал:

— Франек, если хоть один раззявит пасть и скажет плохое слово об Ирене, скажет, что она прихлопнула Зигмунта, сразу бей по башке, чтобы зенки повылазили.

— Папаша, ты что?.. За такое сразу загремишь, — промямлил Франек.

— За родню — это не позор, — наставительно поучал старший Урбаняк.

У самого входа в костел поручик преградил им дорогу.

— Минуточку, пан Урбаняк.

— Чего?

— Разрешите на одно слово. — Чесельский показал служебное удостоверение.

— Как же это так? Выходит, милиция не дает помолиться за упокой души родного зятя? — ерепенился Урбаняк. — На каком основании?

— Помолиться вы еще успеете. Но, пожалуй, лучше нам с вами поговорить сейчас, а не тогда, когда, как только что сказал ваш сын, вы «загремите».

— Да это мы так, пошутили, — сбавив тон, проговорил Урбаняк.

— Вот и хорошо, что вы только пошутили, поскольку я, как раз наоборот, шутить не люблю. Никаких скандалов.

— Начальник, можете не беспокоиться.

— Если же вы кого-то подозреваете, охотно выслушаю вас в управлении милиции. Приходите во дворец Мостовских.

— Мы ничего не знаем, — хором ответили отец и сын.

— И не знаете даже, где Ирена? Почему ее нет на похоронах?

— А я ей не нянька, она уже взрослая.

— Уехала отдыхать, — сказал Франек, решив, видимо, что с милицией не стоит задираться.

— Куда?

— Говорила, что поедет в горы.

— С кем?

— Наверное, с этим своим фрайером, который за ней ухлестывал.

— У которого машина? «Вольво»?

— Да не «вольво», а «опель-рекорд».

— А фрайер откуда? Фамилию знаете?

— Не знаю. Видел его несколько раз с Иреной, но не разговаривал.

— Иностранец?

— Не знаю. Хотя у него на автомашине номерной знак с буквой «8». На шведа вроде не похож, сам слышал, как с Иреной по-польски говорил.

— Понятно. А может, он говорит как иностранец, выучивший польский?

— Нет, поляк он, — убежденно подтвердил Франек.

— Как он выглядит?

— Невысокий, чуть выше Ирены. Мне будет по плечо, а у меня метр восемьдесят, не меньше. Шатен, чуть лысоватый. На левой руке якорь.

— Где? На запястье?

— Да. Я хорошо рассмотрел, он сидел без пиджака, в рубашке с короткими рукавами. Денежный тип. Велел Ирене принести французский коньяк.

— Сколько, по-вашему, ему лет?

— Пан капитан, — Франек на всякий случай повысил в звании поручика, — с похмелья разве разберешь.

Чесельский усмехнулся. Якорь на левом запястье обычно выкалывают в тюрьме уголовники со сроками не менее пяти лет, а то и больше. Но, с другой стороны, любой малец пижонства ради мог тоже себе наколоть якорь. Из слов Франека следовала одна очень важная вещь: этот человек не был убийцей Стояновского, так как свидетельница пани Болецкая утверждала, что убийца был выше среднего роста.

— Что ж, не буду вас больше задерживать, поскольку вы изъявили желание помолиться за душу убитого, — сказал Чесельский. — Не забудьте, пожалуйста, о чем я вас, просил, никаких скандалов.

— Все будет в полном порядке. — И оба Урбаняка исчезли в дверях костела.

Вслед за ними последовали Шиманек и Чесельский. Отпевание подходило к концу. Родители Стояновского сидели в первом ряду, погруженные в печаль, во втором ряду чинно расселись Урбаняки, как-никак родственнички. За ними сидели пожилые люди — наверное, друзья родителей, возможно, дальние родственники. Полно было и святош, которые не пропускали ни одного богослужения.

— В сентябре хорошо умирать. Цветов полно, — пропищала какая-то богомолка, стоявшая около Чесельского. — А в январе или феврале их днем с огнем не сыщешь.

Процессия направилась к кладбищу, растянувшись в узком проходе между памятниками.

Так получилось, что Чесельский и Шиманяк оказались возле Малиновского, рядом с ним шел Вишневский, завскладом.

— Вот иду и думаю, неужели в этой толпе идет тот, кто его убил? — не удержался Малиновский.

— Уверен, — подтвердил завскладом. — Убийца всегда приходит на похороны.

— Скажите, а Генрик Ковальский здесь?

Малиновский осмотрелся по сторонам.

— Я видел его в костеле. А сейчас что-то не вижу.

— Он идет сзади за нами. Вон в той группе, — и Вишневский показал пальцем назад.

— Какой он из себя?

— Высокий, светловолосый.

Чесельский украдкой разглядывал Ковальского. Высокий, стройный, в синих джинсах. Точь-в-точь как описала пани Болецкая.

Над гробом ксендз торопливо пропел положенную молитву и тотчас ринулся обратно в костел отпевать следующего.

От имени строительного объединения выступил с прощальным словом один из сослуживцев Стояновского. Сказал, что обычно говорят в таких случаях, сказал даже, что Зигмунт погиб на посту. Родственники бросили в могилу первые комья земли, вслед за ними близкие и друзья Зигмунта. Вырос холмик на могиле человека, который еще неделю назад и думать не мог, что его жизнь так трагически оборвется.

Друзья и знакомые, перед тем как разойтись, еще раз выразили соболезнование родителям Зигмунта. Первыми подошли к ним отец и сын Урбаняки, на правах ближайших родственников. Вели они себя, надо сказать, совершенно пристойно, как и обещали. Подошел и Генрик Ковальский, сказал несколько теплых слов и, распрощавшись, направился через боковые ворота к выходу.

Чесельский и Шиманек последовали за ним. Выйдя на Повонзковскую улицу, Ковальский направился к своему «вартбургу», стоящему на стоянке. В этот момент Чесельский обратился к нему, попросил подвезти до центра.

Ковальский несколько удивился, но, видимо припомнив, что видел этих двух молодых людей в похоронной процессии, любезно согласился.

— Сейчас я открою дверцу. Вам куда? Мне на Тамку.

— А нас в управление милиции, дворец Мостовских.

Ковальский нахмурился, но быстро овладел собой.

— Понимаю. Я арестован?

— Нет-нет. Нам просто хотелось бы с вами поговорить, и, пожалуй, лучше сделать это сейчас, не привлекая ничьего внимания, без официального вызова в управление. Вы хорошо понимаете, что, ведя следствие об убийстве Стояновского, мы не могли не выйти на вас.

Ковальский, не сказав ни слова, открыл дверцы и сел за руль. Офицеры милиции сели сзади. Довольно быстро они доехали до управления.


Без алиби

<p>Без алиби</p>

На сей раз Чесельский решил допросить Ковальского в соответствии с установленной процедурой: предупредил, что следует говорить только правду, что за дачу ложных показаний он будет нести ответственность, что все сказанное им будет запротоколировано. Шиманек сел за пишущую машинку. Проверив документы и записав все анкетные данные Ковальского, они приступили к допросу.

— Как давно вы знали Зигмунта Стояновского?

— Я познакомился с ним еще в студенческие годы, вместе учились в Варшавском политехническом. Я был немного старше, кончил институт на три года раньше. Во время учебы мы вместе занимались греблей. Выступали в одной восьмерке на соревнованиях Политехника — Университет. До сих пор у меня хранится грамота за победу на этих соревнованиях.

— Вы дружили?

— Не совсем так. — Ковальский держался спокойно, никаких следов волнения. — Просто мы были добрыми приятелями. После окончания института мне удалось устроиться в строительный кооператив. Там я довольно быстро продвинулся. Когда Зигмунт окончил институт, я уговорил его пойти к нам, постарался дать ему интересную работу, посоветовал заняться улучшением качества смазки.

— Виксил — это результат работы Стояновского?

— Ну что вы. Эта смазка давно известна, добрых пятьдесят лет применяется при бетонировании. В Польше, правда, ее начали более широко использовать только после войны. Стояновский улучшил качество смазки, предложив добавлять в виксил порошкообразный кварц, вернее, не сам кварц, а определенную смесь.

— А, знаю, зеосил. Такой белый порошок.

— Да, зеосил, — подтвердил Ковальский, не скрывая своего удивления, откуда милиция так хорошо разбирается в тонкостях строительного дела.

— Позже ваши добрые отношения испортились. И вы явно враждебно были настроены по отношению к нему. Эго правда?

— Правда, — неохотно подтвердил Ковальский.

— Расскажите поподробнее, какова причина этого.

— Стояновский поступил бесчестно по отношению ко мне.

— В чем это выразилось?

— Я его пригласил работать у нас, при каждой возможности продвигал. Когда же стал вице-председателем, постарался, чтобы Зигмунта назначили главным технологом. Он же оказался неблагодарным человеком, стал копать под меня. Хотел занять мое место. Начал интриговать. Настраивал против меня не только служащих, но и рабочих. Все это было очень унизительно, и в один прекрасный день я плюнул на все и ушел. Устроился в проектное бюро на Тамке. Получаю теперь больше, и коллектив хороший. С тех пор я не поддерживал никаких отношений с паном Стояновским.

— А с пани Стояновской?

Ковальский залился краской, что было очень заметно, несмотря на сильный загар.

— Ирену Стояновскую я не видел после ее замужества.

— Так ли?

Ковальский покраснел еще больше.

— Да, припоминаю, как-то раз я случайно встретил ее на Краковском Предместье, предложил зайти в кафе, выпить по чашечке кофе. Кафе, кажется, называлось «Телимена». На углу Краковского Предместья и Козьей улицы.

— Весьма приятно, пан Ковальский, что вы начинаете кое-что припоминать, — не без ехидства заметил Чесельский. — Прошу вас говорить только правду, ничего не утаивая. Надеюсь, вы понимаете, что мы довольно много знаем. Напоминаю вам, дело идет об убийстве человека.

— Я его не убивал.

— Вам такое обвинение не предъявляется. Я прошу вас говорить только правду.

Ковальский молчал довольно долго, наконец заговорил:

— Вы знаете, что нас с Иреной связывали определенные отношения? Я был к ней очень привязан.

— Вы собирались жениться на ней?

Ковальский был сильно смущен этим вопросом.

— О… нет. Я женат, у меня двое детей.

— Понимаю, — усмехнулся поручик. — А как же Стояновский?

— На предприятии все знали о наших отношениях. Ирена даже не скрывала этого. Ей весьма льстило, что ею, простой работницей, заинтересовался один из руководителей кооператива. Скорее всего, она рассчитывала благодаря этому продвинуться по работе. И это было вполне возможно. Она совсем неглупа, и я, постепенно продвигая, мог назначить ее начальником производства.

— Без технического образования?

Ковальский в ответ искренне рассмеялся.

— Вы плохо знаете, пан поручик, какие царят порядки в строительных организациях. Даже председатели бывают с неоконченным средним. Только в последнее время стали требовать соблюдения формальностей…

— Давайте вернемся к Ирене, — прервал Чесельский.

— Все было хорошо, пока на Ирену не обратил внимания Стояновский. У нас работает много женщин. И среди них немало молодых и привлекательных, они всегда готовы завязать знакомство с сотрудниками, занимающими определенные посты. Надо сказать, что Стояновский мог понравиться не одной молодой особе, даже не занимая высокого положения. А этот негодяй сразу спикировал на Ирену, хотя хорошо знал, что она моя.

— Почему же Ирена предпочла его вам? Он же не мог насильно заставить ее выйти за него замуж?

— Почему? Ничего себе! Он же знал, что я не могу жениться на ней, вот и сыграл на этом. И выиграл.

— Вы, кажется, неоднократно угрожали Стояновскому?.. — на всякий случай спросил Чесельский.

— Угрожал… — спокойно подтвердил Ковальский. — Я был зол на него, возмущен его неблагородством. Мало я денег потратил на нее? Когда я еще только с ней познакомился, она была вульгарной девицей с Таргувека. Знаете, такая, у которой обе ноги левые: ни ходить не умела, ни рта раскрыть, не говоря уж о том, как вести себя в ресторане, как держать вилку, нож. Я ее первый вывел в свет, в лучшие рестораны Варшавы — и в «Бристоль», и в «Гранд». Научил ее, как вести себя. Слышал, что теперь она элегантная, красивая женщина. А кому она должна быть благодарна за это?

— По-моему, прежде всего своей красоте, — не сдержался Чесельский.

— Одна красота — это всего-навсего бриллиант без оправы. Нужен ювелир. А Зигмунт на готовенькое пришел и увел ее у меня из-под носа. Что, по-вашему, я должен радоваться? Конечно, я не раз угрожал ему, обещал все кости переломать. Зол на него был страшно, но убивать не собирался. Да я даже пальцем его не тронул. Потом наши пути разошлись: он перешел на другую работу, а я устроился в проектное бюро. С тех пор мы ни разу не встречались, даже случайно. Не помню такого.

— А с Иреной Стояновской?

— Ну, когда первая злость прошла, поостыл немного, захотелось повидаться с ней, решил позвонить и договориться встретиться. Вначале она ломалась, потом согласилась. Встретились мы в этой «Телимене». Пришла, но ничего не получилось.

— Почему?

— Щебетала все только о муже, как его любит. «Ах, Зигмусь то… Зигмусь это…» Разыгрывала влюбленную жену.

— Вы не допускаете, что тогда она его любила?

— Скажете тоже!

И Ковальский с возмущением посмотрел на поручика и подпоручика: как они могли хоть на мгновение допустить, что любят какого-то Стояновского, а не его, Генрика Ковальского.

— Встречаться со мной она отказалась, и я махнул на нее рукой. Не хочешь — не надо. Другую найду.

— Вы потом еще с ней встречались?

Ковальский, поколебавшись, хорошо понимая, что этим двум сотрудникам милиции вряд ли удастся запудрить мозги, решил выложить все как есть.

— Кто-то из знакомых сказал мне, что Ирена работает в кафе «Гранд-отеля», думаю, надо проверить, так ли это, вот и зашел туда как-то раз. Сами понимаете, не один, пригласил свою знакомую, весьма миловидную даму, хотелось показать Ирене, что теперь она для меня ничего не значит.

— Понятно, — усмехнулся Чесельский. Этот донжуан, судя по всему, забавный человек. — Ну и как? Вы с ней поговорили?

— Нет. Только как с официанткой. Заказал кофе, вино и торт. Правда, обратил внимание, что Ирене было неприятно нас обслуживать.

— А еще встречались?

— Да, но это было уже совершенно случайно, — объяснил Ковальский. — Я был на совещании, проходило оно неподалеку от Театральной площади, там только что открылось новое кафе «Аида», зашел я выпить чашечку кофе. И вдруг вижу — Ирена там работает.

— Когда это было?

— Недели две тому назад. У меня это число отмечено в календаре, так как было совещание. Могу сообщить вам точно и день и даже час.

— Вы разговаривали с Иреной?

— Поговорил. Она сказала мне, что разводится с Зигмунтом, только он уперся и не дает развода. Но все равно она надеется, что добьется своего. Похвасталась, что у нее уже есть богатый жених, она с ним в ближайшее время собирается поехать недели на две за границу.

— Не говорила куда?

— Сказала. На французскую Ривьеру. Я удивился, ведь такая поездка стоит огромных денег. Много валюты надо выложить. Она объяснила, что жених ее крупный делец, ведет какие-то коммерческие дела на Побережье. У него комфортабельная машина. В это время как раз на зеленом «опеле-рекорде» подъехал какой-то молодой человек. Ирена сразу бросилась к нему. Я заплатил за кофе и ушел. Это была наша последняя встреча, больше я ее не видел.

— Вы не можете описать внешность этого человека?

— На первый взгляд ему лет тридцать. Лицо потасканное. Роста среднего, худой. Волосы темные, огромные залысины. Нос чуть с горбинкой. Глаза темные. Весь какой-то потрепанный, неказистый. Не понимаю, что Ирена в нем нашла? Разве что с деньгой?

— Она не говорила, когда выезжает? Дату выезда не называла?

— Нет. Сказала только, что в ближайшее время. Меня весьма удивило, что ее не было на похоронах. Понимаю, ссорились, расходились, но элементарную порядочность ведь можно было соблюсти и прийти на похороны. Как-никак, но официально она его жена. Ведь не уехала же она за границу!

— Вы так считаете? — Чесельский не счел нужным сообщать о выезде Ирены в Австрию.

— Просто я уверен в этом. Не далее как вчера видел ее типа в баре «Бристоля». Сидел с довольно смазливой курочкой. А «опель» припарковал на Каровой. Я сразу узнал и его, и машину. Машинка куда привлекательнее самого владельца.

— Вы не обратили внимания на номерные знаки?

— Обратил. Удивило меня, что у этого типа шведские номера. Хотя если он с Побережья, то мог купить ее у какого-нибудь шведа, который, приехав в Польшу, все спустил на шампанское и девочек. Вот и подвернулась оказия по дешевке купить шикарный автомобиль. Правда, когда будет менять номерные знаки, придется отвалить немалую сумму, но все равно в накладе не будет.

— Ну хорошо, давайте оставим автомобили, — прервал поручик, — поговорим об убийстве. Стояновский не погиб в уличной катастрофе, его убили сильным ударом сзади, по голове. Кому-то он мешал, кто-то решил его убрать. По этому вопросу вы можете нам что-нибудь сообщить?

— Единственное, что не я его убил.

— Кто это мог сделать и почему?

— Не знаю. Зигмунт был человеком непростым, с ним трудно было работать. Он обладал удивительной способностью наживать себе врагов.

— Почему? Каким образом?

— Он был очень требовательным, педантичным. Ни при каких обстоятельствах не шел ни на какие компромиссы. Если бы вы знали, скольких он уволил с работы из нашего кооператива. И это в тот момент, когда не хватало рабочих рук, при очень напряженном плане. Бывает, кто-нибудь напортачит или работает спустя рукава, опаздывает, бывает, что в рабочее время крутится возле пивного ларька, — так вот таких работников он увольнял немедленно. Сколько раз я ему объяснял, что главный технолог должен быть дипломатом, кое на что закрывать глаза. А то ведь план не выполнишь. Куда там! Он гнул свое, говорил, что не будет терпеть бракоделов, нерадивых работников. Даже свою ненаглядную уволил с работы, засек, как она вместо того, чтобы следить за работой смесителя, подмазывала глазки, марафет наводила. Это было после помолвки и уже был назначен день свадьбы. Я даже подумал, что Ирена откажет ему. Но она не из тех, кто сворачивает с пути, такие идут напролом. Молча проглотила обиду. Стояновского в коллективе не любили. Хотя для хороших работников он готов был все сделать, давал им возможность хорошо заработать.

— Не припомните, не было ли у него с кем-нибудь серьезного конфликта?

— Было дело. Например, с мастером Валентовским. Произошло это уже после женитьбы. Сцепились из-за какой-то мелочи. Валентовский хороший работник, но больно остер на язык, как-то раз он не выполнил указаний Зигмунта и сказал, что я распорядился не делать, мной прикрылся, вспылил, сказал Зигмунту, что лучше было бы обоим «зятьям» вопрос между собой согласовать и уж потом предъявлять претензии. Стояновский немедленно отстранил его от занимаемой должности и потребовал уволить с работы. Зигмунт был не прав, а Валентовский грозил расправиться с ним.

— Так же, как и вы, — заключил поручик.

— Так же, как и я, — подтвердил Ковальский. — Только мои угрозы вряд ли кто-нибудь принимал всерьез. А угрозы Валентовского не так уж безобидны, как-никак он с Бродня, с Аннополя, а там люди слов на ветер не бросают. Да и родственники Ирены тоже грозились, возмущались, что Зигмунт нос задирает, знать их не хочет. Им ничего не стоило помочь Ирене получить столь желаемый развод. Вы спросите участкового, какая молва об Урбаняках на Таргувеке.

— Зигмунт Стояновский был убит во вторник, четырнадцатого сентября, около семи часов вечера. Что вы в этот день делали?

— Дневника не веду, — отрезал Ковальский.

— Я вас все же попрошу вспомнить, что вы делали в тот день?

— Как обычно, был на работе.

— Когда ушли?

— Около пяти, в этот день заканчивал проект.

— А потом?

— Договорился встретиться в шесть часов в кафе с дамой.

— С кем и где?

— В кафе «Новый Свят». А имя дамы мне не хотелось бы называть. Мы с ней вместе работаем. Условились поужинать, а потом пойти к ней. Она буквально на минуту забежала в кафе, сказала, что не может, так как неожиданно в Варшаву приехала ее кузина, она спешит домой. Встреча не состоялась, и я отправился в Кино.

— В какое? Из вас приходится вытягивать каждое слово.

— В «Скарпу». На вторую серию «Крестного отца».

— Один?

— Да, один.

— В кино никого из знакомых не встретили?

— Нет.

— Никто из билетеров вас там не знает?

— Нет. В это кино я почти не хожу. Зашел, так как оно ближе всего от «Нового Свята».

— Значит, алиби у вас нет. Быть может, хоть билет остался?

— Нет, я его выбросил, выходя из кино.

— Тем хуже для вас.

— Если бы я знал, что меня будут подозревать в убийстве, то тогда бы пошел в кино с двумя свидетелями и, пожалуй, прихватил бы нотариуса. Еще раз заявляю вам, я не убивал Стояновского.

— А я еще раз повторяю, что никто вас не обвиняет в убийстве. Вы даете показания как свидетель. Но поскольку у вас нет алиби, ваша невиновность в какой-то степени берется под сомнение.

— Ничем не могу вам помочь, — развел руками Ковальский.

— Итак, на сегодня все. А теперь, пожалуйста, подпишите протокол. На каждой странице внизу поставьте подпись. Если вдруг вы что-нибудь вспомните, прошу вас связаться с нами.

— Сказал вам все, что знаю.

— Спасибо. До свидания.

Ковальский ушел. Шиманек тут же высказал свои соображения:

— Алиби у него нет, его внешний вид совпадает с тем, кого нам описала Мария Болецкая — единственный свидетель, который видел убийцу.

— Да, она обратила внимание, что убийца был высокого роста, а таких в Варшаве тысяч сто найдется. А без алиби — тоже несколько тысяч наберется.

— Не понравился он мне.

— Согласен. Генрик Ковальский далеко не светлая личность, только хотел бы я знать, каковы у него мотивы, чтобы пойти на убийство. Ведь не принимать же во внимание их свары трехлетней давности из-за девицы, которую в результате и тот и другой потеряли. Стояновский куда более высокую цену заплатил за это, чем Ковальский.

— С какой стороны ни подойдем, все рушится, — с сожалением признался подпоручик. — Уж неделю ведем расследование — и ни на йоту не продвинулись вперед. Боюсь, что наш «старик» обоих выставит из управления, вылетим как миленькие.

— Но до того, как он нас выставит, срочно доберись до этого мастера Валентовского, проверь, хотя я не очень-то верю, что это что-то даст. Кроме того, надо заняться алиби Урбаняков и найти человека с зеленым «опелем». Думаю, его не так-то просто разыскать.


Несмотря на опасения Чесельского, человека с «опелем» оказалось найти проще всего. В течение часа все милицейские машины, курсирующие по Варшаве, получили распоряжение отыскать зеленый «опель-рекорд» со шведскими номерными знаками, остановить под любым предлогом, проверить документы, а главное, установить, где проживает его владелец в Варшаве и на Побережье.

Не прошло и двух часов, как поручик Чесельский получил донесение от одной из патрульных машин. «Опель-рекорд» принадлежал некоему Эрику Янсону, жителю города Мальмё, но ездил на нем Мариан Залевский, приехавший в Варшаву из Гдыни, где проживает на Свентоянской улице. По прибытии в столицу остановился у своей сестры, а с четырнадцатого сентября переехал в пансионат на Брацкой улице в номер Гельмута Шульца, австрийского подданного, который выехал на несколько недель в Вену, а на это время поселил в своем номере приятеля.

После получения этих сведений сразу же запросили милицию города Гдыни сообщить все, что известно о Мариане Залевском. Получив интересующие данные, подпоручик Шиманек отправился в здание суда, где в картотеке криминалистики без особого труда отыскал карточку человека с «опелем», содержащую весьма интересную информацию: внесенные туда цифры — дата вынесения приговора, статья уголовного кодекса, срок наказания — говорили о многом.

Больше ничего нового не удалось разузнать. Эдвард Валентовский действительно был прописан по улице Петра Скарги, но уже два года как перешел на другую работу, сейчас находится где-то под Сокулкой в Белостоцком воеводстве, в геологической экспедиции, бурит скважины. Кроме того, удалось установить, что четырнадцатого сентября Валентовский был весь день на работе, а вечером в рабочем общежитии.

Самое убедительное алиби представили оба Урбаняка: во время утоления «жажды» в одной из забегаловок на небезызвестной Радзиминской улице дело дошло до «некоторого нарушения общественного порядка», после чего приехала милиция, и столь почтенная компания вечер и всю ночь прозела в милицейском участке.


Женщина с чемоданом

<p>Женщина с чемоданом</p>

Чесельский и Шиманек решили по второму разу допросить всех свидетелей. На это дело ушло четыре дня. Увы, никаких новых данных они не получили. Разговор с начальником отдела кадров строительного объединения, где последнее время работал Стояновский, ничего не дал. Оставалось допросить еще одного свидетеля, непосредственного начальника Стояновского — инженера Януша Адамчика, но он находился в Чехословакии, в командировке. В отделе кадров дали понять, что разговор с Адамчиком вряд ли даст что-то новое и поможет следствию сдвинуться с мертвой точки.

Полковник Адам Немирох, начальник отдела по расследованию особо опасных преступлений, самый что ни на есть главный их начальник, хотя и не был доволен результатами следствия, но всыпать не всыпал, как того ожидал Шиманек, даже отметил, что дело они вели энергично и напористо. Обратил внимание на ряд деталей расследования. Ну а что нет пока никаких результатов, это еще ничего не значит. Пока мало фактов. Сдвинуть с мертвой точки такое дело не так-то просто, поскольку все еще непонятны мотивы преступления. Можно ли принимать за рабочую гипотезу весьма неубедительный факт, что Ирена Стояновская сама инспирировала убийство и — как известно — в день совершения его выехала за границу с австрийским гражданином Гельмутом Шульцем.

Шульц был представителем крупной австрийской фирмы, сотрудничающей с Польшей. Большую часть года он проводил в Варшаве, жил в доме на углу Брацкой, Шпитальной и Хибнера. В этом же доме помещалось известное кафе «Швейцарское». Шульц хорошо говорил по-польски. В МВТ и в ряде внешнеторговых объединений его хорошо знали. У него была репутация солидного, делового человека. Наши внешторговцы и мысли не допускали, что он мог быть замешан в какую-либо аферу, а уж тем более связанную с убийством.

Шульц последнее время вел переговоры о поставке строительной техники в Ирак. Условия контракта уже были согласованы с иракской стороной, ему осталось обговорить кое-какие детали польско-австрийского сотрудничества. Действовал он энергично, так как для него было очень важно подготовить поскорее соглашение к подписанию, это была одна из крупнейших сделок, которую он готовил сам. Скорее всего, Шульц выехал в Вену, чтобы окончательно согласовать со своей фирмой условия контракта. Польское МВТ знало, когда он выезжает и дату его возвращения: в Варшаву он приедет не ранее чем через месяц. Соответствующие внешнеторговые объединения почти ежедневно разговаривали с ним или его шефами по телефону.

Исходя из этого, Гельмута Шульца трудно было заподозрить в причастности к убийству. Сам факт, что он знал Ирену Стояновскую, бывал в кафе «Аида», выехал из Варшавы в одном и том же с нею поезде, мог быть чистой случайностью. Вполне возможно, что Шульц, узнав, что такая красотка собирается поехать в Австрию, решил приурочить свой выезд к ее поездке. Нет ничего предосудительного в том, что ему захотелось проехаться до Вены в ее обществе, а там недурно провести с ней время.

Таким образом, единственным человеком, подозреваемым в убийстве, по-прежнему оставалась Ирена.

Примерно недели через две после убийства Стояновского поручик Чесельский, как обычно, точно к восьми приехал на работу; внизу дежурный доложил, что с шести утра его ждет женщина.

— Я посоветовал ей прийти после восьми, но она сказала, что никуда не уйдет и будет ждать, — добавил сержант.

— Которая? — Чесельский внимательным взглядом окинул посетителей, сидящих в приемной.

— Вон та, с огромным чемоданом.

— Она назвала свою фамилию?

— Нет. Сказала только, что пришла по срочному делу и ей надо поговорить с вами.

Он видел только ее профиль, так как женщина сидела боком к окну. Чемодан был действительно необъятных размеров.

— Она именно меня спрашивала?

— Да. Прямо так и сказала, что хочет поговорить с поручиком Чесельским.

— По какому вопросу? Не объяснила?

— По поводу убийства на Вильчей, она знает, что вы ведете следствие.

Чесельский еще раз окинул внимательным взглядом сидящих в приемной. Женщина по-прежнему сидела, повернувшись к окну. Неужели Ирена Стояновская? Если | судить по чемодану, определенно она и, наверное, приехала сюда прямо с вокзала.

— Сержант, через десять минут пропустите ее ко мне в кабинет, узнайте только фамилию и доложите по телефону.

— Слушаюсь. С чемоданом? Может, оставить его в дежурной комнате?

— Пропустите с чемоданом. Думаю, там нет ни бомб, ни огнестрельного оружия.

Войдя в кабинет, Чесельский не поверил своим глазам, увидев за столом Шиманека. Он старательно заканчивал служебную записку о вчерашнем разговоре с начальником отдела кадров объекта, где работал Стояновский.

— Антек, ты что, заболел?

— Почему?

— Без десяти восемь, а ты уже на работе. Давненько такого не случалось.

— Просто моя жена вчера вернулась из отпуска. Утром рано вылила на меня ведро воды, стащила одеяло и открыла окно. Варварским образом подняла с кровати.

Зазвенел телефон. Анджей поднял трубку.

— Товарищ поручик, — докладывал снизу дежурный, — к вам гражданка Ирена Стояновская.

— Направьте ее с сопровождающим ко мне.

— Слушаюсь. Ее доставит капрал Недзельский.

— Вот это да! — не сдержался Шиманек. — Значит, вернулась! Интересно, как она выглядит, что будет говорить?

— Сейчас увидим и услышим, — сдержанно сказал Чесельский, хотя по всему было видно, что и ему это не безразлично.

В кабинет вошла Ирена Стояновская. Высокая, рыжеволосая, с огромными зелеными глазами, тонкими чертами лица, стройная, с красивыми ногами. Те, кто описывал ее внешность, не преувеличивали, она действительно была очень красива.

— Я хотела бы поговорить с поручиком Чесельским.

— Это я. Все складывается как нельзя лучше, поскольку я давно уже жду встречи с вами.

— Я приехала в Варшаву из Австрии сегодня в пять часов утра.

— Да, это нам известно. Из Вены, — уточнил Чесельский. — А как поживает господин Гельмут Шульц?

Стояновская покраснела.

— Прошу вас, не вспоминайте об этом негодяе!

— Даже так? — с насмешкой заметил Чесельский.

— Прямо с вокзала я поехала домой. Квартира оказалась опечатанной. Дворник нашего дома, пан Ксаверий Ротоцкий, рассказал мне о трагической смерти мужа, о том, что вы ведете следствие. Вот я и приехала к вам за ключами.

— Да, ключи от вашей квартиры у меня. Но вначале мне хотелось бы поговорить с вами.

— Догадываюсь. Когда я подъехала к своему дому на такси, меня увидела жиличка со второго этажа и заорала на весь дом: «Убийца явилась». Я решила не связываться с ней и не поднялась к себе. А теперь вот вижу, что и вы тоже…

— Я расследую дело об убийстве вашего мужа. Вам, наверное, уже рассказали, как он погиб? Кроме того, имеет место странное стечение обстоятельств, жена убитого вроде бы накануне уехала отдыхать в Бещады, а в день убийства ее видели в Варшаве. Через несколько часов после убийства она села в экспресс Варшава — Вена. Мне бы очень хотелось, чтобы вы как-то объяснили это довольно необычайное стечение обстоятельств. Прошу вас, садитесь.

Ирена опустилась на предложенный ей стул.

— Я вас слушаю.

— Вы, как я понимаю, хорошо знаете, что наш брак с Зигмунтом был неудачен. Лучше всего было бы разойтись. Но увы, мой муж из-за своего упрямства никак не соглашался на развод. По существу, я уже не считала себя его женой после того, как познакомилась с очень добрым, милым человеком.

— С паном Марианом Залевским? — включился в разговор Шиманек.

— Вы и об этом знаете? Для меня большая честь, что моей персоной так интересуются столь ответственные сотрудники милиции.

— Вас это удивляет?

Стояновская пропустила мимо ушей вопрос и продолжала свой рассказ:

— Мы с ним решили, что если Зигмунт не даст мне развода, то обойдемся и без него. Мариан, то есть мой жених, живет на Побережье, точнее, в Гдыне, я просто уйду от мужа к нему. Сначала отправимся в свадебное путешествие за границу, а вернувшись, поселимся в Гдыне. Чтобы избежать скандала с мужем, я сказала, что взяла отпуск и поехала отдыхать в Бещады. Перед самым выездом выяснилось, что мой жених задерживается из-за каких-то своих важных дел. А у меня уже был паспорт на руках, и я обменяла деньги, поэтому я решила ехать одна, а с Марианом мы должны были встретиться в Ёене.

— Все правильно. Вашему Мариану не выдали загранпаспорта.

Ирена удивленно вскинула брови, а подпоручик Шиманек добавил:

— В поезде вы оказались в обществе Гельмута Шульца. Не так ли?

— Прошу вас, не напоминайте мне об этой старой жирной свинье! — Видно было, что Ирена с трудом сдерживает отвращение к упомянутому господину. — Шульц приятель Мариана. У них какие-то дела. И вот, когда Мариан не смог поехать, он попросил своего друга опекать меня и в поезде и в Вене, пока сам не приедет.

Чесельский в ответ скептически усмехнулся.

— Этот Шульц, этот негодяй, когда мы приехали в Вену, поселил меня в каком-то подозрительном отеле на Вимплигергазе и сразу же начал увиваться. Я все пыталась обратить в шутку, а сама старалась держаться от него подальше. Как-то раз эта взбесившаяся свинья наорала на меня, он сказал, что заплатил тысячу долларов Залевскому не затем, чтобы прогуливаться со мной в Шенбруннском парке. Но не тут-то было. Не на такую напал.

— Да? Это весьма интересно. Пожалуйста, продолжайте! — с ноткой иронии в голосе воскликнул Шиманек.

— Схватив чемодан, кое-как побросав туда свои вещи, я дала стрекача из этой берлоги. К счастью, когда я работала в «Гранд-отеле», я там познакомилась с очень милой женщиной из Австрии, она оставила мне свой адрес и приглашала навестить ее, если я когда-нибудь попаду б Вену. Взяв такси, я поехала к ней, она встретила меня очень приветливо, а узнав все про Шульца, прямо за голову схватилась, предложила поселиться у нее. Прожила я у нее дней десять, надраила ей квартиру до блеска. Знаете, я очень люблю убираться, все приводить в порядок, это меня успокаивает. Единственное, что у нас было общее с Зигмунтом, — он был страшным педантом и любил чистоту и порядок. Когда уже наша совместная жизнь разваливалась и мы без конца ругались, только во время уборки стихали наши ссоры… Если бы я захотела, я могла бы прожить у этой женщины и дольше, она меня оставляла, хотела даже заплатить за уборку. Конечно, я отказалась от денег, но она все же всучила мне отрез джерси на кофточку и мохеровую двойку…

— Живя в Вене, вы как-то поддерживали связь с Залевским?

— Звонила ему раза три, но не застала дома, потом послала телеграмму с моим новым адресом. Но ответа не получила — видимо, не дошла… Чувствовала я себя в Вене несколько стесненно, живя у чужих людей. Поэтому решила поскорее вернуться. И вот сегодня утром приехала в Варшаву. Сразу же бросилась на Брацкую, где жил Мариан. Там сказали, что он выехал несколько дней тому назад, а куда — неизвестно. Потом поехала к себе домой… а оттуда к вам.

— Мариан Залевский действительно внезапно уехал из Варшавы, и не думаю, что в ближайшие несколько месяцев, а быть может, и лет появится здесь, — спокойным голосом проговорил Чесельский.

— А почему?

— Видимо, решил избежать встречи с нами, с господином Шульцем. И, вероятно, с вами.

— Не понимаю…

— Вы не обратили внимания, что у Залевского на запястье левой руки якорь? Надеюсь, вы понимаете, что это значит?

— Ничего не значит. Мариан все рассказал мне, он еще в школе с двумя своими друзьями наколол якорь, чтобы покрасоваться перед девчонками из младших классов. Ребячество.

— Это не ребячество, а пять судебных процессов. Последний раз ваш Мариан был приговорен к семи годам. За сутенерство.

— Не может быть! Вы клевещете на него! — возмутилась Ирена.

— Простите, но мы не имеем права клеветать на невиновных людей. То, что я вам сказал, подтверждается судебными документами, — сухо подчеркнул Чесельский. — Поскольку я веду следствие по делу об убийстве вашего мужа, я ке мог не заинтересоваться вашей персоной и теми людьми, с которыми вы встречались. Включая Мариана Залевского.

— Нет, нет, это неправда, — продолжала твердить Стояновская.

— Понимаете, я сам лично собирал все данные о Залевском, — возмутился Шиманек, — и все это могу подтвердить. Первый раз его задержала милиция, когда ему еще было всего-навсего восемнадцать лет. Он с такими же молокососами, как и сам, организовал банду, грабили киоски и небольшие магазинчики. Суд терпимо отнесся к их художествам и вынес мягкий приговор. Выйдя на свободу, ваш Мариан занялся мошенничеством. И опять был пойман, когда со своими соучастниками, выдавая себя за иностранца, ходил по квартирам и предлагал якобы английские отрезы на костюмы. А ткань была наша, отечественная, и далеко не чистошерстяная. Второй приговор. И опять мошенничество. Тут уж дали четыре года. Вскоре после амнистии его выпустили. Тогда он решил переквалифицироваться — занялся сутенерством. Подхватил двух девиц — одну в Сопоте, вторую в Гданьске. А потом и третью нашел. Жертвами его были молоденькие, наивные девицы. Из тех, что приезжают отдыхать к морю. Одна из них, догадавшись, что ее обманывают, сообщила в милицию.

— Какой ужас, — простонала Ирена.

— За такие дела ваш знакомый получил семь лет. Отсидев их полностью, он опять принялся за старое. Гданьская милиция хорошо знает, что он завел опять двух «птичек», в одну из которых влюбился швед Эрик Янсон и женился на ней, а чтобы откупиться, швед, уезжая в Мальмё, оставил Залевскому свой зеленый «опель». На этой-то машине наш герой прибыл в Варшаву, решил раскинуть свои сети в столице. Высмотрел вас в «Аиде» и смекнул, что вы очень подходите для такой роли. Ну и начал за вами волочиться…

Ирена не могла сдержать рыданий, но Антоний Шиманек был неумолим.

— Все шло своим чередом, пока вам не захотелось съездить с любимым в свадебное путешествие за границу. Тут-то все и началось. В какой-то степени Залевского вполне это устраивало. Видимо, он большие планы строил на будущее. Однако случилось непредвиденное: столь уникальным личностям мы не выдаем загранпаспорта.

— А мне, негодяй, сказал, что его в Варшаве задерживают какие-то срочные дела. — Ирена немного пришла в себя и, перестав рыдать, с трудом выдавила из себя эти несколько слов.

— Но, к счастью для Залевского, в этом же кафе «Аида» он познакомился с состоятельным фирмачом из Вены, господином Шульцем, которому приглянулась его возлюбленная, работавшая там официанткой. Залевскому ничего не стоило уговорить господина Шульца за тысячу долларов погулять с вами по Вене. Вручив Залевскому деньги, гордый и счастливый Шульц повез свое «сокровище» в Вену. Представляю, как он был огорчен вашим поведением! Можно себе представить, как жаждет повидаться господин Шульц со своим ловким приятелем.

— Думаю, что Залевский не испытывает столь жгучего желания встретиться с ним, — добавил Чесельский. — Что касается Залевского, то в день убийства вашего мужа у него есть бесспорное алиби, ибо тот вечер он провел в ресторане «Будапешт» в обществе привлекательной молодой особы. Официант и портье хорошо его запомнили, так как он не поскупился на чаевые. Надо сказать, пан Залевский умел с небывалой легкостью тратить деньги, достающиеся ему без большого труда. В этот же вечер после восьми он встретился с Шульцем, тот передал ему ключи от своего номера на время пребывания в Вене. Ну а потом они заехали за вами к вашей подруге, у которой вы поселились в тот день, когда якобы уехали отдыхать в Бещады. Оттуда вы втроем отправились на вокзал. Мариан, как и пристало влюбленному, был тих и печален, долго махал вам вслед. Вот и все, — закончил Чесельский.

— Спасибо, пан поручик, — взяв себя в руки, проговорила Ирена. — Вы меня, я понимаю, просто спасли. Знаете, наверное, откуда я, в какой семье выросла. И попади я с Залевским на Побережье, не знаю, как бы в дальнейшем сложилась моя судьба. Конечно, я совершила непоправимую ошибку, выйдя замуж за Зигмунта. А этот Залевский казался мне и лучше, и благороднее. Боже, какой он страшный человек!.. Когда-то мне казалось, что я любила Зигмунта. А может, я и правда любила его? Чтобы чего-то добиться в жизни, я после школы поступила работать как раз на то предприятие, где встретилась с Зигмунтом. Мне казалось, что, выйдя за него, буду иметь дом, спокойную жизнь. И вот, совершив одну ошибку, я, недолго думая, готова была совершить вторую, более страшную. Спасибо, что вы открыли мне глаза, такое не забывается. Я ваша вечная должница.

— Никакой нашей заслуги в этом нет, вы напрасно благодарите, — объяснил поручик. — Дело Залевского лишь маленький штрих в том деле, какое мы расследуем. Главное — найти убийцу Зигмунта Стояновского.

— Значит, я главная подозреваемая?

— То, что вы рассказали о себе, совпадает с нашими предположениями. Мне только надо уточнить некоторые детали.

— Я готова помочь всем, чем только могу… Я не убивала и никого не подстрекала. Для меня самой очень важно, чтобы всякие там не кричали у нас во дворе, что это я убила мужа.

— В таком случае расскажите, что произошло с Ковальским и о своем замужестве.

— Когда мне исполнилось восемнадцать лет, я устроилась на работу, на небольшой завод по производству смазочных масел. Вы уже знаете, в какой семье я росла. Незадолго до этого я окончила среднюю школу-восьмилетку. Сказать про меня, что я была пай-девочка, нельзя. Пай-девочки на Таргувеке не растут. Как только я поступила на работу, тут же за мной, смазливой девчонкой, принялись все ухаживать, проходу не давали и рабочие, и служащие конторы. Среди них оказался и Генрик Ковальский. Голову я от него не потеряла, но в общем-то он мне нравился. Образованный, интеллигентный, не то что мои прежние ухажеры. Он водил меня в рестораны, научил, как вести себя. Я знала, что он женат, у него двое детей и что он никогда на мне не женится. О, этот тип умеет хорошо устраиваться в жизни. В доме покой и порядок и возлюбленная рядом. До поры до времени меня устраивало такое положение, хотелось вырваться с Таргувека. Возможно, вы и осудите меня за это, но…

— Да нет, совсем не собираемся вас осуждать, — поспешил успокоить Ирену Чесельский.

— А чуть позже я познакомилась с Зигмунтом Стояновским. Он влюбился в меня прямо до потери сознания и этим очень к себе расположил. Потом сделал предложение. Очень нежно и бережно относился ко мне. Вначале и мне казалось, что я здорово в него влюбилась. Только вот после замужества все прошло.

— Почему?

— Когда я выходила за него замуж, я понимала, что мы разные. Он образованный, хорошо воспитанный. А я простая девчонка из пригорода Варшавы — родители мои едва читать и писать умеют, а у него интеллигентные. Не все так просто давалось, мне надо было дотягиваться до его урозня. Но я решилась на это. Однако выслушивать ежедневные поучения, с утра до вечера, не так-то просто. И все делать по указке, как он велит. Даже пары чулок без его разрешения купить себе не могла. Потом он велел мне поступить в вечернюю школу. Поступила. Первый год ходила каждый день, посещала все уроки, училась в общем-то неплохо. У меня одной было сразу два учителя, один в школе и еще один — дома, который ежедневно проверял домашние задания, ни на шаг от меня не отходил. Чему тут удивляться, назло ему я перестала ходить в школу.

— Пожалуй, и я так бы поступил, — не сдержался Чесельский.

— Опять возвращаться на работу простой работницей или в магазин продавщицей не к лицу жене инженера. Осталась сидеть дома. Я очень люблю чистоту, вот и наводила порядок в квартире целыми днями. Каждый день одно и то же… А я очень люблю веселиться, танцевать. Зигмунт же все вечера просиживал дома над книжками. Денег он не жалел, это правда, только считал, что человек совершает преступление, если просто так гуляет по городу, заходит в магазины, посещает выставки. Все мои желания всегда вызывали у него удивление. Представляете? И постепенно от моей любви к нему ничего не осталось, я возненавидела его. Наверное, у меня дрянной характер, потому что я стала получать удовольствие от того, что делала ему все назло. Да и он тоже вскоре понял, что совершил ошибку, женившись на мне. И он меня разлюбил, а вот самолюбие его было задето. И из-за своего самолюбия он ни за что не соглашался на развод. А когда я устроилась на работу в «Гранд-отель», у него даже сердечный приступ был. Он тогда сказал, что я «покрыла позором всю семью Стояновских». Даже свекровь со свекром так не думали, хотя и не одаривали меня любовью. А я так надеялась, что меня хорошо примут в доме Зигмунта.

— Ничего не скажешь, неудачное супружество, — констатировал Шиманек.

— Последний год мы прожили как в аду. Я без конца устраивала скандалы, думала, что тогда он скорее согласится на развод. Зигмунт страдал, это я видела. С трудом сдерживал себя, раза два даже ударил, хотя голоса не повышал. Неожиданно подвернулся Мариан Залевский. Что тут удивляться, если он тронул мое сердце? Да я за самого бы черта пошла, только бы уйти от Зигмунта. К родителям на Таргувек возвращаться не хотелось. Жить одной — где взять силы.

— Да, но Зигмунта Стояновского убили, а вы только что подтвердили, как ненавидели его.

— Я его не убивала. В злости, когда дело доходило до скандала, грозилась, а по уголовному кодексу это рассматривается, наверное, как готовность к совершению преступления. Я даже руки на него не поднимала.

— Вашего мужа убил мужчина. Высокий мужчина. По описанию очень похож на Генрика Ковальского.

Ирена не сдержала усмешки.

— Это абсолютная чушь. Генрик Ковальский — убийца! Зачем?

— Из-за своей любви к вам, хотел вернуть вас.

— Такого не может быть. Да из-за меня Ковальский и пальцем бы не шевельнул. Окажись я в страшной нужде, он и двадцати злотых пожалел бы. Для этого человека главное — хорошо устроиться в жизни. И уж если он за кем-то волочится, то это всегда за своими подчиненными. Пообещает им повышение в должности, и уж самое небывалое, на что решается, так это изредка сводить в ресторан. Он и не собирался возвращать меня к себе. Надо сказать, что он довольно часто менял объекты своих привязанностей. А вообще-то Ковальский трус. Неужели он станет хоть чем-то рисковать? Такого не может быть.

— Да, но он угрожал Зигмунту.

— Знаю. Просто болтал со злости. Да еще при любом удобном случае свинью Зигмунту подкладывал.

— А ваш муж ему тоже?

— Само собой. Дело кончилось тем, что обоих выгнали с работы.

— И ваши родственники тоже ведь грозились…

— Пан поручик, неужели вы их угрозы всерьез принимаете? Когда отец узнал, что Зигмунт хочет на мне жениться, он так обрадовался, решил, что с таким зятем не пропадет, свои две сотни на водку всегда получит. Но муж быстро дал ему понять, что из этого ничего не получится. Здесь я была полностью с ним согласна.

— Так кто же в таком случае убил вашего мужа? — повторил свой вопрос Чесельский.

— Если бы я знала! Когда наш дворник, пан Ротоцкий, сказал, что в доме совершено убийство, я сразу не поняла, о ком он говорил. Зигмунт был человек тяжелый — и в супружеской жизни, и на работе. У него никогда не было близких друзей. Его все недолюбливали. Даже в домике своих родителей на Вёнзовной он требовал, чтобы мебель была расставлена так, как он считал нужным. Он решал, на какой грядке что сажать, где редиску, где помидоры, где салат. Поживи с таким, на всю оставшуюся жизнь сыта им будешь. Только одно дело — не любить, а другое дело — убивать. Муж был очень хорошим специалистом. Наш завод совсем разваливался. Он наладил производство новых масел, навел порядок, и производство продукции величественно пошло вверх. Когда же он оттуда ушел, все стало рушиться, пошло по-старому. Сплошной балаган.

— Ваш муж говорил когда-нибудь, что у него есть враги, что он кого-то боится?

— Нет. Совсем наоборот, хвастался своими успехами. Часто повторял, что только благодаря ему Лазенковская трасса была проложена в срок. Да и в последнее время, хотя мы уже жили как кошка с собакой, не уставал рассказывать, как хорошо идут работы на Торуньской трассе. Думаю, он не врал. Ума не приложу, кого он мог бояться?

— Да, кого? Вот и мы никак не можем понять причины убийства. Кому он мешал?

— Он мешал только мне, только мне было выгодно убрать его со своего пути: освобождаюсь от нелюбимого мужа, становлюсь безраздельной хозяйкой хорошей квартиры в центре города. Свобода и жилплощадь — это целое состояние. Но я мужа не убивала, хотя понимаю, что для вас я единственная подозреваемая, пока не будет найден убийца.

Поручик молчал. И даже не пытался возражать. Ирена была права.

— Поэтому, — продолжала она, — я больше, чем кто-либо, заинтересована, чтобы убийца как можно скорее был найден. Если я хоть чем-то могу вам помочь, я готова.

— Спасибо за все те сведения, которые вы нам сообщили. Вот ключи от вашей квартиры. Распишитесь в их получении. А завтра в десять прошу пожаловать сюда Необходимо составить официальный протокол вашего допроса. Постарайтесь в деталях восстановить все события последних дней. Быть может, какая-нибудь мелочь, деталь. Часто такие вещи неожиданно проливают свет на определенные факты, помогают следствию. Сейчас я попытаюсь найти какую-нибудь автомашину, она отвезет вас домой, на Вильчую, ибо такси в этой части Варшавы найти довольно трудно.

— Спасибо, спасибо, ни в коем случае. Стоит мне подъехать к дому ка милицейской машине, как соседи еще больше распустят языки. Я доберусь сама. Отсюда доеду на трамвае до самого дома, а чемодан, хоть он и огромный, много не весит.


— Какая же она красивая, — не сдержался Шиманек после ухода Ирены.

Чесельский промолчал, поглощенный укладыванием сигарет в коробку.

— Ты обратил внимание, как она на тебя поглядывала, — не унимался Шиманек.

И на сей раз Чесельский промолчал.

— Как же она сказала? Ах, да — «Я ваша вечная должница». Сколько тепла было в ее словах. Ведь я лично раскопал все о Залевском, но что-то не дождался благодарности, видимо потому, что она заметила на моей руке обручальное кольцо и поняла, что со вторым, более красивым и старшим по званию, легче будет договориться. Н-да…

Чесельский невозмутимо продолжал возиться с сигаретами.

— А мой друг, поручик Чесельский, что он ей ответил? «Да нет, совсем не собираемся вас осуждать». А ведь вроде такой скромный, тихий парень, — продолжал Шиманек. — Моя жена второй год пытается его оженить, а он ни в какую. Эта же стрельнула своими зелеными глазищами — и готов… Будь я писателем, непременно бы написал роман: «Прекрасная убийца и стальной взгляд поручика милиции».

— Не торопись, — поручик сложил бумаги в папку и встал из-за стола, — я пошел к полковнику, доложу о возвращении Ирены Стояновской и о том, что мы завтра ее допрашиваем. Может, «старик» захочет присутствовать.


Неполадки на стройке

<p>Неполадки на стройке</p>

Прошла еще неделя. Следствие не продвинулось ни на шаг. Оно буквально топталось на месте. Официальный допрос Ирены Стояновской не дал никаких результатов. Ей нечего было добавить к сказанному ранее.

На Торуньскую трассу дополнительно направили двух наиболее опытных оперативных работников — все, чем на этот момент располагало городское управление милиции. Рабочие стройки охотно разговаривали о недавнем убийстве. Действительно, инженера Стояновского не очень-то любили на стройке, не всем нравилась его «твердая рука». Но те, кто непосредственно с ним работал, в один голос отмечали его заботу о людях, что он прилагал много стараний, чтобы за хорошую работу хорошо платили.

— При Стояновском, — рассказывал один из рабочих, — у нас никогда не было простоев. В других бригадах рабочие, как ни глянешь, знай себе покуривают: то опалубку вовремя не заготовили, то бетон не подвезли. У нашего инженера такие номера не проходили. У него все было отлажено как часы. Оттого, хоть и был он строг, люди к нему шли охотно: знали, что смогут хорошо заработать, но, конечно, в его бригаде во время работы не больно-то покуришь.

Полковник Немирох лично, с предельным тщанием, изучил все материалы дела, но огрехов в ведении следствия не обнаружил. Судя по всему, следствие попросту не вышло пока на исходную точку — на мотив преступления. А он, опытный специалист, прекрасно понимал: не найдя мотива преступления, дела с мертвой точки не сдвинуть, тут не поможет ни передача дела другим следователям, ни консультации с профессионалами самой высшей квалификации.

На Ирене Стояновской и ее возможной причастности к убийству мужа полковник сразу же поставил крест. Все показания зеленоглазой красавицы были досконально проверены, и оказалось, она ни в чем не солгала.

У «человека без алиби», Генрика Ковальского, тоже не просматривались мотивы убийства: зачем ему по прошествии трех лет убивать своего счастливого соперника, к тому же оказавшегося в конце концов не столь уж счастливым. Следовало исключить из числа подозреваемых и родню Стояновской. Оба Урбаняка, и отец и сын, во-первых, имели железное алиби, а во-вторых, не имели сколько-нибудь серьезного повода столь страшным способом устранить не очень им полюбившегося зятя и шурина. Что ж, он, конечно, не оправдал возлагавшихся на него надежд и не ссужал деньги на водку. Все это так. Но на Таргувеке за это не убивают. На Таргувеке вообще не убивают. Бывает, поставят пару «фингалов» или уж на худой конец — разденут.

Наконец-то поручику Чесельскому сообщили из отдела кадров строительного объединения, что инженер Януш Адамчик вернулся из Чехословакии и вышел на работу. Появился проблеск надежды: быть может, этот человек прольет свет на суть дела.

Януш Адамчик оказался человеком весьма приятным. Представителя милиции встретил приветливо. Его «резиденция» помещалась в зеленом фургончике, стоявшем неподалеку от высоченных опор будущей эстакады То-руньской трассы. В фургончике царила такая теснота, что люди буквально сидели на головах друг у друга.

— А не лучше ли будет, поручик, проскочить на моей «тачке» в небольшое кафе, тут совсем неподалеку — на Сталинградской, возле автозавода, — предложил инженер. — Там спокойно поговорим. Ехать туда минут десять, не больше.

Поручик согласился и, решив, что, пожалуй, не стоит афишировать свой милицейский автомобиль, оставил его на стоянке у фургончика.

Когда официантка поставила перед ними по бутылке кока-колы, Адамчик без околичностей перешел к делу:

— Полагаю, что вы приехали в связи с убийством Стояновского? Если говорить обо мне лично, то у меня — полное алиби: в тот момент я не был в Польше. Да и какие у меня могли быть мотивы убивать человека, с которым я дружил и который вообще не сделал мне ничего дурного? Хотя, должен честно признаться, он не раз доводил меня до белого каления.

Поручик рассмеялся:

— Вы, пожалуй, самый последний в списке тех, кого можно подозревать в убийстве.

— Я вам весьма признателен.

— И тем не менее факт убийства — налицо. Должен откровенно признаться, следствие наталкивается на серьезные трудности. Нам никак не удается выявить мотивы преступления.

— Об убийстве Стояновского я узнал еще в Праге, поскольку почти ежедневно связывался по телефону с нашим стройобъединением. Скажу вам, поручик, когда я наконец поверил в случившееся, первой моей мыслью было не «кто?», а «за что?». Я ведь знал Зигмунта еще со школьной скамьи. Мы вместе кончили школу, вместе сдавали вступительные экзамены в Политехнический институт, вместе поступили, вместе учились. Мне кажется, я знал все достоинства и недостатки Стояновского. А тех и других у него было с избытком.

Дальнейшие наши пути тоже не особенно разошлись: он устроился на работу в кооператив, а я пошел на государственную стройку. Через несколько лет он ушел из кооператива, и я перетащил его к себе на строительство Лазенковской трассы. Впрочем, его взяли бы и без моей протекции — хорошие специалисты у нас на вес золота.

В это же примерно время оба мы женились. Правда, тут ему явно не повезло. Да и в моем супружестве не обошлось без сложностей, дело едва не дошло до развода, но потом как-то все понемногу утряслось. Здесь, на стройке, мы работали рядом. Я — на ступеньку выше. Он возглавлял бригаду бетонщиков на эстакаде, а я — весь участок. Одним словом, с большой степенью достоверности можно сказать, что наши биографии мало чем отличались. Почему убили его, а не меня? Какое зло мог кому-то причинить честный человек, инженер, работающий на определенном участке стройки? Чем он мог так уж насолить, чтобы заплатить за это жизнью? Вероятнее всего, это дело рук какого-нибудь психопата…

— Да, но если психопата, то надо признать, что в его психопатии просматривается серьезная подготовка. Покушение было тщательно продумано. Убийца выбрал подходящий день и час. Знал привычки Стояновского, знал, где он живет, и подкарауливал его возле дома. Более того, он рискнул совершить убийство неподалеку от отделения милиции. Очень уж кому-то нужна была эта смерть, если этот кто-то отважился на такой рискованный шаг.

— Вообще все это странно, ведь Стояновский и впрямь не способен был на поступки, которые бы заставили кого-то желать ему смерти. Конечно, с женой они ссорились, и назло ей он не хотел дать развод, о чем сам мне рассказывал, но теперь ведь не те времена, чтобы добиваться развода с помощью ножа.

— Вернее, двухкилограммовой гири, — уточнил поручик.

— Разницы, в сущности, нет, эффект тот же, — заметил Адамчик.

— Не могли бы вы мне, пан инженер, подробнее охарактеризовать Стояновского? Что это был за человек?

— Коротко говоря — несносный. Вечно чем-нибудь недовольный. Из породы правдоискателей. На одном из совещаний взялся даже поучать нашего генерального директора, как тому надлежит руководить строительным объединением. А с другой стороны — блестящий специалист. Великолепный знаток бетона. Оттого-то он и не вылетел из нашей фирмы, ибо дирекция понимала, что другого такого работягу и отличного организатора надо еще поискать. Рабочих он муштровал, словно капрал в довоенной армии, и, невзирая на это, люди охотно шли к нему, поскольку его бригада работала как часы и своих людей Зигмунт в обиду не давал. Но чтобы работать с ним и не ссориться, надо было обладать железными нервами и ангельским терпением. Я-то уж знаю.

— А всегда ли он был прав?

— В том-то и дело, что нет. Чаще наоборот. Но он был упрям как осел. У редкого человека недостатки в такой мере соседствуют с достоинствами. Зато он был кристально честен, никогда не шел ни на какие компромиссы и сделки с совестью. А поводов к тому у нас, увы, предостаточно.

— Ваши слова подтверждают то, что нам уже доводилось слышать от других.

— Да вот вам конкретный пример. Я руковожу тремя бригадами, бетонирующими опоры под эстакаду. Состав бригад примерно одинаковый. Во главе каждой — инженер. Бетон получаем с одного и того же завода. Фронт работ одинаковый, условия — тоже. Две бригады с огромным трудом справляются с суточными и месячными планами. Причины вполне объективны: перебои с цементом на бетонном заводе, завоз нестандартной арматуры, перебои с транспортом — где-то в пути застряла машина. Внезапно ударил мороз, или, наоборот, неожиданно наступила оттепель, то вдруг дождь, то — метель. В наши планы все эти непредвиденные обстоятельства, конечно, заложены, так что планы хотя и не без напряжения, но вполне выполнимы. И тем не менее в двух бригадах несколько процентов сверх ста — уже победа.

— А бригада Стояновского?

— Вот в том-то и дело. Он неизменно выполнял план со значительным превышением. Каждый раз давал не ниже ста пятидесяти процентов. А в иные месяцы доходил и до ста восьмидесяти. Понятно, другие инженеры смотрели на него волком, а рабочие опасались, как бы при такой ситуации им не повысили нормы выработки.

— И в чем же крылась тайна этих успехов?

— Стояновский боролся с разгильдяйством. Он умел так организовать дело, что у рабочих всегда все было под рукой. Попробовали бы ему не подвезти вовремя бетон! Он тут же мчался на завод и учинял там такой скандал, что дирекция готова была недодать бетон другим, а его обеспечить.

— Не подмечали вы, часом, в последнее время каких-либо перемен в поведении своего друга? Повышенная нервозность, чувство страха?

— Ну, в состоянии повышенной нервозности он, скажем прямо, пребывал почти всегда, непрестанно с кем-нибудь воюя. Без этого, казалось, он не мог бы прожить и минуты. А вообще-то говоря, действительно в последнее время не все было ладно…

— С ним?

— Нет. С работой. Совершенно неожиданно в четко отлаженной им системе вдруг начались сбои. В последние три месяца процент выполнения плана неизменно падал. Еще в мае было, кажется, сто пятьдесят процентов, а в июне он съехал на сто сорок. В июле едва вытянул сто восемнадцать. Насколько я сейчас помню, в первой половине сентября тоже с трудом перевалил за сто десять. Конечно, он все равно опережал других, но падение было резким и довольно заметным.

— Вам лично причины были понятны?

— Нет. Но, зная Зигмунта, я старался на него не давить. И без того было видно, что он переживает и сам старается выяснить, в чем дело.

— Может быть, подводили снабженцы?

— Да нет, здесь все было в порядке.

— А как все это объяснял Стояновский?

— Как я уже говорил, мне не хотелось особенно его прижимать, но причинами я, естественно, поинтересовался. Стояновский сказал, что сам не может ничего понять и разобраться в происходящем.

— Ну хорошо, весьма возможно, что падение норм выработки и плановых заданий в бригаде Стояновского не имеет никакого отношения к убийству, а может быть, и наоборот — окажется ключом к разгадке всего дела, — заключил поручик. — Во всяком случае, я хочу просить вас как специалиста принять все возможные меры для выяснения чисто технических причин срыва в бригаде Стояновского.

— Сделаю все от меня зависящее, — пообещал Януш Адамчик, — но боюсь, вы возлагаете на меня непомерно трудную задачу. Лично я в этом срыве склонен усматривать лишь какой-то психологический надлом в состоянии Зигмунта. Ведь сразу после его гибели график выполнения работ снова резко подскочил вверх.

— Вот как?

— Представьте себе — да, хотя бывшую его бригаду возглавляет сейчас совсем молодой инженер, которому по опыту и знаниям, честно говоря, очень еще далеко до своего предшественника. А тем не менее суточные планы опять выполняются в среднем на сто сорок процентов.

— Любопытно!

— Мы опасались полного провала, а меж тем ничего подобного не случилось. Люди, привыкшие к строгой организации труда, работают вполне нормально, как и прежде, когда каждый их шаг направлял Зигмунт. Производительность растет. И что самое удивительное — производительность труда стала расти и в других бригадах. Теперь она достигла ста двадцати процентов.

— Тем более, пан инженер, я прошу вас как можно обстоятельнее изучить этот вопрос.

— Сделаю все, что в моих силах, и сразу же позвоню вам, как только сумею что-то выяснить. А теперь мне, пожалуй, пора возвращаться на стройку.


Не зря говорится: утопающий хватается за соломинку. Так случилось с поручиком Чесельским, да и с самим полковником Немирохом — они оба сочли, что соображения Януша Адамчика могут оказаться существенными для раскрытия дела об убийстве Стояновского. В последние месяцы его жизни произошло, вероятно, что-то из ряда вон выходящее, полностью выбившее его из равновесия, а стрессовое состояние, в котором он оказался, стало отражаться на результатах работы.

Сообразуясь с такого рода предположениями, решили самым тщательным образом изучить причины этого. Поскольку первые признаки снижения темпов работы стали проявляться где-то в июне, этот месяц сочли представляющим наибольший интерес.

Подпоручик Шиманек снова отправился в Вёнзовную, к родителям погибшего. При жизни Зигмунт навещал их регулярно: приезжал каждую субботу и уезжал в понедельник рано утром, чтобы к шести или семи быть уже на стройке. В нерабочие субботы Стояновский приезжал в Вёнзовную еще в пятницу, днем.

Да, действительно, Зигмунт как-то раз сказал родителям, что дела на стройке у него идут хуже. Но старики не почувствовали, чтобы он проявлял по этому поводу особое беспокойство или тревогу. Правда, отметил, что не может понять причин снижения темпов работы и ему, вероятно, придется обратиться за помощью в НИИ, к ученым. И еще сказал, что неловко себя чувствует перед рабочими: от них требует полной отдачи, а их заработки, прежде довольно высокие, заметно снизились.

Поскольку родители не были специалистами в области строительства, сын не вдавался в под обности о возникших у него проблемах с выполнением плана. Но им все-таки запомнилось, что свои неудачи на работе он связывал с «чисто техническими трудностями».


Вторично пригласили в управление и Ирену Стояновскую. В своих показаниях она заявила, что муж никогда не посвящал ее в свои служебные дела, считая полной невеждой. В то же время она не скрыла, что именно в мае познакомилась с Марианом Залевским, а в июне их отношения приняли серьезный характер.

— А ваш муж знал об этом?

— Знал. Я не считала нужным делать из этого тайну. Напротив, во время наших частых ссор сама ему говорила, что я люблю другого, очень даже интересного мужчину. Этим я рассчитывала заставить его дать согласие на развод.

— Ну и как?

— Он сразу понял мой замысел и сказал: «Вот и прекрасно, теперь-то уж суд наверняка не даст тебе развода — нельзя получить развод по собственной вине». Я проконсультировалась у адвоката, и тот подтвердил.

— Скажите, тогда, в июне, вы впервые заговорили о разводе?

— Нет. Еще года за полтора до этого я поняла, что наш брак рано или поздно все равно распадется. Зигмунта не изменишь, а я не сумею к нему приспособиться. В то время между нами не было еще таких бурных скандалов, какие случались в последние месяцы. Внешне мы довольно долго производили впечатление вполне пристойной пары, и мне хотелось развестись спокойно, без излишнего шума, как и пристало культурным людям. Но когда я впервые заикнулась о разводе, Зигмунт ответил: «Не рассчитывай, развода я тебе ни за что не дам». И повторял это не раз. Потом наши отношения с каждым днем становились все хуже.

— Насколько нам известно, ваш муж вел довольно размеренный образ жизни. А скажите, в июне или, быть может, еще раньше — в мае в его поведении не произошло каких-нибудь резких, бросающихся в глаза перемен? — спросил поручик.

— Мне трудно ответить вам на это, я старалась как можно реже бывать дома. Но вообще-то мне кажется, Зигмунт, как и прежде, после работы сразу возвращался домой. Сам готовил себе что-нибудь на обед. Изредка ел в ресторане на Маршалковской, в Доме венгерской культуры или в столовой на Вспульной. А потом сидел дома, читал или смотрел телевизор.

— Никто его в тот период не посещал?

— Этого я не знаю. В последнее время у нас вообще никто не бывал. Да это и понятно…

— Никто ему не звонил?

— Ну ясно: когда вы шарили в нашей квартире, следы чего нетрудно было заметить, вы, конечно, обратили внимание, что телефон стоял в моей комнате… — съязвила зеленоокая красотка.

— Мы не шарили в вашей квартире, а производили обыск, — счел нужным уточнить поручик.

— Все равно, пусть обыск, — согласилась Стояновская. — Да, действительно — телефон стоит в моей комнате, и если я дома, то трубку всегда снимаю сама. Зигмунту звонили очень редко и только с работы.

— А друзья? Женщины? Ну хотя бы родственники?

— Из близких родственников у него только сестра во Франции и брат в Катовицах. От сестры приходили поздравительные открытки на праздники, а с братом муж не поддерживал никаких отношений. Лично я его даже не знала. За все три года нашей совместной жизни Зигмунту не звонила ни одна женщина. Женщины чуждались его еще больше, чем мужчины. Он действительно был странным человеком.


Через четыре дня лихорадочных поисков загадка наконец прояснилась. Януш Адамчик явился к поручику во дворец Мостовских.

— Я все выяснил, — начал он прямо с порога. — Снижение производительности оказалось вызванным необходимостью дольше, чем прежде, держать бетон в опалубке.

— Не совсем понимаю, — признался Чесельский, — объясните, пожалуйста, подробнее.

— Технология работ у нас такова: сначала сваривается обрешетка из металлического прута, потом ставится опалубка, а затем в нее заливается жидкий бетон, который застывает и затвердевает, или, говоря техническим языком, «схватывается». После того как бетон схватился, опалубку снимают. Прежде ее изготовляли просто из досок. Теперь, в целях экономии древесины, применяются специальные формы многократного пользования. Вы, вероятно, видели, как бетонируется, скажем, фундамент здания?

— Конечно. Снизу торчат металлические пруты, которые заливаются цементом.

— Не цементом, а бетоном, то есть цементом, смешанным в определенной пропорции с водой и щебнем.

— Ну, пусть бетоном, — согласился поручик.

— При использовании быстродействующих цементов процесс схватывания бетона происходит самое большее за три дня. А у нас оказалось, что этот процесс пришлось продлить до пяти, а то и шести суток, чем и обусловилось снижение производительности.

— А почему этого не случилось в других бригадах?

— Тоже случилось. Но поскольку они работали значительно медленнее, у них это не было так заметно. Потерю времени у себя они компенсировали ускорением различных подготовительных или земляных работ. Иное дело — у Зигмунта, где все и без того было отлажено до предела. У него задержка со снятием опалубки неизбежно приводила к удлинению сроков всего цикла работ по возведению опор.

— И чем же вы объясняете увеличение сроков затвердевания бетона?

— Без специальных лабораторных исследований ответить на этот вопрос трудно. Но как практик, могу предположить, что на каком-то из цементных заводов, стремясь улучшить свои производственные показатели, выпустили цемент более низкого качества. Не быстро, а медленно твердеющий. Могло случиться, что партия такого цемента попала на наш бетонный завод. Цемент мы получаем с нескольких заводов. В принципе качество его должно быть одинаковым. Но на практике, к сожалению, получается не всегда так. Хотя маркировка на всех мешках одинаковая, но один завод работает добросовестно, а другой гонит количество, не обращая внимания на качество. Ему наплевать, что для нас, строителей, это создает потом массу трудностей.

— А чем вы объясняете, что сейчас планы у вас снова стали значительно перевыполняться?

— Да просто тем, что мы, вероятно, использовали весь цемент низкого качества и снова работаем на хорошем, отвечающем требованиям, установленным для соответствующей марки. Естественно, производительность во всех трех бригадах сразу и подскочила. Причем та бригада, которой прежде руководил Стояновский, как была передовой, так, сохранив прежнюю высокую организацию труда, и осталась лучшей. Две другие бригады, помаявшись на плохом бетоне, научились эффективнее работать на других видах операций технологического цикла, и при хорошем бетоне это дает им теперь возможность существенно перевыполнять план. А поскольку все это повлекло за собой рост зарплаты, рабочие теперь стараются сохранять прежний высокий уровень.

Проводив инженера, подпоручик Шиманек коротко подвел итог: наша новая версия лопнула, мы остались опять в дураках.

К сожалению, это была правда. Следствие снова зашло в тупик.


Происшествие в кафе

<p>Происшествие в кафе</p>

Зазвонил телефон. Чесельский снял трубку и услышал низкий, чуть хрипловатый голос:

— Попросите, пожалуйста, поручика Чесельского.

— Я вас слушаю.

— Говорит Ирена Стояновская.

— Да, слушаю.

— У меня важное сообщение.

— Вы можете зайти к нам? Пропуск я вам закажу.

— Мне бы не хотелось: за мной, по-моему, следят…

— Понятно.

— Давайте лучше встретимся вечером где-нибудь в городе.

— Хорошо. Где?

— Кафе «Под курантами» вас устроит? Вы знаете, где это: на углу Вильчей и Маршалковской.

— В котором часу?

— В семь часов вечера, сегодня. Вы сможете?

— Договорились.

— Итак, до семи. — Стояновская повесила трубку.

Был такой период, когда кафе «Под курантами» считалось самым фешенебельным в поднимавшейся из руин послевоенной Варшаве. Его посещали министры, известные писатели, профессура расположенного поблизости Политехнического института. Позже эта «элита» оказалась вытесненной представителями черной биржи. И не какой-нибудь там мелюзгой, мелкими фарцовщиками и менялами, а «китами», воротилами черной биржи. Франтоватые, с иголочки одетые господа каждый день неизменно в одиннадцать часов утра устанавливали здесь курс доллара и другой твердой валюты, определяли стоимость золотой двадцатидолларовой монеты и так называемой «свинки», то есть старого царского червонца. Случалось, от столика к столику здесь перекочевывали миллионы. Обмен, конечно, шел безналичный. Все эти господа отлично друг друга знали, и слово партнера служило достаточной гарантией для другой «высокой договаривающейся» стороны. Здесь даже не мыслилось, чтобы кто-то кого-то обманул или нарушил срок. Ибо тогда просто происходил «несчастный» случай, и чей-то труп плыл вниз по Висле, или же какой-то прохожий попадал, скажем, под грузовик или поезд на нерегулируемом железнодорожном переезде.

Из кафе «Под курантами» связные мчались в «ЛаПалему», где ожидала рыбешка черной биржи помельче. Отсюда информация в свою очередь поступала в ПКО[1] и варшавские гостиницы к фарцовщикам и к известного рода девицам, которых, конечно же, тоже интересовал курс доллара на данное число.

Но теперь все это в далеком прошлом. Акулы черной биржи либо ликвидированы милицией, либо, если уцелели, ушли в глубины преступного полусвета столицы. Ныне кафе «Под курантами», где стильная обивка кресел заметно выцвела, а потолки потемнели, превратилось в спокойное, не слишком посещаемое заведение со своей специфической клиентурой. Это в основном молодежь, студенты, а также пенсионеры, живущие неподалеку старики и старушки, заглядывающие сюда на чашечку кофе с пирожным.

Поручик пришел в кафе незадолго до семи. На нем был модный коричневый костюм, старательно подобранный вишневый галстук и такого же цвета платочек в кармане пиджака. До назначенного времени оставалось десять минут. Чесельский окинул внимательным взглядом публику, занимавшую чуть больше половины столиков. Никого и ничего подозрительного он не заметил. Попросил у официантки бутылку кока-колы и погрузился в чтение принесенной с собой вечерней газеты.

Когда стрелки часов показывали пять минут восьмого, в дверях кафе появилась Ирена Стояновская. Она сняла в гардеробе плащ и направилась к столику Чесельского. Одета она была изысканно-элегантно: платье-костюм цвета морской волны, легкий цветной шарфик на шее, новенькие изящные туфельки, явно приобретенные в Вене.

Красотка обворожительно улыбнулась и, протягивая Чесельскому руку, прощебетала:

— Я так рада, что вы наконец позвонили мне, а то я уж начала пугаться, что мы так и будем встречаться только в этом вашем страшном кабинете.

На лице поручика в этот момент, надо думать, отразилось величайшее изумление, которое Стояновская истолковала на свой лад.

— Да, конечно, я знаю: не прошло и грех недель после смерти мужа, — проговорила она, садясь, — и мне следовало бы носить глубокий траур, быть может даже с вуалью. Но я не хочу лгать. Зигмунт давно стал для меня совершенно чужим человеком, с которым я лишь жила под одной крышей. Мне жаль его, как, впрочем, и любого другого безвременно погибшего молодого человека. Но не более того. А главное — черный цвет мне совершенно не к лицу.

— Прекрасный костюм, он очень вам идет. Изумительный цвет, мой самый любимый.

— Только вчера получила от портнихи. Когда вы позвонили, я была так рада, что он наконец готов. Я очень надеялась, что он вам понравится.

— Но, простите, — не выдержал Чесельский, — ведь я вам не звонил. Сегодня около двух часов дня раздался телефонный звонок, и какая-то женщина, назвавшаяся Иреной Стояновской, просила меня о встрече по весьма важному делу, добавив при этом, что за ней следят и она боится прийти к нам в управление.

— Я не звонила! — Стояновская не могла скрыть удивления. — Наоборот, это вы позвонили около двенадцати ко мне в «Аиду». К телефону подошла моя подруга и, подозвав меня, сказала: «Тебя из милиции, какой-то поручик Чесельский». И вы сами предложили мне встретиться, назвав время и место. Я, честно сказать, оказалась даже в некотором затруднении, вынуждена была просить подругу подменить меня сегодня. У нас в кафе такой график: один день мы работаем от открытия до закрытия, а второй — отгуливаем. Сегодня я как раз работала.

— Странная история. Я, правда, не узнал вас по телефону, но, поскольку женщина говорила охрипшим голосом, решил, что вы просто немного простужены. При такой погоде сейчас это не мудрено. Что же получается? Нас кто-то разыграл?

— А я, честно говоря, даже рада этому. — Стояновская говорила вполне искренне. — Надеюсь, вы не убежите от меня сразу и мы мило проведем вечер. Во всем этом для меня есть своего рода прелесть: офицер милиции и подозреваемая в убийстве — в кафе, за одним столиком! — заключила она смеясь.

— А я, честно говоря, никогда и не подозревал вас в совершении преступления. Но милиция есть милиция — мы обязаны проверять все.

— Давайте хотя бы сегодня не портить себе настроения и не говорить о делах, да еще на такую тему. — Стояновская слегка коснулась руки поручика. — Хорошо?

— Хорошо!

Подошла официантка принять заказ.

— Что вы будете пить? — спросил поручик. — Кофе или вино?

— Спасибо. Кофе для меня уже поздновато — я потом всю ночь не засну. Если можно, чай и пирожное.

Когда официантка отошла, Ирена продолжала:

— Я так торопилась на наше свидание, что не успела даже пообедать. А с алкогольными напитками я вообще покончила. Да меня никогда особенно к ним не тянуло. Хотя в последнее время я пила, пожалуй, даже слишком много, но это Залевский специально меня спаивал, действуя по принципу: «Пей — станешь доступнее». К счастью, все это уже позади, и я постепенно прихожу в себя. Занялась даже ликвидацией «хвостов» в учебе. Вчера ходила в свою вечернюю школу. Директор отнесся ко мне с пониманием и согласился принять обратно в десятый класс, если я сумею наверстать упущенное и к новому году сдать экзамены. Вот математики я только боюсь…

— Готов вам помочь. Математика всегда давалась мне легко. Все даже удивлялись, что я пошел в юридический, а не в Политехнический.

— Остерегайтесь — могу поймать на слове.

— Я говорю совершенно серьезно. — Поручик не имел ничего против того, чтобы помочь столь привлекательной ученице.

Беседа текла непринужденно. Ирена рассказывала о Вене, где Чесельскому не довелось бывать. Он с удивлением отметил, что она разглядывала не только витрины на Картнер и Марияхильферштрассе, но нашла время осмотреть великолепные памятники старины, побывать в музеях и картинных галереях. Была в театре и на концерте в филармонии.

— Как мне пригодилось, — заметила она мимоходом, — что, работая официанткой в кафе «Гранд-отеля», я вместе с двумя своими подругами несколько месяцев учила немецкий язык. В Вене мне это очень помогло.

Слушая Ирену, поручик невольно вспоминал единодушное мнение людей, которых недавно допрашивал: «Примитивная девица с Таргувека, не умеющая держать нож с вилкой. Одевается совершенно немыслимо. Ограниченна. Склонна к диким сценам и скандалам». Но все это, как видно, осталось в прошлом. Сейчас перед ним сидела красивая женщина, одетая по самой последней моде, и вела непринужденную, шутливую беседу. Обо всем и ни о чем. Ей хотелось выбраться из своей среды, и с этой задачей она справилась блестяще.

Ирена взглянула на часы. Было около девяти.

— Ну, мне пора домой, — вздохнула она. — Очень признательна вам за приятную встречу, хотя вы и не хотели ее. Надеюсь, она будет не последней.

Чесельский расплатился. Они вышли из кафе.

Вход в кафе «Под курантами» был не как обычно прямо с улицы, а со двора. Свет в подворотне не горел, а проникавший с улицы едва рассеивал тьму.

— Осторожно, — предупредил поручик, — здесь ступеньки.

Ирена шла первой. Чесельский за ней. Боясь, что он отстанет, она приостановилась и обернулась.

В этот момент Чесельский услышал сзади крадущиеся шаги. Он успел еще увидеть, как Ирена вскинула вверх руку и сделала шаг вперед, ему навстречу. В тот же миг он почувствовал сильный удар справа сзади по голове и в плечо. Подставленная рука Ирены смягчила удар. Поручик пошатнулся, но удержался на ногах и даже обернулся — в глубине двора мелькнула тень убегавшего человека в темном плаще. Голова раскалывалась от боли; Анджей прислонился к стене.

— Как вы себя чувствуете? — Ирена подхватила его под руку, торопливо достала из сумки платок и вытерла ему лицо.

— Все в порядке, пустяки. — Чесельский пытался храбриться. — Если бы не ваша мгновенная реакция, дело могло бы кончиться хуже. Вам удалось его рассмотреть?

— Нет, я видела только силуэт. Нижняя часть лица замотана шарфом, а шляпа надвинута на самые глаза. Я лишь увидела, как он подошел к вам сзади и замахнулся, держа в руке тяжелый предмет.

— Похоже, двухкилограммовую гирю. — Анджей сделал попытку улыбнуться. — Надо посмотреть, может, он где-нибудь тут ее бросил. Тогда моя коллекция пополнится еще одной гирей.

— Больно?

В голове Чесельского стучало и гудело так, словно десяток кузнецов сразу молотили по наковальне. Однако он старался не подавать вида:

— Чуть-чуть. Я провожу вас домой, а потом зайду в «неотложку», пусть перевяжут.

— Вы действительно в состоянии идти? — допытывалась Ирена.

— В порядке, — изо всех сил крепился Анджей.

Они вышли на улицу, дошли до Маршалковской. Поручик, превозмогая все усиливающуюся боль в голове, с трудом передвигал ноги, перед глазами в бешеном темпе завертелись какие-то темные круги. Идущая рядом Ирена заметила, в каком состоянии находится поручик, и, подхватив под руку, буквально потащила на себе его все более тяжелеющее тело. Она с трудом подняла его по лестнице на третий этаж, провела в комнату и усадила в кресло.

— Простите, — едва ворочая языком, произнес Чесельский, — мне так неудобно перед вами. Еще раз простите, я только минуточку передохну у вас и сразу же уйду.

Ирена принесла стакан воды и дала какую-то таблетку. Он послушно проглотил ее и жадно, большими глотками выпил воду. Не будь ее рядом, стакана в руках ему наверняка бы не удержать.

— Спасибо, — произнес он и потерял сознание.

Через несколько минут, придя в себя, он осторожно открыл глаза, сначала один, потом второй, но, как ни силился, не мог вспомнить, где он находится и как сюда попал. Он удобно лежал на чем-то мягком, укрытый легким пледом. Сбоку горел небольшой ночник, чуть рассеивая темноту. Подле него кто-то сидел.

Анджей снова прикрыл глаза. Сознание стало постепенно проясняться. В памяти всплыл вечер, проведенный в кафе с Иреной, совершенное на него нападение, потом весь тот путь сквозь муку, каким явились для него те двести метров, что прошли они до ее квартиры. Анджей открыл глаза.

— Что со мной? Я потерял сознание? — Он попытался сесть.

— Лежите и не двигайтесь. — Ирена слегка придержала его рукой. — Сейчас я вызову «скорую помощь» и позвоню к вам в управление.

— Не надо. Со мной все в порядке, — запротестовал поручик.

Но едва он попытался повернуть голову, как лицо его исказилось от боли.

— У вас тяжелая рана, боюсь, как бы не сотрясение мозга. Лежите спокойно, сейчас я позвоню, а потом поставлю вам холодный компресс.

— Позвоните подпоручику Шиманеку, — сдался наконец Чесельский.

— Какой номер телефона?

— Тридцать девять — восемьдесят четыре — шестьдесят семь, — едва он успел назвать номер и снова потерял сознание.

Когда он очнулся, комната была полна народа. Верный друг, узнав о случившемся, организовал сразу две милицейские машины и доставил из управления врача, который уже приступил к обследованию потерпевшего.

— Сотрясение мозга, но, надеюсь, не опасное. Организм молодой, кости черепа прочные. Тем не менее думаю, — повернулся он к Стояновской, — если бы не ваша помощь, дело могло бы кончиться хуже. Вы спасли его.

— Я лишь дала ему успокоительную таблетку, — смутилась та, — и положила на голову лед.

— Очень хорошо, — одобрил доктор, — вы сделали именно то, что нужно. Сейчас придет машина «скорой помощи», и мы отвезем поручика на Вольскую.

— Я послал наших оперативников на место происшествия, — наклонился над приятелем Шиманек, — но им не удалось ничего установить. Никто ничего не видел.

— Не волнуйте больного, — вмешался врач. — У вас будет еще время поговорить. А сейчас я сделаю ему укол. Куда, черт возьми, запропастилась «скорая помощь»?!

Но Чесельский ничего этого не слышал: он снова впал в полуобморочное состояние и не почувствовал ни легкого укола иглы, ни того, как два санитара переложили его с тахты на носилки, а потом понесли в машину.


Чесельский пришел в себя в небольшой больничной палате. Возле его койки сидела медсестра. На тумбочке стоял большой букет цветов. Сквозь шторы в комнату пробивались последние лучи заходящего солнца.

— Где я?

— В больнице, на улице Комаровой, — ответила медсестра. — Вы проспали больше шестнадцати часов. Как голова — болит?

Чесельский сделал попытку сесть, но в ту же минуту его пронзила острая боль.

— Вам нельзя двигаться! — строго сказала медсестра.

— Ерунда, завтра я поднимусь.

— Об этом не может быть и речи, положение серьезнее, чем вы думаете.

— А цветы откуда? — только сейчас он заметил букет.

— Да что цветы! У нас гут вообще все телефоны оборвали: вашим здоровьем интересуются, — пояснила сестра. — А сегодня спозаранку прибегала к вам такая молодая красивая пани с большими зелеными глазами. Не знаю, чего уж там она наплела вахтеру, но он ее пропустил сюда, наверх… Цветы это она принесла. Уж так просила разрешить взглянуть на вас хоть издали, одним глазком, что и у меня сердце дрогнуло: позволила ей посмотреть на вас через открытую дверь палаты. Это ваша жена или невеста? Чудесная девушка.

Чесельский промолчал, но внимание к нему со стороны Ирены и похвала в ее адрес из уст медсестры были ему приятны.

— Приходили и ваши товарищи из милиции, — выкладывала новости сиделка, — но я их дальше коридора не пустила. Один, настырный такой, все со мной ругался, а потом добился, чтобы у вашей постели установили круглосуточный пост.

— Это Антоний Шиманек, мой товарищ по работе, — улыбнулся Чесельский. — Если он еще придет, очень прошу вас — пустите его ко мне.

— Врач сказал, чтобы я не только никого к вам не пускала, но и сама с вами подолгу не разговаривала. Сейчас он сам сюда придет — велел сразу сообщить, как только проснетесь.

Осмотрев больного, врач пришел к выводу, что опасность каких-либо осложнений, к счастью, миновала, но предписал полный покой и никаких волнений.

— Завтра я буду совершенно здоров, — заверял Чесельский, — и смогу покинуть больницу.

Врач в ответ рассмеялся:

— Об этом нечего и думать. А вот недельки через три можно будет вернуться к этой теме. Завтра, если самочувствие ваше не ухудшится, я разрешу, пожалуй, вас ненадолго навестить, и то лишь двум-трем посетителям.

Затем, не слушая протестов Чесельского, добавил:

— В первую очередь, конечно, рыжеволосой красавице, проявившей столько заботы о нашем пациенте.


На следующий день в десять часов утра Ирена Стояновская уже ждала в приемной больницы. Ей, как видно, ведомы были особые пути, позволявшие обходить жесткие больничные правила. Она опять пришла с букетом цветов. Наклонившись к изголовью и не обращая внимания на удивленный взгляд медсестры, сердечно поцеловала больного в щеку.

— Я так рада, что тебе уже лучше. Мне стало так страшно, когда ты потерял сознание. В первую минуту я совсем было растерялась и с трудом сумела взять себя в руки.

— Я тоже рад, что ты пришла.

— А я боялась: вдруг ты вообще не захочешь меня видеть…

— Это почему же?

— Очень просто — ведь меня подозревают в убийстве, а теперь еще и это нападение на тебя. Мне подумалось, что это тоже можно связать со мной.

— Что за чушь! Не будь тебя, мне, возможно, вообще пришлось бы распрощаться с жизнью.

После первого посещения Ирена Стояновская стала навещать Чесельского по два раза в день. Ей удалось завязать дружбу со всеми медсестрами и даже с врачом-ординатором. Она приносила больному разные лакомства, читала ему газеты, поскольку сам читать он пока не мог. Постепенно и незаметно она становилась для Чесельского близким и необходимым человеком. Он, конечно, подозревал, что и ее отношение к нему диктуется не одним только милосердием. Однако они ни одним словом не обмолвились на эту тему.

Постоянным посетителем в больнице стал и подпоручик Шиманек. У него, к сожалению, не было для друга добрых вестей. Следствие по делу об убийстве инженера Стояновского не продвинулось ни на шаг. Не было ни малейших проблесков и в деле о нападении на Чесельского.

— Я лично ничуть не сомневаюсь, — вслух размышлял Шиманек, — убивший инженера и покушавшийся на тебя — одно и то же лицо. Даже метод тот же.

— Все это ясно, — согласился Чесельский. — Но зачем я ему понадобился — вот вопрос.

— Эго действительно — вопрос.

Дней через пять в больницу наведался полковник Немирох. Он пришел вместе с Шиманеком. Служба информации у шефа поставлена была неплохо — он явился, когда у постели Чесельского как раз сидела Ирена Стояновская. Ей он вручил пять великолепных роз и, улыбаясь, шутливо произнес:

— Девушке с Таргувека от старого деда, жившего по соседству, на Шмульках.

Ирена искренне обрадовалась:

— Вы с Бжеской или с Марковской?

— Нет, я жил на Киевской. Мой отец был железнодорожником, и мы жили на Киевской, в небольшом красном домике. У самых пакгаузов. Теперь нет ни этого домика, ни пакгаузов. Их снесли, когда строили самый длинный в Варшаве «муравейник» и прокладывали рядом с Киевской новое шоссе.

— А я помню тот домик. Возле него росли еще фруктовые деревья. Кажется, вишни и груши, правда?

— Да. Их сажал мой отец, — подтвердил полковник. — Вот так история — воистину мир тесен. Но мне прежде всего хотелось бы поблагодарить вас за спасение жизни офицера милиции и за столь душевную о нем заботу здесь, в больнице.

— Пан Чесельский спас мне, возможно, больше чем жизнь. Судьба послала мне возможность хоть чем-то отблагодарить его.

Стояновская прекрасно понимала, что полковник пришел далеко не затем только, чтобы поблагодарить ее, а хочет, видимо, побеседовать со своим подчиненным. Она бросила взгляд на часы:

— Ой, уже почти пять! Мне пора, ведь подруга согласилась меня подменить… — Она попрощалась.

— Везет тебе, парень, — рассмеялся полковник, когда дверь за Иреной закрылась. — Ради такой сиделки даже я, старый пень, согласился бы подставить свой сивый лоб. — А вообще-то, похоже все-таки, — сказал он затем без всякого перехода, — что покушение на тебя совершил убийца Стояновского.

— Мы уже говорили об этом, — вмешался Шиманек, — но вот ради чего он пошел на такое дело, я лично никак не могу взять в толк. Такой шаг, да к тому же еще на Вильчей улице, под боком у отделения милиции, — это же огромный риск! Случись, кто-нибудь выходил бы вслед за Анджеем, и все — преступник оказался бы у нас в руках.

— Вы же вот еще чего не знаете, — перебил друга Чесельский, — ведь это не Стояновская звонила мне по телефону. Ей позвонил какой-то тип и, выдав себя за меня, назначил свидание.

— Значит, нападение готовилось заранее, — заметил Шиманек. — Кстати, оперативники, осматривавшие место происшествия, обнаружили, что лампа, освещавшая подворотню, была в тот вечер вывернута, потому и не горела.

— Но я все-таки никак не могу понять, зачем преступнику понадобилось убрать Анджея? — не переставал недоумевать Шиманек.

— Вероятно, он полагает, что Чесельский напал на след раскрытия преступления и его необходимо во что бы то ни стало убрать, — высказал предположение полковник. — Только этим можно объяснить такой отчаянный шаг. Наверняка этот человек или группа — а не исключено, что здесь орудует целая шайка, — всесторонне все взвесив, сначала пришла к выводу, что должен умереть Зигмунт Стояновский. Всего вероятнее, таким способом они решили заткнуть ему рот. А уж затем, когда почувствовали, что угроза разоблачения исходит от Анджея, решили и с ним расправиться.

— Но почему? Ведь фактически у меня в руках нет никаких данных.

— Это правда. Но преступник этой правды не знает и считает, что он на грани разоблачения, потому и вынужден спешить. Думаю даже — он еще раз предпримет попытку убрать Анджея. Поэтому, выйдя из больницы, будь предельно осторожен.

— Будьте спокойны, — рассмеялся Шиманек, — теперь уж я лично займусь безопасностью своего шефа. Ни один волос не упадет с его головы.

— Короче говоря, надо иметь в виду возможность повторного покушения на Анджея. Теперь о ходе следствия, — продолжал полковник. — Из поведения преступника можно сделать вывод, что мы, сами себе не отдавая в том отчета, напали на путь раскрытия преступления или очень близки к его раскрытию. И это, бесспорно, где-то зафиксировано в материалах следственного дела, но прошло мимо нашего внимания. Поэтому сразу же после выписки из больницы тебе, Анджей, следует еще раз самым тщательным образом изучить все материалы дела, воспроизвести в памяти мельчайшие, даже на первый взгляд несущественные, детали с первого момента нашего появления на месте преступления. Это особенно относится к тебе, поскольку преступник, как видно, особую угрозу для себя видит с твоей стороны.

— Честно говоря, мне пока совершенно ничего не ясно, — признался Чесельский.

— Теперь у тебя много свободного времени, так что шевели мозгами. А вернувшись на работу, сразу же принимайся за повторное изучение следственного дела. Читай его и перечитывай от корки до корки. Выучи наизусть. Постарайся воспроизвести в памяти все свои шаги: что предпринимал, с кем, когда беседовал, где бывал… Какая-нибудь совсем пустяковая, ничтожная мелочь может оказаться нужным ключом ко всему делу.

— Поскорее бы меня отсюда выпустили.

— Лежи, пока велят. — Полковник протянул на прощание руку. — Мне нужна твоя здоровая, а не разбитая черепушка.

Тем временем здоровье Анджея совершенно неожиданно пошло быстро на поправку. На восьмой день врач разрешил ему небольшую прогулку по больничному парку и сказал, что если дело пойдет так дальше, то дня через два он сможет покинуть стены больницы. Обрадованный словами врача, Чесельский вмиг оделся. На первой прогулке его сопровождала Ирена. Она была задумчива, грустна и не разделяла радости своего «подопечного». Анджей это заметил.

— Ты, кажется, совсем не рада, что я уже здоров.

— Нет, я рада, но меня огорчает, что мы теперь перестанем видеться, — откровенно призналась она. — Я так привыкла приходить к тебе. На душе становилось спокойнее, когда я сидела подле твоей койки в этой маленькой больничной палате. А теперь все это кончится, ты вернешься к своей работе, а я останусь… главной подозреваемой в убийстве мужа, а теперь, быть может, еще и в покушении на твою жизнь.

— Как ты можешь такое говорить?! — Анджей протестовал столь бурно, что не заметил даже, как Ирена оказалась у него в объятиях. Она всем телом прильнула к нему, губы у нее пылали.

— Пусти, — прошептала она, осторожно высвобождаясь из его рук. — Я пойду. Завтра мы не увидимся. Наверное, так будет лучше. Встретимся, когда у тебя появится желание и возможность. Но хочу, чтоб ты знал: те несколько дней, что я провела у твоей постели, были, наверное, лучшими днями в моей жизни.

Ирена повернулась и чуть ли не бегом бросилась к воротам. Анджей даже не успел ее остановить.


Новые версии

<p>Новые версии</p>

Все ближайшие дни после выписки из больницы поручик Анджей Чесельский и подпоручик Антоний Шиманек ничем другим не занимались, как только с утра до самого вечера штудировали материалы следственного дела. Они чуть ли не по минутам воспроизводили в памяти во всех деталях те шаги и действия, которые предпринимал поручик с момента принятия дела об убийстве Зигмунта Стояновского.

Поручик почти полностью оправился от последствий нападения; поначалу, правда, у него случались еще порой легкие головокружения, но вскоре прошли. Вот что значит двадцать восемь лет от роду!

Анджей надеялся, что Ирена позвонит первой, но телефон молчал, а он, помня их последний разговор, тоже не набирал знакомый ему номер, даже старался обходить стороной Театральную площадь, чтобы не поддаться искусу. Он считал, что Ирена, пожалуй, права и решение их проблемы должно созреть само собой.

А время бежало неукротимо, неустанно. Неустанно и прокурор Жерновский, осуществлявший надзор за ходом следствия, интересовался результатами работы. Со стыдом каждый раз приходилось докладывать, что никаких новых данных нет.

И вот однажды раздался телефонный звонок. Чесельский тут же схватил трубку — как всегда, он надеялся услышать голос Ирены. Но, увы, в трубке раздался мужской голос:

— Поручик Чесельский? Здравствуйте, говорит Януш Адамчик.

— Здравствуйте, рад вас слышать.

— Вы знаете, мне тут припомнился один разговор с Зигмунтом, разговор не совсем обычный, вот я и решил вам позвонить. Разговаривали мы примерно за месяц до его гибели, и, возможно, то, что я вам скажу, не имеет никакого отношения к делу, но все же мне хотелось бы, чтобы его содержание вы знали.

— Все, что касается Стояновского, для нас важно.

— Мне сложно сейчас приехать к вам, — продолжал Адамчик. — Дело в том, что мы взяли на себя повышенные обязательства: до зимних заморозков, досрочно завершить монтаж опор эстакады, и я теперь целыми сутками безвылазно сижу на стройке. Работаем в две смены, а людей, особенно инженерного состава, не хватает, даже не представляю, как мне выбраться к вам хотя бы на час. Я теперь уж и дома стал редким гостем. Жена говорит, ты, мол, хоть детям присылай поздравительные открытки, а то уходишь ни свет ни заря, когда они еще не проснулись, и приходишь, когда уже спят.

— Нет проблем, — ответил поручик, — я сейчас же сажусь в машину и через двадцать минут буду у вас. Хорошо?

— Конечно, я как раз и хотел вас просить об этом.

Поручик, повесив трубку, передал разговор Шиманеку.

— Возьми машину без милицейских знаков и с водителем, да чтобы он глаз с тебя не спускал.

— Что ты ко мне пристаешь со своими выдумками, — . разозлился Чесельский, — я вроде не американский президент, чтобы ездить с гориллами.

— У тебя башка не зажила, а тебе неймется схлопотать еще раз, — настаивал на своем Шиманек. — Мало тебя полковник предупреждал…


Инженер ждал Чесельского возле своей будки на колесах и сразу же предложил осмотреть стройку.

— Давайте пройдемся, так мы меньше будем привлекать внимание. Хорошо, что вы приехали в штатском.

— А я почти и не ношу формы, — ответил Чесельский, — разве что в сугубо официальных и торжественных случаях.

Они шли вдоль длинного ряда высоченных колонн — опор будущей эстакады. Торуньская трасса на этом участке все заметнее вырастала из земли. Быстрее даже, чем грибы в лесу. Повсюду кипела работа. Поминутно мимо них проезжали бетоновозы, доставлявшие на стройку бетон. Поручик с интересом осматривался вокруг. Инженер давал пояснения:

— Стоимость Торуньской трассы в три раза больше ранее построенной Лазенковской. В будущем здесь будут сходиться все автострады, пересекающие Польшу с севера на юг и с запада на восток, она свяжет всю страну со столицей — с Варшавой.

Чуть сзади за инженером и поручиком следовал еще один человек, тоже в штатском, — сотрудник уголовного розыска, исполнявший роль шофера и, судя по всему, соответственно проинструктированный Шиманеком.

— Теперь то, о чем я говорил вам по телефону, — сменил тему Адамчик. — Дело было так: примерно за месяц или полтора до убийства, точной даты я не помню, Зигмунт сказал мне: «На бетонном заводе цемент теперь стали воровать целыми вагонами». Я не придал особого значения его словам, поскольку знал, что для Зигмунта любой, кто работал чуть хуже, был уже вором и жуликом. А потом, помедлив, добавил: «Сейчас всюду, от Жераня до самой Яблонной, все строят себе теплицы. А похоже, никто из этих «огородников» по официальным каналам цемент не покупает. Во всяком случае, в таких количествах, которые необходимы для всей постройки. Где же они берут стройматериалы? Проще всего, конечно, цемент раздобыть у нас. Под боком. Цементовоз свернет в сторону, сбросит пару мешков и, даже не опоздав, как ни в чем не бывало прибудет на стройку.

— Любопытно… и, возможно, правда? — отозвался поручик.

— Тогда я не придал этому особого значения и сказал: «Ты знаешь, Зигмунт, у нас своих забот полон рот, не бери себе в голову чужие. Для нас что главное? — вовремя получать бетон. А цементом пусть занимаются те, кому положено, — на комбинате. У них жесткие нормы, они знают, сколько бетона должно получиться из одной тонны цемента. Так что пусть уж они и контролируют. Дело это не твое». Но Зигмунт уперся: «Да что — количество?! Количество всегда получится: возьмут чуть побольше воды и щебня — вот тебе и количество. Воду никто не проверяет — бог ее знает, сколько залили, а щебень получают целыми составами, и контроль за ним не такой, как за цементом. На бетономешалках ничего не стоит выкроить несколько, а то и десяток мешков цемента за счет щебня и воды. При таких объемах потребления, как у нас, никто этого и не заметит. Даже специальный анализ и то вряд ли выявит существенную разницу. А ты знаешь, сколько сейчас стоит на черном рынке мешок цемента? Хватит не только на выпивку».

— Тут он был прав: месяца не проходит, чтобы милиция не накрыла расхитителей стройматериалов, — согласился поручик.

— А я, честно говоря, тогда разозлился на Зигмунта — вечно ему надо совать нос не в свои дела. «Вот и пойди, — сказал ему, — к директору бетонного завода, а то и к самому генеральному, только мне голову не морочь. У меня и своих забот хватает — некогда на чужие подворья заглядывать, сотни людей под началом, и за каждым присмотри, а ты тут цепляешься за какой-то мешок цемента».

— Ну а что он?

— Сказал — пойдет, только сначала соберет факты, чтобы все было ясно.

— И ходил?

— Не знаю. Мне вскоре пришлось выехать в командировку в Чехословакию, а когда я вернулся, Стояновский уже погиб.

— А вы сами не интересовались на комбинате или у дирекции, имели у них место факты хищения цемента?

— Нет, лично я не интересовался и не знаю, обращался ли к ним Стояновский, хотя думаю, что его предположения могли иметь основания. Если говорить откровенно, я и сам не раз задумывался, откуда люди, строящие теплицы, берут цемент, стекло, жесть, а тем более железную арматуру, которую достать еще труднее, ведь она почти не бывает в розничной продаже. И не секрет, что частные строения растут порой куда быстрее, чем многие наши заводские корпуса, строящиеся государственными организациями, которые в принципе не должны иметь недостатка в стройматериалах. Весь этот разговор с Зигмунтом пришел мне на память только сегодня, и я тут же позвонил вам, так что у меня не было даже времени проверить какие-либо факты.

— Ну что ж, может быть, даже лучше, что об этом никто не знает, — решил поручик. — Если инженер Стояновский нащупал верный путь раскрытия махинаций и его смерть с этим связана, предпочтительнее, чтобы наш разговор остался в тайне — для вашей личной безопасности. А мы по своим каналам проверим, насколько основательными были предположения Стояновского.

— Вы полагаете, они могли его за это убить?

— Если речь идет не о мелких хищениях, а о крупном деле, поставленном на широкую ногу, то замешанные в нем люди из опасения быть разоблаченными могли не остановиться и перед убийством.

— Крупные хищения на бетонном заводе возможны только с ведома и с участием его руководства. Директора завода, инженера Верначика, я хорошо знаю. Это безусловно честный человек.

— А другие? Вы тоже готовы поручиться за их честность?

На лице Адамчика отразилась неуверенность.

— За последний год у них много людей сменилось, особенно инженерного состава, и я знаю не всех. Но многих, работающих давно, знаю хорошо и не думаю, чтобы они оказались способны на столь неблаговидные дела.

— Обычно любая преступная группа, — заметил поручик, — начинает с мелких краж и хищений, а затем, когда воочию убедится, что отработанная ею система хищений — совершенна и раскрыть ее никому не удастся, «дело» разрастается, а привычка преступников к легкому и быстрому обогащению приводит к непомерному росту аппетита. Такова история всех крупных дел, связанных с хозяйственными преступлениями. Вспомните аферы с мясом, с текстилем, громкое «ртутное» дело и другие. Сам директор может быть кристально честным человеком, а расхитители будут орудовать за его спиной. Достаточно, если в сговор войдут кладовщики, сторожа, шоферы и лица, осуществляющие контроль за использованием цемента. Документация при этом всегда будет в полном ажуре. Директор ведь не может неотлучно находиться подле бетономешалок и лично контролировать, сколько в них загружается щебня или заливается воды. А полученные за их счет излишки цемента тем временем будут спокойно уплывать за ворота.

— Да, но качество бетона периодически проверяется.

— Думаю, экспертизы в условиях нестационарного производства вряд ли отличаются особой тщательностью. Да и тот, кто осуществляет эти экспертизы, тоже может входить в состав преступной группы.

— Ну, все это, конечно, возможно, не берусь спорить, — согласился Адамчик. — Во всяком случае, вспомнив свой разговор с Зигмунтом, я счел своим долгом передать его вам.

— Вы правильно поступили, и я благодарю вас за эту информацию. Но договоримся считать наш разговор сугубо конфиденциальным, хорошо?

Вернувшись со стройки, Чесельский поспешил с докладом к полковнику Немироху. «Старик» внимательно все выслушал.

— Мы столько раз оказывались на ложном пути, быть может, на этот раз напали наконец на верный… — раздумчиво проговорил Немирох. — Возможно, здесь и кроется с таким трудом искомый нами мотив преступления. Свяжись с майором Лискевичем, начальником отдела по борьбе с хищениями. Он в этих делах разбирается лучше нас. Пусть проверят.

Майор Лискевич воспринял сообщение поручика без особых эмоций.

— Да, конечно, — сказал он, выслушав Чесельского, — проблемой хищений строительных материалов на государственных предприятиях мы занимаемся и кое-каких результатов добились. Но никому еще никогда не удавалось ликвидировать хищения и спекуляции только путем директив и мер пресечения. Изжитие дефицита — вот ключ к решению проблемы полной ликвидации черного рынка. А в настоящее время, при столь напряженных планах строительства, государство пока не в состоянии обеспечить цементом розничную торговлю. И в этом — главное… Нам известно, конечно, о массовом строительстве частных теплиц, дач, вилл… Но что касается теплиц, то для их строительства требуется сравнительно немного цемента — только на фундамент да пол. Притом, надо сказать, это строительство в принципе поощряется и определенное количество материалов для него продается по вполне легальным каналам. Другое дело — хватает ли этого… На бетономешалках, работающих на Торуньской трассе, хищения цемента маловероятны. И вы знаете почему?

— Нет, конечно…

— Все дело в мешках, в обыкновенных мешках.

— То есть как — в мешках?

— Да вот так: чтобы украсть цемент, его надо в чем-то вывезти за ворота завода.

— Но ведь цемент обычно упакован в бумажные или целлофановые мешки по пятьдесят килограммов.

— В такой таре он доставляется на мелкие стройки. А на крупные его развозят прямо с цементных заводов в больших цистернах. Здесь он либо складируется в специальные емкости, либо сразу загружается в бетономешалки. В обоих этих случаях за счет нарушения технологии, установленных норм преступник действительно может получить на заводе избытки цемента. Но как его вывезти?

— В цистерне, в которой цемент доставлен.

— Частный покупатель вряд ли станет приобретать насыпной цемент Ему, как правило, требуется всего несколько, ну десятка два, мешков. А цистерной перевозится тонн двенадцать — количество, достаточное для строительства средних размеров кирпичного здания, а не какой-то там теплицы или дачи. Кроме того, цистерна — громадный специализированный автомобиль и слишком уж бросается в глаза, так что частный покупатель не рискнет впускать ее на свой участок. Как свидетельствует наша практика, ворованный цемент чаще всего доставляется в простых грузовиках, а то и просто в багажниках легковых автомобилей.

— Значит, наша версия несостоятельна?

— Ну, так категорически я утверждать не берусь, — возразил майор, — изобретательность расхитителей не знает границ. Они вполне могли измыслить какие-нибудь методы хищения насыпного цемента. Одним словом, мы тщательно исследуем этот вариант. Проведем проверку на бетонозаводе. Направим туда группу наших сотрудников, возьмем под контроль дороги, ведущие с завода и на завод. Похищенные материалы проще всего обнаружить при их перевозках.

В последующие дни сотрудникам майора Лискевича пришлось немало потрудиться. Патрули задерживали и проверяли все автомашины, проходившие вблизи завода. Владельцы теплиц на разные лады объясняли, где и как они приобрели строительные материалы.

Как обычно, такого рода проверки выявили самого разного рода нарушения и преступления. Одни из них сразу же подлежали передаче в прокуратуру, за другие накладывались соответствующие штрафы. Однако ни одного доказательства, свидетельствовавшего о незаконном вывозе цемента с бетонозавода, получить не удалось.

Майор был прав, считая, что воровать насыпной цемент трудно. Теоретически существовала, конечно, возможность того, что на заводе насыпной цемент фасуется в мешки. Но занятие это слишком хлопотное и заметное. А кроме того — где взять мешки?

Поручик Чесельский, ознакомившись с докладом майора о результатах проверки, только горестно покачал головой — бедняга стал привыкать к провалам всех своих версий по этому делу.

Со дня убийства Зигмунта Стояновского прошло больше месяца, а убийца все еще оставался на свободе, и ничто не предвещало возможной в ближайшее время перемены.

Однако…


Бандероль с книгами

<p>Бандероль с книгами</p>

— Поручик Чесельский, на ваше имя пришла бандероль, — сообщила по телефону сотрудница канцелярии.

— Какая бандероль? Служебная?

— Нет, из книжного магазина «Книга — почтой». Бандероль с книгами.

— Я не заказывал никаких книг.

— Не могу вам ничего сказать. На обертке ваше имя. Две книги, перехваченные бумажной лентой, два толстых тома. Из-под наклейки видно название — «Великая коалиция»[2]. Вы сами придете или вам принести?

— Передайте с кем-нибудь при оказии ко мне в кабинет.

— Дежурный сейчас будет разносить почту, он вам и занесет.

— Спасибо.

Поручик положил трубку и, обращаясь к Шиманеку, сказал:

— Чертовщина какая-то: на мое имя из магазина «Книга — почтой» пришла бандероль с книгами. А я никаких книг там не заказывал. Любопытно, кто это решил сделать мне такой подарок?

— Что за книги?

— Сказали «Великая коалиция»…

— Везет же людям: за ней сейчас все гоняются, она буквально на вес золота; говорят, на черном рынке стоит семьсот злотых, а по официальной цене едва двести. Может быть, это прекрасная Ирена решила преподнести тебе такой приятный сюрприз? Кстати, как у нее дела?

— Не знаю. Думаю, она здорова.

— Как тебя понимать?

— Да так и понимать: я не виделся с ней со дня выписки из больницы.

— Не может быть!

— Честное слово, не виделся. И даже по телефону не говорил.

— И не отнес ей букетика цветов с благодарностью за спасение тебе жизни и за все, что она для тебя сделала?!

— Полковник же официально выразил ей благодарность…

— Ну знаешь, ты просто кретин или, скорее всего, обыкновенный чурбан!

Дальнейшие соображения подпоручика на этот счет прервал капрал Ябковский, доставивший Чесельскому бандероль. Действительно, это оказались два толстых тома, перехваченных лентой из плотной оберточной бумаги. На ней — белая наклейка с машинописным текстом: «Варшавское городское управление милиции, дворец Мостовских, поручику Анджею Чесельскому».

Посылка была перевязана цветным шнурком, какой обычно используется в книжных магазинах. Поскольку бумажная лента была значительно уже, чем книги, поэтому можно было прочесть на корешках: «Великая коалиция», а чуть ниже — на одном томе римская единица, а на другом — двойка. На оберточной ленте с задней стороны шариковой ручкой написано: «Книга — почтой», ул. Сверчевского, Варшава.

Чесельский повертел бандероль, достал ножницы, собираясь разрезать цветной шнурок.

— Погоди-ка минутку.

— Ты чего?

— Положи, не трогай…

Чесельский, не переча, положил книги на стол, но взглянул на приятеля с удивлением.

— Что-то берут меня сомнения насчет бескорыстных доброхотов, — проговорил Шиманек. — Один раз тебя уже пытались укокошить, а теперь вот эта непонятная бандероль. Черт ее знает, что в ней! Ну подумай сам: ты не заказывал — и вдруг тебе приносят самую дефицитную книгу. Ты с кем-нибудь говорил о ней? Просил кого-нибудь достать ее? Нет! Вот то-то и оно!

— Пока я десять дней валялся в больнице, мы с Иреной много говорили о литературе. Точно не помню, но вполне возможно — я называл эту книгу. У меня дома есть в библиотечке несколько книг о второй мировой войне, а вот «Великую коалицию» я как-то прозевал и не подписался на нее.

— Раз такое дело, звони сейчас же Стояновской и спроси, не от нее ли этот подарок.

— Не буду я ей звонить.

— Ты просто идиот! Вы что — поссорились?

— Да нет, не буду я ей звонить, и все.

— В таком случае я позвоню. — Шиманек нашел в справочнике номер телефона кафе «Аида». Ему повезло — Ирена была на работе. Она подошла к телефону.

— Пани Ирена, говорит подпоручик Шиманек. Я хотел бы узнать у вас, в последнее время вы не делали, часом, какого-нибудь подарка Чесельскому.

— Я? Подарка Чесельскому? Нет! — в голосе Стояновской звучало удивление.

— Вы не посылали на имя Анджея по месту его работы два тома «Великой коалиции»? — продолжал допытываться Шиманек.

— Нет, а почему вы об этом спрашиваете?

— Дело в том, что Анджей получил эти книги и не знает, кого за них благодарить.

— А сам он не мог меня об этом спросить?

— Я сказал ему то же самое, но он постеснялся вас беспокоить.

— Никому никаких книг я не посылала! — Стояновская положила трубку.

— Нам не остается ничего другого, как обратиться для вскрытия бандероли за помощью к специалистам-пиротехникам.

— Не дури, — возразил Чесельский, — не смеши людей. Ты, похоже, насмотрелся или начитался американских детективов… А впрочем, знаешь, давай доложим полковнику, пусть он решает, как поступить.

Полковник полностью поддержал Шиманека и даже запретил обоим офицерам находиться в комнате, где лежала таинственная бандероль, а сам занялся поисками специалиста, который сумел бы обезвредить вполне возможно находящееся в бандероли взрывное устройство. Проблема оказалась не столь уж простой, поскольку в Польше, к счастью, такого рода преступления встречаются редко. И все же в Главном управлении милиции отыскался человек, который, будучи по профессии сапером, специально занимался изучением технических средств, применяемых при таких преступлениях. Капитан Лясковский, узнав, о чем идет речь, искренне обрадовался, что его теоретические познания могут принести наконец практическую пользу, и без проволочек, тотчас же, явился в городское управление. Он принес с собой довольно увесистый чемодан со множеством всяческих приборов и приспособлений, которые могли понадобиться в его трудной и опасной работе.

— Если бандероль доставил в управление почтальон, а в кабинет принес дежурный, то сам собой напрашивается вывод, что ее без опасений можно взять в руки. Часовой механизм здесь, пожалуй, исключается. Вероятнее всего, установлен взрыватель, срабатывающий при вскрытии бандероли. Притом мину, надо думать, заложили только в одну из книг, вторая останется вам, поручик, на память об этом событии.

— А я лично думаю, все значительно проще: кто-то из знающих о моем увлечении историей решил сделать мне приятный сюрприз.

— Сюрприз? Пожалуй, похоже… Но вот — приятный ли? Ну что ж, сейчас посмотрим. Только для этого нам придется выехать в какой-нибудь пустынный уголок на берегу Вислы; на пляжах в эту пору, слава богу, ни души, а заряд здесь вряд ли большой силы, на открытом воздухе не причинит особого вреда. Надо сказать, такого рода бомбы у нас изготовляются редко и крайне примитивно, не то что на Западе, где в этом смысле изощряются на все лады.

— Ошибиться вы не боитесь, капитан?

— А вы знаете поговорку: сапер ошибается только один раз. Впрочем, о такой возможности в данном случае я не думаю — я почти твердо знаю, какое именно устройство обнаружим мы внутри: примитивный ударный механизм с пружиной, который, высвобождаясь, разбивает капсюль. Мне встречались «игрушки», сконструированные по этому принципу. Их называют — «медаль за отвагу». Медаль кладется на видное место, скажем на стол, а соединенный с ней пакет со взрывчаткой прячется поблизости. Когда кто-нибудь, заинтересовавшись медалью, берет ее в руки, чтобы получше рассмотреть, раздается довольно громкий взрыв. В данном случае наверняка нечто подобное.

Капитан спокойно зажал бандероль под мышкой и в сопровождении обоих офицеров вышел из здания управления. Они поехали на пляж в Саской Кемпе. Выбрав место поукромнее, Лясковский раскрыл свой чемодан, достал из него разные приспособления: целую коллекцию разнообразных ножей и ножичков, спиц и тонких прозрачных пластинок из пластмассы.

Затем осторожно принялся срывать бумажную ленту. Внимательно осмотрел шнурок. Взяв длинный тонкий нож, он попытался просунуть его между страницами обеих книг В том с римской цифрой «II» нож вошел без труда и конец лезвия вышел с другой стороны. Не встретило тонкое лезвие сопротивления и между двумя томами. Но когда дело дошло до первого тома, то нож вошел между страницами всего на каких-нибудь два сантиметра и сразу же уткнулся в препятствие. При попытках ввести его с других сторон повторялось то же самое — острие неизменно наталкивалось на какую-то преграду.

— Все ясно, — сказал капитан, проведя все эти манипуляции, и подошел к офицерам, с безопасного расстояния наблюдавшим за его действиями.

— Итак, в первом томе. Притом бомбочка именно такой конструкции, как я и предполагал. Второй том в порядке.

Теперь капитан спокойно разрезал цветной шнурок, которым были связаны книги, крепко зажал первый том, отложил его в сторону и придавил сверху каким-то грузом, а второй том спокойно перелистал и протянул Чесельскому.

— Первый том придется, поручик, поискать в магазинах, — сказал он с улыбкой, — тот, что вам прислали, не годится для чтения.

Настал самый ответственный момент. Лясковский осторожно просовывал тонкую прозрачную пластинку под обложку книги, не давая в то же время той раскрыться. Когда пластинка установилась наконец в нужном месте, капитан, сильно прижав ее, открыл обложку, а пластинку придавил грузом.

— Идите сюда, — позвал Лясковский офицеров, — взгляните на это «чудо современной техники».

Чесельский с Шиманеком подошли. В раскрытой книге под прозрачной пластинкой просматривалась какая-то металлическая банка с прикрепленной к ней стальной пружиной в форме греческой буквы «омега». Рядом из банки чуть высовывался латунный капсюль, какие обычно используются в охотничьих патронах.

— Я же говорил — примитивная работа, — с чувством некоторого самодовольства заметил Лясковский. — Но заряда этой «игрушки» вполне достаточно, чтобы отправить любопытного читателя к праотцам. Стоило открыть обложку, как пружина сразу высвобождалась и ударяла по капсюлю. А поскольку взрывчатое вещество заключено в корпус нз металла, взрыв был бы довольно мощный.

— Что теперь делать дальше? — спросил Чесельский.

— Ну, остались сущие пустяки, — пошутил капитан. — Сначала нужно сдвинуть пластинку, чтобы захватить и извлечь пружину, а все остальное уже не более опасно, чем носить в патронташе охотничьи патроны.

Минуту спустя капитан с преспокойным видом прятал в свой чемодан извлеченную пружину и не представлявшую больше никакой опасности книгу.

— Наш музей в отделе криминалистики, — сказал он смеясь, — пополнится новым интересным и редким экспонатом. Очень рад, поручик, что среди ваших друзей есть оригиналы, присылающие столь редкостные и забавные презенты. На будущее — всегда к вашим услугам, — сказал он, улыбнувшись.

Капитан отправился к себе, на улицу Ксаверов, Шиманек и Чесельский с книгой под мышкой вернулись в свой кабинет.

— Пожалуй, эту книгу тоже следует отправить в отдел криминалистики, — решил Чесельский, — возможно, на ней удастся обнаружить какие-либо следы.

— А я вот прихватил с собой обрывки упаковки, — подал ему клочки бумаги и цветной шнур Шиманек, — отправь все вместе.

Позвонила Кристина и передала приказ полковника обоим немедленно явиться к нему в кабинет.

Немирох не скрывал скверного расположения духа.

— Ну вот, дело уже дошло до того, что в городское управление милиции стали присылать посылки с бомбами. А вы, кажется, по-прежнему недооцениваете серьезность положения и хотели сами вскрыть бандероль. Я так говорю?

— Все так, я действительно хотел ее вскрыть, — откровенно признался Чесельский.

— Я предупреждал вас о повышении бдительности или не предупреждал?

— Предупреждали. — Чесельский, хорошо изучивший своего шефа, знал, что, поддакивая и соглашаясь, скорее можно его разоружить.

— В отделе у меня одни ослы, а не офицеры.

— Так точно, пан полковник. — Про себя Чесельский не без юмора подумал, что у него сегодня «удачный» день: идиотом, кретином и чурбаном его уже называли. Теперь для полноты картины добавился еще и «осел». А ведь, судя по всему, еще не вечер.

— Ну, если и не совсем ослы, то, во всяком случае, — смягчился полковник, — люди крайне неосмотрительные, неспособные мыслить.

— Пан полковник…

— Ладно, помолчите… Я ведь однажды вам уже говорил: почему преступник стремится устранить именно Чесельского? Не меня, не Шиманека, а именно Чесельского! Надо думать, не из-за одной лишь любви к убийству, а с определенным умыслом, и вероятнее всего потому, что в руках у Чесельского ключ к разгадке тайны, но Чесельский не может его обнаружить. А не может — потому что не способен мыслить!

— Я только и делаю, что об этом думаю. Ищу мотив преступления, и Антек этим занят, но, увы, пока все безрезультатно.

— Анджей, повторяю тебе еще раз: только ты, один ты можешь раскрыть убийцу. Ни я, ни Шиманек, изучившие досконально все дело, как видно, не имеем никаких выходов на убийцу и не представляем для него какой-либо опасности. Только ты можешь найти убийцу. Это твое дело…

— Я отправил в отдел криминалистики второй том и упаковку бандероли. Возможно, на них удастся обнаружить какие-нибудь следы. Правда, и без того мы получили кое-какие сведения о преступнике.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, во-первых, мы знаем теперь, что этот тип занимается изготовлением бомб, может доставать капсюли и порох, значит, скорее всего — охотник. В качестве взрызателя в своей адской машинке он использовал пистон от охотничьего патрона.

— Ищи ветра в поле — сколько в Польше охотников?

— И все же это кое-какой след.

— Далеко по нему не уйдешь. Иное дело, если удастся схватить преступника, тогда этот факт действительно может стать одной из улик… А вообще, Анджей, знаешь, что я тебе скажу?

— Что?

— Поезжай-ка ты, брат, на рыбалку или куда-нибудь в горы; отдохни как следует. В Закопане, к примеру, октябрь бывает на редкость хорош! Возьми с собой Иренку… Или уж в крайнем случае сиди себе в «Аиде», у окошка, да пялься на прохожих…

— Он с Иреной вообще не встречается.

— Серьезно?

— Так точно, не встречаюсь!

— Ну и дубина ты. Такая женщина. Да будь я помоложе…

«Вот, теперь есть и «дубина» — полный комплект», — чуть ли не с удовольствием подумал Чесельский, а вслух сказал:

— Я не забываю, что Стояновская у нас пока единственная подозреваемая по делу…

Немирох искоса взглянул на поручика и улыбнулся:

— Я всегда знал, что ты славный парень. Но, признаться, не ожидал, что до такой степени. Ну что ж, прости. Не сердись на старика.

— Пан полковник, да я…

— Ладно. С сегодняшнего дня мы берем тебя под охрану. Круглосуточно, и днем, и ночью. Как крайняя мера предосторожности. Отныне ты не имеешь права самостоятельно даже открывать дверь в собственную квартиру. Выходя из дома, каждый раз оставляй какой-нибудь знак, по которому можно будет потом отметить попытку проникновения к тебе в квартиру. Никаких посещений общественных мест. Ни во что не вмешиваться. Даже если услышишь крики о помощи или увидишь, как хулиган избивает беззащитного старика. Необходимые действия будет предпринимать твоя охрана. Ты — ни в коем случае! Ясно?

— Так точно, все ясно.

— И конечно, ни шагу без оружия.

— Слушаюсь!

— Притом знай: дело тут не в тебе. Дело в раскрытии преступления, раскрыть которое, повторяю еще раз, можешь только ты. В твоих руках все козыри. Хочешь не хочешь, но еще раз проанализируй все свои действия и поступки. Что-то самое важное в материалах дела проходит мимо твоего внимания, поскольку на первый взгляд кажется мелким и ничего не значащим. А меж тем именно этого больше всего опасается убийца Стояновского и потому, вероятно, будет и дальше предпринимать попытки устранить тебя.

— Не думаю, чтобы он посмел рискнуть еще раз…

— Знаешь пословицу: бог троицу любит, а я предпочитаю, чтобы третьего раза не было. Потому и сам поберегись, и мы тебя подстрахуем.


Поручик не воспользовался предоставленной ему свободой. Он не поехал ни на рыбалку, ни любоваться красотами польской осени в Татрах. Ежедневно в урочный час приходил на работу и вновь засаживался за изучение материалов дела. Увы — все впустую.

Не порадовали и результаты исследований, проведенных криминалистами. На книге были обнаружены микроскопические следы искусственной шерсти серого цвета — вероятнее всего, от женского платья — и следы темносиней шерсти с эланом, из какой чаще всего шьют мужские костюмы.

Капитан Лясковский сообщил, что бомба была заряжена обычным порохом, он продается в любом магазине охотничьих принадлежностей, заряд достаточно мощный для того, чтобы убить или, во всяком случае, покалечить. Причем взрыв произошел бы неизбежно: при проведении испытаний после удаления порохового заряда спусковое устройство каждый раз неизбежно разбивало капсюль. Металлическая банка под порох, как и вся книга-сюрприз, были, видимо, тщательно протерты, и никаких следов на них обнаружить не удалось.


Снова засветило солнце

<p>Снова засветило солнце</p>

Наступила «золотая польская осень». В Варшаве стояли теплые погожие дни. Женщины опять надели летние платья, мужчины щеголяли в легких светлых костюмах, днем ходили даже в одних рубашках, без пиджаков.

Дело об убийстве Зигмунта Стояновского, увы, не двигалось с места. Прокурор потерял, казалось, надежду на розыск убийцы и все чаще напоминал, что установленный законом срок истекает, а значит, следствие по делу придется приостановить. Полковник Немирох ничего, правда, не говорил, но смотрел так, что Чесельский готов был провалиться сквозь землю, лишь бы не встречаться с начальством. Очаровательная официантка из кафе «Аида» совсем уже не надеялась на долгожданный телефонный звонок.

Чесельский чуть ли не наизусть выучил все документы следственного дела, но так и не мог понять, почему именно он представлял собой угрозу для преступника и отчего начальник отдела не перестает твердить, что никто, кроме него, дела раскрыть не сможет, ибо «это его дело».

— Великолепный сегодня день, — приветствовал Чесельского Шиманек, приходивший теперь на работу первым. — Пожарче, пожалуй, чем тот, когда ты на Таргувеке предстал перед всеми «женщиной в белом».

— «Женщиной в белом»? — Поручик, удрученный неудачами последнего времени, не сразу понял, о чем идет речь.

Лишь минуту спустя в памяти его всплыл заводской двор на улице Земовита, треск лопнувшего мешка и туча белой пыли, сразу окутавшая тех, кто стоял рядом, с головы до ног. И тут вдруг в сознании его высветился совсем крохотный абзац в одном из документов дела. Абзац, все время казавшийся поручику абсолютно ничего не значащим, сейчас внезапно обретал значение, становясь чуть ли не ключом к разгадке всего дела. Чесельский сунул бумаги в сейф, выскочил из-за стола и бросился к двери.

— Что тебя укусило? — вскинул брови Шиманек, удивленный, что приятель не интересуется даже результатами его вчерашней операции.

Чесельский остановился у порога:

— Теперь я знаю, кто убил Стояновского или, во всяком случае, мотивы убийства и где надо искать убийцу.

— Кто?!

— Не скажу.

— Почему???

— Ты скажешь, что я спятил, и будешь, пожалуй, не так уж далек от истины.

— Похоже, ты и впрямь спятил.

— Возможно. Но зато я знаю, кто убил, хотя против этого человека у меня нет никаких улик. Если я скажу, как пришел к этому выводу, вы все лопнете со смеху.

— Куда тебя несет?

— Сначала домой. А потом в отдел криминалистики. За уликами.

— Будь осторожен. Не забывай, что приказал полковник.

— Да брось ты, — отмахнулся Чесельский, — за мной и так везде шляется этот цербер. Сыт я им по горло.

— А сейчас, когда в черепке у тебя что-то прояснилось, тем более будь осторожен.

Этих предостережений поручик уже не слышал. Он выскочил из кабинета и спустя минуту мчался на машине к своему дому. Дома тщательно завернул в газету «улику» и тут же отправился в отдел криминалистики.

— Это нужно срочно, — убеждал он майора, специалиста по микроследам. — Дело не терпит отлагательства.

— Торопливость нужна лишь при ловле блох. — Майор никак не реагировал на чрезмерные эмоции Чесельского. — Результаты исследования вы получите, как только они будут готовы — не раньше и не позже. А сделаны они будут, как только до них дойдет очередь.

— Но поймите, майор, это действительно очень срочное дело.

— У нас все дела срочные. Других нам и не присылают. Вам всем кажется, что мы тут вообще бездельничаем — заглянем в микроскоп, просветим ультрафиолетом — и готово. А вы отдаете себе отчет в том, что от результатов нашей работы зависит порой жизнь человека? — Майор сел на любимого конька. — Вы там в своей офицерской школе в Щитне наслушались всяких сказок, вот теперь всякий раз и мчитесь сюда как ошпаренные.

— Да нет, поверьте, это в самом деле крайне важно. Дело об убийстве. Иначе разве я посмел бы настаивать…

— Ну ладно, хорошо. — Майора явно смягчила покорность поручика. — Сделаю для вас исключение, пропущу вне очереди. Результаты получите послезавтра. В четырнадцать часов. Придете сами или отправить в управление?

— Только послезавтра в два?.. — ахнул Чесельский.

— Ну хорошо, в десять утра. Раньше нечего и думать, коллега. Здесь вам не пекарня.

— Большое спасибо. Я сам приеду за результатами.

Полтора дня показались Чесельскому целой вечностью.

Он снова листал материалы дела, и все больше разного рода деталей начинало выстраиваться в определенную версию, первоначально казавшуюся маловероятной.


Уже в восемь утра поручик был в отделе криминалистики. Майор встретил его сухо: «Я сказал, в десять — значит, в десять, и ни минутой раньше».

Наконец стрелки часов дотащились до этой вожделенной цифры. В приемную, где нетерпеливо ерзал на стуле Чесельский, вошла миловидная сотрудница и вручила ему плотный желтый конверт.

— Вот, пожалуйста, готово. Распишитесь в получении.

Поручик кое-как расписался и нетерпеливо вскрыл конверт. Анализ оказался именно таким, какого он и ожидал.

В руках Чесельского появилась первая хотя и не очень веская, но все же улика. Эта бумажка с несколькими строчками машинописного текста обретала решающее значение. Она свидетельствовала, что следствие после целой серии неудач сдвинулось наконец с мертвой точки.

Окрыленный удачей, поручик пулей влетел в кабинет начальника, даже не спросив у Кристины разрешения. Полковник Немирох при виде его возбужденного лица сразу понял:

— Ну, что там у тебя? Вспомнил наконец? Рассказывай!

Вместо ответа поручик протянул полковнику заключение криминалистов.

Немирох внимательно его прочитал и недоуменно пожал плечами:

— Что-то я не очень понимаю… В чем тут дело?

— Ну как же, — заторопился Чесельский. — Пыль на моих брюках идентична микроследам, обнаруженным на гире, которой убит Зигмунт Стояновский, а пыль на брюках — из кооператива «Строитель».

— Да, — согласился полковник, — это действительно факт существенный.

— Конечно. — Поручику все казалось теперь ясным.

— Но все-таки какая связь между этим фактом и убийством Стояновского?

— А вот это мне предстоит выяснить.

— Каким образом?

— Я долгое время не мог сообразить, почему преступники хотели убрать именно меня. Теперь наконец понял, что только я один, совершенно, впрочем, случайно и при довольно странных обстоятельствах, встречался с убийцей. Вот он и опасался, что я его раскрою. Похоже, так оно наконец и случилось.

— Что ты намерен предпринять?

— Выяснить мотивы убийства.

— Но они, кажется, понятны.

— Не совсем. Тот факт, что инженер Стояновский выявил причины удлинения сроков схватывания бетона в опалубке, сам по себе не мог служить поводом для его убийства. Повод в чем-то другом, должен быть связан с незаконной наживой. Сдается мне, что на импортные материалы, поставляемые нам из капиталистических стран, государственная цена на которые достаточно высока, имеется немало охотников. Я, правда, не знаю пока, где и как эти материалы используются, но обратите внимание — в заключении криминалистов отмечено: «…один из обязательных компонентов косметической пудры». Это уже кое-что… А возможно, этот импортный товар используется еще и в других целях. Это надо проверить. Надо также установить, пользуется ли он спросом на черном рынке.

— Работа большая, — заметил полковник.

— Справлюсь, товарищ полковник, а Шиманек мне поможет.

— Хорошо. А что дальше?

— Если выяснится, что этот товар можно сбывать за хорошую цену, вопрос станет совершенно ясным. Стояновский погиб потому, что докопался до сути дела. Он понял, что материалы, используемые в строительстве Торуньской трассы, идут налево, кто-то проворачивает крупные махинации, и убили его те, кто этими махинациями занимается, греет на них руки.

— Все это, может быть, и так, а может, и иначе. Лично у меня нет уверенности в успехе.

— Почему?

— Допустим, ты на верном пути и сумеешь вскрыть крупные злоупотребления на стройке. Но что дальше? Мы ликвидируем преступную группу. Однако это еще не значит, что нам удастся найти убийцу Стояновского. Одно дело — преступление экономического характера, и совсем другое — убийство.

— Да, но зато у этой группы могли быть мотивы для убийства Стояновского.

— Предположим, прокурор поддержит твою точку зрения. Но он ведь не может посадить на скамью подсудимых сразу нескольких, а то и десяток членов преступной группы по обвинению в убийстве Стояновского. У нас не существует коллективной ответственности. Преступник должен быть изобличен в содеянном и вина его доказана. А нам ведь хорошо известно, что убийца был один. Его видела эта… ну как ее?

— Мария Болецкая.

— Вот именно. Мария Болецкая. Вполне возможно, что преступник имел прикрытие, но это нами не установлено. Возможно также, что на Кошиковой улице его ждал автомобиль. Возможно, наконец, кто-то приказал этому человеку совершить убийство. Все это вполне возможно, но, даже раскрыв всех членов группы, как изобличить убийцу? Все будут отпираться и сваливать вину один на другого. Удастся ли тебе установить, кто был непосредственным исполнителем? А без этого прокурор не поддержит обвинительного заключения. Мне припоминается один классический случай. Дело было в Гдыне, где я начинал свою милицейскую службу. Тогда я еще занимался расследованием не убийств, а лишь разных мелких преступлений и злоупотреблений. И вот как-то, сворачивая со Свентояньской улицы в переулок, перевернулся мотоцикл. Водитель и пассажир не подавали признаков жизни. Кто-то бросился за находившимся поблизости милиционером. Тот явился к месту происшествия, вызвал милицейскую машину и «скорую помощь». Прибывший врач констатировал, что никто из мотоциклистов не пострадал. Просто оба были мертвецки пьяны и потеряли сознание. Их доставили к нам в камеру предварительного заключения. Когда они протрезвели, я взял в оборот владельца мотоцикла. А он доказывал мне, что, выйдя из пивной и понимая, что сильно пьян, отдал ключи от мотоцикла своему приятелю, у которого были водительские права, а сам сел на заднее сиденье. Его приятель в свою очередь заявил: «Да чтобы я в пьяном виде сел за руль чужого мотоцикла?! Ни за что на свете! Я сидел сзади». Свидетелей, которые бы видели, кто в действительности сидел за рулем, найти не удалось. Над нами все потом потешались. Смотри, как бы и тебе не оказаться в подобном положении.

— Будьте спокойны, не окажусь, — ответил поручик. — Изобличение убийцы не составит особого труда.

— На чем основана твоя уверенность?

— Прежде всего на том, что убийца — человек, которого Стояновский лично не знал. Болецкая ясно видела, как инженер, выйдя из машины, не обратил никакого внимания на незнакомца, потом убившего его гирей. Значит, когда Стояновский работал в кооперативе, этот человек там еще не работал. Затем пятно на его брюках, которое заметила Болецкая.

— Ты думаешь, убийца до сих пор хранит свои испачканные брюки?

— Допускаю, что он отдал их в чистку.

— Или просто сжег.

— Если так, — заметил поручик, — то я действительно лишусь одной из важных улик. Но всего лишь одной. Хотя, впрочем, не думаю, чтобы преступник это сделал. Во-первых, у него были совершенно новые джинсы. Из тех, с которыми так просто не расстаются. За них отваливают по три-четыре тысячи. Последний крик моды. Кроме того, этот человек не знает, что злополучное пятно заметила единственная свидетельница его преступления. А потом, вряд ли преступник так уж сведущ в криминалистике и знает, что любое самым тщательным образом выведенное пятно отчетливо проступает в инфракрасных лучах. Тем более жирное пятно. Уверен, он просто-напросто отдал брюки в химчистку и теперь, скорее всего, спокойно в них щеголяет.

— Всегда нужно рассчитывать на худшее. А вдруг — все-таки сжег?

— Тогда, конечно, одной уликой будет меньше, зато есть еще одна: на присланной мне книге криминалисты обнаружили микроследы шерстяной ткани темно-синего цвета. Трудно себе представить, чтобы все члены преступной группы ходили в одинаковых пиджаках, сшитых из одного и того же материала.

— Бомбу мог сооружать один член группы, а убивать Стояновского совсем другой. — Полковник нарочно старался сбить поручика с толку.

— Теоретически это, конечно, возможно. Но думаю, что преступник, совершивший убийство и вторично пошедший на убийство — я имею в виду покушение на меня, — скорее всего, сам отважился и на третье покушение. И еще: изготовлявший бомбу, помимо всего прочего, видимо, охотник. А если подойдет и его пиджак, у нас будут все основания предъявить ему обвинение в трех преступлениях. А уж тут-то, если даже он и не убивал Стояновского, он сам охотно назовет убийцу: все-таки, как ни говорите, а разница большая — обвинение в двух неудачных покушениях или в одном, но совершенном убийстве. В тюрьме от солидарности преступников не остается и следа. Мелкая рыбешка сразу «расколется», стремясь отделаться одним-двумя годами вместо пожизненного заключения, а то и «вышки». Самое главное — схватить всех. А там уж мы отыщем непосредственного исполнителя. В этом я совершенно уверен.

— Чем сегодня занимается Шиманек?

— Я послал его в химторгимпорт: нужно установить, много ли этого самого зеосила мы ввозим из-за границы, кто и в каких количествах его закупает и где этот продукт используется. Есть ли он в розничной продаже? Без этих исходных данных трудно выяснить, кому этот белый порошок сбывают.

— Ладно, — согласился полковник. — Ведите и дальше следствие в этом направлении. Посмотрим, что из этого получится. Будьте осторожны и не спугните преступника раньше времени. Не забывай и о себе.

— Теперь это уже не имеет значения, — улыбнулся поручик. — Сейчас делом вполне может заниматься любой из работников. Главное — связать лопнувший мешок зеосила с убийством Стояновского.

— Но преступник не знает, что ты связал уже эти два обстоятельства. Ему по-прежнему может казаться, что тебе не удалось пока сделать этого открытия и поделиться им с нами. У меня не гак уж много офицеров, и я совсем не хочу лишаться одного из них.

Подпоручик Шиманек вернулся из управления внеш-торга с густо исписанным блокнотом. Он теперь вполне мог стать экспертом в области химимпорта для производства косметики, резины и строительных материалов.

— Зеосил, — начал докладывать подпоручик своему другу, — название французское. Он представляет собой мельчайшего помола кварц с определенными добавками, составляющими секрет производителя, широко применяется в разных отраслях промышленности. Производят его и другие страны. В частности, Соединенные Штаты, Испания, Италия. Из социалистических стран — Советский Союз и Чехословакия. Но оба эти государства его не экспортируют, полностью используя для своих внутренних нужд. В Польше тоже производится нечто подобное, но в очень малых количествах и значительно худшего качества: дело в том, что в Польше, богатой самыми разными минералами, почти нет такого типа залежей кварца, — и наш рынок в основном обеспечивается за счет импорта из Франции на основе долгосрочных торговых соглашений. Ну, о цвете зеосила говорить тебе не надо, — с ехидцей добавил Шиманек, — ты его не только видел, но, кажется, даже пробовал на зуб. Правда, работники внешторга утверждают, что он не имеет вкуса, но у тебя на этот счет, возможно, другое мнение?

— Перестань паясничать. Где используется этот зеосил?

— У него просто неограниченная сфера применения! Главное его преимущество — низкая склеиваемость, но только при очень тонком помоле. Значительно меньшая, чем, например, у муки или цемента. Благодаря этому материалы или массы, содержащие зеосил, отличаются повышенной скользкостью, очень хорошо размазываются. В строительстве, а также в литейном производстве качество жидкости для смазки форм зависит от большего процента содержания этого порошка. В косметике — то же самое с пудрой и кремами. Пока не был открыт зеосил, приходилось использовать цинковые соединения, но они оказывают вредное воздействие на кожу, зеосил же абсолютно нейтрален и никакого вреда не оказывает Помимо всего прочего, он используется в резиновой промышленности и по качеству лучше талька, которым посыпают изделия из резины для предупреждения их склеивания и растрескивания. Используется он также при производстве игрушек и красителей.

— Кто его у нас покупает?

— Потребность в нем во много крат превышает наши импортные возможности. Частники и ремесленные кооперации зеосила практически не получают. Разве что брак.

— Что значит — брак?

— Ну, случается, какая-то партия подмокнет и затвердеет или сильно загрязнена. Государственной косметической промышленности, которая должна для производства пудры и кремов использовать химически чистое сырье, не окупаются сложные операции по очистке зеосила. Именно такие «подпорченные» партии попадают в розничную торговлю. Некоторое, незначительное, количество зеосила поставляется в «Павекс»[3]. Порой за валюту внешхим-торг продает небольшие партии зеосила кооперативам, производящим косметику.

— Из сказанного тобой вытекает, — заключил поручик, — что этот белый порошок — большой дефицит и его легко можно реализовать на черном рынке. Надо проверить, действительно ли его там сбывают и по какой цене.


Опять на Торуньской трассе

<p>Опять на Торуньской трассе</p>

В один из ближайших дней Чесельский вновь отправился на строительство Торуньской трассы.

— Я хочу порекомендовать вам для разговора, — встретил его на стройке Януш Адамчик, — Казимежа Фаенцкого, одного из наиболее опытных мастеров в бригаде Стояновского, специалиста по опалубке. Стояновский работал с ним еще на строительстве Лазенковской трассы, привел его оттуда, очень ценил и всегда с ним советовался.

Казимеж Фаенцкий выглядел человеком крепко сбитым и, как говорится, ладно скроенным. Высокий, стройный, он был красив и как-то внутренне элегантен. Даже рабочий комбинезон сидел на нем иначе, чем на всех других.

Поначалу разговор не клеился: мастер отговаривался тем, что по делу о смерти Стояновского ему ничего не известно.

— Ну хорошо, — не стал настаивать поручик, — давайте поговорим о другом. — Скажите, почему так получилось, что в июне ваша бригада, всегда намного превышавшая план, стала вдруг давать сбои?

— Мы сбоев не давали. Опалубка всегда готова была к сроку. А вот у бетонщиков действительно что-то не ладилось. Бетон долго не схватывался, и мы задерживали снятие опалубки.

— Может быть, цемент был плохой?

— Стояновский сначала тоже так думал и грозил отдать жуликов с бетонного завода под суд. Но потом провел какие-то анализы, и оказалось, что бетон в порядке.

— Что же, по-вашему, было причиной того, что бетон не отставал от опалубки?

— Опалубка не отставала от бетона, — поправил Фаенцкий. — Держалась как приклеенная. Снимать удавалось только на пятый или шестой день.

— На стройке немало разных специалистов. Что они говорили?

— Со специалистами дело известное: одни говорят одно, другие — другое. Всяк сваливал на соседа.

— А что говорил Стояновский?

— Я же сказал, сначала он грозил бетонщикам, а потом послал пробы бетона и цемента на анализ. Из института ему сообщили, что все анализы в норме, я сам слышал, как он разговаривал по телефону.

— Ну и что дальше?

— А дальше — Стояновский звонил в производственный кооператив, на котором прежде работал и откуда нам доставляют виксил. Он предполагал, что, может, виксил подводит, если цемент в норме, а опалубка не снимается с бетона и накрепко к нему пристает.

— И что ему там ответили? — Поручик понимал, что в эту минуту решается судьба его новой следственной версии.

— Они уверяли, что у них с виксилом все в порядке. Стояновский просил их произвести анализ виксила и сказал, что проведет такой анализ у себя.

— Когда это было? Вы можете вспомнить?

— Инженера убили, кажется, во вторник? Так?

— Да. Четырнадцатого сентября. Это был вторник.

— Ага, так… значит, разговаривал он в субботу. Теперь я вспоминаю: в тот день мы раньше заканчивали работу, а я из-за этого чертова бетона сидел на стройке до самого вечера. Было, наверное, часов около десяти, когда инженер с ними разговаривал.

— Чем закончился разговор?

— Насколько я понял, они сказали, что сами сделают анализ и позвонят, если у них окажется что-то не в порядке.

— Ну и как — позвонили?

— Не знаю. Я ведь здесь не сижу, может быть, и звонили. Стояновский мне ничего не говорил.

— А скажите, после смерти Стояновского производительность сразу опять возросла?

— Да, примерно через неделю после его похорон. Сначала опалубка стала сниматься через четыре, а не как до этого пять-шесть дней, а потом пошло и вовсе хорошо. Стало хватать трех дней.

— Подумайте и постарайтесь вспомнить, не связано ли повышение производительности труда с тем, что у вас кончился старый запас виксила и кооператив «Строитель» завез вам новую партию?

Мастер задумался, что-то в уме прикидывая, потом с нескрываемым удивлением ответил:

— Вы правы, так оно и было. Когда привезли новую партию, на складе оставалось всего две бочки, потому на склад виксил не повезли, а разгрузили прямо на стройплощадке. И только когда завезли вторую партию, инженер Вольский, ставший бригадиром после Стояновского, отправил ее на склад.

— А те две бочки, что оставались от прежних запасов, вы использовали?

— Кажется, нет, поскольку последнюю поступившую партию складывали ближе к воротам, ее в первую очередь и брали.

— Вы помните, где именно стояли старые бочки?

— Конечно. Ведь виксил со склада всегда я получал.

— А показать их мне сможете?

— Пожалуйста, если хотите…

— И даже очень…

— Тогда пойдемте!

В большом, обитом жестью сарае, приспособленном под склад подсобных материалов, толкучка была неимоверная, мягко говоря, порядка маловато. Да и как могло быть иначе. То и дело подъезжали грузовики со стройматериалами; каждый торопился, норовили побыстрее разгрузиться. А другие ждали получения с подписанными уже нарядами и тоже спешили. Кладовщик с помощниками сбивались с ног, отпуская и принимая.

— Осторожнее, пан поручик, тут недолго измазаться, — предупредил Фаенцкий, когда они пробирались в дальний угол склада. Чесельского не надо было предупреждать — он хорошо понимал, где находится, и помнил, что на нем почти новый костюм. Наконец они добрались до места.

— Вот они, — показал Фаенцкий, — стоят. А недавно привезенные сгрузили у самого входа, с правой стороны.

Чесельский открыл портфель, достал из него две баночки с цифрами «один» и «два» и попросил кладовщика наполнить их виксилом из бочек. Тот старательно выполнил его просьбу.

— Теперь покажите мне те партии виксила, которые поступили уже после смерти инженера Стояновского.

— Это будет труднее. Виксил нам привозили два раза, — стал объяснять Фаенцкий, — я, пожалуй, не отличу, какие бочки раньше, а какие — позже. Ты не помнишь? — обратился он к кладовщику.

— Если вы не знаете, то я и подавно, — ответил тот. — Ведь вы сами всегда показываете, куда их ставить, чтобы удобнее было получать.

— Ладно, ничего страшного, — успокоил их поручик. — Возьму просто пробы из двух разных бочек.

Через два дня томительного ожидания отдел криминалистики выдал заключение, из которого следовало, что «в жидкости, содержащейся в присланных на исследование пробирках под номерами «один» и «два», не обнаружено никаких следов зеосила. В пробирках же под номерами «три» и «четыре» зеосил содержится в установленном нормами объеме».

Получив этот документ и по достоинству оценив всю его важность, Чесельский тут же отправился на доклад к шефу. Войдя в кабинет, он не без чувства некоторой гордости положил документ на стол:

— Итак, все наконец становится ясным: банда расхитителей обосновалась в промкооперативе «Строитель», и предмет ее преступных интересов — чрезвычайно дефицитный и дорогостоящий, импортируемый из-за границы зеосил.

Инженер Стояновский, благодаря высокой степени организации труда в своей бригаде, нащупал реальный путь раскрытия преступной деятельности в кооперативе и потому погиб. Роковым для него явился телефонный звонок, когда он сказал, что сам проверит качество виксила. Через два дня после этого звонка Стояновский был убит.

— Ну что ж, все логично, представляется взаимосвязанным и весьма правдоподобным. Но тем не менее требует еще доказательств. — Полковник Немирох был осторожен в своих выводах. — Что ты намерен предпринять дальше?

— Прежде всего, необходимо установить, появлялись ли на черном рынке крупные партии зеосила и кто его сбывал. Принимая во внимание большой объем производства виксила в промкооперативе, надо думать, что избытки зеосила тоже должны достигать десятков, если не сотен тонн.

Часть его наверняка уже реализована, но, полагаю, после смерти Стояновского и моего визита, пусть даже случайного, в кооператив «Строитель» на улицу Земовита преступники временно затаились. На складе кооператива должны остаться значительные избытки зеосила, ожидающие реализации.

— Да, но ведь ты не можешь пойти в кооператив и проводить там следствие, иначе преждевременно вспугнешь преступников. Одно только твое появление даже просто вблизи улицы Земовита станет для них сигналом опасности.

— Я это понимаю. Потому хочу просить помощи у майора Лискевича. Он в этих делах дока и, я надеюсь, не откажет мне в совете и помощи. Вы не могли бы ему позвонить?

— Хорошо. Иди прямо сейчас к нему, а я тем временем с ним переговорю.


— А, это опять вы, поручик, — улыбнулся майор, приветствуя Чесельского. — Полковник Немирох просил вам помочь. По-прежнему цемент?

Поручик рассказал майору всю историю. Лискевич слушал внимательно.

— Я вижу, — сказал он, — вы хотите одним выстрелом убить сразу двух зайцев: и найти убийцу Стояновского, и раскрыть серьезное хищение. Мы охотно к вам присоединимся, во всяком случае, поможем.

— Что надлежит делать мне?

— Прежде всего — не вспугнуть преступников. Действовать осторожно и лучше не торопясь. Сначала проверим, что за конъюнктура с зеосилом на черном рынке. У нас для этого есть свои способы. Вам я тоже дам один адрес. На Саской Кемпе, на Французской улице, находится небольшая частная аптека. Хозяин ее — некто Стефанович. Изготовляет и продает лучшие в Варшаве кремы. Человек он вполне порядочный и хорошо знает всю публику в своей отрасли. Сам ни в какие аферы не ввязывается, но, если вам удастся найти с ним общий язык, вы сможете узнать немало любопытнььх вещей. Попытайтесь.

— Спасибо, завтра же к нему поеду.

— А что касается кооператива, то пусть его сначала проверят свои же власти, то есть Центросоюз промкооперации. У них есть там контрольный орган во главе с директором Капалевским. Побывайте у него и скажите, что к вам поступили анонимные сигналы о выпуске брака и беспорядках в кооперативе. Попросите произвести там проверку, а затем установите контакт с проверяющим и через него будете получать информацию о действительном положении дел.

— Блестящий план, — искренне обрадовался Чесельский, — а я думал о Комитете народного контроля…

— Можно, конечно, и КНК, но это рискованно — вспугнет бандюг. Внутренних проверок они меньше боятся, хотя практика показывает, что такие проверки на деле более эффективны.

— Все ясно. А как дальше?

— После того как с помощью проверяющих удастся подтвердить, что ваши предположения имеют под собой почву, к делу подключимся мы. Тогда уже будет ясно, кого следует изолировать, а на кого обрушить первый огонь допросов. Проведем обыски у всех подозреваемых. Вы займетесь столь важными для вас джинсами и синими пиджаками, установите убийцу и его сообщников или организаторов преступления. А дело о хищениях перейдет к нам.

— Не знаю, как вас и благодарить за содействие и советы…

— Я, поручик, тоже должен вас поблагодарить — вы подбросили мне интересную работенку.

— Еще раз спасибо. Завтра же, как договорились, я отправлюсь к Стефановичу и к директору Капалевскому.


Без пяти минут… финал

<p>Без пяти минут… финал</p>

Аптека была совсем маленькой. Чесельский не сразу ее заметил и едва не прошел мимо. Товаров в аптеке тоже кот наплакал, а на витрине — два-три флакона с одеколоном и несколько баночек с кремом.

Хозяин аптеки — мужчина лет шестидесяти пяти. У него изрезанное морщинами, сильно загоревшее лицо. Такой загар обычно бывает у людей, долгое время проводящих на солнце. Это и понятно, так как этот пожилой человек до войны был известным спортсменом.

— Чем могу служить? — спросил он. В аптеке, кроме него, никого не было.

Чесельский показал удостоверение.

— О, проверка, — улыбнулся аптекарь. — Давненько ее не проводили. Что вас интересует? Накладные, счета, приходно-расходная книга? Патент на торговлю?

— Нет, нет, — живо возразил Чесельский. — Я хотел бы просто поговорить с вами в спокойной обстановке. Мне рекомендовал вас как солидного человека и хорошего специалиста наш общий знакомый — майор Лискевич. Я хотел бы послушать ваше мнение, а может быть, даже и совет.

— О! — приятно удивился хозяин. — Похвала из уст милиции многого стоит. Вы разрешите… Простите, не знаю вашего звания?

— Поручик.

— Вы разрешите, пан поручик, позвонить супруге, чтобы она пришла меня подменить — квартира у нас в этом же доме, на втором этаже. — И действительно, не прошло и нескольких минут, как в аптеку спустилась пани Стефанович, а хозяин пригласил гостя наверх, к себе.

— Может быть, чашечку кофе? — предложил хозяин.

— Нет, благодарю, не будем терять времени. Давайте перейдем к делу.

— Я слушаю вас. Чем могу быть полезен?

— Видите ли, меня интересует проблема зеосила.

— Зеосила? Полуфабриката для производства кремов и пудры?

— Вот именно. Меня интересует, можно ли его достать. Вы, в частности, применяете его?

— В минимальных количествах. Его очень трудно достать, поэтому я не занимаюсь пудрой, готовлю лишь кремы и лосьоны. Купить зеосил практически невозможно.

— Ну как же, в последнее время он появился на черном рынке.

— Это правда. Ко мне приходили, предлагали зеосил, но я без счетов товар не покупаю. В нечестные дела не ввязываюсь.

— И большие партии предлагали?

— Как-то раз предложили купить несколько тонн, и притом по дешевке.

— И кто же был этот добродетель?

Стефанович улыбнулся:

— Он мне паспорт не показывал. Заверял, что груз доставит по указанному адресу своим транспортом. Деньги и товар — из рук в руки. Я, конечно, отказался: во-первых, потому, что в игры с левым товаром не играю, а во-вторых, у меня и денег нет, чтобы выложить такую сумму, хотя все почему-то считают меня миллионером.

Анджей Чесельскии, понимая, что никаких других интересующих сведений от симпатичного аптекаря больше не получит, поблагодарил его и распрощался. Как бы то ни было, его подозрения начинали находить подтверждение — появились люди, пытавшиеся сбыть тонны дефицитного импортного сырья. Оно не могло появиться иначе как в результате хищений. Чесельский был уверен, что зеосил был похищен со склада промкооператива «Строитель».

Майор Лискевич по своим каналам получил аналогичную информацию. Чесельский, не теряя времени, воспользовался вторым данным ему адресом и отправился на улицу Снядецких, где помещался отдел контроля Центросоюза. Представившись, он попросил разрешения пройти к директору Капалевскому.

— У нас возникли хлопоты с одним из ваших кооперативов, — начал он.

— С каким именно?

— «Строитель», что на улице Земовита на Таргувеке.

— «Строитель» — это крупная контора. На Земовита находится только одно из ее отделений, — уточнил Капалевский.

— Не знаю, как в других отделениях, но на Таргувеке, по нашим данным, полный беспорядок. Наш участковый бессилен что-либо сделать. Самое большее, что в его власти, — это наложить штраф в несколько сот злотых. Штраф выплатят из кооперативной кассы, и все останется по-старому. Есть у нас сигналы и о том, что работники кооператива воруют и выносят ценное сырье и готовую продукцию. Имеющиеся у нас данные это подтверждают.

— Даже так?! — В глазах директора, который до этого слушал поручика с довольно безразличным видом, промелькнуло беспокойство.

— Милиции не хотелось бы поднимать лишний шум и проводить в кооперативе проверку. По нашему мнению, это бросило бы тень на всю деятельность промкооперации. Лучше решить вопрос в своем кругу, а если злоупотребления окажутся особо злостными, тогда вы сами передадите дело прокурору.

— Вы совершенно правы, пан поручик. Рад, что вы пришли к нам.

— Это неплохо, если вы нагоните на них немного страху.

— Хорошо, — улыбнулся Капалевский, — мы их малость припугнем. Кстати, по нашим каналам тоже поступают данные, что они ведут свои дела не лучшим образом. Проверку этого кооператива мы планировали на первый квартал следующего года, но, идя навстречу вашим пожеланиям, ускорим ее. — Говоря все это, директор взял телефонную трубку и нажал красную кнопку. Ответила секретарша.

— Агата на месте? — спросил Капалевский.

— Сейчас узнаю, — ответила секретарша и через минуту добавила: — На месте, пан директор.

— Скажите ей, пусть зайдет ко мне. — Директор положил трубку и, обращаясь к Чесельскому, сказал: — Это одна из лучших наших инспекторов. На местах ее боятся как огня. Похоже, главные бухгалтеры пугают ею своих детишек: не будешь есть кашку, придет тетя Агата.

Спустя минуту в кабинет вошла молодая красивая блондинка с коротко остриженными по последней моде волосами в светло-голубых джинсах и такого же цвета свитере.

— Познакомьтесь, — представил их друг другу директор, — поручик Чесельский из Варшавского управления милиции, инспектор Агатовская.

— Леокадия Агатовская, — энергично тряхнула руку поручика симпатичная пани инспектор.

Заметив удивление на лице Чесельского, директор не замедлил объяснить:

— Да, действительно, имя нашего инспектора — Леокадия, но мы все называем ее Агатой. Она уже настолько привыкла к этому, что даже не сердится. Совсем недавно кто-то попросил к телефону пани Леокадию, и она сама ответила, что никакой пани Леокадии здесь нет…

— Вы, пан директор, вечно все преувеличиваете и рассказываете всякие байки.

— Ну ладно, ладно, — сменил тему директор. — Перейдем к делу. Милиция вот настаивает на том, чтобы мы ускорили проверку кооператива «Строитель», что на улице Земовита. Возьмитесь за это дело.

— Но я должна по плану работать на «Нисе», — возразила Агатовская.

— На «Нису» может пойти Марыся Лучник. Там нет особых проблем. Она вполне справится. А вы возьмитесь за «Строитель».

— Ну, если вы так настаиваете, — согласилась пани инспектор.

— Надо им немного прочистить мозги, — пояснил Капалевский. — Милиция утверждает, что там беспорядок.

— Будьте спокойны, уж мозги я им прочищу! — пообещала Агатовская.

Выйдя на улицу, Чесельский сразу же направился к ближайшему телефону-автомату и набрал номер Леокадии Агатовской.

— Агатовская у телефона, — услышал он в трубке.

— Несколько минут назад мы с вами разговаривали в кабинете директора…

— Ах, это вы! — удивилась пани инспектор.

— Поскольку вы будете проверять «Строитель», я хотел бы перед этим поделиться с вами некоторыми соображениями, но сугубо доверительно, только между нами. Вы не могли бы выскочить из своего офиса хотя бы на полчасика?

— Попытаюсь.

— Тогда я жду вас в «Гортексе», на первом этаже.


— Мороженое или пирожные? — предложил поручик.

— Спасибо. Если можно, чаю.

— Дело выглядит следующим образом, — начал Чесельский. — У нас есть основания предполагать, что в кооперативе «Строитель» совершаются хищения одного из очень дорогостоящих, импортируемых из-за границы полуфабрикатов. На миллионы злотых.

— Зеосила? — догадалась Агатовская.

— Вот именно. Я вижу, вы прекрасно знакомы с производством.

— Это моя служебная обязанность. За это мне платят деньги.

— Случилось так, что я веду сейчас следствие по очень важному делу, которое тесным образом связано с махинациями в «Строителе», и потому мне нужна ваша помощь и содействие.

— Вы вполне можете на меня положиться.

— Речь сейчас идет о том, чтобы вы досконально изучили положение дел в кооперативе. Зеосил у них, как вы, вероятно, знаете, используется при производстве смазочных масел для бетонных работ, в частности для покрытия опалубки. Похоже на то, что в течение некоторого времени зеосил в эти масла не добавлялся, а получаемые за счет этого излишки сбывались на черном рынке.

— Понятно, — ответила Агатовская. — Вопрос не представляется мне слишком сложным. Прежде всего надо установить, сколько этих масел они произвели. Затем проверить, какое количество, согласно технологии, должно быть использовано. Ну и в конце концов выявить количество поступившего в кооператив зеосила. А потом его остаток на складе.

— Сразу видно — имеешь дело со специалистом. Недаром бухгалтеры пугают своих детишек «Агатой».

— Ага, наш милый директор уже успел вам рассказать и этот анекдот?

— Мне хотелось бы получать от вас информацию ежедневно. Как только вам удастся обнаружить излишки зеосила, к делу сразу же подключимся и мы.

— Трудность может состоять в том, что они, возможно, успели уже вывезти эти излишки со своей территории.

— Вряд ли. Как только у нас появились первые подозрения, мы установили на Начельниковской улице контрольный пост, там проверяют все грузовые автомобили, их груз и документы. Так что вывезти зеосил возможности у них не было.

— Они могли расчистить склад еще раньше.

— Думаю, они не успели этого сделать. Хотя какую-то часть налево спустить им удалось, но не все. Основная масса, скорее всего, осталась на складе — ведь афера замышлялась на несколько миллионов.

— Такие дела мне по душе, — рассмеялась Агатовская.

— Вы начнете послезавтра. Вот мой рабочий телефон. Прошу вас непременно звонить каждый день.

— А я дам вам свой домашний телефон. По телефону из «Строителя» свободно говорить не удастся.

— Прекрасно, — поручик был доволен, — я вижу, каше сотрудничество сложится самым наилучшим образом.

— В первые дни проверки, — продолжала Агатовская, — мне сначала придется познакомиться с бухгалтерскими документами, организацией труда, служебной перепиской. Не миновать знакомства и со всеми остальными отделениями «Строителя», а их разбросано по Варшаве пять или шесть. Так что, прежде чем дело непосредственно дойдет до вашего зеосила, понадобится какое-то время: дней пять, а то и целая неделя.

— Хорошо, а мы на этот период так организуем контроль, что даже мышь не проскочит с территории кооператива.

— Ну что же, мне пора возвращаться на работу. До свидания. — Блондинка встала и, опять энергично тряхнув руку Чесельскому, вышла из кафе.

Снова приходилось ждать. Вообще, поручик пришел к выводу, что это треклятое следствие, которое полковник Немирох зашифровал под кодовым названием «это его дело», складывается в основном из ожиданий.

Чесельский завел специальный блокнот и записывал в него все разговоры с Леокадией Агатовской.


Вторник, 12 октября. Ничего нового. Разбираюсь.

Среда, 13 октября. Проверяю балансовые документы и материалы последней проверки. Внешне все в порядке.

Четверг, 14 октября. Была на улице Земовита, убедилась: на складе полный хаос.

Пятница, 15 октября. Получила два письменных заявления от рабочих кооператива о том, что в течение многих месяцев в виксил не закладывалось нужное количество зеосила.

Понедельник, 18 октября. Потребовала произвести переучет.

Вторник, 19 октября. Ничего нового. Переучет продолжается.

Среда, 20 октября. Проверяю поступление и расход зеосила.

Четверг, 21 октября. Необходимо срочно с вами увидеться.

На условленную встречу Агатовская пришла крайне взволнованной.

— Вчера, — начала она рассказывать, — у нас в отделе проходило очередное заседание. Обсуждались результаты работы инспекторов. Почти все совещание оказалось посвященным моей особе. Я-де учинила форменный налет. Какое я имела право по собственной инициативе потребовать переучета?! Более того, мне грозили всяческими карами и далеко идущими выводами, вплоть до увольнения с работы.

— Директор Капалевский?

— Не только он. У председателя кооператива оказалась мощная поддержка. На меня набросилось практически все наше руководство.

— Ну а вы?

— Сказала, что переучета не отменю и всю ответственность за это беру на себя.

— Браво!

— Да, но что будет, — тревожилась Агатовская, — если переучет не даст никаких результатов? Тогда мне действительно несдобровать.

— Думаю, мы сумеем вас защитить. Но я абсолютно убежден, что в этом не возникнет необходимости. Зато у тех, кто вчера на вас набрасывался, будут очень кислые мины. Если вы хотите, мы пригласим их и попросим дать объяснения.

— Упаси боже! — воскликнула пани инспектор. — Мне потом не дадут житья!

Последующие два дня прошли в напряженной неопределенности. Наконец на третий день в трубке раздался голос, полный триумфа:

— Переучет еще не закончен, но уже на сегодня нами выявлена недостача технических масел более чем на двести тысяч злотых, а излишки зеосила на четыреста с лишним тысяч.

— Это мало!

— Что ж вы хотите — переучет только начат. Наверняка будет больше.

— А что теперь говорят те, кто так усиленно на вас нападал?

— Дело ясное: как воды в рот набрали.

Через три дня все остатки сырья были сняты. Выявились огромные излишки зеосила на складах кооператива. Больше чем на два миллиона злотых по государственным ценам. Проверка выявила, что главными «творцами» этих излишков были технолог кооператива, который исключил зеосил из процесса производства смазывающей жидкости для бетона, и завскладом, который в документах указывал использование этого сырья в производстве в соответствия с якобы установленными нормами. Участников этой махинации было, конечно, значительно больше. В число их входили шоферы и вахтеры, а также посредники, сбывавшие товар.

Майор Лискевич счел своевременным начать операцию. Все аресты произвели в один день. Провели обыски в квартирах членов преступной группы. Обнаружили ювелирные изделия, валюту и крупные суммы денег в польских злотых, никак не объяснимые официальной зарплатой этих людей.

Поручик Чесельский искал джинсы и темно-синие пиджаки.


Долгожданный телефонный звонок

<p>Долгожданный телефонный звонок</p>

Через несколько дней энергично проводившегося следствия весь механизм преступной деятельности группы расхитителей в кооперативе «Строитель» стал полностью ясен. Смазывающая жидкость для опалубки производилась в двух отделениях кооператива. Основным поставщиком было отделение на улице Земовита, вторым, значительно меньшим по объему, — на Жерани. Зеосил складировался только на Земовите, что позволяло преступникам свободно вывозить его за ворота. Отделение на Жерани вообще не было посвящено в махинации, творившиеся на Таргувеке, и производило виксил в соответствии с требованиями стандарта.

Несколько дней допросов, проведенных группой следователей майора Лискевича и прокуратуры, — и, как это обычно бывает, «мелкая рыбешка» преступной шайки стала «пускать пузыри». Из их показаний следовало, что во главе стоял инженер Вацлав Пакош, главный технолог и руководитель работ по производству смазки на Таргувеке. Правой рукой его являлся завскладом Александр Вишневский. Оба они загребали львиную долю наживы. Всем остальным доставались жалкие крохи.

Преступные комбинации осуществлялись настолько ловко, что все документы казались абсолютно достоверными, и не только председатель кооператива, но даже главный его бухгалтер, Станислав Малиновский, не могли и заподозрить, что за их спиной осуществляются хищения на миллионы злотых. Лишь кропотливый анализ огромного количества документов с одновременным переучетом на складе позволили выявить изобретательно создаваемые излишки дефицитного импортного сырья. Излишки, которые преступники не успели сплавить на черном рынке.

Ни на одном из допросов ни разу не называлось имя Зигмунта Стояновского. Майор Лискевич знал, что выявлением убийцы Стояновского займется его младший коллега, поручик Анджей Чесельский.

А поручик тем временем чуть не до белого каления доводил сотрудников отдела криминалистики, таская им целые вороха мужских брюк. И притом не только джинсов: он опасался, не ошиблась ли, часом, работница химчистки, пани Мария Болецкая, и, возможно, не совсем точно определила, на каких брюках она заметила пятно. С темно-синими пиджаками хлопот было еще больше. Здесь не удавалось ограничиться одним лишь исследованием их под инфракрасными лучами, приходилось проводить множество самых разных и сложных лабораторных опытов.

Когда работа эта была наконец успешно завершена, в городское управление милиции пригласили Марию Болецкую. Чесельский разложил перед ней больше десятка фотографий самых разнообразных брюк. Джинсов, брюк из вельвета, из шерсти в клеточку, из лавсана. На всех явственно просматривались разной формы пятна. Работница химчистки не колебалась ни минуты, она сразу указала на джинсы с овальным пятном в форме крупного гусиного яйца на правой штанине, чуть ниже колена.

— Вот эти, — решительно проговорила она. — Я хорошо помню. Бандит был в них, когда убил инженера, вышедшего из автомобиля.

Анджей Чесельский решил, что настало время заключительного акта операции. В кабинет ввели Александра Вишневского. За машинку, как обычно, сел Шиманек. Записав анкетные данные арестованного, поручик спросил:

— Вы меня узнаете?

— Я вас видел у нас в кооперативе, когда лопнул мешок с зеосилом и вас с головы до ног накрыло белым облаком.

— Тогда вы пытались еще утешить меня тем, что сами недавно отнесли в химчистку свои заляпанные виксилом брюки. Но я, к сожалению, не сразу понял, что эти слова имеют прямое отношение к совершенному вами убийству Зигмунта Стояновского. И к тому, что вы так упорно охотились за мной.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Прекрасно понимаете, а у меня, кроме того, есть неопровержимые доказательства. Сейчас я вас с ними познакомлю. Вы проиграли, пан Вишневский, и вам не остается ничего другого, как признаться во всем содеянном. Дело очень серьезное: одно убийство и два неудав-шихся покушения на сотрудника милиции. Вам грозит смертный приговор. Искреннее признание в совершенном преступлении суд принимает во внимание как смягчающее вину обстоятельство. Советую над этим подумать.

— Я никого не убивал, — упрямо твердил Вишневский.

— Вы задумали и совершили исключительно дерзкое убийство. Оно вам удалось. Но, как во время убийства, так и позже, вы допустили множество ошибок. Преступление никогда не удается скрыть. Преступник обязательно оставляет следы.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Ну хорошо, тогда перейдем к фактам. Итак, на двухкилограммовой гире, найденной возле трупа Стояновского, обнаружены микроследы зеосила. Вот заключение отдела криминалистики, можете прочитать. Неопровержимое доказательство того, что инженера убил некто, имеющий дело с зеосилом. Это след, указующий на ваш кооператив как на место работы убийцы.

Вишневский молчал.

— В кооперативе, а точнее говоря, на складе кооператива обнаружено три комплекта гирь. Один из них неполный. В нем недостает одной двухкилограммовой гири. Сравнение найденной гири с остальными показывает, что она взята именно из этого комплекта.

— Ну и что из того? Гирю мог украсть кто-нибудь случайно приходивший в кооператив или убийца, чтобы бросить подозрение на меня.

— Все правильно, — согласился поручик, — но у нас есть свидетель убийства. Он стоял в подворотне, и вы его не заметили. Зато свидетель хорошо вас видел и даже заметил жирное пятно на ваших джинсах. На голове у вас была серая кепка, вы были в светлом плаще. Многие работники кооператива показали, что не раз видели вас в этой кепке и таком плаще. Правда, мы их у вас не нашли — вероятно, вы их уничтожили. Но выбросить новые джинсы пожалели. Вот они. — Поручик достал брюки из шкафа. — Ваши?

— Мои. И что из этого? На них нет никакого пятна.

— Ошибаетесь. Вы, естественно, отдавали брюки в химчистку, и мы даже установили, в какую именно, но пятно все-таки осталось. Простым глазом невидимое, но зато отчетливо заметное в инфракрасных лучах. Вот фотография, полученная с помощью такого аппарата, — поручик протянул Вишневскому фотографию. На правой штанине ясно виднелось пятно овальной формы.

Допрашиваемый впился взглядом в фотокарточку, словно перед ним возник вдруг страшный призрак.

— Свидетель вашего преступления, Мария Болецкая, — продолжал Чесельский, — узнала эти джинсы среди десятка разных других брюк. Она работник химчистки, и у нее профессиональный глаз. Ее показания запротоколированы. Хотите ознакомиться?

— Нет.

— Одно вам удалось почти безошибочно. Это первое покушение на мою особу. Вы снова рискнули пойти на преступление в центре города, неподалеку от милиции. Если бы не молниеносная реакция пани Стояновской, мне бы теперь с вами не разговаривать, хотя от правосудия вам все равно не удалось бы уйти. По этому покушению, признаюсь откровенно, у нас нет никаких улик. Иное дело с бомбой, присланной вами сюда к нам, в управление милиции. Вы работали в резиновых перчатках и не оставили следов ни на книжках, ни на коробке со взрывчатым веществом. Но были одеты в тот день в синий пиджак. Его рукавом вы задели обложку второго тома книги, не поврежденного вами, и в результате на ней остались микроследы — мельчайшие шерстинки. Вот пиджак. — Чесельский снова открыл шкаф. — А вот заключение отдела криминалистики, подтверждающее, что шерстинки эти — с вашего пиджака. Бомба была изготовлена с использованием капсюля и охотничьего пороха. Такие же капсюли и порох найдены в вашем доме. Вы охотник, член охотничьего общества и покупали охотничьи принадлежности совершенно легально. С целью, конечно, охоты, а не для того, чтобы убивать людей. В вашей квартире найдена также пластина, из которой изготовлена пружина взрывного устройства. Вы полагаете, нужны еще доказательства?

Вишневский не отвечал.

— Вы имеете право молчать. Можете даже говорить неправду Это мы, милиция и прокуратура, обязаны доказать вашу вину. Собранные нами улики вполне достаточны для того, чтобы составить обвинительное заключение. Убедительны они будут и для суда, независимо от того, признаете вы свою вину или нет, скажете правду или будете продолжать отпираться. Да, я забыл еще об одном: служащая почтового отделения на улице Сверчевского тоже опознала вас среди показанных ей фотографий: вы тот человек, который отправлял бандероль в адрес городского управления милиции — в ее практике это единственный случай, когда бандероль отправлялась в Варшавское управление милиции, учреждение, находящееся тут же рядом, за углом. Повторяю еще раз — вы проиграли, пан Вишневский.

— Я… я не хотел убивать. Это Пакош меня заставил.

— Расскажите, как все было.

— Я выносил понемногу зеосил. Совсем крохи, по килограмму-два… Однажды меня поймал на этом Пакош. Он посмеялся над моей глупостью и сказал, что такие «несуны» обычно и гниют в каталажках. Надо провернуть операцию, но такую, которая дала бы миллионы. Тогда-то мы и перестали закладывать зеосил при производстве виксила. Быстро образовались огромные излишки. Часть из них мы вывезли под предлогом доставки в отделение на Жерани. Но остального продать не успели: однажды Пакош пришел и сказал о провале — Стояновский обнаружил, что виксил не отвечает требованиям стандартов, позвонил Пакошу и пригрозил, что отдаст пробы на анализ. Чем это могло кончиться — ясно.

— Тогда вы испугались и прекратили вывоз вексила со склада, так?

— Да. Пакош тут же снова распорядился закладывать зеосил в изготавливаемый нами виксил. А мне сказал, если я не хочу лет десять отсидеть в тюрьме, надо убрать Стояновского… При этом объяснил, что если бы Стояновский не знал его лично, то он управился бы с этим сам. Он же, после того как вы к нам приходили, послал меня в то кафе. А по телефону вам звонила и договаривалась о встрече «Под курантами», выдав себя за Стояновскую, его жена. С бомбой — тоже его идея. Он знал, что я занимаюсь охотой и у меня есть порох. Он сделал и передал мне чертеж бомбы. Я полностью был в его руках и боялся ослушаться. — Вишневский в изнеможении умолк.

— Сегодня на этом закончим, — решил поручик. — Завтра допрос продолжим. Вы подробно мне расскажете, как сложилась ваша преступная группа и как вы осуществили убийство Стояновского.

— Это все он, он меня подбил!

— Определить степень вины каждого из вас — дело суда.

Отправив арестованного, Антек Шиманек весело рассмеялся:

— Ну, кажется, все!

— Не спеши радоваться, — остудил его пыл поручик. — Предстоит еще немало повозиться со всеми другими членами шайки. Прокурору надо сдать дело застегнутым на все пуговицы. Признание главного преступника — еще полдела. Важно установить, кто был организатором и зачинщиком преступления, а кто работал «на подхвате».

— Это все понятно. Но главное сделано!

В этот же день, вечером, Анджей Чесельский набрал хорошо знакомый ему номер. Когда на другом конце отозвался низкий мелодичный голос, поручик, волнуясь, сказал:

— Говорит Анджей…

В трубке наступило долгое молчание.

— Алло, ты слышишь меня?

— Я уж думала, ты не позвонишь никогда.

— Сегодня наконец преступление раскрыто. Убийца Стояновского арестован и признал себя виновным.

— Да…

— Скажи, я могу прийти к тебе?

— Приходи скорее! — услышал он в трубке.


О детективных романах Ежи Эдигея

<p>О детективных романах Ежи Эдигея</p>

В 1982 году в автомобильной катастрофе погиб Ежи Эдигей, известный польский писатель детективного жанра. Но в Польше до сих пор продолжают выходить его новые книги, уже после его смерти опубликованы романы «Идея в семь миллионов» (1982), «Снимок в профиль» (1984), «Операция „Вольфрам“» (1985), переизданы многие прежние произведения. А всего на счету Ежи Эдигея более пятидесяти книг, главным образом детективов. Эдигею принадлежит и несколько популярных исторических романов с обязательной занимательной интригой — для юных читателей.

Ежи Эдигей — это псевдоним варшавского адвоката и журналиста Ежи Корыцкого. Он родился в 1912 году, учился на юридическом факультете Варшавского университета, после окончания которого был адвокатом, спортивным журналистом. Будущий писатель увлекался спортом: выступал на первенстве Польши по академической гребле, а в 1950 — 1960 годах работал тренером по гребному спорту. Литературной деятельностью Ежи Корыцкий занялся лишь в начале 60-х годов. Свой первый детективный роман «Чек для „белого ганга“» писатель издал в 1963 году.

Тогда-то он и взял себе звучный псевдоним — Эдигей — по имени древнего татарского рода, от которого, по семейному преданию, пошли Корыцкие.

В последние годы Ежи Эдигей регулярно публиковал на страницах журнала «Литература» «детективные этюды», в которых рассматривал социологические проблемы преступности, описывал приемы и методы расследования преступлений, знакомил читателей с достижениями криминалистики.

Книги Эдигея переведены на семнадцать языков, в том числе на японский, венгерский, монгольский, казахский. Они изданы общим тиражом более трех миллионов экземпляров в Польше и более двух миллионов за рубежом.

Большинство романов Эдигея написано по схеме классического детектива: совершено преступление (убийство, ограбление, кража), ведется расследование, анализируются возможные причины преступления, выявляются потенциальные участники, намечаются ложные следы и наконец дается решение загадки. Но одной из важных отличительных черт детективов Эдигея является то, что расследование преступления в них почти всегда ведется в исторически конкретных условиях, в определенной социальной среде. «Действие моих книг, — отмечал писатель, — развертывается по преимуществу в Польше. В двух из них оно происходит в Швеции, в одной — в Венгрии, но тоже в связи с поляками». Хорошо известно, что многие зарубежные детективы, в том числе и польские, имеют чисто развлекательное назначение, их герои действуют в иллюзорном мире миллионеров, фешенебельных вилл, яхт и прочих аксессуаров жизни «высшего света».

Эдигей идет по другому пути. Его книги прочно привязаны к реальным проблемам сегодняшней Польши, они затрагивают злободневные, часто болезненные вопросы, волнующие польское общество, такие, как, например, распространение буржуазно-собственнической психологии, порождающей стремление к быстрому и незаконному обогащению любой ценой, вплоть до самого тяжкого уголовного преступления.

Писателю Эдигею весьма помогли юридическое образование и адвокатская практика. Автор детективных романов, по глубокому убеждению Эдигея, «обязан хорошо знать гражданское и уголовное право, чтобы не попасть впросак, как это случилось с автором одного польского детективного романа, в котором поручик вызывает к себе прокурора, что невозможно, ибо власть принадлежит прокурору». Для произведений Эдигея как раз характерно глубокое знание правовых основ и техники работы следственного аппарата, внимание к типичным для польских условий преступлениям. Мотивы преступлений в его романах берутся из жизни; по словам писателя, это, как правило, «месть, разоблачение позорящей тайны, подделка документов, понемногу уходящее в прошлое сведение счетов еще со времен гитлеровской оккупации».

Установка на типичность мотивов преступления, а также множество подробностей повседневного городского быта в романах Эдигея повышают к ним читательское доверие, придают им характер реалистического бытописания. «Если через тысячу лет кто-нибудь будет писать о нынешней повседневной жизни в Варшаве либо другом польском городе, — говорил писатель в 1982 году, — лучшим источником описания улиц, трамваев, автомобилей, интерьера, одежды, обычаев будут детективные романы, ведь в них нельзя ошибаться в так называемых малых реалиях».

В своих романах Эдигей широко использует «малые реалии» Варшавы, подробно описывая улицы, дома, рестораны, кафе, указывая точные номера автобусных и трамвайных маршрутов.

Вот один из многих возможных примеров: «Улица Ордынацкая в Варшаве — одна из прилегающих к Новому Святу. Она начинается от Нового Свята, пересекает улицу Коперника и заканчивается тупиком у дворца Острогских, в котором помещается Институт Шопена. Лишь небольшой отрезок Ордынацкой открыт для уличного движения, остальная ее часть служит местом встреч окрестных собак, которые на зеленом газоне Высшей музыкальной школы — к великому огорчению ее директора — занимаются своими собачьими делами…

Отрезок между улицами Коперника и Новым Святом очень оживлен. Там находятся стоянка такси, почтовое отделение, небольшой бар, кафе, правление молодежной организации и большой магазин модной женской одежды» («История одного пистолета»).

В романах Эдигея нередко звучит эхо второй мировой войны, многие его герои участвовали в антифашистской борьбе, в героическом Варшавском восстании 1944 года, истоки ряда преступлений — в тех далеких днях, ставших уже историей, но все еще отзывающихся в судьбах людей.

В романе «Внезапная смерть игрока» одна из версий убийства преуспевающего доцента состоит в том, что ему могут мстить оставшиеся в живых члены подпольной организации, которую, возможно, выдал гестапо будущий доцент.

Эдигей тщательно заботится о том, чтобы его детективные романы давали «особый срез реальной жизни» (эти слова принадлежат большому ценителю детективного жанра — Бертольту Брехту). Его произведения насыщены элементами социального анализа, в них много внимания уделяется психологии героев. Описывая непримиримую и последовательную борьбу польской милиции с уголовными преступниками, с расхитителями народного достояния, писатель стремится к воспитательному воздействию на читателя.

Романы Эдигея заканчиваются победой положительных героев, представителей власти и закона, что вполне естественно, ибо конечное торжество добра и правды — неотъемлемое свойство детективного романа вообще (во всяком случае, его классического типа).

У Эдигея добро и правду олицетворяют представители народной милиции.

Это придает его романам особый, не только познавательный и воспитательный, но и моральный, отчасти даже морализаторский пафос. Поэтому писателя обычно считают одним из главных создателей жанровой разновидности детективного романа — «польского милицейского романа».

В милицейских романах Эдигея следствием, как правило, руководит убеленный сединами полковник — воплощение жизненной мудрости и профессионального опыта (иногда, впрочем, как в романе «По ходу пьесы», вместо полковника выступает прокурор, тоже умудренный жизнью). Таков полковник Немирох — персонаж ряда романов Эдигея. Он обладает «шестым чувством», помогающим ему безошибочно ориентироваться в сложных ситуациях, его подчиненные знают, что «полковник Немирох редко ошибается в своих предположениях» («Внезапная смерть игрока»). Полковник наставляет своих расторопных майоров и менее расторопных капитанов или поручиков. «Надо, Ромек, внимательно слушать, что люди говорят, и еще внимательнее читать материалы следствия. В них почти есть ответ на вопрос», — подсказывает он ведущему следствие поручику Межеевскому из романа «Внезапная смерть игрока». «Я вам советую, поручик, полагаться не на свой нюх, а на материалы следствия», — поучает полковник другого поручика, Чесельского, в романе «Это его дело».

Майоры (Качановский в «Идее в семь миллионов», Маковский в «Истории одного пистолета»), капитаны и поручики Эдигея, пожалуй, недостаточно индивидуализированы, но это целеустремленные и обаятельные люди, которые иногда сомневаются в своих силах, ошибаются, но никогда не отчаиваются, решительно и настойчиво добиваются разоблачения преступников.

Дополняют этих главных героев романов добросовестные и честные подпоручики и сержанты, которым часто не хватает образования и знания всех деталей следствия.

Разумеется, постановка социальных и моральных проблем, реалистическое жизнеописание для произведений детективного жанра не главное. Реальные элементы психологии, общественной жизни, экономики важны в них для создания реалистического фона повествования, выяснения причин преступления и методов его раскрытия. В не меньшей степени, чем о создании такого фона, писатель заботится о том, чтобы была удовлетворена тяга читателя к занимательным приключениям, к напряженности интриги, к размышлениям героя, ведущим к изобличению преступника.

Как и положено в хорошем детективном романе, Эдигей заботится о хитроумных и логичных перипетиях сюжета, о том, чтобы читатель имел равные шансы с героем, ведущим расследование, — и тот, и другой располагают равными сведениями для разгадки тайны преступления, — тщательно монтирует ложные следы, следит за тем, чтобы преступник с самого начала находился в поле зрения читателя, за прочими непреложными требованиями детектива.

Поэтому, как отмечал сам Эдигей, «преступник не может быть болен психически или пьян, не может действовать с помощью сложных технических средств. Ему надо появиться уже в первых главах. Читатель должен догадываться, кто убил, прочитав три четверти романа, но окончательно утвердиться в подозрении лишь на последней странице». Произведения Эдигея оправдывают ожидания читателей и по части занимательности. Во многих из них автор весьма изобретателен.

В романе «По ходу пьесы» убийство совершается публично, на сцене театра во время спектакля. Кто-то подменил холостой патрон в пистолете боевым, и актер, в которого стреляли по ходу пьесы, уже никогда не услышит аплодисментов зрителей. В романе «Это его дело» и без того запутанное следствие осложнено двумя покушениями на жизнь ведущего расследование поручика; в «Истории одного пистолета» описан ряд хорошо продуманных, наглых и жестоких нападений бандитской шайки; во «Внезапной смерти игрока» ловко сконструированы ложные следы.

В романе «Идея в семь миллионов» происходит, по сути дела, поединок интеллектов — преступников, придумавших хитроумный план похищения большой суммы денег, и следователей, оказавшихся тонкими психологами и предугадавших действия преступников.

В романах Эдигея представители закона выигрывают соревнование в находчивости и изобретательности. «Преступник должен быть разоблачен и наказан. Обязательное условие — показать, что преступление себя не оправдывает», — отмечал писатель в интервью о своем понимании детективного жанра, соблюдая эти условия и в своих книгах. Произведения Ежи Эдигея — характерный образец современного польского детектива, в котором сочетаются развлекательное, познавательное и воспитательное начала.


В. Хорев


ББК 84. 4П

Э21


Составление В. Киселева

Предисловие В. Хорева

Редакторы М. Конева и К. Старосельская


Э21

Эдигей Е.Внезапная смерть игрока: Пять детективных романов./ Пер. с польск.; Составл. В. Киселева; Предисл. В. Хорева. — М.: Радуга, 1987. — 640 с.


Ежи Эдигей — популярный в Польше и за рубежом автор увлекательных и остросюжетных романов и повестей.

Писатель не ограничивается разработкой занимательного сюжета, его интересуют социальные корни преступления. Тонко и ненавязчиво писатель проводит мысль, что любое преступление будет раскрыто, не может пройти безнаказанно, подчеркивает отвагу и мужество сотрудников народной милиции, самоотверженно защищающих социалистическую законность и саму жизнь людей.

В сборник вошли пять детективных романов: «По ходу пьесы», «История одного пистолета», «Это его дело», «Внезапная смерть игрока», «Идея в семь миллионов».


Э

4703000000 — 089

030(01) — 87

18 — 87


ББК 84. 4П

И(Пол)


© Составление, предисловие и перевод на русский язык, кроме романа, отмеченного в содержании знаком*, издательство «Радуга», 1987



ЕЖИ ЭДИГЕЙ

ВНЕЗАПНАЯ СМЕРТЬ ИГРОКА

Составитель Владимир Иванович Киселев


ИБ № 3071


Редактор М. И. Конева

Художник М. М. Краковский

Художественный редактор Н. Н. Малкина

Технический редактор С. Ф. Сизова

Корректор В. Ф. Пестова


Сдано в набор 1.09.86. Подписано в печать 17.03.87. Формат 84х1081/32. Бумага типографск. № 1-70 гр. Гарнитура таймс. Печать высокая. Условн. печ. л. 33,60. Усл. кр.-отт. 33,60. Уч.-изд. л. 38,36. Тираж 200 000 экз. Заказ № 2983. Цена 4 р. 30 к. Изд. № 2466

Издательство «Радуга» Государственного комитета СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Москва, 119859, Зубовский бульвар, 17

Ордена Октябрьской Революции и ордена Трудового Красного Знамени МПО «Первая Образцовая типография» им. А. А. Жданова Союзполиграфпрома при Государственном комитете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 113054, Москва, Валовая, 28