/ / Language: Русский / Genre:adv_maritime

Джон Сильвер: возвращение на остров Сокровищ

Эдвард Чупак

Книга «Джон Сильвер: возвращение на остров Сокровищ» приведет в восторг поклонников легендарного «Острова Сокровищ», которые мечтают снова встретиться с героями Стивенсона и узнать, что осталось «за кадром» его повествования. Предыстория любимых персонажей — и их новые приключения. Правда о том, кто и когда зарыл на острове Сокровищ «пиастры капитана Флинта», путь к которым указан на карте Билли Бонса. Вкусный пиратский колорит, острый сюжет и незабываемый главный герой — Одноногий Джон Сильвер, самый прославленный и обаятельный образ «джентльмена удачи» в мировой литературе!

Эдвард Чупак

Джон Сильвер: возвращение на остров Сокровищ

Посвящается Марии — одной ей навсегда

Большое спасибо Дженнифер Гейтс и Мэри-Бет Чаппел из «Захари Шустер Хармсуорт» за советы и наставления,

Особо признателен Джону Парсли из «Томас Данн букс» за то, что он не дал мне сбиться с дороги.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. Я — СИЛЬВЕР

Я — Сильвер, и никто в этих водах не смеет тягаться со мной. Никто, сэр. Ни ты, ни Квик, ни Смит и ни Ганн, Бонс или Черный Джон. Ни чертов Пью. Ни Кровавый Билл. Ни Соломон и ни Джим Хокинс.

Ты пустил Смоллетта и моих людей на корм рыбам — что ж, весьма милосердно с твоей стороны, ведь позже они перемерли бы от лихорадки.

Я знаю, что ты скажешь своему Георгу, этому горе-корольку, который платит тебе жалованье за кровавые рейды. Доложишь, будто захватил меня врасплох на каком-нибудь райском острове, и нипочем не признаешься, что Смоллетт, рухнув с марса-рея, на полпути к кабестану зацепился за ванты и узрел твой корабль, идущий на нас. Смоллетта тогда подвесило вверх тормашками. Ему, наверное, привиделось, что твой фрегат бороздит рулем небо, полоща в волнах паруса.

А мы наскочили на риф.

Слышал, Георг любит романы, так расскажи, что Смоллетт увидел корабль-призрак, — порадуй убогого.

Нет, это не рай. Это — Южные моря. Рай там, где шторм сотрясает весь корпус и сдирает обшивку, плещет морской пеной тебе в глаза. Рай не знает пощады. Дождь лупит так, словно хочет стереть в порошок, и заставляет бояться за жизнь. Мокрый шкот выскальзывает из рук, обдирая в кровь ладони. Идешь галсами против ветра и перекидываешь паруса до тех пор, пока руки не начинают отваливаться. Виснешь на планшире, чтобы не оказаться в пучине. Там, в глубине, рая нет ни на йоту — только Старый Ник[1] и его подручные с кнутами, горящими головнями и пучеглазыми отпрысками.

Что может быть лучше, чем карабкаться по снастям или седлать бушприт? Последний соленый бродяга, достойный своей серьги, предпочел бы отправиться рыбам на корм, нежели застрять на суше.

Я сверился с картой и готов порадовать тебя новостью, что «Линда-Мария» наткнулась на рифы острова Роз, когда ты возник перед нами из дождя и тумана. Ты наверняка захочешь отметить его название в судовом журнале для представления отчета королю. Так что своим поражением я обязан не вам, сэр, а рифу — его заслуга. Дело было, между прочим, в январе, а год шел тысяча семьсот пятнадцатый. Мне это не важно, а тебе скажет о многом. Ты так долго меня искал… хотя и не дольше, чем остров Сокровищ.

Ах да, Библия. Надо было начать все с нее. Что это будет за рассказ, если я не упомяну о книге, которую Эдвард мальчишкой принес на корабль? Она прокладывала нам курс; за ней мы следовали с юности до седых лет, пытаясь разгадать ее тайны.

Мне сразу стало ясно, что в ней сокрыта загадка — едва я открыл первую страницу и увидел слово «кровь», написанное прямо под заголовком. Не каждому придет в голову писать в Библии «кровь», да еще красными чернилами. Прочие заметки были сделаны черными, как душа писца — на мой вкус, славнейшего малого в мире.

Я взвесил книгу в руке, забрав у Эдварда прежде, чем тот затребовал ее обратно. Она не умещалась на ладони, зато оттягивала руку — столько хитрости и обмана в нее заложили, Переплели ее основательно, в кожу, чтобы сберечь тайны, сокрытые на страницах. Такая вот старая Библия — хотя почти столетней давности, местами потертая, с истрепанными от частого разглядывания страницами, но упорно хранящая проклятые секреты.

К бурным проявлениям чувств я не склонен, но Библию Эдварда держал бы у сердца за ее подлость — даже если бы не раскрыл всех загадок.

«Кровь», — нацарапал в ней первый из негодяев. «Кровь» — оставил он в завещание потомкам. «Кровь» — точно семя плевела посадил в Эдемском саду. «Кровь», — вывел он бережно, как эпитафию самому себе.

А над этим багряным словом красовалась заставка из вензелей, которую я привожу здесь по памяти, поскольку не в силах забыть зловещего шедевра.

Ниже, под заставкой и кровавым словом, писец оставил число «1303», которое я сначала принял за дату рождения или смерти владельца, а может, год, когда он замыслил свое злодеяние.

Затем, еще ниже, насмешник оставил признание, бесконечно коварное в своей простоте. Он написал: «В 41 метре от основания я спрятал 6 деревянных ящиков, крытых слоновой костью, целиком пустых, и одно примечательное сокровище, завернутое в грубый холст, на глубине менее 2 метров и, самое большее, 87 метров в разбросе». Небывалая добыча: золотая россыпь в 87 метров шириной! Конечно, мы исходили все моря вдоль и поперек, разыскивая ее, побывали в краях, где живут людоеды, и в краях, где свирепствует лепра, проплыли сквозь бури и шквалы, сквозь ливень и град, и, куда бы ни держали курс, смерть неслась за нами по пятам, Она даже сейчас крадется следом — вон, Притаилась за кормой и ждет..

Для начала я вспомню только одну загадку из тех, что хранит и себе книга. Загадка эта как нельзя лучше подходит к первой главе моего повествования и в переводе с латыни призывает читателя быть благосклонным к новым начинаниям. «Audacibus annue coeptis». Наш затейник начертал ее дважды: один раз — на последней странице Библии, другой раз на обугленном стволе дерева с острова Сокровищ, расколотом молнией. На все руки был мастер.

* * *

Я болен и почти ослеп. Шкура покрылась нарывами, кости ломит. Меня бьет такой кашель, что голова вот-вот отвалится. Однако не обманись моей хворью, дружище. Когда придет час, я не упаду, не кувыркнусь кверху килем, пока не убью тебя. Поставь меня на ноги, чтобы я мог глотнуть рому за свою поправку.

Ненавижу англичан. Хотя и не так, как португальцев. Но больше всех презираю испанцев. И нет у меня родины, кроме Северного моря, потому что я — Сильвер, Долговязый Джон Сильвер. Так начинается правдивый рассказ о моих странствиях, о добре, зле, благодати и проклятии моряцкой жизни.

Мне впору упокоиться на дне, но ты пожелал отвезти меня в Лондон, чтобы подвесить там, на Ньюгейтской площади. Уж лучше бы это сделали французы — они хотя бы кормят перед казнью кое-чем посытнее морских сухарей. Верно, родился я в Англии, но уйти предпочту по-французски.

Я не твой пленник.

Мне доводилось топить капитанов от Тортуги до Гаттераса. Я отведал яства всех краев и заливал их добрым испанским вином. Коли речь зашла об Испании, кроме вина, там и взять нечего, разве что резвых коней, причем заслугу в этом деле я отношу на их, конский, счет.

Ты меня здесь не удержишь. Я не вожусь с трусливыми англичанами.

Дьявол швырял в меня шторма и сажал на мели, но я не поддался ни ему, ни его бесам. Кто же ты в сравнении с ним? Он столько раз пытался утянуть меня на дно, но я всегда перерубал тросы и наступал ему на копыта. Мой план прост. В день, когда мне суждено будет потонуть, я вызову его на бой, а потом обману. Он поскачет на меня во весь опор, а я поплетусь ему навстречу, будто с испугу. А как только он соберется меня схватить, подставлю ему костыль. Ник рухнет за борт, и все его чертово племя склонится передо мной. Я приговорю его к палубной службе — заставлю каждый день драить «Линду-Марию» от гальюна до кормы. Или отошлю в Лондон трубочистом — пусть каждый день любуется пламенем сверху, а нырнуть в него — ни-ни. Еще, конечно, можно посадить его в парламент — глядишь, наведет там шороху. Хотя это было бы благодеянием, а я не любитель их творить.

«Линда-Мария» — вот мой корабль. Соленые бродяги, что ходят на ней, кличут ее матушкой, ведь она им дорога не меньше. Кто ты такой, чтобы держать ее штурвал? Разве ты драил палубу, как я, день-деньской по приказу Черного Джона? Никак нет, сэр. Разве чинил паруса, сплеснивал канаты дюжину дюжин раз, пока те не становились до того крепки, что юнга мог на них виснуть? Ты ли скреб ее днище, избавляя от наростов порядочности, случайно прилипших в порту? Нет, сэр. Зато я о ней пекся. Разве выводил ее из торосов и рифов, где она могла получить пробоину? Разве ты приводил ее в гавань при свете луны, чтобы она показала себя с наилучшей стороны? Нет. Я мечтал о ней с самого первого дня, едва мальчишкой взошел на ее борт, и до того часа, как стал капитаном. Даже сейчас мечтаю, пока ты топчешь ее шканцы. Обшивка скрипит и ноет. «Линда-Мария» знает, что ты ее не стоишь.

Это — моя история, и если я пишу ее чересчур подробно, то лишь потому, что приятно вспомнить старые времена. Перо у меня в руке с английского корабля, который я взял на абордаж у берегов Акадии. Твой король должен был его хватиться. Помню, я обогнул Ньюфаундленд и нашел судно сидящим на мели после бури. После краткого нашего знакомства большая часть команды отправилась кормить рыб, а остальных я препроводил в трюм и впоследствии обменял караибам на орехи и сахар. У караибов своеобразные вкусы — им, должно быть, по нраву рагу из англичан.

Перо, которым я пишу, из павлиньего хвоста, а пергамент добыт на том же корабле. Раз он достоин твоего королька и его декретов, значит, и мне сгодится, Откуда чернила — не помню, но уверен, что их прошлое гоже примечательно. Они жидковаты, как английская кровь, и текут, но тут уж писец виноват.

У меня в каюте есть карты всех морей, которые я исходил, и всех берегов, какие грабил. С гордостью сообщаю, что все они мною украдены. Эту вот балестилью я позаимствовал у твоего соотечественника в прошлом сезоне, да сгниет он там, где потонул, — на берберийском побережье. На случай, если решишь его разыскать, он на корме, сообразно рангу, а его подопечные — много глубже. Здесь, внизу, балестилья бесполезна, но это ничего, потому что очень скоро я выберусь наверх, и все изменится. Твои горизонты меня не влекут. Они скучны и серы, друг мой. Скучны и серы.

Мой рассказ о времени и расстоянии.

Одни капитаны отсчитывают время по приливам, другие — по пройденному пути. Они определяют скорость, а расстояние находят из карт. Я предпочитаю бросать в воду водоросли, а еще лучше — пленных, особенно испанцев — разницы никакой. Твердолобые типы вроде Черного Джона бросали лаглинь с вертушкой и находили скорость по нему. Для меня и моей братии — слишком большой труд. Мы узнаем время по солнечным часам или склянкам. Если забудем их перевернуть, считаем, что оно остановилось, хотя никто особенно не задумывается на сей счет. «Линда-Мария» никогда не опаздывает к убийству.

Теперь о расстоянии. Кое-кто из капитанов меряет его по Солнцу и Полярной звезде. Некоторые заставляют марсовых высматривать ориентиры. Есть и такие, кто ходит вдоль берега и замечает путь по его очертаниям. Я же высчитываю расстояние по правой руке. Указательный палец, если ткнуть им в небо, составит два градуса к горизонту, а запястье — восемь. Вся ладонь — восемнадцать градусов, если поднять ее к облакам, звездам и черному флагу. Рука меня никогда не подводила, разве что в туман или, как сейчас, в лихорадку. Впрочем, скажу я, и расстояние не важно. Оно бежит у тебя между пальцев, как гитов, только ни к чему не крепится. Его через блок не пустишь и паруса им не подберешь.

Да, а еще это рассказ о Библии, золоте и сокровищах. И о предательстве.

Я начал его записывать в тот самый день, друг мой, когда ты запер меня в каюте. В правой руке у меня перо, в левой — кинжал. Я прокляну тебя в своих записях. Будь уверен.

Ты не сказал мне ни слова с тех пор, как убил моих людей. Ни единого слова — и это после стольких лет! Запер меня в моей же каюте, но я веду счет дням и, как настанет час, буду втыкать кинжал тебе в сердце по числу этих дней. Я засек время, когда твой прихвостень повернул ключ в замке.

Тебе следует бояться, потому что я за тобой приду.

В дверь стучат.

Кто это? Ты, капитан, или кто из моряков? Нет, я обознался. Это всего лишь твой увалень-юнга, которого ты послал меня истязать.

— Вам нездоровится, сэр? — спросил увалень.

— Это, знаешь ли, оскорбление со стороны твоего капитана — присылать тебя вместо того, чтобы прийти самому, — ответил я. — Так и передай. А еще передай, что он покойник. Не забудешь?

— Этого я ему не скажу.

— А если это приказ?

— Вы здесь больше не капитан. Капитан там, наверху.

— Невежа, открой дверь, я угощу тебя элем.

— Капитан велел никогда не открывать ее.

— У меня тут женщина.

— Неправда.

— Правда.

— Нет.

— Ну и зануда же ты.

— Капитан запретил мне говорить с вами. Он сказал, вы злодей.

— Я? Да я кроткий, как овечка.

Я не стал говорить увальню, что убью его, если он повернет ключ в замке, поскольку этим отпугнул бы навсегда. Хотя от увальней можно ждать чего угодно.

Между прочим, сомнительного удовольствия лицезреть его мне не выпало, он, наверное, болтался на марсе, когда ты на меня напал, но отчего-то его черты знакомы, словно мозоль на левой ноге: бесцветные водянистые глазки, за которыми — ни крупицы ума, лоб прямой, как подъем борта, приплюснутый нос и толстая шея, в самый раз для петли. Волосы черные и прилизанные — единственное, что придает ему значительности. Вот он — каприз природы: чего недостает внутри, то проявляется снаружи. Волос у твоего юнги в избытке, а вот ума — ни на грош.

Мне отсюда хорошо слышно, как он шастает взад-вперед по палубе, словно на ногах вместо пальцев обрубки. Пальцы рук у него толстые, как у всякого увальня: верно, у него не грудь, а бочонок. У него даже ремень есть, чтобы не сваливались портки и рубаха на пузе не расползалась. Он почти кругл, этот коротышка. Кузнец бы расплющил его, оказав тем самым услугу обществу. Впрочем, мне до этого дела нет…

— Капитан сказал, что я могу обсуждать с вами только одно, — произнес увалень. — Ваше питание. Чтобы вы не голодали и дожили до повешения.

— Он хочет меня отравить, — просветил я юнгу.

— Вас — никогда, — отозвался тот. — Иначе король не отдаст ему награду за вашу голову, как обещал. Вас повесят. В Ньюгейте. Капитан сказал, вам даже выделили местечко на площади. Две недели — и мы будем там. И тогда вас повесят. В Ньюгейте. На закате.

— Тьфу на тебя. Таких, как я, вешают в полдень — спроси у любого зеваки.

— Вот бы посмотреть.

— Хочешь увидеть повешение? Я это устрою, — сказал я увальню. — Сначала вздерну на рее твоего капитана, а потом тебя. Так что насмотришься вволю, пот будешь висеть на марлине.

— Вы и впрямь злодей, — пискнул он.

— А ты — сущий чурбан. Тупой, как кофель-нагель. — Я сказал ему правду для его же блага. Всегда так поступал со своими юнгами. — Поди сюда, парень, и отведай моего мушкета. Я был чуть старше тебя, когда прикончил его хозяина.

Поразмыслив, я решил отправить твоего увальня за борт на корм каракатицам. Должна же быть от него хоть какая-то польза миру.

— Зови капитана, чурбан. Нам надо потолковать. — Я ударил по полу башмаком для пущей убедительности. — Твой капитан боится со мной говорить. Это мой корабль. Поэтому делай, что велено. Или я не Джон Сильвер?

— Я спрошу капитана, — отозвался юнга.

Хорошо бы этот мальчишка прилип ко мне, словно портной, который однажды подшивал мне штаны на ходу. Я бы рассказал ему о своих странствиях. Хотя, боюсь, тратить на него слова все равно, что бросать корабль на рифы.

— Вот невежа. Я здесь капитан.

— И нам за вас дорого заплатят.

— Сколько же? Скажи, для меня это вопрос чести. Дорогой дорогому рознь. Открой дверь, и я удвою награду.

Мальчишка сказал, что мне нельзя верить.

— Тех, кому можно верить, немного. Как думаешь, юнга, твой капитан из их числа?

— Меня зовут Джим, сэр.

— Только не говори мне, что ты — Хокинс.

— Не скажу, сэр, отозвался он глухо, как булыжник.

— Так ты не родня юному Хокинсу?

— Я Джим Малетт. Так меня зовут. Маллет,[2] сэр.

Значит, тебе при рождении повезло больше, чем мне. У меня имени не было — даже такого дурацкого, как у тебя. Открой дверь, Маллет.

— У меня приказ, сэр. Я лучше посмотрю, как вас повесят в полдень, если вы предпочитаете это время суток.

— Передай капитану, что я пока еще жив. Передай, что это мой корабли, а я его капитан. Передай, что его ждет та же судьба, что и кружку эля у Уайта на Пэлл-Мэлл: я проглочу его одним махом. Так ему и скажи.

Юнга затопал, уходя прочь. На этом наш разговор оборвался, если не считать кашля, приглушенного носовым платком. Маллет оказался не только тупицей, но еще и джентльменом. Какая жалость! Я научил бы его уму-разуму.

Негоже парню вот этак плестись по жизни. Он должен уверенно топать по ней тяжелыми башмаками. Черными башмаками, начищенными до блеска. Должен пить забористый ром, а не разбавленное вино. Пить, пока не выкашляет всю печенку где-нибудь между двух Индий, травя байки о Долговязом Джоне Сильвере, в особенности о его сокровище. Об этом рассказывать — особое удовольствие, все равно что попивать бренди долгим вечером, полным неожиданностей и случайностей, обещающим алый рассвет. Главное — чтобы рассказчик не упустил ни одной толики крови.

ГЛАВА ВТОРАЯ. ЧЕРНЫЙ ДЖОН

Прознай о моем сокровище Черный Джон — примчался бы из самой преисподней. Прискакал бы ради одного взгляда, а там пусть хоть еще семьсот лет его черти жарят. Клянусь своей косицей.

Черным Джоном звали морского пса, который был моим капитаном. Вся команда звала его так, покуда я не отправил его на тот свет.

Теперь моряки и портовые дамочки уж не вспоминают этого прозвища. Нет больше Черного Джона с тех пор, как мне случилось его уложить. А я уложил его — глубже некуда, на самое дно, где он обретается и поныне, если только черти не уволокли его в свои владения. Сто против одного, что так и было. А может, он теперь держит вахту где-нибудь на Грейт-стрит — бродит там призраком, гремит цепями. Черный Джон всегда был неугомонным. Ему сама судьба велела поселиться в каком-нибудь мрачном углу. Что говорить, мой капитан это заслужил. Да, и если он впрямь попал к чертям в приказ, то скоро я с ним встречусь, потому что и мне суждено судьбой жить во мраке.

Только мое время еще не пришло, и пока я напишу о годах своей юности, как обзавелся преступными наклонностями и порочными привычками — всем тем, что славит нашего брата.

Черный Джон, бывая в Бристоле, любил отобедать в «Трех козах", где и состоялось наше знакомство. Я готовил, прислуживал и таскал провизию для Дика Пила, владельца трактира. Трактирщик, сухопутная крыса до мозга костей, был, однако же, отъявленный пройдоха, так что мы быстро нашли общий язык.

Когда Пилу было угодно подать на ужин яичницу, я таскал для него яйца, а хотел он побаловать постояльцев дичью — воровал дичь. Если же дичь была не к столу, случалось мне таскать и баранину. До сих пор помню, как бежал по Хай-стрит с бараньей ногой под мышкой. Но я всегда знал, что рожден для большего, нежели мелкое воровство.

Пил тоже был малый не промах. Подаст постояльцу бифштекс, и не успеет тот дожевать его — убирал тарелку, а из остатков готовил рагу. Или какая бабенка закажет эль, да не допьет вовремя, а трактирщик осадком дополнял следующую кружку. Старый Пил все умел обратить в дело. Это он научил меня из каждого пенни выжимать фартинг прибытку.

Слепой Том, у которого я рос, передал меня Пилу, когда мне стукнуло двенадцать, потому что не мог более обо мне заботиться. Здесь надо рассказать о том, как в двенадцать лет я раздобыл для морского пса Джона черный камзол. Камзол этот я снял с одного старого моряка. Тот соленый бродяга стал первым, кого я укокошил, а камзол, помнится, был с серебряными пуговицами. Как они сияли в свете бристольской луны!

Моряка я приметил в переулке рядом с «Тремя козами». Судя по тому, как он кренился при каждом шаге, в брюхе у него не было ничего, кроме рома и трюмной водицы. Я подкрался к нему сзади и дернул за камзол. Моряк даже не обернулся.

— Отдай камзол, — сказал я ему. Тогда ничего умнее мне в голову не пришло — в деле грабежа-то я был совсем новичок.

— Не дождешься, — ответил дед и добавил: — Я тебя знаю. Ты поводырь у Слепого Тома. Я сегодня не подаю — ни тебе, ни ему. Ступай куда шел.

— Тома больше нет.

— Тем лучше. И тебе, и ему, и Бристолю.

— Отдай камзол, говорю.

— Тот слепой только мешал городу, как прыщ на видном месте. Тоску наводил своими причитаниями. И ты с ним заодно.

— В последний раз говорю: отдай камзол, или я сниму его с твоей туши.

Заметь, как скоро я смекнул, что к чему.

— Что, убьешь меня за камзол? Поищи себе другое занятие, щенок, или позову констебля.

— Уже нашел, — произнес я и снова схватил моряка за полу, но тут старый хрыч заарканил меня петлей из шарфа. Пришлось наподдать ему локтем в живот, чтобы вырваться. Тут уж он на меня всерьез бросился, да промазал на морскую сажень. Он бросился снова, но в этот раз споткнулся и рухнул на землю. Я схватил палку и ну дубасить его, пока он не распрощался с камзолом, Бристолем и своей дрянной жизнью. Иные не умеют сговориться по-хорошему.

Убить этого пьянчугу оказалось не жальче, чем стащить яйца для Дика Пила. Юный Сильвер — чертовски приятно его вспоминать — твердо знал, что путь его лежит отнюдь не туда, где бренчат на арфах и носят венцы.

Будь у меня мать, она удавила бы меня в награду за предприимчивость, хотя большинство матерей воздерживаются от подобных мер. Итак, я шел по пристани в том самом камзоле, и он спасал меня от ночной стужи. Какая мать так сумела бы? Предприимчивость — сама себе награда, так-то. Да, я еще кое-что испытал после пережитого: гордость. Я не скулил и не лаял, выпрашивая подачку, а сам ее взял. Это далось мне так же легко, как воровство для Пила. Дорожка-то была одна, стоило лишь пройти по ней чуть дальше.

Вернувшись в трактир, я застал там Черного Джона и его головорезов. Мне всегда нравилось действовать напрямик, так что я подошел к нему и предложил:

— У меня есть для вас славный камзол, Черный Джон.

— Как тебя зовут, парень? — спросил он.

— У него нет имени, — сказал Пил морскому псу. Так и было. Слепой Том не позаботился меня назвать. Для него я был просто «парень», и все.

— Как же ты его подзываешь? — поинтересовался Черный Джон у Пила, почесывая единственный клочок физиономии, не заросший бородой.

— То так, то сяк, отозвало* Пил. — Главное, он приходит. Слепой Том он привел мне мальчишку — не сказал мне об имени. Можете звать его как заблагорассудится. Ему все едино. Правда, — добавил трактирщик, — он малый с норовом.

— Это можно исправить. Главное — твердая рука и тугой ремень. С ними любой мальчишка станет как шелковый, — объявил мой будущий покровитель.

— Ему это будет не по нраву, капитан.

— А ты не спрашивай, Пил. Тут ремень должен говорить за обоих. Мальчишка, стало быть, своевольный?

— Своевольный, зато смышленый.

— Значит, провиант для тебя таскает? — Черный Джон так яростно дернул себя за бороду, что я уж решил, у него челюсть отвалится. Как бы не так: челюсть Черного Джона сидела крепко. С таким же успехом он мог выдернуть клок бороды — та тоже не поддавалась. Черный Джон вечно с ней воевал.

— Иногда, — отозвался Пил. — Я это терплю только из-за его аппетита, капитан, а он у него отменный. Любого матроса объест.

— Парню надо дать имя, — изрек Черный Джон. — Не скажу, чтобы он того заслуживал, но для порядка требуется. Представь, трактирщик, что было бы, начни я звать своих людей «эй ты» и «поди сюда». Корабль пошел бы ко дну. Мир без имен был бы шатким, что твое колесо: толкни — опрокинется.

— Как он мне достался без имени, так я его и взял, — заявил Пил между прочим. — А что будет с миром, при этом не думал.

— Вот потому меня и выбрали капитаном, — произнес Черный Джон и, вздернув бороду. — Кому попало командовать «Линдой-Марией» не поручат. А для такой прекрасной дамы — и в этом всяк встречный со мной согласится — лучше имени не найдешь.

Пил кивнул с такой поспешностью, что зубы клацнули.

— Слепой Том правильно сделал, что привел мальчишку сюда, — сказал морской пес.

— Видать, чуял, что скоро отправится к Старому Пику на выселки, — поддакнул Пил. — Верно, капитан, он правильно сделал. Знал, что я всегда пожалею сироту. Все, как вы сказали, Черный Джон. — Он проводил глазами струйку дыма из очага, которая заклубилась над столами и устремилась к окну. Что говорить, Пил не отличался отвагой. Больше всего ему хотелось улетучиться, как этот дым.

— Так как же тебя зовут? — обратился ко мне Черный Джон. — Не можешь же ты быть совсем безымянным. Давай же, скажи мне. Нехорошо будет, если прибой замолчит и мир опрокинется вверх дном. Ты ведь этого не хочешь? А раз так, говори.

— Отвечай, раз капитан спрашивает, — поспешно вставил Пил. Его голос дрожал от стремления угодить Черному Джону из страха, что тот перевернет его мир, его трактир вверх дном, если я не отвечу.

— Зовите меня как вам будет угодно, — ответил я. — Хотите — буду Джоном, Эдвардом или Уильямом. Гарольдом или Френсисом. Честным или не очень, сэр. Добрым или злым — каким захотите. Правда, чаще всего я бываю голодным. Так что если у вас сыщется ломоть хлеба и кусок мяса да глоток эля — залить это все — я ваш.

— Кусок мяса, говоришь, и ломоть хлеба. Да глоток эля, — повторил Черный Джон. — Разве Пил тебя голодом морит?

— Нет-нет, он ест вдоволь, — поспешил отозваться трактирщик. — Просто аппетит у парня изрядный, капитан.

— Смотрите: отличный камзол, — сказал я Черному Джону. — Почти новый.

Я подсел к нему. Даже ладонью по столу хлопнул — в знак готовности разделить их пиратский ужин.

Трактирщик Пил кормил меня не ахти как. Он и себя-то не баловал: казалось, с него довольно одного вида стряпни. Устрица у него почиталась знатным пиршеством, мидия — целым застольем. Пил не мог взять в толк, что этим сыт не будешь.

— Здесь не садись! — одернул меня он и добавил, обращаясь к Черному Джону: — Простите мальчишку, сэр, совсем несмышленый.

Из очага вылетела еще одна струйка дыма.

Я пропустил замечание мимо ушей.

— Лучшего моряцкого камзола во всем Бристоле не сыскать.

— Он не моряк, — сказал Пил, — а капитан. — С этими словами он наполнил их кружки элем. До этого он только раз при мне так расщедрился — когда принимал одну даму, свою Джудит. Дама похоронила трех мужей и унаследовала все их состояния, что делало ее неотразимой в Пиловых глазах. Он, помнится, подал ей цесарку — целиком. Джудит в то время обхаживала другого холостяка и только много лет спустя проявила к Пилу благосклонность. Меня всегда занимал вопрос — прикончила ли она его и остальных или те сами померли — от страха. Она и смолоду была сущей ведьмой, да и манерами не блистала. У нее была привычка облизываться после каждого проглоченного куска. Наверное, она и на мужей смотрела как на еду. Не знаю, скольких еще Джудит пережила до того, как Пил попался ей в сети. Я видел ее однажды, уже спустя много лет после его кончины. Она оглохла и выжила из ума.

— Верно, такой камзол только капитану носить, — продолжил я. — Одни пуговицы чего стоят.

— И как же он к тебе попал? — спросил меня Черный Джон, вертя в пальцах пуговицу.

— Пришлось убить кое-кого, — приосанился я. У меня уже тогда были широкие плечи. Я здорово наловчился таскать яйца из буфета — надо было только заднюю стенку поддеть. Пил недосчитывался яиц и начинал ползать по полу, заглядывая под буфет, чем до колик меня веселил. То и дело у него пропадал ломоть овечьего сыра. Сыр он держал завернутым в бумагу и запирал на ключ. Я взломал замок. Пил был уверен, что запер дверцу, но додумайся он повернуть его в замке больше одного раза, моя хитрость раскрылась бы. Впрочем, вертеть попусту ключом в замке он не привык, за что и расплачивался. На яйцах и сыре я и раздался в плечах, а сноровка, с которой были добыты упомянутые припасы, этому только помогла.

— Убить? — переспросил Черный Джон.

Пью, безволосый краб, поглядел, как капитан тянет себя за бороду чуть не к самому полу, и, обезьянничая, потянулся к собственной голове, где сроду ничего не росло — вот болван и ущипнул себя за подбородок. Если бы Черный Джон взял палку и ткнул себя в глаз, Пью сделал бы то же самое.

— Хотел принести камзол вам, — сказал я Черному Джону. — Хорош, не правда ли? Лучше не бывает, капитан. — Последнее слово я добавил так же запросто, как он говорил «парень», обращаясь ко мне.

— Убить, говоришь? — спохватился Пил. У него аж руки затряслись. Я испугался, что он прольет эль прямо на Черного Джона или кого-нибудь из его команды. Мне не хотелось остаться без покровителя, так что я сам взялся наполнить им кружки.

— Да, именно так.

— Знакомый камзол, капитан, — произнес Пил. — Он лежал в сундуке моряка у меня на задворках. Один мой посетитель вдруг ушел в плавание…

— И оставил сундук на суше? — спросил Черный Джон.

— А может, и нет, капитан, — усмехнулся Пил. — Что-то память пошаливает.

— Даже последний олух не пойдет в море без сундука, — произнес капитан.

— Ни один, — поддакнул Пью.

— Что ж, я надену этот камзол, — проговорил Черный Джон и накинул его себе на плечи — точно как я, когда убил соленого бродягу. Камзол сидел на Джоне как влитой.

— Неплохо, — одобрил капитан, — для мальчишки без имени.

Пью повторил каждый его жест.

— Благодари капитана, — велел мне Пил. — Славный мальчуган, — добавил он, как будто ко мне это относилось. — Он оказал тебе большую честь. Великую честь. — Он запнулся и продолжил: — Не припомню, чтобы такое случалось на моей памяти.

Я так и не понял, что Пил хотел сказать и к кому из нас обращался. Впрочем, и сам Пил мог этого не знать. Он никогда не упускал случая подольститься, поскольку это было к его выгоде. Черный Джон, однако, был слишком увлечен камзолом, чтобы обратить внимание на трактирщика. Морской пес сказал, что окажет упомянутую честь и наденет камзол в ночь отплытия, в чем я смогу сам убедиться на пристани, а затем — в знак особого благоволения отломил от своей краюхи хлеба кусок и вручил его мне.

Я уставился на горбушку, которой расщедрился для меня Черный Джон.

— Ты сидишь за одним столом с Черным Джоном! — не выдержал Пил. — Делишь с ним хлеб — притом, как я слышал, самый вкусный в Бристоле!

Пил не солгал: эту краюху я стащил из лучшей бристольской пекарни. Он до того обрадовался, что закончил разговор без убытка для себя, что тут же бросился считать стаканы на столах. Ничто не приносило ему большего удовольствия, чем подведение счетов. Мой же с капитаном разговор был еще не окончен, как и его — со мной.

— Теперь ступай, парень, — сказал Черный Джон. — Мистер Пил, позаботьтесь о нем хорошенько.

— Всенепременно, капитан, — отвечал Пил с многозначительным поклоном.

— И не забудьте дать мальчишке имя.

Я был не слишком доволен подачкой Черного Джона и потому сказал:

— У вас есть корабль. «Линда-Мария». А у меня глаз на красоток. — Тут я подмигнул ему. Решил, что Черному Джону придется по душе, что его кораблем восхищаются. — «Линда-Мария», — повторил я и провел большим пальцем по носу — как-то приметил этот жест у галантерейщика, когда тот обсчитал покупателя. Ну и хитрый же вид был у шельмеца! Черный Джон и бровью не повел.

— Глядите-ка, — воскликнул он, — своего имени не знает, а мой корабль назвал!

Его шайка захохотала надо мной, и Пью — громче всех.

— Зато я знаю, что у вас должна водиться монета-другая серебром, — сказал я. — Отплатить за услугу. Тому парню, который принес вам камзол. Бедняга. Всего-то добра у него что кусок хлеба. Даже имени нет.

— Зато есть длинный язык, — отозвался морской пес и снова дернул себя за бороду.

— Это он по глупости, — сказал Пил Черному Джону, — не в обиду вам. Ни в коем случае, — добавил он, пятясь от капитанского стола. Потом он объявил, что чует запах дыма, хотя никакого дыма в комнате подавно не было. Даже дым оставил беднягу Пила.

— Это всего-навсего сера, — произнес Пью.

Позволь мне напомнить тебе о нем — ты ведь давно уже с ним не плавал. Он всегда был гадким типом, этот Пью. Безволосый, как я говорил, с носом, похожим на клюв. От его ухмылки в дрожь бросало. Руки, как у обезьяны — длинные и хваткие, если вцепятся, так уж не отпустят. Бывало, заснет на палубе, подберет этак их под себя — вылитый краб.

— Запах самый подходящий, — поддакнул еще больший мерзавец по прозвищу Квик. С ним ты не встречался, но сейчас мне не хочется его описывать — уж больно был гнусен. Аж вспомнить тошно.

— Значит, серебро тебе подавай, — сказал мне Черный Джон, проводя пальцем по носу. Подмигивать, правда, не стал. — Я знал торгаша, который так делал, когда кого-то обсчитывал. Квик однажды зашел к нему в лавку.

— В прошлый раз, когда мы бросали здесь якорь, — уточнил Квик. — Хотел поставить заплату на куртку. Тогда я отрубил ему палец, а после перерезал глотку.

— Слышишь, денег мальчишке подавай, — произнес Черный Джон, гладя бороду. — Серебра, — задумчиво повторил он.

— Я же сказал, сэр, — вставил Пил, — аппетит у него отменный. — Взгляд трактирщика бегал по комнате. Он не упускал случая разведать обстановку. Будь в том нужда, он мог бы доложить капитану, сколько пуговиц у того на корсете, раньше, чем Черный Джон его прикончит.

— Ты прав, трактирщик, этого мальчишку простым ремнем не исправишь, — ответил морской пес.

— Так точно, капитан. Ремня для него маловато. — Пил замешкался, прервал подсчеты и зачем-то полез рукой в карман передника.

— На море, наверное, не меньше занятного, чем на суше. Я бы не отказался поплавать на «Линде-Марии», сэр, — сказал я Черному Джону и ударил себя в грудь — довольно крепкую для своих лет. Если моим плечам помогли вырасти яйца и сыр, то грудь укрепила овсянка, которую я подъедал с тарелок прежде, чем Пил успевал собрать ее в другой котел. Едва ли Черный Джон и его команда встречали торгаша, который бил себя в грудь. — Я много чего умею. Буду рад вам служить, сэр. Куда бы нас ни занесло. В бурю и крепкий ветер и даже, если в том будет нужда, при ясной погоде. Привередничать не стану.

Пью забылся и тоже стукнул себя в грудь, потом торопливо огляделся — не заметил ли кто его измены — и вытер руки об стол.

— Зато я стану, — произнес Черный Джон. — Он довольно высок для двенадцати лет, — добавил капитан Пилу. Тот кивнул. — Протяни руку, парень. Покажи мне ее. Давай, клади сюда.

Черный Джон вытянул свою клешню, и не успел я поднять руку, схватил ее, смял и грохнул об стол, к восторгу своей команды.

— Зови мамочку, — бросил морской пес. — Зови сейчас же, чтобы я услышал.

— У меня ее нет, — ответил я.

Черный Джон отпустил мою руку. Я растер пальцы.

— Ты мне услужил, теперь я окажу тебе услугу, — сказал пират. — Оставлю тебя в живых, хотя мог бы и придушить — чтобы не дерзил. У меня было на то право.

— Закон есть закон, — пропел Пью.

Потом Черный Джон воздал мне по закону: ударил ногой так, что я полетел на пол. Однако я тут же поднялся.

— Я все равно пойду в моряки. На ваш корабль.

— Может, ему было мало? — произнес Пью. — Так Пью говорит.

— Могу добавить, — вызвался Квик.

Не успел Черный Джон ответить, как я выпалил:

— Я хочу с вами, сэр. И больше ни с кем. Вы — лучший из капитанов, что ходят под парусами мимо нашего Бристоля. — Я готов был добавить «и самого Лондона», если понадобится.

Черный Джон вместе с бородой обдумал мои слова, а как кончил обдумывать, произнес:

— Что верно, то верно. Но мне не нужен юнга.

Я уже слышал, как волны накатывают на песок. Я вдыхал запах моря. Слышал, как палуба «Линды-Марии» встречает меня скрипом, хотя нас еще не познакомили.

— Нет, — повторил Черный Джон, — юнга мне ни к чему.

— Уж не такой, как ты, — добавил Квик. Почти на каждом корабле водились подхалимы вроде Квика, которые следили за другими и наушничали, чуть что. Они, как компасы, указывали капитану курс, оповещали о бурях на горизонте.

Я готовился с ответом, но тут кое-кто из команды, кто желал мне дожить до тринадцати лет, посоветовал придержать язык. Однако они плохо меня знали.

— Раз так, заплатите мне за камзол, который я вам принес.

— Он мне не нужен, — произнес Черный Джон, снял камзол и распорол его кинжалом надвое. — Держи, мальчик мой. Я не ношу рванья.

Его приятели зашлись хохотом, да так, что чуть по швам не треснули — как мой камзол под ножом Черного Джона. Они забарабанили по столам «Трех коз», проламывая доски и расплескивая эль. Такой же славный эль (да и каким он еще бывает?) полился из их глоток. Пью полоснул ладонью по воздуху, подражая капитану, и принялся хохотать, пока не свалился на пол.

Я вернул Черному Джону обрывки и попросил полмонеты за полкамзола.

Смех оборвался. Джеймс Квик — этот клещ на теле человечества — сказал капитану:

— Я покажу этому сопляку серебро, сэр, если позволите.

— Острое серебро, — поддакнул еще один паразит, Пью. Он от рождения не вышел ни умом, ни статью, чем всех веселил. У него всегда чесались руки кого-нибудь пырнуть. Он вечно ерзал, как жук. То и дело нашептывал о других капитану, вроде Квика. В свое время глаз у него был орлиный: мог приметить корабль за много лиг до того, как его видели другие. Я порой задумывался над тем, почему мы с Черным Джоном терпели его на корабле. Не иначе чтобы, глядя в зеркало, сравнивать себя с этим лысым крабом и радоваться, что не похожи на него.

Была еще одна причина, по которой я не прирезал Пью, как только выпал шанс. Мы заключили с ним сделку. Он видел Библию Эдварда. Можно сказать, первым ее нашел. Всякий раз, глядя на обложку этой книги загадок, я вспоминал, как выглядел Пью в тот самый день. Обложка год от года чернела и лоснилась от морской соли, как начищенный сапог. Пью годы красоты не прибавили. Он стал еще безобразнее, ослеп и почти оглох. Впрочем, кое-что роднило его с книгой: от них обоих тянуло плесенью.

Что до Квика, он невзлюбил меня с самого начала, как и я его. Мы сразу стали врагами. Может, тебе он понравится из-за желания пустить мне кровь, но не спеши к нему привязываться, потому что чуть погодя я его прикончил.

Квик был из тех вечно потливых и насквозь пропащих мерзавцев, которые ходят в хвосте у дьявола. Его черные патлы падали на лоб, а из-под них глядели крошечные крысиные глазки.

Один шрам шел поперек лба — тот, что достался ему от голландца. Вторым его наградил Кровавый Билл. О Билле расскажу позже — не могу же я всю свою жизнь свернуть и выложить разом, как канатную бухту. В общем, Билл собирался сделать из Квика рагу за то, что олух загородил ему море. Квик по глупости помешал Биллу смотреть на морские глубины, за что и поплатился. Второй шрам проходил вдоль его груди, с захлестом на спину.

Черный Джон пропустил предложение Квика мимо ушей и сказал со всей любезностью палача:

— Я дам тебе серебро. Протяни руку, парень. Давай, положи ее на стол, и получишь награду.

Видя, что выбора нет, я положил ладонь на стол.

Квик прошмыгнул ко мне за спину. Обычно я против шныряния за спиной, если это не я шныряю.

Пил, который сокрушался о разбитых столах и пролитом эле, решил вмешаться.

— Пощадите мальчишку, капитан, — запричитал трактирщик. — Превосходную баранину мне таскал. Лучшую в городе, сэр. Он сам не знает, что говорит. Сирота, что с него взять.

О баранине Пил тоже не солгал.

— Если уж хотите наказать его, сэр, — продолжил он, — то оставьте на берегу. Это послужит ему уроком, капитан. От него только и болтовни что о море. Бредит им день и ночь, сэр.

Черный Джон снова сжал мою руку.

— Вот твое серебро, парень, — сказал он.

Я уже съежился, готовясь встретить судьбу, но тут Черный Джон уронил мне в ладонь две монеты. Квик даже сел от разочарования.

— Вот оно, получи, — повторил морской пес и ударил по столу кулаком, да так, что монеты подпрыгнули к нему в руку. «Три козы» содрогнулись от хохота его дружков.

— Верно, нет больше пиратов, как Черный Джон, — сказал я. — Кто еще умеет красть собственные деньги?

Команда «Линды-Марии» разом закрыла рты. Черный Джон так опешил, что не шелохнулся. Я думаю, он только от удивления не разрезал меня пополам. А может, решил сжалиться надо мной ради Пила. Или же ему понравилось баранье жаркое, которое я украл. Так или иначе, Черный Джон тогда меня помиловал.

— А ты продувная бестия, парень, — сказал он мне.

— Я буду работать на вас день и ночь, — произнес я. Мои легкие уже наполнились запахом моря, и каждая мачта «Линды-Марии» взывала ко мне.

— «День и ночь», — передразнил Пью. — Мальчишка говорит, что будет работать. На капитана, как слышал Пью.

— Мне не нужен юнга. Но я дам тебе имя, бестия. Я нарекаю тебя Джоном в честь себя самого и на сегодня прощаю. Живи покамест. Насколько мне помнится, ты не мой отпрыск, но нынче я подарил тебе жизнь. И, как щедрый покровитель, нарек своим именем.

— Еще не поздно прирезать его, сэр, хотя он и был назван в вашу честь, — вставил Квик.

— Хорошее имя «Джон», — подхватил Пью. — Для надгробия лучше нет, говорит Пью.

— Увы мне, трактирщик, — сказал морской пес. — Каким сбродом приходится командовать. Не успел подарить мальчику имя, как Квик уже приготовился разделать его, а Пью — обобрать. Увы мне, увы.

Пил понимающе кивнул.

— Может, добрый кусок баранины вас развеселит?

— Нет, трактирщик. Даже лучшей баранине не унять моей печали. — Здесь морской пес воздел палец для следующего изречения. — Нарекаю тебя, мальчуган, Долговязым Джоном, поскольку ты высок для своих лет. Даю тебе также прозвание Сильвер за пристрастие к серебру, которое, может, станет твоей судьбой. Итак, отныне ты — Долговязый Джон Сильвер.

С этими словами Черный Джон отдал мне пресловутые две монеты. Пью сунул руку в карман, пошарил там и вытащил пустой кулак.

— Мальчик благодарен вам, капитан, — спохватился Пил. — Верно, сынок?

— Когда буду опять в этих широтах, жди меня, Джон Сильвер, да приготовь черные сапоги. А рваный камзол мне не нужен.

Пил прижал к губам ладонь.

— Я раздобуду для вас сапоги. Клянусь именем Долговязого Джона Сильвера.

Такова, дружище, была моя жизнь до того, как я начал бороздить моря под «Веселым Роджером» и пристрастился к поиску сокровищ. Тогда я был всего-навсего продувной бестией, как назвал меня морской пес.

Родился я по случайной прихоти судьбы. Отец мой скорее всего был моряком, мать — портовой шлюхой — вот и вся моя родословная, если верить Слепому Тому. Никто никогда не заявлял на меня прав. Я не знал ни отца, ни матери. У каждого из моей команды кто-то был. Даже тех, кого я убивал, кто-то ждал на берегу. Только Джон Сильвер, капитан и продувная бестия, явился в мир без матери и молока.

До того как меня подобрал Том, я спал на улице, питался отбросами — тем, что не доедали даже собаки. Уличные шавки — вот мое племя. Никто не считал меня своим, так что я избрал родней собак. Их да Тома.

Видимо, родился я в пасмурный день — погожих в Бристоле и не бывает. Не там, где я спал, ел и промышлял. Священники уверяют, что в аду жарко, как в пушечном жерле, а я скажу — враки. Ад лежит чуть севернее Бристоля, и там всегда холодно. Не знаю, человек или дьявол родил меня в таком месте. Раз на мне нет рогов, значит, человек, хотя будь он дьяволом — я бы не слишком удивился.

Впрочем, когда подыхаешь с голоду, все равно, где находиться. Хорошо, Том меня спас. У него я выучился считать. Деньги яйца выеденного не стоят, если не знать им счета. Я всегда был благодарен старому Тому за науку. Это лучшее, что он для меня сделал, если не считать знакомства с Пилом.

Старый Том… Чуть не забыл: он вдобавок научил меня зарабатывать на пропитание.

Я умел лаять по-собачьи. Мог завывать, как банши, а за фартинг сверху — мурлыкать котом. Мог петь, плясать. За монету-другую я был готов на все.

Нечестные пути влекли меня еще до знакомства с Томом. Бристоль всегда был беспечен с детьми и деньгами. От нужды я наловчился чистить карманы. Мне было приятно ощипывать тех, кто обрек меня на голодную смерть.

Однажды вечером Том на меня наткнулся. Точнее, наткнулась его палка: он ударил меня ею по голове. Я нашел себе приют на одной улочке и прятал там монеты за выпадающим из стены кирпичом. Заметь: уже тогда, ребенком, я привык прятать сокровища. Так вышло, что в тот вечер Том решил оставить сбережения на моей улице — его казна переезжала с места на место. Повадки таких, как я, Том хорошо знал — потому и ударил меня палкой.

Очень скоро мы пришли к соглашению. Тому нужны были глаза, а мне — воспитание. Так я и пристал к нему — водой было не разлить. Том взял меня под крыло (точнее, под полу своего черного плаща) и растил, пока не отдал на поруки Пилу.

От Пила я перенял только одну науку, если не считать воровства и разбоя, которые для знающих людей сродни полезной привычке. До того как к нему попасть, я не имел ремесла. Он научил меня чистить, солить, резать, варить, парить, жарить — самые подходящие навыки дл я голодного оборванца. Говорю тебе, нигде смолоду так не окрепнешь, как на кухне в трактире.

Правда, даже самый жаркий ее огонь не согревал меня до конца. Слишком часто и подолгу мерз я на бристольских улицах, чтобы так запросто отогреться. Зато констебль, который раньше не упускал повода меня поколотить, в харчевне желал мне здоровья и щипал за щеки. Я его ненавидел.

Итак, Том оставил меня у Пила, жаркого огня и подобревшего констебля, потому что сильно захворал. Он перестал побираться, почти ничего не ел и не пил. Я по жадности съедал все, что после него оставалось. Его деньги я тоже забрал. Тогда они мне казались несметным богатством. Все познается в сравнении. Сейчас, может, я и впрямь первый богач на суше или на море, но когда у тебя за душой ни гроша, даже пара медяков могут осчастливить. Если считаешь меня подлецом после того, как я лишил старика пропитания, значит, ты никогда не голодал.

Однажды утром Пил вручил мне книгу и карандаш вкупе с одним предложением. В книге, как выяснилось, он записывал свои прибыли и убытки, а предложение состояло в том, чтобы научить меня писать и читать (в качестве довеска). Пил не был щедр ни по природе, ни по воле сердца, так что, когда я заупрямился (с меня было вполне довольно роли добытчика), он сообщил, что моего мнения не спрашивает, и для убедительности положил на стол ремень (видимо, решил воспользоваться советом Черного Джона). Не знаю, что он собирался с ним делать, потому что даже в те годы тягаться со мной было бесполезно. Для начала Пил сложил ремень вдвое и тихо щелкнул им. Это действие он повторил несколько раз, пока не извлек поистине громкого щелчка. Я забрал ремень из предосторожности, чтобы Пил не покалечился. Было бы досадно, если бы он закрыл таверну, а меня вышвырнул на улицу.

Я положил ремень на стол между нами. Пил сердито прищурился. Ему ничего не стоило кликнуть констебля. Против того мало было одной ловкости рук, так что я поблагодарил Пила за доброту и сказал, что, если ему снова вздумается осыпать меня благодеяниями, я буду рад это стерпеть.

Пил в свой черед изрек, что мое учение пойдет нам обоим на пользу. Я-де смогу помогать ему вести дела да и сам поспособнее стану. Способностей у меня и так было в избытке, о чем я и сообщил, но трактирщик не унимался. Он сказал, что каждый стоящий моряк должен уметь читать; стал рассказывать о картах и судовых журналах, прошелся насчет последствий неправильного прочтения карт, компасов, ошибочного прокладывания курса и так далее. Все это, заявил он мне, рассказывали у него в трактире. Далее Пил обронил, что обязался перед Слепым Томом заботиться обо мне. Едва ли Том оказал ему большую услугу, тем более что к той поре он уже переместился в иную обитель, но я все же решил прислушаться к пожеланиям Пила — увидел для себя выгоду в том, чтобы вести для него записи и расчеты, ибо кто мог помешать мне иной раз ошибаться в свою пользу?

(Пил, по всей видимости, тоже подумал об этом, потому что с тех пор урезал мне жалованье.)

Он положил книжицу на стол рядом с ремнем. Я заметил, что ее обложка держалась на обрывках лесы. Как отличалась эта книжонка, ценимая трактирщиком превыше всех книг, от Библии Эдварда — истинного сокровища! Корешок книги со временем оторвался; его неоднократно чинили. Иного я от Пила не ждал — он был тем еще скупердяем.

Я не раз видел бристольских лекарей за работой еще до знакомства с ним. Они появлялись на улицах и забирали нищих с собой, но чтобы кто-то возвращался — такого не было. Я видел, как они зашивали раны, но никого это не исцелило. Любопытно, что бристольским врачам платят за пагубу, которую они наносят ближнему своему, а честных флибустьеров вроде меня выслеживают и вешают при первой возможности.

Листы книги Пила были сшиты такой же нетвердой рукой и напоминали бедняг, над которыми постарались те горе-хирурги. Пил бережно, почти любовно провел рукой по корешку.

Обложка его книги почернела от жира и небрежного обращения, края обтрепались и засалились — опять-таки в отличие от Библии Эдварда, которая почернела от заключенных в ней несчастий. Всякого, кто брал ее в руки, рано или поздно пятнала ее чернота.

Первая страница трактирщицкой книжонки была сплошь покрыта записями и числами — они даже вились на полях. Вполне в духе Пила, который стремился все использовать без остатка. На второй странице были те же странные каракули. Пил на моих глазах переворачивал страницу за страницей. Он ухмыльнулся мне, а я — ему, чувствуя, что должен польстить хозяйской гордости.

Большей частью его записи напоминали папуасские татуировки, которые что-то значат только для тех, кто в них сведущ. Так же было и с Пилом. Для него книжные пометки содержали огромный смысл. Он жмурился от удовольствия всякий раз, когда их видел. Для меня они пока были китайской грамотой.

— Десять лет, — произнес Пил.

Я подмигнул ему. Он как-то по-особенному на меня покосился. Я ответил тем же.

— Исполнится этим летом, — сказал он, переворачивая страницу и тыча пальцем в одну надпись. Затем Пил зачитал мне ее и объяснил, что она означает. — Тощий Джим, — проговорил он.

Я вспомнил, как в прошлом июле к нему пришел человек лет на десять меня старше и попросился на место помощника. Пил сказал ему, что у него есть я, а тот парень ответил: «Меня зовут Тощий Джим. Запомни это имя». Пил сделал лучше: он записал его в учетную книгу. Тощий Джим сказал ему, что когда-нибудь у него будет лучшее заведение в Бристоле, с музыкой и женщинами. Пил напомнил ему, что главное — посетители, если только он не хочет разориться. Тощий Джим обозвал «Три козы» похоронной конторой и сказал, что Пил все равно ничему бы его не научил. В конце концов Тощий Джим действительно открыл славный трактир, даже лучший, чем у Пила, потому что у него водились музыканты, женщины и посетители, в чем я убедился много лет спустя, когда ненадолго бросил там якорь.

Пил вырвал из книги страницу — медленно, словно не мог расстаться даже с листком бумаги. Позже он стал вычитать часть моего жалованья за пользование писчими предметами, коль скоро я черпал знания в его школе. Пока что Пил помахал передо мной означенными предметами, словно я был дикарем, не знающим бумаги, а затем медленно, почти любовно написал несколько цифр. Слепой Том научил меня считать, но не понимать цифры в записи. Мне приходилось вычислять в уме — наверное, именно так я приобрел хорошую память. Пил оставил меня с карандашом, цифрами и половиной кулька ячменя, наказав сосчитать зерна и записать счет — десятками, двадцатками и так далее. Я заартачился. Пил стоял на своем, и я, успев к тому времени проголодаться, сделал, как он велел. Горсть-другую ячменя я сжевал и таким образом ощутил первую выгоду от обучения.

Пока Пил стряпал, я считал зерна и писал в тетради. Вернувшись, он поразился тому, что увидел. Помню, посмотрел на листок, потом на меня и снова на листок. Перевернул его и оглядел с двух сторон, как будто не мог поверить, что я сумел так хорошо сложить числа с первой же попытки. Он спросил, не заходил ли ко мне кто-нибудь, и я ответил, что все время оставался наедине с ячменем, карандашом и бумагой.

Затем забрал ячмень и принес кулек риса, словно это что-то меняло, упер руки в бока и велел записывать числа. Я считал рис и складывал числа, а когда закончил, Пил объявил, что потрясен. Он даже потрогал мой лоб — проверить, не болен ли я, и, убедившись в моем добром здравии, присвистнул. Свист, правда, был больше похож на хрип, однако Пил свернул кухню и вырвал еще один лист бумаги, на сей раз быстрее. На нем он записал буквы алфавита и сказал мне их повторить, что я и исполнил без заминки. Следующим делом он прочел каждую букву и пропел стишок для их запоминания. Я тут же его повторил. Пил снова пощупал мне лоб.

Затем он записал на странице свое имя, мое имя — то, что дал мне Черный Джон, имя Слепого Тома, прочитал их по буквам. Я повторил. Пил сказал, что, будь он фехтовальщиком, я уже через полмесяца обучения мог бы его превзойти. Я сказал, что хватило бы и двух недель, чем, по-видимому, задел его. Пил скрипнул зубами, а такое на моей памяти случалось лишь однажды: когда какой-то моряк отдал концы у него за столом, не успев расплатиться.

Пил записывал по моей просьбе слова и читал их вслух. Моими первыми словами были: «меч» и «нож», «море», «луна», «ром» и «кинжал», «смерть», «молоко», «ложка» и «золото», «Бристоль», «сокровище», «ячмень», «рис», «баранина», «фунт», «стерлинг», «книга», «вор», «мать», «отец», «широта» и «долгота», «курс», «стрелка», «компас», «карта», и — ради Пила — «мясо», «вилка», «черпак», «котел» и «мука». Ему было приятно.

Через неделю я уже мог составлять предложения, притом недурные. Я намеревался написать о своей жизни. Не скажу, что все мои фразы были гладкими и четкими, но многое мне удавалось выразить с первого раза, хотя и не так хорошо, как тебе, при твоем-то образовании. Может, ты не забыл, как я пел тебе сальные песенки, а ты повторял. С тех пор ты весьма преуспел на этом пути: можешь даже прочесть, какую награду назначил король за мою голову. Тем не менее я потребую у тебя благодарности за науку, когда приставлю кинжал к твоей шее. Пишется «кин-жал», сэр.

Я прочитал записи Пила — в них не было ничего особенного, если вспомнить, что автор проводил досуг в обществе кастрюль и разделочных досок — и попросил его принести мне книг. Пил принес Библию, из которой я уже знал достаточно — нам с Томом перепало немало проповедей, когда мы стояли у церковных врат, дожидаясь окончания службы. Надо сказать, что у трактиров и грязных притонов нам доставалось больше, поскольку оттуда люди выходили в лучшем расположении духа. Бристольские священники, если подумать, мало чем отличались от врачей: я никогда не видел тех, кого они спасли от гибели, не говоря о том, чтобы поднять мертвого.

Впрочем, Библия Эдварда определенно стоила своего переплета. Надо отдать должное пройдохе, который схоронил в ней свои загадки. У большинства людей почерк с наклоном, а этот каждую букву ставил прямо, как будто гордился ею. Не могу его винить — я бы тоже был доволен собой, если бы устроил миру такую подлость. Рука у него ни разу не дрогнула. Он сознавал собственное коварство.

Ответы, предложенные насмешником, так просты, бесхитростны и одновременно так путаны и безжалостны — никакого намека на помощь, кроме нескольких строк:

«В 41 метре от основания я спрятал шесть деревянных ящиков, крытых слоновой костью, целиком пустых, и одно примечательное сокровище, завернутое в один грубый холст на глубине менее 2 метров и, самое большее, 87 метров в разбросе».

Все эти слова истинны, поскольку в них заключен ответ. И все они ложь, поскольку ничего не открывают, кроме самих себя.

Позволь, я расчленю для тебя эти фразы. Первая: «в 41 метре от основания я спрятал…» и так далее. Сразу вопрос: где находится основание? Что вообще означает это слово — какой-то фундамент или что-то еще?

Далее автор сообщай, что спрятал шесть деревянных ящиков, крытых слоновой костью. Действительно ли он имел в виду число «шесть», или эта цифра упомянута в связи с предыдущей? Потом, почему на ящиках лежит слоновая кость? И как, друг мой, прикажешь теперь понимать «целиком пустых»? Должны ли мы связать это с найденными ответами или считать ложным следом и сообразно забыть обо всем, что говорилось ранее?

Затем он пишет: «одно примечательное сокровище» — то, к чему мы стремились все эти годы. К нему сводится смысл предложения. Однако что это за сокровище и чем оно примечательно?

Следующее, что он открыто утверждает, — что сокровище завернуто в один грубый холст. Но кто бы додумался прятать сокровище в мешковину?

Разве что величайший в мире скупердяй.

Далее, как явствует из послания, сокровище было спрятано «на глубине менее 2 метров и, самое большее, 87 метров в разбросе». Что, спрашивается, нам дают эти цифры?

Ответ, как мы оба знаем, очевиден. Я разгадал каждый из шифров, в том числе и этот, самый важный из всех. В конце концов, по прошествии многих лет, мне открылась жестокая правда. И, доложу я тебе, она стоила этого времени — по меньшей мере для меня, коль скоро я заполучил сокровище, а ты остался с носом. Теперь ты гордо шествуешь по палубе, а я заперт в каюте, но так было далеко не всегда.

* * *

Пил по моей просьбе принес книги о море, которые я с удовольствием прочел. Больше всего мне нравились книги о приключениях, несмотря на то, что главные герои в них неизменно сталкивались с дикарями и разными способами брали верх. Я переписывал эти истории на свой лад, делал их правдивее и приятнее для прочтения. Мне приходилось исписывать все поля и промежутки между строк. После моих исправлений дикари одерживали верх над белыми господами и дамами, что я сопровождал собственноручно выполненными иллюстрациями. Мои каракули и мазня ввергли Пила в уныние, так как книги он одалживал у тетушки. Я читал ее письма. Уверен, если бы Пил прочел ей мои сочинения, это доставило бы старушке втрое большее удовольствие. Впрочем, книги он так и не вернул, а тетка не спрашивала о них по слабой памяти, так что я мог исправлять их сколько заблагорассудится.

Еще я читал плакаты на улицах и даже полюбил политиков, исключая министров «Охвостья парламента». Их бы я поместил в одну связку с врачами и священниками. Могу присягнуть, что мы с Томом не видели от них никаких благ, кроме того, что нас гоняли с одной улицы на другую. Они никого не возвысили из грязи, кроме себя самих. И разрази меня гром, если это не так, но я всегда открыто заявлял о своем двуличии, тогда как злодеяния министров оставались у них под париками. Чертовы сухопутные крысы.

Читал я и книги по современной истории — спасибо Пиловой тетушке — и проникся уважением к герцогу Монмутскому, несмотря на его происхождение. Он показался мне славным разбойником за то, что едва не убил своего дядюшку, Якова. Монмут, как подобало сыну-бастарду, с боем прошел от Сомерсета до Седжмура. Упорствовал он до конца: чтобы его обезглавить, пришлось восемь раз заносить топор. В конце концов его голова все же свалилась с плеч, но родственникам пришлось пришить ее обратно, ради портрета. Я по-своему переписал рассказы о битвах между Яковом и упомянутым бунтовщиком. Возможно, тебе будет интересно узнать, что Монмут сверг короля и захватил трон в битве при Бристоле с помощью самого Джона Сильвера.

Коль скоро я коснулся этого вопроса, твой король не принес стране ничего, кроме горя. Однажды Пил сказал мне, что все короли и королевы друг с другом в родстве. Добавил, что британские короли — наполовину германцы с примесью французских и русских кровей, так что, сдается мне, они дворняги почище меня. Все их войны и междоусобицы — не более чем семейные дрязги. Короли в них не погибают. Они отправляют умирать других.

Пописывал я и стишки. Пилу нравилось, хотя он и ворчал, что парню моих лет это негоже. Правда, время от времени он забавлял ими посетителей, однако мне не перепадало от этого ни похвалы, ни монеты, а другого применения моим новым умениям не нашлось. Я разжился пером и чернильницей, но Пил не был рад успехам. Слова, которые я написал, были хороши, но во время письма я заливал чернилами чулки. Пил сказал, что вычтет у меня из жалованья на покупку новых чулок, поскольку не мог позволить мне разгуливать по трактиру неряхой. Позже я подправил запись в его учетной книге.

Тогда мне доводилось подсчитывать не пиастры, а тарелки у Пила в камбузе, а писал я не мемуары, а кулинарные рецепты. В это время — год спустя — морской пес снова приплыл в наши края. Весь год Черный Джон и его команда грабили, убивали и топили корабли, а я болтался на якоре в Пиловом трактире, помешивал похлебку. Нет, честная жизнь — это сущее наказание.

— Подай капитану ужин, — приказал Пил. Когда не волновался, он был прямее некуда не любил зря воздух переводить.

— Да накладывай побольше, — добавил Пью. — По щедрой порции на брата, особенно Пью.

Я поставил перед ними по блюду риса с соленой треской.

— Только полюбуйся на него, Пью, — сказал Квик. — Бледен, как старые кости.

Когда прибыл Черный Джон, Пил велел мне держать язык за зубами, что я и делал.

— Пью согласен: бледный и тощий. Бледный, как все сухопутные крысы.

Я вернулся на кухню, но оставил дверь открытой, чтобы слышать пиратов.

— Разве у него нет имени? — оборвал Пью Черный Джон. — И притом славного имени? Правильного имени? — Он обмотал клок бороды вокруг пальца.

— Да, как же, — ответил Пью, крутя пальцем у подбородка. — Пью помнит, как вы дали мальчику имя, и притом правильное, если Пью не ошибся. А ты помнишь, Квик? Скажи капитану, это его порадует.

— Ты зовешь мальчишку этим именем, а, Пил? — спросил Черный Джон, не дожидаясь слов Квика.

— Я зову его Сильвером, сэр, — откликнулся трактирщик.

— И только? — Черный Джон сильнее ущипнул бороду.

— Кроме тех случаев, когда называю его Джоном Сильвером, — поспешил исправиться Пил. Его голос дрогнул. Я вообразил, как он позже удерживает вдох взамен потраченного на ответ.

— Да, так я его и назвал, — произнес морской пес.

— А Пью запомнил, — поддакнул тот, щипая себя за подбородок. — И что же? Если Квику, к примеру, захочется еще трески — мальчишка откликнется? — по обыкновению, пропел Пью.

— Пусть кликнет Долговязого Джона Сильвера, — ответил Пил, наливая ему эля в стакан. Тот обрадовался бы, не дери Пил за эль втридорога.

— Верно, так Пью и запомнил, — повторил он.

— Не ты один, — проговорил Квик, проводя пальцем по носу. Пил наполнил стакан и ему. — Все запомнили будущего юнгу. Мы взяли б его на борт, не будь он так остер на язык. Надо было его укоротить еще в прошлый раз. Мальчишка попал бы в юнги, как хотел, а мы избавились бы от его дерзости. И овцы целы, и волки сыты.

— Так зови его, Пил, — приказал Черный Джон. — По имени, которое я ему дал.

И Пил меня позвал.

— Все так же упрям? — спросил Черный Джон.

— Не то слово, — честно ответил Пил.

— И хитер?

— Как никогда. — Пил даже не обмолвился о моих успехах, зная, что ему от этого выгоды не будет.

Пью меня позвал, и я явился на зов.

— Как насчет сапог, парень? Где черные сапоги, которые я просил, Долговязый Джон? Прошел ровно год с тех пор, как я велел тебе их добыть.

— Вас дожидаются, — ответил я.

— Я поразмыслил о твоем будущем, Долговязый Джон Сильвер, — произнес Пью, щурясь, В скором времени я узнал цену этому прищуру. Пью тоже прищурился.

— Спасибо, сэр, — произнес я и замолчал, заранее решив быть осторожным в словах. Квика я не боялся, так как был уверен, что найду способ его одолеть. Из истории с пальцем торгаша я успел открыть некоторые стороны его характера и могу сказать, что он собой представлял: простое быдло с заплатой на куртке. Нет, осторожничал я лишь потому, что «Линда-Мария» позвала меня снова и упросила молчать.

— Капитан еще не открыл того, что тебя ждет, — произнес Квик с ухмылкой. — Может статься, ты умрешь страшной смертью.

— Все в твоих руках, Долговязый Джон Сильвер. Что скажешь? — спросил морской пес.

— Ничего, — ответил я.

— Никаких «ничего», Сильвер, — вмешался Пью. — Не смей «ничегокать» своему капитану — так говорит Пью. Никогда.

— Своему капитану?

— А он стал еще глупее, — усмехнулся Квик.

— Мне нужен кок, трактирщик Пил. Только я сегодня же отплываю.

— Пью его одобряет, сэр, — ответил Пью. — Треска была неплоха.

— А ты, Квик? — спросил капитан.

— Пожалуй, да, — кивнул тот, после чего неуверенно добавил: — Я как все.

Отлично. У меня появился враг. Будущее обещало быть еще веселее.

— В таком случае, Пил, твой парень нынешним же вечером вступит в мою команду — если захочет. Пока я от него мало что слышал.

— Я хочу! — воскликнул я.

— Коли так, собирайся, Джон Сильвер. На закате мы отплываем.

С этим Пил извлек из кармана передника четыре гинеи — все мое жалованье, согласно его учетной книге.

— Я ваш должник, сэр, — сказал я ему. Огонь в очаге лизнул решетку, и на стену упала тень — точь-в-точь как плащ старого Тома. — Я бы всячески отблагодарил вас, как положено воспитаннику, но мне пора уходить. Поэтому скажу только то, что сказал: я ваш должник.

— Что есть, то есть, парень, — ответил Пил кратко, как только мог.

— Стало быть, собирай вещи, — произнес Черный Джон.

— Они на мне, сэр.

— И не забудь захватить мои сапоги, — добавил Черный Джон.

Славные были сапоги, которые я отдал Черному Джону в вечер отплытия на «Линде-Марии». Я стащил их у Пила. Насколько я знаю, Пил, мой благодетель до того дня, даже не огорчился по поводу пропажи.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. НА БОРТУ «ЛИНДЫ-МАРИИ»

Весь следующий день — мой первый день на корабле — Черный Джон не отходил от меня и между командами и рывками за бороду рассказывал о «Линде-Марии». Он разобрал ее для меня на кусочки — брус за брусом, от якорной цепи до топ-тимберсов, хотя она значила куда больше, нежели все ее части по совокупности. Я оглядел ее обводы и сразу понял, что передо мной — дама, несмотря на пушки, замки и гвозди. Да, Черный Джон ею порядком гордился, но описывал он ее топорно, как плотник выстругивает портрет жены. Проще было бы сказать, что у его половины две руки, две ноги и голова, да прибавить про туловище для порядка. Я уже видел ее изгибы и прелести, пока Черный Джон только сколачивал костяк.

Несправедливо было давать ей такое убогое описание. Равным образом я мог бы сослаться на Библию Эдварда как на стопку пергамента под обложкой или сказать, что на каждой странице там проставлены числа и каждый стих пронумерован. Я бы согрешил, если б стал так рассказывать о книге сокровищ, которая была мне благословением и проклятием. Заметь, я даже не назвал всех ее тайных посланий, поскольку не хочу опускаться до медвежьей услуги. Я еще не писал ни о шифровальных кругах, ни о том, как один из них появился у меня на глазах между закатом и рассветом. Было бы неправильно и даже подло писать об этом прямо сейчас. Нет, такие открытия надо смаковать понемногу. Пока что я вспоминаю первый день на «Линде-Марии». Черный Джон ее не заслуживал. Есть ли на свете другая красотка из дерева и латуни, столь же верная своему капитану?

Чертов Маллет! Надо же было ему притащить твое зелье как раз тогда, когда я выводил портрет дамы! Свеча почти прогорела, и олух появился, ступая медленно, но верно, как гробокопатель.

Ты, должно быть, уже прочел те страницы, которые я просовывал под дверь перед его приходом, и наверняка ждешь продолжения. Что ж, тем лучше.

— Откуда ты родом, Маллет? Неужели в ваших краях все такие же репоголовые? — спросил я твоего юнгу.

— Нет, насколько я знаю, хотя на полях у них растут овощи всех мастей, Репоголовые, говорите? Хотел бы я на таких посмотреть. А вместо рук и ног у них — ботва?

— Это просто фигура речи, Маллет. Точнее, ругательство. Ты что, не понял, что я тебя обозвал? Разве тебе не хочется ворваться сюда и всадить в меня нож? Или твой капитан разрешает тебе носить только палки?

— Я принес вам поесть.

— Сколько раз тебе говорить: я не стану есть его варево. Угощайся, Маллет.

— Почему бы нет. Это с капитанского стола, — ответил Маллет в перерывах между чавканьем. Он и говорил-то с набитым ртом. Как я понял, происходил он из колониальных земель, далеких от английских берегов. Впрочем, можно было и не уточнять: не важно, к какому графству или герцогству он принадлежал и каким титулом именовался. Дурней везде хватает.

Следующие слова он произнес вполне четко.

— Капитан прочел то, что вы мне передали. — Он перестал жевать.

— Ну и, парень?

— Он назвал вас лжецом. Лжецом и… транжирой, — выговорил он не без труда.

— Таки знал. Это чтобы ты не придал значения моим россказням. Чтобы ты не поверил тому, что я напишу о сокровище. Ты ведь читал мои записи, верно? Прежде чем передать капитану?

— Читал.

— Начинаешь хитрить, Маллет.

— Вовсе нет.

— Надо будет поработать над твоим характером.

— Нет уж. С меня и этого хватит.

— Вот-вот. А надо, чтобы не хватало. Мне вот всегда хотелось большего. Да и можно ли знать о богатствах этого мира и не попытаться прибрать их к рукам?

— Вы о сокровище? — спросил он рыгнул.

— Именно. Вскоре, мой Маллет, я напишу тебе о первом шифровальном круге. Работе непревзойденного мастера. Можно читать его, начиная с любого места и думать, что просто повторяешь алфавит. Буквы расположены по ободу колеса.

— Как у телеги?

— Вот олух. Нет, это колесо чья-то лукавая рука начертила на пергаменте, а буквы были расставлены по ободку. Их можно увидеть только при лунном свете, и даже тогда ничего не понять, поскольку круг — лишь единственный ключ…

— К шести деревянным ящикам?

— Маллет, никогда не перебивай того, кто вот-вот откроет тебе тайну. Теперь тебе придется подождать. Я писал о своем корабле, «Линде-Марии», и намерен продолжить — для твоей же пользы.

— А по-моему, чтобы избежать петли, — ответил мальчишка и ударился об дверь, когда корабль качнуло. Не знаю чем — головой или задом. Думаю, они примерно равновесны и равноценны.

— Я еще не уплатил по счетам.

— Надеетесь избежать виселицы, — повторил Маллет. Почти угадал.

Она славная, моя «Лиида-Мария», слушается руля что в бриз, что в ураган. Построили ее в Англии, а все английские корабли просты, как кружка чая, и «Линда-Мария» такая же, если не считать носа. На носу у нее — фигуры святых с печальными глазами. Никакой англичанин так не сработал бы. Их вырезал один пленный испанец, которому за труды выдали целую пинту рома, а потом вздернули на рее. Нет, простота «Линды-Марии» в другом. Она скромных размеров, и киль у нее невысок, но на удивление быстроходна, когда попутный ветер надувает ее паруса. Тут уж она перестает скромничать. Черный Джон в первый же день рассказал мне, что тот испанец долго и страшно проклинал своих палачей перед смертью, и его проклятия до сих пор подгоняют «Линду-Марию» вместо ветра.

Моя шхуна начала жизнь в английском порту, под английским небом, и плавала только вокруг Англии, пока Черный Джон не показал ей мир. Одним прекрасным днем, говаривал морской пес, она попала к нему и с тех пор слушалась его от и до, куда он ни поверни.

Черный Джон рассказал еще, что отправил ее первого капитана на дно со связанными ногами.

— Но сперва прихватил вот это, — прихвастнул он, дергая себя за серьгу — золотое сердце, пронзенное кинжалом. — Бережет от морской болезни. — И звонко щелкнул по ней. — Тому парню она теперь ни к чему. — Потом Черный Джон рявкнул: — Зюйд-зюйд-вест! — И «Линда-Мария» кивнула бушпритом, делая Бристолю прощальный реверанс.

Подул фордевинд. Черный Джон вцепился толстыми пальцами в планширь и объявил, где нам предстоит побывать. Как только он убрал руку, я погладил планку борта и в тот самый миг понял, что «Линде-Марии» суждено стать моей, — так же как понял, что Библия Эдварда должна быть у меня, едва заглянул в нее и увидел странные надписи. Я положил руку на обложку и вздрогнул. Вот и борт «Линды-Марии» вызвал такую же дрожь при первом прикосновении. Ни один каннибал не дорожил так высушенной головой своего врага, как я — той книгой и своим кораблем. Да и что проку в голове, болтающейся на поясе? Непрактичные ребята эти каннибалы. Корабль может увлечь тебя хоть на край света. Книга загадок может занимать до конца жизни.

Люди Черного Джона носились по палубе. Мне, непривычному к судовой жизни и моряцким обязанностям, казалось, что все посходили с ума и кинулись делать то, что им вздумается. Они дергали за канаты, бранились и подтягивали паруса, карабкались на мачты от вахты к вахте, а я силился разобраться в этом хаосе.

Бристольский берег таял на моих глазах. Паруса заполоскали на ветру, нас относило то вперед, то назад. Моя «Линда-Мария» словно колебалась вместе со мной — остаться или уплыть, и Бристоль показывался мне то с правого, то с левого борта, то исчезал и снова появлялся за кормой. Домики и трактиры утонули в сизой дымке, корабль повлекло вперед, и берег совсем пропал. Вокруг меня простиралось свинцово-серое море. Некоторое время в воде еще попадались обломки топляка, а потом и они исчезли. Я навсегда оставил Бристоль позади. Не было больше Слепого Тома. Не было Пила. Мы направлялись в открытое море. Вода темнела. Мы привелись к ветру, выровняли грот и дали течению себя подхватить.

Я часами стоял у борта как зачарованный, пока Пью, шныряя позади, не предложил забраться на ванты — оттуда вид получше. Команда к тому времени переводила дух. С каждого ручьями лил пот, рожи раскраснелись, руки-ноги вздулись от натуги, ребра ходили ходуном, будто их владельцы все еще тянули канаты. Они ждали, что я расшибусь насмерть о палубу им на потеху.

Я же был намерен развлечь их иначе и заодно доказать, что кое-чего стою. Поэтому я взобрался по вантам наверх, ухватился за кренгельс, невозмутимо, что твой граф, поднялся на марс и выше, чуть не к самому флагу — можно было рубаху вместо него повесить. Потом схватился за трос, свисающий с вант, уцепился за выбленки другой рукой. Внезапно поднялась волна. Я крепче сжал снасти. Пью и команда смотрели на меня во все глаза, когда на палубу вышел капитан с картой под мышкой. Он решил посмотреть, чем все так увлечены, увидел меня и велел немедленно спускаться.

Я ослушался первого в жизни приказа. Повис вниз головой на вантах, держась за трос, и засмеялся. Потом взялся за выбленки и не спеша спустился вниз, как по веревочной лестнице. Вид оттуда и впрямь был отличный. Вокруг меня во все стороны простиралось море, снизу толпились моряки, и ничто и никто не мог меня остановить. Мне открылась перспектива, друг мой. Я спрыгнул Пью на закорки и спросил, не желает ли он взобраться со мной на марс. Пью попятился и наткнулся на Квика, который немедленно зашептал что-то ему на ухо.

Черный Джон спросил меня, хорошо ли я расслышал приказ. Я солгал, сославшись на ветер. Потом поинтересовался, как я сумел забраться так высоко, если ни разу на корабле не бывал. Я ответил, что Пью мне все объяснил, и добавил: «Он сказал, вы велели мне это сделать». Черный Джон тут же выпорол Пью ремнем, и команда нашла-таки над кем потешиться.

Матросы оценили мою выходку и по очереди представились, говоря, что никто еще не сумел забраться по вантам с первой попытки. Билли Бонс спросил, не было ли мне страшно на такой высоте, а я ответил, что с рождения лишен этого чувства.

Даже Кровавый Билл протянул мне клешню, хотя такого за ним никто раньше не замечал, ибо злобен он был как дьявол. Билл изрядно смял мне ладонь, с чем и удалился на свое место у кормы — смотреть на море. Я ни разу не видел, чтобы он занимался палубной работой, но стоило вложить ему в руку саблю, и он делался само усердие. Капитан разговаривал с ним медленно и осторожно, точно с диким зверем, покорным ему одному. Никто больше на это не отваживался. Все боялись Кровавого Билла, и недаром, если учесть, скольких он положил.

Один только Квик отказался со мной говорить. Вместо этого он сказал мистеру Эрроу обучить меня корабельной службе. Эрроу, конечно, был не такой законченный пропойца, как Бонс, но умело ему подражал. Вот он-то и научил меня всему, что я должен был знать о кораблях и морском деле. Я усвоил все это еще раньше, чем выведал имя мистера Эрроу. Однажды — так рассказывал Квик — беднягу смыло за борт. Мистер Эрроу, как оказалось, сообщил мне даже больше, чем требовалось. Кроме прочего, он дал мне хороший совет — перед тем как отправиться кормить рыб: наказал обходить Квика стороной и никогда не злить его, ибо тот начал мне завидовать. Я выразил недоумение. Эрроу объяснил, что Черный Джон взял меня под крыло, а такие, как Квик, терпеть не могут, чтобы кто-то еще — кроме них самих, разумеется, — ходил у капитана в любимчиках.

Последнее, чему научил меня Эрроу, — пиратским морским обычаям. Ты, может, и позабыл их, а я буду рад напомнить. Честные флибустьеры, знаешь ли, твердо держатся устава. Без него они мало чем отличались бы от простых моряков. Бедных моряков. Сделай милость, дружище, выслушай капитана, пока он напоминает тебе этот устав.

Перво-наперво: ни один пират не имеет права обкрадывать товарища. Наказание за это — смерть, если помнишь. Не важно, что ты украл — долю от добычи или черствый сухарь. Пострадавший может потребовать твоей смерти, если не захочет проявить милосердие, что вряд ли. Нашему брату оно несвойственно.

Далее, членам команды положено участвовать в схватках. Нож разрешает все споры.

Теперь: если честный пират теряет в бою палец, ему полагается прибавка в доле за увечье. Однако за два пальца его лишают такой привилегии. Потерять один палец — невезение, а два — уже недосмотр.

Далее, коли речь зашла об увечьях: если пират теряет руку, ему причитаются пять добавочных долей, при условии, что упомянутую конечность отхватили одним ударом. Таким образом, каждая потерянная рука или нога окупается звонкой монетой. Правда, мало кто успевает ей обрадоваться, попросту не доживая до дележа.

Мертвецы в долю не входят — ни вдовам, ни родне ничего не отчисляют. Плата за кровь идет тем, кто ее пролил.

Если пират убивает другого пирата, его не карают, пока судно идет своим курсом. А если нет наказания, нет и преступления.

Товарищи убитого в стычке могут уладить дело на словах. Если товарищей не остается, чтобы осудить вину, значит, вины нет.

Если флибустьер оскорбляет тебя, можешь убить его. Главное здесь — опередить противника.

Правы те, у кого остер клинок и наметан глаз. Сходным образом не правы те, у кого сабля затупилась и пули летят мимо. Чем проще закон, тем он лучше, а проще нашего нет никакого.

И наконец, существует правило поведения, касающееся попоек. Если товарищ приглашает тебя разделить выпивку, лучше согласиться. В противном случае он будет вправе счесть это оскорблением.

На этом наш устав кончается. Другие правила нам ни к чему. Мы пираты, а не писцы.

Прошу особо отметить правила, касающиеся воровства. Библия, которую ты у меня отнял, принадлежала мне с того момента, когда я положил на нее руку, — так же как «Линда-Мария». Эта Библия была создана для меня. Один мерзавец оставил в ней шифрованное послание в надежде, что другой мерзавец его прочтет. Тебе, верно, пришлось поучиться, чтобы стать таким, как мы. Мне это было даровано почти от рождения. Поэтому наряду с правилами вспомни также о моей хитрости, проявленной в первый же день на корабле. Причиной тому — моя бесчестность, которой я по праву горд.

Моя служба на «Линде-Марии» началась с мытья палубы. И мыл я ее не шваброй, не дерюгой, а нижней юбкой из батиста и кружев. Юбка принадлежала графине, которую Черный Джон захватил ради выкупа месяцем-другим раньше. Мне не доставляло удовольствия трепать тонкую материю о палубные доски, но порой я ловил себя на мысли, что моим деревянным святым будет приятно узреть хотя бы намек на земные радости.

Почистив палубу, я принимался драить штурвал. Надраив штурвал, я скреб переборки. Когда же переборки оказывались чисты, шел смазывать шпиль. Смазав шпиль, я начинал чинить снасти, а починив их, вновь отправлялся тереть палубу. Вот так, сэр. Я драил, чистил, смазывал, сплеснивал, словно был рожден для этой работы. Я так гордился своим кораблем, как иные гордятся женами, выводя их по праздникам в церковь. Моей же церковью было море, а моей благоверной — «Линда-Мария», и каждый день, когда я стоял у нее на баке, был для меня праздником.

Море само по себе с характером, поэтому мы с ним быстро спелись. Иногда оно кажется совсем ручным и терпит все твои промахи, а порой топит без предупреждения. Море честно, когда не мухлюет. Оно дает заглянуть в закрома, а само тем временем лезет в твой карман. У моих деревянных святых должны быть сердца из чистого дуба, чтобы смотреть на море день и ночь.

Загляни в их глаза: они безбрежны, как океан. Может, им тоже хочется подношений?

Моей первейшей обязанностью была стряпня для Черного Джона и команды. Потом мало-помалу я начал убивать ради него. Моего рвения хватало на все. Черный Джон привел меня в камбуз, поставил рядом с Брэгом и велел запоминать все, что он делает. «Смотри хорошенько, сказал морской пес, — а потом сделай наоборот». Готовить Брэг не умел, хотя выглядел как заправский кок, особенно когда нависал над кастрюлями и котлами. Как-то раз он угостил Черного Джона треской в подливе, где было больше перца, чем трески, после чего капитанское терпение лопнуло.

— У меня теперь есть настоящий кок, — сказал Черный Джон Брэгу, пока мы петляли вокруг Девона, карауля торговые шхуны. На мачте у нас развевался «Юнион Джек»,[3] чтобы торговцы без опаски подпускали нас поближе, пока не полетят абордажные крючья. Ветра у девонского побережья свирепые, как вдоль всей Англии, — единственное, что мне не нравилось в своей родине, не считая песен. Впрочем, отменный куплет может пробрать насквозь, словно порыв ледяного ветра. Все мы то и дело что-нибудь напевали, чтобы скоротать время, если только слова были хоть сколько-нибудь непристойными. Брэг, бывало, гудел себе под нос что-то о свинке в подливке и тому подобном, развивая кухонную тему. В некотором роде это объясняло его привязанность к собственной стряпне.

— Он — бристольский кок, — сказал обо мне Черный Джон, — а лучше бристольцев поваров нет. К тому же я за него хорошо заплатил, — признался он Брэгу под завывание ветра. «Джека» так и трепало туда-сюда, словно он стал членом команды и вынюхивал, где можно поживиться.

До тех пор пока Черный Джон не сказал Брэгу о деньгах, я не подозревал, что Пил меня продал. Впрочем, это было к моей же пользе, раз он разрешил мне уйти в море. Единственным, кто в итоге не выгадал, был Брэг.

Как сейчас помню, близился сентябрь — время брать курс на теплые воды. Девонский ветер выгнал нас всех на палубу, хотя курток не было ни у кого. Большей частью мы стояли в рубахах нараспашку, поскольку считали себя пиратами, которых никакому ветру не одолеть. Нас трясло от самых клотиков до килей, но никто не заикнулся о том, что замерз, — все привыкли к холоду. От ножа больно лишь поначалу, когда он вонзается в плоть, а потом уже все равно. Тут дело в настрое, а иногда — в выпивке.

Команде понравилась моя стряпня. Капитана особенно восхитила тушеная рыба. Перца в ней не было.

Бонс показал мне, как драться кинжалом, шпагой и саблей. В этом деле он был первейший знаток. Он так хвалился моим умением обращаться с оружием, что я испугался — как бы его не отправили повидаться с мистером Эрроу. Впрочем, о Бонсе можно было не беспокоиться: он умел постоять за себя. Поговаривали, что в пьяном виде он дрался даже лучше, чем будучи трезвым, хотя я особенной разницы не замечал. К пистолетам, однако же, Бонс был равнодушен — говорил, что из них и дурак попадет. Мне пришлось учиться стрелять самому, целя Пью между глаз, к потехе ребят, которые поднимали или опускали мне руку, если требовалось.

В один из первых дней Бонс спросил, чем меня привлекла моряцкая жизнь. Я, подумав, сказал, что пошел в море не от нищеты — как был беден на суше, так и остался, — а, пожалуй, от голода. Бонс напомнил, что в Бристоле я жил в трактире и мог есть вволю. Тогда я спросил его, почему он так много пьет. «Жажда мучит, — признался он. — Сильная жажда». Мы уже далеко отошли от девонского берега, а волосы у него все стояли торчком, словно стрелки компасов, указывая на английские трактиры. Я сказал ему, что он и так каждую ночь напивается. «Моя жажда не проходит», — сказал он мне. «Как и мой голод, — произнес я тогда. — Мне всегда мало».

Через полгода наш флаг заполоскало на непривычном ветру. «Джека» мы давно спустили и шли под «Веселым Роджером».

Я учуял этот ветер — теплый, не то что в Атлантике. Он надул нам паруса на пути к Малабару, совсем как тогда, когда мы обнаружили первую подсказку в Библии и переменили курс. Тогда наши паруса наполняла жажда наживы. Она же носила нас вокруг света, и в Малабаре мы оказались по той же причине.

Вдалеке что-то виднелось. Я решил, что вижу рифы, но вскоре понял, что там начинался другой океан, и все, что до этого было зеленым, стало вдруг голубым. На меня дохнуло теплом второй стороны света. На этом ветру затрепетал наш флаг. Я сообщил Бонсу о перемене. Он подул в пустую бутылку, объявляя о прибытии в тропики, потом понюхал руку и как будто остался доволен тем, что запах Англии еще не выветрился с его шкуры, а потом повернулся лицом к оставшейся позади зеленой полосе и сказал, что однажды я перестану замечать эту перемену.

Кровавый Билл вдруг издал вой.

— Хоть кто-то еще понял, что мы в тропиках, — заметил Бонс. — Ума у него не больше, чем у юферса, зато такой же глазастый, — изрек он затем. — Я всегда знаю, когда надвигается шторм: тогда он воет дважды. Тройной вой означает грозу с градом, четвертной — «прямо по курсу киты». А уж если провоет пять раз — тогда конец. Тогда — залегай на дно, иначе он всех сметет на своем пути.

— Когда капитан с ним говорит, он совсем ручной, — сказал я Бонсу. — Как зверь на аркане. Это простой фокус. Я сам не раз видел. Капитан дает ему медяк или чиркает рядом огнивом, а то серебряный шиллинг подбрасывает. Биллу это нравится. Еще слышал раз, как капитан шептал ему на ухо. Они друг друга понимают. Да и я однажды пробовал, — сознался я. — Ночью. Из любопытства. Я хорошенько подглядывал за капитаном, но все же спрятал нож в рукаве на всякий случай. Я прошептал ему сказочку и чиркнул огнивом. Он посмотрел на меня, удивился, что я не капитан, и отвернулся. Потом я еще раз-другой к нему приходил. Теперь Билл меня признает и ждет зрелища или монету. Я никогда его не огорчаю. Однажды попробовал ему спеть, так Билл схватил меня за горло, пока я не прохрипел сказочку, чтобы его успокоить.

Бонс на это заметил, что мне хитрости не занимать. Тогда я спросил его, почему он прибился к Черному Джону. «Ради бочек-бутылок, — ответил он. — Для меня вся жизнь протекает от бочки к бутылке. Если удача мне улыбается, я все обращаю в пивную пену. Но больше всего мне по нраву ром и водка. Виски тоже подходит. От рома мне веселее. Будь я капитаном, — добавил он, — что вполне может случиться, за бортом у меня плескалось бы пиво вместо морской воды.

Если верить Бонсу, каждый моряк на корабле попал к Черному Джону по разным причинам, но начинали все с воровства. И поскольку самым вороватым был Черный Джон, то ему больше всего пристало капитанское звание.

— Квик тоже ворюга еще тот, — сказал Бонс. — После Черного Джона капитаном наверняка выберут его — когда старый хрыч отдаст концы. Не по собственной воле скорее всего.

— Мне тоже случалось воровать, — признался я.

— Значит, — Бонс взъерошил мне волосы, — у тебя есть будущее. Если не станешь совать Квику палки в колеса.

Мне не терпелось показать себя в чем-то кроме стряпни, поэтому я упражнялся со шпагой и ждал удобного случая.

Мы зашли в тихие воды и сидели на палубе, словно чайки в жару, когда Черный Джон вдруг гаркнул: «Двойной ром!» — что означало: «торговое судно на горизонте».

Соленые бродяги забегали, задавая свободные концы и готовя оружие, пока Черный Джон красовался на шканцах с подзорной трубой. Мы держали курс прямо на корабль — голландский торговец. На борту — вот смех — стояли офицеры при полном параде, в то время как мы шатались по пояс голые, в рваных штанах.

Не успели они сообразить, что к чему, как мы на них насели, «Линду-Марию» развернули, паруса спустили и приготовились к абордажу, в то время как на голландце все сбились у спасательного леера, дожидаясь приказа капитана. Когда он скомандовал привестись к ветру, было уже поздно: мы подрулили вплотную к борту и зацепились крюками за мачты. Этого было довольно, чтобы скрепить наши корабли, и пока они топтались на месте, мы перепрыгнули к ним на борт и обрубили снасти. Парусина сползла вниз и накрыла полкоманды. Пью, осклабив все гнилые зубы, перепрыгнул на борт голландца и стал тыкать шпагой сквозь парус, разя застрявших под ним моряков. Он скакал по парусине, коля направо и налево и упиваясь каждым воплем, пока не запыхался, после чего уселся на рифах. Но вот под парусом опять кто-то зашевелился. Пью вскочил, вонзил шпагу в бугор и услышал последний предсмертный вопль.

Мы бились с голландцами клинок к клинку и немало их отправили на тот свет, однако пятеро наших отличились больше других.

Кровавый Билл, разинув рот и выкатив глаза, сразу ломанулся вперед. Он прошел по палубе, как лот, рассекая не волны, а врагов. Наши бросились врассыпную: никто не поручился бы, что Билл отличит своего от чужого и захочет ли отличать.

Бонс схватил по сабле в руку и дрался с двумя, а то и с тремя зараз и неизменно побеждал. Он был пьян — я уверен. От него несло ромом с корицей, да и ухмылялся он не как трезвый. Один раз к нему направились четверо голландцев. Бонс опорожнил какую-то бутыль и, не успев губ утереть, порубил всех, кто осмелился спуститься за ним.

Квик, хоть я его не переносил, дрался хорошо. Я внимательно следил за ним и запоминал: как он нападает, как парирует, как стоит и куда двигает окорока. Ему, конечно, было далеко до Кровавого Билла или Бонса, но шпагу держать он умел.

Твой капитан, Джон Сильвер, обнаружил тогда, что убивать голландцев на удивление просто. Я дрался так, как научил меня Бонс, — даже подобрал второй клинок и сражался обеими руками. Наши заулюлюкали, чтобы меня подбодрить, после того как я заколол двоих одного за другим и решил поиграть с третьим — оттеснил его к рыму, где он и споткнулся. Я велел ему встать. Он струсил, и тогда я заколол его двумя клинками.

Квик подкрался ко мне сзади.

— Мой счет — восемь, — сказал он. — Восьмерых уложил. А ты, Сильвер?

Чуть не забыл, капитан тоже отличился — тем, что командовал битвой со своего корабля. Красовался на баке, как кружево на чепчике, и отдавал приказы. По возвращении каждого похлопал по спине, а Квика удостоил чести поджечь разграбленное судно. Кое-кто из голландцев еще держался на плаву, но потом Пью позабавился с ними, бросая на воду концы и вытягивая обратно, и все, как один, утонули.

Пока Черный Джон пересчитывал добычу, мы смотрели, как полыхает голландец. Каждому досталась доля по выбору капитана. Учитывалось также и то, кто как проявил себя в бою. Я получил чуть больше двух пенсов. Морской пес сказал, что сражался я хорошо, но большая доля мне по возрасту не положена. От голландца поднялось зарево на полнеба.

Потом «Линда-Мария» снова взяла курс на тихие воды, и мы вернулись к прежним обязанностям. Мы обошли Индию, поплавали вокруг Корсики и не встретили ничего, чем можно поживиться. Так и проболтались впустую остаток сезона, пока не вернулись на Малабар. Обогнули весь свет по большой дуге и не нашли ничего, кроме ветра. Капитану и того было довольно. Команда немного поворчала в отсутствие Пью — все знали, что он докладывает Черному Джону каждое слово.

На Малабаре мы завалились в трактир с английским названием «Капитан Флинт», названным в честь попугая, который летал там и любил сидеть у какой-нибудь дамочки на плече. Был он безобиден и почти мил, когда клевал Пью в лысину, а тот прыскал на него элем, чтобы отогнать.

Эль лился рекой. Бонс, прирожденный трактирщик, стоял у бочек и после каждой наполненной кружки опрокидывал еще одну себе в глотку. Если бы он работал на Пила, тот бы вмиг разорился. Мы горланили песни, женщины и Флинт подпевали до тех пор, пока все не разошлись по другим делам. Флинт полетел за Пью и его спутницей, вереща «Пиастры, пиастры!». Пью посмотрел вниз и заметил, что у дамы деревянная нога.

— Полпиастра, — сказал он Флинту. — У нее нет половины того, что мне нужно.

Флинт снова крикнул «Пиастры!», и они сошлись на одном. Попугай слетел на стол и окунул клюв в кружку Пью, празднуя победу.

Наутро женщины исчезли, словно их ветром сдуло. Мы оделись и убрались из трактира. Бонс, правда, перед уходом пропустил глоток-другой, и вскоре после этого мы поднялись на корабль, забыв о неудаче прошлых месяцев. Как и рассчитывал капитан.

Все опять пошло своим чередом. Меня Черный Джон отправил в камбуз. Трудновато, доложу тебе, смириться с должностью кока, когда так и тянет к приключениям. Да и готовить было особенно нечего, кроме морских черепах, хотя ни команда, ни черепахи не жаловались. Если нам удавалось наловить рыбы, я гонял ее кости из котла в котел всю следующую неделю. Хорошего улова трески, когда получалось ее засолить, хватало на две.

Единственный, кому не нравилась моя кухня, был Квик. На закате он заявился ко мне в камбуз, чтобы выразить неодобрение. Я в самых скромных выражениях засвидетельствовал свой поварской талант и свежесть упомянутых черепах, а Квик ударил меня в живот. Это был последний раз, когда мой обидчик прожил дольше минуты. Именно тогда Квику был выписан ордер на смерть, а следующим вечером я его заколол.

То лето в Атлантике выдалось таким же бесприбыльным, как весна. Мы не топили корабли, не нападали на галеоны, не грабили побережья. Рыба ускользала у нас сквозь сеть. Кабаны, быки, козы, ягнята не спешили набить нам желудки. Зато приятно вспомнить, что последнюю трапезу Квику составил тот же черепаший бульон, который он хлебал днем раньше.

За ужином ближе всех к капитану сидели Пью, Бонс, Брэг и Квик. О Брэге я больше рассказывать не буду, тем более что говорить нечего. Однажды Брэг слишком близко подсел к Кровавому Биллу, когда тот грыз свои сухари, после чего Билл отправил его за борт.

Я сел рядом с этими головорезами.

— Для меня будет честью поужинать с такими отпетыми висельниками, как вы.

— Тогда двигай кости к нам, — произнес Билли Бонс. — Для отпетых висельников у нас всегда найдется местечко.

— Мы уже отпеты в этой жизни, — добавил Брэг и втянул ложку бульона.

— И прокляты в следующей, — заметил Пью. — Так что хватай все, что плохо лежит.

— Ешь-пей-веселись, сказал бы я, — поправил его Бонс. — Бери от жизни все, что можешь, да не зевай.

Потом Бонс, которого не надо было уговаривать есть-пить-веселиться, опустошил кружку с элем. Брэг и Пыо тоже немало хлебнули и ответили:

— Золотые слова.

Бонс сдвинул с ними кружки и поднял бом-брам-стеньгу.

— Но с одним из вас мне сидеть не в почет, — сказал я, выпивая бульон одним глотком. Он обжег мои потроха, и я снова почувствовал голод. Миска Квика стояла нетронутая.

— И с кем же это? — спросил он, стуча ложкой по краю миски, как будто считал секунды до того, как всадить в меня нож. — Надо было просить тебя спеть для нас, Сильвер. Прежде чем взять с собой. Прежде чем разделить с тобой хлеб. При всем уважении к капитану, никогда не встречал более неподходящего имени. Сильвер. Так могут звать кого угодно, кроме уличного попрошайки. Так кто из нас недостоин бристольского нищего? Кто из нас, джентльменов удачи, тебе не угодил?

— Один крысомордый гад, — ответил я.

Пыо вскочил.

— Это не ты, — шепнул ему Бонс. — Парень смотрит не на тебя.

— Так назови его, — сказал мне Квик. — Я хочу услышать имя. Пой, попрошайка. Только не про Кровавого Билла для твоего же блага. И не про капитана. Неужели это он, Сильвер?

— Это не Пью, — подхватил Пью. — Пью совсем не похож на крысу. — И он посмотрелся в ложку — видно, чтобы убедиться. Судя по всему, он остался доволен отражением, потому что немедленно ухмыльнулся. Впрочем, Пью всегда был пристрастен, когда речь заходила о его внешности.

— Значит, это не Брэг, не Бонс и не Пью. Так назови имя. Говори, — прошипел Квик, поднявшись.

— Ты! — бросил я, ненавидя его всей душой.

— Я выпью за победителя. — Бонс подмигнул мне.

— И за побежденного, — пропел Пью, обтирая ложку о рукав.

— Сдохни, Сильвер, — процедил Квик. — Сдохни от моей руки. — Он выхватил шпагу и отсалютовал ею. Меня от него тошнило. Если уж собрался рубить на куски, к чему рисоваться? А если угрожать, то зачем так убого? Четыре слова, и те как обрубки. Разве не лучше увековечить чью-то смерть обещанием насадить на шпагу и покрутить хорошенько, прежде чем скормить акулам?

— Не выйдет. Сдохни сам. От моей руки, — сказал я, передразнивая его, и тоже отсалютовал шпагой, да так, что позавидовал бы любой заправский дуэлянт. Потом я дважды ударил ею о палубу. В такие минуты стиль как никогда кстати; он дань уважения ремеслу. — Станцуем? — Я поклонился. Квик покраснел, к немалому моему удовольствию. — Я, правда, никогда не плясал с грызунами, так что всех фигур знать не могу, но обещаю: мы будем кружить и скакать, как в последний раз. Для кого-то он правда будет последним. Так пусть победит сильнейший. — Я опять поклонился.

А что же капитан? Откинулся в кресле, чтобы полюбоваться моим концом. Морской пес, как и Квик, недооценил мои способности. Правда, Черный Джон, как я вспоминаю, все же бросил пару слов в мою поддержку: «Только быстро, Квик. Эх, отменная была у парня треска».

— Дерись, — сказал мне Квик. — Будет потеха. — Еще три слова, и опять сплошное убожество, никакой музыки. Нет, он заслуживал смерти — хотя бы за неуважение к языку.

Квик бросился на меня. Он попытался ухмыльнуться, но даже это ему удалось с трудом, словно он жевал репу. Разве так ухмыляется честный пират, когда замышляет недоброе? Вялая ухмылка Квика здорово вывела меня из себя.

Я бросился на него и промахнулся, но успел схватить за руку и отбросить на носовую переборку. Деревянные святые не обращали на нас внимания. Никакие мои дела не могли развеять их меланхолию.

— Давай, искромсай меня, — дразнил я Квика. — Спусти по кускам в море. — Квик начал нетерпеливо покусывать губу. Хороший знак, подумал я.

Мы кружили по палубе, как петухи, дожидаясь удачного момента. Я решил проверить Квика и опустил руку. Он сделал выпад и промахнулся.

— Проворнее надо быть, — заметил я и снова притворно уронил руку. Квик попытался проткнуть меня, как вдруг я полоснул его по руке и заплясал вокруг. Он растерялся.

Наши люди галдели и бились об заклад — кем из нас нынче поужинают крабы. Тут-то Квик ухмыльнулся как следует, когда услышал, что на меня поднимают ставки.

Я в третий раз исполнил свой трюк, и в третий раз Квик промахнулся. Я уколол его в другую руку.

— Прикончи его! — выкрикнул Пью, который вдруг переметнулся на мою сторону.

— Я тебя убью, Сильвер, — произнес Квик, наступая. — Я вырежу тебе сердце. — Он выдавил из себя целых восемь слов, но музыки в них все равно не было. И все же я был рад, что он клюнул на мою приманку. Глядишь — в будущем мог бы стать поэтом, если бы посвятил себя этому ремеслу и если бы я оставил ему жизнь, безногому калеке, высадив где-нибудь в Венеции. Быть может, со временем он бы нашел в себе призвание в писательстве. В тот момент я не особенно размышлял о его будущем.

Я вспоминал, как Квик сражался с голландцами. Я уже предвидел его следующий прием и был готов.

— Сердце? — переспросил я. — Оно у меня не больше горчичного зерна.

Квик стал заходить на меня с наветренной стороны — точь-в-точь как во время боя с голландцами.

— Довольно, — вмешался Черный Джон, подняв руку. Он торопился прервать бой прежде, чем пострадает Квик, — до меня ему дела не было. Так я второй раз в жизни ослушался приказа.

Я поразил Квика в живот. Квик обомлел. Он схватился за шпагу руками и попытался ее вытащить, но, сколько ни тянул, сколько ни резал ладони, не смог от нее избавиться. Его качнуло. Я ждал, что он вот-вот рухнет, но Квик — из чистого упрямства, не иначе, — поплелся, шатаясь, по палубе. Я провел пальцем по шраму у него на лбу.

— Катись к черту, Квик, — напутствовал я, после чего вытащил у него из брюха клинок. Квик упал. — Проворнее надо быть, — повторил я для Пью.

Тот согнулся над Квиком, пошарил у него в карманах и выудил золотые часы.

— Так и знал, — усмехнулся он, — что Квик их стащил.

— Это мои часы, — сказал я. — Узнаешь циферблат?

Пью отдал мне часы и отошел в сторонку.

Капитан кивнул Кровавому Биллу и пошел к себе в каюту. Билл затопал ко мне.

— За борт! — прорычал он.

Я был уверен, что он велит мне отправляться кормить акул, но Билл несколько раз лягнул Квика ногой, сдвигая его к самому кормовому выстрелу.

— За борт, — повторил Билл и вздернул мертвеца за ноги, пока тот не повис вровень с ворстом.

Я приподнял Квика за плечи, потом мы раскачали его и выбросили в море. Билл проковылял на свое коронное место у гакаборта, уселся там и затих, вглядываясь в пучину моря. У него раскрылся рот. Спал он в такие минуты или бодрствовал — никто не знал.

Мне той ночью спалось прекрасно. Помню, засыпая, я сказал себе, что Пил продал Черному Джону способного парня. Да и Черный Джон деньги потратил не зря.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. МОЛЧАЛИВЫЙ ДРУГ

— А как насчет Эдварда? — спросил Маллет из-за двери. — Вы упомянули его, но ничего о нем не рассказали. Только о его Библии.

— Мы были лучшими друзьями.

— Но вы не хотите о нем говорить.

— Я довольно сказал. Что до Библии, я расплатился за нее сполна.

— Как она к вам попала? Где? Когда вы познакомились с Эдвардом?

— Всему свое время, Маллет.

— У меня живот свело, — простонал он.

— Должно быть, яд.

— Не может быть. Было вкусно.

— Самый лучший яд всегда вкусный. Возьми хоть Библию Эдварда. Губительнейшая микстура, на вид безвредная, которой я годами себя потчевал и которая мало-помалу меня убивала. А как хитроумно составлена! Двойной подтекст! Ложные следы! Всегда ли сокровище находилось в Британии, как верил Эдвард, или его спрятали в чужом краю, как считал я? В ней был ответ для каждого из нас. Мы могли прочесть его, верный или неверный. Вот где отрава, парень. Яд неразведенный. Восхитительный яд.

— Шхуне пора на ремонт. — Должно быть, Маллет повалился на бок: скрипнули доски.

— При мне не пора было. Я знал, как о ней позаботиться.

— Капитан говорит, доски прогнили.

— Не может быть. Просто она не в духе — потому, что твой капитан стоит у ее руля. Разве он начищал ей планширь, драил медяшки и палубу, притом одной нижней юбкой?

Зато он выскреб ее переборки.

— Позор для нее.

— И починил паруса.

— Они и так были целые.

— Порвались после мыса Доброй Надежды. И запасная парусина — тоже.

— Значит, вокруг мыса идете? Окольным путем…

— Он сказал, что вы ответите то же самое. О-о, мой живот! — проблеял Маллет.

— Значит, ему нравится моя писанина. Отлично. Передай ему слово в слово то, что я расскажу.

— Попытаюсь запомнить.

— Уверяю тебя, ты запомнишь. Наверняка он за этим тебя подослал. Что ж, имей в виду: я вскоре напишу еще, но кое-что ты можешь передать ему на словах. Что-то из этого он уже знает, что-то может знать, а от чего-то будет открещиваться. Но все это — правда, по крайней мере в тех частях, где я могу переварить. Только не перебивай меня, не хнычь, не стоны и не стучись головой о палубу — отвлекает.

— Мне плохо. Я в первый раз на корабле.

— Возможно, и в последний.

— Кто бы говорил.

— Соберись с духом, парень. Так-то лучше. Проткни ухо иглой и вставь серьгу — помогает в качку. Разве я не говорил, что сам Черный Джон носил серьгу? Разве у вас моряки их не носят? А капитан?

— Он заставил всех снять серьги. И у него ее нет.

— Точно, забыл. Нет и не было.

— Серьги для дикарей.

— Верно, ему ли не знать? После острова Скелета и всего, что там было. Дикари сидят в джунглях, а твой капитан — у себя в каюте. Можешь передать ему, что я говорил о двух путях решения. Первый пришел мне на ум — только прошу не перебивать и не хныкать, — когда я нашел второй шифровальный круг.

— Второй круг?

— Чтоб тебя! Да, второй круг! Я повернул их друг против друга так, чтобы они совпали. Предвидя твой вопрос — откуда взялся первый круг и откуда второй, отвечаю: узнаешь позже. Всему свое время. Сколько можно повторять?

— Нисколько, — буркнул Маллет.

— Я тебя не спрашивая. По мне, ты просто кусок свинины, который жарится на вертеле, шипит и плюется жиром. Посему все твои замечания я буду принимать именно так. Во-первых… — начал я и замолчал, дожидаясь очередной глупой реплики Маллета, но тот, похоже, хорошо вжился в роль жареной свинины и не произнес ни слова. — После вращения, если можно так выразиться, кругов я выписал буквы и получил «И последняя икона», «And Last Icon» — бессмыслицу на первый взгляд. Были и другие подсказки, как я уже говорил, но эта был первейшей и наиважнейшей из них. Капитан вспомнит ее, и если ты сам над ней немного подумаешь, то сможешь даже прочесть название местности, где зарыты сокровища. Точное указание на нее. Переставь буквы, и они подскажут тебе, где нам предстоит побывать, Я знал куда меньше твоего, когда сделал первую попытку. Пока молчи. Далее я возвращаюсь к самой первой загадке: «В 41 метре от основания я спрятал шесть деревянных ящиков, крытых слоновой костью, целиком пустых, и одно примечательное сокровище, завернутое в грубый холст, на глубине менее 2 метров и, самое большее, 87 метров в разбросе». Как ты думаешь, следует ли нам и для нее переставить буквы? Молчи, не отвечай. Так с чего же начать? Может, с местности, чье название зашифровано в словах «И последняя икона», или попробовать что-то еще? Пожалуй. Только ничего не говори. Я потерял счет попыткам увидеть ответ в этих числах. Сколько раз я бросал думать о цифрах и смотрел на предложения в самом прямом смысле! Я верил, что главное — отыскать основание. Думал, что вскрою его и найду шесть ящиков, покрытых слоновой костью, — пустых, за исключением новых подсказок. И в том же месте я как-то отыщу одно примечательное сокровище, завернутое в мешковину, Я знал, на какой глубине оно лежит.

— Я разгадал ее, — произнес Маллет. — Вторую загадку. Про икону.

— Не может быть.

— Переставил буквы, как вы учили. Их можно по-разному объединить.

Он был прав. Неужели Маллет сумел сам дойти до ответа, который ускользал от меня долгие годы?

— По-моему, было не так уж сложно. Я просто буквы поменял местами.

— Ну так говори.

— У меня живот болит.

— Это не ответ.

— Да, но от этого никуда не деться. Вы готовы, сэр? — спросил он. — Я вас не слышу, мистер Сильвер.

— Для тебя — капитан Сильвер. Да, я готов.

— Хорошо. «And Last Icon» может означать «In Lot Can Sad» или еще «In Sad Not Сап». Я еще не решил, какой ответ правильнее.

— Вот олух. Это же бред. Набор слов, а не название места.

— А как насчет «Sail'd Canton»?

— Нет такого слова — «sail’d».

— Вы просили не слово, а ответ.

— Есть слово «болван». Есть слово «дубина». Есть слово «простак», «размазня», даже «маменькин сынок».

— Вообще-то два слова, сэр. Буквы нельзя ни прибавлять, ни убавлять.

— Не забудем еще о слове «тупица». Все эти слова к тебе подходят. Ия буду добавлять буквы или убирать, как мне захочется, а сейчас мне захотелось составить твой портрет.

— Тогда я сам отсюда уберусь.

— Уберись за борт.

— С чего это?

— С того, что ты размазня, Маллет. Давай убирайся. Я буду писать. Передай капитану «И последняя икона». С тобой нет смысла делиться загадками. Сейчас, поскольку настроение мое паршивое, я буду писать про убийства.

После этих слов Маллет объявил, что больше не мается животом и готов еще что-нибудь съесть, а заодно попросил повторить то, что предназначалось для капитанских ушей.

— Еще чего, — сказал я.

Да, народу за свою жизнь я перебил изрядно. С ударом моей сабли заканчивались тревоги богачей и тяготы бедняков. Я убивал хозяев и рабов, дам и служанок, благородных и простолюдинов. Все были равны перед моим клинком.

Дэви Доусона тоже я прикончил. Он был капитаном фрегата, а теперь лежит на морском дне, кормит червей. Помню Алана Стиви, некогда штурмана, а ныне — лишь груду костей. Еще среди них был Уильям Тюдор, адмирал, который гонялся за мной по семи морям и почти поймал. Но и его я в конце концов утопил. Тебя, друг мой, ждет та же участь.

Кого я только не убивал — англичан, испанцев, французов и португальцев — моряков всех мастей. Все они одинаковы, когда пустишь им кровь — что кучер, что граф, что лакей, что поденщик. Плотник и суконщик, министр и губернатор мало чем разнятся, если ветер свистит у них между ребер.

Ты боишься меня. Потому и не разговариваешь.

Я убивал трусов и храбрецов, изменников и патриотов.

Кто из них тебе ближе? Ответь.

Помнишь, какую песню я любил распевать? «Рома бутылка, пива глоток, я парус поставлю — и в путь — на восток». Ты услышишь ее еще раз, мой молчаливый друг, перед тем, как я тебя вздерну и верну себе корабль. Бьюсь об заклад, ни ты, ни твои братья по крови сюда не сунутся. Слышишь ты, капитан? Давай же, спустись. Я играю открыто. Пистолет и кинжал со мной, а большего мне не надо.

Здесь есть зеркало. В нем отражается человек с рыжей полу седой бородой. Волос у него на скальпе осталось немного (на зеркале корка соли, так что я могу половины не видеть), но и те рыжие. Еще есть внушительный красный нос, который чует сокровища, а значит — им стоит гордиться. Морщинистое лицо походит на морскую карту, только карта эта написана кровью. Есть и глаза, которым довелось видеть сокровище: большие и тоже красные.

Ты боишься этого старика, и боишься правильно, потому что я убью первого, кто войдет ко мне в дверь. Первого, последнего — всякого. Рома бутылка, пива глоток, я всех вас зарежу, и в путь — на восток.

И ты осмелишься отдать Сильвера под суд? В этих водах нет иного суда, кроме пиратского устава. Это мои воды, значит, это мой суд.

Корабль кренится. Я чувствую малейший его наклон, слышу скрип палуб, поворот руля. Ветер крепчает. Твои люди обивают мачты. Твой мальчишка сказал, ты везешь меня в Англию. Ох уж эта Англия…

«Линда-Мария» тяжело идет по волнам. Она противится тебе, капитан.

Тебе несдобровать.

Моя старушка не повезет меня в Англию. Она верна мне до конца. Волны разбегаются от нее из-за того, кто посмел встать у руля. Это не к добру, сэр.

Лучше скажи своим матросам, что Англии вам не видать.

Это мое море.

Вот и ветер заткнулся. Даже он тебя бросил. Однако судьба спешить не любит, а потому еще остается время выслушать историю Сильвера, продувной бестии, Долговязого Джона Сильвера. Историю о том, как он тебя переплюнул. Как он узнал все секреты Книги Сокровищ и как каждый разгаданный шифр вел его к новому шифру и новой разгадке. Почему Сильвер нашел первый круг? Потому что понял упрямство того, кто загадку создал.

Терпение, сэр.

Держите себя в руках. Я выложу перед вами все отгадки — одну за другой, как портниха выкладывает на стол панталоны.

Еще придет черед потешить свое любопытство. Всему свое время — даже убийству.

Когда я убил Квика, тоже стоял штиль. Паруса повисли, и мы отдали якорь. Неделю за неделей торчали мы в тех водах. Чем только не занимались: катали кости, драили палубу, чинили снасти — и так полсезона. Рыбачили, дрались, даже купались.

Капитан засел у себя каюте — там было прохладнее, а нас от работы никто не освобождал. Я как-то принес ему ужин, а когда собрался уходить, он спросил:

— Разве у нас больше нет яблок? Принеси мне яблоко, Сильвер. Оно должно было лежать у меня на тарелке.

— Яблоки кончились, сэр, — ответил я.

— Еще недавно бочка была набита доверху. Только третьего дня я брал оттуда пару штук, и там полным-полно оставалось.

— Команда их съела, сэр. Все до последнего.

— В бочке было полно яблок, — угрюмо твердил Черный Джон. Мы пахали, как лошади на солнцепеке, пока он нежился в прохладной каюте. — На дне ты искал? На самом дне бочонка? Он вытянул клешню и пошевелил пальцами. Капитан был плотный тип, но пальцы у него были сущие сосиски, потому что он каждую ночь упражнял их, пересчитывая золото. Я видел, как он расхаживал взад-вперед по каюте. Ставни у него были заперты, но я даже в щель сумел углядеть, как он шныряет по каюте и считает свое добро. Может, это его тень — такая же вороватая, как хозяин, — показалась мне при полной луне? Если так, значит, она стащила его ночной колпак. Одной холодной ночью он просто исчез, что окончательно убедило меня в разбойничьих наклонностях тени Черного Джона.

— Пошарьте на дне, мистер Сильвер. Бочонок был полон. Таким, как вы, ко дну не привыкать.

— Шарил, но на дне одна гниль. Да и не только на дне. Иногда попадаются славные яблочки — наверное, всплывают время от времени. Я бы не посмел принести вам гнилое, сэр.

— Мне на днях рассказывали об одном яблоке с гнильцой, мистер Сильвер.

— Они не просто гнилые, а еще и червивые, сэр.

— Добудь мне яблоко, — приказал Черный Джон, вытащил из рукава платок и утер лоб. Жара ощущалась даже в прохладной капитанской каюте. Я слышал, что Черный Джон родился на борту корабля и что отец его был честным моряком, да притом капитаном. Еще поговаривали, будто морской пес свел папашу в могилу и отнял его корабль, когда стал постарше. Он-де родился с пиратской жилкой, слыхал я. Сам Черный Джон никогда не распространялся о своих корнях, да я и не спрашивал, однако сомневаюсь, чтобы это было правдой. Спросить меня, так он родился в котле с подливкой, а в пираты подался, как большинство сухопутных крыс, от скуки и желания потуже набить карман.

— Я поищу, сэр. Обшарю все судно вдоль и поперек, — сказал я Черному Джону. — Проверю каждый мешок, каждую трещину, расспрошу всю команду, но добуду его, где бы оно ни было.

— А что это у вас за пазухой, мистер Сильвер? По мне, так похоже на яблоко.

— И то верно, — ответил я, уставившись на извлеченный из-под рубахи фрукт, как будто не ожидал его там найти.

— Значит, ты все-таки его добыл. Зеленое и вполне сочное, как мне показалось. Не иначе оно всплыло на поверхность, а ты увидел его и сразу вспомнил о капитане.

— Точно, так и было. И как я мог забыть, что принес вам последнее яблоко? От жары совсем память потерял. Все вышло, как вы говорите: яблоко плавало сверху, а я подобрал, чтобы принести вам. Держите, сэр. С самого верха яблочко.

Черный Джон взял яблоко и протер рукавом.

— Мистер Сильвер, — проговорил он, — тем, кто мне лжет, я отрезаю язык.

Брови у него, как ты помнишь, были под стать бороде — черные и кустистые, и среди всей этой растительности выделялись только нос и глаза. После долгих дней на солнце он привык щуриться, так что и глаз его толком не разглядишь — только черные бусины. При таком взгляде нипочем не угадать, какую каверзу он замышляет.

— А я ведь еще не обсуждал с тобой Квика, — сказал он. — Семь лет мы ходили на одном корабле — я и Джеймс Квик. Семь лет, Сильвер, — повторил он, снимая с яблока кожуру. — Я слышал, Квик дал тебе оплеуху — так сказал Пью. А если я тебя ударю, ты тоже полезешь в драку? — Его глаза-бусины стали чуть больше.

— Нет, никогда, сэр. Кстати, насчет яблока — я бы не откусывал помногу, сэр. Скорее всего, оно совершенно свежее, но иногда в них попадаются червоточины. Может в горле запершить. Будьте бдительнее, сэр, и кусайте осторожнее. Приятного аппетита.

Черный Джон пропустил мимо ушей мои разглагольствования о подвохах райского плода.

— Однако же Квику ты отомстил.

— Да, сэр. Он тоже был с червоточиной.

— А если Пью тебя ударит, ты полезешь в драку?

— Едва ли он это сделает, сэр. Но если бы Пью меня ударил, я бы дрался с ним и убил.

— А как насчет Кровавого Билла, мистер Сильвер? Что с ним будешь делать? — Капитан дернул себя за бороду. Я ждал этого жеста. Видимо, Черный Джон здорово взъелся на меня, если забыл о бороде. Он осторожно куснул от яблока и оглядел его со всех сторон.

— Я бы и с ним разобрался, — ответил я. — Кажется, яблоко не червивое, сэр. Я рад, что вы о нем вспомнили.

Черный Джон начал кусать смелее.

— Значит, разобрался бы, а, мистер Сильвер? Ты бы и Билла отправил на тот свет? С его-то силищей, а, Сильвер? — Он спрятал платок в рукав и сложил руки. От яблока остался один огрызок.

— Да, сэр. Я бы проткнул его насквозь, если он не проткнет меня первым.

— Тем не менее, на капитана ты руки не поднимешь. Это так, мистер Сильвер?

— Совершенно верно, капитан. Верно, как то, что на корабле больше нет целых яблок.

— Можешь идти, Сильвер. И вот еще…

— Да? — спросил я, сама невинность. Под куском парусины у меня было припрятано еще яблоко, и мне не терпелось его съесть.

— Я больше не намерен терять людей. По крайней мере, до захода в порт.

Я уже собирался уйти, как вдруг у меня над ухом что-то свистнуло. В двери каюты торчал капитанский нож. Он промахнулся всего на дюйм.

— Никогда больше не лгите мне, мистер Сильвер. Никогда, — повторил капитан, отряхивая рукава куцего камзола. Его платок выпал. Черный Джон не заметил этого и снова сложил руки. На этом его расположение ко мне закончилось.

Я никогда не боялся Черного Джона. Я вообще никого не боялся.

Чего боится бристольский пес? Темноты? Он, кроме нее, ничего не видит. Грома? Он только его и слышит. Кнута? Он только его и чувствует. Чего же ему еще бояться?

Я — этот пес, сэр. Пес, который кусает других псов. Чего мне бояться? Мне, Джону Сильверу, псу среди людей и даже среди собак?

* * *

Теперь я вознагражу твое терпение и отвлекусь от дней своей юности, чтобы рассказать о встрече с юным Эдвардом. Да, и упомяну об одном шифре — загадке, ради решения которой мы избороздили весь свет.

Потерпите, осталось немного, друг мой. Терпение, как я слыхал, — само по себе награда, хотя я предпочитаю иные способы поощрения.

Одно дело — найти сокровище, это уже приятно, но разделаться с врагом и отнять все, чем он дорожил, — совсем другое. Я должен насладиться моментом. Хотя, если подумать, это уже чересчур. Мало того, что я забрал свою долю сокровищ, а теперь еще и отправляю тебя в ад, так что выигрываю вдвойне, а ты вдвойне теряешь, если быть точным. Я оставлю тебя с голыми руками, и то до тех пор, пока на них не наденут кандалы и не отправят на виселицу. Числа очень важны, друг мой. Сколько миль суждено нам пройти, пока мы увидим Англию?

Ну вот, теперь я собой доволен и могу от щедрот поделиться кусочком ответа на простую головоломку, которую встретил на первой странице Книги Сокровищ. Помнишь — «В 41 метре от основания я спрятал шесть деревянных ящиков, крытых слоновой костью, целиком пустых, и одно примечательное сокровище, завернутое в грубый холст, на глубине менее 2 метров и, самое большее, 87 метров в разбросе»?

Я уверен, что эти цифры могут указывать на страницы в Библии Эдварда. Начиная по порядку, проходим на страницу 41 и читаем следующие строки:

«41:2 И вот вышли из реки семь коров, хороших видом и тучных плотью, и паслись в тростнике;

41:3 но вот после них вышли из реки семь коров других, худых видом и тощих плотью, и стали подле тех коров на берегу реки;

41:4 и съели коровы худые видом и тощие плотью семь коров хороших видом и тучных. И проснулся фараон;

41:5 и заснул опять, и снилось ему в другой раз: вот на одном стебле поднялось семь колосьев тучных и хороших;

41:6 но вот после них выросло семь колосьев тощих и иссушенных восточным ветром;

41:7 и пожрали тощие колосья семь колосьев тучных и полных. И проснулся фараон и понял, что это сон».

Что это нам дает? Должен ли я был сложить все эти семерки, получить сорок два и плясать от этой цифры? Или же отнять семь тучных лет и столько же тощих, чтобы получить двадцать восемь? Может, следовало поискать «тростник» или «берег реки»? Или положиться на восточный ветер на пути к богатству? Или этот путь был всецело обманным, о чем говорилось в словах «это сон»? Не значило ли слово «тощий», что нас ждет неудача? А старый фараон — не означал ли он нынешнего короля? Скажу покамест, что я много раз перечитывал эту страницу, и кое-какие мои догадки сбылись, а другие оказались ложными.

День за днем я проглядывал и перечитывал это послание и теперь вижу разгадку яснее ясного, поскольку решение мне известно, но тогда в моих рассуждениях были бреши, в которые мог пройти и фрегат. Ответа я не замечал. Лишь прожив добрые несколько лет, когда и Квик, и встреча с Эдвардом остались в прошлом, когда мы пережили приключение в Испании и потопили уйму кораблей, я наконец нашел ответ. Все ответы. И потому сокровище досталось мне, а ты остаешься ни с чем.

Настала пора представить миру славного моего Эдварда и рассказать о нашем знакомстве. Он принес нам Библию короля Якова, и, осмелюсь сказать, именно в память об Эдварде я не стану нынче с тобой драться.

Эдвард… Помнишь, каким он был? Я встретил его впервые близ Варфоломеева тупика. Черный Джон разрешил нам тогда прогуляться по Лондону, и я прохаживался в тени Вестминстерского аббатства, когда на меня налетел какой-то парнишка и пробубнил:

— Прошу прощения, сэр. Простите, Бога ради.

— А ты меня прости, — ответил я и тотчас полоснул его по карману. Оттуда выпали золотая цепь, отрез батиста, бархатная лента и, наконец, мои часы.

— Моя матушка заболела, — пролепетал он. — Бот и послала меня к галантерейщику.

Много лет спустя после хорошей порции рома Эдвард признался мне, что до тех пор его ни разу не ловили за руку.

Я держал крепко.

— Не долог ли крюк — через Литл-Бритн? Хорошо же у вас платят галантерейщикам, — сказал я. — Не то что в Бристоле. Хотя карманники у нас половчее. Я тебя провожу. Торгаш, должно быть, заждался тебя в лавке. — Парень попытался вырваться. Он так дергался, что с него слетела шляпа, а вместе с ней — пара перчаток, шитых серебром.

— Рядом, — приказал я, и Эдвард стал изливать мне свои горести. Я всегда умел обращаться с маленькими попрошайками — сам таким был. Он рассказал, что его мать лежит при смерти, а двое братьев и трое сестер голодают. Видимо, сия печальная история должна была меня разжалобить. Затем мальчишка сказал, что его мать принудили к грязному ремеслу, отчего она слегла. Отец, продолжал он, давно скончался, иначе бы непременно поддержал их в нынешнем бедственном положении. Правду говоря, добавил он, родитель скончался в Ирландии. Впрочем, мой юный друг божился тотчас, как я разожму пальцы, отправиться прямиком в монастырь и принять постриг, дабы встретиться с батюшкой на небесах. Затем он с тоской посмотрел на содержимое кармана и сказал, что вовек не станет больше воровать.

Честный человек расчувствовался бы после этих слов, но вместо него мальчишке попался Долговязый Джон Сильвер.

— Сочиняют у нас тоже лучше, — сказал я Эдварду, после чего сделал ему предложение. Я почуял в нем редкостный дар и объявил, что из него выйдет славный разбойник. Потом я провел его по округе, велел присмотреться к ткачам, портным и галантерейщикам, уныло снующим за своими прилавками. «Все они — сухопутные крысы, — объяснил я, — потому и ходят, повесив носы, Никто из этих жалких бедняков не носил вокруг шеи и бумажных кружев, не говоря о веревке». Я заглянул парню в глаза и заявил, что вижу в них море. Сказал, что он прирожденный пират и что будущее ему уготовано самое лучшее — лучше, чем у олдермена. Недостает лишь корабля, каковой у меня, по счастью, имеется, и притом лучший из тех, что бороздили морскую пену.

Так добыча Эдварда перекочевала мне в карман, а его самого я доставил прямехонько на «Линду-Марию».

Кто-то начинает жаловаться на моряцкую жизнь, едва снявшись с якоря, в основном неженки, непривычные к труду. Кому-то труднее всего пережить первый шторм. Есть и такие, кто готов лезть на стену от трюмной водицы.

Эдварду поначалу тоже пришлось туговато — судя по тому, что он десять дней просидел головой в ведре. Я немного приободрил его рассказами о Канарах и Каролинах, Индиях и Карибах. Еще больше он приободрился от моей моряцкой брани. Я клял при нем испанцев, французов, шотландцев и даже португальцев. Парень обожал эти проклятия, однако и это ему не помогло. Бывало, плелся от бака до шканцев, будто якорь волочил.

— Да он будто приговоренный ходит, — сообщил мне Билли Бонс. Он предложил Эдварду глоток рома, что было невиданной щедростью с его стороны. Эдвард отказался и снова сунул голову в ведро.

Пью как-то подполз ко мне и сказал:

— Как прибудем в порт, зови священника. Сдается Пью, парень скоро простится с жизнью.

Я велел ему заткнуть глотку.

— Тебе будто приговор подписали, парень, — обратился тот к Эдварду. — Пью говорит, вид у тебя — как на скамье подсудимых.

Я занес ногу, чтобы отвесить ему пинка, но Пыо вовремя спохватился и сбежал.

Прошло время, и Эдвард перестал обниматься с ведром. Я научил его обращению со шпагой, саблями и пистолетами, посвятил в искусство грабежа, обмана и жульничества — словом, всего того, что полагается знать юному сорвиголове. Показал ему, как бросать кости, и, хотя Эдвард неохотно закладывался даже на шиллинг, он большей частью выигрывал. Один раз он даже вы играл плащ у Черного Джона, чем весьма его смутил и озадачил. В этом плаще он выглядел сущим джентльменом, мой славный дружище.

В один из ранних дней Эдварда на борту «Линды-Марии» Пью запустил лапу в его скудные пожитки и наткнулся на Библию. Страницы в ней пожелтели, их углы обтрепались от частых загибов, и когда Пью притащил мне ее в первый раз — видимо, из желания позабавиться, — я даже не понял всей ее ценности. Плешивый краб уже тогда приметил надписи между строк. Одна из них, в частности, состояла из четырех цифр: «1303».

Меня больше увлекли другие шифры, о которых я уже рассказывал, но об одном стоит упомянуть отдельно: слове «кровь». Оно было написано не черными чернилами, как остальные, а ярко-красными.

Это разожгло мое любопытство. Пью что-то бормотал о книге, о том, как славно бы пустить ее на растопку для очага — страницы были совсем хрупкие. Он уже собрался было забрать ее, когда произнес «тысяча триста третий», а затем «кровь» и поднял глаза, словно что-то припоминая.

Я велел Пью никому не рассказывать о книге и пригрозил сварить его в кипятке, как краба. Пью вернул мне Библию трясущимися руками, а если ты помнишь, руки у него никогда не тряслись.

Едва он от меня вышел, как Эдвард обнаружил пропажу и сказал мне о ней. Я, как честный пират, шепнул Эдварду, что ее наверняка стянул Пью, и тем самым отправил парня шарить у того в сундуке. Мне приятно об этом вспоминать, поскольку все тогда прошло по моему плану: Эдвард попался на воровстве, Черный Джон велел проучить парня, а я вызвался применить наказание, предположив, что старый пес сам это предложит, зная о моем расположении к парню. Так и случилось. Я задал Эдварду двадцать ударов плетью и отнес его в трюм.

Черный Джон не должен был заподозрить, что я делаю парню поблажки, иначе замучил бы его до смерти мне назло. К тому же я подумал, что, пока буду выхаживать Эдварда, парень откроет мне происхождение Библии и смысл этих загадочных записей между строк.

Мальчишка меня не подвел. Он сказал, что его не должны были пороть, как простолюдина. Его слегка шатало от боли, и когда я предложил глоток рома и свои заверения в том, что сохраню его тайну, Эдвард поведал мне о своем прошлом. По его словам, происхождения он был отнюдь не трущобного, а воровать начал от нужды, когда королевская стража перебила его семью. Мой друг оказался благородным малым, обладателем голубых кровей и родословной настолько знатной, что стражники нашего Георга перерезали глотки отцу Эдварда, его же матери, сестрам, братьям и даже кошке с канарейкой — словно те могли выболтать фамильные тайны.

Сверх того, по словам Эдварда, перед смертью их пытали, подвесив за руки и за ноги. Он описал то, что застал в доме после ухода солдат, и вид у него был какой-то нездешний, словно его занесло туда снова. Сам Эдвард уцелел лишь потому, что отец услышал стук копыт во дворе, сунул ему Библию в руки и велел бежать без оглядки.

Я попытался приободрить парня.

— Да ты у нас не дворовой породы, а целый граф. Не иначе с серебряной ложкой родился.

Эдварда это не утешило, а когда я предложил подержать книгу у себя, для сохранности, он сделался мрачный, как туча. Прижал ее к груди и сказал, что Библия — последняя память о семье и он с ней не расстанется.

Я хлопнул мальчишку по спине, отчего он поморщился, и заметил, что был прав на его счет, когда называл стойким малым.

— Всегда подозревал, что ты не так прост, — сказал я. — Короли и вельможи — такие же головорезы, как мы. Однако же ходят в бархате и мехах, прячутся под королевской амуницией, а мы ходим полуголые и ни от кого своих тайн не скрываем.

— Одну тайну им теперь тоже не скрыть, — произнес Эдвард.

Я положил ему руку на плечо. Он снова скривился от боли, и я велел ему держать язык за зубами и никому больше не открывать своего происхождения, если не хочет кончить, как отец с матерью. Еще я просил не распространяться о Библии.

— Ты поднялся на борт как Эдвард Пич и им же уйдешь — это я тебе обещаю. На меня ты всегда можешь положиться. Уж если не верить тому, кто тебя порол, то кому тогда? Но теперь и мне захотелось отведать королевского пирога. Расскажи-ка мне по порядку про эту книгу, чтобы не зря пропадать.

Эдвард открыл Библию на первой странице, показал узорчатую заставку над заглавием и надписи под ней. Я не раз видел эту картинку — она есть в каждой Библии, которых в нас с Томом швыряли немало, когда мы побирались у церквей. Ничего особенного в ней как будто не было. Вот, я еще раз свел ее для тебя.

— Эта книга непростая, — сказал я Эдварду. — Из-за нее убили всю твою семью. Отец завещал ее тебе перед смертью. Он знал, что его ждет.

Я потер пальцем обложку, проверяя, не сходит ли краска, но та оказалась стойкой. Потом я пролистал страницы. Бумага не ломалась. Для книги 1303 года она слишком хорошо сохранилась. Страницы шуршали под рукой — точно мурлыкала кошка. Кошка, которая выбрала себе хозяина. Бумага пожелтела, но только слегка, а первая страница была чуть темнее остальных, точно пройдоха вложил в нее часть души.

— Должна же в ней быть подсказка, — произнес я, и Эдвард охотно со мной согласился. Он рассчитывал, что отец, спрятав клад или что-то подобное, наверняка поместил в Библии указания для потомков.

— Джон, ты поможешь мне его найти? — спросил он невинным тоном. — Тогда я бы мог вернуть себе титул и имя.

Мне не терпелось услышать подробности, поэтому я налил Эдварду рома и приложил примочки к спине.

Эдвард осушил стакан. Я обещал ему полное свое содействие, условившись наперед делить добычу поровну. Эдвард, конечно же, согласился — куда ему было деваться. Я сказал, что однажды стану капитаном, в чем не сомневался, и что с того дня мы займемся поисками его клада, а пока будем повиноваться Черному Джону и хорошенько подготовимся. Мы узнаем смысл этих слов и поплывем прямиком туда, куда они укажут.

— Возьми меня штурманом, — предложил Эдвард.

— Я бы хоть сейчас за тебя поручился, да только команда убьет тебя после моей поруки. Кстати, ты рассказал все, что знаешь? — осведомился я. — Если ты что-то скрыл, загадки будем отгадывать вечность. Каждая мелочь может подсказать ответ.

Бедняга Эдвард обмяк после этих слов, и мне пришлось влить в него еще глоток рома, чтобы привести в чувство. Едва он очнулся, я заверил его, что Пью больше не причинит ему неприятности, поскольку жизнь ему дороже краденого добра.

— А что значит «1303»? — спросил я Эдварда. — Год напечатания книги? День, когда она попала к твоему отцу?

— Думаю, дата выхода.

— А это слово «кровь», будто кровью написанное?

Парень ответил, что ему оно ничего особенного не говорило.

— А остальные? Они о чем-нибудь говорят?

— Нет.

— Придется держать эту книгу в секрете. Береги ее, — сказал я ему. — Будь готов защищать — ради своего же наследства. И чести семьи.

Эдвард снова с готовностью согласился и признал, что неважно владеет кинжалом и шпагой. Я сказал, что он обратился к лучшему наставнику по части оружия, и пообещал обучить всему, чему научился сам.

Так начались наши совместные странствия в поисках клада, и родилась долгая дружба — дружба двух морских бродяг, один из которых был дворянином, а другой — бристольским псом.

И последнее, о чем я хотел сказать тебе, капитан, прежде чем лихорадка возьмет свое. Волны будут катиться, ветер подует снова, но никогда этому кораблю не вернуться в Лондон, как тебе не сойти живому на берег. Запомни: ты — труп, и вся твоя команда — покойники, потому что бристольский пес еще не разучился кусаться.

ГЛАВА ПЯТАЯ. ИСПАНЕЦ, КОТОРЫЙ ТОНУЛ ДВАЖДЫ

Я, кажется, что-то писал перед тем, как накатил жар. Точно, об Эдварде — как он попал на корабль — и о загадках. Да, о них. Маллет прочел мои записи. Более всего его удивило, как тряслись руки Пью, когда тот прочел «1303» на первой странице Библии. Он также спросил меня, почему я обошел вниманием заставку — будто она не содержала подсказки.

Только что я закончил сводить эту самую заставку и протолкнул листок под дверь Маллету — пусть оценит. Он сосредоточенно засопел, что показалось мне необычным при его скудоумии.

Я заставил его пересказать мне все, что он уяснил из моих рассказов и записей о кладе. Он в обычной для него манере заявил, что не станет слушаться пленника. Потом я услышал долгий вздох, словно Маллет решил пойти на попятную, однако за вздохом ничего не последовало. Парень застрял на якоре и не двигался с места. Тогда я рассказал ему то, что напишу ниже — едва ли он что-нибудь вспомнит помимо того, что ел за обедом.

Я сообщил, что на рисунке есть две буквы, и попросил их отыскать, что он и сделал. Далее я обратил его внимание на то, что одна буква светлая, а другая зачернена. Маллет ударился в дверь головой — должно быть, наклонился над листком, чтобы поближе рассмотреть, а голова возьми да перевесь от усердия.

Я объяснил, что эти буквы, как и узор, встречаются в любой Библии короля Якова. Их можно истолковать разными способами, в том числе как разгадку тайны. Я велел Маллету хорошенько рассмотреть рисунок. Приглядевшись, можно даже различить на нем две борющиеся силы — всяческие создания с разных сторон перетягивают веревку, которой завязан сноп.

Чтобы подстегнуть его мысль, я спросил, какая, по его разумению, команда победит, если они дернут за веревку разом, и он не смог это определить, поскольку силы были равны. Я сказал ему, кого или что могут означать упомянутые создания: соленых бродяг или сухопутных крыс (хотя из рисунка это никак не следовало) или же два полушария, широту и долготу, бурю и штиль. Потом я спросил: может ли одна сторона победить другую? Он не сумел ответить.

Итак, как я сказал, есть две стороны — светлая и темная, день и ночь, солнце и луна. Тут он встрепенулся и сказал, что ночь наступает за днем, подумал и добавил «или наоборот, я не уверен». Последний мой вопрос был таков: если два паршивца на картинке дернут за концы веревки одновременно, опрокинется ли сноп? Развалится ли, открыв то, что в нем спрятано? Разумеется, Маллет и тут ничего не ответил.

Зато он заметил, что на рисунке встречаются загадочные существа. «Верно, — сказал я ему. — Они заодно с теми, кто держит веревки». Потом Маллет предположил, что эти вензеля — просто красивая картинка и ничего больше, после чего ушел, подволакивая ногу. Передразнивать меня было не в его привычке. Скорее всего он попросту отсидел ее, пока меня слушал.

Эй, Маллет, если ты это читаешь, то должен понимать: называя тебя сонной мухой, увальнем, тетерей и так далее, я не лукавлю. Таково мое искреннее убеждение.

Куда катится мир? Если Маллет не просто болван, а провозвестник будущего, я предпочел бы издохнуть в этой каюте, чем встретить это будущее. Если он лучший образчик породы, которую способна произвести раса колонизаторов, ей конец. Твоему юнге карась — ближе родня, чем какой-нибудь Джим Хокинс.

Попади Джим в верные руки, из него вырос бы славный пират, а Маллет каким был, таким останется, хоть зеленью его укрась и соусом облей.

* * *

Проклятая лихорадка.

Опять этот мальчишка объявился. Пристал как банный лист.

Он сказал, что снова принес провианта с твоего стола, а я велел ему убираться.

— Так капитан приказал, — ответил он, У него, верно, кусок застрял в горле и прыгает там, как поплавок, когда мальчишка открывает рот. Я поразмыслил на досуге и решил, что ему впору служить балластом.

— Я травиться не намерен. А твой капитан хочет меня убить.

Маллет звучно сглотнул. Я почти увидел, как его поплавок подскочил и упал, пока мальчишка обдумывал ответ.

— Сначала он хочет вас накормить, — произнес он наконец.

Вьюсь об заклад, у него даже руки не двигаются за разговором.

Он шевелит ими только изредка и по необходимости, как рыба раздувает жабры, чтобы не задохнуться.

Маллет кашлянул и затих. Можно было весь свет обойти, дожидаясь, пока он вспомнит, что должен был передать.

— Капитан говорит… — он опять кашлянул, — вам осталось недолго.

— Передай своему капитану, что без меня ему этот клад никогда не найти. Посему я не стану спешить с подсказками. Ты должен понимать, что я разгадал все загадки, а он — только некоторые. Поэтому я и нашел сокровища первым, а потом перепрятал. Придется ему очень внимательно читать все, что я здесь пишу, — так же внимательно, как я читал загадки в Библии Эдварда. Сейчас я намерен поведать, откуда взялась вторая половина моего состояния, ныне спрятанная с сокровищем из сокровищ в месте, известном мне одному. Я расскажу тебе об испанце, которого звали дон Хорхе.

Я поведал Маллету обо всем, что произошло на «Сан-Кристобале», и он не проронил ни слова. Эту сонную рыбу даже мой соус не оживит. Джиму Хокинсу нравилась история испанца. Он выспрашивал подробности, которые я решил изложить ниже — мне это будет в радость, да и твой юнга не передаст всей картины.

Еще я потрачу немного чернил на Черного Джона, хотя ничего ему не должен — иначе ты не поймешь, насколько мне не терпелось заняться разбоем. Всему виной его скупердяйство — оно вывело меня из себя. Обычно мы не замечаем связи между событиями, однако запрет Черного Джона на преследование кораблей растравил меня еще больше, а отказ искать сокровища дона Хорхе только усугубил дело. Богатства испанца, когда я их нашел, чуть не утянули меня на дно. Пришлось их зарыть. А где я их зарыл — вот в чем вопрос. Где же еще, как не рядом с тем кладом, который ты ищешь?

* * *

Наше дело — грабеж. Ремесло ничуть не хуже прочих, и уж куда честнее, поскольку мы играем по правилам. Черный Джон был неважным грабителем, кроме тех случаев, когда обдирал команду. Мы бороздили моря, грабя одно-два судна в год, после чего сбывали добычу в порту. Кому-то всегда приходилось сторожить корабль. Когда бросали кости, выбирая этих несчастливцев, я шельмовал, как только мог.

На суше Черный Джон прямо-таки сорил деньгами, что всегда наводило на меня оторопь, поскольку в море он прижимал каждый пенни. Я повзрослел, и моя доля выросла, но я продолжал думать, что заслуживаю большего. Всякий раз, если мне по какому-либо поводу удавалось попасть к нему в каюту, я тащил все, что плохо лежало, а добро складывал у Кровавого Билла в сундуке. Билл все равно не разберется, а капитан, даже обнаружив кражу, не посмеет с него спрашивать.

Итак, в порту Черный Джон был щедр со всеми, кроме своих. Он растрачивался на женщин и обстановку и стремился устроиться со всевозможной роскошью, хотя его команда спала на голом полу в той же таверне. Черный Джон покупал комнату только для себя и своих дам. Случая не было, чтобы он поделился деньгами с товарищами. У Бена Ганна приключилась какая-то хворь, от которой он покраснел как рак, и ребята умоляли капитана заплатить за постель. Черный Джон отказался — Бен-де помрет за ночь и не сможет с ним рассчитаться. Бен назло ему выжил.

Надо сказать, Бен Ганн был примечательный малый, потому что сумел выбраться из могилы. Он, конечно, не разбогател на том свете, зато заслужил уважение. Следует рассказать о нем поподробнее, что я и сделаю позже, поскольку он тоже имел отношение к сокровищу.

Те, кто занимал деньги у Черного Джона, вечно оставались в долгу. Он всяческими способами и уловками подначивал их на глупые траты: кутежи, драки с битьем об заклад, угощение выпивкой — и так или иначе опустошал досуха.

Команда, однако же, хранила ему верность. Ей больше ничего не оставалось: морской пес убил бы всякого, кто попытается уйти, а другие капитаны не приняли бы на борт матроса с «Линды-Марии», опасаясь мести. Таков был закон: не кормиться с чужого стола. Если кто-то сбегал с корабля, а Черный Джон не мог его поймать, он порол кого-то другого за подстрекательство.

Время от времени он все же недосчитывался матросов — в основном после потасовок. Замена быстро находилась, поскольку свободных рук в портах всегда полно. Новички видели только щедрейшего человека, балагура и добряка, а не то, что творилось у него на борту. Кто бы отказался пойти к такому в матросы?

С каждым годом мое нетерпение росло. Я весь был как на иголках. Нам даже драться не приходилось: подойдем к кораблю под британским флагом, а вблизи поднимем «Роджера» — они уже и сдаются.

Однажды морской пес вбил себе в голову, что мы должны побывать в Германии. «Линду-Марию» трепал шквал за шквалом, и любой, в ком осталась хоть капля ума, приказал бы развернуть корабль, но нет — Черный Джон никогда не бывал в Германии. Моряки, не знавшие морской болезни, лежали ничком. У нас не было подходящей одежды. Я думал, гвозди вылетят из досок — так нас трясло от холода. Зато Черный Джон отсиживался в каюте под двумя куртками и шерстяным колпаком. Я с ранних лет привык мерзнуть, так что мне было легче переносить холод, чем остальным. Кровавый Билл торчал у борта, глядя, как вода покрывается льдом на морозе. Мы даже научились предсказывать погоду исходя из того, сколько времени он отряхивал с себя иней по утрам.

Так, миля за милей, по очереди следя за торосами, мы пробирались по этому чудному морю, больше похожему на пивную пену.

Только в отличие от пива оно было мертвецки-белым и густым от ледяной крошки. То тут, то там виднелись поломанные мачты и доски обшивки, а под ними из глубины наверняка смотрели синие лица утопленников.

Кровавый Билл дважды издавал свой коронный вой: как только мы вошли в эти льды и когда их покинули. Капитан каждый раз швырял ему по монетке. Я высекал для него ночью искры, когда мы стояли на якоре и все, кроме нас, спали.

Черный Джон оказался везучим не по заслугам. Пока мы дрожали, а он сверялся с картами, «Линда-Мария» приблизилась к месту сражения между британским и французским военными кораблями. Оба судна несли по сорок пушек и были похожи, как отражения, еще и потому, что плыли бок о бок. Французский «Шербург» и британский «Атакующий» маневрировали, пытаясь опередить друг друга и подойти на расстояние залпа. Ни один, ни второй не успели открыть огонь, когда появились мы, но стоило «Атакующему» увидеть нашего «Джека», как он пошел на захват и пальнул из всех пушек по «Шербургу». «Шербург» издал ответный залп. Мы приспустили флаг и отошли подальше, чтобы не задело.

Корабли начали разворот, подыскивая удачную позицию. Матросы «Атакующего» шустро подтягивали брасы, но не намного шустрее противника: британец повернул оверштаг за восемь минут в бурном море против десяти, за которые «Шербург» обернулся фордевинд. Затем они поравнялись другими бортами, и «Атакующий», сомкнув расстояние до пятисот ярдов, издал новый залп. «Шербург» слегка качнулся от удара, но в целом пострадал слабо и тут же открыл огонь. «Атакующего» подбросило на волнах и с силой швырнуло вниз, точно сам дьявол тянул его на дно. Они снова сошлись, только на сей раз «Шербургу» повезло меньше: ядра пробили брешь в его корпусе. Однако же перед тем, как накрениться, он успел ответить. «Атакующего» снова подбросило и уронило на воду.

«Шербург» грозил затонуть из-за пробоины, и матросы с «Атакующего», все благородные ребята, помогли его команде подняться к ним на борт. Тут Черный Джон отдал приказ ударить по «Атакующему». Мы подняли «Роджера» и ударили по мачтам британцев, пока те пили чай, взяли их на абордаж и всех перебили — и победителей, и побежденных. Нам безразлично, из каких краев они происходят, до тех пор, пока есть чем поживиться.

«Шербург» готовился пойти на дно, так что мы похватали с «Атакующего» все, что могли, и вернулись на «Линду-Марию». Как раз в это время на горизонте показался военный голландец. Мы подняли голландский флаг и скрылись с добычей на всех парусах.

Команда, конечно, решила, что этот улов — заслуга капитана, но я не спешил его благодарить. Все решил случай. Вмешавшись, мы лишь подтолкнули два корабля навстречу судьбе.

Черный Джон воспринял нашу удачу как повод для безделья, и в следующие два сезона мы захватили только один французский кораблик на мели, с грузом батиста.

Потом судьба снова нам улыбнулась.

Я ходил с Черным Джоном девять лет. Эдвард попал к нам на борт в конце восьмого из них, когда мы наткнулись на «Сан-Кристобаль». У корабля был сильный крен. Я знал, что от любого щелчка судно может треснуть надвое, но руки чесались на нем похозяйничать. Еще мальчишкой я сменил деревянную ложку на шпагу, наловчился бросать абордажный топор, разить саблей и палить из пистолета. Я был сильнее всех на корабле, не считая Кровавого Билла, а уж умом со мной никто не мог тягаться.

Наши ребята сбросили команду «Сан-Кристобаля» за борт. Для лошадей у нас в трюме места не нашлось, поэтому их пришлось отправить туда же, где они потонули вместе с хозяевами. Фляги с ромом, бочонки вина и солонины попадали в воду. Наш баковый матрос тоже качался на волнах. Как оказалось, они с Пью повздорили из-за багра. Матрос схватился за багор, чтобы насадить на него бочонок и подогнать к себе, а Пью насадил самого матроса. По ошибке — так он сказал. Бочки и фляги мы вытащили в целости, а баковый был уже мертв, и пришлось отправить его обратно в море.

Билли Бонс разжимал руку одному испанцу. Тот был едва жив, а все цеплялся за какую-то шкатулку. Бонс взломал замок и обнаружил внутри локон. Белокурый, как сейчас помню. Бонс швырнул шкатулку хозяину, и тот — видимо, из благодарности — сразу же утонул.

Самому жадному пирату — твоему Сильверу — пришло в голову обшарить нижние трюмы. Я много видывал за те годы, что провел с Черным Джоном, но такого зрелища не встречал: в глубине трюма, привязанный цепями к пустому бочонку, плавал испанец. Вода прибывала, а он барахтался в ней, стараясь держать голову наверху и подминая бочонок под себя.

Испанец увидел меня и взмолился, чтобы я его освободил. Меня вполне устроило бы, если бы он утонул — к испанцам я не питаю большой любви, однако его вопли и бултыханье изрядно досаждали. Я чуть не забыл, что корабль тонет. Испанец поклялся могилой матери, что богат и поделится своим богатством со мной, если я его выручу. «Хочешь — спроси у команды. Все знают, кто такой дон Хорхе», — сказал он. В этот миг бочонок перевернулся и испанец ушел под воду. Я ответил ему, что сейчас он не слишком похож на богача. Дон Хорхе, или как его, заявил, что золота у него не счесть, и обещал отдать мне его в обмен на спасение. Он даже руки развел, чтобы показать, насколько велико его состояние, и бочонок тут же опрокинул его навзннчь. Испанец отчаянно Испанец отчаянно барахтался. Я бы с радостью задержался ради этого зрелища, если бы корабль не тонул, а испанский дьявол не застрял на дне трюма. Впрочем, пираты, как мухи, не прочь поживиться падалью, даже испанской.

— Пощади… — пробулькал испанец из последних сил, перед тем как бочонок снова сбросил его под воду. Потом дон Хорхе все же вынырнул, отплевался и сделал попытку заговорить снова. Тут я и протянул ему руку.

— Лучше лежи смирно. — Я примерился саблей к его плечу, чтобы не промахнуться в темноте. Он, без сомнения, скорее предпочел бы умереть от меча, чем утонуть, поэтому послушался.

Я взялся обеими руками за эфес — испанец выпучил глаза от страха — и изо всех сил рубанул по бочонку. Цепи лопнули. Бывший пленник метнулся прочь по воде, спеша вырваться из недр корабля, однако я поймал его у края люка и приставил нож к горлу.

— Рассказывай о своих богатствах.

И там, в трюмном смраде тонущего корабля, испанец поведал мне свою историю. Он был богат и влюблен, а в остальном — невинен.

Мой испанец, по его словам, перед самым плаванием попросил руки своей любимой. Та призналась, что носит дитя. Ее брат, как выяснилось, надругался над ней. Потом они долго клялись друг друга любить и отомстить негодяю — их, испанцев, хлебом не корми, дай поклясться в таких вещах, — после чего дон Хорхе отправился навестить брата. Встретив того, он, без сомнения, принялся махать руками и выкрикивать оскорбления, потому что брат вытащил пистолет и направил на моего испанца.

Жизнь — штука простая, доложу я тебе, и чем ты злее, тем она проще. Добрые люди не могут спокойно жить. Они маются, думая, чем обернется каждое их слово, каждый поступок, а когда маета кончается, выискивают новый повод. За то время, которое они на это тратят, можно корову научить танцевать. Так было и с доном Хорхе: пока он раздумывал и размышлял, как бы убедить противника в своей правоте, тот, не будучи хорошим человеком, дал дону Хорхе пистолем по голове.

Дон Хорхе, само собой, отключился и как подкошенный рухнул на землю, а когда очнулся, слуги брата уже натягивали веревку на ближайшем суку. Брат надел дону Хорхе на шею петлю.

— Так ты должен был уже умереть, — сказал я ему. — Однако для трупа чересчур бодрый.

Впрочем, на бедняка он тоже не походил. Кожа смуглая, что свойственно его племени, но не обветренная, борода без ухода разрослась, глаза с прищуром, словно он видел перед собой те богатства, о которых упомянул. Зубы у него были все целы — он показал их, рассказывая о своем золоте. Он даже не исхудал, только щеки немного ввалились, хотя добрый кок быстро вернул бы ему прежний вид.

— Я должен был умереть уже дважды, — произнес испанец чуть ли не гордо. — Один раз в петле, а другой — в этом трюме.

Корабль накренился, и мы перебрались в носовую часть. Я смог получше разглядеть моего богача, который теперь показался мне призраком, будто стал бесплотнее на свету. Сложения он был худощавого, хотя в трюме выглядел крепышом. Когда нас озарило солнцем — клянусь, через него можно было видеть насквозь.

Я схватил испанца за руку — вялую плеть из кожи и костей — и поволок вперед. Должно быть, он и впрямь был богат. Все богачи такие вот вялые и изнеженные, и твой король — тоже. Едва он продолжил рассказ, гакаборт треснул и испанец бросился вперед, чуть ли не мне в объятия.

— Я провисел на том дереве часа три, не меньше, — произнес он и показал отметины от веревки на тощей шее. — Хотя мне казалось, что прошла целая вечность. Я обвил ствол ногами, да так все три часа и не отпускал.

— Да ладно, тебе и прутика не удержать, — заметил я и окрестил его лживым испанским псом.

— Потом я увидел ангела, — продолжил он. — На коне и с топором в руках.

Ангел оказался его дамой сердца. Дон Хорхе сказал, что она протянула ему топор — перерубить веревку. Так он и освободился.

— Отличный конец для твоей сказочки, — усмехнулся я. — Правда, он не объясняет, как ты оказался в трюме этой посудины весь в целях.

— Золото, англичанин! — вскричал он. — Вспомни о золоте! — Он схватил меня за руку — пальцы сомкнулись вокруг нее лишь на четверть. Я стряхнул его с себя и сказал, что если он намерен прожить чуть дольше, пусть говорит о золоте. Прикончить его я всегда бы успел.

Итак, той же ночью дон Хорхе пришел к дому брата-недруга. Брат сидел за письменным столом, склонившись над пергаментом. В комнате горели две свечи, на столе стоял кубок с вином — вот что увидел дон Хорхе, когда прокрался в дом с кинжалом в рукаве.

Быть может, брат увидел его отражение в окне, или услышал шаги, или почувствовал холодок — так или иначе, он обернулся, но поздно. Дон Хорхе ударил его тяжелым кубком по голове.

Будь мой испанец пиратом, брату пришел бы конец прямо там.

— Я вынул кинжал, — рассказывал Дон Хорхе, — и тут ее брат взмолился, чтобы я его пощадил. Он посулил мне все свои богатства. Все свое золото, англичанин, сотни дублонов. Огромное состояние, — добавил он и выплюнул воду, которой успел наглотаться.

Мы с ним выбрались сквозь главный люк на верхнюю палубу. «Сан-Кристобаль» устремил бушприт к небесам, а кормой уже погрузился в пучину. Палуба трещала под тяжестью набранной воды. Я велел испанцу хвататься за булинь.

— Он проводил меня в винный погреб, — продолжил дон Хорхе. — Там было множество бутылей и бочек на полках и в штабелях. Сотни бутылей. Бочек без счета. А в одной из них — золото, клад… — Тут он умолк, ибо раздался ужасающий грохот, словно небесный судия обрушил на корабль карающий молот: фок-мачта упала на палубу. Брам-стеньга еще некоторое время раскачивалась взад-вперед, а потом рухнула ярдах в пяти от нас с испанцем. — Корабль вот-вот потонет! — вскричал он.

— Точно, — ответил я. — Следующей рухнет стеньга. А потом дьявол затянет нас обоих на дно.

Испанцу не терпелось убраться подальше со злополучной посудины, но он еще не все рассказал о сокровище, а я намеревался остаться на месте, покуда нас не захлестнут волны.

— Мы никуда не уйдем, испанец. Я привяжу нас булинем к последней стоящей мачте. Мы останемся, потому что я еще не услышал все о золоте.

— Во имя неба, это верная смерть! Мы умрем, если тотчас не уберемся отсюда!

— Это ты умрешь, испанец, а я еще поживу. Тебе грозит смерть, не мне.

Тут дон Хорхе как мог торопливо продолжил рассказ. Брат невесты подобрал в погребе палку и разбил одну из бутылей. Оттуда просыпались ручьем золотые. Он ударил еще раз, и ручей превратился в поток из монет, каменьев и драгоценностей. Дон Хорхе упал посреди этой груды сокровищ, зарылся в нее и стал смеяться, пересыпая золото в горстях. Смеялся он, однако, недолго: брат той же палкой ударил его по голове. Очнулся мой испанец уже в трюме, прикованным к бочке, где я его и нашел.

Он принялся умолять отвезти его в Испанию, обещая отдать все сокровища мне, потому что ему нужна была только месть.

Я велел ему приберечь последние слова для рогатого, который уже дожидался нас в глубине.

— Сочинять ты горазд, а играешь паршиво. Ни единому слову не верю.

Испанец, сам себя перебивая, принялся рассказывать, как найти дом нечестивца брата: описал дорогу через лес, поляну и винный погреб, стоящий позади дома. Он вцепился мне в руку.

Его глаза пылали. Ему только и нужно было, чтобы я отвез его в Испанию и снабдил пистолетом. Костлявые пальцы испанца впились мне в плечо — пришлось разжимать их по одному. Едва я освободился, как он снова схватил меня за руку и поклялся, что сказал чистую правду. От пучины нас отделял жалкий островок палубы ярда в четыре.

Я вспомнил старого Тома. Однажды он сказал, что слова умирающего обыкновенно правдивы, поскольку терять ему уже нечего, и клятвы подобного рода следует принимать к сведению. Поэтому я поверил испанцу. Каждому его слову.

Я крикнул своим ребятам:

— Отдать якорь, парни! Убрать паруса! Я расскажу вам одну историю, историю о кладе! Шлюпку на воду, Бонс! Подбери нас, и ты услышишь ее первым! Зовите капитана, мистер Смит. Ну же!

— В чем дело, мистер Сильвер? — отозвался морской пес. — С каких пор вы взялись командовать?

— Мы поплывем в Испанию, сэр, — ответил я. — За золотом, сэр, за несметными сокровищами.

Вода вокруг меня забурлила, как кипяток. Еще немного, и мы канули бы на дно — «Сан-Кристобаль», я и испанец вместе с его историей.

— Нет, мистер Сильвер, — произнес Черный Джон, отряхивая рукава — как тогда, когда метнул в меня нож. — Мы идем в Индию. Курс лежит на восток, и я его не изменю. Кстати, вы тонете, мистер Сильвер.

— Но сокровище в Испании, сэр, — проговорил я.

Черный Джон даже опешил от моей злости. Корабль уже скрылся под водой, я стоял на цыпочках, говоря о богатстве, а он и бровью не вел. Еще бы мне не злиться!

— Повторяю в последний раз, мистер Сильвер, мы идем в Индию. А после Индии — обратно на Тортугу. Потом — к Мадагаскару, Маврикию или же к Каролинам — куда угодно, но только не в Испанию. Никогда и ни за что мы туда не пойдем.

Его глаза-бусины выпучились до размера фартингов. Он отчаянно дернул себя за бороду. Я решил, что вот-вот увижу его за этой черной порослью, но разглядел только клочок кожи. Каждый пират на корабле нет-нет да и брился ради дамочек в порту, но к капитану это не относилось. Должно быть, для него борода была предметом гордости. А может, он однажды сбрил ее и понял, что без нее выглядит немногим лучше. Как бы то ни было, Черный Джон вернул самообладание и переглянулся с Пью — тот уже поглаживал подбородок.

— Пью подтверждает приказ капитана, поскольку у Пью нет желания помирать в Испании.

«Сан-Кристобаль» издал последний стон. Корабль всегда стонет, прежде чем пойти на дно, — совсем как человек перед смертью. Дон Хорхе схватил меня за рукав.

— Поднимайтесь на борт, мистер Сильвер, — приказал капитан, как будто у меня оставался выбор. — Мы обчистили «Сан-Кристобаль» дочиста и теперь отправляемся в Индию, мистер Сильвер, а этот корабль — на дно морское.

Я стряхнул с себя дона Хорхе и со всей прытью поплыл к «Линде-Марии». Вокруг могли собраться акулы, чтобы поживиться испанской мертвечиной. Дон Хорхе, как я успел заметить, прыгнул в воду, едва его корабль поглотило море.

Бонс втащил меня на борт. Кое-какие куски «Сан-Кристобаля» выскакивали на поверхность, словно дьявол ими побрезговал. Вот он выплюнул обломок мачты и деревянный блок. Потом показался угол гальюна — на мгновение выплыл на солнце и снова скрылся, словно полумрак пучины был ему больше по нраву. Вынырнул руль с доброй частью транцев, всплыл и снова утонул ахтерштевень, килевой брус. Сильнее всего меня позабавило другое зрелище: дон Хорхе изо всех сил греб в направлении блока. Ему опять удалось избежать смерти — хотя бы на время.

Я показал на него Черному Джону. Видел бы ты, как мой испанец карабкается на блок! Однако капитан на него даже не взглянул.

— Никого не вижу, — отозвался он, отворачиваясь. — Разве на блоке кто-то сидит, мистер Пью?

— Пью не заметил, — пропел краб.

Я мог бы поклясться в том, что это правда. Испанец оседлал блок, подтянул к себе кусок паруса, который плавал на поверхности, и принялся ладить мачту. А потом — представь себе — он стянул панталоны и рубаху с ближайшего утопленника.

— Глядите-ка, вот так потеха, — подергал я за рукав Черного Джона, как сделал дон Хорхе всего минуту назад, однако капитанская борода уже скрылась в каюте.

Много лет прошло, прежде чем я разыскал сокровища испанца. В свое время ты услышишь об этом в подробностях, когда я начну описывать твою измену. Сейчас для меня важнее рассказать о Мэри и Евангелине, в чьей судьбе я принял участие, и немного — о Соломоне, с которым ты меня объегорил. Еще я должен написать о Кровавом Билле, Пью и Бонсе, о капитане и Бене Ганне и, конечно, о юном Эдварде, так вовремя принесшем на мой корабль свою Библию. Да, и о шифрах-загадках я должен упомянуть. Все нужно учесть, ничего не забыть, потому что в этом деле подсчет важен, как никогда.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. МЭРИ

Каждого ребенка при рождении надобно снабжать кинжалом и флягой, первейшими в жизни вещами. Маллету, видимо, вручили сухарь и биту. Сухарь он скорее всего выбросил, а битой колошматил себя по голове.

— Ты там еще живой? — окликнул я его. Из-за двери не донеслось ни слова с тех пор, как я рассказал ему о «Сан-Кристобале», пока твой олух жевал присланный тобой обед. — Не идет ли у тебя пена изо рта? Не распух ли живот?

— Я все доел. И вылизал тарелку, — отозвался Маллет. На последнем слоге его голос утих, как будто он раздумывал — не было ли в мясном пироге мышьяка. Может, парень к яду пристрастился?

— Тогда передай своему капитану, что яд у него первосортный, — сказал я. — Кстати, имей в виду: он может быть замедленного действия.

— Хорошо, сэр, — произнес он тоном плоским, словно палуба, и унылым, как если бы я сказал, что завтра не взойдет солнце. — Передам.

Все загадки важны, поскольку они ведут к величайшему из сокровищ, однако от каждой в отдельности толку не много. В этом они похожи на карту: имея полкомпаса и одну широту без долготы, далеко не уплывешь. И все же одна из загадок важнее других, поскольку являет собой числовой шифр и заковыристее остальных, однако я все же сумел перевести ее на родной язык. Ты решил ее вообще пропустить, хотя и пытался разгадать остальные — как попало, не сообразив, что все шифры нужно было разгадывать в определенном порядке. Числовой шифр дает местоположение клада. Ты был там, приятель, и помнишь это место, но решения никогда не знал. Если тебе любопытно, почему мне понадобилось его открыть, отвечу: не хочу оставлять недомолвок. К тому же мне приятно сознавать, что, даже зная ответ, ты не сумеешь раскрыть смысл этих цифр и букв.

Ты считаешь, что тебе это уже не понадобится, но как знать, вдруг я воспользовался тем же шифром и записал, куда перепрятал сокровища? Теперь у тебя будет шанс проверить мои слова.

Один из шифров, как ты знаешь, привел меня к некоему надгробию. На нем были выбиты числа, причем твердой рукой, словно могильщика ничто не торопило, когда он заканчивал работу.

1-1-4-4-5-7-9-12-14-14-15-18-18-19-19

Я записал числа и потом переписывал и перечитывал их бессчетное множество раз. Я дробил и переставлял их, складывал и делил — как тучных и тощих коров, сравнивал с «1303», и все без толку. А потом выдался вечер, когда я сидел на палубе с женщиной из Каролины и на меня снизошло откровение. С тех пор этот шифр перестал быть для меня тайной.

Как только сбегу с этого корабля, отправлюсь прямиком в Каролину, где живет та, с которой я хотел бы повидаться прежде, чем снова уйти в море. У нее волосы цвета воронова крыла, недурное приданое, родословная и скромные притязания. Если окажешься в тех краях до того, как я расправлюсь с тобой, навести ее, окажи милость. А если мне случится убить тебя раньше, я сам туда доберусь и ее разыщу.

У моей Мэри глаза голубые, как ты помнишь, а кожа бела, как китовый ус. Она худышка, но одного глотка рома хватило, чтобы унять ее дрожь — тогда, на корабле. Даже в качку ее было непросто сбить с курса, и пошатнулась она лишь однажды, после того глотка.

Однажды ты отозвался о ней весьма красноречиво, но сейчас эта беседа тебе не по вкусу. Стоило мне заикнуться о ней Маллету, как он тут же сбежал. Сослался на твой приказ уходить, как только я назову ее имя. Что ж, отлично. В таком случае я сдобрю воспоминания подсказками для разгадки числового кода. Как видишь, тебе придется прочесть о моей Мэри.

Маллету ты запретил это делать, о чем он успел мне шепнуть. Без сомнения, ты не хотел вводить парня в соблазн, но знай: я так или иначе найду способ его просветить.

Тебя наверняка посещала мысль, что число в ряду может соответствовать букве алфавита. Если так, каждая цифра имеет точное значение, поскольку буквы затем складываются в слова. Как я уже упоминал, эту идею мне подсказала Мэри, когда поправляла юбки. Мне стало любопытно — какой в них прок? Зачем женщины носят эти бесчисленные слои батиста и шелка? В сущности, лишь затем, чтобы прикрыть то, что под ними. Для чего понадобилось расставлять числа по величине? Чтобы спрятать за ними нечто более важное. Вот что я понял в ту ночь, когда мы с Мэри сидели на палубе. Она была единственной женщиной, что отправила меня прямиком к Библии.

Взглянем на цифры еще раз.

1-1-4-4-5-7-9-12-14-14-14-15-18-18-19-19

Я присвоил каждому числу букву. Сделать это было несложно — как считать ячменные зерна в таверне у Пила. Нужно было всего-то пройтись по латинскому алфавиту и выяснить номер для каждой буквы: 1 — «А», 4 — «D», 5 — «Е» и так далее. Тот, кто написал этот шифр, был не дурак, благослови Бог его воровскую душу, потому что, даже переведя числа в буквы, мы не тронулись с места. Получилась следующая чепуха:

A-A-D-D-E-G-1-L-N-N'N-O-R-R-S-S

Видишь, в обоих рядах четыре пары одинаковых букв и чисел. Можно попытаться сложить из них слова. У меня почти сразу же выскочило «norse» — «север», и я подумал, что сокровище нужно искать в странах Полярной звезды, в обледенелых морях, которые когда-то бороздили викинги. Хочешь — поищи собственные сочетания, скажи, что ты видишь. Я среди прочего нашел «dale» — «долину», «sail» — «парус», «den» — «логово» и «rail» — «перила», но всякий раз оставшиеся буквы ничего не давали. Наконец я сдался и сказал себе, что буквенный код отпадает.

Как ты уже должен был догадаться, эту головоломку я все же решил. Теперь очередь за тобой. Я дал тебе эти числа и предупредил о ловушках. Я играю в открытую. А пока вспомним мою Мэри, потому что она, как и клад, встала между нами.

Ее муж был джентльменом удачи и наводил страх на окрестности Лондона, прежде чем сделаться джентльменом Каролины и разводить табак. Еще он был человеком азартным, и Мэри вскоре после замужества поняла, что грабил он лучше, чем играл. Не желая возвращать долги, он сбежал в Каролину, и Мэри — вместе с ним.

Америка его изменила. Он стал работать на плантации и покончил с воровством. С играми, по словам Мэри, тоже. Проработав четыре года, он обзавелся собственной землей. Земля была хороша, и бывший разбойник снимал с нее добрый навар. А три года спустя Мэри его похоронила. Из Лондона явился старый должник и уладил дело, хватив муженька Мэри топором по форпику. Вот вам и честный труд, сказал бы я.

Росту Мэри высокого, почти мне вровень. Помнишь, как она была хороша? Уж сестрицу ее, Евангелину, ты точно не забыл, раз подарил ей пальто. Ты никогда ничего не дарил просто так.

У меня тогда была густая рыжая борода, капитан. И такие же космы. Да, шкуру мою солнце тоже хорошо попалило. Еще твой Сильвер в молодости славился крепкой челюстью и хорошими зубами. Он был поджар и боек. Я порой вижу его, когда смотрюсь в зеркало. В те годы ты не нашел бы ни морщин у него на лбу, ни шрама на щеке. Тогда он стоял прямо и ходил ровно. Плечи у него были широки, спина крепка, а ноги длинны и туги, как марлини.

Я еще нет-нет, да вижу его в зеркале. Вон он: приглядись хорошенько. И Мэри стоит рядом с ним. Ты тоже там есть — тогда мы были товарищами. Ты и я, капитан. Впрочем, его ли я вижу, или это лишь морок, порождение рома? Ведь сегодня я выпил его изрядно, чтобы прогнать жар.

В те годы меня все боялись, и ты тоже. Даже сейчас боишься. Я расхаживал по палубе как король. Когда выходил, все предо мной расступались — все, кроме капитана и Кровавого Билла. Кровавый Билл никому не давал дороги, а капитан не отступал, потому что был капитаном. Однако даже он меня боялся, потому что люди меня слушались, словно я уже сбросил его с трона. Черный Джон умел разглядеть узурпатора, потому что сам таким был.

Бонс как-то сказал мне остерегаться и мистера Смита. Мне до него дела не было, поскольку у этого прыщавого типа были в родне одни проповедники. Я его тоже не занимал, так как мистер Смит состоял штурманом при Черном Джоне и ждал того часа, когда сможет занять его место. Я предложил Бонсу, не откладывая в долгий ящик, убить обоих — и Смита, и Черного Джона. Тогда бы я занял свой законный пост у руля, а Бонс стал бы моим штурманом.

Бонс пригладил волосы, которые тотчас встали торчком, несмотря на усилия. Он только что под завязку набрался рому, поэтому его клешня не столько гладила макушку, сколько взбиралась по ней, словно английский плющ, когда он тянется к луне.

— Я сам хочу стать капитаном, — признался Бонс. — А раз так, мне придется тебя убить. И я это сделаю, Сильвер, если успею.

По моему мнению, тотчас же высказанному, в капитаны он не годился из-за пристрастия к рому. Бонс ответил, что пьет, только когда трезвый. Пришлось со своей стороны напомнить, что трезвым он не бывает никогда.

— Бот незадача, — усмехнулся Бонс, после чего объявил меня еще менее подходящей персоной на должность капитана, так как в последнее время мой ум несколько затуманился.

Это из-за нее, верно? — спросил он и так наклонился вперед, что швы на его штанах затрещали.

— Как будто у меня есть сердце, — ответил я. — Но если бы оно было, я б отдал его ей — чтобы разбила в щепки.

Барк, на котором плыла Мэри, вез табак, чай и черную патоку матушке-Англии, прежде чем мы изменили его курс. Мэри направлялась на родину, просить за брата, которого посадили в Ныогейтскую тюрьму. Он воровал лошадей и был приговорен к повешению. Немудрено, что я положил на нее глаз — вдову разбойника и сестру конокрада. Какая герцогиня могла бы похвастать подобными связями?

Барк отдал нам не только табак, чай и патоку, но и всю команду. Ее мы перерезали, оставив жизнь только пассажирам, чтобы потом обменять их на выкуп. Кровавый Билл в одиночку выбросил за борт семерых. Бонс забрал себе штурманскую шпагу. Зрелище было то еще, поскольку после этого он вздернул штурмана за волосы и перерезал ему глотку. Я, как сейчас помню, придушил капитана. Каждый из нас отличился в тот день, не считая Черного Джона и Пью. Морской пес, как всегда, руководил сражением со шканцев, а Пью мародерствовал. Бедняге Эдварду Бонс поручил сбрасывать мертвецов за борт, что тот и делал. Я назвал Эдварда беднягой, потому что потом его всю ночь трясло. Помнишь это, капитан? Женщины и дети плакали, Кровавый Билл завывал, пока не уснул. Для него словно весна наступила, поскольку таким довольным он бывал только тогда, когда кого-нибудь убьет. Бонс выпил больше обычного. Капитан засел в каюте, уставившись в карту. Команда разошлась по вахтам, а Сильвер остался смотреть на волны, что утягивали мертвецов на дно.

Следующим утром Бонс и Чарли Трандл глотнули из Бонсовой фляжки и нарядились в дорогие костюмы, найденные на барке. Уитман играл шэнти,[4] да так зажигательно, что Бонс поднял Трандла и прошелся туда-сюда с ним на закорках. Потом перебросил его Моргану, тот — Шилингу, Шилинг — Пайниигу, Пайнинг — Смиту, который кильнул Трандла клотиком о палубу.

Ты знал их всех так же, как я, и упомянуты они здесь потому, что ходили с нами под одним парусом, но не более. Можешь выбросить их из головы — всех, кроме Билли Бонса. Не из того теста слеплены. Не трудись вспомнить их имена, рожи и повадки. Мое слово: забудь. Все они в своем деле салаги. Если бы я помнил имя каждого шпрота, которого проглотил, мне бы тоже захотелось представить его себе. Это — вопрос точности.

Женщины закрыли глаза. Одна Мэри смотрела на нас.

— Не окажете ли честь? — спросил я ее, кивая на Уитмана.

— Я сейчас не в настроении танцевать, — ответила она.

— Он отменный скрипач, — добавил я.

— Они все убийцы, — произнесла другая дама.

— Мэри, — посоветовала третья, — не говори с ним.

— От одного словечка беды не будет, — не колеблясь, ответила Мэри.

Ее спутницы разом отвернулись.

— Бедняги матросы, — сказала Мэри. — Я молилась за них.

— А меня уволь, — сказал я. — Молитвами никогда ничего не добьешься. Сыт ими не будешь и не согреешься. Я молиться не стану.

Помнишь дикарей с тихоокеанских островов? Они плясали вокруг котла и барабанили как безумные, пока вокруг поднимался пар. Кричали, пели и были довольны — все, кроме тех, что варились в котле. Дикари тоже молились какому-то своему богу. Молились и бросали дрова в огонь, молились и поднимали головы к небесам. Бросались наземь, вскакивали, глядели в котел и вздымали руки из благодарности. Думаю, те, что в котле, тоже молились. Не сомневаюсь, все они были очень набожны. Однако одни поедали других, и как знать — может, на следующем пиру едоки тоже попали кому-то на стол. Поэтому я и не трачусь на молитвы. И, как я писал, от бристольских церковников мне немного перепадало, кроме тех самых молитв.

Теперь я прошу тебя припомнить голенастого Бена Ганна, я уже упоминал его несколько страниц назад. У него еще была дурная привычка невпопад откуда-нибудь выскакивать. Можешь считать это отступлением от темы острова Сокровищ, хотя это не так. Я не сбиваюсь, рассказывая свою историю. В свой черед поймешь, что к чему.

Бонс как-то напился и бросил Бена на одном острове, а после забыл на каком. Они поплыли туда на шлюпке, чтобы поохотиться. Пока Бен стрелял дичь, Бонс накачивался ромом, а наутро вернулся один с кабаном, вообразив, что взял Бена — у них-де обоих тощие ноги. Бен, собираясь на берег, забрал с собой Библию — на удачу. Юный Эдвард, напротив, держал свою под рубашкой или под курткой, а то и прятал где-то на корабле, как Слепой Том — всегда в разных местах. К тому времени я уже выписал все загадки на кусок пергамента и с тех пор много раз обновлял записи, а старые скручивал и пускал на растопку, чтобы никто не прочел. Через некоторое время я выучил их наизусть и стал думать, что Библию мне больше хранить ни к чему. Как я мог забыть то, что перечитывал снова и снова?

Бену Библия удачи не принесла. Кабан был вкусный. Представляю, как Бен метался по острову с Библией за пазухой, пока какой-нибудь зверь его не задрал. Жаль, не удалось познакомить их с Соломоном. Да, ведь про Соломона-то я толком не рассказал. Ничего, дружище, еще расскажу. Вот была бы сцена. Бен скакал бы вокруг и сыпал бы цитатами из Писания, а Соломон завалил бы его еврейскими молитвами. И остались бы они довольны друг другом, как старый селянин и его хозяйка.

Дама, что советовала Мэри не говорить со мной, произнесла:

— Молятся во спасение души, а не ради земных благ.

— У меня ее, по счастью, нет, — усмехнулся я. — А если бы была, я бы издох с голоду.

— Тогда вы обречены, — фыркнула она.

— Я отродясь обречен, — сказал я и похлопал ее по руке. Она тотчас отдернула руку, словно ее ткнули каленым железом. — Вы говорите за всех женщин? — спросил я. Она ответила, что говорила от имени настоящих леди и больше не скажет мне ни слова.

— Можете говорить со мной, — тут же откликнулась Мэри.

— От джиги беды не будет, — заметил я, предлагая руку. — От бранля — случается. То же — от менуэтов. На них ноги свернешь, но славная джига еще никому не повредила.

— Я буду очень признательна, если вы принесете мне воды, — ответила Мэри. — И кувшин для остальных, пожалуйста.

У меня совсем не было желания нести воду мегере, которая отказалась со мной говорить. Я бы утопил ее в том же кувшине. Кажется, Мэри тоже была бы не прочь это сделать, коли послала меня за водой после ее слов.

Я принес Мэри бокал и кувшин дамам. Она стала пить, и одна струйка протекла ей на подбородок. Мэри промокнула лицо платочком.

— Культурно, нечего сказать! — воскликнула мегера. — Какое бесстыдство! Ты и твоя сестрица… Чернь. А муж твой торговал дрянным чаем и пережженным табаком. Это всем известно. Да еще втридорога. Мой Эдгар так говорил.

Другие дамы загалдели в знак согласия. Нет, я бы утопил ее в соуснике. Кувшин для нее — слишком большая честь.

— Мой муж старался, как умел. Он, знаете ли, не всегда пахал землю.

— Наслышаны об этом. Тот, кто не хотел платить втридорога за его пропащий товар, прощался с жизнью, — ответила мегера и задрала нос, словно не хотела дышать с моей Мэри одним воздухом.

— Вранье, — вмешалась Евангелина.

Она нечасто встревала в беседу, поскольку Мэри отлично справлялась за них обеих. Евангелина была смуглее и чуть ниже ростом, хотя у нее были такие же голубые глаза и шелковистые волосы. Мужчина ответил бы иначе, но Евангелина была хороша уже тем, что приходилась Мэри сестрой.

— Для некоторых и бурый чай слишком хорош, — заметила Мэри. — Там, откуда мы родом, кур кормят опилками и отрубями. А подашь им свежего чаю с табаком — задерут носы. Клушам не пристало задирать нос. Тогда они, чего доброго, начнут считать себя «настоящими леди».

— Дешевка, — процедила мегера, понизив голос, видимо, хотела подчеркнуть низость мира, к которому принадлежала Мэри.

— А только клуши клушами и останутся, — вставила Евангелина. Да, сестрица тоже была не промах. Хотя и не так храбра, как моя Мэри.

— Сами вы… — выпалила мегера и запричитала: — Ох, мне дурно… Матильда, веер! Помаши мне, — попросила она одну подругу. — Маши же, пока я не упала в обморок. Воды!

— Вода кончилась, — ответила Матильда.

— Принесите еще, — произнесла Мэри.

Я вернулся с бокалом и застал рядом с женщинами Смита.

— Дай сюда, — распорядился он и протянул мегере бокал: — Вот, выпейте.

— Не из ваших рук, — отозвалась та. — Матильда, будь добра.

Матильда поднесла ей бокал, и мегера осушила его одним глотком, словно это был Последний запас воды на земле.

— Эта баба выпьет море, — шепнул мне Смит, после чего скомандовал: — Сильвер, еще воды!

Я сделал, как он просил.

— Теперь пускай пьет из моих рук, — сказал Смит.

Мегера взглянула на него и свалилась в обморок. Смит плеснул на нее водой. Она очнулась, открыла глаза и снова сомлела.

— Черт с ней, — произнес Смит. — Не так уж я страшен, — добавил он, ощупывая лицо пятерней.

— Она просто гордячка, — сказала ему Мэри.

— Тебя здесь никто не тронет, — пообещал я.

— И сестру? — спросила она, беря Евангелину за руку.

— И ее.

— Мы ребята что надо, — усмехнулся Смит. — Особенно Сильвер. Верно, кок? А все от знатных кровей. Так, мистер Сильвер?

— Кроме клуш встречаются и петухи, — сказал я Мэри. — Клуши квохчут, а петухи хорохорятся. Верно, мистер Смит?

— За работу, мистер Сильвер. Штурвал должен блестеть. Живо! — бросил он и ушел, не попрощавшись ни со мной, ни с дамами.

— Вы нас защитите? — спросила Мэри. Я ответил, что буду рад ей помочь. Мегера, которая ожила тотчас после ухода Смита, полюбопытствовала, кто защитит женщин от меня.

— Он нас спасет, — сказала ей Мэри. — Я верю в него. — Она положила мне руку на плечо и погладила, словно я был бродячим псом. Я даже опешил. Наш брат не привык к таким нежностям.

Мегера уставилась на нас.

— Теперь мне ясно, что нас ждет.

Тем же вечером, после собачьей вахты, я пришел к Мэри. Женщины спали, кроме нее с сестрой да той ведьмы. Мэри прижала палец к губам и повела меня прямиком на корму, к фонарям.

Мегера, позабыв обязанности сторожевой, следила за нами и отвернулась, лишь когда Евангелина осадила ее взглядом.

Волны в ту ночь разыгрались, поэтому в той части палубы никто не спал, чтобы не вскакивать от холодного душа. В остальном погода стояла тихая, и мы с Мэри не возражали против воли, поскольку они глушили храп и свист команды. Мы слушали только шорох моря.

Мэри ахнула, когда нас обрызгало из-за борта. Я сказал, что море всего лишь желает ей спокойной ночи, и в следующий раз она даже не вздрогнула. Мэри не пошла у волн на поводу, и волны, узнав такую же твердую волю, на время сдались.

Я привык к ночной стуже на море, а Мэри — нет, поэтому спросил, не холодно ли ей. Она ответила, что не против небольшой ломоты в костях. При такой бойкости и отношении к холоду из нее вышел бы славный матрос. Если бы я смог избавить ее от всей этой женской сбруи.

Мэри меня удивила, достав из-под корсета часы и три фартинга. Корсет у нее был затянут отменно, так что ей пришлось повозиться, чтобы извлечь сокровища. Я поразился. Часы определенно принадлежали Пью. Мэри покачала их на цепочке, а потом снова спрятала под корсет. Потом она показала монеты. Я повертел их в пальцах и отдал ей.

— Ловко, — сказал я. Большей похвалы мне на ум не пришло. Выходит, она залезла в карман к лучшим морским разбойникам! — Ловко, — повторил я. Она просияла и отправила монеты туда же, и свою копилку.

Потом Мэри спросила, смогу ли я защитить ее, как обещал. Ветер, который явно был с ней заодно, раздул бакштагом складки ее платья и показал мне краешек плеча. Я кивнул.

Мэри оперлась спиной о планширь. Я сложил руки. Она сделала так же. Мы оба молчали: это был немой вызов. Потом она развела мои руки, а я — ее, и тут она засмеялась. Такого смеха у женщин я в жизни не слышал: грудной, низкий, он словно шел из глубины корсета, с задорными нотками, как перезвон колокольчика. Если бы не колокольчик, смех походил бы на мужской. Я на миг задумался, уж не проглотила ли она своего разбойника целиком. Хотя вряд ли, к себе в копилку Мэри никого не пустила бы — хоть живого, хоть мертвого.

До сих пор я встречался только с портовыми дамочками. Они были насквозь продажны: быстро раздевали, быстро раздевались, быстро делали свое дело,’ не отрывая глаз от ходиков.

Море вспомнило о своих правах и окатило нас пеной. Я обнял Мэри за талию, а она оттолкнула мою руку. Что ни говори, с портовыми девками ее не сравнить.

В свое время мы с Томом наслушались проповедей о Далиле и Иезавели. Бристольские святоши частенько их поминали и клеймили во всеуслышание. Сдается мне, если бы эти дамочки и впрямь были страшны как смертный грех, им бы так подолгу не перемывали кости. Должно быть, проповедники находили в них какое-то утешение.

Я бы мог исписать милю пергамента об устройстве судов, но по части деталей женского гардероба был полным невеждой. У Пила в книгах таких слов не было. Впрочем, я не видел особенного проку в том, чтобы запоминать названия вещей, которые так и слетали с хозяек.

У Мэри на платье было нечто вроде штифта. Когда она его вытянула, верхняя часть ее попоны упала ниже талии, открыв глазам половину ее ладной фигурки, хотя и завернутую в какое-то шелковое тряпье.

Я ждал, пока она расправится с остальными частями сбруи. Предположив, что времени на это уйдет изрядно, я тоже решил разоблачиться: стянул сапоги и чулки. Мне снова припомнились проповеди. Адам и Ева, если верить священникам, устыдились своей наготы. Наверное, они не были так хороши, как мы с Мэри в свете корабельных фонарей.

Я уже собирался расстегнуть ремень, когда она подняла руку и завела самую долгую нашу беседу. Мэри стала рассказывать о своей плантации и о том, как ей нужен хозяин, а я описал наш морской промысел. Она сообщила, что разводила многие культуры, но больше всего ее заняла кукуруза. «Иные побеги, — говорила она, — растут ввысь и ввысь, а другие так и остаются низкорослыми. Стоят они сплошной стеной, воды с солнцем достается всем поровну. Значит, — рассудила она, — все дело в воле. Одни тянутся к солнцу, другим роднее земля». Я сказал ей, что мало смыслю в земледелии, но, в конце концов, вся кукуруза попадает под скос. Поэтому рассуждать о ней проку нет.

Именно тут мне и пришло на ум, что юбки, как шифры, нужны затем, чтобы что-то скрывать.

Мы смотрели на воду и рыб, которые выпрыгивали вслед за кораблем. Мэри глаз не могла от них отвести. Я спросил, почему, по ее мнению, иные рыбы подпрыгивают выше других. Она предположила, что дело тут в одной только воле, как с кукурузой. Я отчасти с ней согласился и сказал, что никакая рыба не хочет быть съеденной. «Скорее всего, — продолжил я, — дело в том, что одни от рождения сильнее, чем другие». Мэри заметила, что и сила, и воля могут равнозначно влиять на их участь, хотя даже лучшим из них уготовано попасть на сковородку. Так что проку размышлять о рыбе?

Она вертела в пальцах украденный фартинг и рассказывала о своей жизни в Каролине, о хлопке и кукурузе, о слугах. Ее слова были так заманчивы, что я почти увидел себя на веранде ее дома за чашкой чая и с куском пирога в руках. Потом она рассмеялась. Я схватил монету. Мэри не возражала, будто ждала этого.

Она напомнила мне об обещании защитить их с сестрой. Я отдал ей фартинг, но она сунула мне его в ладонь и закрыла пальцы. Я взял ее за запястье. Мэри вытащила монету из моей руки и провела по ней пальцем. Я ослабил хватку. Мэри подняла мою руку. Я смотрел, как тает оттиск от монеты на ладони. Мэри закрыла ее, потом открыла — монета была там. И, веришь или нет, сияла!

Мэри застегнула платье и сказала мне, чтобы я оставил себе этот фартинг. Я услышал в ее смехе разбойника и вернул ей монету. Судя по глазам, она обиделась. Тогда я разжал ее руку, взял злосчастный фартинг и выбросил в море. Это было самой большой подлостью, сотворенной мной в жизни, пусть моим желанием было показать, что есть вещи попросту недостижимые, с монетой или без нее. Потом я ткнул пальцем в ямку у нее в ладони и велел ничего не бояться. Мэри рассмеялась, и в этот раз я услышал одни колокольчики.

Только раз она смутилась от моих слов: когда я сравнил ее фигуру с обводами корабельного носа. Пришлось объяснить, что в моем мнении это величайшая похвала. Мэри сказала, что я не гожусь для званых обедов, и добавила, что похвалила меня на собственный лад. Потом, когда мы закончили превозносить друг друга, Мэри рассказала о своем детстве. Она тоже росла среди бедноты и всеми силами подыскивала удобный случай пробиться наверх.

— Светская наука, — махнула она рукой и подмигнула. — Хотя иметь хорошие обводы тоже не вредно.

Мы были так увлечены разговором, что не заметили, как прошла ночь и люди на палубе зашевелились. Я отвел Мэри обратно. Женщины еще спали, даже Евангелина. Одна только мегера не сомкнула глаз. Вскоре после этого меня вызвали к капитану.

Смит был у него в каюте. Он хлопнул меня по плечу и объявил с порога, что у него с капитаном есть для меня дело. Они оба ухмылялись во весь рот, как никогда довольные собой. Ублюдки.

Я, как обычно, заверил капитана, что сделаю все, что прикажут. Когда же он рассказал мне о задании, у меня, ей-ей, мороз пробежал по коже.

Опять я увидел рывок за бороду и недобрый прищур.

— Возьмешь двух наших пленниц, — начал морской пес.

— Мэри и Евангелину, сэр, — добавил Смит, убирая руку с моего плеча. Не иначе почувствовал холод.

Черному Джону, как он сказал, нужен был выкуп, поэтому он решил взять заложниц покрасивее. А надежнее, нежели мистер Смит, помощника для сбора выкупа мне не сыскать.

Спросить меня, любой, кроме Пью, подошел бы лучше. Смит славился только тем, что время от времени наушничал капитану. В остальном пользы от него никакой не было. У нас многие хорошо управлялись с кинжалом и шпагой — могли любого искромсать в один миг. Были и знатные метальщики, что попадали между глаз с пятидесяти шагов. Кто-то отлично владел удавкой, кто-то мог запросто свернуть человеку шею, как цыпленку. На «Линде-Марии» ходило много умельцев отправлять людей на тот свет, притом какими угодно способами, и любой из них справлялся лучше Генри Клайва Смита.

Я знал, почему Черный Джон отрядил мне его в провожатые: Смит должен был меня убить. Бонс об этом предупреждал, велел держаться от Смита подальше. Я сказал, что намерен остаться в живых, и это, как видно, его утешило, так как он немедленно выпил в мою честь и обещал выпить вдвое больше, как я вернусь.

Пират, способный накормить команду, всегда остается в чести, а я готовил хорошо и никогда не жалел добавки для того, кто попросит. Когда я оставил черпак, никто не обошел меня добрым словом. Я лечил нашего брата от хворей примочками и отварами, а еще рассказывал моряцкие байки. Байки были что надо: про сражения и кровь. Я пересказывал то, что слышал когда-то от соленых бродяг, которые ночевали у Пила в трактире. Все меня слушали раскрыв рот — даже ты, хотя и не признаешься в этом. Наши всегда просили что-нибудь рассказать после ужина. Даже Кровавый Билл, должно быть, любил меня послушать, потому что тянулся вперед в такие моменты. Правда, ему тяжеленько было что-либо расслышать у своего гакаборта.

Команда сочла должным меня предупредить и, как Бонс, пожелать победы. Мне сообщили, что Смит попытается меня прикончить, как только я ступлю на землю Каролины, а потом вернется к капитану и соврет, будто меня вздернули местные власти. Таков был их с Черным Джоном план.

Следующим утром ко мне подошел Смит — я как раз точил нож.

— Всегда наготове, — произнес он, разглядывая клинок.

— Не хочется обломать его о ребра какого-нибудь каролинца, — заметил я.

— Это вряд ли, Сильвер. Если ты кого пырнешь, тот уже покойник. Рухнет как подкошенный, не успеешь ты этот нож вынуть. Знаешь, капитан хочет назначить тебя штурманом, когда мы вернемся. В благодарность за службу. Думал, тебе лучше знать об этом.

— Когда я вернусь, значит, — сказал я.

— Когда мы вернемся. С выкупом, — поправил Смит. Его ухмылка была шире Гибралтара.

— А чем тебя капитан обещал наградить? Будет неправильно, если его благодарность коснется меня одного. Полагаю, тебе должно причитаться не меньше. Ты это заслужил и получишь по заслугам. Обещаю тебе свою личную благодарность. Можешь на нее рассчитывать.

— Он обещал мне саблю, — ответил Смит. — Хорошей ковки — я видел ее у него в каюте. От такой никто не откажется, и я не откажусь. После благополучного возвращения.

— Жду не дождусь, — сказал я и хлопнул его по плечу. — Нашего возвращения и капитанской награды. Жаль только, у меня нет такой сабли, чтобы воздать тебе должное.

Мы подошли к дамам, и все они, кроме Мэри и Евангелины, прижались друг к дружке. Смит пощупал волосы Евангелины.

— Он нас не тронет, — сказала ей Мэри. — Поверь. — Она посмотрела на меня.

— Нас всех убьют! — выкрикнула мегера. — Вот увидите! Как только получат выкуп, они нас прикончат! — Она вознамерилась задрать нос, но не успела исполнить этот жест неодобрения, так как в этот миг Смит велел ей заткнуться. Мегера стала судорожно хватать ртом воздух, которым только что брезговала, и чуть не рухнула в обморок. Я бы не возражал.

Наше со Смитом отплытие прошло без фанфар и громких речей. Мы как могли нарядились для переговоров с каролинцами. Смит облачился в зеленый сюртук с желтым галстуком — столичный франт, да и только. А что же Сильвер? Он тоже надел лучшее, что у него было. Единственным, что роднило его куртку с сюртуком Смита, был цвет. В остальном Сильвер не отличался от нищего оборванца.

— Возвращайся скорей, — наказал капитан мистеру Смиту. — Вместе с Сильвером и деньгами. — Затем он погладил бороду, повернулся ко мне и добавил: — Двух дам достаточно, чтобы сыграть в вист, а у тебя они есть, Сильвер. Превосходная парочка.

Пью потер подбородок.

— Я выпью за вас обоих, — продолжил капитан. — И за успешное возвращение.

Команда кричала мне, чтобы привез побольше серебра, а Бонс попросил для себя бутыль ячменного самогона, если посчастливится таковой раздобыть. Как говорится, кому что.

Смит взялся за весла. Когда мы отошли подальше от корабля, он велел мне поднять парус.

— Виски! — раздался голос Бонса. — Запомни: виски!

Команда заулюлюкала нам вслед, желая удачи. Даже Кровавый Билл притопал на бак, хотя ничего не кричал. Я заметил, что Пью козырнул капитану. Так Генри Клайв Смит, Мэри, Евангелина и я отбыли к земле Каролины за моей смертью и, если повезет, пойлом для Бонса.

— Как подойдем на три лиги, убирай парус.

— До полудня не уберу, — произнес я. — Вряд ли нас кто-то заметит.

— Здесь не ты командуешь, — отрезал он. — Ставь по ветру, Сильвер.

— Ветерок нынче капризный, — проговорил я. Потом начал было гудеть себе под нос, но Смит меня оборвал. Долго я молчать не мог. — А не спеть ли мне вам, мистер Смит?

— У меня нет настроения слушать песни. — Смит свистнул, пробуя ветер, и заявил, что тот не переменился.

Смит не умел чувствовать море.

— Песня простая, как раз для такого холодного дня. Скоро она вас согреет. — Я поймал на себе взгляд Мэри. — Взгляните хоть на эту даму, мистер Смит. — Я кивнул на Евангелину. — Продрогла до самой шлюпбалки. Вот, возьмите, — сказал я и отдал ей свою рваную куртку. Евангелина поблагодарила меня, хотя я сделал это в угоду Мэри.

— Теперь вы замерзнете, — сказала она, а я ответил, что никогда не мерзну, и почти не солгал.

Смит велел переложить парус, рявкнув:

— Привестись!

— Так точно, — отозвался я и стал разворачивать ял ближе к ветру. Потом спросил Мэри, не холодно ли ей, но так как мы с ней были слеплены из одного теста, она отказалась принять куртку у мистера Смита — не то чтобы Смит охотно с ним расстался. Я, впрочем, не оставил бы ему выбора, сочти Мэри его сюртук достойным укрывать ее плечи.

Она обняла сестру за плечи, а Смит снова выкрикнул: «Привестись!» Я не мог не заметить, что он схватился за весла, и спросил, не легче ли оставить работу парусу. Он и на сей раз отказался, хотя и наградил меня ухмылкой на тот счет, что я могу болтать сколько влезет, пока он везет меня на погибель.

Мне не хотелось тревожить дам (хотя Мэри вряд ли встревожилась бы), поэтому я еще раз предложил мистеру Смиту спеть для него. Сказал, что песенка непристойная, но он все равно не пожелал слушать. Я добавил, что дамы могут заткнуть уши. Евангелина сразу же так и сделала, но Мэри настроилась выслушать мою песню и заставила Евангелину опустить руки. Она с нетерпением ждала моего номера и, как сейчас помню, улыбалась.

— Завернуть трос! — Смит смерил меня ледяным взглядом. — Да не забудь концы подобрать.

— Сейчас подберу, мистер Смит, — отозвался я.

— Еще бы ты не подобрал. Чего еще ждать от нищего.

Скажи мне это Смит на корабле, я бы изрубил его в куски — чтобы соблюсти свое доброе имя перед товарищами. А перед этим заметил бы, что подбирал только оружие с трупов.

— Да, я имел честь носить это звание, хотя и недолго. Давным-давно, мистер Смит.

— Нищий есть нищий. Ты хотел петь? Так пой, Сильвер. Пой, — приказал он мне, — и, может статься, я брошу тебе медяк.

Непросто успокоиться, когда знаешь, что кто-то тебя люто ненавидит. Ты знаешь, где этот кто-то стоит. Уловки забыты, и в ход вот-вот пойдут ножи. Однако убийство — особый праздник, и я решил спеть мистеру Смиту по этому поводу.

Моя песня началась с задорного куплета о моряке-бедняке, у которого на шее жена и потомство. Моряком, разумеется, был мистер Смит, и жена с потомством принадлежали ему же.

Смит навострил уши, словно я вздернул его домочадцев на рее. У него было пятеро сыновей и прорва дочерей. Верно, песня получилась долгая, и мистер Смит терзался от этого несказанно.

Он схватился за весла так, что побелели пальцы. Негоже разворачивать судно, если курс уже выверен. Потому я и не отступил, продолжил песню. Мне удалось ввернуть строчку о том, что капитан беспримерно наградил моряка. Смит немного смягчился: ожидание большого куша отвлекло его от мысли о голодающем семействе.

Дочери мистера Смита остались без приданого, а с таким папашей деньги нужны были как воздух, поскольку сухопутные крысы имеют иное представление о честных гражданах. Все это я пропел мистеру Смиту, пока он греб к берегу. Случай, как никогда, уместный, и песня — тоже.

Я заливался о том, как мы обязаны Черному Джону за все его благодеяния, о том, как щедро он осыпал нас фунтами, пенсами и фартингами. Смит ненадолго выпустил весла — не то чтобы пристрелить меня, не то чтобы дослушать мои куплеты.

Следующий я исполнил самым трогательным тоном, какой только мог из себя выжать, — как церковный певчий, которых мы с Томом часто слушали, стоя на паперти. Его голос, казалось, смягчал приговор каждому грешнику — недаром я взял такой тон для мистера Смита.

— Никто, кроме нас, не узнает всей суммы выкупа. Мы возьмем свою долю, хорошую долю, — пропел я.

Смит оторвал взгляд от паруса и перевел на меня, потом обратно на парус и опять на меня.

— А когда мы вернемся, добычу разделят на всех, и нам снова достанется по доле. — Тут, друг мой, я напустил на себя самый невозмутимый вид, как у деревянных святых на носу. Те были само терпение и благопристойность. Наверное, у певчего в церкви тоже было такое лицо, когда он заканчивал очередной стих, пока мы с Томом дрожали за дверью, дожидаясь, когда нас овеет теплом.

— Ну разве не нищий? — спросил Смиту дам. — Взять рифы, — приказал он, не взглянув на меня. Я не удивился: мистер Смит обдумывал свою выгоду. Ему предстоял выбор между убийством и наживой. Он вообще соображал туго: будь на его месте кто поумнее, в два счета смекнул бы, как провернуть оба дела сразу: убить и прихватить денежки. Я, к примеру, смекнул.

— Такая вот песня, мистер Смит, — сказал я, опуская руки, словно во всем мире не нашлось иных тем для обсуждения.

— Назад, — приказал Смит.

— Подумай о жене и детях, — процедил я сквозь зубы. — О дочерях подумай.

— Взять рифы!

— Капитан не узнает!

— Хватит трепаться.

— Это всего-навсего кража, мистер Смит. А по этой части мы мастера, — подзадоривал я.

— Да, но красть у капитана… — произнес он.

Тут-то я и понял, что мы с ним повязаны. Я уверил его, что лучшего помощника мне не найти. Затем Смит осведомился о масштабе предстоящего хищения. Я сказал, что ему перепадет достаточно. Он спросил, насколько достаточно. Я дал точный ответ: заверил, что он получит больше, чем Черный Джон посулил за мою жизнь.

Мэри повернула лицо к ветру, глядя на меня. Кое-кто из нас вороватее других, вроде нас с тобой. Мэри тоже чуяла, что к чему. Хитрости ей было не занимать. Она даже шлепнула сестрицу по бедру — не иначе от восторга.

Смит, глубоко бесчестный тип, любил, как и мы, стянуть кусок с чужого стола, поэтому ответил, что не станет меня убивать.

— Навались, — повелел он.

— Разве не было приказа, мистер Смит?

— Навались, я сказал!

Я спросил, когда он собирался меня пристрелить — дескать, мне любопытно это узнать — как-никак речь шла о моей жизни. Мэри даже ресницами захлопала. Потом я предположил, что со мной, наверное, лучше разделаться до выгрузки на берег. Добавил, что он хоть сейчас может разрядить в меня пистолет, а труп сбросить за борт. «Однако, — продолжил я, — есть также смысл дождаться окончания похода, когда выкуп будет у нас в руках». При упоминании дам Евангелина вскрикнула, и Мэри пришлось ее утешать. Я намекнул Смиту — на случай, если он сам не сообразит, — что всегда был неравнодушен к слабому полу. Евангелина опять вскрикнула. Мэри — добрая душа — похлопала ее по колену, и та перестала. Я убедил Смита их пощадить. Мэри взяла понюшку из табакерки.

— Я сделаю так, как было велено, — ответил Смит.

Вот те на! Я же только что пропел ему песенку: посулил богатства, дал несколько советов, как меня уничтожить, а он не внял ни одному из них. Его упрямству не позавидуешь. Именно благодаря ему я еще здесь, а мистер Смит — нет.

Его главным просчетом — а он допустил их немало — была ставка на верность. С равным успехом он мог бы податься в подмастерья сапожнику. Я ему об этом сказал, а он оскорбился, хотя как можно оскорбляться на правду? Странное дело: когда я лгал, то всякий раз оказывался в выигрыше, а когда говорил правду — наоборот. Впрочем, особой прозорливостью я похвастать не могу, и ответ мистера Смита это доказал. Ответил он тем, что навел на меня пистолет.

— А как же выкуп? — спросила его Мэри. Видимо, у нее с прозорливостью дела обстояли лучше.

Смит спокойно, будто описывал, как свет играет на бурунах — пенно-белых сверху и густо-синих в глубине, — рассказал, что ему был отдан приказ убить нас всех, как только мы подойдем к берегу. Евангелина опять взвизгнула. Те, в которого целятся из пистолета, подвержены бурным проявлениям чувств, поэтому никто не удивился. Мэри одернула сестру — слегка потянула за локоны, растрепавшиеся от качки и ветра.

— На вашем месте, — сказал я Смиту и сложил руки, подчеркивая, что не могу выхватить у него пистолет, — я взял бы выкуп, а мои бренные кости оставил бы в земле Каролины. Местные наверняка меня вздернут, пока вы будете смываться с деньгами. По-моему, весьма выгодный расклад.

Я заверил его, что Черный Джон поступил бы так же; напомнил, что мне так или иначе придет конец — либо от его руки, либо от веревки. Это его немного утешило.

— Только пощадите дам, — продолжил я. — Убивать их нет никакой выгоды. Выкуп есть выкуп, мистер Смит. Меня можете убить, но сперва возьмите золото.

Я сказал бы так даже самому себе, случись мне попасть на место Смита, однако мои слова его смутили. Честность бесприбыльна.

— Все просто, мистер Смит, — ввернула Мэри, видя его колебания. — Вы высаживаете нас на берег в целости и сохранности, берете выкуп — а его непременно соберут, что бы ни сказал ваш капитан. Мы дамы зажиточные. А этого малого выдайте родственникам заложниц. Уж они с ним расправятся. — И она сложила руки на груди, совсем как в ту ночь, когда мы были вместе.

— Отлично сказано, — похвалил я.

— Вы слишком добры, — отозвалась она и обхватила Евангелину за талию, чтобы поддержать — та чуть не кильнулась со страха.

Впрочем, делать выводы из нашего согласия рано. Я пират, мерзавец, а не фермер или другая сухопутная крыса. Море — вот моя жизнь; я присягнул ему в верности. Мне ни к чему вязать на себе узлы. С другой стороны, было в Мэри что-то такое… Мне порой хочется думать, что она выдала-таки братца-конокрада истцам, чтобы сохранить поместье за собой. К чему пистолеты и шпаги, коли хорошо подвешен язык, а у Мэри с языком было все в порядке.

Тем не менее Смит еще долго не мог решиться — даже после того, как мы с Мэри все ему разъяснили. Я попросил его повторить для меня план действий.

— Я беру выкуп, — произнес он.

— При первой же возможности, — подсказала Мэри. Она не хотела задеть его честь — только помочь, поэтому тут же исправилась: — Прошу прощения, сэр. Раз уж наша с сестрой жизнь на кону, нам тоже полагается право слова. Прошу, продолжайте, — сказала она Смиту. — Итак, вы берете выкуп.

Смит еще больше растерялся. Ему требовалась помощь. Мэри могла бы предложить Евангелине вскочить к нему на колени, не дрожи та как осиновый лист, готовый в любой миг завизжать. Смит отчаянно нуждался во вдохновении. Мы с Мэри поочередно изложили план действий, простой донельзя. Смит водил туда-сюда пистолетом, целя в того, кто говорил. Он так напряженно пытался вникнуть в нашу затею, что забыл о парусах и о веслах. Через добрые пол склянки даже Евангелина вздохнула, не выдержав.

Наконец Смит признал мою песню достойной, когда я в пятый раз посулил ему золотые горы, благосклонность капитана и признательность команды, которая будет носить его на руках. Он спросил, будет ли Кровавый Билл участвовать в этом параде. Я ответил: «Вполне может быть, если сообразит, что к чему».

— Эти плантаторы порубят нас на бифштекс, не успеем мы поздороваться, — припугнул я Смита и, памятуя о его недалеком уме, еще раз повторил план. — По крайней мере, так у меня будет шанс на спасение. Если Мэри согласится мне помочь. Опустите же пистолет, мистер Смит. — Он сделал, как я сказал. — И не обрывайте песню до припева.

Мэри опустила руку в воду, выудила деревянный обломок и показала сестре, а потом бросила обратно, как на увеселительной прогулке, а не на краю гибели. Потом она снова подставила руку волнам и надолго закрыла глаза.

— Убрать парус, — приказал Смит, снова забирая командование на себя. — Земля по носу.

— Я тоже заметил. Как вы сказали, так и есть, мистер Смит. Позвольте, я сам возьмусь за весла.

Смит не возражал, так что я занял его место.

Чуть не забыл — мистер Смит понятия не имел о числовых кодах. Я его спрашивал. Однако во время нашего совместного плавания мне пришла в голову одна ценная мысль, каковой я с тобой поделюсь после глотка-другого рома.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ВЫКУП И ГЕНРИ СМИТ

Теперь, когда я промочил горло, но не успел еще огласить своего вывода касательно шифров, взглянем еще раз на заставку с вензелями — я перерисовал ее еще раз.

Как, однако, хитры могут быть эти два бесенка, если вынудить их показать, что спрятано внутри снопа! Вообрази, что мы — это они, держим в руках по концу бечевки. Чем сильнее я тяну со своей стороны, тем больше усилий прикладываешь ты. Ты дергаешь — я дергаю, ты отпускаешь — и я отпускаю, но независимо от наших действий сокровище остается на месте.

Так и в жизни. Сколько бы я ни гонялся за кладом, сколько бы ни бороздил морей, я лишь перебирал бечевку — узел за узлом, — пока не поверил, что ей не будет конца.

Однажды вечером, едва Эдвард ушел отбывать вахту, я взял его Библию из тайника в каюте. Из Библии выпал клочок бумаги, на котором было написано «Евангелина». Чернила еще не высохли и запачкали одну из страниц книги.

Я едва успел положить листок обратно, как вдруг сквозь окно упал луч света и бросил тень на первую страницу Библии, где тотчас проступил еле заметный рисунок.

Это был первый шифровальный круг.

Я даже остолбенел: надо же было так хитро придумать! Посмотри кто на страницу белым днем или в полночь при свете луны, ничего не заметил бы. Колесо круга было нарисовано веществом, проявляющимся только при тусклом освещении и влажности. Мы как раз только-только отплыли от Малабара. Может, погода сказалась, а может, влага чернил, которыми Эдвард царапал свою записку, — неизвестно; так или иначе, круг проявился. Я немного сдвинул страницу — и на тебе, рисунок опять исчез.

Хотел бы я знать, видел ли его Эдвард?

Страница слабо пахла уксусом. Уж кто-кто, а кок в таких вещах смыслит. Должно быть, круг был нарисован рассолом от краснокочанной капусты. Он дал бы именно такой буроватый цвет и проявлялся бы как раз в сырость при тусклом свете. По краю круга были расставлены буквы алфавита.

Снаружи над Эдвардовой каютой вдруг кто-то шарахнулся, и я убрал книгу на место. Знаешь, кто мне встретился за дверью? Пью. Стоило тронуть рукоять кинжала, он тут же перестал ухмыляться и шмыгнул на верхнюю палубу.

Круг с числами должен был быть ключом к шифру, но какому? Тогда я еще не подозревал, что кругов два и второй из этой парочки близнецов куда более осязаем, нежели тот, что был нарисован капустным рассолом на листке старой Библии.

Ладно, рому я хлебнул, и теперь настало время вернуться к берегам Каролины — нехорошо заставлять даму ждать.

Я остановился на том, как мы плыли навстречу погибели; мистер Смит сидел на веслах, я ему подпевал, Мэри купала руку в волнах, а Евангелина, прекратив визжать, вздыхала.

Каролину я учуял раньше, чем увидел, — в ноздри проник смрад этой земли. Я мог бы сказать, что с берега разило тухлой рыбой, однако это значило бы оскорбить рыбу. Говорят, бывает вонь, которая мертвого поднимет, только тот каролинский запашок загнал бы мертвеца обратно в могилу. Верно, любой мечтал бы зарыться в грязь, лишь бы такого зловония не нюхать! Когда я выразил замечание на сей счет, Мэри произнесла:

— Мы живем в краю отбросов.

— Это ад, не иначе, — заявил я. — Том говорил, что там должно смердеть именно так.

— Нет, не ад, — сказала Евангелина. — Это округ Албемарл.

Начинало светать. Мы причалили в полутьме. Смит оступился, сходя на берег. Я мог бы тут же его и прикончить, но решил подождать. Предстояло еще спрятать ял, так что я удержался от поножовщины. Как бы то ни было, жить мистеру Смиту оставалось недолго. План — великое дело. Мне, конечно, хотелось избавить землю от такого мерзавца, как Смит, однако я решил не спешить. Убийство на скорую руку, как такой же завтрак, не радует ни душу, ни тело. В тот миг, когда Смит получил от меня отсрочку, невдалеке показался рыбак — бедняга ловил шляпу, которую унесло ветром в мою сторону. Я подобрал ее и вручил хозяину. Смит тем временем подобрался ему за спину, перерезал бедняге глотку и тут же зажал Евангелине рот, чтобы она не вскрикнула. Мэри была не того сорта, чтобы кричать при виде мертвеца, потеряй он хоть голову вместо шляпы, поэтому ей рот закрывать не пришлось. Мы спрятали рыбака и лодку в прибрежных зарослях ежевики.

Моряк частенько поглядывает на небо — узнать, какая будет погода. Нет таких облаков, туч и тучек, какие бы нам не встретились за все годы плавания. Бывало, растянемся на палубе перед сном и считаем звезды, смотрим, как луна надувает и убирает парус, следуя по небу за солнцем. Кстати, о солнце. Нам оно тоже знакомо в любом обличье, в каждом проявлении, от яростно палящего шара до бледного призрака за облаками. Мы знаем, куда подует ветер, до того, как чайки встанут на крыло. Мы угадаем шторм за сотню лиг. Мы умеем читать знаки и всегда смотрим на небо.

Тем утром я тоже взглянул на него и увидел солнце — не яркое и не тусклое. Оно было ржаво-красным, уходящим в черноту, и словно грозило мне за новую разгаданную тайну. Затмение — вот что я увидел в тот день. Почерневшее солнце походило на колесо с буквами. Лягушки растерянно сновали туда-сюда, не зная, прятаться или продолжать свои каждодневные занятия. Песчаные блохи ползали кругами. Птицы загалдели было, но сообща ничего не решили. Они прыгали с ветки на ветку, хлопали крыльями, однако взлетать не торопились.

Мы путались ногами в ежевичных корнях, наступали в лужи смолы, которые стали незаметны во внезапном полумраке. Табачные листья, принесенные ветром, облепили нам башмаки. Мэри подобрала рыбу, выброшенную приливом в прибрежные камыши, и отнесла к кромке воды. Наконец на землю пролился свет. Ветер подул свободнее и донес до нас звуки городка. Мы обошли большой клен и услышали грохот телеги. Мимо проследовало стадо коров и свиней, которых погонял пастушок с длинным хлыстом. Коровы то и дело останавливались, чтобы сорвать пучок травы, торчащий среди песка, или лягнуть соседок.

За деревьями протянулось болото чахлой зелени. Миновав его, мы оказались в зарослях сорняков. Наши осторожные перебежки заметила только свинья, которая рылась в мешках с кукурузой, пшеницей и фуражом. Впрочем, ей было дело только до съестного.

Вскоре неподалеку прошли рыбаки. Мы удалились на добрую милю от берега и спрятались в кустах, откуда открылся отличный обзор городка и рыбацкой процессии. Время от времени рыбаки швыряли бродячим котам рыбьи кости, и коты уносились в городишко с костями в зубах. Еще мы заметили дикарей. Они бродили по улицам, одетые в кожу и бобровые шкуры, попыхивая трубками.

— Индейцы, — пояснила Мэри.

Должно быть, твой король с ними в родстве, судя по тому, как они держат голову, как ходят и как день-деньской курят трубку, ничем себя не утруждая.

Я видел тюки риса, хлопка, табака, арахиса и картофеля. Ад оказался источником изобилия. Я видел табуны коней, которых хватило бы на всю кавалерию. Коровы и свиньи бродили по улицам, их хозяева приветствовали мясников, а мясники — скотину. Так вот и делается кровяная колбаса.

Городок, однако, был непрост. Его гавань день и ночь охраняли корабли, чтобы держать нашего брата подальше от коней, коров, кошек и колбасы.

Мы пробирались вдоль кустов и деревьев, пока не вышли на городскую дорогу. У дороги открывалась угольная яма, и трое рабочих копали в ней уголь. Один из добытчиков вылез из ямы и отдыхал в тени рядом стоящей ивы. Их труд был так тяжел, что они поминутно вытирали лбы от натуги. Стоя рядом, я тут же поблагодарил дьявола за то, что сделал меня пиратом. Когда я отправлюсь на дно, что неизбежно случится, Старый Ник в наказание пошлет меня в Каролину добывать уголь, ибо худшей пытки для меня не найти.

Во рту у меня пересохло. Смит заметил, что тоже не отказался бы выпить, и махнул на одного из углекопов, который как раз прикладывался к фляге со спиртным. Дело оставалось за малым. Углекоп стоял, облокотившись на край ямы. Я подкрался к нему сзади и перерезал горло. Он откинулся мне на грудь, и я успел перехватить у него флягу, не пролив ни капли. Смит отнял ее у меня и отхлебнул добрый глоток. Углекопы опомниться не успели, как мы уложили их одного за другим. В карманах у них нашлись несколько жалких медяков. С одного я снял башмаки, которые ношу до сих пор и полагаю проносить до конца. Никогда не отказывайся от пары добрых башмаков.

Евангелина принялась лить слезы.

Смит уставился на нее и сказал:

— Я знаю, как утешить даму.

Мэри напомнила ему об обещании вести себя по-джентльменски. Учитывая, что джентльменом он был ровно настолько, насколько местный боров — лондонским франтом, хоть в жилет его обряди, задача была не из легких. Однако Мэри все же удалось его усмирить с помощью нескольких льстивых словечек. Она знала, как обращаться со свиньями.

Смит, видимо, решил отвесить поклон, поскольку нелепо сгорбился и шаркнул в пыли ногой. Мэри посоветовала нам переодеться в лохмотья углекопов, что было весьма умно. Так мы и сделали. Мэри взяла меня под руку и сказала, что почтет за честь пройтись со мной по главной улице. Смита вдруг словно подменили. Раньше он доверял ей, а теперь заявил, что она хочет сдать нас местным властям, едва мы войдем в город.

— Она это давно задумала, — твердил он. — Поднимет крик при первой возможности.

Мэри уперла руки в бока и смерила его взглядом. Евангелина проделала то же самое. Я уселся неподалеку на камень, чтобы ничего не упустить.

— Я могла бы поднять крик прямо сейчас, — сказала Мэри. — А уж голосок у меня — дай Бог каждому. Если выйду из себя, кое-кому придется заткнуть уши. Иной раз мне тяжело удержаться и я говорю все громче и громче. — Тут она и впрямь повысила голос.

Смит на это ответил, что в таком случае он будет вынужден ее убить. Мэри ждала этих слов. Она подвела Смита к ним, словно борова на аркане.

— А наши люди убьют тебя. Они хотя и хлипки — пальцем перешибешь, зато метко стреляют. Особенно в пиратов, — добавила Мэри. — Кстати, преступников у нас судит пуля: если уложит — значит, виновен. А не уложит — невинен. До следующего залпа. На моей памяти нескольким негодяям удалось-таки оправдаться.

После недолгих раздумий Смит признал ее план подходящим. Мы нарядились углекопами, натерли руки и физиономии угольной пылью. Я чихнул, а когда отдышался, меня обдало ароматами этой земли отбросов. Поразительно, как на ней вообще могло что-то расти. Всходы должны были вянуть, едва проклюнувшись, от смрада. Такой едкой вони не произвела бы дюжина потных англичан верхом на взмыленных лошадях, командующих дюжиной грязных ирландцев, ведущих за собой по мулу, причем с наветренной стороны.

Мэри улучила момент тишины и обратила мое внимание на богатство соплеменников.

— Должно быть, это цена процветания. Если так пахнут деньги, я рад, что родился нищим, — ответил я ей.

— Здесь можно разбогатеть. Можно нажить состояние — если потрудиться. — Мэри приподняла платье, чтобы не замарать подол. Бьюсь об заклад, святые с «Линды-Марии» выпучили бы глаза, завидев ее белые ножки, ведущие к верной погибели.

— Труд — худшее из лишений, — заметил я, шатаясь после очередного глотка местного воздуха. — Не иначе он и придает вашему краю такой смрад. Это запах честного труда.

— Не забывайте, что сейчас вы углекопы.

— Насмешка судьбы. И позор на мою голову.

— Голове мы поможем, — сказала Мэри. — Дай нож. — Она протянула руку.

— Еще чего. Если думаешь, что от ножа мне полегчает, ты крепко ошибаешься.

— Поверь, я творю с людьми чудеса, — возразила она. — Ну же. Я тебя не порежу. Даю слово. Ты дал мне слово, а мое не хуже твоего. Или ты свое не ценишь?

Я бы гроша за него не дал, однако с ножом расстался — не заставлять же ее ждать с протянутой рукой. Смит, правда, назвал меня совсем пропащим. Что ж, я всегда любил собирать на себя всю хулу.

Мэри покрутила кинжал на ладони, попробовала пальцем лезвие и как будто осталась довольна. Потом она отрезала лоскуток сестриного платья для проверки остроты.

— Сперва волосы. — Мэри направилась к Смиту.

— Они похожи на ослиный хвост. — Евангелина прыснула в ладонь.

— Наши мужчины, знаете ли, не завязывают косиц, — пояснила Мэри. — Тем более углекопы. Они стригут волосы как можно короче. Ближе к черепу. Правда, при этом владелец остается жив, и «легчает» сразу всем.

— Тебе меня не обкорнать, — буркнул Смит.

— Я и не собираюсь, — ответила Мэри. — Это сделает Евангелина. — Мэри вручила сестре нож и посоветовала Смиту сидеть спокойно ради его же здоровья и легкости бытия.

Ты должен гордиться своей Евангелиной. Она подобрала Смитову гриву и срезала одним махом. Смит ощупал макушку. Кожа осталась цела, чему он был определенно рад, судя по вздоху.

— Твоя очередь, — сказала Мэри, беря меня за руку. Евангелина вернула ей нож. — Представь себя ягненком. — Мэри занесла нож над моей головой.

Нет лучшей проверки мужской веры в женщину, чем бритье головы. Когда Мэри закончила, она медленно убрала руку с моей шеи и вытерла нож о штаны Смита. От пережитого он слова не мог вымолвить — еще одно благо, которым одарила нас Мэри. Тот нож, между прочим, до сих пор со мной. Придет время, я тебя им постригу, мой ягненочек.

* * *

Вскоре мы прибыли в город.

Мэри шла рядом, держа меня за руку. Сестре она велела идти в паре со Смитом. Евангелина не обрадовалась этому предложению, поэтому Мэри пришлось буквально впихнуть ее руку в Смитову клешню, заверяя, что вшей у него нет. Я в этом сомневался: Смит то и дело почесывался.

На наше счастье, никто из встреченных горожан не попытался завести разговор. Мэри попросила Смита позволить им с Евангелиной отвечать на вопросы, если придется. Она боялась, что нас выдаст манера речи. Еще Мэри посоветовала шагать поуже.

— Вы же не на палубе, — добавила она.

Мы как могли старались дробить шаги.

— Теперь порядок, — сказала Мэри. — Вас даже можно принять за приличных людей.

В иных обстоятельствах я счел бы это оскорблением.

Наконец мы вышли на главную улицу.

— Что ж, в наших краях женщинам не грех пройтись с такими кавалерами, — произнесла Мэри. — Даже наоборот. Теперь ступайте туда, — указала она на собор. — Там сегодня должно быть пусто. А я пока навещу семьи и принесу выкуп.

— Ага, как будто я вчера родился, — проворчал Смит.

— В жизни не видел такого уродливого младенца, — заметил я.

— Не будем выходить из роли. — Мэри поцеловала меня в щеку. — Я ни одному фермеру не дам вас повесить.

Смит обдумал ее слова и спросил, позволено ли фермершам вешать людей. Мэри отозвалась, что предложение заманчивое, а Евангелина охотно ее поддержала.

— Не волнуйтесь, скоро получите выкуп, — заверила Мэри Смита. Мне она напомнила освободить пленников на «Линде-Марии» и сказала, что скоро мы все будем свободны как ветер. Смит закашлялся, словно ветер свободы залетел ему в глотку.

Мэри оглядела меня, словно неразграбленный корабль, и сказала, что была бы рада, если бы я остался в Каролине.

Помнишь, как мы, бывало, сближали две свечи, чтобы светлее было? Обычно в безветрие их огни либо сливаются в большое пламя, либо гасят друг друга. И не угадаешь, что случится, когда потянет ветерком — погаснет их пламя или окрепнет. Мы даже как-то на это ставили.

— Я моряк, мадам, со всеми потрохами.

— А я, сэр, — ответила она, — честная женщина.

— Жаль, что мы так недолго пробыли вместе.

— Пробудь мы чуть дольше, мало осталось бы от моей чести, — сказала Мэри.

Смит ухмыльнулся в ответ на ее слова. Я был готов его удавить, особенно после того, как он брякнул, не стесняясь дам:

— Она пустышка, Сильвер. Забудь и не вспоминай.

Женщины развернулись и пошли прочь. Евангелина обняла сестру за талию, Мэри бойко шагала вперед. Я позавидовал ее брату-конокраду, сколько бы он ни прожил.

Мы со Смитом поднялись по лестнице в собор. Внутри было темно — только свечка-другая мерцали в глубине, как маяки. Половицы скрипели при каждом шаге, но в остальном стояла тишина.

Нам выпали свободные полчаса. Эдвард однажды сказал, что люди хуже демонов, поскольку ни одна тварь не даст такой же твари умереть с голоду. Никакой зверь не вынудит другого зверя воровать ради куска хлеба, а после отправит на виселицу за это же самое. Я передал его слова Смиту. Смит, не философствуя, заявил, что мы с Эдвардом — два сапога пара. Он недолюбливал всякого, кто водился со мной. Я заметил, что Эдвард вообще говорит редко, а уж если что скажет, то не наобум, а хорошенько подумав.

В этот миг дверь отворилась: Мэри с Евангелиной вернулись, а с ними — какой-то тип из местных. Мэри представила его как Эндрю. Ну и имечко — в самый раз для сухопутной крысы. Да и хозяин был ему под стать: сам хлипкий, а голова как кочан — того и гляди с шеи свалится. «От такого вреда не будет», — подумал я. И напрасно. Должно быть, у них в Каролине людей растят иначе, где-нибудь на грядках. С тех пор я никогда не доверял типам с кочанными головами.

Эндрю дышал как загнанная лошадь: на плече у него висел тяжелый мешок.

Смит велел ему показать содержимое. Я спросил Мэри насчет коней.

— Я достала целую коляску, — гордо ответила она. — Все, как ты просил. Все к твоим услугам, Джон Сильвер. Чего ни пожелаешь.

Золото есть золото. Даже пламя корабельных свечей шипит и гаснет, когда ночь подходит к концу. Пламя не вечно; золото же не иссякает. Я заглянул в мешок. Там было не только золото, друг мой. Там было серебро, камни, монеты, драгоценности всех мастей, кинжал с рубинами на рукояти — он покорил меня с первого взгляда. Были даже оловянные вилки с ножами, тарелки тонкой работы и несколько пистолетов, один из которых целиком уместился у меня на ладони.

— Да тут хватит на целый полк, — удивился я. — Мы богачи, мистер Смит. Это вам не саблей махать, верно?

Мэри улыбалась. В глубине души она так и осталась мошенницей. Не исключено, что мешок весил больше до того, как попал к нам в руки.

— Красть не вредно, — добавил я. — И такие богатства подтверждают это, как ничто другое.

Смит, которому не терпелось поскорее убраться, велел Мэри и Евангелине сесть в коляску, а Эндрю — взять поводья. Меня он усадил на почетное место рядом с дамами, а сам с мешком втиснулся на облучок, поближе к Эндрю.

— Теперь гони, — приказал ему Смит. — А выедем за город, стегай этих кобыл так, чтобы прокляли отца и мать.

Капустноголовый тип, что удивительно, внял приказу. Впрочем, никогда не угадаешь, что у таких на уме.

Уже на берегу, у яла, Смит осадил кляч и велел нам убираться из коляски.

Эта часть суши была так зелена, что от одного взгляда мутило. Зелень лезла отовсюду. Ветки и листья торчали во все стороны, огромные, как китовые плавники, а корни силками опутывали ноги.

Я не упоминал о зубах Смита? Они большей частью сгнили за годы плаваний. В этом он, однако, походил на остальных членов команды. Немногие из нас сохранили зубы в целости. Меня, бристольского пса, не считай, как и себя, и Билли Бонса — видно, он проспиртовался целиком, оттого их и сберег. У Кровавого Билла тоже был хороший оскал, но ему это полагалось, как сущему зверю. У прочих же моряков, включая Смита, во рту осталось сплошь гнилье. Я помню, как он ухмылялся, стоя рядом с Черным Джоном.

— Открывай мешок, — приказал мне Смит и осклабился. У него в пасти даже язык не мелькнул — только черный провал, будто пустая могила. Я понял, что Смит не видел сокровищ — так спешил смыться из города. А теперь захотел посмотреть. — Стоп, погоди, — оборвал он меня и ткнул в Евангелину: — Ты неси мешок сюда. Сейчас вместе откроем. — Он оглянулся на прибрежные заросли. — Посмотрим, что прячется под этой шнуровкой.

Евангелина по привычке взвизгнула. Смит даже не попытался ее утешить.

— Ты меня поцарапала, когда брила. Я не жалуюсь — сделанного не воротишь.

Мэри взяла сестру за руку и метнула в Смита такой взгляд, что я бы за него испугался, если бы не хотел убить. Смит велел мне стеречь Мэри и Эндрю, а сам направился к Евангелине.

Я был намерен избавить мир от Генри Смита. Мой план заключался в том, чтобы позволить ему взять из мешка часть камней и набить ими карманы, а остальную часть выкупа отвезти на корабль. Представь: вся команда, галдя и распихивая друг друга, собирается делить добычу, и тут вперед выходит Черный Джон. Он разрезает мешок. Наши опять поднимают галдеж, видя россыпи монет, золота, драгоценностей и прочего добра, и тут я спрашиваю: «А где мистер Смит?» «И то верно, где он?» — удивляются все, озираясь и разыскивая штурмана. Никто из тупиц не подозревает уловки. «Погодите-ка, — говорю я. — Помнится, тут было больше. Большой зеленый камень пропал, а с ним и желтый, как тигриный глаз. В мешке были, а теперь их нет. Любопытно. Спросите мистера Смита, помнит ли он». Капитан, конечно, тут же пошлет за Смитом, который сразу по приезде отправился отдохнуть от трудов. Пью или кто еще выволочет Смита на палубу, где тот начнет клясться и божиться, что никого не обманывал, но скоро прекратит вопли, когда команда прижмет его к стенке. Тут Смит закричит, что камни забрал я, а его подставил. Я спрошу: «А зачем тогда мне рассказывать о них капитану?» Кто-нибудь непременно крикнет: «А вот и камень, о котором говорил Сильвер, — желтый, как тигриный глаз!» Смита привяжут к мачте. Он будет клясть меня на все лады, но это ему не поможет. Каждый будет рад пырнуть его кинжалом, и я в том числе. А потом Генри Смита отправят на дно кормить рыб.

Таков был мой план. И надо же было двум глупым крысам — морской и сухопутной — его погубить!

Смит подцепил из мешка монету и сунул Евангелине в ладонь, спрашивая, как ей это нравится. Мэри притянула сестру к себе. Смит расхохотался. Эндрю, не сходя с места, поливал его какой-то неслыханной бранью. Верно, то были местные, каролинские проклятия.

— В мешке есть кинжал, — тихо сказал я Мэри. — С красными камешками. Вели сестре достать его оттуда и уколоть — несильно, вот так. Смит отвлечется, а там уж я его отправлю к праотцам. Они, правда, не очень-то его ждут об эту пору, но принять не побрезгуют. Главное, не тяните.

Уж сколько лет прошло с тех пор, а память возвращает меня туда снова и снова. Иногда на море наступает штиль. В такие дни только и остается, что перебирать прошлое — о чем еще думать моряку, как не о себе? Мои руки не созданы для того, чтобы молотить пшеницу или собирать хлопок. Им больше подходит чинить тросы, поднимать паруса и крутить штурвал. Да еще убивать. Теперь я хочу написать еще об одном, прежде чем свалюсь в лихорадке. Такой момент настал.

Я долго думал о нас с тобой и о том, что между нами было. О последней тайне. О том, что развело наши пути. Мы были друзьями. Жаль, что доски этого корабля верны мне больше, нежели твое живое сердце, но, видно, ничего не поделать. Разверни корабль.

Есть у меня присказка: «Черного кобеля не отмоешь добела». Мы с тобой оба черны и белыми уже не станем. Разверни корабль.

Вот что я тебе еще скажу: этот мир создан людьми, и никем другим. А если его создали люди, то нет другого суда, кроме людского. Зачем кого-то вешать в таком мире? Не судьи здесь правят. Разверни корабль. Вели лечь в дрейф.

Что с нами стало? Меня в дрожь бросает, как подумаю, что Сильверу суждено повиснуть в петле. Это наш мир. Справедливости нет — ни для меня, ни для кого. Это я тебе говорю, и можешь проклясть Соломона за то, что сказал иначе. Каждый день кто-то уходит, а кто-то остается лежать в грязи. Разверни корабль. Вели обрифить грот.

Жар идет.

Я не буду спать.

Поверни вспять.

Поверни вспять.

Мне пора вставать.

* * *

Черт дери эту лихорадку!

Будь она неладна!

Я выпил бренди, как вышел из забытья. Бренди не лечит, зато убирает боль. Как видишь, я не стал зачеркивать того, что написал в бреду. У меня даже бредни выходят складно.

О чем бишь я начинал говорить?

О цифрах 1303. Это ключевой код, тот, что объединяет все загадки воедино, связывает их в одно целое, как та бечева, за которую мы с тобой тянули. Но куда она ведет нас — вот в чем вопрос.

Эдвард знал смысл этого числа. Знал с самого начала — и ничего не сказал. А я знаю, за что король уничтожил его семью и почему отец доверил ему одному книгу тайн.

Впрочем, я заторопился.

Проклятая лихорадка.

Да, чуть не забыл: я же рассказывал о том дне в Каролине. О моей Мэри, твоей Евангелине и Генри Смите, покойнике.

Мэри шепнула сестре, чтобы та схватила кинжал, но не успела Евангелина и пальцем пошевелить, как Эндрю бросился на Смита.

— Стой! — закричала Мэри, но было уже поздно: Смит выхватил шпагу, и Эндрю, как все сухопутные крысы, налетел прямиком на острие. Тут-то и я обнажил клинок.

Смит осклабился во весь рот.

— Теперь ты умрешь, попрошайка, — протянул он, пока я, сам не зная зачем, глазел в его пасть. Где-то в той дыре мне померещилась парочка целых зубов, которые, будто часовые, стерегли его никчемные потроха.

Я стал уговаривать Мэри бежать при первой же возможности, а она повисла у меня на рукаве. Смит двинулся в мою сторону.

Мэри не отпускала. Воздух давил на меня, ноги вязли в земле, корни опутывали. «Значит, Старый Ник уготовил мне такой конец, — подумал я. — Нет уж, дудки». Я оттолкнул Мэри и повернулся к Смиту лицом. Мы схлестнулись на шпагах и какое-то время боролись, прежде чем я его продырявил. Перед смертью он корчился на земле, словно червяк, даже подполз к Евангелине, хрипя: «Помоги». Я велел ему заткнуться. Он перекатился на спину и испустил дух рядом с Эндрю — так близко, что их кровь смешалась.

— Мэри! — окликнул я.

— Это безумие, — выронила она и, не дав мне слово вставить, вскочила и пошла прочь, даже не оглянувшись. А я остался стоять над трупами с мешком сокровищ. Хотел было прокричать ей вдогонку несколько слов, как-то оправдаться, но не стал. Кто я такой? Пират. Вся моя жизнь — грабежи. Я грабитель, убийца и больше никто.

Коней я распряг, кроме серого в яблоках, на которого взвалил мешок и взобрался сам. Погони за мной не было. Я без труда вытащил ял, спустил его на воду и отошел на веслах от берега, а когда стемнело, поставил парус. Ближе к ночи я поравнялся с «Линдой-Марией».

У планширя маячил Бонс.

— Брось трап, старина! — крикнул я. — Дай парламентеру подняться! Я привез вам богатства, каких вы, смоляные куртки, отродясь не видали! — Я кричал так, будто ничто в целом мире меня не тяготило, будто мог взлететь на самый марс.

Однако трап сбросил не Бонс, а шакал Пью. Он же первым сполз ко мне вниз, чтобы забрать у меня мешок. Потом Пью забарабанил в дверь капитанской каюты, пока Черный Джон не вышел в своем куцем камзоле. Тут уж Пью сунул ему в руки мешок с выкупом и завопил, щипля безволосый подбородок:

— Сокровища!

Команда от восторга учинила такой гвалт, какой даже в шторм был бы слышен на семь лиг вокруг.

Капитан, оторопев, не нашел ничего лучше, как осведомиться о мистере Смите. Мой план замкнулся сам на себе, будто собака, грызущая свой хвост. Я хотел сообщить, что Смит отправился на покой, и это было правдой, не считая той малости, что упокоился он на каролинском берегу.

Мне ничего не оставалось, кроме как свалить все на каролинцев, которые отдали нам выкуп. Черного Джона до того потрясло это известие, что он забыл дернуть себя за бороду. Пью потянулся к ней, чтобы исправить недоразумение, и немедленно получил пинка. Затем я подпустил капитану пыли в глаза. В моем изложении Эндрю стал не по заслугам сильнее. Голову-кочан я оставил, зато присовокупил к ней шею толщиной с бушприт и туловище-бочку, да прибавил роста по марса-рей.

Я сказал, что Мэри и Евангелина сбежали, а самому мне едва удалось отчалить — за мной гналась разъяренная толпа рыбаков, углекопов и индейцев с трубками. Здесь я предупредил капитана, что они могут натравить на нас флот, если уже не натравили, и предложил немедленно поднимать паруса. Я всегда умел присочинить. Мне казалось, что Черный Джон тут же отпустит пленников и поспешит убраться налегке, поскольку трус он был тот еще. Однако, случается, и пистолет дает осечку — даже в моих руках.

Пью просочился между нами, бормоча что-то о богатствах.

Капитан открыл мешок и чуть не оторвал себе бороду. Мне на миг посчастливилось разглядеть его лицо. Кожа его была серой, вся в полосах от шрамов. Он казался старым и потрепанным. Я вспомнил о человеке, что когда-то схватил меня за руку в трактире Пила. Того Черного Джона уже не было.

Все наши ребята заглянули в мешок.

— Отныне мы богачи, — сказал я им, — а капитан из нас самый первый. Богаче всех, даже пропащего английского короля.

Капитан кивнул мне, но не из дружелюбия — он обрек меня на смерть от Смитовой руки, — а от того, что я ему польстил. Пью тоже кивнул. Он велел команде поторапливаться, коль скоро каролинцы обещали устроить пушечный салют в нашу честь. Бонс пошарил у меня в карманах на предмет обещанного пойла, остальные славили удачу. О Смите никто даже не вспомнил. Я велел усадить заложниц с их выводками в ял, чтобы мы могли, как приказал капитан, сняться с якоря и удрать с сокровищами.

— Скормить эту шваль акулам, — перебил морской пес. — Вы все слышали Сильвера. Он сказал, что за ним была погоня.

— Но там ведь женщины и дети, — вмешался Бонс. Только это он и смог произнести: единственный раз на моей памяти поперхнулся выпивкой.

— Сбрось их за борт, Билл, — приказал капитан Кровавому Биллу. У того сразу глаза загорелись: убивать было ему по нутру. — Всех до одного. До последнего.

— Пью говорит, лучше поторопись, — закаркал тот. — Чем скорее, тем лучше. Швыряй их всех за борт.

Приказ можно было и не повторять, так как Билл уже приступил к его исполнению.

— Посуди сам, какие из них гребцы? — обратился ко мне Черный Джон. — Да и где еще я найду такой славный ял? Он доставил тебя к нам — счастливая посудина.

Старый пес знал, что этот раунд я выиграл, и решил отложить расправу до другого случая.

Только мы с Эдвардом не участвовали в расправе и никого не столкнули в море в ту ночь. Когда я прошелся по палубе, все меня благодарили, кроме Билла. Команда славила мое имя и пила в мою честь. Было уже за полночь, когда я увидел Эдварда — он стоял, прислонившись к мачте с бутылкой рома в руке.

— Рей подпираешь? — спросил я, похлопав его по спине, и соврал, чтобы подбодрить: — Я почти разгадал шараду с семью тощими и семью тучными коровами.

Он не ответил.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. КУРС НА ЛОНДОН

Интересно, бывал ли Маллет в Лондоне? Что бы он сделал, если бы там очутился? Наверняка заплутал бы на улицах и дал себя обчистить какому-нибудь проходимцу. Что ж, ему это было бы только на пользу. Тебе стоит быть с ним построже. Все мы, капитаны, в ответе за тех, кто держит вахту, стоит на марсе или драит палубу. Я не утверждаю, что Маллет ни к чему не пригоден, однако же капитану должно попытаться воспитать в юнге хоть какую-нибудь способность. В худшем случае он убьется при выполнении команды и тем сократит число едоков.

Однако я забылся. Его нельзя убивать. Он еще не сыграл роль, которую ты ему уготовил.

Мне нужно передать ему новые коды, о многом рассказать. Мы с ним даже не добрались до Испании.

Раз так, позволь мне еще раз повторить все, что мы имеем, и я прибавлю еще одну загадку — за ту же плату. Мне приятно тебя помучить, зная все ответы, тогда как ты получил лишь малую их часть.

Итак, у нас есть узорчатая заставка:

Есть число «1303».

Есть признание:

«В 41 метре от основания я спрятал шесть деревянных ящиков, крытых слоновой костью, целиком пустых, и одно примечательное сокровище, завернутое в грубый холст, на глубине менее 2 метров и, самое большее, 87 метров в разбросе».

Есть предположение, что упомянутые числа указывают на библейский стих о тучных и тощих коровах, не говоря уже о фараоне.

«41:2 И вот вышли из реки семь коров, хороших видом и тучных плотью, и паслись в тростнике;

41:3 но вот после них вышли из реки семь коров других, худых видом и тощих плотью, и стали подле тех коров на берегу реки;

41:4 и съели коровы худые видом и тощие плотью семь коров хороших видом и тучных. И проснулся фараон;

41:5 и заснул опять, и снилось ему в другой раз: вот на одном стебле поднялось семь колосьев тучных и хороших;

41:6 но вот после них выросло семь колосьев тощих и иссушенных восточным ветром;

41:7 и пожрали тощие колосья семь колосьев тучных и полных. И проснулся фараон и понял, что это сон».

Потом, есть численный код, вырезанный на надгробии:

1-1-4-4-5-7-9-12-14-14-4-15-18-18-19-19

Есть надпись кровью на первой странице Библии: «Кровь».

Есть шифровальный круг — милостью влаги, луны и капустного рассола, — который был бесполезен до тех пор, пока я не отыскал его близнеца.

Еще я упоминал о том, что получилось, когда мы совместили эти два круга.

«And Last Icon» — «И последняя икона».

Да, в той черной Библии была еще одна загадка, которую Эдвард почти замазал чернилами. Я как-то писал о клочке с именем Евангелины, написанным его рукой. Кое-как я ухитрился прочесть то, что было написано в книге: слова о царице Есфирь.

«Дело же было исследовано и найдено верным, и их обоих повесили на дереве. И было вписано о благодеянии Марходея в книгу дневных записей у царя».

Итак, у нас еще есть царь с царицей, следствие и книга. Царь или царица означают богатство. Библия сойдет за книгу. А следствие попахивает инквизицией. Снова Испания. По крайней мере, тогда мне казалось именно так. Что можно выжать из фразы «повесили на дереве»? Я еще этого не знал, но предположил, что на том дереве могли расти и другие отгадки и пришла пора собирать урожай.

Стих казался мне вполне обоснованным: не собирался ли я навестить винный погреб дона Хорхе и забрать его сокровища? Эдвард тоже об этом знал, потому и страницу выбрал не случайно. Могло быть и так, что он нашел какую-то разгадку и утаил ее или пытался пустить меня по ложному следу. А может, разгадка относилась к другому шифру, которого я еще не нашел? Хотя Эдвард мог написать имя Евангелины без всякого повода, просто так. Я не знал, за что уцепиться. И это, возможно, тоже было частью его плана.

И, наконец, последний ключ: «Audacibus annue coeptis». Пройдоха предлагал нам начать все с начала.

Вот опять сюда спускается Маллет, неотвратимый, как чума. Эти шаги я ни с чьими не спутаю.

— Я нашел ответ, — выпалил он, чуть только у строился у меня под дверью. Я почувствовал, как корабль накренился под его тяжестью. — К шараде про икону. Я ее разгадал.

— С помощью капитана, не иначе.

— А вот и нет! Он спросил, не вижу ли я берегов среди этих букв. Я, как ни смотрел, не мог углядеть ни порта, ни гавани и спросил, каким крошечным должен быть берег и какими козявками люди на той земле.

— Ну ты и олух.

— Потом капитан сказал, что остров — это тоже земля. Я стал смотреть на те буквы, пока не свалился в обморок. А перед тем как упасть, мне померещилось, будто он парит над пергаментом. Остров.

— Стало быть, ты кильнулся?

— Только на секунду. Я сразу же встал. Капитан объяснил, что слово «остров» можно составить из букв. Получилось «Island[5] Atcon», и я только больше запутался.

— Не мудрено. Капитан не выпорол тебя за глупость?

— Он никогда меня не порол.

— Оно и видно.

— Он спросил, не встречал ли я на острове животных. Я решил, что он издевается или спятил, а потом я постепенно прочел это слово, Капитану даже не пришлось мне показывать: я увидел кошку. И все встало на место. Там ведь написано «On Cat[6] Island», верно? «На острове Кэт»?

— Не скажу.

— Так нечестно!

— Может, ты прав, а может, и нет. А что, капитан тебе не сказал?

— Он лишь засмеялся.

— Я бы тоже смеялся.

— Значит, правильно?

— Не скажу.

— Тогда я не играю! — выпалил Маллет и ударил кулаком в дверь. Правда, та почти не отозвалась.

Боюсь, у мальчишки в жилах не кровь, а неизвестно что. Долг зовет, друг мой. Мы должны вдохнуть в Маллета жизнь, как пара кузнечных мехов. У нас высокие обязательства перед этими недорослями. Я воспитаю твоего олуха, вложу ему в голову новый ответ, прежде чем мы доберемся до Испании, но пока нам еще предстоит путешествие по Лондону. Твой юнга, конечно, дуб дубом, но это твой дуб. Всегда успеется пустить его на растопку, окажись он непригодным к чему-то иному.

* * *

Снова я задремал. И все из-за лихорадки.

Что нынче за день и каков наш курс? Маллет не знает. Он перестал отзываться. Его нет. Я спросил, не Кале ли мы проходим. Как мы шинковали французов в свое время! Должно быть, я его спугнул. А может, ты отозвал его прочь — поискать лучшего яда.

* * *

Корабль делает поворот. Мы в Атлантике. Уже, так скоро. Ко мне в каюту пробралась сырость. Океан снова стал зеленым.

Где же Бонс?

Теперь я вспомнил.

Помнишь, как я лечил тебя от хворей? Их, кстати, было немало, включая трясучку, — я и с ней справился с помощью рыбьего жира и бренди. Но сейчас мои заслуги не в счет. Черный Джон страдал тем же, но не позволял мне поить его чем бы то ни было. Бонс давал ему ром и трутовый порошок. Они хороши от чесотки, но не от трясучки, и капитан начал лысеть. Это преподало ему и его волосам урок — будут знать, как лечиться у кого попало. Наконец Черный Джон изъявил желание обратиться ко мне. Я приготовил чесночно-лимонный отвар — до того горячий, что мог бы ошпарить кишки, и велел тебе лить его в капитанскую глотку. Тебя, помню, это позабавило. Капитан свалился кверху килем, но утром стоял на палубе, как и положено моряку.

Тебя я тоже поставил на ноги, когда ты маялся с нарывом у индийских берегов. Помнишь примочки из соли и табака? То-то. Я всегда о тебе заботился. А ты решил устроить мне встречу с петлей. От петли-то как раз нет лекарства.

Я даже избавил тебя от вшей — обмазал смесью рома и пороха. Вши сбежали к Кровавому Биллу и с тех пор жили счастливо у него на голове.

Чертова лихорадка.

Я устроил тебе первую ночь с женщиной.

Жар накатывает и швыряет в сон.

* * *

Запас у меня здесь основательный, всякой еды и питья в достатке. Когда я был нищим мальчишкой, мне было все равно, чем подкрепляться. Я ел все, что давали, а если не давали, искал объедки на улицах — жить-то хотелось. Иногда ел даже нечистых тварей. Многие из моих погодков умерли с голоду: кто от лихорадки, такой, какая сейчас у меня; кто замерз насмерть; кого-то собаки загрызли, а кто просто умер всем назло.

Я их не виню.

Злость. Запомни это слово.

Детьми мы дрались за гнилое яблоко, за шелуху. Любой из нас был готов обокрасть соседа, если тому перепала хлебная корка. Слепой Том иногда подбрасывал нам кусок-другой. Это он научил нас собирать дождевую воду в платок. В Бристоле никогда не умрешь от жажды, если платок при тебе.

Мы, сколько ни бились, так и не поняли, где Том прячет свои медяки. Он говорил, что глотает их. Среди нас был попрошайка Виргил, который думал, что если разрезать Тома пополам, медяки посыплются из него, как из битого горшка. Этот Виргил однажды бросился на Тома с тупым ножом. Я поймал дурака за ноги. Виргил грохнулся, да так, что расколол себе череп и спустя несколько дней помер.

Том в благодарность за то, что я уберег его от Виргил а и тупого ножа, с тех пор подбрасывал мне монету-другую. Тому нравилась моя компания, готовность защищать от Виргилов мира сего. Он мне доверял.

Неужто я снова уснул?

Том учил меня спать с открытыми глазами. Я бы освоил это умение, если бы мне было дело до ворон, которые кружат в небе по ночам.

Кое-кто шепнул мне, что Том накопил целое состояние в медяках. Я обшарил каждую трещину во всех домах и проулках, где он бывал, но так ничего и не нашел.

* * *

Меня ни за что не повесят. После того как я открою им твой секрет, твою последнюю тайну.

Здесь недостает свежего воздуха, но солнце, луна и звезды пока со мной. Я все перенес на бумагу.

Жар валит с ног.

Больше я не усну. Не позволю тебе убить меня во сне.

Это мой корабль. Он бороздит мой океан. Мой, запомни. Есть множество разных законов и поправок, сводов и статей. Есть тайный совет. Есть верховный суд. Есть плети, есть пистолеты. Есть шпаги и сабли. Выбирай, как ты хочешь умереть.

Да, мы ведь уже в Атлантике. Немудрено, что жар возвращается. Том, бывало, клал мне на лоб мокрую тряпицу, когда меня лихорадило. Он заботился о своих поводырях.

* * *

Уверен, луна появилась на небе первой. Раньше звезд, даже раньше солнца. Мир был бледен и сер, друг мой. Вот почему лев возлегал рядом с агнцем и не ел его — он попросту не видел своего ужина. Люди натыкались друг на друга и не знали, куда податься в воскресный день, так как во всем мире царила сумятица. Женщины невесть зачем рядились в длинные платья и брали зонтики. Кругом все смешалось. Дети хныкали от голода, и негде было купить леденец, чтобы заставить их умолкнуть. Мир был темен. Люди не видели отличий между добром и злом и, соответственно, не умели осуждать. А без суда не бывает спасения.

Луна порождает приливы. Где приливы, там корабли. А где корабли, там и моряки. Где моряки, там и сухопутные крысы, добро и зло, спасение и погибель. Ты думаешь, что не мне рассуждать о спасении. С этим можно поспорить. Кому, как не грешникам, о нем рассуждать? Только мы знаем, чего лишены. Можем дать за него медный грош.

Добро пожаловать в церковь Джона Сильвера.

Солнце и звезды придуманы задним числом. Большую часть года Бристоль живет, не видя солнца, и люди неплохо обходятся без него. В ясный вечер на небе можно увидеть звезды, хотя такие вечера — редкость. Впрочем, никто не жаловался. Есть люди, которые верят в первородство Солнца. Они упорствуют в своем мнении, однако даже самый дикий моряк скажет иначе, а нет такого моряка, который не был бы дикарем в той или иной мере.

Итак, первой возникла луна, а за нею — моря и приливы. Потом появились люди, мужчины и женщины, разные животные твари и констебли.

Я тоже дикарь. Дикарем родился, дикарем же покину сей мир. Могу присягнуть лишь в том, что видел собственными глазами, а я видел шифровальный круг в самом бледном свете. Большего доказательства тому, что спасение есть, никому не встречалось.

Ты забил ставни моей каюты, но лунный свет в них все равно проникает. Когда я слышу, как по палубе снуют люди, то знаю: снаружи день. Когда до меня долетает лишь вой ветра и стук волн в корму — значит, наступила ночь. Уверен я и в другом: в том, что мои люди еще мне верны. Они захватят мой корабль и вздернут тебя с первым приливом, и тогда я буду спать, как престарелый судья, вышедший на покой.

Я писал о своих преступлениях подробно и вкратце. Ты знаешь и о других моих подвигах. Впрочем, даже взаперти Сильвер еще на многое способен. Сейчас я намерен во всех красках изобразить, как стал капитаном этого судна. Хватайся за седалище, ибо план мой был немыслимо дерзок и дьявольски хитроумен.

Да, и не забудь рассказать о нем Маллету. Глядишь, он вдохновится моими свершениями и однажды применит его к тебе. Как я сказал, наш долг — заботиться о новом поколении.

* * *

Мой жар наконец отступил, и я пишу о Лондоне — о городе Ньюгейтской тюрьмы и суда Олд Бейли. О том самом городе, где ты намерен повесить Сильвера и куда мы сейчас направляемся. О городе, где я избавил мир от морского пса Черного Джона. Эту повесть следовало бы не чернилами писать, а кровью. Уж мы-то ее навидались на своем веку, верно?

Небо над Лондоном черно днем и ночью: камины чадят дымом и коптят небеса. Этот город черен, как мое сердце.

Люди в нем снуют туда-сюда, из проулка в проулок, кружат, словно стрелки часов. Нищие и богачи, кто в мехах, а кто в ветоши. Толкутся у лавок, у повозок, у перекрестков — и так целый день, нигде, кроме Лондона, не бывая.

Деньги — вот что дает пищу им и огонь их каминам. Все ищут наживы. Нищие стоят в грязи, высокородные граждане прогуливаются по городу — ради нее. Даже облезлые псы и жирные крысы грызутся за кусок пожирнее. Ничто так не насыщает тело и душу, как звонкая монета. Псы голодают, крысы пируют, а дьявол веселится, и все вместе они шарят по лондонским улицам.

Лондон не место для слабого, увечного или бедняка. Они там не выживают. Извозчик не осаживает клячу перед калекой, а давит его колесом. Нищие бродят гурьбой и обкрадывают друг друга, пока ветер не сдувает их, словно солому. Жаждущие молятся о дожде или о сердобольном трактирщике. Если молитвы не помогают, они мрут от жажды. На все нужны деньги. Без них горло не промочить. Таков Лондон.

Однажды его посетили пятеро пиратов: Черный Джон, Кровавый Билл, Билли Бонс, юнга Эдвард и я. Пятеро пиратов явились в Лондон после пяти лет плавания.

Обратно вернулись не все.

Целых пять лет нам улыбалась удача. Мы здорово разбогатели назло Черному Джону. Он всегда старался выбирать маленькие и безоружные торговые посудины. Если у корабля была хоть одна пушка, он и за десять лиг к нему не подошел бы. И все-таки нам удавалось топить даже тех, кто мог себя защитить. Конечно, большую часть добычи капитан забирал себе. Он до того разбогател, что стал прятать свою долю в матрац. Однако на денежной горе ему спалось не лучше. Я видел, как мерцает огонек свечи в его каюте, когда капитан или его тень пересчитывали награбленное. На «Линде-Марии» многого не утаишь. У капитана была и другая причина для бессонницы: он думал обо мне. Он замышлял измену. Я был ему столь же ненавистен, сколь и он мне. Меня до сих пор не убили лишь потому, что мне не было равных в бою. Я перебил больше торгашей, чем любой на этом корабле. Морской пес знал об этом, и все знали, включая тех же торгашей. Только Кровавый Билл был мне достойным противником, но капитан никогда бы не осмелился выставить против меня свое чудище — слишком дорогой могла быть потеря. Билл на своем веку положил почти стольких же. В этом и заключалась загвоздка: Черный Джон не мог себе позволить потерять никого из нас.

Было и еще одно обстоятельство: я по-прежнему готовил для команды, потчевал их байками и лечил время от времени. Это вылилось в преданность.

Я становился сильнее, а капитан ослабевал. Он все чаще оступался и запинался. Я знал, что близок час, когда «Линда-Мария» перейдет в мои руки. С тех пор как капитан заявил, что мы направляемся в Лондон, его бессонница отступила. Он выбрал время, чтобы убить меня. Мы оба принялись ждать.

Черный Джон, собрав всю свою злость, пообещал мне и «моему щенку» «знатное развлечение»; Бонсу велел подыскать трактир, а Биллу — притащить дам, не уточняя, живых или бездыханных.

Тем же вечером я сказал Эдварду, что он дольше проживет, если доверится кинжалу, нежели Черному Джону или еще кому-то из его своры. Его ответ меня удивил. Он сказал, что доверяет мне, и постучал по Библии. Ближе к ночи команда разошлась по койкам, а мы снова сели разбирать шифры, как много раз до того. Сколько воды утекло с тех пор… Тогда бы и я ему доверился, если бы умел.

Следующим утром, едва спустили шлюпку на воду, капитан послал Пью за своим снадобьем — желтокорнем да имбирем.

Ром вот лекарство от любой хвори, — заявил Бонс, усаживаясь на банку, к вящему ужасу последней.

Пью бросил нам капитанские снадобья. Билл сидел, по обыкновению, молча, безучастный, как доска, глядя снизу вверх на корабль и на свое место у гакаборта, словно прощался с чем-то дорогим. Капитан неспроста взял его с собой: Билл воплощал чистую злобу. Морской пес решил свести разом все счеты, пока мы будем на берегу. Ему нужно было вернуть себе спокойный сон.

Капитан проглотил свои корешки и запил водой из фляги.

— Хорошее пищеварение, — произнес он, — пожалуй, важнее всего в этом мире.

Бонс пригладил волосы, а те тут же встали торчком.

— Весла за борт, — приказал Черный Джон Эдварду.

Мы гребли до тех пор, пока не поймали ветер. Тогда капитан взялся за румпель, я стал следить за парусом, Билл — глазеть на море, Бонс — тянуть ром, а Эдвард — верить в меня. Таким порядком мы и приплыли в бухту, где и оставили шлюпку.

Бонса отправили раздобыть лошадей, Билл поплелся за ним. Пока они отсутствовали, капитан милостиво поведал нам о своих кровавых деяниях. Мне даже стало жаль убивать старика после того, что я услышал. Да, Черный Джон умел порассказать о грабежах и убийствах — так некоторые говорят о луне и девичьей красоте. У этого прохвоста трюмная вода текла вместо крови, а в душе витал морской туман. Негодяй из негодяев — вот кем он был. А мне очень хотелось стать капитаном. Вдобавок я его ненавидел.

Билл вернулся со словами «Коней нет». Весьма красноречиво, сказал бы я. Бонс горестно добавил, что трактиров поблизости тоже не встретилось. Поэтому мы пошли куда глаза глядят, пока не набрели на ферму. Билл взял лошадей, и мы поскакали в город, где и поселились в трактире под вывеской «У старухи Мэри», что в конце улицы — через дорогу и за угол — от твоего драгоценного парламента.

Старуха Мэри, беззубая карга, усадила нас за стол. Она подала баранину, пирог и эль, много эля. Мы набили животы, так что чуть не лопались. Я бы умер прямо там, не сходя с места — не за Англию, не за короля, а за мясной пирог.

Затем хозяйка проводила нас в комнаты, а Бонс схватил бутылку ржаного виски и устроился прямо за прилавком. Мы сразу же отправились спать. Я так давно не был на суше, что с непривычки еле уснул на соломенном тюфяке, однако утром поднялся раньше всех. Потом встали Эдвард и капитан. Мы с Эдвардом сошли по лестнице полностью одетыми — нарочно проснулись пораньше, чтобы обсудить Библию, которую Эдвард прятал за пазухой. Черный Джон спустился в ночном халате, колпаке и шлепанцах. Последним появился Билл — в чем мать родила. Капитан заманил его в комнату, словно ручного зверя, и уговорил одеться. Во время подъема его самого посетила мысль сменить костюм.

Бонса мы нашли там, где оставили. Он храпел за прилавком в окружении пустых бутылок, которые выстроились вокруг него кольцом языческих истуканов.

Старуха Мэри, редкое страшилище, прошествовала вниз по лестнице.

— Ну и глотка, — произнесла она, глядя на Бонса. Капитан отсыпал ей пригоршню гиней, которую та мигом припрятала. — Погодите-ка, — спохватилась она и засеменила обратно, подбирая юбки. — Я переоденусь. Когда принимаешь господ, у которых водятся гинеи, нужно выглядеть прилично.

Мы все еще ждали, когда Билл соизволит к нам присоединиться. Он как раз вышел из комнаты, когда старуха Мэри поднималась по лестнице. На площадке они разминулись, и трактирщица, предвидя щедрый куш, пожелала Биллу доброго утра. Билл ответил в свойственной ему манере — рыком. Старуха вздрогнула и отскочила к стене, а Билл протопал мимо нее. Она метнулась к себе в комнату, но перед тем, как скрыться в дверях, оглянулась — видно, убедиться, что Билл не завяз башмаками в ступеньках.

Билл потоптался по комнате, ловя носом ветер с моря и мотая башкой взад-вперед. Капитан, бьюсь об заклад, нарочно вытащил его на берег и раздразнил, как кабана, чтобы тот окончательно рассвирепел. Билл раззявил рот и издал утробный вой. Возможно, он просто хотел зевнуть — должно быть, не выспался в новой клетке.

Старуха Мэри выглянула из-за перил и спросила, не случилось ли чего. Капитан заверил ее, что это Бонс стонет с похмелья.

— От портвейна он всегда тихий, как овечка, а от виски — буйный. Отныне только портвейн, если что осталось, мэм.

Эдвард склонился над Бонсом.

— Виски точно не осталось, — заметил он.

— Ну и ну, — протянул капитан. — Глядите-ка, заговорил.

Эдвард оглянулся на меня.

— Ему больше незачем тебя озвучивать, — сказал Черный Джон Эдварду. — Ты такой же пират, как и все. Можешь думать своим умом. Не оглядывайся на Сильвера; говори, что хотел сказать. Выкладывай, что у тебя на уме.

— Шляпа с пером, — произнес Эдвард и на этом замолчал. Ответил он честно — все благородное воспитание, будь оно неладно.

Капитан странно покосился на него, а затем на меня, словно я его создал. Мы с Эдвардом и впрямь шутки ради изображали бродячего кукольника с марионеткой — я привязывал к его рукам веревки и дергал за них, а Эдвард приплясывал и в нужных местах открывал рот. Моим голосом он пересказывал целые эпопеи. Когда же на следующий день его просили повторить хотя бы часть, он утверждал, будто ничего не помнит.

Черный Джон, видно, решил, что Эдвард будет ему в ноги кланяться за шанс побывать в Лондоне. Эдвард был и впрямь рад, но не мог этого выразить. Слова всегда ему туго давались. Он обычно молчал, кроме тех минут, когда был со мной. Да и тогда мы говорили большей частью о шифрах.

— Нашему брату на суше несладко, — сказал ему капитан. — Если пират привык спать под качку, на камне да глине ему не спится. — Затем он продолжил, притопывая по выщербленным доскам: — А мне вот все нипочем. Я готов веселиться. Готов гулять. Готов кутить. Здесь мне нет равных.

— Только пока мы все топчем камень да глину, — отозвался я. Эдвард мог смолчать, в отличие от меня. Разве не я тогда поддел морского пса у Пила в таверне? Будь Пил рядом в этот раз, он, ни слова не говоря, собрал бы пустые бутылки и шмыгнул к себе в камбуз под каким-нибудь выдуманным предлогом.

— Дерзишь, как всегда, — отозвался капитан. — Таков уж наш мистер Сильвер, джентльмены. Впрочем, на сей раз он зарвался. Надо было оставить его среди сухопутных крыс. Пусть бы дальше таскал цыплят и побирался на паперти.

Черный Джон отчаянно силился меня разозлить. Когда предстоит битва, важно все выверить, подготовить место — чтобы враг ни в чем не получил преимущества. На убийство времени хватит всегда. Тут как в игре: поспешишь — испортишь все удовольствие. Знаешь, почему я всегда выигрывал в кости? Потому что умел выждать нужный момент и сделать ставку. Оценить шанс на победу. Обратить случай в свою пользу.

— Билл, — сказал я, — если убьешь меня, сказок больше не будет.

Я сообразил, что именно Биллу поручено от меня избавиться, и как можно скорее, чтобы капитан мог со спокойной душой предаться кутежу, и потому обратился сразу к палачу. Говорят, у приговоренного есть такое право.

Билл снова взвыл и помотал головой, ища глазами море.

— В чем дело, джентльмены? — раздался сверху голос карги.

— Наш друг спрашивает, как лучше добраться до парламента, — ответил я.

— Лучше — на извозчике, — со смехом ответила старуха Мэри. — Три перекрестка, свернуть — и встретишься с самим Кромвелем. Точнее, с его головой. Она все еще торчит на воротах.

Как выяснилось, старуха определенно предвидела будущее.

— Этот малый — его зовут Сильвер — останется здесь, — указал на меня капитан, — и заплатит за ваше приятное общество. Если, конечно, вы не будете возражать.

У старухи загорелись глаза, чуть только она услышала о деньгах. Черный Джон решил не просто убить меня, а еще и разорить. Он грохнул кулаком по столу. Мне снова вспомнился день, когда этот выжига появился в «Трех козах» и не пожелал платить за камзол. Он поднялся, чтобы уйти, и его борода — вместе с ним.

Бонс пожал плечами и поплелся за капитаном к двери. Он уже решил, что убьет либо меня, либо Черного Джона — до захода солнца, — но как будто не определился с жертвой. Билл переминался с ноги на ногу, не соображая, что происходит, словно медведь, которого пригласили на чай. Эдвард без слов вышел, но перед уходом похлопал себя по карману на груди, где лежала Библия.

Есть такой разряд женщин, которые всю свою жизнь словно катятся по доске. Сперва тратят собственное наследство, потом начинают продавать скатерти. Они слишком спесивы, чтобы пойти в служанки или заняться каким-нибудь ремеслом, поэтому охотятся за сельскими сквайрами или капитанами. Такие дамочки прочесывают округу с дотошностью стервятника. Они ищут предложений руки и сердца 6 т честных граждан, но по мере того как их спесь истощается вместе с деньгами, находят таких, как мы. Тех, кто платит им за ночь. Теперь уж им незачем выбирать ремесло: оно само их выбирает. Сквайров и капитанов у них и близко нет, и все же они чем-то живут. И не считают это зазорным.

Старуха Мэри опустилась еще до того, как устроила трактир в тупике рядом с парламентом. Я уже упомянул то, что она сказала, спускаясь по лестнице в черном парике и красном платье. Это самое платье висело мешком на ее костях. Вдобавок к платью старуха Мэри нарумянила щеки и натянула перчатки. Белые, что всего хуже.

— Да вы прямо знатная дама, — сказал я, пока она хлопала ресницами.

Она, собрав остатки стыдливости, осведомилась о цене. Я ответил, что мы люди простые, из торгового флота, и до господ нам далеко. Старуха пожурила меня за столь низкую оценку моего дела и еще раз стрельнула в меня глазами, добавив, что по себе знает об опасностях на море, поскольку ее первый муж был моряком.

— Всему виной пираты, — произнесла она и сняла перчатки. — Овдовела в девичьи годы.

Я заметил, что меня пробирает до печенок, как подумаю о пиратах.

— Положение мое бедственное, — посетовала старуха Мэри. — Кое-кто называет мой трактир домом греха, хотя у меня невинности целые бочонки. Но люди всякое болтают. И все потому, что я сдаю комнаты. — Она выдавила слезу, которая тотчас скатилась по размалеванной щеке. — Злые языки, знаете ли. А я честная вдова, всегда помогала нуждающимся. Девицам в беде. И, между прочим, не задавала вопросов.

Я дал ей платок.

— Шелк, — заметила она. — А вы джентльмен. Так и знала. Меня ждет долговая яма и солома вместо постели. Если бы не трактир, я бы давно уже там была. Только благодаря ему я еще называюсь честной женщиной. — Она выдавила еще одну слезинку. — Простите, не хотела вас обременять своими бедами.

Я предложил ей искреннюю дружбу и щедрое покровительство. Сказал, что задержался в порту из-за девицы, которая оказалась в положении. Старуха Мэри прикрыла рот — дескать, аж дыханье сперло от смущения, — но краской стыда не залилась, как ни старалась. Потом она так сильно наклонилась вперед, что чуть со стула не упала. Я положил на стол пять фартингов.

— Было бы свинством с моей стороны наживаться на чужой беде, — произнесла она, не сводя глаз с монет. Я сказал, что хотел бы оправдаться за свой гадкий поступок, и присовокупил к фартингам пять гиней. — Этим делу не поможешь, — заявила старуха.

Я возразил: не знаю, мол, сколько нынче требуется для оправдания.

— Дело в том, чтобы ваша дама ни в чем не нуждалась. Есть у меня знакомый ростовщик, которому можно доверить ссуду. Что еще важнее, он умеет держать язык за зубами, — добавила карга, сгребая монеты.

Я придержал ее за руку и попросил отправиться к ростовщику тотчас, чтобы уладить дело, после чего дал ей еще пять фартингов, затем еще пять и гинею сверху. Старуха надела передник и отправилась на улицу.

Мне, как никогда, отрадно напомнить тебе о том, что случилось дальше: это придает угрозам новый смысл.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. КАПИТАН СИЛЬВЕР

Убить человека можно тысячью способов. Например, по-крестьянски — граблями; по-полицейски — дубинкой; по-солдатски — штыком. Можно даже убить его по-английски — через суд, если удастся добыть двух свидетелей.

Из-за чего люди идут на убийство? Одни — из любви, другие — из жадности. Во имя чести, родины, а также из трусости и от стыда. Некоторые убивают даже ради удовольствия. Так или иначе, причин для этого тоже не перечесть. У меня была всего одна причина избавиться от морского пса: я хотел стать капитаном.

В дальнейших строках я расскажу тебе без утайки, как окончил дни Черный Джон.

Он, Эдвард, Кровавый Билл и Бонс вернулись в трактир ввечеру. Юный Эдвард щеголял в новой шляпе с голубым пером. Я бы никогда не купил шляпу, с пером или без. По мне, это пустое расточительство. Уж если тратиться, то на пистолеты.

Черный Джон вернулся ни с чем. Ему было жалко расстаться даже с фартингом ради того, что он мог получить разбоем. Бонс разжился шерстяной шапкой. Эдвард сказал, что шапка ему мала, но это его не удержало. Кровавый Билл проломил витрину посудной лавки и украл серебряное блюдо, за что нас вполне могли повязать. Вот только желающих ловить Билла оказалось немного.

Помню, я рассказывал юному Эдварду, что блюдо Билла сияло, как трон Старого Ника, и что Биллу было все равно, будь оно из олова, серебра или бумаги. Билл видел один только блеск. Эдвард стоял перед окном, поворачивал голову так и этак, проводил пальцами по перу, но не мог себя разглядеть. Я подошел ближе. Моя тень упала на стекло, и он наконец смог увидеть собственное отражение.

Капитан забрал у Бонса шапку и велел ему рассказать о своих дневных похождениях. Черному Джону шапка тоже не подошла, поэтому он швырнул ее владельцу, а тот снова попытался напялить на голову. Бонс сообщил, что они прогулялись возле церкви Святого Варфоломея в Смитфилде и по Стрэнду. В этом месте он прищурился и скрутил шапку в руках. Потом продолжил: там, мол, встретили дамочек — и отвесил поклон, словно изображая, как все было. Шапка выпала у него из рук, а, когда Бонс нагнулся ее поднять, его штаны затрещали. Мудрено ли, что он всегда пил как сапожник, если его подводили то волосы, то зад?

Мы наблюдали, как Бонс сражается с шапкой. Капитан же решил справиться о старухе Мэри, прежде чем продолжить мою пытку рассказами о лондонских приключениях.

Я, наверное, должен был сказать морскому псу правду — дескать, отослал трактирщицу под ложным предлогом, чтобы мы могли без помех поквитаться друг с другом, но, учтя обстоятельства — в основном в виде Билла, глазеющего на блюдо, — ответил, будто старуха принимает ванну. К тому же всегда приятнее соврать, если есть выбор между правдой и ложью. Хорошую ложь еще нужно уметь сочинить. Хорошие враки — как вареные раки, а правда — овсянка на воде.

Эдвард тряхнул кудрями на свое отражение и произнес словно между прочим, любуясь собой, что нанял извозчика до пристани, где мы оставили шлюпку. Эдвард знал город как свои пять пальцев — сколько раз ему приходилось улепетывать по лондонским переулкам от владельцев разрезанных карманов! Говорил он отрывисто, будто здесь была его вотчина, его владения. Когда он впервые попал на корабль, благородную спесь из него изрядно повыбили (мне тоже довелось приложить к этому руку), зато после меня его никто больше не поучал. Да и кто, как не я, отдал ему пару чулок, когда он трясся от холода в первые дни на борту? Он, добрая душа, отплатил мне за них сторицей, как положено благородному малому. Эдвард стоил вложений — я знал это с самого начала, и прибыль от него росла, по мере того как мы с головой углублялись в загадки старинной Библии. Он отдал жизнь морю, а я ее выкупил, и, насколько мне известно, но справедливой цене.

Эдвард выглянул в окно и тронул свою шляпу с голубым пером, приветствуя проходящую мимо даму. Богатство было ему к лицу, чего нельзя было сказать о Бонсе. Он бросил напяливать шапку и теперь оценивал состояние задней части брюк.

— Потом мы встретились в Спринг-Гарден, — произнес он, вертясь, словно гончая, которая гонится за собственным хвостом. — После Смитфилда и Стрэнда. Потом Эдвард упросил нас заглянуть в «Ковент-Гарден». Он в этом городе как рыба в воде или я в роме. Там было на что посмотреть. Одна вдовушка, — Бонс вздохнул, — красотка, каких поискать! Спасалась от кого-то. Хороша была, сил нет.

Эдвард потом мне признался, что ему тогда захотелось вернуться в родной дом, но он вовремя вспомнил отцовский наказ. В расстроенных чувствах он бродил по округе, пока не увидел гниющую голову на воротах Вестминстерского дворца.

— Голову Кромвеля, — пояснил он и еще раз машинально поправил локон. — Давно я его не видел. Правда, он не слишком изменился с тех пор, как его вырыли из могилы и обезглавили. Все так же таращится в никуда день и ночь. — Тут Эдвард побледнел. — Должно быть, лет двадцать прошло с тех пор, как его голова висит на той пике.

Он мог бы с равным успехом сообщить год нашего визита — 1685. Как будто я этого не знал. Все слышали историю лорда-протектора. Даже старуха Мэри о нем вспоминала. Карл Второй повелел, чтобы тело Кромвеля извлекли из земли, отрубили голову и насадили на пику только лишь потому, что Кромвель казнил его отца. Был ли в Британии человек, который не знал этого? Так зачем Эдвард об этом заговорил? Едва ли он отлучался распивать чаи с Кромвелевой головой.

А хоть бы и так, в одном он ошибся. Оливер Кромвель, великий парламентский муж, который назначил себя лордом-протектором, смотрел не в пустоту, а на кладбище прямо перед собой, и в частности на надгробие, принадлежащее королеве, которую когда-то звали леди Анна Хайд. Мне повезло, что голову не обварили в отличие от головы племянника Томаса Мора, Уильяма Фишера, которого добрый английский люд посчитал изменником. Дядюшка тоже не избежал сей плачевной участи, хотя ему достался лучший вид — с кола на Лондонском мосту. И эти-то убийцы называют меня негодяем! Впрочем, я отвлекся. Погоди, мы еще вернемся к Кромвелю и его голове — после того как я расскажу о другом убийстве.

Билл фыркнул. Лондонский воздух, должно быть, ему подходил. А может, мерзавец придушил кого-то за капитанской спиной.

— Эдвард сказал нам, что никакая она не вдова, — произнес Бонс, — а известная воровка.

Парень все еще смотрел в окно. Я тоже туда выглянул, но увидел только знатную даму, которая шествовала по улице, и семенящую за ней служанку с хозяйскими свертками.

— За ней гналась толпа, — продолжил Бонс. — Чуть не растерзали бедняжку. Я и не знал, что в сухопутных крысах столько злости. Не иначе мысли о виселице пробуждают в них лучшие чувства. А Эдвард сказал, что никогда не попадался на воровстве.

Здесь Эдвард мельком взглянул на меня и улыбнулся, снова поворачиваясь к приятелю, смотревшему на него из окна.

— Виселица! — прорычал Кровавый Билл.

Капитан крутанул на столе монетку, чтобы его усмирить. Потом передал монету Биллу, и тот попытался повторить трюк, да неудачно: монета покатилась на пол. Черный Джон поднял ее и еще раз крутанул для Билла.

Эдвард отвернулся от окна и достал из кармана часы. Сказал, что стащил их у одной дамы, проворный малый. Пока он говорил, часы попались на глаза Биллу. Эдвард осторожно попытался спрятать их, но было поздно: Билл потянулся за ними и выхватил из кармана заодно с Библией, которая там лежала. Черный Джон вытянул руку, что-то шепнул, после чего Билл отдал ему Библию. Морской пес осмотрел ее не раскрывая и швырнул Эдварду, а тот затолкал обратно в карман.

— Славная же у меня команда, Билл, — произнес капитан. — Нищий, пьяница и проповедник, — добавил он, крутя монетку. — И не будем забывать о главной угрозе — мистере Сильвере.

Билл поднял голову и уставился на меня. Я тоже выложил на стол блестящую монету. Билл сгреб его в клешню и принялся разглядывать, вертя так и этак. Затем его взгляд упал на кружку Бонса с элем. Бонс принес каждому из нас по кружке и первую подал Биллу.

Я поднял тост за долгую жизнь. Бонс и Эдвард сдвинули кружки. Черный Джон ущипнул себя за бороду и сложил руки, а Билл, безразличный ко всему миру за исключением блестящей монеты, склонил голову, чтобы получше разглядеть новое сокровище. Бонс нас оставил ради общества бочонка с ромом позади прилавка и затянул песню, которую подхватил даже капитан. Билл не оставлял попыток раскрутить медяк. Черный Джон позабыл о бороде, Библии Эдварда, шапке Бонса и монете Билла. Он пел, прихлопывая в такт по колену. Я подумал, что лучшего времени с ним разделаться уже не будет.

Вспоминать об этом — несказанная радость, поскольку убийство Черного Джона явилось своего рода приключением.

Капитан вытер подбородок и поднялся со стула. Он догадывался, что развязка близка; оттого и веселился. Кровавый Билл тоже встал по его знаку. Как бывает время обедать, бывает время убивать, так что я выхватил нож и всадил в брюхо Черному Джону, опережая его приказ Биллу убить меня. Я без устали тыкал клинком, пока капитан не повалился на пол. Думаю, он проклинал меня в тот миг. Я в этом уверен, хотя и непросто было разобрать слова сквозь бульканье в глотке. Билл озадаченно застыл. Я закрутил монетку на столе и протянул ему. Билл уставился на монету, потом на капитана.

— Сильвер, — прохрипел Черный Джон.

— Долговязый Джон Сильвер, — поправил я.

Моя монета лежала на прилавке. Билл посмотрел на ту, что дал ему капитан, взял с прилавка мою и отшвырнул ее, словно не мог мириться с тем, что в мире может быть две монеты. Затем задумался на секунду и повернулся к капитану. Бонс, который до того стоял как вкопанный, схватил Билла за волосы и дернул назад. Черный Джон клял меня на последнем издыхании. Не мог оказать мне любезность и помереть сразу.

Бонс сражался с головой Билла. Я провернул кинжал. Черный Джон вскинул голову и обмяк. Бонс настоятельно попросил Эдварда помочь ему с Биллом, но не успел тот подбежать к прилавку, как Билл вырвался. Капитан захрипел, и Билл, почти в унисон с ним, издал рык и развернулся к Бонсу лицом. Тот — уверен, с превеликим сожалением — выплеснул ему в физиономию полную кружку эля. Билл схватился лапищами за глаза и принялся их тереть, пытаясь унять жжение. В этот самый миг Эдвард вытащил кинжал.

Я крикнул ему продырявить нашего громилу, но тут Билл продрал-таки глаза и увидел меня. Мне пришлось выдернуть кинжал из капитана. Мы с Биллом очутились лицом к лицу.

Черный Джон, схватившись за живот, велел Биллу убить меня — по крайней мере так я истолковал его клекот. Билл занес ногу и уже собирался сделать шаг в мою сторону, но в это мгновение Бонс поймал его полотенцем за шею. Билл вцепился в полотенце и выронил кинжал. Тут-то Эдвард его и пырнул.

Билл схватился за грудь. Я в свой черед метнулся к нему и тоже продырявил ножом. Билл, как сущий зверь, вытащил наши ножи и швырнул на пол. После этого никому из нас не удалось его поразить, потому что он заметался по комнате, сбивая столы и стулья, рассвирепевший от боли и ярости. Шпага Эдварда стояла у двери. Билл сцапал ее на бегу и помчался на нас с диким воем, от которого содрогнулся бы камень. Мы с Эдвардом метнули в него ножи, но те отскочили, зато Бонсу удалось воткнуть в него свой. Билл пошатнулся, но умирать не собирался. Я припер его к прилавку. Силы мне было не занимать, но Билл весил, как все моря на Земле, вместе взятые. Пришлось напрячь всю свою мощь, чтобы его завалить.

Капитан тем временем собрал остаток сил, рожденных ненавистью, и прохрипел: «Убей Сильвера!» — как будто Билл мог его слышать. Потом морской пес стал умолять Бонса — и даже Эдварда, — чтобы меня кто-нибудь прирезал. Он сулил все свои богатства тому, кто первый меня прикончит. Будь рядом старуха Мэри, он и ей бы пообещал то же самое, да и свадьбу в придачу.

Я провернул нож у Билла в груди и не сводил с него глаз, пока его взгляд не похолодел.

— Умри, Билл. Таков приказ дьявола. Скоро ты увидишь свое море. Только оно не встретит тебя ни плеском волн, ни сиянием монет, ни кровью убитых тобой. Это море пусто, Билл. Оно пересохло до дна, как самая дикая пустыня. И каждый прилив там ветер перекатывает кости, а вокруг — пустота. Нет кораблей, нет воды — только стук костей.

Билл закрыл глаза, словно пытался учуять свое море в последний раз.

Эдвард прошелся по комнате, размахивая кулаками, будто саблями, и осыпая Билла проклятиями. Бонс осушил кружку.

Для Черного Джона кинжал в брюхе был бы негодным концом. Мой капитан заслуживал иного убийства.

Я шпынял его ногами так, что чуть не загнал в ад, но его сердце все еще билось. Тогда я велел Эдварду принести капитанское снадобье и затолкал сушеный имбирь с желтокорнем ему в глотку. Пришлось даже выщипать часть бороды, дабы мое лекарство поместилось. Капитан давился, но умирать не спешил: видимо, решил поизводить меня так же, как я изводил его. В конце концов, корешки он выплюнул.

Я сказал Бонсу принести рома. Бонс заметил, что я отдал первый капитанский приказ, и предложил отметить это выпивкой. Я приложился к бутылке, после меня Эдвард и Бонс, который чуть не высосал ее до дна. Остаток рома мы залили в пасть капитану. Я склонил ухо к его голове:

— Что говорите? Не слышу. Еще рому?

Бонс принес бутылку — таков был мой второй приказ. Я влил ее в глотку морскому псу и пожелал долгой жизни, но тот опять, мне назло, выкашлял весь ром пополам с кровью. Бонс, рассвирепев от подобного кощунства, объявил, что я выбрал не то оружие. Я возразил, что капитану, возможно, придется по вкусу виски, и отдал свой третий приказ: скомандовал Бонсу принести бутылку ржаного пойла. Его-то я и влил в рот Черному Джону — до последней капли. Больше он глотать не мог и с последним стоном захлебнулся в роме, виски и собственной крови.

Больше убивать было некого, поэтому мы покинули трактир старой Мэри. Я оставил ей несколько гиней — и мертвых пиратов в придачу.

Извозчик Эдварда дожидался нас у питейной «Пегас» и отвез всех, кроме меня, в Честон. Эдвард остался за старшего, а я тем временем решил немного прогуляться. Эдвард просветил меня относительно лучшего места для знакомства с дамой — церковь Всех Святых у Тауэра. Хоронили там временно, зато вдовушки наведывались постоянно. И, как заметил мой друг, постоянно же нуждались в утешении.

Я, однако, отправился прямиком к Кромвелю — точнее, к его голове, которая и впрямь одиноко торчала на пике. Остатки волос развевались на лондонском ветерке, кожа съежилась и потрескалась, как башмак нищего, — а уж мне было с чем сравнивать. Зубы все сохранились, хотя жевать им теперь было нечего, кроме унижения. Висела голова давно, и никто уже не оказывал ей внимания, как раньше. Впрочем, кто-то, видимо, поворачивал ее раз или два, судя по кривой ухмылке. Голова таращила глаза в глубь Вестминстерского дворца. Я проследовал за ее взглядом и пришел на могилу — не в прямом смысле этого слова. В ней покоились останки совсем иного рода — куски мраморного стола, разбитого до неузнаваемости. Когда-то он гордо возвышался близ южных ступеней Вестминстер-Холла — там, где я отыскал одни обломки. Расколотая крестовина и обломки некогда изящно гнутых ножек лежали внавалку, что тела нищих в общей могиле, где похоронили Тома. В скором времени, не сомневаюсь, руины этого символа монархии, столь ненавидимой Кромвелем, поглотит земля. Преступление Кромвеля — попытка избавиться от королей — еще слишком свежо в памяти, а расколотый стол оставался напоминанием о нем, как голова самого преступника на пике.

И хоть королевскому столу уже не суждено было трещать под тяжестью пиршественных блюд, он сумел шепнуть мне несколько слов. Точнее, цифр. На одном из осколков в форме надгробия были вырезаны числа, словно кто-то нарочно оставил их для меня.

1-1-4-4-5-7-9-12-14-14-14-15-18-18-19-19

Я приподнял камень, чтобы проверить, не откроет ли он еще чего-нибудь, как вдруг сзади раздался окрик. Я повернулся. На меня во весь опор несся стражник со шпагой наголо — красный плащ так и реял по ветру. Я наспех запомнил числа, что было нелегко, учитывая мое крайнее нежелание сложить голову рядом с Кромвелевой, уронил плиту и потянулся к ножу. Одним трупом больше, одним меньше, а убийство в самом Вестминстерском дворце зачлось бы мне повышением во флоте у Старого Ника.

Потом я увидел второго стражника, который несся ко мне, как первый, и тоже размахивал клинком. Беда, говорят, не приходит одна. Я вспомнил об этом и не стал дожидаться, пока меня похоронят, а поднял руки и поприветствовал гостей криком «Да здравствует король!». Те готовы были проткнуть меня, но замешкались, и я угостил их ударом ножа. Они оба свалились в яму. Видно, в этот день двойная беда пришла не ко мне.

Один из стражников упал на камень, которого я не заметил. Он был не мраморным, а красноватым — с виду обычный круглый булыжник, он легко помещался в ладонь. Приглядевшись, я различил на нем цифры. Это был второй шифровальный круг — точь-в-точь как на рисунке у Эдварда в Библии, даже меньше. Тут-то мне и пришла в голову мысль, что они парные. Я даже понял, как их совместить.

Интересно, видел ли Эдвард круг на камне? Если видел, то не заметил второе колесо. Король пытался вырезать всю его семью. Кромвель пытался уничтожить королевский род. Что же связывало эти события?

На разгадку этой тайны у меня ушли годы, а подсказка Эдварда не помогла, а только усложнила дело.

* * *

Я встретил своих в Честоне, где мы и затаились на несколько дней — убедиться, что констебли нас не ищут. Я ничего не сказал Эдварду об открытии, но с тех пор держал круглый камень в кармане, как Эдвард — свою Библию. Мне было приятно подтвердить его правоту относительно кладбищенских вдовушек. Я даже выдумал незнакомку с желтыми, как лен, волосами.

Несколько дней нам жилось вольготно, как лордам: спали мы вволю, ночью бродили по окрестностям. Однажды Бонс спросил Эдварда о Библии, и тот ответил, что стащил ее вместе с часами. Больше Бонс не заводил разговоров о ней, да и не очень-то хотел, так как дело не касалось выпивки. Затем извозчик вернулся, следуя приказанию Эдварда, и отвез нас на склад у реки. Эдвард знал свой город не хуже, чем я — бристольские закоулки.

Из укрытия мы смотрели, как грузят суда до Ньюкасла, Сандерленда и других городов. По возвращении на «Линду-Марию» команда тотчас провозгласила меня капитаном, и мы скоро разбогатели, захватив те самые корабли. Один был битком набит хрусталем. Мы обменяли его на табак, а тот продали шотландцам. Другой вез самый разный товар, за который, если помнишь, нам тоже изрядно перепало.

Человеку для жизни нужна пища и вода, но нашему брату требуется кое-что сверх того, и коль скоро капитан обязан печься о подчиненных, мне пришлось утолить их желание. Сундук Черного Джона был поднят на палубу. Команда сгрудилась вокруг него. Им до того не терпелось увидеть богатства старого скупердяя, что они принялись палить в воздух и чуть не продырявили паруса. Я разрубил сундук, и из него хлынули сокровища: золото, серебро, каменья, перстни, ожерелья, сабли, ножи, мушкетоны и прочие драгоценности, каких мы в жизни не видали. Я раздал все своим людям. С меня было довольно двух исполненных желаний. Я получил, что хотел — «Линду-Марию» и второй шифровальный круг.

С тех пор я поклялся собрать собственные богатства. Продувной бестии больше ничего не было нужно от дохлого морского пса. Команда клялась мне в верности до хрипоты.

Спустя годы мы как-то попали в шквал, да такой сильный, что в каюте слетело зеркало со стены, и из-за него выпал пергамент. На нем Черный Джон записывал имена всех, кто задолжал ему хотя бы пенс. Мое имя там тоже стояло. Черный Джон зачислил меня в мошенники и приговорил к смерти. Эдварду досталось не меньше, что в его годы можно считать достижением.

Я назначил Эдварда штурманом, ибо, несмотря на молодость, малый он был не промах. Да и найдется ли лучший способ держать его на виду?

Вот и все, что я хотел рассказать о путешествии в Лондон. Добавлю лишь одно: серебряное блюдо, которое Билл унес с витрины, все еще у меня. И известная тебе продувная бестия до сих пор с него ест.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. СОЛОМОН И КОМАНДА

Кровавое слово «кровь» в Библии Эдварда было, пожалуй, самой странной загадкой. Эдвард утверждал, что не смог никуда его приткнуть. По его разумению, это был ложный след, чтобы сбить нас с курса. Я припер Эдварда к стенке, напомнив об уговоре ничего от меня не утаивать. Эдвард поднял руки и стал твердить, что ни разу мне не соврал и не собирался, а это слово его попросту озадачило.

— Неспроста же его написали, — сказал я Эдварду, когда он спустился ко мне в каюту пропустить глоточек. — Может, это часть карты? Может, в нем зашифровано направление или место?

— Если мы начнем считать слова частями карты, — ответил Эдвард, — то эта надпись будет отправной точкой, еще одним шифром, который предстоит разгадать. — Потом он добавил, что, возможно, сокровище стерегут и в слове «кровь» содержится предупреждение о том, что ожидает похитителей.

Я пролистал Библию до последней страницы, где таинственный владелец написал, что нам нужно «быть благосклонным к новым начинаниям», и в этот миг из нее вылетел клочок пергамента с надписью «Евангелина».

— Стоп! — воскликнул я, словно не видел его раньше. — А это еще откуда?

— Я тут думал об одной даме, — произнес Эдвард и тут же спрятал клочок между страниц. Я забрал у него Библию, раскрыл на странице, которую видел раньше — той, в кляксах, и прочитал стих:

«Дело было исследовано и найдено верным, и их обоих повесили на дереве. И было вписано о благодеянии Мардохея в книгу дневных записей у царя».

Я сделал вид, что ломаю голову над отрывком, покрутил Библию так и этак, попытался изобрести способ его разгадать, пока не предположил, что прежний владелец запачкал страницу из чистого каприза. В душе я, разумеется, понимал: Эдвард нарочно замазал эти слова, по какой-то известной ему причине.

— Сдается мне, сокровище в Испании, — сказал я ему, толкуя стих на свой манер. — Похоже, мы охотимся за королевским выкупом, дружище. — Тут я сгреб его за грудки и уронил в кресло. — Только вот это слово — «кровь» — не дает мне покоя. Оно, верно, относится к нам обоим. Стоило нам связаться с этой Библией, как за нами потянулся кровавый след.

— Он уже давно за нами тянется, — возразил Эдвард, — и Библия здесь ни при чем.

— Готов поспорить, у тебя есть что рассказать, — повторил я и хлопнул его по плечу, будто в шутку.

Эдвард прикусил губу, словно что-то обдумывая.

— Взять хотя бы цифры: «1303», — продолжил я. — Похоже на дату. Только не на год выхода Библии — слишком хорошо она сохранилась для такой древности. Уж старому другу ты можешь рассказать, — уговаривал я.

— Запах плесени подтверждает ее истинный возраст, — отозвался Эдвард. — Может, книгу держали в сухости многие годы, но даже она не может избежать тления, как труп Черного Джона. — С этими словами он ухмыльнулся во все зубы — вылитый Кромвель.

Я раскрыл Библию и повернул так, чтобы свет фонаря упал на страницы. Мы плыли в северных широтах, так что рисунок проявиться не мог, но мне было любопытно, поддастся ли мой приятель на эту уловку.

Эдвард вел себя как ни в чем не бывало. Пока.

Я погладил обложку, чувствуя пальцами тисненый узор, и, готов поклясться, в тот миг Эдвард вспыхнул от ревности. Я вернул ему книгу со словами:

— С твоей Евангелиной не сравнить. — Эдвард кашлянул в кулак, как джентльмен или твой Маллет, а я продолжил: — «Кровь», Эдвард. «Кровь». Кровь и клад. Кровь и корона. Кровь, корона и клад. Кровь и ты, дружище. Убийство твоей семьи. Кровь твоего рода. Где связующее звено? Я бы сказал: в крови. А что скажешь ты?

Эдвард взялся чистить пистолет, заглянул в дуло, потом прошелся щеткой по колесцовому замку, даже не глядя на меня. Я спросил, слышал ли он, как отец говорил об испанском кладе.

— Здесь в замке неполадка, — произнес он, все еще заглядывая в дуло. — Из-за нее пистолет вечно дает осечку. — Тут Эдвард посмотрел на меня. — Вот и сейчас — осечка.

Я сказал, что мне плевать на пистолет. Эдвард ответил, что речь и не о нем.

— Подумай сам, Джон, что еще можно выжать из этого слова? Разве не похоже, что прежний владелец решил нас предупредить? Мою семью убили ради этой Библии. Может, главной загадки мы еще не нашли — той, ради которой не нужно день-деньской рыться в книге. Некоторые твои идеи слишком запутаны. — Эдвард выбил кремень и поднял его двумя пальцами. — «Клад», — повторил он за мной. — «Кровь и корона». Чья корона? Короны носят короли.

Настал его черед меня подловить. Я хлопнул в ладоши.

— Королевская корона не про тебя. Голова великовата. Однако же последние слова твоего отца наводят на размышления. Как и то, что он отдал тебе Библию. — Эдвард зажег фитиль на своем пистолете. — А потом, как ты сказал, был зарезан королевской стражей. — Эдвард взвел курок и прижал его пальцем. — Я же подобрал тебя мелким воришкой, полунищим карманником, и для меня ты всегда им останешься, несмотря на родословную.

Он улыбнулся и свободной рукой распахнул окошко каюты, после чего крикнул людям разойтись и выпалил в воздух.

— Я его починил, — произнес Эдвард, развеивая дымок. — Мой отец никогда не упоминал ни о короне, ни о сокровищах. Может статься, мы ошибаемся и в книге нет ничего необычного? Библия как Библия.

— Мне верится, он и о пиратах ничего не говорил, и все же мы ими стали. Может, он и о золоте не упоминал, а оно у нас есть, так что ж теперь? Если твой отец не говорил о сокровищах, разве стало их от этого меньше и разве не предстоит нам за ними охотиться?

— Да, Джон, ты говоришь как по писаному, — ответил Эдвард, давая понять, что я, возможно, прав и строки на первой странице указывают путь к кладу. Он спрятал пистолет в кобуру, которую сам стачал из полос обувной кожи и прикрепил к поясу еще одной полосой. — Но я твердо уверен — так же твердо, как в том, что меня зовут не принц Эдвард, — отец не говорил при мне о кладе. Я ненавижу короля, Джон. Он уничтожил мою семью и спалил дотла все, чем мы владели.

— Кроме Библии, — напомнил я.

— Кроме Библии, — согласился он, — слава отцовской смекалке.

— Эдвард, дело не только в этом. Я думаю, в Библии кроется причина, по которой убили твою семью. Без сомнения, это и есть ее последняя тайна.

— А может, просто нам хочется так думать?

— Я прав, Эдвард.

Эдвард ответил, что готов со мной согласиться, раз я так говорю. Я призвал его еще раз поразмыслить о слове «кровь», которое не давало нам покоя, как бы мы ни пытались его истолковать. Эдвард ответил, что тотчас примется за разгадку, как только выпорет одного из матросов за то, что свалился с грот-мачты. Я похвалил его за строгость, поскольку матросам негоже падать с грот-мачты. Он поклонился и ушел. Удивительно, но ответ на эту загадку пришел от человека, с которым мы тогда еще не повстречались, — от Соломона. Сейчас я только на миг о нем заикнусь. Если тебе не терпится встретиться с ним снова, просто переверни страницу и тотчас найдешь его там.

Впрочем, забегать вперед всегда приятно.

Вот и ты бы предпочел сразу увидеть меня по ту сторону Атлантики. Однако же океан не повинуется человеку. Корабль прокладывает себе путь по прихоти ветра. Я всегда считал наилучшим не убирать паруса, а переложить на другой галс и дать кораблю плыть по своей воле. Мы и без того скоро прибудем в порт.

Так же и с судьбой. Я никогда не полагался на книжонки, которые давал мне Пил, — в них всегда был четкий сюжет. Потому-то я и брался их исправлять. В этих книгах даже ветер не дул просто так, без авторского соизволения. Человеческая судьба не определена сюжетом. Человека, как корабль, сбивает с курса во время бурь, шквалов и прочих невзгод, какие посылает на его долю Старый Ник. Даже твой Сильвер никогда не бросал вызов морю. Море требует уважения к себе.

Поэтому нет причин ожидать, что Соломона занесет к нам грозой, или предсказывать, будто наш курс переменится вследствие бури. Я не могу исправить прошлое. Могу лишь записать его на бумагу и попробовать отыскать смысл — так же, как было с загадками. Правда — упрямая вещь.

Деньги правят миром. На них можно купить хлеб. На них можно купить верность, даже красоту и ум. Благодаря им худородный транжира превращается в почтенного джентльмена. С деньгами даже простак становится умным, урод — красавцем. Лучшие английские качества происходят от серебра. Я отнимал это серебро. Я возвращал англичанам горбатые спины и кривые носы, лишал громких титулов и имен. Я выбивал из них ум, и ты делал то же самое, но это не мешает тебе везти меня на виселицу — ради денег. Если ты патриот, то я лесная фея.

Твой король пообещал тебе добрую часть моих сокровищ, однако ты их не получишь. Он отнимет у тебя то, что ты отнял у меня. Деньги правят даже королями.

Повесить можно лишь однажды. Я же намерен убивать тебя раз за разом — каждым словом, которое здесь напишу. Можешь сколько угодно звать себя патриотом. По мне, ты просто вор.

Хочешь, составлю смету своих богатств? Смотри, пересчитай все сразу же, а то король, чего доброго, обвинит тебя в недостаче. Тогда ты сядешь на скамью и тебе, а не мне учинят допрос о главном сокровище. И тебя тоже вздернут, как старика Сильвера.

Мне отсюда прямая дорога — на виселицу. А тебе? Сначала — позорный столб. Я напишу обо всех богатствах, кроме одного, которого они жаждут превыше всех. Тебе выпадет шанс доложить о нем королю, потом повторить то же судьям и, наконец, палачу.

Стоит мне протянуть руку, и я смогу рыться в гинеях, дукатах и дублонах. У меня здесь монет хоть отбавляй. Есть золоченые клинки. Есть меха. Есть табакерки. Есть часы, шелка, кружево. Настоящее, тончайшей ручной работы. Есть обручальные кольца, медальоны, пистолеты. Есть сукно, прямиком из Ипсуича. Есть ожерелья, есть цепи. Есть оловянный сервиз — могли бы выпить чаю на посошок. Есть всякие тюки, связки и короба. Свежая вода в достатке и столько виски, что хватит продержаться до Судного дня.

Золотой песок у меня хранится в бурдюке рядом с кроватью. Одна туфля наполнена дукатами, а другая — пиастрами. В карманах голубого камзола рассыпаны реалы, в башмаке — риксдалеры. Заходи ко мне в гости, дружище. Я покажу тебе мешки золота, камни, цепи, шелка и золоченые клинки для полноты картины.

«А как же главный клад — сокровище королей?» — спросишь ты. Что ж, почти все мы озолотились в его поисках. Я бы сказал, что всякий, кто со мной плавал, стал богачом — кроме одного. Он не взял монет. Он делил с нами хлеб и не ел мяса. Наше мясо ему не годилось. Помянем же Соломона. Начну, откуда дует ветер.

* * *

В тот год, когда мы с Эдвардом углубились в разгадку тайн Библии, «Линда-Мария» потопила пять крепких кораблей — и хоть числом пушек они нас превосходили, во всем прочем оставляли желать лучшего. Мы были быстрее, напористее в атаке и упорнее в преследовании, тогда как два испанца, португалец, англичанин и француз медленно отвечали и неуклюже лавировали.

Затем мы с попутным ветром прибыли на Канары, где жители столь легковерны, что можно обчищать их походя, радуясь чудному климату.

Близ Канар, у берегов Ла-Пальмы, на нас обрушился шквал, который принес с собой грозу, дождь и Соломона. Мы сидели в кече[7] с Джимми Лэмом и Луисом Джеем, твоими приятелями. Было бы неплохо повидаться с ними еще раз.

Если помнишь, Джимми и Луиса я подобрал на полу какой-то пивной в Номбре-де-Диос. У них вышел спор, кто лучше стреляет, и после глотка-другого рома они решили подкрепить слова делом. Джимми получил три пули, а Луис — две. Я уладил спор, отняв пистолеты и вручив каждому по палашу. Капитан Боннет Лав — посредственный тип, которого ты позже перехватил у Барбадоса, бросил ребят на берегу после перестрелки. Капитаном он был не ахти каким, но славился пристрастием к пению. Бьюсь об заклад, он пел даже с петлей на шее. Так или иначе, я приволок Джимми и Луиса на корабль. Лаву они были уже не нужны. Как есть посредственность — что с него возьмешь!

Как оказалось, Джимми был от природы склочный малый, а Луис — тихоня, пока не напьется. Выглядели они одинаково: оба черноволосы, голубоглазы, светлокожи и простодушны. Оба легко обгорали на солнце, поэтому обмазывались жидким тестом, чтобы избежать волдырей. Люди несведущие могли принять их за призраков из команды Старого Ника. Они носили одинаковые красные жилеты — такого же цвета были буквы в слове «кровь», нацарапанном в Библии, что придавало им и вовсе жуткий вид. Вдобавок они вплетали в бороду красные ленточки. Как ты знаешь, Джимми и Луис были бранями. Я однажды спросил, почему у них разные фамилии. Они ответили, что мать их не признала — не иначе постыдилась.

Так вот мы с Джимми и Луисом отправились рыбачить с неводом, точь-в-точь как местные. Рыбная ловля — недурная забава для пирата, когда он не занят разбоем, убийством или мародерством. Мы отошли всего ярдов на двести, и тут нас застигла буря. Я велел Луису грести в бухту, где скалистые берега защищали от шторма. Когда все улеглось, Джимми забрался на холм и доложил, что «Линда-Мария» не пострадала, а потом закричал, чтобы мы скорее поднимались к нему. Оказалось, на острове была еще одна бухта, поменьше, и в ней плавала лодчонка. В лодке сидел человек. Он повалился вперед, но все еще держался за весла. Мы сбежали по склону, выволокли лодку на берег и осмотрели гребца.

Он походил на какого-то священнослужителя: из одежды на нем были черные брюки, белая рубашка с кистями и широкополая соломенная шляпа. Из-под шляпы выглядывала всклокоченная черная борода. Кто-то другой выглядел бы сущим дьяволом с такой бородищей, а наш незнакомец имел вид добродушный, а борода казалась для него так же естественна, как для кота — усы. Рубашка на нем порвалась, но этим, по-видимому, повреждения ограничивались. Сложения он был крепкого, а роста высокого, почти с меня, и так же широк в плечах. На миг незнакомец очнулся, крикнул нам что-то на неведомом мне наречии и опять провалился в забытье. Джимми обрадовался и стал отговаривать нас брать неизвестного на корабль. Я сказал, что нет большой беды в том, чтобы приютить священника. Мне даже хотелось его подобрать — вдруг он сможет помочь нам с разгадкой шифров. Джимми заметил, что тип этот скорее всего послан нам на погибель самим дьяволом. Они с Луисом начали спорить о том, всплыл ли «священник» из пучины или свалился с небес.

Я положил конец спорам, сказав, что, если он и впрямь священник, мы всегда сможем пустить его на корм акулам забавы ради (не то чтобы я собирался так поступить). Однако ни Луис, ни Джимми не отказывались от своих слов без борьбы. Луиса мне удалось смягчить, а его брату я сказал, что, будь незнакомец демоном, мы могли бы научиться у него кое-чему, прежде чем бросить акулам. Джимми остался доволен.

Тут наш гость очнулся. Луис велел ему заплатить шиллинг за спасение. Человек ответил, что у него нет ни шиллинга, ни средств его раздобыть, но смерти он не боится. На этом Соломон — так его звали — опять что-то запричитал на том самом диковинном языке, которым приветствовал нас в первый раз.

Я вытащил шпагу и велел ему проклинать нас по-английски, раз уж он это затеял, а Соломон ответил, что ничего подобного не говорил. Странное дело, но я ему поверил. Он снова что-то забормотал, раскачиваясь взад-вперед. То и дело Соломон оглядывался на нас, но большей частью его взгляд был сосредоточен на чем-то далеком, чего мы, как ни старались, не смогли уловить.

Луис вытащил из кармана бутылку и отхлебнул добрый глоток. Джимми отнял у него ром и отхлебнул еще больше. Затем оба принялись спорить о том, кто больше выпьет за один присест. Соломон искоса взглянул на них, когда они расшумелись, и меня вдруг осенило, что он их не замечает, как если бы они были обезьянами, галдящими в ветвях. Джимми что-то сказал ему, но Соломон не ответил. Его глаза, два черных озера, словно обмелели. Какая-то пичуга вспорхнула ему на ногу — мы даже рты разинули, — а он все продолжал бормотать и раскачиваться. Пичуге, видно, надоело, и она попыталась ускакать прочь, как вдруг Соломон схватил ее. Оказалось, в траве к ней подползла змея, и если бы не он, сожрала бы в следующий миг.

— Такой человек заслуживает, чтобы его оставили в живых, — сказал я. — Он не боится ни змей, ни разбойников вроде Джимми Лэма и Луиса Джея. Мы дадим ему место на корабле, будь он священник или дьявол.

Соломон поднял глаза. Только что они были тусклые, безжизненные, а сейчас пронзали, как два клинка. Он спросил, намерен ли я сделать его рабом или возьму на борт как свободного пассажира. Соломон признался, что был у мавров в плену и четыре года с ним обращались как с рабом. Он сбежал, когда началась буря, и возвращаться к рабской доле не собирался.

— У нас нет ни рабства, ни свободы. Мы пираты. Для юнги ты староват, так что я назначу тебя сразу вахтенным.

Соломон наступил на доску, которая отломалась от его посудины, и, услышав треск, тряхнул головой.

— Но не жди легкой работы и не думай, что разбогатеешь, как только мы потопим следующий фрегат. У каждого на корабле есть свое место, и тебе придется начать с мытья палубы. Мы все когда-то так начинали, — объяснил я. — Чтобы получить повышение на моем корабле, требуется упорство, смекалка и дьявольская отвага. Но не бойся. Мы сделаем из тебя пирата так же верно, как у волчонка отрастают клыки.

Соломон отказался. Я заметил, что мое предложение не из тех, от которых отказываются.

Ветер крепчал, и как только наша одежда просохла, мы приготовились уходить. Так вышло, что именно в ту минуту на берег вынесло тело мальчика. Его вид до крайней степени потряс Соломона — он снова запричитал как безумный, но потом вдруг остановился и попросил нас помочь похоронить беднягу. И вот мои товарищи-пираты, которые готовы были перерезать глотку любому от Англии до Тортуги, вырыли могилу и похоронили мальчика по Соломонову требованию. Они его испугались. Возможно, как раз в этом впервые проявилась их братская схожесть, если не считать алых жилетов, косиц и привычки спорить до хрипоты.

Соломон обложил могилу валунами и так горько разрыдался, что вскоре наплакал целую лужицу.

— Такой же раб, — пояснил он для нас и принялся клясть мавров во весь голос. Джимми и Луис поежились. — Свобода нужна людям не меньше, чем воздух и вода, — сказал Соломон и повернулся ко мне: — Так же как волку — клыки.

Я тотчас его полюбил: надо же — ответил мне моими же словами, да как ловко! Я засмеялся и хлопнул Джимми с Луисом по жилистым спинам. Те чуть не кувыркнулись навзничь и устояли на ногах лишь потому, что Соломон вперил глаза-кинжалы в меня, а не в них.

Я рассказал ему о торговле табаком, чаем, ромом, рабами и прочих выгодных предприятиях, которые он тут же назвал «нечистыми», а я, в свою очередь, заметил, что именно это в них привлекает более всего. Соломон снова пронзил меня взглядом и перешел к рассказу о гнусностях рабства, но чем дольше он распалялся, тем отчетливее для меня становились все выгоды этого дела, о чем я и не преминул сообщить. Соломон плюнул мне под ноги. Я полюбил его еще больше. Он не боялся Долговязого Джона Сильвера. Ему, похоже, вообще никто не был страшен. Потом он расправил плечи и поведал мне, что его предки были рабами, что сам он иудей, и спросил моего мнения об этом. Я его высказал.

— Более подходящего человека мне не найти, — ответил я. Мне, признаться, было немного жаль, что он не священник и не сможет помочь с шифрами, хотя позже Соломон проявил себя знатоком чуть ли не всех языков. Он много путешествовал, а в мавританском клену даже выучил латынь. — Ты не христианин, а значит, нечестив от рождения. Как и я. Совсем как я. Так ты, чего доброго, получишь еще одно повышение. Никогда не видел настолько пропащего человека, чтобы буря не смогла проглотить его и выплюнула на берег. Вот мое слово: у нас тебе самое место.

— Если ад существует, — ответил Соломон, — то он здесь, на земле. Есть существа хуже дьяволов — люди.

Помню, Эдвард когда-то сказал то же самое. Я подумал, что эти два философа могут свести дружбу. Затем Соломон попросил оставить его на острове. Я отказался. Не каждый день встретишь такого попутчика.

— Один человек может причинить больше вреда, чем любой дьявол, — сказал он. Ну чем не священник? Я приставил ему шпагу к горлу и так привез на корабль.

Эдварду было поручено найти работу нашему найденышу. Соломон, как оказалось, умел чинить снасти не хуже любого матроса, но команда ему всячески мешала. Луис раскачивался взад-вперед, передразнивая его, Джимми шарахался в сторону, где бы ни встречал, а Пью кидал под ноги сеть, чтобы он споткнулся.

Соломон с каждым поступал сообразно: у одного моряка, который трепал языком за его спиной, сдернул шляпу и выбросил в море; Луиса приструнил особенно яростным взглядом, так что тот чуть не свалился за борт; трижды прошелся рядом с Джимми и под конец стал над ним хохотать, пока Джимми едва не спятил. Когда же Пью в очередной раз подкрался к Соломону с сетью, тот замахнулся свайкой, и Пью был вынужден ретироваться, волоча за собой сеть.

Я сказал Эдварду отправить Соломона в камбуз.

— Стряпать-то он умеет, — произнес Эдвард, — да вряд ли команда станет есть из его котла.

— Еще как станет, если хорошенько проголодается, — возразил я. — Мне хочется, чтобы он пошел по моим стопам. А там, глядишь, из него получится недурной кок. Может, он даже меня превзойдет и сварит из Джимми рагу.

Соломон готовил сносно, о чем Бонс и заявил во всеуслышание, но Эдвард был прав: команде не хотелось есть его стряпню.

— Разве ты не боишься, что он тебя отравит? — спросил Джимми у Бонса.

— Пусть только попробует. Я его убью, — ответил Бонс.

Мы вскоре узнали, что Соломон сведущ и во врачевании, особенно с применением пиявок, хотя на это соглашались немногие. Большинство предпочитали мучиться. Помню, у одного пирата высыпала сыпь, и Соломон ее вылечил примочкой из риса на воде. У Пью становилось все хуже с глазами, но ему Соломон помогать не взялся — сказал, что это неизлечимо.

— Неужто Пью совсем ослепнет? — запричитал тот.

— Скорее всего, — ответил Соломон.

Бонсу он напророчил, что через семь лет его ждет смерть от пьянства. Бонс помрачнел, но только лишь на день, а потом от обиды на Соломона макнул в его суп вертел, на котором жарили поросенка.

— Так вкуснее, — сказал он.

— Семь лет, — напомнил Соломон.

Еще одного юнгу он вылечил от тропической лихорадки смесью рома и табака. Когда юнга умер от малярии в следующем месяце, Соломона едва не выбросили за борт. Малярию покойник подхватил на Барбадосе, но команда во всем обвинила врача.

— Мой отец родился в Испании, — сказал мне как-то Соломон вскоре после появления на корабле. — Потом он уплыл в Бразилию, оттуда — на острова Зеленого Мыса. Торговал, где только мог, а через много лет тайно вернулся в Испанию. — Тут Соломон постучал пальцами по зубам. Он так делал иногда, но как будто без всякого умысла — в минуты задумчивости. — Я тоже оттуда родом, но не по своей вине. Дрянная земля, дрянные люди. — Он перестал стучать по зубам и забарабанил пальцами по колену. Такое с ним тоже случалось. Я был страшно рад тому, что Соломон взялся поносить Испанию — иначе пришлось бы перерезать ему глотку. — Твоя страна не лучше. — заметил он.

— Будь у меня сейчас фляга, я бы за тебя выпил. Англия — моя родина, но я не англичанин, пока у меня не зазвенят фунты в горсти. А как набью карман реалами — становлюсь бразильцем. Только с дублонами это правило не работает. Ненавижу испанцев. Они весь океан засорили своими кораблями. Голландцы, правда, засоряют не меньше, но испанцы уродливее и дерутся сплошь напоказ — точно вензеля шпагой выписывают. Вот тут-то его и насаживаешь на клинок. — Я сделал выпад и остановил острие под Соломоновым подбородком. Он даже не вздрогнул.

— Не все испанцы так сражаются, — ответил он.

Джимми подслушивал наш разговор, стоя за кабестаном. Соломон выхватил у меня шпагу из ножен и рассек надвое его шляпу. Джимми чуть не обмяк. Я и не догадывался, что Соломон так ловко управляется с оружием. Кроме нас двоих и Джимми, никто не видел этого представления.

— Славный клинок, — произнес Соломон, возвращая шпагу. — Мне сказали, что мой отец не выплатил долг. Черная ложь. — Он взялся постукивать и барабанить обеими руками. — Меня продали в рабство. А никакого долга не было. И я не собирался присягать тому, кто умер на кресте. — Соломон прекратил стук. Его взгляд снова стал резким, как укол ножа. — Я сопротивлялся. Не смог вырваться. Он меня порезал. Я ни за что бы не сменил веру. Смотри! — Он расстегнул рубаху и показал мне свою грудь.

Того, кто объездил весь свет, удивить невозможно. Я повидал великое множество извергов, а с иными даже плавал. Встречал всех тварей, какие только водятся на земле, в воде или в воздухе, а тут даже меня передернуло.

— Крусадо, — сказал я, почти не веря глазам. Капитан-испанец изрезал Соломону всю грудь, и отметины складывались в огромный крест — как на португальской монете.

— Я не предал веру. Не предал, — твердил Соломон.

— Здесь ты среди своих, тебе будут рады. Просто дай им время. Жизнь наша тихая, как в штиль, разве что иногда ураган побушует и уймется. Здесь нет ни сословий, ни каст. Все сидят за одним столом, и каждый может идти своим путем до тех пор, пока он не расходится с моим. У нас есть общая цель: кроны, фунты, дукаты и дублоны.

Я, как ни горько это признавать, ошибался в Соломоне. Конечно, в тебе я тоже ошибся. Сдается мне, все в нашей жизни переплелось — ты, я, море, Соломон, погибель. Все мы неразделимы.

Теперь вспомню об одном нашем знакомом и его голове.

Малый этот как будто был родом из Плимута, а может, из Хаммерсмита. А если подумать, то и из Гулля. Так или иначе, когда мои люди взбунтуются и приволокут тебя сюда, я у тебя уточню, прежде чем убивать. Тогда, на пути к сокровищу, перед нами замаячили берега Вест-Индии (мы ошиблись в расчетах, положившись на числа из загадки с тучными и тощими колосьями), и один матросик, решив, что с него хватит приключений, попросил Эдварда отпустить его на свободу. При этом он изъявил желание забрать накопленную долю в пятьдесят гиней, сославшись на мое обещание наградить всю команду, чуть только мы прибудем на острова. Эдвард велел ему встать. Простофиля вытянулся во фрунт, словно был одним из твоих солдат-наемников. Эдвард позаимствовал у Пью пивную кружку и ударил матроса по голове. От удара тот повалился на пол, но вскоре поднялся. Эдвард снова воспользовался кружкой. Матрос упал и поднялся опять. Эдвард велел бросить бедолагу за борт, и вся наша братия сгрудилась вокруг недоумка. Никто не осмелился перечить Эдварду — матросу за отсутствием поддержки светило отправиться на корм рыбам, но тут вмешался Соломон.

— Он же один из вас! — прокричал он в лицо Эдварду. Без подергиваний и раскачиваний, без стука по зубам. Эдвард опешил, как и все остальные, но удостоил Соломона не большим вниманием, нежели чаек за кормой, а вместо этого схватил ружье и прицелился в беднягу матроса.

— К-планширю его, — приказал Эдвард команде. Соломон вышел вперед и загородил собой «ослушника». — Что ж, не придется тратить лишнюю пулю, — произнес Эдвард. Он не часто пускался в разглагольствования, но в тот день превзошел себя. — Я заколол Кровавого Билла. Кто ты такой в сравнении с ним? — Ответа Эдвард не дождался. — Сегодня мы побережем порох, ребята. Я намерен уложить их обоих одним выстрелом. По мне, лучше целить в голову. Посмотрим, смогут ли они хлопать крыльями и кудахтать, как цыплята после встречи с кухаркой. Делайте ставки. С другой стороны, если я пущу пулю в живот, они умрут медленнее. — Эдвард обвел глазами публику, чтобы услышать ее мнение. Команда, однако же, не определилась, поэтому он продолжил: — Еще я могу продырявить им грудь. — Он поднял ствол ружья, словно целясь, и опять опустил. — Смерть будет быстрой и уже не такой желанной. — С этими словами Эдвард откинул назад волосы. — Можно отстрелить им ноги. Хотя много труда после них драить палубу. — Он оглянулся на Пью, который как будто бы прикидывал, сколько именно уйдет на то, чтобы смыть кровь и разобраться с оторванными конечностями. Соломон раскинул руки, загораживая матроса. Соленый бродяга уже пришел в себя и молил о пощаде, скорчившись у него за спиной. — Пусть будет сюрприз, — подытожил Эдвард. — Наш капитан любит сюрпризы.

Так оно и было. Поэтому я оттащил Соломона прочь с линии огня, как он ни сопротивлялся. Джимми и Луису это не понравилось, однако больше всех был недоволен Соломон, а он умел обращаться со шпагой. Я не успел вовремя захлопнуть ему рот, и он выкрикнул:

— Оставь его!

Я ослабил хватку, так как подумал, что Соломон уже не кинется под пулю.

— Это убийство! — прокричал он.

Как будто мы не знали.

Эдвард недовольно оглянулся на меня.

— Подними его, — приказал он Пью. — У него голова валится. Пусть видит, как я буду стрелять.

Пью поспешил исполнить команду — приподнял матросу голову.

— Так-то лучше.

— Только не зацепи Пью! — выкрикнул тот, торопливо отбегая в сторону.

Бедняга едва стоял на ногах. Он в любой миг был готов рухнуть. Его голова уже падала на грудь, когда Эдвард ее прострелил. Матрос упал.

Пью пошарил в карманах несчастного и с горестным видом протянул:

— Пусто.

Другой малый взвалил труп себе на плечо и скинул в море.

Эдвард ударил Соломона ружейным прикладом. Я схватил своего штурмана за руку.

— Ступай вниз.

Эдвард вспыхнул:

— Что скажет команда?

— Это моя команда. Дай сюда, — проговорил я и забрал у него ружье.

Эдвард без звука отправился к себе в каморку.

Надо было отдать ему этот ствол. С другой стороны, он заявил, что разделался с Кровавым Биллом, хотя любой суд записал бы убийство за мной. Эдвард меня просто опередил, а кинжал у него в руке оказался случайно, когда Билл на него напоролся.

И все-таки надо было ему разрешить продырявить Соломона. Как-никак Эдвард был моим штурманом, а капитану негоже выставлять свою правую руку на посмешище. Игра есть игра. Люди сделали ставки и были вынуждены спорить повторно — на ветер, на то, с какого борта взлетят чайки, когда зайдет солнце, и сколько Соломону осталось жить — неделю или меньше. Я ставок не делал.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. СОЛОМОНОВ СУД

Твой мальчишка постучался в мою дверь, а когда я не ответил, принялся за мой обед. Судя по всему, он сжевал его вместе с костями — было слышно, как он их разгрызает и высасывает мозг. Должно быть, отрава пришлась ему по вкусу: покончив с едой, он звучно рыгнул и утопал в направлении бака грузнее, чем раньше.

Когда Эдвард застрелил матроса, мы находились в душном Карибском море. Это важное место на карте, поскольку многое изменилось с того дня — словно бы погода испортилась. Всего днем раньше мы плясали с туземцами на берегу. Даже ты пустился в пляс. Цветастое платье мулатки разлеталось чуть не до мыса Горн, когда ты кружил ее и вас подхватывал ветер. С тебя сбило шляпу. Другая мулатка с корзиной на голове подобрала ее, не уронив ни одного лимона. Расставшись с женщинами, ты сел на песок, и мы выпили по маленькой.

На следующий день погода переменилась. Ветер стих, берег опустел, и ничто не напоминало о прошедшей ночи, кроме сандалии, забытой кем-то из туземок. Ее то выносило на берег, то смывало в море, пока вовсе не унесло с приливом. Мы чинили корабль и готовились к отплытию. Вот тогда-то тот самый матрос, пьяный со вчерашней попойки или же от запаха цветов и плодов, бросил Эдварду вызов. А вслед за ним — Соломон. И как только я отобрал у него ружье — клянусь — наступил мертвый штиль. Сандалию мулатки, должно быть, унесло в залив Доброй Погоды вместе с останками моряка. Следы того злополучного дня до сих пор не смыты.

В ночь после расправы — безветренную ночь — я напился один у себя в каюте. Бонс собирался было поучаствовать, но покинул меня, как только я завел разговор о случившемся. Пожаловался на несварение. Мне было нужно, чтобы кто-то со мной выпил, выслушал, может, сыграл кон-другой в кости. Я позвал Пью — он что-то вынюхивал за дверью — и велел привести Соломона.

От рома Соломон отказался. Ну и упрям же он был, доложу я тебе. Тогда я пожаловал ему рубаху в расчете на то, что своей старой он накрыл товарища, которого подстрелил Эдвард.

— На Хай-стрит таких не продают, — сказал я, — зато ее запятнала испанская кровь.

Соломон отверг мой подарок. Я предложил ему выбрать другую рубаху. Он взял простую, не отмеченную в бою или какой-нибудь передряге. Что ж, о вкусах не спорят.

— Сейчас ночь. Я замерз, — произнес он. — Только поэтому и беру.

Соломон вечно все усложнял и даже тогда не мог смолчать. Он обвел глазами мою каюту, ненадолго задержал взгляд на пистолетах, клинках и мушкетах, а затем пошарил им по кладовке со съестным.

— Доброй ночи, — проронил он. — Рубашка мне впору. Было холодно. — Я уже приготовился к благодарностям, но не дождался их. — Мне и сейчас холодно, — продолжил Соломон. Уходить он не спешил, несмотря на прощание.

— И голодно, бьюсь об заклад, — подсказал я. — Ты не только замерз, а еще и проголодался. Садись поешь. Сыру? У меня тут изрядно припасено. Бери, что душа пожелает.

Соломон пробубнил что-то, уписывая сырный ломоть.

— У тебя, верно, и в горле пересохло? — продолжил я. — Выпьем по глотку?

Соломон задумался, застучал пальцами по подбородку, а когда заговорил, даже не удостоил меня взглядом, точно не я одевал и кормил его только что. Точно я был гадиной, которую он оставил без обеда в нашу первую встречу.

— Не рано ли мы с тобой развернули носы? — спросил я его. — Мне бы хотелось свести с тобой дружбу. Нам теперь плыть в одной лодке, на одном судне. — Я изобразил радушнейшую из улыбок и раскрыл объятия в знак благих намерений.

Соломон направился к двери. Это здорово меня разъярило.

— Тебе знакомо слово «спасибо»? Так отчего бы его не сказать тому, кто тебя спас? Или это слишком большая щедрость? — воскликнул я. — Там, за дверью, нет никого, кроме штиля и Пью. Я не заразный и, насколько могу судить, не вонючий. В суде не служил. К чему уходить? Все, что ты видишь, так или иначе добыто моими руками.

Я очень гордился тем, чего достиг, и даже подумывал о том, чтобы составить перечень всех ограбленных мной кораблей и убитых врагов, который можно было бы перечитывать холодными зимними ночами. Однако это стоило некоторых трудов, а их и без того накопилось немало. Кто знает, может, отрадой мне послужат эти записки, когда я прочту их над твоими костями.

— Добыто грабежом, — отозвался Соломон, постукивая по зубам и разглядывая мой припасы.

— Да, и убийством, — добавил я, задирая нос — пусть видит, что я горд тем, чего добился. — Таковы мои дарования.

Соломон снова пронзил меня глазами.

— Я не знал ни отца, ни матери, — сказал я ему. — Грабеж и кража — вот моя родня. Они дали мне все, в чем я нуждался. Уловки — мои дочери, обманы — сыновья. И нет у нас иного кредо, кроме богохульства, дружище.

— Я с вами не заодно, — произнес Соломон.

— Кто бы говорил, — ответил я на это. — Я видел, как ты управляешься со шпагой.

_ это — часть воспитания, — ответил он. — Я могу драться, но предпочитаю этого не делать. И не красть. И не убивать. Таков мой выбор, — добавил он. — Твой путь легок. Мой — труден. Если я спасу одного, то буду считать, что спас целый мир. Если убью — целый мир погибнет. Его род прервется. Кровь убитых тобой вопиет — и умерших, и нерожденных.

— Взгляни на это иначе, — возразил я и потрепал его по плечу. Дружеский жест — однако Соломона будто намертво прибили к палубе. Стоял он непоколебимо. — Я одинаково граблю и бедных, и богачей. Бедняки теряют немного, отчего и горюют меньше. — Я достал другую бутыль рома и два стакана. — Возьмем богачей, благослови их земля. Если бы не они, я окочурился бы, не успев сделать первого вздоха. У них столько денег, что им горевать не приходится. Красть не позорно, позорно умереть с голоду, что бы со мной и произошло. Тогда я был бы честным, добродетельным покойником. — Я протер стаканы об штаны и посмотрел на свет. Они почти сверкали. — С одного фартинга не разживешься, — продолжил я, наливая ром. — Да и кто скажет наверняка, что этого хватит? Вдруг на подкуп палача понадобится двадцать? Или сорок? Вот, держи. Выпей со мной. Мне нужно спросить тебя кое о чем. Я погонял жидкость в стакане. Ром стал похож на море, где волны накатывали одна за другой — точь-в-точь как вокруг нас. — Никогда не знаешь, когда нужно остановиться.

Соломон пить не стал.

— Что ж, ты навечно останешься бедняком, — промолвил он и поднялся уходить. Я не давал ему такого права и попытался толчком вернуть на стул. Это оказалось непросто: Соломон был довольно рослый и жилистый. Так и подмывало назвать его продувной бестией.

— «Audacibus annue coeptis», — продиктовал я ему, пытаясь добиться помощи в разрешении загадки. — Это тебе о чем-нибудь говорит?

Он кивнул.

— Не соблаговолишь ли…

В этот миг в каюту заглянул Эдвард. У него вошло в привычку захаживать ко мне с тех пор, как он стал штурманом. Я был рад тому, что происшествие с ружьем хоть на время, да забылось, и протянул ему третий стакан.

— Выпьем, — сказал я, — за упокой товарища и за превеликое множество его нерожденных потомков. Больше, чем он заслуживает.

Мы с Эдвардом сдвинули стаканы.

— Ты пьешь с нами, — велел он Соломону.

— Осторожнее, — предупредил я. — Не спеши с отказом. У нас это не принято. Между прочим, — добавил я, — Эдвард будет вправе тебя убить, если ты не согласишься с ним выпить. Нехорошо, если целый мир погибнет из-за одной рюмки.

Соломон направился к выходу. Эдвард попытался его удержать. Соломон стряхнул с себя его руку, словно жука, и вылил ром ему на ноги, чем до крайности расстроил, поскольку Эдвард регулярно начищал до блеска пряжки на башмаках. Соломон намеренно вывел его из себя, но чего ради? Кажется, я догадался: во спасение мира. Он оглянулся на меня едва не с улыбкой, и в тот же миг Эдвард на него бросился. Соломон оттолкнул его к самой двери. Этого Эдвард не ожидал, но крайней мере от Соломона.

— Пить он не будет, — процедил мой штурман. — Дело ясное, Джон. Я еще утром все понял.

Значит, дружище Эдвард затаил на меня обиду.

— Ты сам сказал, у нас так не принято, — продолжил он. — Дай мне с ним разобраться. Верни ружье. Хотя нет, наши ребята заслуживают лучшего: блеск клинков. Да, и еще кровь — превеликое множество, — добавил Эдвард, передразнивая меня, и обратился к Соломону: — Капитан как-то объяснил мне, что боль приходит трижды: когда шпага входит в тело, когда выходит и, наконец, когда падаешь. Я постараюсь разбить каждое действие на два приема. Люблю все усложнять. Думаю, Кровавый Билл отдал душу дьяволу еще до падения.

Я был почти рад видеть Эдварда в хорошем настроении, пусть он и снова начал кичиться тем, чего не совершал.

— Бери мою шпагу, — сказал я Соломону и обратился к своему помощнику: — Эдвард, собери людей.

Я еще ни разу не видел, как спасают или разрушают миры, а синева Карибского моря подходила для сцены, как ничто другое. После ухода Эдварда я сказал Соломону, что он мог бы остаться в живых если не ради себя, то хотя бы для моей пользы.

— Мне давно не дает покоя одна фраза: «Audacibus annue coeptis», — сказал я ему. — Не мог бы ты сказать, что она означает — на случай, если у тебя вдруг рука ослабеет? Согласен?

— Позже, — проронил Соломон и добавил: — Думаю, ответ вас удивит.

Помнишь ли ты тот славный сброд, которым я тогда командовал? Были у меня ребята из Уилтшира и из Ливерпуля, из Уинтертона, гроза Ярмута и Йорка, головорезы Личфилда, Брикхилла, Хокли и Вестчестера, смоляные куртки родом из Дустана, Ланкашира, Дувра и Йоркшира. И все они, будь то сыновья прачек или знатных дам, собрались на верхнем деке, чтобы поглазеть на поединок между Соломоном и Эдвардом.

Я спросил, нет ли желающих ходатайствовать в пользу Соломона. Никто не вышел. Эдвард вытащил шпагу и сделал выпад — неудачный, вялый. Соломон его с легкостью отразил. Затем он попятился, дойдя почти до фальшборта. Те, кому не хотелось скорой развязки и кто не знал о фехтовальном мастерстве Соломона, вывели его обратно. Джимми среди них не было.

Пью вряд ли был заодно с провидением, но в этот миг отчего-то повалился с ног. Он растерянно приподнялся на четвереньках и по-крабьи, как за ним водилось, отполз в сторону, где попытался встать, но запутался в вантах. Команда взревела, Пью взвыл. Каждый нырок «Линды-Марии» приходился ему по спине, и каждый его вопль матросы встречали восторженным ревом. Пока все увлеченно орали, Соломон взобрался по вантам и освободил плешивого краба. Пью, все еще задыхаясь, наградил его плевком. По мне, Соломону уже стоило бы смекнуть, что спасенный мир в лице Пью мог бы обойтись без его помощи.

Эдвард нацелился ему в грудь. Соломон слегка ударил шпагой по палубе. Эдвард сделал выпад и промазал. Ответный удар Соломона зацепил клинок моего штурмана. Джимми достал тесак со словами:

— Он — дьявол, говорю тебе!

— Убери нож, — приказал я. — Эдвард и дьявола одолеет. Я сам его обучал.

Джимми покосился на меня и передал тесак Бонсу. Бонс отдал его Пью, а тот воткнул в голову одному из деревянных святых.

— Эта болтовня нашему штурману не на пользу, — проворчал Джимми, подергав себя за серьгу. Он прикрыл один глаз, чтобы лучше видеть расправу над Соломоном. Второй у него распух от какой-то хвори, но Джимми предпочитал ходить с больным глазом, нежели лечиться у дьявола.

Эдвард перешел в наступление. Иногда шпага оказывается проворнее хозяина, и Соломон успел защититься. Удар был настолько силен, что ему пришлось отскочить в сторону. Эдвард снова напал. Соломон успел увернуться, и клинок прошел мимо цели. Оказавшись на высоте положения, Соломон задел Эдварда по руке. Будь он умелым воякой — а команда считала иначе, — мог бы продолжить наступление и прикончить Эдварда на месте.

Одно дело — скрещивать шпаги на суше, и совсем другое — на море. Волны, видимо, приняли сторону Эдварда и подбросили корабль, отчего Соломон потерял равновесие. Бонс вздернул его на ноги и тычком выпрямил спину.

— Колени не сгибать, корпус держать прямо, — посоветовал он и добавил: — Не в обиду нашему штурману.

— А я и не обиделся, — отозвался Эдвард, злорадно глядя на Соломона.

Бонс продолжил наставления, не подозревая, что ученик в них не нуждается.

— Вот так и смотри в глаза, а не на ноги. Теперь — в бой, — напутствовал он.

Бонс так увлекся сражением, что забыл даже пригладить волосы, и они встали торчком, словно лондонские шпили. Эдвард выкрикнул какое-то ругательство в Соломонов адрес. Тот ответил, к неудовольствию «учителя».

— Погодите-ка, — произнес Бонс, снова влезая между противниками. — Нечего болтать с тем, кого собираешься порубить на куски, — предупредил он Соломона. — Это уловка для дураков. Меньше слов, больше дела. Дерись! — Не секрет, что у него тогда пересохло в горле. — Дерись, да не опозорь этот корабль. Давай же. Покажи славный бой. Пока Эдвард тебя не убьет, вот так. — Этими словами он подытожил выступление.

Эдвард и Соломон сошлись снова. Все, кроме нас с Джимми, были уверены, что первый очень скоро искрошит второго на рагу, но тут Соломон пролил кровь. Эдвард схватился за ногу и, откинувшись назад, пронзил бедро Соломону.

— Да вы оба не промах, — сказал Бонс. — Хотя я бы предпочел расправу поживее. Страх как хочется выпить.

Соломон, истекая кровью, поднялся и отсалютовал, как чертов испанец. Команда заворчала. Должно быть, он слишком долго пробыл у мавров. До того долго, что перенял часть их гадких привычек.

— Маловато крови, — ввернул Пью, подбираясь поближе к арене. — Пью еще не почуял кровь.

— А что вам больше по вкусу, ребята, — кровь или золото? — спросил я вполголоса. Команда ответила ревом, как и предполагалось.

— Золото! Кровь! Кровь и золото! — голосили все, дожидаясь, пока Эдвард милосердно отправит Соломона на тот свет.

— Золото и кровь! — прогремел я, завладев вниманием. — А знаете, где нам их взять?

— Где? Где? Скажи, Сильвер!

— Там! — Я указал на норд-ост, в сторону Испании. Накануне меня осенило, что именно там нужно искать сокровище — после того как я сделал кое-какие подсчеты над чашкой спиртного. В мои планы входило взять сразу два сокровища: то, о котором рассказывал дон Хорхе, и клад королей, упомянутый в Библии. Да и какой толк был от шифровальных колес без дополнительных подсказок? Я использовал их для разгадки всех стихов и загадок Библии и ничего не добился. Соломон знал перевод «Audacibus annue coeptis». Почему, интересно, он сказал, что я удивлюсь?

— Только не в Испании, — предупредил Бонс.

Эдвард и Соломон сражались, взобравшись на самый планширь, едва держа равновесие. Чудо, как они вообще смогли туда подняться на своих раненых ногах. Соломон запрыгнул первым. Эдвард не пожелал отставать и, глубоко вздохнув, последовал за ним.

— У него течет кровь! — завопил Пью. Когда Эдвард проткнул Соломону плечо, старый краб пустился в пляс и подобрался к нему поближе, готовясь обобрать покойника. — Эдвард играет с ним в кошки-мышки. Поверьте Пью!

Так и было: Эдвард шлепнул Соломона плашмяком шпаги. Он снова перешел в наступление. Соломон посмотрел вниз, за борт.

— Акулы не будут добрее, — бросил Эдвард.

— Для него это просто забава, — заметил Бонс, приглаживая волосы и озираясь в поисках бутылки. — Скоро все закончится.

Бонсу было плевать, куда мы возьмем курс — на Испанию, Барбадос или Ньюкасл, — до тех пор пока у него не перевелась выпивка.

— Мне каждую ночь снится золото, — признался я своим ребятам, хватая их по очереди за руки. — Я знаю, где и как его раздобыть. Ну, вы со мной? Потому что если это не так, то скатертью дорога. Я сам раздобуду свой клад и с вами не поделюсь. — Я бродил кругами и останавливался перед каждым. — Итак, кто за меня?

Тишина.

— Или я не создан добывать золото и лить кровь?

— Ура Сильверу! — взревели мои матросы. Один Пью промолчал. — Даешь Испанию! Даешь золото!

— Они устали, — сказал Пью, и в ту же секунду Эдвард сорвался с ограды. Соломон соскочил следом и прижал Эдварда к борту. Тот едва стоял на ногах. Вид у него был точь-в-точь как у соленого бродяги, которого он накануне готовился застрелить у той самой ограды. Соломон приподнял его за подбородок. Эдвард повернулся и чуть не обмяк. Шпагу он опустил. Вид у него был самый жалкий. Судя по всему, он готовился к встрече с командой Старого Ника.

— Это уловка! — выпалил Бонс.

Соломон, видя, что удача на его стороне, пока корабль накренился к корме от килевой качки, ударил Эдварда эфесом по голове. Тот упал.

Команда притихла. Соломон пронзил Эдварду руку и заставил выронить шпагу, а в следующий миг не колеблясь приставил острие своей к его горлу.

— Убей его! — выкрикнул Пью. — Убей сейчас же! — Он присел рядом с Эдвардом.

— Даже пес заслуживает того, чтобы жить, — ответил Соломон. — Даже ты. — Он бросил клинок.

Джимми помог Эдварду подняться. Пью тотчас вскочил на ноги.

— Убей его! — закричал он на сей раз Эдварду. — Он выбросил шпагу! Убей его!

Эдвард заковылял к лежащей шпаге — той, что я дал Соломону, и поднял ее, а затем последним усилием воли, рожденным ненавистью, нацелился в горло Соломону.

— На этом корабле нет места пощаде, — произнес он. — Таков наш обычай.

Я взял Эдварда за руку. Он высвободил ее.

Его нельзя убивать, — сказал я вполголоса. — Он знает ответ на одну загадку. — Эдвард оторопело уставился на меня. — Об остальных я ничего не рассказывал.

— Пожалеешь — врага наживешь, — пропел Пью.

— Шпагу возьми себе, — сказал я Эдварду, поддерживая его под руку — его повело кругами по палубе.

— Мне кажется, я тоже ее отгадал, — пробормотал он. — Прошлой ночью, когда ты отнял у меня ружье. Просто рассказать не успел. — Эдвард поскользнулся в луже собственной крови, и Джимми помог ему встать на ноги, но через миг мой штурман опять повалился на бок, все еще сжимая шпагу. Она процарапала палубу, потому что Эдвард был не в силах ее поднять. Соломон наблюдал за ним со спокойствием гробовщика, следящего за покойником. Эдвард выронил шпагу. Джимми помог ему спуститься в каюту. Я велел принести воды и перебинтовать Эдварду раны.

— Сейчас мы встанем на якорь, — объявил я команде, — но поутру возьмем курс на Испанию. — И проревел что было духу: — На Испанию и ее золото!

По кровавой дорожке на палубе я отыскал шпагу и поднял ее высоко в воздух.

Команда грянула дружное «ура» и в этом крике дошла до такого надрыва, что стало ясно: другого пути, кроме как в Испанию, не осталось.

Направляясь к Эдварду, я прошел мимо Соломона и воздал должное его мастерству. Соломон схватил меня за руку, и я внезапно понял, что он едва держится на ногах. Чудо, что его не закружило по палубе на пару с Эдвардом. Вот был бы хоровод, даже без музыки! Однако Соломон не позволил себя проводить.

— Это — часть воспитания, — отозвался он на похвалу и отдернул руку так же резко, как протянул. — Не добродетель.

Затем Соломон подобрал мой клинок, осмотрел его, поднял над головой — должно быть, из последних сил — и бросил к моим ногам. После этого он оглянулся на всю нашу братию, постучал себя по подбородку и ненадолго задержал взгляд на мне перед тем, как спуститься в трюм. Его шатало, однако же он упрямо шел вниз и отказывался от помощи.

— Здесь тебя никто не тронет! — крикнул я ему вдогонку. На рукаве у меня осталась кровь от его хватки. Я даже различил следы пальцев. — По крайней мере днем.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. ПРОКЛЯТИЕ ЧЕРНОГО ДЖОНА

Эдвард был не в духе. Ел мало, зато поглощал эль. Говорил он пока с одним Джимми, а когда я попытался к нему обратиться, сказал, что еще слишком слаб для этого. Войдя, я застал его полулежащим на койке.

— Хорошо бы мы могли поговорить, как встарь.

Эдвард уже окреп настолько, что смог приподняться на локте и по привычке намотать локон на палец. Его взгляд был направлен куда-то далеко, не на меня.

— Ты мне понадобишься в Испании. Причем здоровый.

Ответ Эдварда прозвучал еле слышно. Позволь он, я бы подпер моего штурмана веслом, чтобы он мог выпрямиться во весь рост и поговорить со мной как подобает. Эдвард лег на другой галс, поменяв локоть, и посмотрел мне в глаза. Он по-прежнему стоял на том, чтобы идти к Тортуге.

— Все это сказки, — произнес мой приятель, снова перенося вес на другую руку, закручивая другой локон. — А клад — фальшивка. Должно быть, мой отец свихнулся на нем.

— Тогда и король свихнулся, — заметил я. — Так ты разгадал загадку?

— Может быть, — ответил Эдвард, снова опираясь на локоть. — Я вспомнил, где видел эту строку. — Он еще раз подвинулся и смерил меня взглядом. — У одного древнего поэта. Я читал его в доме отца. Удивительно, как мне раньше это не пришло на ум.

— Ты знал — и никогда не рассказывал?

— Я только недавно вспомнил. — Он поправил подушку под головой. — И ты стал бы на меня давить, Джон.

— Верно, стал бы, — согласился я, перекидывая ногу через сиденье стула. — Соломон тоже знает, откуда строка. Сказал, что я удивлюсь, узнав ее смысл.

— Это цитата из одной довольно известной книги, — сказал Эдвард. — В трактире у Пила ты ее не нашел бы. Ее сочинил римский поэт. Вергилий. Он тебе, случаем, не знаком?

— Не имел удовольствия. Хотя знавал я когда-то Виргил а, жалкого воришку.

— Вергилий написал поэму «Энеида» — о том, как был основан Рим. Эта строка из нее.

— Значит, нам нужно сменить курс на Рим? Только скажи, и я разверну корабль.

Эдвард затрясся от хохота. Я уже давно не слышал его смеха — с тех пор как проволок Пью по палубе на булине.

— Не стоит, Джон. Поэма была написана много веков назад. А строка, как бы я ее передал, означает, что нам нужно искать успеха на новом поприще. «Быть благосклонным к новым начинаниям», и только. Соломон ничего не прибавил бы ни к строке Вергилия, ни к моим словам.

— А я прибавлю. У меня был разговор с нашим новым знакомцем, — произнес я, поднимаясь со стула и вытирая руки о чулки. — На мои слова «Audacibus annue coeptis» он расхохотался от души, точь-в-точь как ты сейчас. Чудное зрелище — этот его смех, доложу я тебе. Соломон знает, что говорит.

— Там нет никаких тайных смыслов, клянусь тебе. — Эдвард откинулся на простыни, словно погружаясь под воду.

— Со стороны все выглядит иначе, — сказал я. — Один может заметить то, чего не заметил другой. Если верить Соломону, строка переводится именно так, как ты сказал.

Эдвард вздохнул с облегчением.

— Однако, — продолжил я, — тот малый, Вергилий, тоже писал о поисках. Его герой отправляется за моря ради своей семьи. Это ли не совпадение? Наш герой — такая же морская душа — плывет навстречу судьбе, которая, как мы знаем, дарит ему право на трон. Занятно, сказал бы я. Мне всегда казалось, что мы охотимся за кладом королей. Или, быть может, фараонов. Нет, скорее королей, раз король вырезал твою семью. Ни в Библии, ни в ее тайнах я не сомневаюсь.

Эдвард чуть не слетел со своей койки.

— Я Вергилия давно читал.

— Это еще не все.

Тут Эдвард покраснел, как «кровавая» надпись на странице его книги.

— В конце герой становится царем.

— Но, Джон… — вырвалось у него. Он почти излечился.

— Отдохни, парень, — сказал я ему. Эдвард разинул рот, но ничего не сказал. — Да-да. Ты и так много сегодня наговорил. Целый трактат. Тебе нужно отдохнуть.

— Соломон может просветить тебя касательно фараонов, — произнес Эдвард.

— Как увижу, спрошу. Я ценю твой совет. Но прежде чем ты заснешь, мне нужно еще кое-что сообщить. Мы плывем в Испанию. Не только ради нашего клада, но и ради сокровищ дона Хорхе. И если мы отыщем Вергилия у него в библиотеке, Соломон почитает его у твоей постели, если захочешь.

— Я не стал бы ему доверять, — выдавил Эдвард.

— И незачем. Сейчас нам нужно довериться только испанским дублонам. Я уже вижу, как они польются из бочонков подобно вину. Только представь, Эдвард! Фонтан золота. Трупы испанцев у наших ног. Луна над холмами. Дерзкий побег в ночи. «Линда-Мария» с раздутыми парусами мчится по волнам. Хорошо бы испанцы послали за нами погоню, чтобы мы отправили их кормить рыб. А потом какой-нибудь другой Вергилий опишет наши подвиги в поэме, и кто-то прочтет ее у камина и окажется рядом с нами, будет сражаться за золото, резать глотки испанцам и купаться в деньгах.

— Как бы нас самих не перерезали, как сойдем на берег, — заметил Эдвард и снова оперся на локоть. — Я не хочу умирать на суше, тем более испанской. Смерть не подвиг, Джон. Твоя история хороша. Только вот некому будет ее рассказывать.

Его лежанка была сколочена из досок и крыта соломенным тюфяком. Я мог бы проломить ее ударом ноги, но передумал и вместо этого опустил Эдварда на подушку.

— Ну ты и неженка. Мы сами история. Весь этот пропащий мир — одна большая выдумка. Вот что нас отличает от сухопутных крыс: мы видим свет таким, каков он есть. Зато они плавают по молочным рекам с кисельными берегами. А мы дышим солью, пока она не сожжет нам легкие и не высушит глаза. Да и что нам с того, если некому, кроме нас, будет рассказывать о том, что было? Приключение-то останется. А если хотя бы один уцелеет, он сможет все вспомнить и обсудить наедине с собой. Даже в испанской тюрьме. Даже перед казнью. Он будет знать, что пережил приключение, и никто у него этого не отнимет.

Эдвард покачал головой, и его кудри разлетелись в стороны, словно у девицы, дающей отказ.

— Все уже решено, — сказал я. — Пойдут четверо. Они же вернутся с золотом. Нас от него отделяет только река крови. Испанской крови, Эдвард.

Он сел. Видимо, разговоры о богатстве его укрепили.

— Сдается мне, ты бы нас всех продал, будь такой шанс. И сказал бы, что для нашего же блага. Ты продолжал бы так говорить, даже бросая наши кости в море. Убедил бы себя, что мы заслужи ли лучшие места в команде Старого Ника. Иногда я думаю, что ты сам дьявол, Джон.

— Он не так обаятелен, — ответил я Эдварду. — Ия бы вас не продал. По крайней мере, задешево. За сокровища королей — может быть. И за славную драку.

Эдварду понравилась моя похвальба. Он усмехнулся.

— Какое золото без крови? — добавил я, видя, что вернул его хорошее расположение. — Все равно что повозка без лошадей.

— Ты забрал мою шпагу, Джон. — Эдвард отвалился от меня и снова поглядел мимо. Затем он сделал попытку встать и поморщился. — Ты лишил меня шпаги ради какого-то Соломона.

— Это — вчерашний день, — ответил я. — Он хорошо дерется. И знает латынь. И твердо стоит на палубе. Сегодня, пока ты здесь лежал, Соломон успел слазить на марс.

Эдвард опять попытался подняться и едва не упал — только усилие воли его удержало. Было больше похоже на то, что тлеющая в душе ненависть придала ему сил.

— Рад видеть, что ты идешь на поправку. Соломон лез по вантам на одной руке — берег вторую, куда ты его ранил. Джимми глазам не мог поверить. Интересно, сможешь ли ты когда-нибудь забраться на марс?

Эдвард медленно одевался — без сомнения, из-за боли.

— По мне, лучше оставить его в живых, Эдвард. Он очень ловко фехтует. Однако если ты намерен с ним рассчитаться, то пойди и убей. В противном случае это будет укором мне, поскольку я тебя обучал.

Эдвард накренился. Я велел ему не терять равновесия, когда будет идти по моей палубе. Он хлопнул шляпой по бедру, скривился и последовал за мной наверх. Перо от шляпы на миг застыло в воздухе и медленно опустилось. Эдвард стоял твердо. Я стиснул ему плечо. Он снова вздрогнул от боли.

— И все-таки я бы оставил его в покое. Очень ловко фехтует, — повторил я перед самым выходом и добавил: — Какое чудное нынче море!

Море и впрямь было приятного темно-бирюзового цвета.

Матросы смотрели на Эдварда. Он ничем не выдал боли — раздавал команды так, словно его ноги не были стянуты бинтами, только по шканцам прогуливался несколько скованно. Забираться на марс ему, без сомнения, пришлось через силу, но никто не заметил, чтобы он дрогнул во время подъема. Эдвард мучился, но не подавал виду. Я остался им доволен.

Мне также выпало счастье сообщить Соломону, что он будет сопровождать меня в Испании, однако же обещание расправы с испанцами не вызвало в нем благодарности. Вдобавок, как он сказал, его сильно беспокоило участие Эдварда в походе. Я заверил Соломона, что Эдвард не тронет и волоска в его бороде без моего приказа, поскольку беспрекословно мне верен. Я решил утешить его тем, что с нами пойдет Бонс, который такой же мастак драться на шпагах, как и пить. Соломона и это не обрадовало. Он заявил, что на время похода следует отлучить Бонса от выпивки. Я сказал, что ни за что не разделил бы их, поскольку дело требовало стойкости, а Бонс без рома будет хныкать всю дорогу.

Соломон упрямо побрел прочь и устроился у гакаборта — на том самом месте, где любил стоять Кровавый Билл. Команду на миг взяла оторопь. Джимми с Луисом переглянулись, но затем все разошлись по своим делам, словно ничего не случилось. Пью, как обычно, слонялся по палубе и чуть не споткнулся о Соломона, шарахнулся назад, хватая ртом воздух, точно увидел призрака. Соломон же стоял, безразличный ко всему, и смотрел перед собой — не на море, как Кровавый Билл, а на какую-то точку вдали, зримую лишь для него.

Помнишь закат того дня, когда мы отправились за испанским золотом? На воде полыхало солнце, и я направлял «Линду-Марию» по этой сияющей дорожке. А потом взошла луна, и перст ее света, бледный, как выбеленная кость, указывал нам путь в Испанию.

Я огляделся. Бонс храпел, Эдвард нес вахту, Джимми стоял у руля.

— Держишь курс на луну? — спросил я его.

— Как вы велели, — ответил он, поворачивая штурвал с тем, чтобы поймать ветер.

— Продолжай в том же духе, — сказал я. — Точно, это он указывает нам путь. Своим собственным пальцем.

— Кто? Я никого не вижу. — Джимми задрал голову к гафелю, затем к кливеру.

— А ты приглядись получше.

Джимми скользнул взглядом до запасной мачты, пошарил глазами по округе, осмотрел грот, грота-шкот и его утку, закрутился на месте, разглядывая борта. Махнул головой к гальюну, снова вернулся к парусам, оглянулся на бейфут.

— Признаться, никого не вижу.

— Это наш старинный приятель, Джимми. Много лет, как покойник. Это он, я уверен. Сошел в свете луны. — Джимми только собрался спросить, кого из команды я имел в виду, как я избавил его от трудов. — Черный Джон — вот кто. Сам Черный Джон указывает нам путь.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. ЦЕРКОВЬ И ПИСТОЛЕТЫ

Я спросил твоего Маллета, видел ли он хоть раз настоящий замок. Хотел убедиться, что мальчишка еще жив после того, как столько раз набивал брюхо за мой счет. Он ответил, что в колониях замков не строят. Значит, ты еще не растерял чувство юмора, раз подослал ко мне юнгу из таких мест. Не иначе он вырос в навозной куче. Я решил просветить беднягу и завел рассказ о наших испанских приключениях и замке, который попался нам по пути. Однако не успел я разговориться, как Маллет исчез.

Итак, в следующих строках я изображу Испанию такой, какой она нам предстала. Словно наяву вижу ее берег, город Мурсию и замок впереди.

Морской пес не отпустил бы корабль так запросто. Это он стоял у руля «Линды-Марии», а не Джимми Лэм. Это он наполнял ветром ее паруса. Сам Черный Джон гнал нас от Карибов до испанского побережья. Он, верно, проболтался самому Старине Нику о сокровищах дона Хорхе, и дьявол решил поживиться на нашем походе, а Черный Джон, жадный сукин сын, хотел золота, пусть даже ему не было проку от наживы. Ну и мести, как водится у таких вот пропащих душ.

Нам с Эдвардом, Бонсом и Соломоном удалось незаметно проникнуть в город. Ветер в тот день дул крепкий, небо заволокло тучами, и под их покровом мы отправились на поиски сокровищ дона Хорхе. Вблизи берега парус на яле был убран, и нашим глазам открылся замок на вершине холма. Он стоял там не одну сотню лет — представительная махина: сплошь камень, две башни. В одной из башен был большой пролом, и сквозь него зияло пасмурное небо — точно Испания угрюмо смотрела, как мы ступаем на ее землю. Будь у меня пушка, я бы выбил этот глаз прочь и избавил замок от горестей. С другой стороны, может, он и не горевал вовсе, а следил, как мы движемся навстречу погибели.

Короли, королевы, принцы и принцессы со всеми их свитами и дворами, что жили там, давно сгинули. Мы пережили их лишь благодаря уму и Бонсовой бутылке рома. Бен Ганн рад был бы поприветствовать нас, поскольку сам едва не породнился с тленом и демонами, но тогда он еще не нанес мне визита. Мы с ним встретились много позже, когда ему наскучило кружить по своим островам и дышать ядовитым туманом. Жаль, что я не встретил его в Мурсии, живого или мертвого. Он всегда мог порассказать много любопытного о чуме и прочих карах небесных. От замка веяло холодом, а рассказ Ганна согрел бы меня обещанием погибели.

В Испании нет того легкого ветерка, как в других частях света. Это выцветший, неприютный край, так что даже у берега там веет стужей. На суше ветер ослабевает, петляя среди холмов и деревьев, но только не в Мурсии. Земля там — каменистая пустыня. Я не смог понять, зачем там понадобилось строить замок. Что толку стеречь эту пыль? На иссушенных равнинах нечему было сдерживать ветер, и он обдувал до дрожи. Мы продрогли тотчас, как ступили на испанскую землю, поэтому были вынуждены приложиться к Бонсовой фляге — все, кроме Соломона. Он шел против ветра, хотя тот будто стремился сбросить его в море, потопить еще раз. Так я попал в Испанию и ступил на путь обогащения, пока не догадываясь, где искать сокровище королей.

Пустыня осталась позади, глаз замковой башни повернулся к нам изнанкой, и сквозь него воссияло солнце. Мы вступили в мир оливковых рощ, виноградников и садов со всевозможными плодами. Ветер потеплел, но пронизывал так же. Испанцев нам по дороге не встретилось, что нас опечалило, поскольку хорошая драка наверняка бы нас разогрела.

Бонс всю дорогу посматривал на карман Эдварда с надеждой на то, что там притаилась бутылка. Я велел ему сделать глоток, как только мы отдали якорь рядом с яблоневым садом. Мне было нужно, чтобы Бонс вел себя тихо. Он выпил, утер губы и сказал, что вино дона Хорхе слишком долго томилось в погребах и он намерен даровать ему свободу. «И золоту тоже», — добавил он чуть погодя.

Шли мы, пока не рассвело, и по пути услышали колокольный звон. Гул стоял невообразимый. Нашему брату привычно морское безмолвие. Будь неладны все сухопутные крысы с их колоколами! Чую, в аду, куда мы все попадем, дьявол будет нас день и ночь донимать колокольным звоном. Я бы не удивился, если бы тогда — в Испании — Старый Ник и Черный Джон по очереди дергали колокола за языки.

Эдвард сказал, что ему куда более по душе солнечные часы на балюстраде Лондонского моста, которые никогда не звонят, но время показывают точно. Их, по его словам, установили еще во времена римлян. Потом он заметил, что большую часть цифр еще можно прочесть, хотя они и стерлись с годами, отчего циферблат стал похож на обычное колесо.

Эдвард меня проверял — хотел посмотреть, не заикнусь ли я о первом шифровальном круге. Должно быть, к тому времени мой приятель успел заметить скрытый рисунок на страницах Библии или с самого начала знал, что он там. Верил ли Эдвард, что часы на Лондонском мосту были вторым кругом?

А если так, то как он успел в тот день обежать весь Лондон, повернуть голову Кромвеля, примчаться на мост, поразвлечься с дамами и устроить нам кареты до Честона? Либо у моего штурмана был сообщник, либо Эдвард в чем-то меня обманул. А может, и то и другое. Я решил в скором времени это выяснить.

По пути мы развлекались любимой забавой пиратов: считали, сколько потопили судов и скольких людей перебили, пока наконец не добрались до двух старых скрюченных дубов. Я вспомнил, как дон Хорхе наказывал мне свернуть на тропинку между ними, которая вела к дому брата. Спустя некоторое время нам открылась обширная просека — точь-в-точь как говорил испанец на тонущем корабле. Мы прошли ее и свернули в подветренную сторону.

Посреди виноградников стоял дом с винным погребом. Бонс, судя по его увлажнившимся глазам, решил, что попал в рай.

Мы заглянули в окно и, никого не заметив, вошли внутрь.

Дом был роскошный — оловянные канделябры, хрустальные люстры, гобелены, резная мебель и тому подобное. Соломон снял книгу с дубовых полок, сдул пыль с обложки и прочел имя автора: Вергилий. Он передал томик Эдварду, который швырнул книгу через всю комнату. Я спросил Соломона, нет ли там книг о солнечных часах, и Эдвард хотел было что-то сказать, но вместо этого проткнул шпагой Вергилия — Соломонова протеже.

Вдруг где-то рядом раздался треск. Мы побежали узнать, что случилось, и обнаружили Бонса лежащим на спине. Оказалось, он так резво скакал на кровати с бутылкой бренди в обнимку, что проломил кроватную раму. Через минуту послышался еще один звук: в дом кто-то вошел.

Мы вытащили кинжалы и встали вдоль стен. Я обошел угол и очутился нос к носу с покойником.

Им был не кто иной, как дон Хорхе, который утонул в тот день, когда «Сан-Кристобаль» треснул надвое.

Бонс изловил призрака, а Эдвард связал ему руки шнурком с кистями, что свисал с гардин. Пока я кричал ему «изыди», призрак твердил, что он живой.

— Говори что хочешь. Я видел, как ты тонул, и не тебе со мной спорить. Ты — труп, — сказал я, — но все-таки хорошо, что в воде ты не размок, а то бродил бы лужей грязи. Впрочем, что проку беседовать с мертвецами.

Призрак со мной не согласился.

— Я жив, Сильвер. Ведь так тебя зовут? Сильвер. Я помню.

Он продолжал настаивать, что не умер, и я слегка порезал его, чтобы уладить вопрос. Потекла алая кровь. Эдвард по моей команде развязал его. Едва ли веревки могли удержать того, кто так часто возвращался с того света.

Дон Хорхе потер затекшие руки и сказал, что его спасли вскоре после гибели «Сан-Кристобаля».

— Испанский корабль, — добавил он с гордостью.

Я спросил о брате невесты — том, который заковал его в цепи, и дон Хорхе ответил, что брат скоропостижно скончался.

— Мое лицо — последнее, что он видел в жизни.

— Не иначе от страха помер, — заметил Бонс, приложившись к бутылке.

Дон Хорхе ссутулился и добавил, что его возлюбленная тоже скончалась — после того как он застал ее в постели с пастухом.

— Должно быть, это мор, — снова ввернул Бонс.

Я подумал: «Как жаль, что мой испанец прибрал все золото к рукам и лишился родни, с которой мог бы поделиться богатством!» Потом я сказал то же самое дону Хорхе. Он стал умолять нас, чтобы мы оставили себе половину золота. Я сказал, что по справедливости нам нужно будет оставить ему половину жизни. Бонс занес саблю, чтобы разрубить его надвое, но тут вмешался дон Хорхе — сказал, что тогда он умрет сразу. Я с ним согласился и предложил отдать золото целиком по той причине, что у покойника мы заберем все и сразу.

Соломон посоветовал испанцу пойти на сделку. Честное слово, в тот день он меня радовал.

Бонс отправил в глотку остаток бренди. Я велел ему держаться позади и смотреть в оба, а когда присовокупил, что скоро мы будем купаться в золоте и спиртном, он пригладил волосы и стал смирен не только внутренне, но и внешне.

Дон Хорхе проводил нас — меня, Эдварда и Соломона — за дом, к винному погребу. За дверью горела единственная свеча, и при ее тусклом сиянии мы спустились в подвал по деревянной лестнице. Дои Хорхе зажег канделябры. В полутьме я разглядел составленные друг на друга винные бочонки.

— Пятый снизу бочонок в пятом ряду, — напомнил я испанцу. — Хотелось бы его опробовать.

Чтобы спустить бочонок вниз, нам всем пришлось изрядно потрудиться. Когда наконец он оказался на земле, я велел Эдварду снять пробу. Эдвард рассек бочонок саблей, и из трещины хлынули золотые монеты. Мой друг на радостях пустился в пляс, и пока мы с Соломоном за ним наблюдали, испанец мало-помалу пятился назад. Ступал он очень тихо, крадучись и — не успел я оглянуться — уже стоял на верхней ступеньке и махал мне на прощание: точно так, как я провожал его вместе с утонувшим кораблем. Через миг хлопнула дверь, запирая нас троих внутри. Мы угодили в ловушку.

Вот бы порадовался Черный Джон, увидев нас взаперти в этом погребе. Что ж, на то он и призрак. У них нет других забав, кроме как глумиться над живыми.

Мы пытались выломать дверь плечом, разбили о нее все скамьи, дубасили по ней всем, чем было можно, пока не потух канделябр. После этого нам осталось только молча сесть на пол. Воцарилась тишина, если не считать стука кулаков Эдварда о стену погреба да бормотания Соломона. Спустя некоторое время раздался новый звук: дверь скрипнула и отворилась.

Меня ослепил свет. Когда привыкли глаза, я увидел крестьян. Один из них, рыжебородый, целился мне в сердце из пистолета.

— Бери выше, — посоветовал я ему. — Там ничего важного нет.

Он спустился по лестнице, не отводя дула, потом несколько раз настойчиво им помахал.

Дон Хорхе велел сдать оружие и повел нас в церковь, за алтарь, и вниз по мраморной лестнице. Всяк пират знает, что без свежего воздуха жизнь не жизнь, а в той церкви воздух был самый что ни на есть спертый. Дон Хорхе отворил решетку в наш будущий застенок — склеп. Мы пролезли в отверстие, после чего испанец нас запер и приказал просунуть руки сквозь прутья, чтобы заковать в кандалы.

Ничто так не удерживает человека от опрометчивых действий, как кандалы. Когда он прикован к решетке, не нужны ни констебли, ни адвокаты, ни судьи. А вот если кто желает наставить ближнего на путь истинный, не нужны ни священники, ни псалмопевцы — довольно пары пистолетов.

В том застенке нас гноили долгие дни без пищи, воды и воздуха. Нет худшего места для моряка, чем грязный склеп. Мы продрогли до костей — какое там, даже скелеты покойников стучали от нашей дрожи.

Твой Сильвер коротал время самым сносным образом, учитывая обстоятельства, — думал о «Линде-Марии» и Мэри. Вспоминал слепого Тома и Пила. Один раз ему даже почудился хохот Черного Джона, но оказалось, это просто ветер свистел в пустых черепах. Дошло до того, что я однажды захрапел рядом с испанскими мертвецами.

Сперва мы, конечно же, обсуждали побег. Затем советовались, как лучше разделаться с охраной. Даже Соломон вставил несколько слов, хотя и пополам с причитаниями. Я перепел все моряцкие песенки, какие только помнил. Потом все умолкли. Окликни нас в ту минуту груда костей, мы и то были бы рады. Мы бы кинулись жать им руки, до тех пор пока они не раскрошатся в прах. Покойники составили бы нам славную компанию, кабы не разучились говорить за годы лежания в земле.

Эдвард по большей части молчал. Потом ни с того ни с сего пустился разгадывать шифры вслух. Я призадумался — он не то спятил, не то решил скоротать время. Я не мог заткнуть ему рот, а он все выбалтывал и выбалтывал тайну за тайной. Думаю, бедняга решил тогда, что спасения уже не будет. Эдвард рассказывал о колесе солнечных часов на Лондонском мосту, о том, как он купил неподалеку шляпу с пером, как будто это что-то значило. Говорил он и о сокровище королей. Я посоветовал ему придержать язык, но Эдвард продолжал ораторствовать. Соломон со своей стороны цитировал древние тексты, а когда он за это брался, ему не было удержи. И все время, пока он что-то бубнил, Эдвард читал наизусть загадку за загадкой, начиная с цифры «1303».

Когда, наконец, крестьяне выволокли нас из склепа, мы валились с ног, как кегли. Нас отвели на просеку и принялись молотить граблями и мотыгами. Один деревенщина с такой силой хватил меня по ноге, что наградил хромотой на всю жизнь. Что говорить, нашей крови они пролили немало, Мы не могли подняться, а чертовы крестьяне стали швырять в нас камнями потехи ради. И все это время ледяной ветер бил нам в спину не хуже проклятых испанцев.

Мне удалось встать, но я тут же упал. Это развеселило крестьян пуще прежнего. Ничто так не смешит, как чужое несчастье. Соломон сгорбился, как старик. Он предложил Эдварду руку, чтобы опереться, но тот не пожелал принять его помощь и мало-помалу поднялся на свой страх и риск.

— Рыжебородого оставь мне, — шепнул я Эдварду, — а сам бери того, что с краю. Видишь вон ту мотыгу? Ударь его. Потом — следующего. Все меньше будет кольев в нашей ограде.

Соломону я посоветовал набрать камней и швырять в любого испанца, какой посмел его обидеть. Мне тоже нужно было вооружиться. Я притворился, что падаю, а когда поднимался, набрал полные горсти песка — ослепить врага на время предстоящей битвы.

В этот миг из-за деревьев крадучись вышел Бонс. Он взмахнул шпагой и проткнул одного из поселян. Остальные полезли за пистолетами. Крысы сухопутные. Соломон метнулся к камням. Кто-то из испанцев в него пальнул, но пуля пролетела мимо. Крестьяне бросились в лес. Мы гнались за ними, пока они не остановились перевести дух, потеряв нас в тени деревьев. Эдвард бросился на одного и вырвал пистолет. Я проделал то же с рыжебородым, после чего прострелил ему голову. На Соломона накинулась целая орава, но он всех положил при помощи дубового сука. Бонс прикончил еще одного селянина, разбив о его голову пустую бутылку. Да, а еще Соломон спас Эдварду жизнь: вовремя окликнул Бонса, и тот проткнул крестьянина, который целился в нашего штурмана.

Дон Хорхе — последний палач — был еще жив, притаился за камнем. Впрочем, однажды удача покидает всех. Он выстрелил, но промахнулся. Я заломил ему руку, отчего пистолет упал на землю.

— Как бы ты убил подобную мразь? — спросил Эдвард.

— Без пощады, — ответил я. — Так же, как ты — своего короля.

Эдвард схватил дона Хорхе за горло. Мой испанец совсем посинел, попытался что-то прохрипеть, но только зря ворочал языком. Я залез ему в карман и вытащил ключ. Дон Хорхе закрыл глаза. Соломон отвернулся. Испанец упал и больше уже не поднялся.

Я перевязал ногу его рубахой.

— Золото — вот лучшее лекарство, чем бы ты ни хворал — от зоба до подагры. Если мне придет срок помирать, два шиллинга вернут меня к жизни, — сказал я ребятам.

Эдвард подобрал палку, оперся на нее, как на трость, попытался откинуть со лба волосы, взъерошенные ветром, и у него в руке остались пряди. Он потер их в пальцах — мертвые завитки, покрытые запекшейся кровью.

Соломон едва переставлял ноги, как будто волок якорь по океанскому дну. Бонс, довольный собой, распевал всю дорогу до виллы дона Хорхе.

Я отпер погреб.

Перед дверью мы спросили у Бонса, как ему удалось сбежать. Он ответил, что освободился самым естественным для него способом. Когда дон Хорхе и остальные выводили нас из погреба, он проскочил внутрь, желая, как всегда, промочить горло, раскупорил бутылку, нализался и заснул.

— Я спал в бочке из-под рома, — признался он и добавил, что однажды хотел бы быть похоронен в такой же таре. — Правда, там было тесновато — у меня ногу свело, — но, будь я покойником, судороги мне были бы нипочем.

Следующим утром Бонс пробудился и так же ловко выскользнул вслед за доном Хорхе, когда тот отправился собирать фермеров.

Мы спустились в погреб, зажгли канделябры, и Бонс, приложившись к дежурной бутылке, плюхнулся на бочонок. Тот затрещал и лопнул одновременно с его штанами. Бонс оказался на груде обломков вперемешку с золотом, и его довольному виду в тот миг позавидовал бы любой царь вавилонский.

Я приказал ему раздобыть хваленых испанских скакунов, а Соломону — испанских же скатертей. Мы с Эдвардом распределили монеты, из каждой скатерти сделали по узлу, а узлы забросили на спины жеребцам, и тут я проклял всех испанцев, вместе взятых. Моя нога так болела, что пришлось перекинуть ее через луку седла и скакать упомянутым образом всю дорогу до замка с его пустым глазом. На сей раз я ему подмигнул.

Бонс домчал наш кеч к «Линде-Марии». Команда взревела «ура», как только заметила его парус.

Не успели мы подняться на борт, где плешивый Пью свистел в дудку, отмечая наше прибытие, как я заметил привязанного к мачте матроса. Из его груди торчали несколько сваек.

— По чьему приказу? — спросил я.

— Он вас поносил, — отозвался Бонс. — Пью сказал перед отъездом. Я тревожить вас не хотел — к чему вам знать домыслы этого пустобреха? Он говорил, что вы не годитесь в капитаны, что не вернетесь из Испании и что вам далеко до Черного Джона. Ну я и дал людям приказ. От вашего имени. — С этими словами Бонс просиял — верно, думал, что оказал мне услугу.

— Пью слышал, как мистер Бонс велел отправить пса на тот свет, — произнес Пыо с ухмылкой. — А он все не умолкал: говорил, что Эдвард тоже никчемный штурман, — так слышал Пью. Теперь-то уж он не станет вас чернить. Он не был вам верен, как старый Пью.

Эдвард отвесил Бонсу оплеуху.

— Приказы здесь раздает капитан, — сказал он. — Или я.

— Слушаюсь, сэр, — ответил Бонс.

Испания послала нам последний порыв ледяного ветра, который наполнил наши паруса. Команда, разинув рты, смотрела на сокровища — первый добытый мной клад. Черный Джон кусал локти у себя в преисподней. Один за другим матросы потянулись вниз, унося в сундуки свою часть добычи. Я сказал Бонсу, что он тоже может идти в трюм, но он, как всегда, пригладил шевелюру и сказал, что лучше постоит на вахте.

Я избежал смерти от рук проклятых испанцев. Слушай же хорошенько, дружище. Петлей Сильвера не исправишь. Ты лишил меня корабля, но моя память и прегрешения остаются со мной.

Твои новые друзья никогда не стояли на шканцах. Никогда не озирали толпу головорезов, выстроившихся от бака до юта; никогда не видели звезд, мерцающих в полуночном небе. Никогда не чувствовали, как лоб трогает холодком от свежего бриза. Зато тебе все это не впервой. Ты стоял у руля. Ты бороздил океаны. Ты повелевал людьми. Ты видел звезды.

Моя смерть тебе не поможет. Ничто не в силах тебе помочь, поскольку ответы на все загадки — в моих руках.

Я стою за бизань-вантами и кляну тебя.

Опять этот жар.

Твой Маллет стучится в дверь, чтобы сказать, что море нынче ночью неспокойно. Должно быть, ему по вкусу мышьяк.

Оглядись же вокруг в последний раз. Я пущу тебя по миру, а твой корабль — в ломбард.

Где же Старый Ник? Я наступлю ему на хвост. Неужто он не считается со слухами? Вот бездельник! Или он намерен оставить меня без билета? А что это за птица стоит передо мной? Сам Черный Джон? Нет, пока я еще не намерен отплыть в его края. Дайте мне только догнать его трусливую душонку, и я вытру шпагу о его камзол, прежде чем заколоть снова.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. ДОСТОЙНОЕ ЧТЕНИЕ

За все эти годы стараний и странствий я не разрешил ни единой загадки из Библии. На случай, если проклятая лихорадка лишит меня рассудка, перечислю их еще раз.

У нас имеется заставка с первой страницы.

Имеются четыре цифры, о которых Эдвард бубнил во время нашего вынужденного заточения, — «1303».

Не будем забывать о самом очевидном утверждении:

«В 41 метре от основания я спрятал шесть деревянных ящиков, крытых слоновой костью, целиком пустых, и одно примечательное сокровище, завернутое в грубый холст, на глубине менее 2 метров и, самое большее, 87 метров в разбросе».

Чем больше я его читал, тем сильнее верил, что у него нет ничего общего с коровами, колосьями и фараоном — очень уж подозрительна была сама притча. Как все эти худые коровы могли сожрать тучных, не говоря о колосьях? Сколько плавал, ничего подобного не встречал.

«41:2 И вот вышли из реки семь коров, хороших видом и тучных плотью, и паслись в тростнике;

41:3 но вот после них вышли из реки семь коров других, худых видом и тощих плотью, и стали подле тех коров на берегу реки;

41:4 и съели коровы худые видом и тощие плотью семь коров хороших видом и тучных. И проснулся фараон;

41:5 и заснул опять, и снилось ему в другой раз: вот на одном стебле поднялось семь колосьев тучных и хороших;

41:6 но вот после них выросло семь колосьев тощих и иссушенных восточным ветром;

41:7 и пожрали тощие колосья семь колосьев тучных и полных. И проснулся фараон и понял, что это сон».

Еще следует учесть второй шифровальный круг, лежащий у меня в кармане, который при совмещении с первым дает вот такую картину:

Этот второй круг я нашел на надгробии, ибо как еще можно назвать тот неровный кусок мрамора, сглаженный с испода и отмеченный цепочкой из цифр:

1-1-4-4-5-7-9-12-14-14-14-15-18-18-19-19?

Не забудем и вездесущую кровь:

«Кровь»

Страницу, которую Эдвард измазал чернилами, можно не принимать в расчет.

«Дело было исследовано и найдено верным, и их обоих повесили на дереве. И было вписано о благодеянии Мардохея в книгу дневных записей у царя».

Однако вспомним и о солнечных часах, которые мой приятель заметил на Лондонском мосту.

И не забудем непременную цитату из Вергилия:

«Audacibus annue coeptis»

Почему, спрашивается, Маллет приходит ко мне всякий раз, как я начинаю выписывать эти загадки?

Я знаю, как накажу его, когда выберусь из каюты: привяжу к мачте и буду кормить, пока не лопнет. Не удивлюсь, если из его брюха вылетит стая куропаток.

— Радуйтесь: я заболел, — сказал обжора.

— Говорил я, что капитан тебя травит. Можешь прийти позже. Будешь жив — стукни раз, а помрешь — дважды.

— Как это я смогу постучать в дверь, если буду покойником?

— Значит, поговорить не судьба.

— Это все из-за качки. Я решил вставить серьгу.

— И ослушаться капитанского приказа?

— Он сказал, пусть лучше я проколю себе ухо, чем буду себя за пего щипать. У капитана от этого начинается тик.

— Уверен, петля это вылечит.

Маллет хрипло рассмеялся:

— Не всякая петля. Только та, в которой будете болтаться вы. — Потом он добавил: — Хотя я его не понимаю. — Он подождал, надеясь, видимо, на поощрение, хотя я уже знал, что услышу. — Вы ведь не убили своего штурмана, хотя он утаил от вас одну загадку. С солнечными часами. Однако вы оставили ему жизнь.

— Мертвый он был бесполезен. Это и дураку ясно.

— Прошу прощения, — продолжил Маллет, — но он также не объяснил, откуда взялась латынь, и про цифры «1303» тоже, хотя наверняка знал их значение. Да и еще много чего скрыл. Об этом легко догадаться по вашим запискам.

— Верно.

— И вы не привязали его к мачте, не выпороли и не засадили в кандалы.

— Чтобы команда узнала? Чтобы пошли расспросы, за что я деру своего штурмана? Чтобы он все растрепал? Ну уж нет. Он был слишком ценен, видишь ли. У него было кое-что нужное мне. Мы держали в руках части одной головоломки. Мертвый он был бесполезен. Как я понял из жизни, мертвым нельзя доверять. И к тому же, — продолжил я, — мы с Эдвардом разобрались между собой. Вот, прочти сам. Я как раз собирался об этом написать.

— Вы могли бы сказать на словах.

— Вот прицепился. Клещ, да и только.

— А мой капитан знал о том, что случилось?

— Почти наверняка.

— Тогда зачем вы все это пишете?

— Дань памяти, мальчик мой. Мне и всей нашей братии. Нашим обычаям. Двуличию твоего капитана. А еще это хроника. Свидетельство его преступлений. Когда я захвачу корабль, то закую мерзавца в цепи и столкну в море. Посмотришь, как он тонет, если сам не умрешь раньше.

— Не имею таких намерений.

— Хочешь знать больше? Я тебе скажу, только имей терпение. Услышу еще хоть слово — замолчу раз и навсегда. Одно слово. — Мальчишка занял привычное место у дверного косяка. — Так вот, я поговорил со своим штурманом. Он сказал, что поворачивал Кромвелю голову, чтобы снять ее с пики, но в этот миг его заметил констебль. Эдвард сочувствовал Кромвелю, ведь тот однажды преуспел в истреблении королей. Он не знал, что, свернув голову набок, помог мне найти расколотый стол и второй шифровальный круг. Упорство — это еще не все. Есть еще и старушка удача. Всякому моряку известно: ветер переменчив. Эдвард знал происхождение «Audacibus аппие coeptis», но заговорил лишь после того, как Соломон разбудил во мне интерес к этой фразе. Позже я узнал, что в ней действительно крылась тайна. Эдвард считал солнечные часы вторым шифровальным кругом и поведал об этом в миг опасности. Он недолго таился и в конце концов захотел услышать подтверждение своей догадки. Я не смог бы оправдаться тем же, учитывая, что в кармане у меня лежало каменное колесо. В испанском склепе Эдвард чуть было не лишился рассудка, вот и выложил все, что знал. Что тут еще обсуждать?

— Вы ничего не сказали про цифры «1303», — проронил Маллет.

— Как раз собирался, пока ты меня не перебил. Теперь жди.

— Так нечестно!

— Научись сперва слушать.

— Черт бы вас побрал!

Его злость мне понравилась, поэтому я признался в том, что, пока искал новые загадки и фразы, которые можно было бы расшифровать с помощью кругов, ответы скрывались под самым моим носом, на корабле.

— И тебя черт побери, дружище, — сказал я Маллету. — Похоже, и ты на что-нибудь сгодишься.

Мы грабили все суда подряд, без разбору пускали на дно все, что держалось на плаву, — от Порт-Ройяла до Каролин, от Индии до Карибов, от востока до запада и обратно. Но как бы ни множилось мое богатство, я продолжал считать себя бедняком, поскольку самое главное сокровище не давалось мне в руки.

В открытом море нет банка, где можно оставить свои сбережения, да и доверять какому-то чванливому клерку мне тоже не хотелось. Нет, свои богатства я предпочитал зарыть в землю, подобно пройдохе из Библии Эдварда, составителю шарад и загадок. Потратить нажитое мне бы не удалось, поскольку для этого я должен был бы нажить семерых сыновей и дочерей, а они — стольких же своих отпрысков. Даже после них еще хватило бы многим. Мне пришло в голову составить собственный шифр, чтобы кто-то другой носился по всему свету, пытаясь его разгадать. Вот было бы веселье моим старым костям, кабы они могли на это взглянуть! Может, я уже записал загадку-другую на этом самом пергаменте. И может, в свое время скажу это наверняка.

На досуге мы перебрали все возможные числа из притчи о коровах и колосьях, включая и исключая фараона, и тем самым пришли к разным значениям широты и долготы. Затем мы побывали во всех отмеченных точках, каждый раз веря, что последнее вычисление правильное, и, таким образом, избороздили весь океан вдоль и поперек, в иные моря заходя дважды. Я думал, что цель могла потеряться в тумане или остаться за кормой в безлунной ночи или крики чаек не долетели до нас сквозь непогоду. Команда верила моим басням о богатом торговце, плавающем в окрестных водах.

И только потом начали отыскиваться разгадки.

Точнее, их отыскал Пью.

Как-то раз этот подлый краб из-за чего-то сцепился с Бонсом, но понял, что победы ему не видать, и пожаловался Эдварду. Эдвард рассудил дело в пользу Бонса, а Пью выказал недовольство, словно был с судьей накоротке. В итоге Бонс удалился, унося в кулаке последний клок волос плешивого краба, а Пью от злобы встряхнул Эдварда за камзол. Библия выпала из кармана штурмана. Пью ее сцапал и пригрозил, что выдаст все Эдвардовы секреты, если Бонс не вернет поганые пряди. «Мою красоту», — как выразился Пью, гладя себя по макушке.

Эдвард ответил, что Пью ничего знать не может, а тот заявил, будто знает смысл надписи «1303», и сразу обо всем догадался, как только увидел ее, а если не сказал, то лишь потому, что я грозился его убить за малейшее слово о Библии. Эта-де Библия ничего ему не принесла, кроме несчастий. Если бы не она, то не Эдвард, а он сам стал бы штурманом. С этими словами Пью всадил в нее нож, да так, что даже шрам остался — изнанка обложки треснула.

Лишь годы спустя мне удалось выяснить, что знал Пью — когда он предложил мне спасти ему жизнь в обмен на сведения. В тот самый день я нашел мертвеца, сжимавшего в кулаке самый любопытный ключ к разгадке моей тайны.

Пью досталось по заслугам: его на три дня лишили пайка и привязали к бушприту, однако и мне кое-что перепало. Старый краб оказал мне услугу — я наткнулся на Эдварда в тот миг, когда Пью ускакал прятаться в какой-нибудь щели, а из Библии выпали сразу две отгадки. На листке знакомым нам почерком было написано:

«AOL JYVD»

And Last Icon

Первую надпись я расшифровал без запинки, а ответ оставил при себе. Стоило воспользоваться вторым кругом и повернуть его относительно первого, чтобы ответ стал очевиден: «AOL JYVD» — «THE CROWN». «Корона».

С другой стороны, что это давало? Неужели корона и была тем самым «примечательным сокровищем»? В тот миг я так и подумал. Круги открыли мне только это слово, но его было достаточно. Мне представилась корона, достойная моей головы. Я заслуживал не меньшего за свои мытарства.

Так выглядели два шифровальных круга.

Второй ключ, как мы уже знаем, означал «Ищи на острове Кэт». Я снова положил корабль на этот курс. Мы бывали там много раз, поскольку эту загадку я разгадал одной из первых, однако мое понимание ответа оказалось неверным. Я исходил остров вдоль и поперек, провел уйму расчетов — всякий раз с новыми результатами — и неизменно возвращался ни с чем. Библейский насмешник не желал сдаваться и не сдавался.

Тем не менее я вспоминаю остров Кэт добрым словом. Должно быть, мы проходим невдалеке от него — я слышу вопли поселенцев. Остров изобиловал всяческими плодами, дикие звери ели у нас из рук, как будто доверяли. Поселенцы, правда, не осмеливались покинуть бревенчато-соломенный форт, чтобы нас поприветствовать, а скотину и припасы держали внутри. Торговать им было ни к чему, поскольку они сами себя обеспечивали. Не знаю, что за племя первым обжило эти места, но им явно больше некуда было податься. Никто больше не принял бы их — все боялись заразиться оспой. Только изредка они выглядывали из-за стен. Лица у них были чернее, сажи, на лбах красовались повязки.

Мы таскали с острова ягнят при первой возможности и всласть пировали, набирали фруктов, сколько могли унести. Остров Кэт — отличное место для высадки, поскольку немногие там останавливались из-за заразы. И если вопли больных немного омрачали веселье, ради климата и пищи можно было их потерпеть.

Сейчас я могу писать об этом острове сколько угодно, лежа в гамаке и поджидая тебя с кинжалом в зубах.

В последний раз мы прорубались сквозь кусты и валежник почти пять дней в поисках знаков, которые могли бы привести нас к сокровищу, и опять ничего не нашли.

Я сверился с подсказкой. В ней не было сказано «Ищи на острове Кэт». Переставив буквы, можно было получить также «No Cat Island» — «Не ищи острова Кэт», что коренным образом меняло дело. Эдварду я ничего не сказал, хотя он и сам был рад убраться оттуда, поскольку провиант подходил к концу и стенания поселенцев стали раздражать не на шутку.

В конце концов мы отчаялись и уплыли ни с чем. Нас носило от берега к берегу, от порта к порту, словно чаек. В этих странствиях протекли мои лучшие годы: что ни день, то новый курс, новая надежда. Казалось, еще один риф, еще одна гавань — и сокровище мое.

Бонс все свои богатства спустил на выпивку. Моему Эдварду пришлись по душе камзолы с серебряными пуговицами. Он покупал трости с дорогими набалдашниками, карманные часы, шелковые платки, треуголки и прочие атрибуты дворянина. После Испании он стал особенно внимателен к своим локонам и стригся всего дважды в год, а перед стрижкой выпивал для храбрости.

К Соломону команда со временем привыкла. Один юный головорез даже объявил его корабельным талисманом, поскольку мы никогда не терпели поражений с тех пор, как он взошел на борт. Правду говоря, мы и прежде не проигрывали, однако я не стал распространяться на сей счет. Джимми и Луис, которые раньше спорили до хрипоты по любому пустяку, ополчились на Соломона. Они его на дух не переносили. Луис не стал к нему добрее даже после того, как Соломон избавил его от сыпи на заднице — пятно было точно карта Шотландии (к ней он тоже не питал теплых чувств). Соломон лечил всех от всего, да и в бою не знал промаха, хотя шпагу вытаскивал только для защиты. Однако вскоре он начал испытывать мое терпение тем, что просился на свободу при каждом заходе в порт.

Твой Сильвер свои богатства не тратил. Он их копил и складывал туда, где мог любоваться ими от зари до зари, пока не пришла пора их припрятать понадежнее. Выбора не было — очень уж много накопилось добра. Он преумножал запасы золота и всего, что блестело, считая буквы в словах, перечитывая загадки и ища ответы, где только можно — а они были просты и очевидны. Теперь я могу так написать. Ответ всегда прост и очевиден, когда его знаешь, не так ли, дружище?

Крови, которую мы пролили за все эти годы, хватило бы на целую реку. Мои похождения достойны записок дьявола. Впрочем, не один я отличился. Даже судья побледнел бы, узнай он о твоих подвигах, Тебя приказали бы вздернуть на перекладине. Хотя не спеши унывать: пусть тебе и не повезет висеть в Ньюгейте, мы с дьяволом не оставим тебя в одиночестве. Полагаю, меня встретят в аду с надлежащими почестями — не каждый день такая персона удостаивает визитом Старого Ника. А еще, друг мой, я подарю свою трубку бесам, а вот этот кувшин — бесенятам, чтобы они мучили тебя по моему приказу. Жду этого с нетерпением. Уж я прослежу, чтобы ты угодил на нижний круг ада, не сомневайся.

Я убью тебя вот этим пером. Утоплю в чернилах. Чтоб тебе век удачи не видать.

Я полюбил золото, потому что был нищ. Я воровал ради куска хлеба. Твои сородичи сделали меня тем, кто я есть, вылепили по своему подобию. Они морили меня голодом, я же обчищал их карманы. Они, добрые подданные короны, убили слепого Тома, и я платил им тем же.

* * *

Снова жар.

Вглядимся пристальнее в подзорную трубу, прежде чем лихорадка возьмет свое. Я вижу корабль, только вышедший из Порт-Ройяла. «Мария» — так назывался этот французский торговец. Мы подняли их флаг, затем поставили фонарь, как у француза, и команда «Марии» зарифила паруса. Мы сделали то же, бросили им в шлюпку тали, а они — нам. «Марию» закрепили линями на грота-брасе. Два корабля встали борт о борт, словно обрученные, а мы — я и капитан-француз — оказались промеж них. Эдвард спустил якорь-кошку, Моряк на французской шлюпке сделал то же самое. В следующий миг мы покидывали с себя французские ливреи. Тут капитан «Марии» осознал ошибку и бросился отдавать команды, но было поздно. Французы уже спустили паруса.

— Я изымаю этот корабль именем Долговязого Джона Сильвера! — крикнул я ему. При этих словах Бонс толкнул гик и сбросил их боцмана за борт.

Был только один способ вырваться из наших силков — поднять кошку и обрубить снасти, но я не собирался ждать, пока капитан «Марии» отдаст этот приказ. Наш перлинь поймал ее за бушприт, и французы оказались на поводке.

Мои люди ринулись на абордаж — по шлюпкам, из пушечного порта в порт. Мы промчались по трапу и начали бойню. Французов кололи шпагами и дырявили из пистолетов. Наших полегло всего двое, а на «Марии» шагу некуда было ступить от трупов. В конце концов остался один капитан, но после того, как он плюнул на Эдварда, мой штурман сделал ему новый пробор в волосах при помощи тесака.

Добычу долго искать не пришлось: под балластом были припрятаны тюки и бочки со всевозможным добром — шелка и шерсть, батист, жемчуг и серебро. Листовое золото. Золотой песок. Масло и перец, зерно и кожи, меха и сало, чулки и благовония. Шляпки, пряжки, башмаки, платья, пуговицы, ленты и перья, вина и сыры, вертелы, иглы, скрипки и снасти. И даже люлька.

И все эти сокровища теперь принадлежали нам.

Эдвард и Джимми, оба навеселе по случаю богатой добычи, отплясывали джигу. Остальные напялили чепцы и платья и изображали дам. Один взялся пиликать на скрипке, другой отбивал ему такт по бочонкам. Мы пили и пели весь день и всю ночь, славя нашу удачу. Потом ребята начали мечтать вслух, как потратят свою долю. Каждый что-то сказал, кроме Соломона. Он сидел на корме, где обосновался с первого дня, и следил за нами.

— Я бы купил себе корабль, — сказал Эдвард. — Какую-нибудь бригантину, быстроходную и норовистую. Обращался бы с ней как положено. Уж вместе мы поплясали бы — не в обиду Джимми.

Тот тряхнул головой.

— Да уж, быстрый кораблик мне не помешал бы, — продолжил Эдвард. Он совсем захмелел. — Такой, чтоб нестись на нем по волнам, грабить, резать и мухлевать да отплясывать из последних сил.

Мою «Линду-Марию» трудно было чем-то пронять — будь то перемена погоды или перемена в людях, а то и во всем мире, но тут ее паруса загудели и лопнул один шкот, будто слова Эдварда царапнули нас по днищу. Деревянные святые не улыбались и не корчили рож — им все было едино, Однако для меня Эдвард стал другим после этих слов. Они как бы подвели черту его верности. Он не стал бы так говорить даже во хмелю, если бы не имел причины, если бы не хотел изменить наш курс. Заметь, с какой мелочи началось его предательство: с вызова капитану, желания иметь свой собственный корабль. Хотя случилось ли это вдруг или Эдвард давно к тому вел? Может, он нарочно таскал нас по рифам и мелководьям, а сам тем временем разгадывал шифры? Он же сам заявил, что коровы и колосья не имеют отношения к делу. Я давным-давно это понял, о чем не преминул ему сообщить. Надо же, как совпало! Или Эдвард все знал заранее? Так почему скрывал который год подряд? Потому что я был ему нужен, так-то. У него ума не хватило бы решить все загадки в одиночку.

Так было ли предательство или Эдвард до конца хранил мне верность?

Мы оба знали о шифрах и, сколько бы ни пытались сбить друг друга с толку, могли разгадать их каждый по-своему. Что же изменилось? Подвернулся корабль, и Эдвард увидел в нем шанс. Что им двигало — жадность или скрытность? Или и то и другое?

Он на миг уронил голову, как будто что-то обдумывал, и повернулся ко мне:

— Уж с таким корабликом мы бы поплясали, ведь меня обучал танцам самый главный музыкант. — Я поклонился. — Норовистый кораблик… — Он не договорил и вздохнул.

Я решил — пусть забирает. С моей стороны это была лишь уловка, способ показать свое доверие.

Капитан должен знать тех, кем командует, и я знал их, как никто другой, поэтому направил корабль в Порт-Ройял, созвал весь свой сброд на палубу и объявил, что намерен бросить якорь в доках и запастись провиантом для следующего набега. Вот было зрелище! Команда заревела «ура» и побросала в воздух шляпы и рубахи. Кто-то даже похлопал Пью по спине (и тут же вытер руки о планширь).

Я вызвал Эдварда к себе в каюту и сказал, что в Порт-Ройяле возьму провиант не только для себя, но и для «Марии». Он спросил, почему мы не спалили ее, как прочие захваченные суда.

— Зачем сжигать даму? — спросил я его.

— Загляни к ней под люк и увидишь одни только бимсы да шпангоуты, — отозвался Эдвард.

— Это ничего не меняет, — возразил я. — Дама есть дама, будь у нее хоть беседка на месте кормы. И обращаться с ней нужно соответственно.

— Не понимаю, Джон. Что мне до «Марии»?

Не он ли только вчера просил меня о корабле? И кто — верный друг или хитрец-предатель? Этого я не мог разобрать.

— Я заметил кое-что у тебя в глазах, если только это не пыль попала. Всякое возможно. Точно так ты когда-то смотрел на Евангелину.

Эдвард пригладил волосы.

— Я собирался сказать, что ты должен был научиться вести себя с дамой. Пришло время проверить умение. Я дарю тебе даму. «Марию».

При этих словах рука Эдварда замерла.

— Что ты сказал, Джон?

— Ты никак оглох? У тебя будет свой корабль. Ты его хотел и получил. — Я стукнул его в грудь. — Будешь о нем заботиться как о родном. — Эдвард не шевелился. — Потому что я оставляю его — ее — на твое попечение.

Парень слегка пошатнулся.

Друг или предатель? Вскоре я это решу. Но пока у меня к нему оставалось еще несколько слов. Для проверки.

— Да, вот еще что, — сказал я словно по секрету, — я разгадал шифр с ящиками.

Всей правды Эдвард от меня не дождался бы, но я думал: вдруг он расскажет мне что-нибудь важное, пока мы еще были друзьями?

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. КАПИТАН ПИЧ

Я подарил Эдварду «Марию», переименовав ее в «Евангелину», как бы сестру моей «Линды-Марии», но головорезы, которые подобрались Эдварду в команду, вскоре прозвали ее «Кровавой Евангелиной». Пират Эдвард был творением моих рук, как если бы я вырезал его из дерева и просмолил. Он получил от меня не только долю добычи, но и обещание виселицы. Чего еще желать честному разбойнику? Я вложил ему в руку шпагу и сказал, что мы будем плавать корма к корме, пока не отыщем сокровище.

— Это честь для меня, — ответил Эдвард. И добавил: — Я твой слуга. — Вот так он сказал мне в тот день. — Твой личный слуга, Джон. Навеки верный. Навеки преданный. Навеки стойкий, быстрый и жестокий. Навеки хитрый. Навеки отчаянный. И навеки изворотливый, как ты. — Он взял нож, полоснул себе по ладони, потом мне. — Клянусь кровью!

Команда восторженно взревела, поднялись волны, небо нахмурилось. Эдвард прижал свою ладонь к моей, и в этот самый миг — провалиться мне на месте, если солгу! — один француз с «Марии» всплыл на гребень волны, пожелал нам попутного ветра и снова ушел под воду. Он ухмылялся, а вокруг головы у него был венец из водорослей.

Снова жар. Теперь он явился под руку с ознобом и новой напастью — нарывами.

— Долго я спал? А, Маллет?

Мы в открытом море.

Лихорадка, видно, мне родня — тоже не знает жалости.

— Это ты, Том?

Мой Том всю свою жизнь был словно парус — его так же трепало ветром. Мы с Эдвардом убили сыновей Авеля. Добрые деяния возвращаются сторицей. Брось крошки в море — и они к тебе вернутся.

Лихорадка отступила.

— Долго я был в забытьи?

В Атлантике всегда холодно об эту пору. Мы уже там.

Последний шифр? Ах да. Нет, только не его. Еще не время.

— Это ты, Маллет? Я должен кое-что тебе сказать, пока не вернулся жар.

— Звали, сэр? — спросил Маллет.

— Нет.

— Я слышал крик.

— Прилив, Маллет, прилив. Он уносит мою лихорадку, а меня тянет к берегу.

— Вам надо поесть.

— К черту, Маллет! Ты меня слышишь? К черту тебя!

Мальчишка замолк.

— Слышу, сэр, — произнес он наконец и затрусил прочь.

Я всегда полагал, да и сейчас намерен писать, что в загадке с шестью ящиками содержалось указание широты и долготы того места, где зарыто сокровище.

Определить широту — дело нехитрое. У меня есть карты, где расписана каждая параллель начиная с экватора, взятого за линию отсчета. Их кольца суживаются в направлении полюсов — оконечностей мира, где значение широты составляет девяносто градусов.

Вычислить долготу — совсем иная задача, поскольку меридианы охватывают Землю, проходя через полюса, то есть их кольца равной длины, зато расстояние между ними меняется. Долгота — штука каверзная.

Растеряй я все свои карты, широту все равно можно было б измерить, притом довольно точно — по высоте Солнца в полдень и положению Венеры в ночном небе. Любой моряк на это способен. Чтобы рассчитать долготу, пришлось бы замерять время в определенном месте. Мир каждый день встает вверх тормашками и приходит в норму, делая оборот в триста шестьдесят градусов. В сутках двадцать четыре часа, так что, если поделить эти градусы на часы, мы получим, что в час земной шар поворачивается на пятнадцать градусов.

Я всегда использовал Бристоль как точку отсчета. Следовательно, один благословенный час удаления от Бристоля отклонит нас на долготу в пятнадцать градусов, а два часа — на тридцать. Я никогда особенно не следил за картами, поскольку поплавал немало и умел прокладывать курс наугад, однако в деле с загадкой этого было недостаточно: требовалось точно установить долготу того места, где мы находимся. Я отдал приказ одного из наших пленников пикой тыкать — засекал полдни по его крикам и, твердо зная бристольское время, вскоре вычислил долготу. Жаль, бедняга не дожил — скончался от ран.

Тем не менее, даже будь у меня готовый ответ на загадку, мы все равно могли бы проплыть в милях от заветного берега, поскольку карты мои точностью не отличались. Впрочем, я твердо знал, куда отправлюсь, и потому принял следующее решение: сказать Эдварду, что мы удвоим шансы на открытие, если пройдем по одной широте в разных полушариях. Разумеется, я дал ему ложное направление, так что он не сумел бы отыскать остров, как бы ни старался. Мы должны были выйти в море, разойтись и затем встретиться у Барбадоса, чтобы сравнить карты, как объяснил я ему за бутылкой рома.

— Слушаюсь, сэр, — ответил он и кивнул. И это, по-твоему, лукавство?

Я, конечно же, не собирался вести никаких записей. Честность — пагубная привычка. Может привести к добродетели, а пират, достигший ее, считай, покойник. Его шпага теряет проворность, рука слабеет. Сказать по правде, я и не думал ждать от Эдварда исполнения уговора. Полагаю, он чувствовал, что я хочу сбить его со следа, однако виду не подал, что дело неладно, так что мы ударили по рукам и распили еще по стаканчику.

Что же такого знал Эдвард, чего не ведал я?

Он всегда что-то скрывал: значение числа «1303», смысл надписи «кровь». Я мог бы, конечно, приставить ему к горлу нож, но это слишком топорный метод, когда нужно добыть исчерпывающий ответ. Того и гляди сорвешься. Всегда лучше добиваться своего хитростью, нежели насилием. С ней, как правило, узнаешь больше.

Ах да, мой ответ на загадку с ящиками.

Сорок один — это значение широты. Иначе быть не могло, поскольку все прочие цифры уносили меня в столь дикие и необитаемые края, что не стоило принимать их в расчет. Итак, сорок один градус — такова была точная широта этого места. Пройдоха, составивший головоломку, написал, что зарыл сокровище — мою корону — на широте в сорок один градус от основания. А где находилось основание? Где еще, как не в Лондоне, — отвечу я, хотя мне и не сразу пришло это в голову.

А вот то, чего я Эдварду не сказал.

Согласно загадке, шесть деревянных ящиков были пустыми. Я предположил, что это неспроста, и не стал принимать их в расчет.

Сокровище было закопано на глубине двух метров и восьмидесяти семи в разбросе, однако зачем понадобилось рыть яму такой ширины, чтобы спрятать корону? Я поставил два этих числа рядом — «2» и «87» — и получил значение долготы в двести восемьдесят семь градусов.

Затем я взял карту и отмерил циркулем расстояние в двести восемьдесят семь градусов, но не увидел там ничего, кроме океанской синевы. Только тут меня осенило, что долготу я отмерял по Бристолю, а мир начинается с Лондона. Тогда-то я и увидел свой остров — на карте он выглядел не крупнее соринки — наверное, последнее место для того, кто пожелал бы зарыть «примечательное сокровище». Но как назывался этот остров и почему не имел обозначения?

Ответ давали цифры на каменной плите. Одна разгадка тянула за собой следующую, так же как одна кривда ведет к другой. Со временем я открою, как расшифровал эту цепочку. Зачем отказывать себе в удовольствии тебя позлить? Ты узнаешь ответ, но не то, как решить загадку. Придется подождать, дружище. Я как раз собирался вспомнить сестричек-злодеек — «Линду-Марию» и «Кровавую Евангелину».

Поначалу мы плавали с половиной команды на каждого. Джимми и Луис друг друга не выносили, но и порознь жить не могли, посему отправились с Эдвардом. Бонс остался при мне — я повысил его из первых пьяниц в первые помощники и назначил штурманом. Пью, будь он неладен, носил мне эль каждый вечер, только бы я его не отослал — и своего добился, каналья. Соломона я оставил, поскольку на «Евангелине» он и вахты не продержался бы, а мне он еще был нужен. Джимми и Луис перерезали бы ему глотку.

Некоторое время мы наводили страх на северные широты, но потом повернули рули к югу, навстречу солнечным дням. Там тоже плавало немало золота, и пока мы обчищали трюмы, Эдвард пытался определить место, где зарыты те самые шесть ящиков.

Вскоре я понял, что пиратствовать вдвоем — дело накладное. Две команды не могли нападать на корабль одновременно, иначе грозили его потопить, поэтому кому-то из нас приходилось прохлаждаться, пока другие шли на абордаж. Мы грабили по очереди, но мои потери оказывались больше — из-за нехватки людей.

Изначально я предполагал, что для половины команды потребуется половина обычного объема припасов. На деле же вышло иначе. Пришлось снабдить «Евангелину» всем тем же, чем собственный корабль, поскольку обе команды пожрать были горазды.

Я вынужден был наполнить бочки сухарями и пивом, уложить в трюм десятки сырных голов и анкерков с маслом, набрать целый амбар хлеба, не говоря о солонине. Наши ребята не страдали плохим аппетитом, и ради его удовлетворения требовался целый скотный двор. Не будь трюм забит доверху, я бы загнал гуда стадо быков, а на деке разбил бы грядки, если бы не пришлось потом их топтать.

Однако корабль не ферма. Ему нужны дерево, фонари, кресала, парусина, пенька, канаты и блоки. Я даже отдал «Евангелине» половину своих парусов. С двумя кораблями я сделался вдвое беднее.

Кроме прочего, «Евангелина» вынуждала меня тратиться на медь, лес и железо, поскольку постоянно требовала починки. «Линда-Мария» оставалась такой же крепкой и ладной, как в день нашей первой встречи, — кроме того, что ее нужно было драить щелоком и скрести щетками. Деревянные святые не морщились из сочувствия к ней — я ни разу не дал им повода.

— Разделимся, — сказал я в конце концов Эдварду. — Ты будешь грабить верхушку этого мира, а я — его дно. Заметь, тебе достаются самые сливки. А через два года встретимся в этих же водах.

Эдвард снял шляпу. Интересно, сколько бы Бонс заплатил за такие же послушные кудри, как у моего приятеля. Будь у Эдварда такая же щетка на голове, как у Бонса, он, наверное, тоже запил бы.

— Мы одна команда, — ответил Эдвард. — И всегда будем едины.

— И все у нас поровну, от счетов до пиастров, — сказал я ему.

— Выпьем! — предложил он, залихватски бросая шляпу на стол. — За нашу удачу!

Вот так, дружище, «Линда-Мария» и «Евангелина», сестры-злодейки, отправились творить грабеж во всех семи морях. Мы шли вперед, на поиски земли обетованной — не библейской земли, а острова Сокровищ. Того самого, нашего острова Сокровищ.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. ШТУРВАЛ

Я проснулся.

По словам Маллета, прошли недели с тех пор, как я впал в забытье. Он открыл дверь каюты и оставил мне свою отраву, пока я спал. Как сказал Маллет, трудно вообразить, что живой человек может так жалко выглядеть.

Все это время я сражался с лихорадкой и победил. Мы стояли на кромке борта и рубили друг друга наотмашь. Вот, доложу тебе, была схватка — никто не выдержал бы. Уж если я справился с этой напастью, то с тобой и подавно разделаюсь.

Не минуло и десяти дней после нашего с Эдвардом расставания, как Соломон меня проклял.

— Семь румбов к ветру, курс норд-вест, — скомандовал я Бонсу, беря курс на остров. Бонс повернул штурвал. И тут Соломон добавил:

— И на семь румбов ближе к дьяволу!

Я, помнится, рассмеялся:

— Мы и так уже на него держим курс. Если потонем, то все сразу — и я, и ты, и прочие деревянные святоши с моего корабля. Помирать — так вместе.

Я подождал, и он не подвел — попросил, как водилось, дать ему свободу. Я, как водилось, отказал.

— Сперва ты меня проклинаешь, отправляешь к дьяволу, а потом просишь об одолжении? Не дождешься, — ответил я, не удостоив его взглядом. Знал, что он был готов пробуравить меня глазами до дыр.

Я отвернулся от Соломона и заговорил с Бонсом: приказал залечь в дрейф из-за встречного ветра. Бонсова грива взметнулась вперед и вверх, пока он крутил штурвал, а потом улеглась, словно устала. Налетел ветер, и я опять велел Бонсу убрать паруса и ложиться в дрейф.

Ныне Бонс, можно сказать, освободился от земных оков, и преследует его кое-кто похуже нас с тобой или суда лорда-канцлера. Ни я, ни мое перо, ни этот кусок пергамента не в силах дать представление о Билли Бонсе. Пергамент слишком бледен, чтобы передать красноту его лица; перо не пляшет так же бойко, как он. Бонс был пропойца, но вместе с тем славный пират — может, один из лучших морских бродяг, каким приходилось втыкать шпагу в чью-то печенку. Никаких перьев не хватит, чтобы поведать о его разбойничьей удали. Эти записи — вот все, что теперь осталось от нашего Бонса, а кроме них, ты ни строчки о нем не найдешь.

Я буду его ходатаем перед тобой. Для тебя Бонс был только пьяницей, неуклюжим увальнем. Но видел бы ты, как он валит троих одним взмахом сабли! Посмотри на него сейчас, в моей памяти. Вот он разворачивается и отправляет еще троих к праотцам.

Защищать его честь — дело несколько утомительное, но я все же закончу. Закончу, хотя меня снова забирает лихорадка. Я весь полыхаю — от трюма до флагштока.

Как-то при мне Бонс швырнул подзорную трубу через всю палубу, стоя у транцев, и попал Пью прямиком меж глаз.

Ты видел его размазней, что твой пудинг, а я — крепким и отважным малым. Верно говорили, что Билли Бонс родился в бочонке с ромом.

И снова передо мной встает Соломон. Он вернулся после вахты у гакаборта.

Жар обугливает мне потроха. Одному из нас суждено болтаться в петле, друг мой, и если им окажусь я, для лихорадки это будет жестоким ударом.

* * *

Маллет сказал, что мы проплываем Азоры, Он увидел голубой берег острова Пику, а я возразил, что ни Пику, ни прочие острова не могут быть голубыми и что Азоры немало моряков заманили своей красотой на прибрежные скалы. Ими следовало бы восхищаться. Они так же коварны, как составитель шифров.

Впрочем, может, мы и у Азор, хотя я и держал курс к южным морям — ведь именно там лежит продолжение моей истории. Эдвард, как я полагал, все еще плавал где-то на севере, в то время как мы направлялись на юг, в тихие воды. Поэтому я удивился, когда вместо спокойного моря угодил в шторм, а после встретил не кого иного, как Эдварда, — там, куда шел сам. Итак, это рассказ о «Любезности», шторме, штурвале и капризах ветров, которые занесли нас на остров Сокровищ. И именно Соломон, сам того не ведая, помог мне узнать истинное название этого острова.

В южных морях мы захватили корабль — английское судно «Любезность». Трудно придумать менее подходящее имя для этого корабля, поскольку мы превратили его в сущую ладью смерти. Все его моряки отдали концы. Они выглядели сущими щеголями, если можно так сказать о мертвецах — синие куртки, шапочки с помпонами, — и купались в роскоши. Чего там только не было: деревянные миски, кресла, перечницы, фитильный пайник ручной работы, скрипка, крышка от бочонка (за нее уцепилось целых девятеро), фляги и фляжки. Была там жестянка с расколотыми кремнями, фонари, свечи, посуда, пули, поленья, склянки с лекарствами, вьюшка лага, лот и боек. Еще на корабле нашлись два превосходных топора и полукулеврина.

Мы смели все это добро подчистую, после чего подняли за вертлюги пару фальконетов и втащили их на борт вместе с лафетом от полукулеврины. Пушку брать не стали, потому что не сумели освободить ее от крепежа. Впрочем, палубный настил ободрали начисто — в море хорошая древесина всегда пригодится.

Я спустился в каюту капитана и обнаружил его в кресле — он сидел, развалясь, перед картами. На столе стояли свеча и бутыль эля, на коленях у капитана лежала раскрытая книга, а на лбу красовались очки поверх ночного колпака. Одет он был в шерстяной халат, и ничто уже не занимало его напудренную голову из-за ножа, который торчал в животе. Я разжал ему кулак острием клинка, и оттуда выпало два фунта медью. Затем я поблагодарил капитана и пожелал ему доброй ночи, оставив на два фунта в убытке без надежды его возместить — те, кто поднял мятеж, едва ли вернулись бы покрывать расходы.

Люк нижней палубы был заперт на замок. Бонс сбил его рукоятью пистолета. Внутри, на подстилке из соломы, лежали двадцать тел.

— Заключенные, — догадался я, а Бонс невесть зачем погрозил им пальцем.

— Теперь не сбежите, — добавил он. Чудные слова по отношению к мертвецам.

Мы подожгли корабль и дождались, пока он дотлеет. На воде не осталось ничего, кроме «Линды-Марии» и наших черных душ — лишь корабельный колокол на миг показался из волн и нырнул снова, теперь уже навсегда, чтобы мертвецы могли звонить в него по всем обреченным.

Тем же вечером я положил капитанские медяки Соломону в ладонь.

— Смотри, как сияют, — сказал я ему. — Разве свобода с ними сравнится? Медяк бережет шиллинг, а шиллинг — фунт. Истинная правда. Закон природы. Теперь потри их в пальцах, и они заблестят не хуже фунтов. А если тереть как следует, то и не хуже алмазов. Ну, что скажешь?

Соломон взял монеты и поплелся к своему месту у борта — верно, понял наконец, где сбился с дороги. В ту самую минуту на нас налетел шторм. Капли дождя впивались в палубу, словно кинжалы, град сыпал, как мушкетные пули. Нас так трясло от холода, что я думал, гвозди выскочат из обшивки. Вся команда кинулась убирать паруса и готовиться к качке, и даже я — уж на что был силен — не мог удержать руль. Пришлось просить помощи у Соломона. Я привязал его руки-ноги к штурвалу и привязался сам, чтобы буря не сумела нас потопить. В конце концов мы ее оседлали: нас подбрасывало вверх на каждом валу и роняло с высоты, било градом и кололо дождем. Веревки хлестали по рукам и ногам, штурвал ломал спины, порывы урагана сгоняли последнюю краску со щек, отчего мы стали бледны, как утопленники, но все же выстояли.

Когда небо прояснилось, я ослабил веревки.

— Это еще не конец. — С этими словами Соломон постучал по зубам и вытянул палец, указывая на тучу, висящую у нас прямо по курсу. Она даже и на тучу-то не походила, о чем я не преминул сообщить Соломону. Тот ответил, что очень скоро нас ею накроет.

— Раз так, прочти мне какой-нибудь из своих псалмов, — предложил я. Соломон заметил, что я сам должен неплохо знать Библию, учитывая услышанное в Испании от Эдварда.

— Никакой туче меня не одолеть, пока я не разгадаю всех тайн этой Библии, — отрезал я. В тот же миг в нашу палубу ударил залп града — не более чем в двух шагах от руля, где стояли мы с Соломоном. — Держись! — крикнул я ему. Над нами опять разразилась буря, и мне пришлось вторично привязываться к штурвалу. Веревка так глубоко врезалась в руки, что я было испугался остаться без пальцев. Однопалый моряк — шуточка в духе Старого Ника. Штурвал закрутило, и нас — вместе с ним, точно поросят на вертеле. Ни я, ни Соломон даже не поморщились: не хотели доставить друг другу удовольствие, несмотря на адскую боль. Нас швыряло вместе со штурвалом, а мы только перекрикивались, продолжая спор. Соломон, казалось, мог вскипятить море — так полыхали его глаза.

— Потрать ты хоть всю жизнь, — вопил он мне, — читай эту Библию хоть каждый день, разбери по букве — все равно не поймешь, о чем она!

Буря не вняла его воплям, продолжая хлестать нас почем зря. «Разбери по букве!» — прокричал Соломон, и я тотчас понял. Понял, как прочесть шифр с каменной плиты.

1-1-4-4-5-7-9-12-14-14-14-15-18-18-19-19

Возьмем простейший буквенный код, чей ключ выглядит так:

А-1, В-2, С-3, D-4, Е-5, F-6, G-7, Н-8, I–9, J-10, К-11, L-12, М-13, N-14, 0-15, Р-16, Q.-17, R-18, S-19, Т-20, U-21, V-22, W-23, Х-24, Y-25, Z-26

Таким образом, мы можем заменить цифры буквами и получить следующее:

A-A-D-D-E-G-1-L-N-N-N-O-R-R-S-S

Должно быть, человека нужно хорошенько встряхнуть вниз головой, чтобы он правильно взглянул на мир. Когда Соломон сказал мне насчет каждой буквы в Библии, я вдруг увидел и шифр, и ответ.

Напомню тебе, что я уже опробовал шифровальные круги на этой веренице цифр, но получал одну только чепуху. Стоило же мне поболтаться вверх тормашками прикрученным к штурвалу, как передо мной всплыли все загадки разом, а после Соломоновых слов я превратил цифры в буквы, но не по порядку, а наобум, под стать сумятице в голове.

Я поменяю их местами, чтобы тебе было понятнее.

15-14 7-1-18-4-14-5-18-19 9-19-12-1-14-4

И ответ, соответственно, был таков:

ON GARDNERS ISLAND

«На острове Гарднерса».

Тут возникает соблазн переставить буквы в словах, чтобы читалось «No Gardners Island», коль скоро я однажды ошибся с загадкой острова Кэт. Но в таком случае этот шифр тоже был бы обманкой.

Или не был бы?

Загадки тянулись одна за другой, как узлы на лаглине.

Или не так?

Шторм прекратился, и те из команды, кто еще как-то стоял на ногах, отвязали нас от штурвала. Соломон тут же рухнул на палубу. Я велел оттащить его вниз и прошелся по палубе — так-то, сэр, — а вся команда кричала мне «ура».

Стоило мне разузнать ответы, все загадки вдруг стали простыми, как мысли у Маллета. Я был готов идти по звездам к сорок первому градусу широты и двести восемьдесят седьмому градусу долготы — туда, где лежало мое сокровище. На остров Гарднерса.

«Евангелина», оказывается, втайне от меня плавала неподалеку. Вскоре мы встретились и поприветствовали друг друга. Эдвард потерял двух человек во время шторма, и одним из них был Джимми — его смыло за борт, когда он висел на вантах. Я не потерял никого.

Любопытно, следил ли Эдвард за мной? Обещал, что пойдет на север в согласии с уговором, однако вернулся, сославшись на дрянную погоду. Я пошутил, что он привез ее с собой. Однако на следующий день нам стало не до шуток.

Я хлебнул горячего рома, который принес мне Бонс, отправился к себе и проспал почти до утра — хоть из пушки над ухом стреляй.

Прошлой ночью меня знобило так, что я готов был забраться в адское пекло. В следующий раз надо бы попросить чертову хозяйку подбросить еще угольку. Уж если гнить — так в тепле. Однако яму мне рыть еще рано, капитан. Я пока дышу, хотя мое дыхание больше похоже на морской туман из-за этой хвори. Язык еще шевелится, но вскоре и это пройдет.

Дослушай же мой рассказ. Я зажигаю фонарь и берусь за перо.

А вот и твой Маллет топочет за дверью, пачкая последние страницы этой рукописи жирными пальцами. Посмотрим, что он подумает о тебе — своем капитане, — когда я извлеку на свет сокровище и последнюю кровавую тайну. Поглядим, сэр.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. СОКРОВИЩЕ

Маллет побывал у меня в каюте, пока я спал во время приступа. Я открыл глаза и увидел его. Он точно таков, каким я его представлял, — сущий полотер. В его глазах нет блеска. Волосы обстрижены. Он плотный и круглый, как пробка. В нем глупости не меньше, чем в ваших славных лордах.

Позже он снова заявился ко мне под дверь с подносом и съел всю отраву сам, обсосав косточки. Я под его чавканье завел речь о каннибалах, добавив, что он неплохо бы смотрелся с костью в носу — умнее, по меньшей мере. Маллет поблагодарил за совет и добавил, что меня есть не станет из-за нарывов. Я его почти полюбил. Видно, яд пошел ему на пользу. Если не окочурится к моему мятежу, пожалуй, дам мальчишке леденец перед тем, как выпотрошить его капитана.

— Стало быть, Азоры далеко позади и мы идем по проливу Дарданеллы, между Эгейским и Мраморным морем, — сказал я ему.

— Капитан говорит, у меня есть задатки, — отозвался он.

— Наживки для акул — возможно.

— Зря я вам сказал, где мы.

— Но все-таки сказал. Должно быть, я был не прав насчет задатков. Когда-нибудь ты станешь капитаном.

— Капитаном… — повторил он едва слышно.

— Соберись, парень. Ты, конечно, станешь капитаном — если вся команда вымрет от чумы.

Тут Маллет по привычке вздохнул и удалился.

Ты взял весьма любопытный курс. Мы очутились меж двух миров, у самой оконечности Азии и крепости Чанаккале, и, однако же, далеко от Европы. В Дарданеллах, или же Геллеспонте, как называли его древние, воды текут сразу в обе стороны, к каждому пласту суши. «Линду-Марию» разворачивает на стремнине, пока ты выбираешь наш последний маршрут. Один поток уносит нас в Азию, другой тянет в Европу, и мы снова оказываемся меж двух миров. Я всегда огибал Галлиполи, уходил в синеву Эгейского моря и оставлял турок курить трубки, но ты, видно, решил доказать свою удаль. Что ж, поглядим, кто кого.

Как я уже писал, мой первоначальный расчет долготы был неверен, поскольку я отмерял ее от Бристоля, а не от Лондона. Я вычислил расстояние между ними и внес на карту поправки — окунул ноготь в чернила и каплями отметил нужные меридианы. Попади карта в чужие руки, никто бы не догадался, что ее замарали намеренно. Итак, выверив курс, я на всех парусах понесся к точке на сорок первой широте и двести восемьдесят седьмой долготе — краю Нового Света, острову Сокровищ.

Эдвард в своих вычислениях пришел к совершенно иному выводу. Рассеивать его заблуждения едва ли было мне на руку, так что когда мы встретились через день после шторма, я промолчал. Он сообщил мне, что шифры привели его, как ни удивительно, в Британию, хотя у него не было никаких доказательств, что он найдет сокровище там. Этот клад, по его заверениям, никогда не покидал Британии, так же как Библия всегда хранилась в Лондоне, а стало быть, Лондон был отправной и в то же время конечной точкой наших странствий. Все прочие шифры наверняка были придуманы лишь для того, чтобы сбить с толку. Когда же я спросил его, где в Лондоне он намерен искать сокровище, он ответил, что ему, как и мне, только предстоит это выяснить.

Итак, я отправился на юг, а Эдвард — на север, в согласии с первоначальным уговором, и вскоре после этого мне попался кремовый пирог под названием «Дорчестер» — самый богатый корабль, какой только мне приходилось брать на абордаж. Казалось, Старый Ник захотел преумножить мою славу, прежде чем затащить в пекло.

«Дорчестер» как раз возвращался из плавания к Сандвичевым островам, с заходами к берегам Средиземноморья, Вальпараисо, Новой Испании и в эти самые Дарданеллы. Его киль просел глубоко под воду, и немудрено: корабль был набит медью, чаем, зерном и табаком, наполнен ромом. Я поддел ложкой его корочку и полакомился реалами, фунтами и пиастрами.

Мы пробили брешь в его обшивке — фок-мачта со всей оснасткой рухнула на палубу, — после чего подошли к левому борту и тычком судно развернули к ветру. Потом «Дорчестер» зацепили кошками и в один миг пришвартовали к «Линде-Марии».

Пью, пытаясь поджечь трут, который чуть погодя спалил «Дорчестер» дотла, сказал мне:

— Эдвард обрадовался бы такой добыче. Нужно будет похвастать при следующей встрече, как нам повезло. Мы должны и ему выделить долю, как полагается. Давным-давно Пью видел у него Библию. Вы велели Пью никогда не говорить о ней, и Пью не говорил, — солгал он. — Пью слышал, как Джимми о ней говорил, когда она выпала у Эдварда из пожитков в день, когда наши пути разошлись. Эдвард просил Джимми держать язык за зубами — Пью свидетель. Только Джимми рассказал своему приятелю, а потом их обоих смыло за борт во время грозы. Пью — надежный малый, не то что Джимми. Пью никому не говорил о Библии. Пью только подумал, не причитается ли нам чего за тех двоих, чтобы все честь по чести. Пью много чего слышал на этом борту, но сболтнуть другим — ни-ни.

— Еще бы. Иначе ты бы не встретил рассвета.

— Пью не из чувствительных, но рассветы встречать любит.

— Да будет так, — сказал я ему и вздохнул. Пью, подражая мне, втянул воздух. — До тех пор, пока ты держишь слово.

— Пью нем как могила, — произнес он и улепетнул прочь — смотреть, как горит «Дорчестер».

Мы получили слишком большую осадку; вдобавок меня тревожило, что «Линда-Мария» может не успеть добраться до острова раньше конца сезона, когда ветер обернется против нас. Поэтому мы спустили «Веселого Роджера» и шли, сторонясь всех встречных кораблей, но даже эти меры не помогли; маршрут протянулся дальше, чем я предполагал. Мы миновали Ньюфаундленд, прошли Большую Балку и обогнули Ярмут кружным путем, избегая всех и вся, кроме холодов.

Команда ворчала, а когда мы угодили в полосу штиля и низких отливов, приготовилась взбунтоваться. Я отказался бросить якорь, и в заливе Фанди на «Линду-Марию» обрушился ураган. Я налил всем ребятам рома, повис на штурвале и не отпускал его до тех пор, пока не вывел свою любезную в спокойные воды, после чего через сорок дней беспрерывного плавания мы достигли оконечности острова Гарднерса и встали на якорь.

В уголке карты я еле заметно нацарапал «Остров Сокровищ» и спрятал ее за зеркало — именно там Черный Джон давным-давно хранил долговые расписки.

Ребятам не терпелось отправиться на берег, что я и позволил, не видя в том большого вреда. Заметь: остров-то я нашел, но где искать сокровища, не представлял. Все, кроме меня, сошли на сушу, которую я искал с того самого дня, когда Эдвард показал мне свою черную книгу. Команда вернулась, набрав яблок и груш, изловив нескольких кабанов и даже оленя. Мы устроили пир. Даже Соломон улыбнулся, сварив себе похлебку из корешков, добытых на острове*

Мне не спалось. Я ходил взад-вперед по палубе и ждал, сам не зная, кого или чего. Потом — помню, было около полуночи — забрался вверх по вантам. Будь тучи чуть гуще в ту минуту, я бы его не заметил — узкий луч света, который упал на остров и высветил рощицу на вершине холма. Потом облака сомкнулись, и луч исчез, но я успел увидеть деревья, растущие точь-в-точь как сноп на миниатюре из Библии.

Меня одолело желание перемахнуть с вант прямо на берег и броситься туда — откапывать клад, и удержался я лишь великим усилием воли. Пришлось даже напиться. Представь себе, я опорожнил целую бутылку виски и проспал до рассвета.

Для высадки на берег я решил взять семерых человек и одного краба по имени Пью. Они же должны были зарыть в лесу мои собственные сокровища. Итак, эти матросы, как вьючные мулы, доставили на берег мешок за мешком мои богатства. Я тоже не сидел сложа руки — обвязывал мешки ленточками и пронумеровал их, общим числом семьдесят три. В мешках позвякивали монеты, камни и ожерелья. Для меня эти звуки были сущей музыкой — я бы даже пустился в пляс перед матросами, если бы захотел и если б мои головорезы не выглядели так дико.

Должно быть, долгое плавание на них сказалось, потому что, когда мы взбирались на берег, какой-то просмоленный бродяга осмелился заявить, что все заслужили право ночлега на суше. Словно мало им было целого дня! Или я должен был оставить корабль без присмотра? А этот наглец еще добавил, что каждому, кто таскал для меня мешки, полагается бочонок эля, по одному на брата!

Пью, наш скрытный друг, сказал выскочке, что со мной он станет богаче, чем могла мечтать его мамаша, когда впервые увидела его гнусную рожу. Тот оскорбился и дал Пью подзатыльник. Пью схватился за нож. Его противник тоже вытащил клинок.

— Стой, — вмешался Бонс. — Так ты, чего доброго, разрубишь Пью пополам. Он и один-то мерзавец, каких поискать, а с двумя мы на дно пойдем.

Пью огрызнулся — дескать, справится без помощников, и взмахнул ножом, но только рассек воздух: выскочка успел уйти из-под удара и заплясал вокруг Пью, который закрутился на месте. Команда заулюлюкала, матрос стал подначивать его ударить еще. Пью сделал новый выпад и опять промахнулся — никак не мог зацепить противника. Но, как говорится, не стоит недооценивать пирата с ножом в руках, и вскоре так вышло, что наш выскочка метнулся вправо, когда Пью ударил левее, метнулся влево, когда Пью ткнул правее, потом снова метнулся влево и получил свое. Он схватился за грудь и обмяк.

Тут уж все остальные повынимали ножи и двинулись на Пью стеной. Я велел спрятать оружие, а когда матросы ослушались, приказал Бонсу палить в первого, кто приблизится. Наступление прекратилось. Я отметил место для ямы, которое как бы случайно оказалось среди деревьев, где предполагалось быть короне. Все принялись за работу, кроме Бонса и Пью — им я велел остаться рядом со мной под предлогом того, что Пью попал под арест.

Мои головорезы махали лопатами, пока пот не полился с них в три ручья, поскольку земля там слежалась, как камень. Все это время Пью хныкал и молил меня о снисхождении — у Бонса даже патлы встали торчком от ярости. Я зарядил пистолет, и те, кто копал, взревели от одобрения, думая, что пуля предназначалась Пью.

Плешивый краб, верно, тоже так подумал, потому что вцепился мне в рубаху и чуть ее не порвал, ползая на коленях и вереща:

— Тысяча триста три. Пью знает, откуда эта цифра!

— О чем он лопочет? — удивился Бонс. Я велел ему не обращать внимания — сказал, что Пью бредит со страху.

В следующий миг кто-то выкрикнул:

— Могила!

Из ямы поднялся матрос — сначала высунул ногу, потом руку. Я спросил, было ли там еще что-нибудь. Мне ответили, что ничего, кроме покойника, не нашли.

— А ящиков при нем, случаем, не было? Шести, если быть точным?

Мне снова сказали, что вырыли все, что было, а скелет лежал даже не в гробу, а на слое глины. Когда его выволокли, в руке у него мелькнул клочок пергамента того же цвета, что и страницы Библии. Бонс выхватил его и передал мне.

«Magnus inter opes inops» — вот что было на нем написано. Много же я нашел: покойника и новую загадку при полном отсутствии людей, способных ее прочесть. Тут я хлопнул себя по лбу. Точно. Нужно будет обязать Соломона перевести мне слова мертвеца.

Я велел своим людям сложить в яму сокровища, опустить сверху убитого Пью товарища и найденные кости, после чего, поблагодарив за услугу, пристрелил одного за другим, кроме тех, кого продырявил шпагой.

— Это же свои! — вырвалось у Бонса. Его волосы взлетели на ветру.

— Они ослушались приказа — продолжали нападать, когда я велел остановиться.

— И все-таки славные были ребята, — возразил Бонс, поникнув шевелюрой.

— Были, это верно, — ответил я.

Пью обчистил карманы убитых, свалил их в яму и засыпал землей. Я бы и его отправил на тот свет, если бы он не заикнулся про загадку тысячи триста трех. И вдобавок мне нужны были они оба — Пью и Бонс, чтобы засвидетельствовать гибель товарищей от зубов диких зверей.

Мы вернулись на «Линду-Марию». Едва поднявшись на борт, Пью затараторил:

— Хищники. Жуткие звери — зубы как кинжалы. Львы, тигры. Пью еле уцелел. Капитан его спас. Наш капитан метко стреляет. Змеи там — как тень от каланчи. Быки с рогами, как копья. Жуткий, жуткий остров!

Команда, наслушавшись Пью, готова была тотчас поднять якорь. Так мы и сделали: поставили паруса и с южным ветерком взяли курс на Бристоль, чтобы нанять еще боцманов. Бонс напропалую пил мадеру, а Соломон никак не желал давать ответ на загадку, выпрашивая свободу. Я запер его в каюте, однако не услышал ни слова раскаяния — даже после того, как разбил его кувшин с водой.

Все мои злоключения оказались напрасными. Шифры я не разгадал, а в награду за труды получил только мертвеца и очередную головоломку, хотя и нашел, куда припрятать свои сбережения.

У Бонса от мадеры сделалось помрачение рассудка — за ним будто бы явился призрак Бена Ганна. Бонс вежливо предложил ему присоединиться к попойке, но Бен отказался под тем предлогом, что вино выльется сквозь него. Затем он прихвастнул, что с тех пор, как Бонс бросил его на острове, ему перепало много добычи, но теперь он охотится не за фунтами или дублонами, а за пиратскими душами. Ему случалось подбирать таких отпетых мерзавцев, что, когда те прощались с жизнью, от них оставался один только черный дым. В этом месте Бен отложил аркан и сказал Бонсу, что дьявол — хозяин всей нечисти — желает взять его к себе в команду. Бонс встрепенулся и спросил, сколько ему будет причитаться и в какой должности. Я не виню его за любопытство, но одно дело — справляться о месте, а другое — быть готовым его принять, особенно когда имеешь дело с призраком.

Бен сообщил Бонсу, что взять его могут только простым матросом, с самой малой долей. Бонс аж в колпак свой вцепился, когда рассказывал мне об этом.

Бену этого, видно, было мало, и он добавил, что выпивки на корабле не будет — ни рома, ни эля, ни даже мадеры, одна только морская вода. Да, той ночью старина Бен Ганн был строг, как никогда. Бонс поклялся загладить нанесенную Бену обиду, чтобы можно было хоть изредка пропускать по стаканчику. Наконец Бен смилостивился и предложил Бонсу отвезти его в Бристоль. Бонс схватился за голову и сорвал с себя колпак, когда я ему сообщил, что Бристоль от нас всего в трех морях хода.

Я спросил, не осталось ли еще мадеры, поскольку мне тоже хотелось переговорить с Беном кое о чем, но Бонс сказал, что вышвырнул в море все бутылки, кроме одной, под койкой — подарка от Пью. Впрочем, их все подарил Пью. Я спросил у Бонса, разве они с Пью уже стали дружны, а Бонс ответил, что заметил некоторую общность во время последнего визита.

Я взял бутылку, понюхал горлышко и тотчас понял, что Пью что-то туда подмешал. Потом втащил его за ухо в каюту и вылил остаток пойла ему в глотку.

— Пью виноват, — прохныкал он. — Пью — заговорщик. — Тут он упал пьяный и захрапел. Должно быть, Старый Ник с Черным Джоном сговорились посылать Пью кошмары, потому что он верещал всю ночь. Теперь-то я знаю — надо было потрясти его хорошенько, чтобы сознался в настоящем преступлении. Он и впрямь плел против меня заговор, но размах этого заговора я узнал лишь недавно. Тогда я решил, что Пью сговорился с самим собой, чтобы помучить Бонса.

Я убедил Пью рассказать мне все, что он видел во сне. Оказалось, сначала его посетили Квик и Смит, прогнившие насквозь. Пью утверждал, что это они все затеяли.

— Больше Пью никогда не поверит покойнику, — произнес он, отрицая, что пытал Бонса. — Затем перед Пью появился Бен Ганн — точь-в-точь как Бонс рассказал — и посмотрелся в зеркало. Он был полупрозрачный, как жидкий суп, и обвинил вас в том, что забыли его. Тут Пью решил поставить его на место — объявил кучкой костей и лохмотьев. Бен таскал с собой Библию, как всегда, хотя Пью и не знает, что ему от нее за прок на том свете. Если только в ней нет шифров, — добавил Пью и тут же зажал себе рот руками.

Я обвинил его в порче мадеры, а когда он стал это отрицать, пригрозил, что буду каждый вечер поить его этой дрянью. Пью бухнулся на колени, поплевал мне на башмаки и стал натирать, пока в них не отразилась его физиономия.

— Красавчик Пью, — так он сказал. — Нехорошо выйдет, если Пью умрет в капитанской каюте.

Я схватил его за горло, да так, что он захрипел, высунув язык.

— Рассказывай все, да не вздумай утаивать.

Пью затараторил, как попугай:

— У Бена страх как смердело изо рта, и униматься он не желал, так что я велел ему сгинуть, но тут он меня напугал — сам вроде попятился, а потом и говорит: «А я видел, как Эдвард столкнул Луиса в море с бушприта». Пью спросил, почему Джимми этому не помешал, на что гадкий призрак ответил, будто бы Джимми был привязан к фок-мачте и ничего не мог поделать, глядя, как его брат отправляется на дно морское.

— А что же Бен сказал насчет моего острова? — спросил я.

— Ничего такого, чего бы мы не знали. Бену больше по душе его собственный — тот, где мы его высадили, хотя на нем нет такой кучи золота. Пью припоминает, что Эдвард рассказывал Джимми о каком-то острове, потом Джимми шепнул Луису, который, назло всем, выболтал какому-то дурню. Теперь все они лежат на дне, если верить Бену, а призракам всегда виднее. Да еще Эдвард как-то обронил Библию, а Джимми видел, и перед тем как они перешли на «Евангелину», обсудил это с Луисом. Джимми и Луис были сыновьями проповедника. Пью никому не рассказывал — Пью умеет хранить чужие секреты. Они знали латынь и читать умели, — заметил Пью и добавил: — Это Бен слышал и мне передал. Пью знает только то, что видел или слышал сам.

— Ты говорил о цифрах. Выкладывай, что они означают.

Пью замялся, завертел головой, словно какой юнга мог подслушивать у меня под кроватью, и шепнул:

— Это дата. Тысяча триста третий год. Год, который наш брат должен свято помнить! Пью может еще кое-что добавить, если капитан его пощадит.

Я приставил кинжал к его тощей шее.

— Пью говорит, в том году случилась величайшая кража всех времен. Было время, когда Пью подумывал о теплом местечке в суде. Никто никогда не ценил бедного славного Пью, — прибавил он, гладя себя по щеке. — Никто не справлялся о его здоровье или родне, а только шпыняли: сделай то, Пью, да подай это. Может, капитану будет интересно услышать, что папаша у Пью был судья, который любил рассказывать разные истории, пока задавал Пью порку. И одна такая история была о короне. — Пью поднял глаза. — О короне, — повторил он. Я спрятал кинжал. — Вскоре папашу переехала коляска с четвериком. Пью случилось быть рядом той ночью. Кстати, мое участие никто не доказал, хотя папашины часы лежали у меня в кармане.

— Ты что, убил отца?

— Не Пью, нет. Только не Пью. Пью ведь сказал, что папашу коляской задавило. Было темно, и шел дождь, дорогу развезло, да дул ветер — настоящий шквал. Пью даже не видел папашу, пока лошади не припечатали его к мостовой.

— Да, верно, не один раз.

— Ну шарахнулись чуток, — признался Пью. — Я поскакал прямиком в доки — Черный Джон отплывал в тот самый вечер. Его кое в чем обвиняли, папаша говорил. Случайно обмолвился накануне гибели. За ночь улики исчезли.

— Как вовремя, Пью.

— Мой папаша был добр к Пью, когда не порол. Он научил сына всему о правосудии. От него-то я и узнал про триста третий год.

— Здесь нет коляски, Пью. Только ты, я и мой нож. Говори, что знаешь.

— Всегда Пью шпыняют — сделай то, сделай это, — снова захныкал он. — А Пью верный. Он ни разу не обмолвился о Библии Эдварда, ни одной душе. Но капитану Пью все расскажет, ради особого случая. Готов ли капитан услышать тайну? — спросил он. Я был готов нарубить его в мелкое крошево — так, что в буфет будет нечего положить, о чем и сообщил.

— В тысяча триста третьем году, — продолжил краб, — сокровища короны поместили в лондонский Тауэр — после того как чуть раньше, в том же году, их выкрали из Вестминстерского аббатства. Пью как сейчас чувствует отцовский кнут. За грабеж, как он говорил, нет награды — одна только беда всем, кого это коснулось.

— Нам виднее, а уж тебе — больше всех, Пью. Так что пой дальше.

— Сокровища были найдены. Почти все, если верить описи. Потом их поместили в Тауэр под охрану шести черных воронов. Ну и стражи, конечно.

— Почти все, ты сказал?

— Так сказал папаша. Разве капитан не слышит свиста кнута? Пью мучается день и ночь. Да, этим дело не кончилось. Сокровища короны снова украли. Кромвель пустил их на переплавку. Пью это хорошо помнит. И капитан должен помнить. Охранника, говорят, забили до смерти. Такое несчастье, такое несчастье. Пью до сих пор слышит, как папаша грозится приковать его к изголовью. Да еще стук копыт по мостовой, свист кнута. Вы не слышите, капитан? Кровь — вот ответ. Ответ на все вопросы. Я слышу, как она бежит в жилах. Кровь, — повторил Пью. Через миг я отхватил ему ухо.

— Теперь свист кнута тебя не побеспокоит.

Пью схватился за рану. Корабль качнуло, и он свалился на пол, где бросился искать ухо и приставлять его к голове — конечно же, безуспешно.

— Зато теперь ты наверняка начнешь лучше видеть, — подбодрил его я. Пью промчался по каюте и опрометью выскочил на палубу, где с тех пор не появлялся без красного чепца.

Он так часто твердил «кровь, кровь», что у меня всплыло в памяти слово из черной книги. Кровь. И тотчас же я вспомнил некоего Томаса Блада, который в 1671 году украл сокровища короны. Кромвеля это обрадовало бы, не виси его голова на пике. То, что я принял за шифр, оказалось фамилией. А Эдвард благодаря мне отправился в вольное плавание. Я сам снабдил его кораблем.

Где-то он сейчас и что-то знает? Если Эдвард разыскал сокровище, мне не останется другого пути, кроме как отобрать его. Оно — мое. Этой короне место на моей голове.

Подумать только — я отдал корабль, чтобы меня лишили самого ценного.

Да, а история с Бонсом, Пью и Беном Ганном на этом не кончилась. Бен с тех пор регулярно посещал Бонса — тот разговаривал с ним по ночам и утверждал, что я тоже могу его видеть. Бена я не замечал — только Пью в красном чепце, так что призрак являлся Бонсу снова и снова, сколько бы раз он ни отправлял его за борт.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. БРИСТОЛЬСКИЙ ТРАКТИР

Маллет стонет. Я попытался развеселить его песенкой об отрубленной голове олдермена, которого жена угостила топором, но он еще больше разнился.

— Капитан не может вышвырнуть тебя в море. Теперь он человек порядочный, а порядочным людям не годится швырять надоедливых юнг с корабля. Видимо, они их травят.

— Я не встречал моряка в красном чепце. А как насчет загадки мертвеца и Бристоля? — полюбопытствовал Маллет.

— По счастливой случайности я как раз намеревался об этом писать. Твой капитан, должно быть, просветил тебя касательно Томаса Влада, иначе ты прибежал бы с расспросами ко мне. И о юном Хокинсе он, верно, тоже рассказывал. И о Бонсе, и о том, что сталось с Пью. Тем не менее я все же напишу о них — в свое время. Даже о мистере Бладе.

— Я уже все знаю.

— Черта с два ты знаешь. Черта с два.

Куда мне было податься? Все мои странствия привели к мертвецу — и к новому клочку пергамента. К новой головоломке.

А где же был Эдвард? Что нашел он? Может, ответ на мою загадку?

Соломон упорно требовал свободы, пытаясь обменять ее на перевод латинской строки.

Всякий раз, когда я грозился его убить, он хохотал мне в лицо. Пришлось запереть его в каюте с расчетом на то, что это его образумит.

Я решил встать на починку в знакомом с детства порту и вернулся в Бристоль. Отыскал там трактир рядом с доками. Верно, те самые «Три козы». У двери пахло углями. Я постучал и позвал Пила, потом забарабанил в дверь тростью. Какая-то старуха приоткрыла дверь всего на дюйм и спросила, чего мне надо. Я и лица-то ее не видел — только круги под глазами, где она размазала румяна.

— Прошу прощения, мисс, — сказал я ей, пока она щурилась на меня — час-то был уже поздний, — куда вы дели Пила? — Я улыбнулся самой невинной улыбкой — ни дать ни взять проповедник. — Мне нужно место для ночлега. А еще завтрак. Яичница с элем. Меня зовут Сильвер. Джон Сильвер.

— Джон Сильвер, говоришь. Тот самый Джон Сильвер? — спросила старуха. — Помню, мой покойный супруг о тебе рассказывал. — Она отворила дверь чуть шире. Я бы мог сдуть ее вместе с дверью одним зевком. — Яичницу с элем, говоришь? — Нос у нее был костлявый, длинный и острый. Она оглядела меня от макушки до подметок, крепче ухватившись за дверной косяк.

— Покойный супруг? Уж не Дик ли Пил? — спросил я. Старуха облизнула губу и сказала, что Пил преставился пять лет назад. Она навалилась на дверь, и петли жалобно скрипнули.

— А как мне величать вас, мадам? — спросил я, хотя и без того знал ее имя. Мои мысли были поглощены беднягой Пилом и его учетной книгой. Он, наверное, не один абзац посвятил этой ведьме и на радостях откусил кончик пера, когда она согласилась выйти за него замуж. А пятью годами позже старуха скормила ему это перо вместе с печеньем к завтраку — желудок у бедолаги и не выдержал.

— Джудит, — назвалась она. В ее голосе звучал скрип рассохшейся виселицы. — Так, стало быть, Сильвер? А может, еще кто напрашивается ко мне на яичницу с элем? — Щель в двери стала еще уже — теперь я даже не видел каминного огня.

— Я бы желал тут заночевать. Вы должны меня помнить. Случалось, я подавал вам ужин. Мальчишка еще был, а теперь капитан. — Она едва не отжевала себе губу. — Мы были почти родня — я и Дик Пил. Капитан Сильвер — вот как меня теперь кличут.

Даже отсвет огня исчез.

— Это имя мне дал не кто иной, как Черный Джон — прямо здесь, в «Трех козах». Я буду спать в комнате с видом на море, в своей старой каюте. Ну же, ради вашей красоты, — солгал я, но старуха не ответила. — Сможете рассказывать постояльцам, что у вас бросал якорь Долговязый Джон Сильвер. Им это понравится.

— Лучше я расскажу, как старая Джудит оставила тебя без ночлега. — С этими словами она хлопнула дверью. Я едва расслышал ее вопль: — Убирайся!

Пил не поскупился на хорошие доски, чтобы сохранить в целости себя и свои сбережения.

— Я бы предпочел более теплый прием. Ваш благоверный был мне как родня! — кричал я из-за двери.

Мне всего-то и надо было, что комната на ночь. Удивительно, я корпел в этом трактире целый год, мечтая оттуда сбежать, а теперь помышлял лишь о том, чтобы снова прилечь на свою старую койку. Пил рухнул бы в обморок, узнав о моих похождениях, и не поскупился бы на два пенса для новой тетради, чтобы их записать. Но Пил давно отправился на тот свет, старуху Джудит не привлекала мысль породниться со мной хотя бы до утра, а больше мне некому было рассказать о своей хитрости и двуличии, если только констебль, который щипал меня в детстве за щеки, не слонялся до сих пор по городу.

Я услышал шарканье старухи — она поднималась по Пиловой лестнице.

— Бьюсь об заклад, Пил нанял кучера, как только испустил дух, только бы сбежать от тебя! — прокричал я ей, колотя в дверь ногами. Если Джудит и ответила, я ее слов не разобрал. Не иначе притаилась у себя под одеялом с ножом в руках.

Жаль, конечно, что столь славное заведение сгорело дотла сразу после моего визита. Я тогда только-только пристрастился к табаку и, верно, неосторожно выбил трубку.

Мне, ученику слепого, не нужны были фонари, чтобы отыскать путь в темных бристольских закоулках. Обогнув один угол, я вынул несколько кирпичей из стены и достал одеяло. Когда-то им укрывался Том. Шерсть почти истлела — моль бывает еще жаднее людей. Я набросил его на плечи, вышел на улицу и побрел дальше, пока не увидел впереди тусклый свет.

«Черный пес» стоял у самого въезда в большой западный док. Веселье было в полном разгаре — внутри, куда ни глянь, сплошь матросы и портовые девки. Мои люди травили байки про наши похождения под «Веселым Роджером». Тощий Джим, владелец трактира, который к тому времени здорово раздобрел, был пьян. Он пригласил меня за лучший стол и спросил, чего бы мне хотелось. Я велел подать эля. Ко мне подошла какая-то дамочка. Пью, прикинувшись кавалерией, обходил с фланга пьяного пирата, чтобы забраться к нему в карман. Дамочка смахнула на него крошки со стола.

— Имени можешь не говорить, — начала она, усаживаясь ко мне на колени. — Все вы — Биллы, Джеки, Микки — в темноте на одно лицо. Я не запоминаю имен, если только оно на лбу не написано. Как у того пьянчуги. Чудной он какой-то: попросил меня налить выпивки своему другу, а друга-то и не было.

Я оглядел трактир. Бонс исчез. Надо было его разыскать. Я согнал девицу с коленей.

— Он просил обслужить его друга! — крикнула она мне вслед. — Я всегда не прочь, коли хорошо заплатят, даже если клиента на волосок не видать. Вспомнила, как его звали! Беном! — Она чуть не споткнулась о бродягу, который растянулся на полу.

Пью напяливал красный чепец, чтобы прикрыть второе ухо. На вопрос о Бонсе он что-то проблеял — дескать, ушел Билли и прихватил свой сундук, потом вдруг метнулся под стол и добавил, что Бонс открылся ему перед уходом. По словам Пью, у Бонса была какая-то карта.

— Что за карта? — спросил я, и краб ответил, что на ней были чернильные пятна. Будто бы Бен приказал Бонсу забрать ее во искупление грехов. Я схватил Пью за горло, поднял и продержал так, пока он не задергался, а потом швырнул на стол. Мерзавец проехался по нему и рухнул на пол, натянув чепчик обеими руками.

Мои люди обшарили «Реку Эйвон», «Пещеру Циклопа» и прочие заведения до самого «Седьмого устья», «Черных гор» и «Котсвольда», и так как искали они большей частью в трактирах, среди пьяного моряцкого сброда, в конце концов их занесло в «Адмирал Клифтон», где и обретался Бонс.

Я послал к нему Пью в надежде, что он прирежет его и избавит меня от хлопот, однако Бонс только пригрозил ему кинжалом и сказал, что завязал с морским промыслом.

— Хозяйка плюнула на Пью, — пожаловался краб. — Дрянная баба. Хокинс — так ее звать. Джулия Хокинс. С ней мальчишка, безотцовщина. И постоялец, — стращал Пью. — Какой-то Трелони. Сквайр Трелони. Вроде так к нему обращались. Старик. — Пью потянулся рукой к спрятанному уху. Я дернул себя за ворот, и Пью повторил за мной. — Пью бы разузнал, что Бонс им наговорил, особенно мальчишке, — прошептал краб. — Про нас и наш… — Он повернул башку набекрень и пропел: — Остров.

Я велел ему отправляться в «Адмирал Клифтон» и сунуть хозяйке фунтовую банкноту, чтобы мы смогли поговорить с дорогим другом. Пью заглянул внутрь, зашел и тотчас выскочил оттуда.

— Упорхнули пташки! — пискнул он.

Мы обыскали каморку Бонса. От моего приятеля остался один только корабельный сундук. Шилинг, Уитман, Пью и Долговязый Джон Сильвер остались там дожидаться рассвета, пока не вернулись хозяйка с мальчишкой. Шилинг и Уитман, которые караулили внизу, вдруг бросились к нам. Раздался выстрел, и Шилинг скатился по ступенькам, хватаясь за грудь. Потом он раскинул руки и застыл.

Уитман пятился вверх по лестнице — Джулия Хокинс целилась в него из пистолета. У нее был пистолет Бонса. Мальчишка шел позади, и оба они держались довольно храбро.

У мамаши Хокинс была изящная голова на тонкой шее, но ее подпирали широченные, как мотыги, плечи, из которых росли руки под стать моим. Длинные волосы как-то уныло спадали ей на спину. Ее как будто собрали из разных частей, и ни одна из них не подходила к другой — даже ноздри раздувались невпопад.

У ее сына были рыжеватые волосы и карие глаза. Он выглядел крепким малым для своих лет — я дал ему двенадцать, — и в отличие от матери широкие плечи были ему к лицу.

— Мы тут зашли кой-кого проведать, — сказал я с самой сердечной улыбкой. — Нашего приятеля, Билли Бонса. Слышали, он у вас поселился. Временно.

— Вы — Сильвер, — тотчас ответил мальчишка. — Он говорил, что вы за ним явитесь. И про вас тоже сказал. — Он махнул в сторону Пью.

— Пью с Бонсом давние друзья, — закивал тот.

— Он сказал «Пью», мама! — Парень стиснул кулаки.

Стоит ли говорить, что юный Джим мне сразу понравился?

— В этом нет нужды, мэм, — обратился я к Джулии Хокинс самым мелодичным тоном, указывая на пистолет. — Я пришел навестить старого корабельного товарища. Видимо, мистер Шилинг вас напугал. Вон он, лежит на полу.

Джим посоветовал матери целить мне промеж глаз. Я еще тогда понял, что он далеко пойдет.

— Капитан говорил, что вы придете его «проведать», — произнес мальчишка, приглаживая волосы — совсем как Бонс. — А на самом деле — убить.

— Капитан, вон оно как. Капитан Билли Бонс. Все верно, — сказал я. — Верно, как порох сух. Он был бы капитаном. Убить, говоришь? Своего верного товарища? Вот так история. Такого он еще не выдумывал. Один вопрос, — добавил я и наклонился вперед. — Он пил в последнее время? Ром, к примеру? Помнится, он любил присочинить, будучи навеселе, но чтобы назвать нас убийцами — никогда. Нет, мы пришли предупредить его об опасности.

— Смертельной опасности, — поддакнул Пью.

— Верно, матушка Хокинс, — продолжил я. — За ним пришли, вот мы и бросились сюда со всех ног. Мешкать нельзя ни минуты. Билли Бонс задолжал много денег, и кредиторы наступают ему на пятки. Мы пришли заплатить по его счету. Где же он?

— Умер, — ответила мамаша Хокинс. — Его сгубил ром. Допился до смерти, — добавила она. — Как есть покойник.

Я сказал, что хотел передать ему двадцать гиней — рассчитаться с кредиторами, и предложил заплатить ей — пусть лучше выгадает она, чем эти мерзавцы.

— Что скажешь, Джим? — спросила Джулия Хокинс.

Джим посоветовал меня пристрелить. Ох и смышленый же малый!

— Тебя Джимом зовут? — спросил я, протягивая руку. — Славное имя для славного парня. — Руку пришлось спрятать, так как он отказался ее пожать. — Я бы хотел повидаться с ним, Джим. С нашим Билли. Напоследок, так сказать. Отдать дань уважения. Так где же мой старый друг?

— У доктора Ливси, — ответила за него мать.

— А сундук он завещал мне, — вставил Джим. — Побожился и плюнул, чтобы не соврать.

— Что ж, значит, тебе им и владеть. Раз он поклялся и сплюнул, сундук твой. Ты молодец, что предупредил.

Джулия Хокинс опустила пистолет.

Веришь — я был само обаяние. Пью в первый раз промолчал, а Уитман принялся строить глазки хозяйке. Иных моряков не поймешь — им что шаланда, что бригантина — все одно.

Я спросил, нельзя ли мне хоть в последний раз посмотреть на сундук старины Бонса, прежде чем отправиться к доктору Ливси. Джулия Хокинс велела мне шагать вперед.

— Я ведь медленно хожу, — сказал я ей. — А лестница — целое испытание для хромого, привычного к качке, не правда ли, мистер Пью? Можете не отвечать, — поспешил предупредить я. — Видишь ли, Джим, он не очень хорошо видит из-за этого чепца, который прикрывает его клотик. Что поделать — волос-то нет, а Бристоль, сам знаешь, не тропики. Вот чепчик и съезжает ему на здоровый глаз, потому что держаться не на чем. Чуть зазеваешься — наш Пью уже с ног валится. Мало нам одного бедняги под лестницей?

Пью вцепился Джиму в локоть.

— Крепкий мальчуган. Ты ведь поможешь Пью? Правда?

Джим отпихнул его прочь.

— Не будем ссориться, — сказал я. — Мистер Уитман, который до сих пор молчал, пойдет первым. Он вообще неразговорчив, зато если скажет, то чистую правду. Наверное, — добавил я, — у него и языка-то почти не осталось.

Уитман разинул рот, продемонстрировал обрубок языка и осклабился.

— Затем пойдет мистер Пью, а после него — я. Буду следить, чтобы он не скатился с лестницы.

Таким манером мы направились в комнату Бонса.

— Мое слово твердо, — сказал я Джиму. — Сундук ваш, мистер Хокинс, со всем содержимым. Вам нравился наш товарищ, а ему скорее всего, нравились вы, коли приносили ему ром. А он в ответ рассказывал истории про пиратов. Верно, Джим? — Тут я спросил: — А не вспоминал ли он, часом, при этом своего друга по имени Бен Ганн?

— Нет, — ответил Джим. — Зато вот его вспоминал, — добавил он, указывая на Пью. — Говорил, что не хотел бы польстить ему, сказав, что он страшен, как смертный грех, а назвать неказистым было бы слишком мягко.

Пью натянул шапку по самые глаза.

— Дай ключ, — обратился Джим к матери. Та вытащила из передника ключ и передала ему. — И не опускай пистолет.

Славный малый — уже научился командовать.

— Сейчас посмотрим, чего стоят все морские псы, — сказал я. — Джим, отдай ключ мистеру Уитману.

Уитман щелкнул им в замке и поднял крышку сундука.

— Гляди-ка, — сказал я, — подзорная труба! И недурная притом. Посмотри в нее, Джим. Что видишь? Корабль? А матросов, которые тянут шкоты?

— Мам, он увидел их без трубы! — воскликнул Джим.

— Глаз моряка, — подмигнул я ему и заглянул в сундук. — Больше ничего, Джим. Вот урок всем нам. Обойти целый свет, чтобы умереть нищим. Отчаливаем, ребята. Нам пора. — И мы зашагали вниз под прицелом мамаши Хокинс. — Вот ваша плата, мадам, — спохватился я, залезая в карман. — Здесь двадцать гиней.

Джим взял деньги и положил на стол. Уитман поклонился хозяйке.

— Глядите-ка, вы ему приглянулись, — сказал я. — Однако время прощаться. Дай руку, Джим. Желаю удачи. — С этими самыми словами я скрутил его и велел Джулии бросить пистолет.

— Пью, ты совсем ослеп, раз не видишь гиней на столе? Я оставлю вам шиллинг, хозяйка. А теперь ведите нас к доктору.

Однако с этим я поспешил.

В дверях неожиданно возник незнакомец. Наружность его была совершенно непримечательной, за исключением одной детали: он сжимал пистолет.

— Сквайр, пристрелите их всех! — выкрикнул Джим.

Трелони приказал нам не двигаться. Несмотря на почтенный возраст, у него были замашки офицера. Тебе бы он понравился.

Сквайр велел мне отпустить Джима, что я и сделал, а Уитман в тот же миг подобрал пистолет Хокинсов. Я посоветовал Трелони сдать оружие, сказав, что Уитман не промахнется. Старик ответил, что он тоже выстрелит наверняка.

— Пью хочет жить, — захныкал тот, гладя себя по лицу. — Славный Пью, милый Пью. Пострадал ни за что — сперва от Черного Джона, затем от капитана и Эдварда. Пью служил, Пью только делал, что приказали. — Так он причитал-причитал, да и метнулся к окну. Сквайр выстрелил, и Пью скорчился на полу трактира — мертвый морской краб в красном чепце. Уитман выстрелил в сквайра и подбил его. Я схватил Джима. Мамаша Хокинс завизжала. Тут бы нам и убраться, но мне нужна была карта.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ. ДОКТОР ЛИВСИ

Маллет перестал ныть.

— Ты выдохся. Не отрицай этого.

— Море успокоилось из-за дождя, сэр. Через две недели прибудем в порт. Капитан сказал. На всем маршруте нам везло с погодой.

— Все ненастье, мой мальчик. Все ненастье.

Маллет попросил меня рассказать дальше про карту, что я и сделал, но не раньше, чем убедил его в правдивости этих рассказов, поскольку он выказал сомнение на сей счет.

— Мои истории — это тебе не сказочки перед сном, — ответил я и чуть не выдал точное место, где в конце концов отыскал сокровище. — Теперь, сэр, когда я знаю, в какую игру мы играем, можете заглянуть мне в карты.

Уитман украл двух лошадей — вороного и серого в яблоках, посадил Джулию Хокинс на серого, а сам пошел рядом, ведя его на поводу и придерживая даму за фартук. Мы с Джимом поехали на вороном. Мимо нас сновали мужчины в шляпах и дамы в туалетах, кто пешком, кто верхом, кто гуляя. Больше всего на улицах почему-то бегало детей — целые выводки, и никто из богатых господ не обращал на бедняжек внимания, словно те были из тумана, не замечал — дышат ли они или окоченели, как деревяшки. Смоллетту повезло увидеть жизнь такой, какая она есть, когда он заметил тебя у острова Роз: все в ней поставлено с ног на голову.

* * *

Мы приехали к доктору Ливси. Незнакомец, который отпер нам дверь, был так бледен и тощ, что мог бы сойти за скелет с моего острова.

— Желаете увидеть корабельного товарища? — спросил доктор, точно из пушки выпалил.

«Громковато для такого хлюпика», — подумал я.

— Пистолеты можете убрать, — сказал он Уитману. Тот упрямо держал его на мушке. — А вы, верно, Сильвер. Хромой.

Я снова принялся гадать, что еще наболтал о нас Бонс этим сухопутным крысам. Ливси все уговаривал Уитмана опустить дуло.

— От меня ведь почти ничего не осталось — видите? Одни кости. Хотя немного мышц еще есть, но пуля пролетит насквозь. — Он заглянул мне в глаза. — Я знаю латынь, друг мой. «Magnus inter opes inops».

Я приказал Уитману убрать пистолет.

Ливси отвел нас в кабинет позади приемной. Там, на дубовом столе, лежал Бонс.

— Смерть наступила несколько часов назад. Бедняк среди сокровищ. Я говорю не о вашем приятеле, пояснил Ливси, — хотя это были его последние слова. И перевод фразы. Бедняк среди сокровищ. Хорошие слова для прощания с миром. Никогда бы не подумал, что такой человек знает латынь.

— Он ее и не знал, — сказал я. — Только прочел на записке в руке мертвеца.

Волос у Бонса на голове осталось негусто — один клок, который Ливси не успел сбрить. Мне показалось, что Бонс вот-вот встанет, чтобы пригладить этот последний вихор. Докторишка взял скальпель и отхватил его одним махом. Бонс ему не возразил. Похоже, шакал Ливси собирался разделать беднягу, а мы заявились не вовремя.

— Его прикончил ром, — сказал доктор. Он взял пузырек опиумной настойки, потряс его и вернул на полку. — Сам видел в «Адмирале Клифтоне». Соли? — Ливси взял другой пузырек, поднес к носу. — Нет, вряд ли. — Он поставил склянку обратно. — Люблю там пообедать. Особенно хорош пшеничный пудинг. — Тут он нюхнул из очередной емкости и покачнулся на пятках. — Известь. — Ливси огляделся и вытер высохшие, мертвецкие ладони о пыльную тряпку.

— О чем же еще говорил мой приятель?

Ливси меня не слышал.

— Наша Джулия Хокинс — мастерица по части пудингов, — прохрипел он. — Говорю вам, это ром его прикончил. Глаза пожелтели. И кожа. Печень не выдержала. — Ливси усмехнулся. Похоже, этот живой труп находил утешение в покойниках. — Как-то раз ваш Бонс запустил в меня бутылкой. Помнишь, Джим? Промахнулся. Тут почти пусто. Ничего не осталось. Бутылка — в стену. Помнишь, Джим?

— Я тогда пол подметал, — произнес мальчишка, не сводя с меня глаз.

— От трактира Пила одни угли остались, — бросил вдруг Ливси. — Говорят, твоих рук дело. Она так сказала. Вдова, Джудит. Чуть не погибла в дыму. Долговязый Джон Сильвер, — проговорил он, поводя ланцетом. — Вернулся в Бристоль. Сам Джон Сильвер.

— Жаль, не сгорела, — отозвался я.

— Я ведь как-то лечил Черного Джона. От цинги. Дал ему желтокорня. И еще кое-что.

— Что это значит: «Бедняк среди сокровищ»?

— Это самое и значит, — ответил Ливси. — Ваш товарищ говорил о вас. «Долговязый Джон Сильвер придет за мной, — так он сказал. — И Пью вместе с ним. Сильвер хромой, Пью слеп на один глаз и глухой на одно ухо». Ваши глаза в порядке, — обратился он к Уитману и подался вперед, чтобы разглядеть поближе. — И уши на месте.

Я сказал докторишке, что Пью погиб. Тот не удивился — должно быть, их чаепитие уже состоялось. Будь это так, и будь я расположен к Ливси, посоветовал бы ему проверить карманы на предмет кражи часов.

Джим сказал ему, что мы подстрелили Трелони. Доктор направил на меня костлявый палец, потряс головой и склянкой с известью. Может, он был дружен с Трелони, но, без сомнения, собирался и его когда-нибудь располосовать. Ливси проверил пузырек и остался доволен: теперь извести хватало на всех.

Я спросил, не рассказывал ли Бонс о Бене Ганне. Доктор выронил ланцет.

Я было нагнулся за ним, но тут Джим вскочил между нами, и мне осталось только восхититься его прытью. Бонс наверняка выболтал им о сокровищах и скорее всего отдал карту. Когда ему наливали, он мог разглагольствовать до бесконечности.

— Я покидаю ваши владения. Благодарю за гостеприимство, — сказал я Ливси и обернулся. — Мальчик пойдет со мной. Билли Бонса можете оставить себе. Покопайтесь в нем хорошенько. Хотя вряд ли что-то найдете внутри, кроме тьмы.

— Нет, только не Джима! — закричала Джулия Хокинс. — Не отнимайте его! У меня больше никого нет!

— Я обменял Бонса на мальчишку. Мне нужен юнга, а этот парень как раз подходит.

Мать Джима принялась рвать на себе волосы, умоляя оставить ей сына. Я заверил ее, что ничего страшного не случится.

— Я намерен сделать из юного Джима мужчину, — сказал я ей. — Он пойдет со мной в море. Нам всем недостает юнги.

Тут я велел Уитману наставить пистолет на Ливси, что он и сделал, переминаясь с ноги на ногу.

Верно, в нем текла шотландская кровь — они тоже вечно не знают, кому присягать на верность: короне или своему народу.

Добрый доктор вызвался поменяться с мальчишкой местами. Я ему отказал — что мне проку в скелете, который вот-вот рассыплется, — и велел Джулии Хокинс отойти в сторону, чтобы мой приятель не пристрелил его ненароком. Когда она не тронулась с места, я сказал, что после Ливси Уитман пристрелит ее.

Джим, смышленый малый, вырвался из рук матери.

— Его не тронут, — сказал он ей, — и тебя тоже. Я этого не допущу.

В этот миг Джулия бросилась на меня быстро, как кошка, и по-кошачьи попыталась выцарапать глаза. Я отпихнул ее прочь и велел Уитману стрелять.

— Заступись за парня. Подумай о матери. Решай сам, — нашептывал ему Ливси. Уитман колебался. — Отлично. Стреляй в Сильвера. Пристрели его. Давай же, — твердил он до хрипоты — знать, не терпелось во мне покопаться. Интересно, сколько ведер извести он перевел на своих мертвецов?

Уитман немного попятился и всучил пистолет мне — сам, мол, стреляй. Точно, Джулия Хокинс ему приглянулась. Морскому псу вредна долгая разлука с морем: это влияет на ход мыслей. Я в последний раз взглянул на Уитмана, который раньше был таким исполнительным, и застрелил его. Джулия Хокинс вскрикнула и упала в обморок.

Джим сказал мне, что пойдет со мной, если я пощажу его мать и Ливси. Едва Джулия пришла в себя, он поклялся когда-нибудь застрелить меня из этого же пистолета. Тут его мамаша вторично рухнула в обморок. Ливси попытался ее удержать и тоже растянулся на полу.

— Постойте, — прохрипел он. — Сокровище, Долговязый Джон. Ваш Бонс говорил об острове. Больше нам ничего не известно, кроме того, что кто-то из вашей команды о нем знает. Теперь пожалейте мать — отпустите мальчика. Мы вам все рассказали.

Соломон. Соломон знал об острове.

— Сильвер не торгуется, — ответил я. — Тем более за слова.

— Мерзавец, — процедил Ливси, и я был с ним всецело согласен.

Мы с Джимом покинули кабинет. Напоследок я посоветовал доктору и мамаше Хокинс не распускать языки, пока мы не окажемся на свободе, после чего очень бережно закрыл дверь.

Извозчик за гинею довез нас к морю. Я затолкал Джима в ялик. Пришлось слегка наподдать ему, чтобы сидел смирно.

— Чуешь этот ветер? — спросил я. Он не ответил. — Смотри, как надо убирать парус!

Джим отвернулся.

— Не думай о матери. Теперь ты не скоро с ней свидишься.

— Чтоб вам провалиться! — бросил он.

— Норов в тебе есть, — сказал я новому подопечному и объяснил, как рулить. — И ругаться ты со мной будешь получше. Вон она, наша красавица, — добавил я, указывая на «Линду-Марию». — В море будешь спать без задних ног, как все юнги.

Какой-то матрос — мелкая сошка — свистнул в дудку, приветствуя нас. Большинство наших новых матросов были немногим лучше трубочистов, поскольку лучших людей уже разобрали к открытию сезона. Смоллетт тоже мало что собой представлял, зато умел пустить пыль в глаза, так что я назначил его своим штурманом.

— Господа головорезы! — обратился я к команде. — Имею удовольствие представить вам нового юнгу. Его зовут Джим Хокинс. Отныне ведите себя прилично — он парень отчаянный. Бонс, друзья мои, нас покинул, и Уитман тоже. Да и Пью приказал долго жить. — Не успел я продолжить, как набежала волна и ударила в борт, обдав наших святых пеной. — Так что поднять паруса! — приказал я. — Оставим Бристоль позади. Берите командование, мистер Смоллетт, да отведите юнгу вниз, к Соломону.

— Вас повесят, — бросил Джим.

— Непременно, непременно повесят, — ответил я. — Если сумеют поймать, дружище Джим. А до тех пор нам надо отыскать сокровище.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ. ТАЙНА

Я спросил Маллета, желает ли он услышать последнюю тайну. Он едва не подавился. Ты воистину щедр, если травишь его пиршественными блюдами. Маллет обсосал мосол, оставшийся от окорока в горчичном соусе, и закусил луковым пирогом. Поглощая сыр со сливками, он пробурчал «стилтон», после чего свалился с набитым животом, почти забыв о сокровищах. Тебе стоит утопить его в котле с овсянкой, вместо того чтобы бросить в воду.

Маллет, если ты это читаешь, послушай моего совета и держись подальше от больших котлов.

Сейчас грянет гром. Дождь примется заливать палубу, словно черный чай из кружки самого дьявола, а молния рассечет надвое горизонт. Гроза наконец нас настигла.

Давай же помянем Соломона, карту, Джима Хокинса, остров и мое сокровище. Клад, достойный короля.

Один матрос в порядке знакомства дал Джиму затрещину. Джим схватил его за руку и выкрутил запястье, так что тот присел. Матросу оставалось только подняться, а Джиму — нырнуть в люк, однако ни один из них не успел достичь цели, так как мои товарищи схватили мальца и привели к Соломону.

Соломон сидел, понурившись, у себя в каюте. Смоллетт поднес фонарь к его лицу. Тот закрылся рукой, чтобы остаться в тени. Смоллетт попятился.

— Капитан его запер за проклятия, — шепнул он Джиму. — Гнусный злословец. Он и меня обозвал — чумной язвой. Отвернись. У него глаза как кинжалы.

Смоллетт был посредственным моряком, пока ты его не убил — мертвец из него получился отличный. Когда ты привязал его к планширю, он раскачивался в бейдевинд, точно прощался со всем миром.

Соломон повернул голову и произнес одно лишь слово:

— Свободу!

Тут я отозвал Смоллетта наверх и сообщил Соломону, что Бонс мертв.

— Он прихватил с собой некую карту, которую получил от Пью. Мне она теперь ни к чему, но кое-кто может найти ей применение.

— Сейчас ты опять спросишь меня о шифре. Тебе неизвестно, о чем в нем говорится, — сказал Соломон.

В ту ночь я запер Джима с ним вместе, поскольку у меня возник план — как и все прочие, недурной.

— Утром расскажешь, — ответил я и пожелал им обоим спокойной ночи.

— Ты — бедняк посреди сокровищ, — произнес Соломон поутру, чуть только я отпер каюту.

— Знаю, но какой в этом смысл?

Джима трясло от холода. Я бросил ему свой камзол.

— У тебя были все богатства мира, а что ты сделал? — спросил Соломон, барабаня пальцами по зубам. — Зарыл их и остался ни с чем. Вот одно толкование. С другой стороны, что, если ты не знал своего богатства? — Он не стал дожидаться ответа. — Ты и сейчас его не знаешь: не видишь, как прекрасен мир, а потому остаешься нищим среди сокровищ.

Поразмыслив, я заметил, что мертвец должен был иметь в виду что-то еще, коли решил войти в вечность с этими словами.

— Возможно, он тоже потерпел неудачу, — возразил Соломон. Его слова меня изрядно задели. Я ответил, что не считаю себя неудачником. — Вспомни корону, — заметил Соломон, усиленно стуча по зубам.

— Да, пожалуй, — сказал я. — Моя корона пока не со мной.

Услышав «моя корона», Соломон от души расхохотался.

— Эдвард здорово нас развлек в Мурсии, — произнес он, все еще смеясь. — Теперь все, кто знал о загадках Библии, мертвы, и никаких венцов у них нет. Джимми, Луис, моряк, которому он проболтался, Бонс, Пью. Ты же расчетливый — сам сказал. Значит, остаемся только мы трое — я, ты и Эдвард. Да еще малыш Джим. И добрая часть Бристоля, а может, уже и Лондона. — Тут он, черт бы его побрал, опять расхохотался.

— Зато мы найдем его первыми, — ответил я, после чего известил Соломона о предстоящем испытании — сказал, что мальчик должен будет выбрать одного из нас в опекуны. Если Джим решит остаться с ним к прибытию на остров, я подарю Соломону свободу, но если нет — он останется у меня до самой смерти. Впрочем, состязание прекратится в любой миг, если только Соломон расскажет мне истинное значение слов мертвеца. Соломон возразил, что это будет несправедливо в отношении Джима и что он уже рассказал мне все, что знал.

— Время пошло, — сказал я.

Под моим присмотром Джим завтракал соленой треской с черным хлебом наравне со всеми. Я показал ему кофель-нагели, научил забирать концы, а от этого перешел к описанию бакштагов и того, как они держат мачты с боков. Затем я дал понять, что скоро разрешу ему карабкаться по мачтам, поскольку вижу в нем смышленого малого.

Всегда любил на славу позабавиться. Днем мы с Джимом осваивали мореходство, а вечерами Соломон вел с ним беседы о том, как спасти этот мир и спастись самому. Но что были его жалкие проповеди в сравнении с моей треской и хлебом? Тем не менее я каждый день посылал одного пройдоху подслушивать за дверью каюты и отчитываться передо мной. Перво-наперво — как передал мой человек — Джим спросил Соломона, убью ли я их, а Соломон ответил, что, может, и убью, если мне заблагорассудится. Что ж, вполне верно. Джим спросил, может ли Соломон ему помочь и как. Соломон, немного подумав, сказал ему никогда не терять надежды. Затем он прибавил, что мой корабль носило по всему свету, но всякий раз — от беды к нищете и обратно. А еще я узнал о предательстве, почти достойном меня. Соломон показал Джиму рисунок, нацарапанный фонарной сажей, почти как моя карта, и изображал он золотую корону. Стало быть, Соломон все знал и ни словом мне не обмолвился.

Однако как он мог это пронюхать без Библии, без шифров и колес?

Бонс. Наверное, Бонс сказал ему остальное — то, чего Соломон не услышал из бредней Эдварда в испанском склепе. А откуда узнал Бонс? Должно быть, Пью проболтался перед тем, как отравить ему выпивку.

Старый краб плел против меня заговор, гнусный заговор. В пользу Эдварда.

Я рассказал Джиму о Лондоне — он мечтал однажды там побывать. Мои байки были щедро сдобрены маслом, мясом и сладостями. Еще я рассказывал о приключениях. О битвах в морях Китая, у Явы, Мадагаскара, Картахены, Антигуа, Нью-Провиденс, Эльютеры, Невиса и Тортуги. Я распинался о фрегатах, рифах, портах, плясках, даже о горбине на носу Старого Ника, а малыш Джим слушал.

Как-то раз, уже пообвыкшись, парень завел речь о своей жизни в Бристоле. Она мало походила на мою, поскольку у него были мать и даже отец, пусть недолго. Была крыша над головой и кровать. О Бонсе, карте и сокровищах Джим ни разу не упомянул. Как-то команда его подпоила, и он сознался, что Соломон храпит. А еще он научил Джима песне. Джим передал слова матросам, а те — мне.

Глас в Раме слышен,
Плач и рыдание и вопль великий.
Рахиль плачет,
Рахиль плачет,
Рахиль плачет о детях своих.

Один соленый бродяга — тот, которого ты уложил, подзарядившись в оружейной камере, когда брал мой корабль на абордаж, — сказал, что у Джима даже слезы навернулись от этой песни. Я возразил, что ему, наверное, морская пена попала в глаз, и ничего больше, но матрос настаивал, будто бы дело было в песне. Я попросил напеть ее мне и не упускать ни словечка.

Рахиль плачет и не хочет утешиться,
Ибо их нет.
Рахиль плачет,
Рахиль плачет,
Вечно плачет о сынах своих.

Другой матрос сказал, что Джим спрашивал Соломона об этой Рахили, но тот не ответил. «Не иначе, — заключил матрос, — так звали мать Соломон а». Я прошел на бак, поразмыслил там и предложил команде обучить Джима какой-нибудь нашей песне.

Ветер на следующий вечер дул небольшой, гак что мы бросили якорь невдалеке от алжирских берегов и стали готовиться к пиру, посетив местный базар. Я усадил Джима на фока-гик, чтобы он мог болтать ногами, глядя, как мы стряпаем.

Смоллетт достал из кладовой французских кур, и мы сварили их в карри. Поросенка, который увязался за нами от самого базара, изжарили и съели, посолив на счастье, — раз уж он так просился на вертел. Из рыбы сварили уху, в котел налили рома, пустив поверху слой китового жира, и подожгли. Котел забурлил, дым повалил валом, жир стал выплескиваться на палубу и побежал по шпигатам.

Один малый взял скрипку и стал, наигрывая, отбивать ногой ритм, пока бушприт не заходил ходуном, приплясывая под его мотив. Все потянулись к котлу и погрузили в него кружки. Я снял Джима с гика, ребята обрядили его в шелк и батист, после чего по моей команде увенчали самой подходящей короной — из зеленой травы. Соломона это вывело из себя.

— Хочешь послушать песенку? — спросил я Джима. — Славную матросскую песню? Такую, от которой не надо лить слезы? Мы других не поем — они плохо вяжутся с печеной свининой, перченой курятиной, ухой и скрипкой.

Я велел ребятам налить ему чарочку.

— Пей до дна, — сказал я, и Джим выпил. — Да раствори уши пошире. Сейчас ты услышишь самый правдивый рассказ о другой команде, которой повезло меньше нашей. Но вообще это песня веселая.

Скрипач ударил по струнам, и я запел:
Я видел воочью зловещею ночью.
Когда буря выла во тьме,
Как юнга па рее под парусом реял,
А нос его был на корме.

Меня самого едва смех не прошиб, да надо было петь второй куплет.

Я видел воочью зловещею ночью,
Как боцман, завидев бурун,
Забрался на шканцы, устроил там танцы,
А шкипера сбросил в гальюн.

Тут ко мне присоединилась и вся команда.

Я видел воочью зловещею ночью,
Когда шквал ударил нам в бок,
Как черт капитана столкнул с кабестана
И прямо на дно уволок.
Я видел воочью зловещею ночью,
Когда шквал немного затих,
Как боцману в дудку засунули утку,
И пас он барашков морских.

В конце концов, я согнулся-таки пополам от хохота, поэтому последний куплет допел Смоллетт.

Я видел воочью зловещею ночью,
Когда все бурлило, как суп,
Как кит целый бриг проглотил в один миг,
А выплюнул маленький шлюп.[8]

Обычно я сплю крепким сном грешника, но в ту ночь отчего-то проснулся. Видимо, поросенок никак не желал привыкать к новому жилищу, несмотря на радушие, с которым я его поглощал. Пришлось позвать Джима, чтобы скоротать время.

Я стал рассказывать ему о пиратской жизни, открытом море и о том, что никто на корабле не падает в обморок. Подобные хвори — просветил я его — разводят только сухопутные крысы, а нам ближе простая цинга. Я вспоминал битвы между туземцами и прочие моменты, любопытные юному пирату, а потом сам не заметил, как захрапел. Когда же очнулся, Джим стоял у моего изголовья с занесенным ножом. Я решил было его высечь, но потом передумал — все-таки норов есть норов, его ничем не перешибешь. Велел мальчишке приберечь силы до утра.

На следующий день я приказал Смоллетту не давать ему продыха, и Смоллетт отправил Джима на ванты, чтобы тот не слезал оттуда до собачьей вахты. Когда парня оттуда снимали, лицо у него было красным, как нос олдермена, а глаза закрывались сами собой. Соломон смазал ему кожу китовым жиром и сделал примочки из табачных листьев, вымоченных в бальзаме.

Ставки в нашем состязании были высоки, как ни в одной орлянке, и я намеревался победить.

— Умеешь хранить тайны, Джим? — спросил я его. — Верю, что умеешь и что у тебя самого они есть. Правда? А вот послушай-ка мою. Только ребятам не говори. Дело в том, что я скорее торгаш, чем гроза морей, потому что всегда думаю, где бы выгадать. Всегда, запомни это. Весь мир держится на спросе и выгоде. Теперь ты поделись секретом со стариком Сильвером. Давай, Джим. Скажи что-нибудь.

И Джим сказал.

— Свободу, — произнес он. Я в тот миг, наверное, побагровел почище его. А Джим на этом не остановился. — Разверни корабль, — сказал этот сосунок, точно он, а не я был капитаном. Разве лазать день-деньской по вантам, не заботясь ни о чем, кроме палубы и моря под тобой, — не самая настоящая свобода? Ты да я это знаем. Нет большей воли на свете, но за Джима говорил Соломон.

— Ладно, Джим, — ответил я ему. — Я подарю тебе свободу. Разверну корабль и доставлю тебя в Бристоль. — Он выпрямил спину. — Ты вернешься богачом, Джим. Настоящим морским волком. Разрази меня гром, если я вру. Но сейчас, Джим, я туда отправиться не могу. — Он немного понурился, но тотчас вскинул голову, как сделал бы всякий бристольский мальчишка. — Мы идем за сокровищами, Джим. К острову. Что Билли Бонс тебе о нем говорил?

Джим плюнул в сторону.

— Плюешься, как судейский пес. Что ж, может статься, однажды ты спасешь меня от ранней кончины.

— За мной вышлют корабль. И будут гнать тебя до самого твоего острова, а потом вздернут.

Тут-то он и попался ко мне на крючок.

— Весьма возможно, Джим. Только куда они поплывут, если Бонс не дал вам карту? Как они отыщут мой остров?

Джим ответил, будто слышал Бонсовы бредни о нем. Я похвалил его за наблюдательность — на самом деле хорошо продуманный блеф.

— Клянусь всеми локонами твоей дорогой матушки, Джим, ты увидишь мое сокровище. Такое, о котором бристольский оборвыш может только мечтать. Корону из чистого золота, если верить Соломону. — В его глазах появился блеск. — Хотя зачем гоняться за короной, если есть картинка? Слышал, Соломон нарисовал ее для тебя. Что ж, щедрости ему не занимать. Вот уж воистину благодетель — он подарил тебе целый пергамент, а я предлагаю всего лишь презренное золото.

На следующий день я опять отправил парня к Смоллетту, который продержал его до вечера на вантах, а сам — еще не взошла луна — отправился пообщаться с Соломоном, уговаривая его поразить меня либо лучшим проклятием, либо лучшей тайной. Я напомнил, что мог бы задать ему линьков в любой момент, однако не люблю нарушать пари, а потому предложил сказать все добровольно, чтобы >: \ не пришлось прибегать к кровопусканию. Еще я прибавил, что Джим рано или поздно привыкнет лазать по снастям и все мне расскажет, и тогда он, Соломон, проиграет этот раунд. Он не проклял меня в ответ и не стал откровенничать, а пошел на хитрость.

— Твоя Мэри, — сказал он, стуча пальцами по подбородку, — твоя Мэри предпочла Эдварда.

— Не может быть. Только не Эдварда. Да и ему нравилась Евангелина, а не Мэри.

— Он сам мне сказал. Твой Эдвард. — Глаза Соломона вновь превратились в два кинжала. — Дай мне свободу.

Что ни говори, подлец знал, чем меня пронять. Не иначе игра его забавляла.

Я взял его за руки и повернул их ладонями вверх.

— Послушай-ка, — сказал я и ткнул ему пальцем в ладонь. — Это, часом, не тайна? Ну, где здесь тайна? — Тут я уронил его руку и произнес напоследок: — Победа будет за мной.

* * *

Соломон солгал. Что говоришь, мой молчаливый друг? Не надо увиливать. Бормочи, пока не устанет язык, — меня снова пробирает жар.

Подойди ближе. Я тебя вижу — не прячься в тени. Лихорадка утягивает меня на глубину, и я хочу перерезать тебе глотку, прежде чем отправляться под воду.

Теперь вернемся к разговору.

Маллет сказал «мы почти в порту». Как вышло, что он до сих пор жив? Ах да, сокровище. Маллет не умрет, пока я не сообщу ему точное место. Теперь вспомнил.

* * *

Этой хвори меня не одолеть.

Выпей со мной, дружище, покуда я расскажу тебе лучшую часть этой истории. Вытащи трубку и выпей. Налей еще. Мои байки почти так же вкусны, как мое пойло. Пей до дна.

Да-да, Маллет. Помню. И мой рассказ. Я отвлекся. Вскоре мы будем в Лондоне, где одного из нас ждет петля. Ну что же…

Для юнги нет лучшей науки, чем тяжелый труд. Поэтому Джим Хокинс стоял на вахте до тех пор, пока не валился с ног. Один матрос научил его чинить паруса, другой — плясать джигу. Какой-то малый из Хейшема показал, как протискиваться в орудийные порты, будто угорь. Валлиец (имени не припомню) читал ему трактаты о шельмовстве, ирландец разглагольствовал о ножах и кинжалах. Между прочим, Джиму порой приходилось несладко. Он должен был таскать бочонки с юта на бак, до посинения закручивать ганшпуг и выполнять все поручения, которые мог выдумать Смоллетт для скорейшего превращения мальчишки в моряка. Вскоре Джим по собственной воле начал спать вместе со всеми на палубе, нежели спускаться к Соломону. Я понял: теперь он мой.

Прошло много дней, и когда наконец мы достигли острова Сокровищ, Смоллетт предложил сразу же снарядить ялик до отмели, а я решил подождать рассвета, чтобы перед высадкой подразнить Соломона. Мне не потребовался фонарь, чтобы увидеть его глаза, — довольно было луны, моей луны. Соломон проиграл, я победил.

Я сказал ему, что он останется моим пленником до конца своих дней, свидетелем моих злодейств. Мне море будет зеленее, а небо — выше, если он будет со мной в такие минуты, о чем я ему и сообщил, а после добавил, что Джим теперь такой же славный бродяга с деревянным сердцем, как у моих святых. Да и могло ли быть иначе, если я сам его сотворил, как резчик-испанец — тех кающихся грешников?

Соломон оглядел меня с тоской и сказал то, о чем я и сам догадывался:

— Бонс мне во всем признался. Пришел ко мне как-то за лекарством — от Бена Ганна, который чесал ему спину. Только это был не Бен Ганн, а Пью. Пью вливал ему в глотку отраву и рассказывал ему все о сокровище — чтобы ты убил Бонса, а его повысил.

— Я ни за что бы не назначил краба штурманом.

— В таком случае он подпаивал Бонса ради забавы. Пью все знал. Твой Эдвард велел ему не спускать с тебя глаз. Приставил его следить за тобой и обо всем докладывать. Он обещал поделиться сокровищами с Пью, так как почти разгадал все загадки, пока был в Лондоне. Возможно, Пью ждал его возвращения. А если бы до той поры ты убил Бонса или он — тебя, это было бы… — Соломон замолк, подыскивая слова, — как перо Эдварду на шляпу.

— Больше мне не о чем тебя просить.

— Остается еще слово «кровь», — добавил Соломон.

— Да-да, кровь. Океан полон ею.

Соломон, такой печальный еще миг назад, покатился со смеху.

— Кровь крови рознь, — выдавил он.

— A-а, ты о Томасе Бладе. Я почти нашел с ним общий язык, даром что он мертвец. Шифры — его работа. Эдварду досталась Библия, которой он владел.

— Ты впрямь ничего не понял, — сказал Соломон. — Свободу.

Каков, а?

— Кое-кто от добра добра ищет, — ответил я и покинул его ради снов о короне.

Спал я крепко. Слишком крепко, друг мой.

Разбудил меня Смоллетт, молотя в дверь.

— Они сбежали! — кричал он. — Оба! Соломон и мальчишка! На ялике!

— За ними! — приказал я. — За Джимом! За Соломоном! Шлюпки на воду!

Задай я им курс, так и гребли бы до самого Китайского моря, охаживая веслами волны.

Моя команда побежала вокруг острова. Я же направился прямиком к могиле мертвеца, взяв с собой только Смоллетта и еще несколько пар рук. Мы продирались сквозь терновник и бурелом, и коротышка Смоллетт расцарапал ноги о шипы. У него пошла кровь, чему я был даже рад. Без крови не бывает награды.

Мы пришли на поляну. На насыпи, пришпиленный сучком, болтался рисунок Соломона. Я поклялся зарыть художника на том же месте и велел своим людям копать.

Мертвец и мои ребята-покойники, верно, вздохнули от облегчения, когда Смоллетт выволок их из ямы. Словно почуяли конец вахты. У этой команды глаза провалились, а на черепах остались лишь клочья волос, и все же я узнал одного из них. Чуть было не попросил его спеть, помня, как славно он выводил рулады в свое время, но тут из его глазницы выполз червь. Одежда их насквозь истлела, и ребра-шпангоуты поотстали от киля. Я задумался, а не был ли кто из них жив, когда мы закапывали могилу, — уж больно иных скрючило.

По моему приказу матросы повыскакивали из ямы, едва заступ ударил в сундук. Я поднял крышку и заглянул внутрь. Все богатства лежали на месте.

Вот тут-то меж нами и вышел разлад. Что тебе до Соломона, старый друг?

Поднимем же бокалы за тех, кто никогда не плавал по морю и ступал по земле легко, не тревожа листвы. Выпьем до дна за тех, кого никто не вспомнит.

Ты пошел против меня.

Здесь я угощаю, так что могу говорить что хочу.

Если решишь навестить меня как-нибудь, а у меня в горле пересохнет после виселицы, налей мне стаканчик. Я, может, и откажусь — ведь это ты отправил меня в петлю, но мне будет приятно. Как-никак плавали вместе. А теперь вот-вот сведем счеты.

Примчался один из матросов и сказал, что нашел Джима и Соломона. Он снял шляпу и утер лоб, сообщая, что Соломон что-то плел о зарытой короне — короне самого короля. Потом этот малый изъявил желание примерить ее на себя. Я прострелил ему грудь. Пустить кровь в прилив — тоже к счастью. Вдобавок это избавило меня от очередного бунтовщика.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ. СВЕДЕНИЕ СЧЕТОВ

Прошлой ночью, когда я лежал в жару и бреду, Маллет заходил на меня посмотреть. Я повернулся, а он выскочил и запер снаружи дверь.

— Ты неплохо выглядишь для того, кого травят, — сказал я ему.

Так нечестно, — проворчал он. — Я мечтал посмотреть на повешение, а вырешили выкрутиться — помереть от лихорадки до срока.

Советую тебе набить Маллета конским волосом и отправить в Лондон — отличная вышла бы табуретка для ног. С другой стороны, только самый крепкий малый проглотит твой яд и сумеет выжить, так что, может, я поспешил с выводами. А теперь он узнает о твоем заговоре.

— Как я уже говорил, смерть в мои планы не входит. Но может статься, ты еще увидишь, как вешают.

— Превосходно, сэр.

Команда спорила меж собой, кто и каким образом расправится с остальными бунтовщиками. Одни предлагали вздернуть мятежников, другие — продырявить свайкой. Были советы насчет шпаг и расстрела. Каждый высказался за свой излюбленный способ убийства.

И этих ребят ты уложил. Я бы поднял из гроба Кровавого Билла и Бонса, и даже Пью с Черным Джоном, чтобы сплотить против тебя. Я бы воскресил этих морских волков только лишь ради чарки за твое поражение. Однако же есть чудеса, неподвластные даже Сильверу.

Беглецов окружили. Я обратил Соломоново внимание на то, что двигало моими людьми: не мольбы, не молитвы, не прошения, а одни только шпаги и сабли. Соломон посмотрел сквозь меня и ответил, что мы не люди, а подзаборные псы. Ребята держали его за руки, и я похлопал его по карманам, но ничего не нашел.

— Тебе нечем заплатить за с