/ / Language: Русский / Genre:det_hard / Series: Мастера остросюжетного романа

Грязный бизнес

Энтони Бруно


Грязный бизнес Центрполиграф Москва 1994 Anthony Bruno Bad Bisiness Mike Tozzi and Cuthbert Gibbons – 4

Энтони Бруно

Грязный бизнес

Моим родителям...

Пролог

Сицилия, 1989

– Ты уверен, это та дорога? – спросил Том Огастин, подавшись вперед с заднего сиденья и вглядываясь сквозь ветровое стекло в жаркую пыльную дорогу, бегущую впереди. – Что-то очень уж долго едем.

Винсент Джордано перегнулся через руль, как будто, прижавшись лицом к стеклу, можно было что-нибудь рассмотреть.

– Да, Немо, не думал, что это так далеко.

Немо опустил стекло и стряхнул пепел с сигареты.

– Эй, Вин, не ворчи и давай рули. Не знал, что вы такие слабонервные. Вы – оба. Да вас кондрашка хватит, если будете так психовать.

Немо забросил руку на спинку сиденья и с усмешкой уставился на Огастина.

– А признайся, Огастин, ты нервничаешь. Ну так, самую малость.

Огастин уставился на неприятного маленького человечка лет тридцати и его ужасную рубаху – черную с желтыми разводами. Черная тенниска под рубашкой с надписью «Джимбо» говорила о принадлежности ее хозяина к какому-то оздоровительному клубу в Бруклине.

– Нет, я не волнуюсь, – сказал Огастин.

Джордано включил понижающую передачу. Машина взревела, поднимаясь в гору.

Усмешка Немо стала еще шире. Он засунул в рот очередную сигарету и прикурил от зеленой пластмассовой зажигалки.

– Нельзя волноваться, когда имеешь дело с большими людьми, Огастин. Будешь психовать, они подумают, что ты дерьмо, и пошлют тебя к черту. Да ты и сам знаешь. Ты же все время общаешься с шишками, так ведь? И почему ты проиграл на выборах в прошлом году этому испашке Родригесу? Почему все влиятельные люди поддержали его? Думаю, он знал, как себя с ними вести. Теперь он конгрессмен, а ты так и пашешь в прокуратуре США. Должно быть, чертовски обидно, а?

Огастин не ответил. Родригес победил потому, что принадлежал к испано-язычной общине. В выборах участвовали трое: двое белых, оба умеренные консерваторы, и один – либерал от испано-говорящих. Он-то и победил, потому что голоса консерваторов разделились. Вот как это было на самом деле.

Он смотрел из окна старого «мерседеса» на высохшие рыжие холмы, на вулкан Этна, мирно дымящийся вдали. Машина воспринимала каждую выбоину на дороге как личное оскорбление, жалобно завывая от любого толчка. Немо, казалось, наслаждался своими сигаретами, не обращая внимания на тряску. Это был щеголеватый карлик – должно быть, не более пяти футов даже на кубинских каблуках – с огромными бицепсами. Фанатик культуризма, этого всеобщего увлечения низкорослых людей. Теперь же появилась еще одна причина, по которой Немо буквально лопался от гордости. Он стал «посвященным» – официальным членом «Коза ностры». Теперь он – большой человек. По протоколу мафии, он как бы получил звание, доступ к вершине. Ну, ладно. Бог с ним, пусть радуется. Огастин-то знает, кто чего стоит. Да и Немо с Джордано тоже знают, кто ключевая фигура в этом деле. Он. Только бы перестала болеть голова. Эти его обычные приступы сейчас особенно ни к чему.

Огастин наблюдал, как Немо медленно подносит сигарету к толстым губам. Интересно, почему в такую невыносимую жару рукава рубашки Немо опущены и застегнуты? Конечно, у этих парней свой собственный стиль, но причина, по-видимому, в другом. Вероятно, Коротышка колется стероидами и, опустив рукава, пытается скрыть следы уколов. Хотя, возможно, это не стероиды. Пожалуй, он принимает что-то другое – слишком уж часто вытирает нос. И у него такой разгоряченный самодовольный вид. С этим он уже сталкивался. Скорее всего Немо употребляет героин. Но, насколько ему известно, мафия категорически запрещает своим членам употреблять наркотики. Что, если они узнают? Как это скажется на их планах? Как отразится на нем самом? О Боже!

Джордано, наоборот, производил впечатление человека, которому доза чего-нибудь подбадривающего явно не помешала бы. Его безобразный костюм пропотел насквозь и походил на средневековое орудие пытки – «железную деву». Неужели он всерьез думал, что хоть сколько-нибудь поможет делу, если вырядится, словно на церемонию по случаю окончания школы? Выглядел он ужасно серьезно. Мелкий функционер, взявшийся за непосильное дело. Счетовод с грандиозными идеями, но без практической сметки. А чего стоит его убийственный одеколон! Этот человек просто жалок. Сколько ему лет? Тридцать пять, тридцать шесть? А ведет себя как студент-первокурсник на летней практике. Мой Бог, ведь этот план, с которым они сейчас, родился в мозгу Джордано. Ему следовало бы держаться посолиднее. Если он будет вести себя так и во время встречи, они рискуют потерять контроль над этим делом. Боже милостивый, как он мог довериться этим двум типам? Почему сам не пошел наверх? Может быть, к нему в и прислушались. А эти двое завалят все дело.

– О чем задумался, Огастин? – опять усмехнулся Немо, обернувшись назад.

– А о чем задумываться?

Немо усмехнулся, точнее сказать, присвистнул.

– Что мне нравится в таких парнях, как ты, так это невозмутимость. Несмотря ни на что.

Огастин приподнял бровь.

– В каких таких?

Немо затянулся и присвистнул погромче.

– Ну, ты знаешь, о чем я говорю. Ты не какая-нибудь дворняжка, не то что мы – я или Вин. Ты – старинная монета. Держу пари, твоя семья – коренные американцы.

– Не совсем.

– Ладно. Но, бьюсь об заклад, ты ходил в какую-нибудь модную школу, а потом в Гарвард. А?

– Ты прав. Сначала в Йель, затем в Гарвард. Изучал право.

– Ну, что я говорил? Это видно даже по тому, как ты одеваешься. Рубашка для поло, штаны цвета хаки. Надень я хаки, все решат, что я собираюсь рыть канаву. А у парней вроде тебя и в хаки такой видик – будто вы решили поиграть в поло или что-нибудь в этом роде.

Неожиданно Немо указал на окно.

– Эй, Вин, сбавь скорость. Вот она.

Счетовод нажал на тормоз, и Огастин резко подался вперед. Налево поворачивала грязная, пыльная дорога. На нее-то и показывал Немо. Дорога упиралась в массивные металлические ворота, которые были открыты.

– Поворачивай сюда, – приказал Немо.

Джордано опять нажал на газ, и старый автомобиль рванулся вперед.

– Въезжай внутрь.

Облако пыли заволокло окно, когда машина проезжала в узкие ворота. Впереди была каменистая крутая дорога. Джордано дважды пришлось переключать передачу, чтобы преодолеть подъем, старый «мерседес», не переставая, стонал. По сторонам дороги простирались виноградники с оросительными установками между рядами.

Когда они преодолевали второй подъем, глушитель ударился о днище. Джордано выругался себе под нос. Через пятьдесят ярдов дорога уперлась в деревенский двор в форме пятиугольника с небольшим, сложенным из грубого камня домом справа и современной сборной постройкой грязно-зеленого цвета слева, прямо впереди виднелся амбар из толстых, побитых непогодой досок. В тени амбара стоял маленький трехколесный итальянский пикап, а рядом с домом был припаркован серебристый «Мерседес-420». Выпуск прошлого или позапрошлого года, прикинул Огастин. В Нью-Йорке у него тоже есть собственный «Мерседес-420», но только более раннего выпуска.

Немо показал на пикапчик.

– Давай-ка стань рядом с ним. – Затем загасил сигарету в пепельнице. Джордано подвел машину к указанному месту, выключил передачу, за ней – двигатель. Немо вынул ключ зажигания и положил в карман брюк. – Вы оба оставайтесь здесь. Я скажу, когда можно будет выйти.

– Я хотел бы размять ноги, – произнес Огастин.

– Нет. – Немо открыл дверцу со своей стороны и вышел. Чертов ублюдок.

Джордано, не сводя глаз с Немо, повернулся боком к Огастину.

– Ты думаешь, они примут наш план?

Огастин ничего не ответил. Головная боль усилилась. Когда Немо был уже на середине двора, открылась дверь каменного дома. Из нее высунулся парень с копной черных волос, огляделся и вышел на крыльцо. В руках он держал пистолет. Это был здоровенный автоматический пистолет с большой обоймой. Грандиозная штука.

Затем из дома появился второй человек. Маленький, коренастый, лысый, с несколькими длинными прядями волос поперек сияющей лысины. Его крошечные глазки прятались в толстых щеках, по лицу блуждала нездоровая улыбка. Он был одет в белую рубашку с открытым воротом и брюки, в которых явно неудобно сидеть.

– Это же сам Уго Саламандра, босс Немо, – с благоговением прошептал Джордано. От волнения он принялся грызть ногти.

Огастин подтянул колени и ничего не сказал. Он всматривался в лицо человека, о котором столько слышал. О Господи, настоящий жирный боров.

Несколько мгновений Немо совещался со своим боссом, затем повернулся и махнул им рукой.

Джордано схватил Огастина за плечо.

– Пошли, нас зовут.

Джордано вывалился из автомобиля и большими шагами направился к тем двоим, по пути поправляя галстук. Огастин заставил себя выждать какое-то время, расправил спину, покрутил головой и только тогда присоединился к остальным. Как говорит Немо, когда имеешь дело с такими людьми, нельзя волноваться.

– Вина вы уже знаете, – обратился Немо к Саламандре, когда Огастин подошел к ним. – Вы встречались раньше в том месте, в Куинс. Помните? А это Том Огастин, юрист из правительства.

Огастин встретился взглядом с Саламандрой, и тот заметил, что Огастин недоволен тем, как Немо представил его.

– Помощник генерального прокурора США по Южному округу, Нью-Йорк, возглавляющий отдел по борьбе с наркотиками. Рад встрече с вами, мистер Саламандра. – Огастин протянул руку.

Саламандра даже не взглянул на нее. Продолжая ухмыляться, он кивал каким-то своим мыслям.

Немо опустил руку Огастина.

– Это тебе не загородный клуб, Огастин.

Огастин высокомерно взглянул на Немо, прикосновение которого, казалось, обожгло ему руку.

Саламандра стоял, скрестив руки на груди и продолжая идиотски улыбаться. У него было исключительно веселое лицо, как у добродушной гориллы. Такое лицо никак не вяжется с образом страшного мафиози, подумал Огастин.

– Как вам Сицилия, ми-и-сте-ер Огастин? Прекрасна, да? – спросил Саламандра с невероятным акцентом.

– Да, мне здесь нравится. Идеальный климат.

– Идеальный для чего? – Улыбка Саламандры стала злой.

Огастин коротко рассмеялся, но так, чтобы не обидеть сицилийца. Он подозревал, что эти люди очень обидчивы.

Немо был чем-то озабочен.

– Послушайте, – сказал он, – может быть...

Но в это время кто-то появился из виноградника, и Немо умолк. Это был маленький худощавый старик в рабочей одежде. В руках он держал гроздь винограда, держал нежно, словно маленького котенка. Его почерневшее от солнца лицо было покрыто морщинами. Старик приближался к ним легким, спокойным шагом. Казалось, ничто, кроме винограда, его не интересует. Он отрывал одну ягоду за другой и осторожно клал их в рот. Огастин посмотрел на крыльцо. Стоявший там косматый парень с пистолетом замер по стойке «смирно».

Старик остановился в десяти футах от них, сплюнул шкурку от винограда и взглянул на Саламандру. У него были яркие, глубоко посаженные глаза, очень черные глаза. Саламандра подошел к нему и мягко заговорил на непонятном сицилийском диалекте, потом начал шептать ему что-то на ухо. Старик медленно кивал.

Огастин был удивлен. Он не верил своим глазам. И это сам Эмилио Зучетти? Пресловутый сицилийский саро di capi, король наркомафии, от которого стонут власти трех континентов, потому что на протяжении вот уже десяти лет он тоннами транспортирует героин. Боже милостивый!

Саламандра позвал Немо, и карлик молниеносно подскочил к ним. Огастину было страшно даже предположить, о чем они толкуют.

Когда Немо коротко изложил суть дела, старик перевел взгляд на Саламандру, сердито нахмурил брови и неодобрительно покачал головой.

– Ма perche? Но почему? Не понимаю. Это же стоящее дело, – заволновался Коротышка.

– Он говорит «нет», – твердо произнес Саламандра. – Нет – значит нет.

Огастин почувствовал, что у него схватило желудок, а голову продолжала буравить дрель – опять этот приступ. Чертов Коротышка прав – это действительно стоящее дело. И принесет кучу денег, которые ему сейчас так нужны.

– Спроси, что ему не нравится? Скажи, мы готовы на уступки. Можем договориться.

Остальные уставились на него, словно он с луны свалился. Ему не положено самому обращаться к боссу. Таков протокол мафии. Да ладно, к черту формальности.

Зучетти положил в рот очередную виноградину, повертел ее на языке, раздавил и сплюнул шкурку.

– Не можем, – сказал он виноградной грозди в руке и указал на Саламандру: – Я доверяю Уго. – Потом указал на Немо: – Уго доверяет Немо. – Затем ткнул пальцем в Джордано: – Немо доверяет Счетоводу. – Он поднял голову и пристально посмотрел на Огастина: – Но никто не доверяет прокурору. Очень плохой план.

– Вы ошибаетесь, мистер Зучетти. Это очень хороший план.

Немо резко оборвал его:

– Заткнись, Огастин. Тут не дискуссионный клуб.

Зучетти опять выплюнул кожицу.

– О-гас-тин, – медленно произнес он. – Похоже на святой Августин. Очень сообразительный человек – святой Августин. Думаю, вы тоже очень сообразительный человек.

– Ну... пожалуй.

– Тогда, Святой Августин, ты понимаешь, что такое цепь. Одно плохое звено – вся цепь плохая. Ты говоришь мне, что ваша цепь хорошая, но я вижу два плохих звена. – Зучетти показал на Джордано и на Огастина. – Два слабых звена: Счетовод и Святой Августин.

– Но почему? Почему мы слабые звенья?

– Заткнись, Огастин! Не возникай! – заорал Немо.

Зучетти поднял руку и жестом приказал карлику убраться.

– Я скажу тебе, Святой Августин, почему цепь плохая. Счетовод? Нет опыта. Мой бизнес – не бухгалтерские книги, не работа в конторе. Мой бизнес – на улице. А Счетовод не знаком с улицей. Нехорошо для моего дела.

Джордано выглядел как оплывающая свеча – болезненно бледный, изнемогающий от изнуряющей жары.

Огастин глубоко вздохнул, собрал в кулак все свое мужество.

– А чем не подхожу я?

Кривая улыбка проползла по лицу старика.

– Ты не сицилиец. Ты не из моей семьи. Полиция схватит тебя – ты все расскажешь. Ты знаешь, что такое omerta?

– Да, я знаю, что такое omerta.

– Ну, и что же это такое?

– Это... – Огастин засомневался, стоит ли произносить слово «мафия» в присутствии этих людей, – это закон сохранения тайны для членов вашей организации.

– Ты прав, это закон для меня, не для тебя. У тебя нет обязательств передо мной. Вот почему я не могу тебе доверять. – Старик повернулся и зашагал прочь.

– Могу заверить вас, мистер Зучетти, – почти закричал Огастин, – что я никому не говорил об этом деле. Ни моим самым доверенным людям, ни даже моей жене. Я всегда считал, что в таких делах лучше действовать в одиночку. – Он повысил голос: – Даже самый надежный друг сегодня, завтра может проболтаться.

Старик остановился и повернулся к нему.

– Браво, Святой Августин. Ты говоришь красиво. Как Шек-спи-и-р. Красивые слова, но за ними – дерево. Все это похоже на выдумку.

Немо и Джордано мрачно смотрели на Огастина, считая, что подобная дерзость с его стороны непростительна.

– Выслушайте меня, мистер Зучетти, пожалуйста.

Зучетти обернулся, кривая улыбка опять появилась на его лице.

– Говори, Святой Августин. Я слушаю тебя. Расскажи мне хорошую историю.

– Я понимаю, сэр, вы намного опытнее меня в этом бизнесе. Если сравнить с теми делами о наркотиках, которые я вел в Нью-Йорке, наш план ничем особенным не отличался. Джордано подобрал солидную клиентуру в Колумбии, которая будет поставлять ему кокаин. Немо будет доставлять его сюда, к вам, а в обмен забирать героин и переправлять его в Соединенные Штаты. В этом нет ничего нового. Контейнером для перевозок будут служить восточные ковры со специальным потайным внутренним слоем из пластика. Я впервые сталкиваюсь с таким дизайном, но, честно говоря, это тоже не революционное усовершенствование технологии контрабанды. Итак, Немо доставляет героин мистеру Саламандре, тот распространяет его через свою сеть парикмахерских и косметических салонов. Весь доход стекается к Джордано, который после отмывания денег переводит их на счет в швейцарском банке. Ничего принципиально нового. Довольно обычная практика. Не так ли, мистер Зучетти?

Немо был вне себя от гнева.

– Огастин, заткнись, с кем ты разговариваешь?

– Aspett![1]– прикрикнул Зучетти на Коротышку. – Продолжай, Святой Августин.

Огастин сделал глубокий вдох. Мучившая его дрель уже добралась до лица.

– Новое то, что выходит за рамки обычного, – это мое участие в деле. Я выступаю в роли гаранта, своеобразного страхового полиса. Основные операции будут проводиться в Нью-Йорке, который находится под моей юрисдикцией. Если кто-то из наших людей будет схвачен полицией или какой-либо другой федеральной службой, дело попадет ко мне на стол, а я всегда смогу прекратить его за недостаточностью улик. Даже если кого-то арестуют, никто не попадет в тюрьму. Таким образом я могу гарантировать вам практически непрерывный бизнес.

Зучетти в задумчивости кивал.

– А что будет, если полиция захватит Немо с пятьюдесятью килограммами героина? Ты сможешь доказать, что это – «недостаточная улика»? Как?

– Надеюсь, Немо будет достаточно осторожен и не позволит, чтобы его схватили с таким количеством груза. Но предположим – так, теоретически, – что это все-таки произошло. В этом случае дело будет передано в суд и мне придется его проиграть.

– И ты сможешь это устроить, Святой Августин?

– Да, это можно сделать. В американской юридической системе масса ловушек. Очень нетрудно допустить небольшую техническую ошибку, которая станет губительной для всего процесса. Это особенно просто, если к этому стремиться.

– И во что обойдется мне содействие Святого?

Огастин распрямил плечи и отбросил назад голову.

– Столько, чтобы стать мэром Нью-Йорка. Миллионов четырнадцать, я полагаю. Если подумать, вполне разумная плата за то, чтобы иметь друга в муниципалитете.

Старик пристально посмотрел на него. Улыбка исчезла с его лица. Затем он повернулся к Саламандре и кивком велел ему следовать за собой. Они отошли к виноградникам. Старик отбросил гроздь винограда, сцепил руки за спиной и стоял, глядя на вулкан, пока его жирный помощник что-то энергично шептал ему на ухо.

Дрель не унималась и все сверлила и сверлила голову.

Немо пребывал в чрезвычайно возбужденном состоянии.

– Говорил я тебе: «Заткнись, Огастин». Нужно было слушаться. А теперь можешь забыть о нашем деле. Просто забыть.

Джордано, наоборот, находился в шоке. Глаза у него вылезли из орбит, нижняя губа отвисла. Он был совершенно растерян. Как все счетоводы, он хорошо знал цифры, а не людей. А люди, в отличие от цифр, непредсказуемы. Если бы они были похожи на цифры!

Затем Саламандра подозвал Немо. Старик молчал, но остальные двое вели оживленные переговоры. Вероятно, подумал Огастин, Саламандра требовал гарантий, а Немо с жаром давал обещания. Карлик и толстяк закончили свое шумное совещание множеством утвердительных кивков, сохраняя при этом исключительно серьезное и торжественное выражение лица. Затем результат переговоров был доложен Зучетти, который внимательно слушал, холодно глядя в их лица. Затем он кивнул. Огастин крепко сжал кулаки.

Немо повернулся на своих высоких каблуках и направился к амбару.

– Идите за мной, оба.

Огастин нахмурился, но повиновался, рядом с ним, уцепившись за его рукав, шагал Джордано, Саламандра и Зучетти замыкали шествие.

В амбаре было прохладно, тонкие лучи света пронизывали полумрак, на полу там и сям валялось сено, вонь – хоть топор вешай.

– Куда идти? – спросил Немо. – Сюда?

– Туда, – ответил Саламандра.

Немо нашел отсек, на который указал Саламандра, и откинул грубое одеяло, закрывавшее вход.

Единственным освещением здесь были слабые лучи света, пробивающиеся сквозь дощатые стены. Когда глаза Огастина привыкли к темноте, он неожиданно увидел у стены мужчину, привязанного к стулу с прямой спинкой, руки его были заведены назад, ноги прикручены к стулу, одежда насквозь промокла от пота, на голове черный холщовый мешок, крепко завязанный на шее. Почувствовав, что он не один, человек стал неистово мычать и биться головой. Ясно, что во рту у него был кляп.

Саламандра встал за спиной пленника. В одной руке он держал кусок грязной веревки.

– Мистер Зучетти пересмотрел свое решение. Он думает, что ваш план можно принять, если вы докажете, что вам стоит доверять. Он должен знать, что ваша преданность крепка как сталь. Он должен знать также, что у вас есть характер, без этого в нашем бизнесе нельзя.

Саламандра швырнул веревку Огастину, тот поймал ее с таким видом, словно это была гремучая змея.

– Я не понимаю, – сказал Огастин, повернувшись к Немо. – Что происходит?

– Ты когда-нибудь слышал об итальянском трюке с веревкой? Нет? Ну, так сейчас узнаешь. И ты тоже, Вин.

Немо взял веревку из рук Огастина и дважды обмотал ее вокруг шеи пленника. Человек задергал головой, как рыба на крючке.

– Смотрите сюда. Ты берешься за один конец веревки, а ты – за другой. Когда я скажу: «Давай», начинайте тянуть.

Джордано не пошевелился, не сдвинулся с места и Огастин. Стоявший у входа старик усмехнулся:

– Ну, что я говорил? Боятся. Кишка тонка.

Огастин взглянул на Зучетти:

– Кто этот человек?

Ответил Саламандра:

– Это судья из Палермо. Глупый молодой человек решил, что он шишка и может надоедать мафии. Наподобие тебя, Огастин.

Огастин уставился на черный мешок, представил лицо мужчины под ним. Они требуют, чтобы он совершил убийство и тем доказал, чего он стоит. Обычная практика мафии, необходимое испытание, через которое проходят все ее члены. Он читал об этом, но никогда не думал, что ему самому придется... Неожиданно он вспомнил, что предстоят предвыборные гонки и что борьба за государственную должность стала для него единственной возможностью решить все проблемы, после того как босс ясно дал понять, что не намерен продвигать его по службе или уступать свое место. Оставалась еще частная практика, но все фирмы, заслуживающие внимания, возглавлялись партнерами-учредителями, а они не брали никого со стороны. Так что последней возможностью сделать карьеру оставалась политика. Но чтобы взобраться по этой лестнице, нужны деньги, много денег. Он взглянул в глаза Зучетти:

– Проблема в названной мною сумме?

Опять за босса ответил Саламандра:

– С этим нет проблем. Это недорого.

Огастин задержал дыхание. Дрель неожиданно начала вращаться быстрее, боль становилась невыносимой. Он взял один конец веревки, обмотал его вокруг руки.

– О'кей! – Он взглянул на Джордано. – Я готов.

У Джордано по-прежнему был испуганный и растерянный вид. Он держал свой конец веревки, но очень слабо.

Огастин прищурился – головная боль не утихала.

– Обмотай ее вокруг правой руки, – тихо приказал он Джордано. – Представь, что это перетягивание на канате, каждый тянет на себя. Ты же наверняка играл в это, когда был маленьким, а, Джордано?

– Да... конечно... – невнятно пробормотал тот.

– Отлично, тогда сделай это.

– Что?

Лицо Огастина стало мокрым.

– Ты же хочешь, чтобы наш план сработал, правда? Они ясно изложили свои условия, Джордано. Они хотят, чтобы мы доказали свою надежность.

– Да-да, я знаю.

Дрель крутилась быстрее, боль становилась невыносимой.

– Теперь слушай меня, Джордано. Просто держи свой конец и не двигайся. Об остальном позабочусь я.

Превозмогая боль, Огастин зажал свой конец и натянул веревку, согнув колени и откинувшись назад. Судья надсадно мычал из-под кляпа. Все должно быть сделано быстро, без колебаний, сделано – и все тут. Огастин взглянул на Немо, готового дать сигнал.

– Подожди. – Старик показал на судью. – У него есть дети? – спросил он Саламандру.

Толстяк отрицательно покачал головой:

– Даже жены нет, только невеста.

Старик одобрительно кивнул:

– Продолжайте.

– Ну давай! – скомандовал Немо.

Огастин потянул, но Джордано по-прежнему стоял как больной, веревка обвисла в его руках. Огастин потянул сильнее. Стул, на котором сидел судья, наклонился и чуть было не упал.

– Тяните же, черт побери! – крикнул Немо.

Но чем сильнее Огастин тянул за свой конец, тем активнее становился судья. Он боролся изо всех сил, мычал, фыркал, вертелся, стараясь сбросить путы.

– Черт бы тебя побрал, Джордано! Что случилось с твоей голубой мечтой? Ты же говорил, что хочешь стать миллионером. Все рассчитал. Так что, ты уже не хочешь этого?

– Видите, – презрительно усмехнулся старик, – слабаки.

Веселый толстяк нахмурился. Глаза Немо горели.

– Если ты опозоришься сейчас, Вин, тебе уже ничего не светит. Ни одна семья тебя не примет. Никогда. Запомни. Я привел тебя сюда. Вин. Не подведи меня.

Огастин сжал веревку, ожидая, пока Джордано придет в себя. Дрель продолжала со свистом вгрызаться в череп. Шансы стать следующим мэром улетучивались. И все из-за этой бесхребетной медузы.

– Возьми себя в руки, Джордано. Одна минута – и все кончено. Это единственное, что стоит между тобой и теми деньгами, о которых ты мне говорил. Ну же, тяни.

Казалось, Джордано очнулся. Идиотское выражение по-прежнему не сходило с его лица, но он попытался взять себя в руки и стал наматывать на руки веревку.

Огастин опять принялся тянуть. Вклад Джордано был минимальным. Огастин посмотрел на других. На лице Немо застыло ожидание, Зучетти был преисполнен самоуверенности и скептицизма, Саламандра злобно улыбался. Огастин понял: все придется делать самому. Как всегда, он расправил плечи и заставил себя не думать об этом как об убийстве. В конце концов, кто этот человек? Еще один грязный даго,[2]и только. Он вспомнил студенческие годы в Йеле, самое прекрасное время своей жизни, занятия греблей, выступления за университетскую команду. Во время регаты он всегда работал с полной отдачей, налегая на весла, заставляя ленивых ублюдков набирать скорость и держаться на его уровне.

Огастин слегка присел и всерьез взялся за дело. Но Джордано держал веревку недостаточно крепко. Стул опрокинулся, и человек с мешком на голове упал на грязную солому. Пытаясь спастись, он бился о землю, как крупная рыба о палубу, когда она изо всех сил стремится вернуться в воду. Нет. Он не должен позволить ей улизнуть. Не дай же ей уйти, Джордано. Сделай хотя бы вид, что ты принимаешь в этом участие.

Для равновесия Огастин уперся ногой в плечо упавшего на пол человека и откинулся назад. Мускулы на его шее напряглись. Он тянул долго, без остановок. Ни одной передышки до тех пор, пока сопротивление не прекратилось. Голова в черном мешке обвисла, став мертвым грузом. Джордано смотрел на него выпученными глазами, он был в шоке.

Огастин уставился вниз, на тело. Дрель остановилась, боль улеглась, отступила. Он сделал это. Он в самом деле сделал это. Он криво улыбнулся. Оказалось, не так уж это и трудно.

– Путь свободен, – произнес Немо с завистливым изумлением в голосе. – Не думал, что ты способен на такое.

– Снимите мешок, – приказал старик.

Немо наклонился и развязал тесемку, стягивавшую мешок. Зучетти шагнул вперед и ударом ноги опрокинул стул на спинку. Убитый судья перевернулся лицом вверх.

– Смотрите на него, – произнес старик. – Все смотрите.

У покойника было синее, искаженное лицо. Распухший язык свешивался набок, глаза полуоткрыты и немного косили.

Старик посмотрел на них, на всех по очереди.

– Это смерть, – произнес он. – Не разочаровывайте меня.

Огастин глубоко вздохнул и, продолжая смотреть на покойника, вытер лоб носовым платком.

– Не беспокойтесь. Я не разочарую.

Глава 1

Манхэттен, два года спустя

Катберт Гиббонс, специальный агент ФБР, стоял в проходе между рядами, перебросив через руку пальто, и осматривал место действия. У зала суда свой особый запах – канцелярских принадлежностей, отточенных карандашей, влажной шерсти, одеколона, пыли, аммиака, чрезмерного высокомерия и едва уловимого страха. Защитники сидели за длинными столами, с головой окунувшись в портфели с бумагами. Ответчики слонялись без дела, собирались маленькими группами, переговаривались друг с другом, стреляя по сторонам глазами – кто во что сегодня одет. Команда обвинителей сгрудилась за своим столом, скромными старомодными костюмами и ясными глазами они напоминали студенческую спортивную команду. Пустующая скамья присяжных заседателей производила пугающее впечатление, и все старались держаться от нее подальше, даже самые нахальные.

Гиббонс перевел взгляд на свидетелей-экспертов: агенты ФБР, сотрудники министерства экономики, офицеры нью-йоркского полицейского управления, отвечающие за борьбу с организованной преступностью, специалисты по надзору. Они занимали два первых ряда, предназначенных для зрителей, и казались сворой беспокойных сторожевых собак, очутившихся в церкви. Самой шелудивой дворнягой в своре, бесспорно, был напарник Гиббонса Майк Тоцци. Он сидел в самом дальнем углу первого ряда, изучал «Пост» и имел вид человека, которому все уже смертельно надоело. Направляясь к Тоцци и присматриваясь к нему. Гиббонс изумился, насколько же все-таки его напарник напоминал собаку – поза овчарки, темные, глубоко посаженные глаза ротвейлера, в лице – что-то от симпатичной гончей. Ни дать ни взять – дворовый пес с цепкими глазами и плохой осанкой. Гиббонс направился к нему.

– Оторвись, Тоцци.

Тоцци поднял голову от газеты и оскалился:

– А, и тебе тоже доброго утра.

Гиббонс швырнул пальто на скамью и сел:

– В чем дело? Где твое рождественское настроение? Будь паинькой, а то Санта-Клаус не прилетит к тебе.

– К черту Санта-Клауса. Хочу смыться отсюда.

Гиббонс улыбнулся крокодильей улыбкой.

– Думай, что говоришь, Тоц. Вот скажу твоей кузине Лоррейн, что ты плохо себя ведешь, она не положит конфетку в твой чулок.

– Она твоя жена. Вот и засунь что-нибудь в ее чулок.

– Что-то мы сегодня не в духе.

– Должно быть, у тебя терпения побольше, чем у меня, Гиб. Сидеть тут неделю за неделей, ожидая, когда тебя вызовут... Я бы предпочел снова отправиться на улицу, заниматься оперативной работой.

Гиббонс покачал головой.

– Да? Именно это я о тебе и подумал – плохая осанка. Твое отношение к работе дурно попахивает. Ты думаешь, быть специальным агентом – это все равно что весь день играть в полицейских и разбойников? Ты думаешь – арестовал преступника и на том все кончилось? А это только начало, мой друг. Тебе придется постараться, чтобы эти ублюдки в суде упекли его в тюрьму. Это на тот случай, если ты не знаешь, как работает судебная система в этой стране. – Гиббонс любил потрепать Тоцци нервы.

Тоцци сложил газету пополам.

– Как ты можешь называть это системой? Здесь нет никакой системы. Этот судебный процесс – сплошное дерьмо, и тебе это известно.

– Ты уже заделался юристом?

– Послушай, это же что-то чудовищное. По одному делу проходят одновременно восемнадцать обвиняемых. Процесс тянется уже семь месяцев, а обвинение не опросило еще и половины свидетелей.

– А ты-то на что жалуешься? Ты здесь всего две недели.

– А на то и жалуюсь, что весь этот процесс – дерьмо собачье. Судят одновременно тягловых лошадок, парикмахеров из Айовы и главарей с Сицилии. Где тут здравый смысл?

Гиббонс покачал головой.

– Это дело регионального управления. Они хотят доказать наличие преступного сговора.

– Оно дурно пахнет, это дело. У министерства экономики есть верная информация, что в страну прибывает сорок килограммов героина, на восемьдесят миллионов долларов! Но генеральный прокурор США не может ждать. Должно быть, на него здорово давят, они гонят это дело так, словно завтра никогда не наступит. А что в результате? Они начали процесс всухую. Нет нужного количества наркотиков, которое можно представить как улику. Героина вообще нет и только чуть-чуть кокаина, высосанного из багажника автомобиля. С такими уликами нельзя доказать даже факт употребления наркотиков, не то что его распространения. Пленки – вот все, что у них есть. Сотни часов аудиозаписей и тысячи фотографий парней, заходивших в парикмахерские. И много они с этим докажут? – У Тоцци был негодующий вид.

– Пусть обвинители думают об этой ерунде. Твое дело – дать свидетельские показания, рассказать то, что ты видел и слышал. Вот и все.

– Неверно! – Тоцци повернулся к нему и зарычал: – Моя работа – поймать этих ублюдков и помочь упечь их за решетку. Считается, что у меня достаточно возможностей, чтобы довести дело до конца, а не прерывать расследование посередине из-за стада этих ослиных задниц из прокуратуры, которые хотят доказать, что и без улик могут добиться обвинительного приговора – настолько хорошо они владеют законом. Для них это игра, Гиб, а для меня – нет. Мы выполняем грязную работу, а они играют в игры с законом. А когда они проваливаются, то сваливают всю вину на нас.

Тоцци в который уже раз посмотрел на одного из защитников – на женщину-блондинку.

– Ты опять за свое, Тоц?

– О чем это ты?

– Снова уставился на эту дамочку, Хэллоран, кажется.

– Ничего подобного.

Гиббонс усмехнулся и покачал головой.

– Тоцци, ты же знаешь, я вижу тебя насквозь. Последние две недели ты пребываешь в отвратительном настроении, потому что мисс Хэллоран никак не хочет назначить тебе свидание.

Гиббонс указал большим пальцем на женщину, перелистывавшую документы за одним из столом для адвокатов на другой стороне зала.

Лесли Хэллоран была блондинкой невысокого роста, с тонкими чертами лица и высокомерно приподнятыми плечами. Глядя на нее, трудно было представить, что на перекрестном допросе она превращалась в упорную маленькую стерву, с языком острым как бритва и глазами, как у ястреба, высматривающего добычу. Для женщины небольшого роста у нее были на редкость красивые ноги. Очень красивые. Тоцци хорошо разбирался в женских ножках.

– Ты не соображаешь, что говоришь. Гиб. Я абсолютно равнодушен к Лесли Хэллоран.

Гиббонс улыбнулся. Лицо Тоцци выдавало его. Когда он упомянул ее имя, глаза Тоцци приняли на миг трогательное, почти скорбное выражение. Оно быстро исчезло, но Гиббонс его заметил.

– Не знаю, что ты ко мне с ней привязался, Гиб. С чего ты взял, что она мне нравится? Она же защищает Уго Саламандру, этого чертова Севильского Цирюльника. Как она может мне нравиться?

Гиббонс вытянул нижнюю губу и пожал плечами.

– Ну и что с того? Какое это имеет значение?

– Саламандра на этом процессе самый большой мешок с дерьмом. Как это может меня не касаться?

Гиббонс посмотрел на Саламандру. Тот сидел за Лесли Хэллоран, развалившись на своем стуле и прикрыв глаза. Севильский Цирюльник – это прозвище дали ему журналисты. По слухам, он распространял наркотики через сеть салонов красоты и парикмахерских в девяти штатах. Он не был похож на бандита, скорее на чьего-нибудь толстозадого дядюшку, из тех, что всегда рассказывают сальные анекдоты, когда женщины выходят из комнаты, и храпят у телевизоров после праздничного обеда в День Благодарения.

– Ты ведь знаешь, Тоц, адвокаты обычно не приятельствуют со своими клиентами.

– Но из всех людей в Нью-Йорке, нуждающихся в защите, она выбрала Саламандру. Почему?

– А ты сам не догадываешься? Эти ребята платят хорошие деньги.

– Но обычно она не защищает крупных мафиози. Это не ее амплуа.

– Именно поэтому Саламандра и нанял ее. Посмотри на нее. Разве она похожа на тех жирных стряпчих, что обычно ведут такие дела? Хорошенькая скромная ирландская школьница-католичка. Как раз то, что и нужно Саламандре, чтобы обелить его. Кроме того, на ней написано, что она не вылезет с таким бешеным счетом, как другие адвокаты, защищающие мафию. Это еще раз подтверждает его версию – он всего лишь простой невинный бизнесмен, которого приняли за крупного торговца наркотиками только потому, что он родом с Сицилии.

Тоцци был раздражен.

– Знаешь, сейчас ты сам выступаешь как адвокат. У тебя на все готов ответ.

– Да брось. Я просто объясняю тебе что к чему. Такие процессы – как кино. Каждый играет свою роль.

– Пожалуй, так оно и есть.

– Не стоит мрачно смотреть на мир только потому, что у тебя нелады на любовном фронте. И не говори мне, что мисс Хэллоран первая женщина в твоей жизни, которая обошла тебя своим вниманием.

– Что ты прицепился ко мне со своей мисс Хэллоран? Я же сказал, она мне не нравится.

– Конечно же она тебе не нравится. Но только потому, что ты ей не нравишься. Если бы ты думал, что нравишься ей, так уж точно влюбился бы. Я не прав? Судя по всему, это у вас давно началось. Ты, кажется, говорил, что вы вместе учились в школе или еще где-то? И что же произошло? Она отвергла твое предложение?

Тоцци наклонился вперед, уперся локтями в колени. И косо взглянул на своего напарника.

– Нет, в одну школу мы не ходили. Она жила на другом конце улицы, в Вейлсбурге.

– Ага! Но ты знал ее.

– Нет, не знал. Не по-настоящему.

– Что значит «не по-настоящему».

Тоцци засопел – он начал раздражаться.

– Я знал, кто она такая, и, возможно, она знала, кто я. Она ездила автобусом в какую-то новомодную школу для девочек в Саут-Орандж. У них была своя форма и все такое. Ее старик был капитаном полицейского управления в Ньюарке, потому-то им и пришлось туда переехать. Но она мнила себя чем-то особенным, гораздо выше всех обитателей Вейлсбурга.

– Правда?

– Правда. Она вела себя так, словно явилась из Бернардсвилля или из какого другого действительно приличного места. Помню, как она шла домой от автобусной остановки – ножки в ботиночках, нос кверху, книжки прижаты к груди, волосы стянуты толстым жгутом на затылке, – настоящая воображала. Она была единственным ребенком в округе, ходившим в эту школу. Все остальные учились кто в обычной, кто в церковной школе. Помню эту ее пижонскую походочку. Шла, будто она совсем из другого теста, не такая, как все.

Она определенно нравилась Тоцци. И он ненавидел ее за это. Гиббонсу было знакомо это чувство. Большинство парней сталкиваются с этим рано или поздно.

– Гиб, посмотри, кто здесь!

Тоцци смотрел в сторону обвинителей.

– Уж не твой ли старый приятель Джимми Мак-Клири?

– Кто?

– Джимми Мак-Клири.

Гиббонс вслед за Тоцци посмотрел в сторону стола обвинения. Он пытался украдкой рассмотреть лицо человека в коричневом твидовом спортивном пиджаке. Да, это был он, чертов ирландец Джимми Мак-Клири. Он стоял, сложа на груди руки, и, как всегда, нес какую-то чепуху одному из молодых ясноглазых обвинителей. Удивительно, что молодой человек слушал его и не падал с ног. Обычно от Мак-Клири так разило виски, что и лошадь бы не выдержала. Но некоторые находили в его речах особое очарование. Вот сукин сын.

– Я слышал, что Мак-Клири ушел из ФБР. Говорят, он работает сейчас в прокуратуре США в качестве следователя по особым делам, – сказал Тоцци.

– Мак-Клири не годится и улицы подметать. Непонятно, как ему удалось стать агентом ФБР. Слава Богу, что он, наконец, ушел.

Тоцци покачал головой.

– Не могу понять, что ты против него имеешь?

– Он – самое последнее дерьмо. Для меня оскорбителен сам факт его существования.

– Помнится, вы как-то работали вместе, пока я был в отпуске. Когда я вернулся, он всем говорил, что работать с тобой – все равно что провести пару недель в аду. Ты никогда не рассказывал мне, что же произошло.

Гиббонс молчал, мрачно уставившись на Мак-Клири.

– Эй, Гиб, ты где? Ответь мне.

Гиббонс посмотрел на свои часы.

– Какого черта они так задерживаются? Суд должен был начаться десять минут назад.

– Ты уходишь от ответа, Гиб.

Гиббонс свирепо посмотрел на него.

– Ты прав, я на самом деле ухожу от ответа.

– Господа!

Главный прокурор на этом процессе, Том Огастин, стоял у деревянного заграждения, повернувшись лицом к своре.

– Господа, прошу внимания. – Хозяин, золотисто-красный сеттер, обращался к дворняжкам. – Мы вынуждены на некоторое время отложить процесс. Не знаю, надолго ли. Я понимаю, у всех вас есть и другие дела, но прошу все-таки не расходиться далеко, пока не выяснится, когда мы сможем начать слушание дела. Спасибо.

Огастин вернулся на свое место. Дворняги заворчали, стали скрести когтями.

– Вот черт, – пробормотал Тоцци. – Проклятые законники.

– Брось, Тоц. Огастин неплохой парень. С ним работать проще, чем с большинством ослов из его конторы.

– Законник – это законник. Все они ни на что не годятся. Огастин не исключение. Посмотри на него. Сама респектабельность: квадратный подбородок, румяные щеки, густые светлые волосы. Стопроцентный янки. Такие вот и нравились всегда Лесли Хэллоран.

Гиббонс усмехнулся.

– И ты еще скажешь, что в твоем отношении к Огастину нет ничего личного?

Тоцци сердито на него посмотрел.

Гиббонсу хотелось засмеяться. Этот парень ничего не может скрыть.

– Всем встать! – неожиданно прокричал судебный пристав, заглушая гул голосов. – Суд идет. Председательствует его честь, судья Ирвин Е. Моргенрот.

Судья Моргенрот в черной мантии, шуршащей за ним, вывернул из своих апартаментов. Он взлетел на ступеньки, ведущие к судейской кафедре, запрыгнул в большое кожаное кресло и окинул взглядом свой суд. Это был маленький, абсолютно лысый человек в очках с толстыми стеклами, с бледной, желтоватого оттенка кожей. Пожалуй, он похож на чихуахуа. И, как у большинства маленьких собачек, у него был пронзительный голос и острые зубы.

Судья пробежал глазами по адвокатским столам, пересчитывая головы адвокатов и кивая при этом.

– Не все на месте, – резко произнес он. – Где мистер Джордано и его защитник, мистер Блюм?

– Ваша честь?

Все повернулись назад, чтобы увидеть того, кто только что ворвался в зал суда.

– Ваша честь, могу я сделать заявление?

Это был Марти Блюм. Он с трудом переводил дыхание.

– Делайте ваше заявление, мистер Блюм. Вы опаздываете.

– Я постараюсь сделать его как можно скорее, ваша честь.

Марти Блюм, прихрамывая, заковылял вдоль центрального прохода. Портфель и пиджак он держал в одной руке, книги и бумаги были зажаты под мышкой, очки сползли набок, рубашка торчала из брюк. Несмотря на свою изрядно поредевшую седую курчавую шевелюру, Блюм, несомненно, играл роль овчарки в этом представлении. Свалив все свои вещи на стол, он подошел к судейской кафедре. Моргенрот наклонился к нему, и несколько минут они тихонько переговаривались. Косящий взгляд чихуахуа становился все более недоверчивым и раздраженным.

Затем судья поднял голову и указал костлявым пальцем на Тома Огастина:

– Подойдите к столу. Это касается вас.

Блюм и Моргенрот вводили главного прокурора в курс дела, тот внимательно слушал, кивая и при этом поглаживая подбородок. Сеттер держался очень прямо, высоко подняв голову, – превосходный образчик своей породы. Пожалуй, Тоцци прав – было что-то даже слишком уж величественное в облике Огастина. Но что поделаешь, так уж этот парень воспитан. Везунчик с самого рождения. Наверняка Огастин всегда на правильной стороне, но он все равно хороший малый. И что с того, что он принадлежит к высшему обществу?

– В чем дело? – прошептал Тоцци.

Гиббонс пожал плечами.

– Откуда я знаю?

Судья подозвал остальных защитников. Восемнадцать недоверчивых псов окружили маленького чихуахуа и слушали. Затем послышался ропот. Он быстро нарастал. Стоявшие сзади адвокаты начали громко выкрикивать свои возражения через головы тех, кто был впереди. Моргенрот быстро навел порядок – он стучал своим молотком до тех пор, пока не установилась тишина.

– Прошу всех собраться в моем кабинете через десять минут. Суд распускается до двух часов.

Он еще раз ударил молотком, сложил свои бумаги и соскочил с помоста.

– Ну и что теперь? – недовольно спросил Тоцци.

– Господа! – Огастин вновь был у заграждения. – Вы можете идти. Сегодня вы нам не понадобитесь. Сожалею, что не имел возможности предупредить вас заранее.

Дворняжки зарычали.

Огастин пожал плечами.

– Сожалею, но мы не располагали информацией.

Он уже повернулся, собираясь уйти, когда Гиббонс остановил его, взяв за рукав.

– Что все это значит?

Огастин посмотрел по сторонам, наклонился и прошептал:

– Этот негодяй разговорился. Винсент Джордано собирается выступить против своих дружков-мафиози в обмен на смягчение приговора.

– Звучит довольно обнадеживающе.

– Очень даже обнадеживающе. Пару дней защитники будут вопить и топать ногами, требовать прекращения процесса против своих подзащитных, искать всевозможные нарушения закона и т. д. Но, насколько я знаю Моргенрота, он на это не пойдет.

Огастин выпрямился и задрал вверх подбородок. Сеттер позволил себе слегка улыбнуться.

– Я думаю, мы здорово в них вцепились – прямо в горло.

Гиббонс усмехнулся.

– Отлично.

– Теперь я должен бежать. Нельзя заставлять судью ждать. – Огастин направился к прокурорскому столу, чтобы собрать свои вещи.

Гиббонс повернулся к Тоцци.

– Слыхал? Похоже, этих ребят прижали.

– Да?

Тоцци не слушал. Он был поглощен наблюдением за Лесли Хэллоран.

Гиббонс сложил руки на груди и покачал головой. Этот парень – весь как на ладони.

Гиббонс повернулся, чтобы рассказать остальным о разговоре с Огастином, и неожиданно поймал свое отражение в очках мужчины, сидевшего за его спиной. Словно вдруг увидел старую знакомую фотографию. Бульдог.

Сразу за этим в поле его зрения появился Джимми Мак-Клири. Гиббонс следил, как спина Мак-Клири вместе с толпой плыла вверх по проходу к выходу из зала. Гиббонс оскалил зубы.

Глава 2

Уже стемнело, когда водитель высадил Огастина у его особняка на Восточной Шестьдесят шестой улице. Пятая и Медисон были еще забиты машинами. Продолжался час пик. Люди остались в городе после работы, чтобы сделать покупки к Рождеству. Когда его машина отъехала от тротуара, он поставил портфель на землю и поднял воротник. Ему захотелось полюбоваться георгианским фасадом своего дома. С двумя колоннами по бокам от входа – очень редкий архитектурный стиль для Манхэттена. Его дед купил этот дом в 1907 году, и даже при теперешнем снижении цен на недвижимость он все еще был в цене. Однако сама мысль о его продаже приводила Огастина в уныние и казалась невозможной. Он глубоко вздохнул, размышляя, что же ему теперь делать.

Джордано, это бесхребетное убожество, запаниковал. Он готов расколоться, дать показания против остальных. Ни мужества, ни выдержки. Ведь Огастин обещал добиться прекращения процесса. Неужели Джордано думает, что это можно сделать в один присест? Это же необычный процесс. Требуется время. А что же Джордано? Готов дать показания против Саламандры, чтобы спасти свою шкуру. Неужели он так наивен, что надеется на защиту властей от своих сицилийских дружков? Будь он проклят. Добиться прекращения процесса и без того чрезвычайно трудно, а вот теперь, спасибо Джордано, это стало почти невозможно.

Огастин взял портфель и направился к парадному входу. Тут есть над чем подумать – необходимо выработать хороший план действий, иначе придется забыть о четырнадцати миллионах на предвыборную кампанию. Сейчас ему нужно выпить и остаться одному, чтобы все основательно продумать. Нужно...

– Эй, мистер Огастин!

Огастин обернулся на крик, и внутри у него все сжалось.

– Сюда, хозяин.

За рулем фургона, припаркованного во втором ряду в нескольких метрах от его дома, сидел черный толстяк и махал ему рукой. Фургон стоял с включенными фарами, но Огастин только что заметил его; Обычный фургон, какие часто встречаются накануне Рождества. Человек посасывал что-то через соломинку из огромного бумажного пакета. Огастин насторожился. Откуда этот негр знает его имя? Он не кинозвезда, хотя его имя и упоминается в газетах. А может, узнал по его адресу? Весьма вероятно.

– Чем могу быть полезен? – произнес он, уже поставив ногу на нижнюю ступеньку крыльца.

– У меня тут есть кое-что для вас.

Человек засунул соломинку обратно в рот и движением головы показал: то, о чем он говорит, находится внутри фургона.

Огастин не сдвинулся с места.

Чернокожий хмуро посмотрел на него.

– Кое-что, что вам пригодится, хозяин. Подождите сзади.

Огастину не понравился раздраженный тон этого человека, но он почувствовал, что лучше последовать его совету. Возможно, это какая-то посылка, а толстяку лень самому внести ее в дом. Он направился к фургону, и негр кивком еще раз показал, куда нужно идти.

Пока Огастин пробирался между припаркованными у обочины машинами, ему вдруг пришла в голову мысль – уж не послание ли от сицилийцев привез этот человек. У него пересохло в горле. Он мысленно постарался убедить себя, что они не станут причинять ему зло: от него зависела свобода Саламандры.

Дверца фургона была приоткрыта примерно на фут. Когда он приблизился, она неожиданно открылась со страшным грохотом, заставившим Огастина вздрогнуть.

– Привет, Огастин, давненько не виделись.

Огастин перевел дыхание. Немо, омерзительный карлик, одной рукой придерживал дверь, самодовольно улыбаясь при этом.

– Прошу в мой офис.

Огастин замешкался, стараясь заглянуть внутрь через его плечо.

Улыбка исчезла с лица Немо.

– Быстро! Залезай!

Огастин залез в фургон, и Немо отпустил дверь, которая с грохотом захлопнулась.

– Ну, и как же ты поживаешь, Оги? – проговорил Немо, усаживаясь на синий пластмассовый ящик из-под молока. Он был одет в черный кожаный пиджак и голубую тенниску, расписанную какими-то буквами.

– Ты не должен был сюда приходить. Чего ты хочешь?

Немо зубами извлек сигарету из пачки «Мальборо».

– А как ты думаешь, чего я хочу?

Прикуривая от зажигалки, Немо посмеивался характерным для него свистящим смешком. Это неожиданно напомнило Огастину об их поездке на ферму в Сицилии. Огастин попытался взять себя в руки и незаметно осмотрел внутреннее помещение фургона. От висевшего на стене фонаря исходил мягкий теплый свет, не соответствующий ситуации. В окошко между кабиной и кузовом было видно, как негр досасывает остатки своего питья. На полу валялись бумажные мешки и пластмассовые коробки – такое впечатление, будто бы кто-то здесь жил. Он обернулся и увидел небрежно свернутый ковер, лежащий вдоль стены. Очень большой ковер. Кровь ударила Огастину в голову и застучала в висках. О Господи...

– У нас возникли некоторые проблемы, – сказал Немо.

– Да, я в курсе. – Огастин кашлянул в кулак.

Немо покачал головой и процедил сквозь зубы:

– Тогда почему ты ничего не делаешь? Похоже, до тебя не доходит, что происходит на самом деле. Потому ты и ходишь вокруг да около.

Огастин нахмурился.

– Что ты имеешь в виду?

Немо кивнул в сторону ковра.

– Я сижу на куче товара. И не могу его сдать, потому что все на крючке. Они не притронутся к нему, пока идет процесс. Я даже не могу поговорить со своим парикмахером. Ты знаешь, о ком я.

Конечно же он имеет в виду Саламандру, Севильского Цирюльника. Огастин кивнул.

– Ничего не делается. Все стоит на месте. Я черт знает сколько уже сижу на этом ковре. Они могут подумать, что я их надуваю. А есть еще и тот парень с фермы – ты знаешь, о ком я говорю. Если он не получит свои бабки, то здорово разозлится. А мы этого не хотим.

Парень с фермы – это Зучетти. Огастин покачал головой. Разумеется, он не хочет, чтобы Зучетти разозлился. У того ключи от всех сундуков с деньгами, он всем платит.

– Так вот, Оги, у меня есть такие варианты. – Немо затянулся сигаретой и выпустил дым уголком рта. – Прежде всего, ты должен сделать то, что обещал. Придави этот процесс, чтобы все перестали суетиться и занялись делом.

– На это уйдет время. Это трудный случай. Я не могу...

– У нас больше нет времени, – прервал его Немо. – Вин – продажная крыса. Он очень уж расчирикался, собирается всех заложить. Это не должно случиться. Понимаешь, о чем я говорю?

– А что я могу сделать? Я не могу заставить Джордано замолчать.

Немо пожал плечами.

– Возможно, тебе придется над этим поработать. Придется по-настоящему попотеть. Ясно, что я имею в виду?

– Уж не предлагаешь ли ты, чтобы я его?.. – Огастин не мог даже произнести это слово.

– Ты обещал тому парню с фермы, что можешь загасить процесс, если до этого дойдет. Я не собираюсь учить тебя, как делать твое дело. Делай его как знаешь – любыми средствами.

– Но это уже не мое дело. Предполагалось, что меня не коснется эта сторона предприятия. – Он показал на ковер. – И я не собираюсь Джордано... Ты понимаешь, о чем я говорю.

Немо подался вперед, упираясь локтями в колени, зажав в зубах сигарету.

– Ты же обещал, а для нас обещание – штука серьезная. И не вешай мне лапшу на уши, что это вроде не твое дело. Это – твой бизнес. Так и займись им. Делай что угодно, но только быстро.

– Но ты говорил, что есть и другие варианты. Может, найдется что-нибудь другое? – Пот струился по спине Огастина.

Немо кивнул и еще раз затянулся.

– Верно. Есть еще сицилийский вариант.

– Что это?

– Это когда мы похищаем твоих детей и возвращаем их тебе по частям, пока ты не сделаешь то, что от тебя требуется.

Огастин тряхнул головой, отказываясь верить, что все это происходит с ним.

– Теперь давай проверим. Томми Четвертый сейчас в Провиденсе в «Брауне», а Мисси под Филадельфией, в этом, как его, в «Брайн-Мауре»?

– "Брин-Море".

– Ну что? – Немо посмотрел на него снизу вверх и усмехнулся. – Ты неважно выглядишь, Огастин. Почему бы тебе не присесть? Давай садись на ковер, я не возражаю. Попробуй, каково сидеть на восьмидесяти миллионах баксов.

Огастин отклонил предложение. Ему не хотелось даже смотреть на ковер.

– Наверняка есть еще какой-нибудь выход. Уверен, мы найдем приемлемое решение.

Немо рассмеялся.

– К черту приемлемое решение. Мы здесь не переговоры ведем. Я тебе напоминаю – ты должен сделать, что обещал, и кончим с этим.

– Пожалуйста, если у тебя есть другая, разумная альтернатива, скажи мне.

– Хорошо, мы можем оставить твоих детей сиротами и разделаться с тобой. Как, подходит?

Огастин почувствовал резкую боль под левым глазом. Господи, нет, только не сейчас. Не хватало еще головной боли.

– Ты шутишь?

– Что значит – шутишь? Мы прикончим тебя, и процесс уж точно будет прекращен. Главный прокурор схлопочет несколько пуль, об этом узнают присяжные, и этот старый ублюдок – судья – вынужден будет все прикрыть. Запугивание обвинения, доведение до сумасшествия присяжных или как вы, юристы, все это называете? Что, разве не так?

К несчастью, карлик был прав.

Немо затянулся в последний раз и бросил окурок на пол, растерев его ногой.

– Сказать по правде, Оги, нам бы не хотелось так поступать. Зачем нам дурная слава? Ты ведь понимаешь меня? Для всех будет лучше, если ты просто возьмешься за дело и выполнишь то, что от тебя требуется.

Огастин закрыл глаза и кивнул. Начинается – в кость под глазом медленно входил длинный гвоздь.

Немо встал с ящика из-под молока и открыл дверь.

– Лучше приступай к работе, Огастин. У тебя мало времени. – Он кивнул на ковер. – Помни, груз не должен лежать. Теперь вперед, действуй.

Ноги не слушались Огастина, когда он спустился из фургона на землю. Как только он вышел, дверь тут же захлопнулась, и Огастин услышал, как Немо рявкнул черному громиле за рулем:

– Вперед, двинули!

Мотор взревел, и фургон выкатил на дорогу, дождался зеленого света на углу Медисон и исчез за поворотом, направляясь в сторону города.

Огастин побрел по тротуару к своему дому. Подойдя к воротам, он еще раз взглянул на фасад особняка – фасад как фасад, ничего особенного.

Огастин медленно поднялся по ступенькам, не обращая внимания ни на темноту, ни на холод, щурясь от бегущих огней машин, поворачивающих с Пятой улицы за угол. Рубашка под пиджаком промокла насквозь. Гвоздь проник еще глубже, разворачивая череп. Надо войти и лечь. Надо подумать. Господи, как ему надо подумать...

Глава 3

– Ваша честь, я вынужден присоединиться к просьбам моих коллег о прекращении судебного процесса в связи с недостаточной убедительностью предоставленных мистером Джордано сведений. Мистер Джордано намеревается свидетельствовать о так называемой деятельности моего подзащитного и в то же время заявляет, что незнаком с моим подзащитным, что знает о нем в лучшем случае понаслышке...

Та-та-та-та...

Тоцци с трудом сдерживал зевоту, глядя на маленького бородатого адвоката, который без перерыва говорил вот уже двадцать минут. Он чем-то напоминал Зигмунда Фрейда. Наклонившись, Тоцци прошептал Гиббонсу:

– Кто это? Я забыл.

– Кажется, Костмейер.

Гиббонс выглядел так, словно он внимательно следил за происходящим.

– Кого он представляет?

– Одного из владельцев салонов красоты. Не то из Буффало, не то из Кливленда. Не могу вспомнить.

Судья сидел, облокотившись на стол, подперев лицо руками. Процедура продолжалась уже целый день. Защитники вставали один за другим и произносили речи в пользу прекращения процесса против, своих подзащитных, все восемнадцать. Они прекрасно понимали, что это бесполезно – судья с самого начала ясно дал понять, что не допустит прекращения процесса, и не только потому, что Джордано раскололся. Однако адвокаты имели право высказаться, и они использовали это право, все восемнадцать.

– Мистер Костмейер, – пронзительный голос судьи неожиданно заполнил зал, словно воздушная сирена, – вы не сообщили мне ничего такого, чего я бы уже не знал. Рискуя показаться таким же скучным и надоедливым, как вы и ваши коллеги, я хочу ещё раз повторить совет, который дал вам всем вчера в моем кабинете. Если вы чувствуете, что интересы вашего клиента пострадают в результате последнего поворота событий, всегда можно прибегнуть к такой старой, выдержавшей испытание временем американской традиции, как соглашение защиты и обвинения о признании вины в наименее тяжком из вменяемых обвиняемому преступлений. Если вы действительно опасаетесь, что присяжные повесят вашего подзащитного, то вовремя прекратите невыгодное дело и пойдите на сделку с обвинением. Благословляю вас всех.

Адвокат обернулся и посмотрел на своего подзащитного, сидевшего за одним из адвокатских столов, – очень худого человека болезненного вида с аккуратно подбритыми усиками. Взгляд клиента переметнулся на Саламандру, сидевшего за другим столом. Он нахмурился и едва заметно покачал головой. Худой подзащитный взглянул на Костмейера и тоже покачал головой. Адвокат посмотрел на судью и пожал плечами.

– Мой клиент не хочет соглашения с обвинением, ваша честь.

Тоцци внимательно посмотрел на Саламандру. Этот тип всем здесь заправляет. Остальные обвиняемые без его одобрения и чихнуть не смеют. Жирный ублюдок оказал бы всем услугу, если бы получил сердечный приступ.

Взгляд Тоцци переместился на Лесли Хэллоран, адвоката Саламандры. Он пытался понять, какова ее роль в спектакле: марионетка, девочка на побегушках, сообщница? И одновременно удивлялся, почему, черт возьми, это его так волнует. Да, она нравилась ему в школьные годы, но это давняя история. Он должен был давно забыть о ней, уж она-то точно его не помнила. Даже не знала, кем он стал.

Неожиданный удар молотка заставил Тоцци вздрогнуть и привел его в замешательство – он не сознавал, что все это время смотрел на Лесли.

– Перерыв двадцать минут. Суд соберется в одиннадцать часов.

Судья встал и расправил спину.

– Но, ваша честь, – возразил Костмейер, – я еще не высказал и половины моих аргументов. Я хотел бы иметь возможность закончить свое выступление, чтобы не нарушить его целостность, если суду будет угодно.

Судья Моргенрот поморщился и сердито посмотрел на маленького «Зигмунда Фрейда».

– Суду надо сходить в туалет, мистер Костмейер. Вот что угодно суду.

Судья собрал свои бумаги, спрыгнул с кафедры и исчез в своем кабинете.

– Да, – произнес Гиббонс, скрестив на груди руки, – есть вещи, нам неподвластные. Уходя – уходи.

– Что? – Тоцци наблюдал за Лесли Хэллоран. Она объясняла что-то Саламандре.

– Я сказал, что если тебе необходимо выйти, то тут уж ничего не поделаешь.

Тоцци оторвался от объекта своего наблюдения и покачал головой.

– Это не совсем так. Люди способны на невероятное, если чего-то очень захотят. Я читал об одном индийском свами, который так контролировал свое тело, что мог по своему желанию менять естественное направление пищеварительного процесса.

– Представляю, какой смех он вызывал на приемах.

– Ты смеешься, а у таких ребят можно многому поучиться. Координация работы ума и тела. Умение дополнять одно другим. Это ключ к наиболее оптимальному использованию своих возможностей.

– Пожалуйста, не надо мне лекций по айкидо. Я это уже слышал.

– А я бы не отказался послушать.

Тоцци поднял голову и увидел Тома Огастина, стоявшего у свидетельской скамьи. Он явно слушал их разговор, подлый ублюдок.

– Не хочу вмешиваться, но, если я правильно расслышал, ты занимаешься айкидо, Майк?

– Да, занимаюсь.

– Очень интересно. Я много читал об этом. Айкидо сильно отличается от других видов воинского искусства. Требует больших умственных усилий. Мне бы хотелось когда-нибудь себя в нем попробовать. Где ты этим занимаешься?

– Есть одно место в Хобокене. Называется Хобокен Коки-Каи, школа айкидо, на Вашингтон-стрит.

– Когда у вас занятия?

– Мы собираемся по понедельникам и средам в семь тридцать вечера и по субботам в три часа дня.

Огастин вынул свой электронный карманный календарь и занес в него информацию.

– Хочу к вам заглянуть. Спасибо, что рассказал мне об этом, Майк.

– О чем речь? Мы всегда рады новеньким. Приходите, пожалуйста.

Потому что я очень хотел бы потаскать твою задницу по мату, Огастин.

Гиббонс откинулся назад и сцепил пальцы на коленях.

– Эй, советник, – обратился он к Огастину, – скоро кончится вся эта канитель с прекращением процесса? Почему бы не отпустить нас? Мы здесь только штаны протираем.

– Я бы очень хотел отпустить вас, несовершенно не представляю, как долго продлится изложение аргументов. Мы могли бы покончить со всем к полудню, но, возможно, это продлится до конца недели. Все зависит от того, насколько красноречивой окажется защита. Так что не могу сказать.

Тоцци заметил Лесли Хэллоран, стоявшую около своего стола с «Зигмундом Фрейдом» и еще каким-то адвокатом и заразительно смеявшуюся. На мгновение она положила руку на плечо «Фрейду», и он прикоснулся к ней лбом. Они все над чем-то от души хохотали. Тоцци пришла в голову мысль, уж не спит ли она с этим мелким шибздиком.

Его бросило в жар.

– Знаете что? – сказал он, глядя на Огастина. – Весь этот процесс – чушь собачья. Надо поступать в духе мафии. Подписать контракт на восемнадцать обвиняемых вместе с их продажными защитниками. Просто стер бы их всех с лица земли. Небольшая потеря, будьте уверены. Ей-богу, я бы даже взял нескольких на себя. Ведь они же все виновны. Ясно как Божий день. Каждый это знает.

Лесли опять прислонилась головой к плечу «Фрейда», умирая от смеха.

Неожиданно поведение Огастина изменилось. Он напрягся, резко выпрямился и посмотрел куда-то через плечо Тоцци. Тоцци обернулся и увидел человека, склонившегося над блокнотом и что-то яростно строчившего в нем. Он был одет в черное кожаное пальто военного покроя, черные брюки, черные итальянские туфли, белую с расстегнутым воротом рубашку, на носу – темные очки. Желтовато-бледная кожа, длинный изогнутый нос в сочетании со скошенным подбородком делали его похожим на большую крысу. К лацкану его пальто была приколота карточка представителя прессы.

– Не могли бы вы подробнее рассказать, как вы собираетесь расправиться с обвиняемыми и их адвокатами, агент Тоцци? – произнесла крыса гнусавым голосом с сильным бруклинским акцентом.

Тоцци с удивлением посмотрел на нее.

– Это не для печати.

– Это не интервью, – оскалилась в ответ крыса. – Вы сказали – я услышал. Имею право подать это как информацию.

– Кто вы?

Крыса проигнорировала вопрос и продолжала строчить.

– Не хотите добавить к вашему заявлению что-нибудь еще?

– Приятель, я же сказал, это не для прессы. Если это появится в печати, я буду все отрицать.

Крыса оторвалась от своего блокнота. У нее была кривая улыбка и маленькие яркие глазки.

– Дыма без огня не бывает.

– А тебе известно что-нибудь о клевете, приятель?

– Заткнись, Тоцци, – прервал его Гиббонс. – Ничего больше не говори.

– Но...

– Заткнись. – Гиббонс повернулся к крысе. – А ты двигай отсюда. Ты уже получил, что хотел.

Крыса пожала плечами, фыркнула и поспешно удалилась.

– Кто это такой, черт его побери? – вскипел Тоцци.

Огастин выглядел очень недовольным.

– Марк Московиц, репортер из «Трибюн». Занимается уголовными делами.

– Замечательно, – простонал Гиббонс.

У Тоцци заболел желудок.

– Но не может же он это напечатать? Я ведь говорил не в буквальном, а в переносном смысле. Неужели неясно?

Огастин сложил руки и оперся на них подбородком.

– Очень даже может. Может преподнести это как картинку из зала суда. Поскольку ты не давал ему интервью, то не можешь и утверждать, что это не для печати. Впредь советую быть осмотрительнее и думать, что говоришь, особенно здесь, в суде.

Тоцци не понравился тон Огастина. Он говорил с ним свысока, как с нашкодившим школьником.

– А можно как-то остановить этого парня? Законным образом. Может быть, мне пойти поговорить с ним?

– Нет, – отрезал Огастин. – Если ты пойдешь к нему, он решит, что ты пытаешься что-то скрыть, и станет еще любопытнее. Держись от него подальше. Если нам повезет, его редактор увидит нелепость подобного заявления и не пропустит его. А если его все-таки напечатают, что ж, нам придется стерпеть неприятности, которые он вызовет, если таковые последуют. Впрочем, я бы не стал об этом беспокоиться. По крайней мере сейчас.

– Хорошо, не буду с ним разговаривать.

Лицо у Тоцци пылало. Да, это было неосторожное высказывание, и он сожалеет о нем, но ни один человек в здравом уме не примет его всерьез. И нечего Огастину так выставляться по этому поводу. Сволочь.

– Мне нужно сделать несколько звонков, – произнес Огастин. – Очень сожалею, но не могу вас отпустить, ребята. Надо посмотреть, как будут развиваться события.

– Какая разница, – пожал плечами Гиббонс.

Огастин развернулся на каблуках и зашагал вдоль прохода, выставив вперед подбородок, его длинные прямые волосы развевались при ходьбе.

Глава 4

Тоцци стащил с себя пальто и бедром закрыл дверь.

– Я же говорил, что вернусь вовремя. Не стоило волноваться.

На кухне сидела его кузина Лоррейн, ее пальто висело на спинке стула. Одета она была в джинсы и свитер тускло-фиолетового цвета с большим воротником. Длинные темные волосы убраны назад с помощью гребней. Жестяная коробка с печеньем, на крышке которой были изображены рождественские сценки, лежала перед ней на столе. Тоцци поставил бумажный пакет на стол, уверенный, что, пока он отсутствовал, она произвела тщательную инспекцию его кухни, проверив пальцами пыль на пластмассовой поверхности столов, осмотрев пустые шкафы и портящиеся продукты в холодильнике. Он редко здесь ел и убирался тоже редко. Лесли Хэллоран здесь бы не понравилось. Она, как и все девочки из католической школы, одета с иголочки и такая чистенькая, что хотелось ее съесть.

– Ты всегда идешь в угловое кафе, когда хочешь выпить кофе? – спросила Лоррейн, стараясь, чтобы ее голос звучал не слишком осуждающе.

– Да... гм.

Он залез в бумажный пакет и извлек оттуда два больших бумажных стакана с кофе. Она неодобрительно покачала головой.

– Ты такой же, как Гиббонс.

– Я никогда не смогу быть таким плохим, как Гиббонс, даже если очень постараюсь. Гиббонс приготовил бы тебе растворимый кофе на водопроводной горячей воде. И все-таки давай не будем говорить о моем напарнике в его отсутствие.

– Он мой муж, и я буду говорить о нем, когда захочу.

Она заправила волосы за ухо. Они были длинные, темные, с проседью.

Тоцци сел и снял крышку со своего стакана.

– Ты сказала, что собираешься что-то мне сообщить? Так что же случилось?

Лоррейн глубоко вдохнула и медленно выдохнула, прежде чем заговорить.

– Сегодня утром умер дядя Пит.

Хорошо.

– О... – сказал Тоцци, мешая свой кофе пластмассовой палочкой. – Я огорчен.

– Нет, ты не огорчен. – Лоррейн осуждающе подняла брови. – Ты никогда не любил дядю Пита.

– Это он никогда не любил меня.

– Но послушай, Майкл...

– Нет, не перебивай меня. Он никогда никого не любил.

– Об умершем так не говорят, Майкл.

– Нет уж, Лоррейн, послушай. Я ничего против него не имею. Просто он никогда меня не любил, вот и все. Он не любил меня, когда я был маленьким, он не любил меня, когда я вырос. Когда мои родители приходили навестить его – я был тогда ребенком, – он всегда запирал меня одного на заднем дворе. Там было такое количество всякого хлама – странно, что я не погиб. Помню, там было два старых холодильника с исправными дверьми. Ты знаешь, дети часто залезают в холодильники и там задыхаются. Я не говорю, что дядя Пит хотел, чтобы я умер в холодильнике, но он ни разу не побеспокоился о том, чтобы расчистить это место, сделать его немного безопаснее, а ведь у него время от времени бывали племянники и племянницы. Нет-нет, ты послушай. Поскольку он был крестным моего отца, мы к нему приходили, по крайней мере, раз в месяц, так что именно я был тем ребенком, чья жизнь находилась в постоянной опасности. Понимаешь, что я имею в виду? Дядя Пит не любил меня. Это очевидно.

Жалкий старый осел.

– Это не так, Майкл.

– Сколько ему было, Лоррейн? Девяносто три, девяносто четыре? Ей-богу, он хорошо пожил. – Тоцци поднес стакан к губам. – Если, конечно, это можно назвать жизнью.

– Майкл!

– Давай будем честными. Малый жил как нищий, без всякой на то необходимости. Его дом был оплачен, он получал хорошую пенсию плюс социальное пособие. Но он предпочитал жить как бродяга. Это его право. И ненавидеть меня он точно имел право.

– Майкл, дядя Пит не ненавидел тебя. Я могу это доказать.

– Как? – Тоцци извлек из коробки сдобное печенье – рождественское деревце с зелеными искорками.

Она залезла в карман своего пальто и вынула связку ключей.

– Дядя Пит назначил тебя своим душеприказчиком. Вот ключи от его дома.

Она положила ключи на стол и подтолкнула их к нему. Тоцци посмотрел на ключи, печенье застыло у его рта. Он вздохнул и положил печенье. Вот черт.

– Ты разыгрываешь меня, Лоррейн?

Она отпила кофе и покачала головой.

– Нет, не разыгрываю.

Он уставился на ключи. Мне это нужно, как дыра в голове.

Лоррейн рассмеялась.

– Майкл, сейчас ты напоминаешь моего соседа, когда он находит собачье дерьмо на своем газоне.

– Я рад, что ты находишь это веселым. – Он снова взял рождественское деревце и откусил половину. – А кстати, откуда у тебя эти ключи?

– Адвокат дяди Пита звонил тебе в офис, но ему сказали, что ты занят в суде, поэтому он позвонил мне. Дядя Пит включил меня второй в список родственников – после тебя.

– Но почему же он не назначил своим душеприказчиком тебя?

Лоррейн пожала плечами.

– Потому что тебя он любил больше, – произнесла она с улыбкой Моны Лизы, посасывая кофе из стаканчика.

– Нет, нет и нет. Должно быть, это потому, что мой отец его крестник. Вот он и выбрал меня.

– Тогда почему он не назначил душеприказчиком твоего отца?

– Потому что он ненавидел мою мать. Никогда ей не доверял.

– Ради Бога, Майкл, перестань.

– Но это правда. Он не доверял ей, потому что она не итальянка. Возможно, поэтому он и меня не любил. Я – полукровка.

– Тогда почему же он все-таки выбрал тебя?

– Месть.

Тоцци выудил еще одно печенье – колокольчик с красными крапинками, отправил его в рот и машинально стал жевать, потом осознал, что сделал это в состоянии крайнего раздражения: он никогда не ел окрашенного в красный цвет. Все красные красители содержат канцерогенные вещества. Вот черт.

Лоррейн порылась в коробке и вытащила печенье, на котором ничего не было.

– Ты не переработаешься, Майкл. Быть душеприказчиком – не такое уж сложное занятие.

– Ты думаешь? Я бы предпочел стать генеральным секретарем ООН. Посуди сама. Ничего хорошего, кроме неприятностей, это не принесет. Сразу обнаружится огромное количество двоюродных братьев, о которых я раньше и слыхом не слыхивал. Они пронюхают о завещании и тут же примутся за дело. Начнут клятвенно утверждать, что были близки к дядюшке Питу и потому имеют какие-то особые права. И на кого они набросятся, когда не получат того, на что рассчитывали? Против кого затеют судебные разборки? А? Против душеприказчика, то есть против меня. – Тоцци извлек гладкое печенье с грецким орешком посередине. – Кроме того, именно сейчас у меня нет на это времени. Я пригвожден к этому процессу по делу Фигаро. – Он сжал печеньице, и оно рассыпалось в его руке. – Черт.

– Ну и не надо лезть из кожи. Университет до конца января на зимних каникулах. В следующем семестре я веду всего один курс. Весь лекционный материал сохранился у меня от прошлого года, так что много готовиться к занятиям не придется. Поэтому часть дел я смогу взять на себя.

– Правда? А я думал, ты разрисовываешь квартиру Гиббонса, делаешь ее более пригодной для жизни. Теперь, когда ты там поселилась.

Лоррейн очень серьезно посмотрела на него. Она не улыбалась.

– Вот уже две недели я воюю с Гиббонсом из-за цвета. Ему не нравится ничего из того, что я предлагаю. Он говорит, что мой вкус слишком домашний, слишком сусальный.

– А ты не можешь пойти на компромисс?

– Знал бы ты, что он предлагает в виде компромисса, – вздохнула Лоррейн. – Грязно-розовый. И можешь себе представить почему? Так окрашены стены в помещениях для допросов в полиции. Предполагается, что этот цвет умиротворяюще действует на допрашиваемых. – Она взяла очередное печенье – колокольчик с красными канцерогенными крапинками.

– А разве не выпускается розовая краска, которая понравилась бы вам обоим?

– Ненавижу розовый цвет. А этот ужасный синий палас в прихожей? Гиббонс утверждает, что он ему нравится, и ни за что не хочет, чтобы я его поменяла.

Тоцци нахмурился и пожал плечами.

– Не так уж он и плох.

Тоцци вспомнил этот синий палас. Такого же цвета были плиссированные юбочки из шерстяной ткани, которые Лесли Хэллоран обычно носила вместе с блейзерами-матросками. Это была ее школьная форма. Он вспомнил также синюю джинсовую мини-юбку и белую кружевную блузку, которые были на ней на танцевальном вечере студентов-второкурсников в канун Дня всех святых. В тот вечер он едва не пригласил ее танцевать.

– Майкл, ты меня слышишь?

– Что?

Лоррейн сердито покачала головой.

– Ты так же ужасен, как Гиббонс. У вас в голове только ФБР.

– Не надо, Лоррейн. Ты же знаешь, что это не так.

– Тогда, возможно, причина во мне самой. Я привыкла не обращать внимания на эксцентричность Гиббонса, но сейчас, когда мы поженились, она беспокоит меня значительно сильнее. Я изо всех сил стараюсь избегать стереотипов. Ну знаешь, есть женщины, которые, пока за ними ухаживают, скрывают свое недовольство, надеясь, что после свадьбы им удастся изменить своего мужчину. Я не хочу походить на них. И все-таки с ним ужасно трудно.

– О какой эксцентричности ты говоришь? Я работаю с Гиббонсом уже одиннадцать лет и ничего эксцентричного в нем не замечал. Я хочу сказать, он, конечно, изрядный стервец и сукин сын и может быть чертовски язвительным, но никогда не изображает из себя пуп земли. – Тоцци усмехнулся, ожидая ее реакции.

– Ну нет, время от времени очень даже изображает. Иногда он такое выкидывает, что... – она сжала губы и потрясла кулаком, – что мне хочется как следует вправить ему мозги.

– Мне тоже. Как сегодня, например. Весь день он был в отвратительном настроении. Каждый раз бил меня по башке, когда я поворачивался, и все потому, что не выносит парня, которого встретил в суде, – одно время он был агентом ФБР.

– Как его зовут? – Лоррейн прищурилась.

– Джимми Мак-Клири.

Лоррейн поморщилась.

– Так вот почему он был так груб прошлой ночью. О Боже. – Ее глаза неожиданно широко раскрылись, она выхватила из коробки зеленую елочку. – Почему я должна это терпеть?

– Ты знаешь Мак-Клири?

Какое-то мгновение она молча смотрела на него, словно сомневаясь, стоит ли ему говорить.

– Да, – наконец произнесла она. – Я его знаю.

Тоцци поставил свой стакан с кофе.

– И ты его хорошо знаешь?

Она скорчила гримасу.

– Не то чтобы так хорошо. Мы несколько раз встречались, и только.

Тоцци был в шоке.

– Когда это было?

– Давным-давно. Джимми тогда только что появился в отделении на Манхэттене. Мы с Гиббонсом как раз серьезно повздорили, наговорили друг другу кучу гадостей, и я заявила, что не желаю его больше видеть. Ни один из нас не желал идти на попятный, и мы перестали встречаться. Через некоторое время я остыла и хотела помириться с ним, но ты же знаешь Гиббонса. С ним все непросто. Он еще не был готов к примирению. И тут на рождественской вечеринке я встретила Джимми. Я сразу поняла, что Гиббонс не выносит людей такого типа, и, чтобы привести его в чувство, воспользовалась предложением Джимми уйти с вечеринки вместе с ним.

– Ты встречалась с Джимми Мак-Клири? Не могу в это поверить.

– Наши отношения не зашли слишком далеко, Майкл. Мы встретились пару-тройку раз, не могу даже точно припомнить сколько. Ничего серьезного между нами не было. Я же сказала, что хотела заставить Гиббонса поревновать. И должно быть, это сработало. Мы очень скоро помирились. Это произошло в День святого Валентина. Я очень хорошо все помню. Он принес мне тогда розы.

– Гиббонс покупал розы?

Лоррейн поднесла стакан к губам, но пить не стала.

– Он же не всегда занят службой. У него есть и небольшие слабости. Возможно, это глубоко в нем скрыто, но это есть.

– Да, как начинка в конфетке.

Лоррейн сердито нахмурилась.

– Не признаю сарказма. У меня его и дома предостаточно.

– Да уж, не сомневаюсь.

Лоррейн проигнорировала его и опять нырнула в коробку с печеньем. Найдя нужное печеньице, стала нервно его жевать.

– Скажи четко, Лоррейн. Ты правда встречалась с Джимми Мак-Клири? Не могу в это поверить. Он же – право, не знаю, – он же такое дерьмо.

– Но у него прекрасный голос. И настоящая страсть к ирландской литературе. Помню, в одно из наших свиданий он читал на память Йетса, «Леду и лебедя», и даже цитировал целые куски из монолога Молли Блюм в «Улиссе».

Тоцци посасывал свой кофе и кивал. Похоже, занятное это было свиданьице.

– Джимми Мак-Клири – весьма приятная личность. Конечно, не Гиббонс, но очень мил.

Тоцци вытаращил глаза. Даже не произноси этого.

Он уже залез а коробку, разыскивая печенье с грецким орешком, когда в дверь позвонили.

Лоррейн посмотрела на дверь.

– Это, должно быть. Гиббонс. Я просила его заехать за нами сюда.

Тоцци хотел встать, но она жестом остановила его.

– Я сама открою, – сказала она и пошла в прихожую, чтобы впустить Гиббонса.

Обхватив рукой теплый стаканчике кофе, Тоцци сидел, уставившись в пространство. Чертов дядюшка Пит. Умудрился достать меня даже после смерти. Добрый старина Пит. Следовало бы похоронить тебя в одном из этих старых холодильников.

Услыхав, как хлопнула дверь, он взглянул на нее и снова сосредоточился на коробке, пытаясь найти ореховое печенье. Он уже было нашел его, когда Лоррейн открыла дверь.

– О... привет. – Голос Лоррейн звучал слишком уж вежливо.

– Привет. Здесь живет Майкл Тоцци?

Тоцци взглянул на дверь, и сердце у него в груди замерло. Какого черта?.. Это была Лесли Хэллоран. Какого черта она здесь делает?

Тоцци встал и подошел к ним.

Как она, к черту, умудрилась?..

– Майкл, – произнесла она, и ее лицо осветилось теплой, похожей на солнечный майский день улыбкой, – извини, что явилась вот так, без предупреждения, но у нас не было возможности поговорить в суде.

Она вынула руку из кармана своего черного шерстяного пальто и протянула ему. Тоцци молча уставился на Лесли. На пальто у нее был бархатный воротничок. Точно такой, как на другом, сером пальто, когда она училась в девятом классе. И точь-в-точь такой, как у Элизабет Тэйлор на одном из ее костюмов для верховой езды.

Он с опаской взял ее руку. Она была очень холодная.

Что ей здесь нужно? Собирается предложить мне мешок с деньгами, чтобы у меня частично отбило память, когда я выйду давать показания? Или надеется, что я проболтаюсь о намерениях обвинения в отношении ее подзащитного, этого Саламандры? Невероятно. Ну хорошо, я ей скажу пару ласковых.

Он кашлянул и принял чрезвычайно серьезный официальный вид. Только так он мог с ней разговаривать и не чувствовать себя полнейшим болваном.

– Как вам удалось достать мой домашний адрес, мисс Хэллоран? Вы знаете, что подобный визит ко мне крайне неуместен. Позвольте вас предупредить, что я вынужден буду сообщить об этой встрече суду, если она затянется.

Он разыграл великолепную сцену, но эта сучка даже не обратила на него внимания. Она, не отрываясь, смотрела на Лоррейн.

– Извините, а вы случайно, не Лоррейн Тоцци?

– Да... это я, вернее, я была Тоцци, – удивленно произнесла Лоррейн.

– Я уверена, вы меня не помните, но когда-то вы были моей нянькой. Я – Лесли Хэллоран. Дочь начальника полиции.

У Лоррейн отвисла челюсть.

– Боже мой, – Лоррейн смотрела на, нее, прикусив губу, – маленькая Лесли... Боже, это ты.

Женщины обнялись и принялись разглядывать друг друга, держась за руки. Тоцци нахмурился. Они не обращали на него никакого внимания.

Он кашлянул в кулак и прервал их изъявления восторга.

– Я спросил вас, мисс Хэллоран, как вам удалось достать мой адрес?

Голубые глаза в недоумении распахнулись – непреклонная официальность его тона удивила ее. Выглядит она превосходно – даже лучше, чем в школе, подумал он. Хотя напрасно она закрутила так волосы. Однако ей никого не удастся провести. Маленькая Лесли Хэллоран – пожирательница мужчин, адвокат главного наркодельца, коварного головореза.

– Ну, адрес мне дал твой кузен Сал, тот, что работает страховым агентом на Саут-Орандж-авеню.

Лоррейн покачала головой.

– У этого Сала длинный язык. Он не должен был говорить тебе его адрес, но, если честно, я довольна, что ты здесь.

Они обнялись и опять принялись обмениваться комплиментами. Горы могли проснуться, услыхав всю ту чепуху, которую они несли.

– Лоррейн, извини меня. Мисс Хэллоран, мне бы хотелось знать, зачем вы явились сюда? Почему не попытались связаться со мной через управление?

– Я... я хотела поболтать с тобой неофициально.

Она выглядела искренней, даже слегка виноватой. Но его этим не купишь. Она чего-то хотела.

– Неофициальные контакты между защитником и федеральным агентом, участвующими в проходящем уголовном процессе, категорически запрещены и могут осуществляться только в присутствии помощника прокурора США и представителя управления ФБР, в котором служит данный агент. – Из-за плеча Лесли маячил Гиббонс, незаметно появившийся в дверном проеме. Он еще лучше Тоцци разыграл роль официального лица при исполнении.

Лоррейн нервно улыбнулась, несколько смущенная неожиданным появлением Гиббонса.

– Привет. Как ты вошел?

Гиббонс посмотрел на нее и повертел в пальцах кредитную карточку.

– "Америкэн экспресс". Никогда не выхожу из дома без нее. – Он взглянул на Тоцци. – Пора бы тебе попросить хозяина сменить замок. Этот совершенно бесполезен.

– Знаю.

Лоррейн выдавила улыбку и бочком придвинулась к мужу.

– Представляешь, я была нянькой у этой особы? Гиббонс, это – Лесли.

– Кто она такая, я знаю. Но вот что она здесь делает, это я хотел бы выяснить.

Лоррейн нахмурилась. Она была недовольна манерами своего мужа. Лесли же тяжелый, испытующий взгляд Гиббонса не смутил.

– Вы абсолютно правы. Мой визит, должно быть, выглядит несколько неуместно. Но мои намерения не имеют никакого отношения к суду. – Она повернулась к Тоцци. – Я хотела видеть тебя, Майкл, вспомнить старые времена. Но где-нибудь за пределами суда.

– Что?

– Я понимаю, что должна была сначала позвонить. Я нарушила ваши планы, прошу меня извинить. Но, может быть, мы перекусим завтра где-нибудь все вместе? Как вы на это смотрите?

Тоцци посмотрел на Гиббонса.

– Платить будете вы? – спросил Гиббонс.

Лоррейн пришла в ужас, но Лесли рассмеялась легким мелодичным смехом. И только.

– Ну, если я приглашаю, то полагаю, что и платить буду я. Что скажешь, Майкл?

Тоцци пожал плечами.

– Да... конечно, а почему бы и нет?

– А как ты, Лоррейн? Присоединишься к нам?

– Ну... это было бы здорово.

Она бросала сердитые взгляды на Гиббонса, пытаясь убедить его вести себя приличнее.

Гиббонс опять нахлобучил свою шляпу.

– Пожалуй, я тоже составлю вам компанию. Будет неправильно, если вы и Тоцци встретитесь без официального наблюдения. Нужно, чтобы кто-нибудь смог засвидетельствовать, что вы не обсуждали процесс, если вдруг вас вздумают обвинить в несоблюдении правил.

Лоррейн скрестила руки.

– Стоит ли утруждать себя, Гиббонс?

– Да уж ладно. – Он искоса посмотрел на нее.

Лесли улыбнулась счастливой парочке.

– Тогда я жду вас всех в холле суда завтра в полдень. Это устраивает тебя, Майкл?

– Да... конечно, прекрасно.

– Хорошо. До завтра.

Женщины обнялись, расцеловались. Затем Лесли проскользнула мимо Гиббонса, поймала взгляд Тоцци и, прежде чем исчезнуть в коридоре, улыбнулась ему. Вскоре звук ее шагов раздавался уже на лестничной клетке. Все молчали, пока не хлопнула парадная дверь. После этого Гиббонс взглянул на своего напарника:

– Как ты думаешь, что все это значит? – Тоцци пожал плечами. – Прелюдия к даче взятки? Небольшой денежный стимул, чтобы вызвать частичную забывчивость?

– Да прекратите вы. – Лоррейн уперла руки в бока. – Боже мой, вы всех считаете преступниками. Вы ужасно подозрительны. Да я знала эту девочку, когда она была еще младенцем.

– Ты никак не можешь понять, Лоррейн. – Тоцци скрестил руки на груди. – Плохие ребята – это наша работа.

– Наша единственная работа. – На лице Гиббонса появилась крокодилья улыбка.

– К черту вас обоих. – Лоррейн вернулась на кухню. – Ничего себе рождественское настроеньице.

Гиббонс последовал за ней.

– Ты знаешь, я всегда думал, что Скрудж был на правильном пути, пока эти чертовы привидения не скрутили его.

Лоррейн мрачно произнесла:

– Мой муж – литературовед.

– Спроси его, не знает ли он Йетса? – не удержался Тоцци.

– Кого? – сощурился Гиббонс.

Лоррейн стиснула зубы и нехорошо посмотрела на Тоцци из-за стаканчика кофе.

– Хватит этой чепухи, – сказал Гиббонс. – Бери свое пальто, Тоцци, Иверс хочет нас видеть, pronto.[3]

Лоррейн по-кошачьи сложила руки на столе.

– А я-то надеялась, что мы все вместе пойдем куда-нибудь пообедать.

Гиббонс покачал головой.

– Мне очень жаль, но в последние минуты что-то произошло. Мы срочно понадобились.

Лоррейн убрала руки со стола и надулась.

Гиббонс сел рядом с ней, оперся локтями о стол и придвинулся поближе.

– Извини, но там действительно что-то срочное.

Тоцци несколько удивил такой примирительный тон Гиббонса. Очевидно, заговорила та самая его начинка.

– Что за важное дело, Гиб?

– Винсент Джордано. Придется с ним понянчиться. – Гиббонс заглянул в банку с печеньем. – Ты не поверишь, но эти слюнтяи из судебной службы охраны жалуются, что не были предупреждены заранее, а раз это канун Рождества, они не смогут обеспечить охрану Джордано должным образом. Ты можешь поверить в этот вздор?

– Ну и дела!

– И кто теперь должен расчищать конюшни? Кто? Конечно, ФБР.

– Но почему именно вы? – возмутилась Лоррейн. – В вашем отделении работает пара сотен агентов. Почему вы?

Гиббонс склонил голову набок и нежно улыбнулся.

– Рождество, дорогая. Иверс подбирает парней, у которых нет детей, потому что в праздник семьи должны быть вместе. – Он заграбастал печеньице и сгрыз его. – Черт. – Ухватив еще одно печенье – на дорожку, он поднялся. – Пора, Тоц, пошли.

– Подожди, – сказала Лоррейн. – У меня тоже есть плохие новости.

У Гиббонса отвисла челюсть. Вид у него был встревоженный.

– Что случилось?

– Сегодня утром умер наш дядя Пит.

– Слава Богу.

– Что?!

– Ты же на днях ходила к гинекологу, верно? Ну я и подумал, что ты хочешь сказать мне что-нибудь ужасное о твоих внутренностях. Кто такой этот дядя Пит?

– Ты его знаешь. Он жил в Джерси-Сити. Ты видел его на нашей свадьбе.

– Тот сморщенный старикашка, который воровал со всех столов сладкий миндаль?

Лоррейн задумалась.

– Да, кажется, он.

– Вот те на. Я сожалею. Кажется, у него был особняк в аристократическом районе. Там еще есть небольшой парк, в котором выгуливают детишек.

– Да, Ван-Ворст-парк.

– Знаешь, Тоц, я слыхал, что такие старинные дома, как у твоего дядюшки, стоят сейчас триста – четыреста тысяч долларов.

– Знаю. – Тоцци почувствовал, что представление начинается.

Гиббонс, приподняв одну бровь, посмотрел на Лоррейн.

– Твой дядюшка сильно любил тебя, Лоррейн?

– Больше, чем Майкла.

Лоррейн замерла и стала рыться в коробке с печеньем, притворяясь, что не обращает на них внимания. Но она определенно занервничала.

– Серьезно, Лоррейн, вы с дядюшкой были очень близки?

Некоторое время она молчала, пока не нашла в коробке печенье в форме домика.

– Я слыхала, ты встретил сегодня Джимми Мак-Клири? – язвительно сказала она. – Если столкнешься с ним еще раз, пожалуйста, передай ему от меня привет. – Она прикрыла глаза и медленно принялась жевать печенье.

Теперь занервничал Гиббонс и в раздражении взглянул на Тоцци.

– Поторапливайся и не забудь пальто.

Тоцци изо всех сил старался не рассмеяться.

– Я готов.

Беря со стула пальто, он покосился на Гиббонса. На его лице можно было жарить яичницу. Тоцци изо всех сил старался сдержать улыбку. Вот уж настоящий ревнивец. Он не сводил взгляда с Лоррейн, демонстративно поедающей кукольный домик. С каждой минутой Гиббонс распалялся все сильнее и сильнее. Никогда в не поверил, что Лоррейн такая штучка, подумал Тоцци.

И все же Лоррейн далеко до Лесли Хэллоран. Вот уж кто настоящая штучка. Можно себе представить, каково это – быть на ней женатым. И придет же такое в голову!

Да... Придет же такое в голову.

– Проснись, Тоцци! Пошли!

– Иду-иду.

Тоцци выскочил в переднюю, чтобы они не заметили, как он покраснел.

Глава 5

Джордано видел пар от своего дыхания, но, несмотря на холод, потел, как сумасшедший. Два агента ФБР – коренастый пуэрториканец и его напарник, высокий блондин, кажется, его зовут Куни, – вели его по лестнице старинного особняка, держа под локотки, как это принято у полицейских. Еще один агент ФБР, Тоцци, был уже наверху и пытался отпереть дверь. Агент постарше, Гиббонс, стоял рядом с ним и вглядывался в темные тени в парке напротив. Вид у него, как всегда, был злющий.

– Надеюсь, сегодня-то ты его откроешь, Тоц? – сказал Гиббонс.

– Это старый замок, Гиб. Он такой же капризный, как и ты.

– Давай поторапливайся, отопри его побыстрее, Тоцци.

Джордано через плечо бросил взгляд на их босса. Мистер Брент Иверс, помощник директора нью-йоркского отделения ФБР, – важная шишка. Он стоял внизу, на тротуаре, отбрасывая длинную тень в свете уличного фонаря. Мистер сама Честность. Из тех, что водят «линкольн», играют в теннис и ездят в круизы со своими женами. Квадратные плечи, квадратная голова, седина на висках, совсем как один из ведущих на двенадцатом канале.

Джордано опять посмотрел на Тоцци, согнувшегося над замком со связкой ключей в руках. Давай-давай, открой его. Джордано поежился и покрутил головой. Под рубашкой на нем был пуленепробиваемый жилет – доспехи, как сказал Тоцци, когда помогал его надевать. Ну а если они будут стрелять в голову? И кто это догадался привезти его в Джерси-Сити? Неужели они решили, что здесь безопасно? Людей надо прятать в лесах, где-нибудь в Монтане или Вайоминге, но только не в Джерси-Сити. Тут повсюду полно парней Саламандры. Один из них, со снайперской винтовкой в руках, вполне мог притаиться в тени деревьев. Ну, давай же! Открывай эту чертову дверь.

Наконец Тоцци одолел замок. Он вынул пистолет и махнул двум вооруженным агентам, стоявшим на тротуаре рядом с Иверсом. Они быстро взбежали по ступенькам и вместе с Тоцци и угрюмым фэбээровцем вошли в дом. Через мгновение в окнах стал загораться свет.

«Господи, что же они делают? Сообщают всему свету, что мы приехали? Нужно выбираться отсюда. Эти идиоты доиграются – меня прихлопнут. Нужно выбраться».

После того как весь дом засверкал, словно рождественская елка, в дверях появился Гиббонс.

– Все чисто, можно заходить.

Куни и пуэрториканец опять взяли его за локти и повели вверх по лестнице. Когда они были уже на последней ступеньке, Гиббонс с недовольным видом посмотрел на них, покачал головой и пробубнил себе под нос:

– Вот подождите, у нас еще будут неприятности.

Яркий свет в коридоре ослепил Джордано, и он зажмурился. Внутри, казалось, было еще холоднее, чем снаружи, но это был другой холод. Как в могиле. Агенты быстро втолкнули его в дверь и повели к лестнице.

– Держись подальше от окон, – сказал ему Куни.

– Почему?

– Снайперы.

О Боже. Надо отсюда выбираться. При первой же возможности дам деру.

Он почувствовал легкую тошноту и слабость, закрыл глаза и натянул на голову пальто. Его стало знобить.

– Джордано, ты в порядке?

Он утвердительно кивнул и сделал глубокий вдох.

– Ты уверен? – Перед Джордано стоял Иверс, важная шишка.

– Да, я в порядке.

Он открыл глаза и только теперь как следует рассмотрел, куда его привели. Ну и ну!

Джордано не поверил своим глазам. Это была самая настоящая свалка. По обеим сторонам коридора находились комнаты, но их невозможно было отличить друг от друга, в каждой – невероятное количество хлама. На полу лежали кипы журналов, стулья были накрыты пожелтевшими от времени занавесками. На маленьком столике высились две духовки, на них лежал старомодный хромированный тостер. Обшарпанная древняя кушетка была завалена старой обувью и газетами. Ковер на лестнице протерт, а на каждой ступеньке около перил выстроились чашки, тарелки, стаканы. Во всех комнатах стояло по несколько комодов и на каждом – штабеля картонных коробок, уходившие под потолок. Комната, которая когда-то, вероятно, служила столовой, была забита поломанными велосипедами, а в бывшей спальне громоздились друг на друга три телевизора, образуя настоящую пирамиду.

– Невероятно, – произнес пуэрториканец. – А еще говорят, что мой народ живет, как свинья.

Куни только качал головой.

– Великолепное пристанище. И долго нам здесь сидеть?

Гиббонс пнул ногой спущенный футбольный мяч.

– Тоцци, кем был твой дядюшка? Уж не одним ли из братьев Колльер?

Тоцци спускался по лестнице, на ходу убирая в кобуру пистолет.

– Кем?

– Ну помнишь, братья Колльер. Два старикашки, их нашли мертвыми в их доме в Гарлеме, заживо погребенными в собственном мусоре. Это случилось в сороковые. Ты что, никогда не слышал про братьев Колльер?

– Извини, Гиб, что-то не припомню.

Гиббонс бросил на него хмурый взгляд.

– Я тоже.

Двое вооруженных агентов поднялись из подвала.

– Там все в порядке, – сказал один из них. – Все выходы надежно блокированы... хламом. Есть узкий проход к бойлеру, в нем можно только развернуться и вернуться назад. Вот и все.

– Господи Боже, Тоцци, – не унимался пуэрториканец, – твой дядя когда-нибудь что-нибудь выбрасывал?

– А сам ты как думаешь, Сантьяго?

– У вас какие-нибудь особые претензии, Сантьяго? – Среди коробок на полу появилась важная шишка – Иверс. Его менторский тон мог вызвать зубную боль.

– Нет, сэр, никаких претензий. Но меня смущает состояние безопасности в этом доме. Не помешает ли весь этот мусор нашей мобильности при защите свидетеля.

Иверс пожал плечами.

– Это ваша работа, Сантьяго, и вы должны с ней справиться. Нам повезло, что Тоцци предложил воспользоваться этим домом. Мы не были готовы к охране свидетеля. Принимая во внимание ту поспешность, с которой нам пришлось взяться за это дело, данный вариант, я бы сказал, более чем удовлетворителен.

Джордано заметил, как Тоцци тоскливо уставился на груду велосипедов в столовой. У него было такое выражение, словно он мечтал оказаться в любом другом, но только не в этом месте. То же самое чувствовал и Джордано.

– Что-то не так, Тоцци? – спросил Иверс.

– Нет, ничего. Просто я подумал, что мне придется возиться со всем этим хламом. Как исполнитель воли дяди Пита, я должен буду просеять через сито весь этот мусор и составить перечень, что здесь годится, а что надо выбросить на помойку. Представить страшно.

Куни рассмеялся.

– Может быть, Джордано поможет тебе с этим справиться, пока он здесь, Тоц.

Иверс повернулся к Куни.

– Подобные замечания неуместны и непозволительны, Куни, особенно в присутствии свидетеля.

Джордано опять стало плохо. Почему они все время говорят о нем как о вещи? Он же свидетель.

Иверс снова уставился на него.

– Вы уверены, что с вами все в порядке, мистер Джордано?

– Абсолютно. Немного замерз. Вот и все.

– Я хочу, чтобы вы знали: мы все считаем ваш поступок очень смелым. Ваши показания против Саламандры и других наркодельцов будут иметь чрезвычайное значение. Когда все это закончится, для них настанут не лучшие времена. Ваша неприкосновенность будет обеспечена. Вам не следует опасаться каких-либо действий со стороны этой банды.

Ну, конечно. Плохо же вы знаете этих ребят, мистер.

Иверс наклонился ближе к его лицу.

– Вы сильно вспотели, Джордано. Вы уверены, что мы никак не можем вам помочь?

Разве что отстанешь от меня.

– Я бы хотел воспользоваться туалетом.

– Тоцци, проводи мистера Джордано.

Тоцци показал на лестницу. Можно воспользоваться ванной комнатой наверху. Туалет внизу забит шарами для игры в гольф.

– Шарами для гольфа?

Тоцци пожал плечами.

– Мой дядюшка Пит был большим оригиналом. Что я еще могу сказать?

Джордано последовал за Тоцци вверх по лестнице, стараясь не наступить на чашки и блюдца. В коридоре наверху картонных коробок и связок старых книг было еще больше. Им пришлось идти гуськом, пробираясь сквозь завалы, и, когда они наконец добрались до ванной; Джордано вынужден был протискиваться мимо Тоцци, чтобы войти в нее.

– А знаешь, Джордано, Иверс прав. Ты неважно выглядишь. Уж не заболел ли ты?

– Мне просто нужно сходить в туалет. Могу я ненадолго уединиться?

– Ты думаешь, я собираюсь идти с тобой и смотреть, чем ты будешь заниматься?

– Я не думаю. Но судебная охрана так и делает.

– Несчастные они люди.

Тоцци вошел и щелкнул выключателем на стене. На полу ванной валялись груды старых занавесок, под раковиной лежал толстый географический журнал, в ванне – газеты и абажуры.

– Кроме всего прочего, здесь нет места для двоих. Проходи, делай свое дело. Я буду в комнате напротив. Там должна быть кровать для тебя, подо всем этим хламом.

Тоцци перешагнул через коробки и пошел в спальню.

Джордано снял пиджак и вошел в ванную, захлопнув за собой дверь.

На лампочке, горевшей под потолком, не было плафона, и ее слишком резкий свет в таком тесном пространстве заставил его еще сильнее почувствовать свое одиночество и беззащитность. Он посмотрел на себя в зеркало – ну и видок! Пустил немного холодной воды, набрал ее в сложенные ладони и окунул в них лицо. От холода и страха застучали зубы. Он опять посмотрелся в зеркало. Его прижали к стене, это точно.

О чем, к черту, я думал? Официальный свидетель, ослиная задница. Этот трахнутый Огастин подставил меня. Беда надвигается. Теперь я это вижу. Он выпустил дело из-под контроля и позволил довести его до суда. Он не должен был этого допустить. Теперь все можно уладить только одним-единственным способом – повесить одного, чтобы остальные могли смыться. И козлом отпущения он выбрал меня. Это и должен был быть я. Саламандра – фигура, его не тронешь. Большинство других – посвященные, до них не дотянешься. Все прочие тоже не так, так эдак связаны с Саламандрой. Поэтому Огастин их трогать не станет. Остался только я, единственный, о ком никто, ни одна душа не будет беспокоиться. Хотя именно я придумал эту чертову операцию, установил связи с колумбийцами и привлек Немо. Я для них никто, они могут себе позволить меня потерять. Зучетти тогда на ферме так и сказал. Мне нужно было как-то выбраться из этого чертова зала суда прежде, чем Огастин принесет меня в жертву. А что же теперь? Теперь Саламандра намерен принести меня в жертву. Ясно как день, его люди повсюду меня разыскивают. Господи. Я уже падаль. Вот кто я.

Сердце его тяжело забилось. В ванной было жарко и пахло плесенью. Он задыхался и потому расстегнул рубашку. Слишком яркий свет и негде спрятаться, некуда податься – он в капкане. Сердце громко стучало. Он погиб. В помещении не хватало воздуха. Ему казалось, что он уже умирает. Усевшись на край ванны, он уставился остекленевшими глазами на хлам, валявшийся вокруг: кастрюля для спагетти, гигантских размеров карманный фонарь с большими квадратными батарейками, пара смятых абажуров, гаечный ключ...

Вид ключа навел Джордано на мысль об инструментах, например о напильнике или еще о чем-то таком, что можно использовать для побега. Он начал рыться в хламе, ни о чем конкретно не думая, не зная, что именно ищет. Он просто искал, надеясь натолкнуться на что-то полезное. Джордано отодвинул абажуры и принялся распихивать разные предметы, погружаясь в мусор все глубже и глубже, задыхаясь, потея, подгоняемый слабой неясной надеждой. Он нашел подушку, от которой, когда он до нее дотронулся, поднялось облако пыли. Под подушкой лежала большая телефонная книга. Он поднял ее, чтобы отбросить в сторону, и увидел, что под ней что-то лежит. Он замер, не веря собственным глазам, и уставился на то, что лежало перед ним на белом фарфоровом дне ванны. Телефонный аппарат. Боже праведный!

Он боялся его поднять, опасаясь, что это ловушка. Эти проклятые фэбээровцы могли что-нибудь подстроить, подумал он, но тут же оборвал себя. Глупости. Он становится параноиком. Все в этом доме – утиль. Чертов старик коллекционировал всякое дерьмо. Эта штука наверняка не работает. Но затем он увидел тонкий серый провод, отходящий от ванны и тянущийся позади географического журнала под раковину. Джордано опустился на колени и просунул голову за унитаз. В стене оказалось неровное отверстие, пробитое, вероятно, с помощью молотка. Провод входил в это отверстие.

Он снова уселся на край ванны и уставился на телефон. Серый провод был подсоединен к аппарату. Неужели эта штука работает? Нет, невозможно. Джордано снял трубку и прислушался. Сердце его рвалось из груди. В трубке раздался гудок.

Так он и сидел, замерев, прижав к уху трубку с гудящим в ней сигналом. Ловушка, подстроенная фэбээровцами? Господи, Господи, Господи... За дверью его ждет Тоцци. А что, если это не ловушка? В конце концов они обязательно найдут этот телефон. Первый же, кто зайдет сюда по нужде, увидит провод. Второй такой возможности у него не будет. Если уж он собирается что-то делать, надо делать сейчас. Немедленно.

В груди Джордано стучал молоток судьи Моргенрота, маленькое, сморщенное, красное лицо судьи стояло перед глазами. «Порядок в зале. Я хочу, чтобы в зале был порядок, иначе прикажу очистить помещение». Он неожиданно вспомнил старый фильм «Муха». Черно-белый вариант с Винсентом Прайсом. О парне, который усох и остался с телом мухи и головой человека. Примерно таким же ему представился сейчас судья, и это бросило его в дрожь. Он лихорадочно, пока не передумал, стал набирать номер.

Раздался гудок. Один... Второй... Третий... Ну давай же, сними ее. Четыре гудка. Тоцци ждет, когда он выйдет. Пять. Давай же. Шесть. Будь ты проклят, отвечай. Семь.

– Спортзал «Джимбо».

– Позовите Немо. Скажите ему, это Вин, – прошептал он.

– Подождите.

Он ждал вечность. Сердце бешено стучало. Наконец Немо взял трубку.

– Да ты, сука...

– Нет, подожди. Слушай меня.

– Падаль, считай, что ты сдох. Я не собираюсь с тобой разговаривать.

– Пожалуйста, выслушай меня. Я не могу долго говорить. Передай Саламандре, я не собираюсь давать против него показания. Скажи ему, я сделал это с умыслом, у меня... у меня есть план.

– Какой еще план? Что ты несешь?

Что я такое несу? Спасаю свою задницу. Вот мой план. Говори же ему что-нибудь...

– Я хочу прекратить процесс. Скажи это Саламандре.

– Что?

– Хочу заставить судью прекратить дело. Огастин не справляется, это должен сделать я. Наболтаю им чего-нибудь, а в суде скажу совсем другое, разрушу, к черту, всю их защиту.

– Ну и как это все будет?

– Не могу сейчас объяснять. Я же сказал, что не могу долго разговаривать.

– Что значит не можешь разговаривать? Нет уж, скотина, лучше поговори. Ты же знаешь, я за тебя отвечаю. Я поручился за тебя, чтоб ты сдох. Именно мне вставят кол в задницу.

– Почему? Что сказал Саламандра?

– Откуда, хрен тебя забери, я знаю? Думаешь, я звонил ему? Я что – сумасшедший? Мы сидим на горячей сковородке. Скорее всего они думают, что я с тобой заодно. И это самое плохое.

– Почему они так думают?

– Да потому, что на руках у меня... э-э... груз. Сорок галлонов шампуня. Ты понимаешь, о чем я говорю? И я не могу им его передать. Ты же знаешь, за ними следят. А они наверняка думают, что я их надуваю. Ты знаешь, сколько стоит этот груз?

Сорок килограммов необработанного героина. По паре миллионов за килограмм. Почти восемьдесят миллионов. Господи, помилуй.

– Эй, Вин, ты где? Почему молчишь?

– Да-да, я здесь. Слушай, я не могу долго разговаривать, но я все улажу. И с Саламандрой мы все уладим. Ты и я. Хорошо? Хочу дать тебе один адресок. Карандаш есть? Привози твои сорок килограммов по этому адресу.

– Ты что, спятил?

– Слушай. Этот дом в Джерси-Сити. Когда-то здесь жил один старик. Старикашка умер, а дом до потолка забит всяким дерьмом. Если ты привезешь это сюда, никто ничего не заметит.

– Да что ты несешь?

– Груз будет в полной безопасности, потому что здесь ничего нельзя тронуть, пока не будет составлен перечень всего этого барахла. Поверь мне.

– Да пошел ты...

– Хочешь, чтобы люди Саламандры нашли тебя с сорока килограммами? Это после того, как ты надолго куда-то запропал?

Ну, давай же, Немо, давай, ослиная ты задница.

Немо молчал.

– Эй, послушай, парень, ты хочешь, чтобы они нашли тебя с этим дерьмом? И со всеми отметками на твоих руках?

Немо продолжал молчать. Он и не подозревал, что кто-то знает о его пристрастии.

– Слушай меня, парень. Записывай адрес. Пускай твой малый, этот любитель жареной картошки, Чипс кажется, доставит груз мистеру Питу Тоцци. Т-о-ц-ц-и. Восемь, девять, четыре, Йорк-стрит. Это с Джерси-Сити. Ты понял?

– Да, понял. Но я не знаю...

– Сейчас доверься мне. Привози его сюда. Он будет здесь в полной сохранности, по крайней мере, пару недель, затем ты проберешься сюда и снова заберешь его. Просто привези его сюда, а потом свяжись с Саламандрой и скажи ему, что у меня все под контролем. Если не хочешь, чтобы обнаружилось, что ты сам употребляешь эту дрянь. Я ведь могу намекнуть об этом защитнику, и все тут же закрутится.

Не будь таким твердолобым, Немо. Просто скажи, что все сделаешь.

– Ладно-ладно. Но что мне сказать Уго? Он захочет знать, что он со всего этого поимеет?

– Скажи ему, что я собираюсь прекратить процесс. Все выпускаются. И еще скажи, что я сохраню для него четырнадцать миллионов.

– О чем ты болтаешь?

– Я делаю работу за эту задницу, Огастина. Значит, ему не за что платить. Четырнадцать миллионов баксов останутся в копилке.

– Эй, Джордано, ты там в порядке? – Это был Тоцци.

Черт подери!

Джордано подлетел к унитазу и спустил воду.

– Да, сейчас выхожу.

– Эй, Вин, что у тебя происходит? – произнес Немо.

– Я должен идти, – прошептал Джордано в трубку. – Скажи, ты сделаешь это или нет?

– А ты будешь держать язык за зубами? Насчет меня?

– Не беспокойся.

В трубке послышался облегченный вздох.

– Ну, если это поможет снять всех с крючка да еще сохранит четырнадцать миллионов... Хорошо. Идет. Завтра утром Чипс на грузовике привезет все.

– Прекрасно. Чем раньше, тем лучше. Я буду поддерживать связь.

– Хорошо, не...

Джордано положил трубку, сунул телефон под книгу и закопал все в ванне. Бачок унитаза все еще наполнялся водой.

Его сердце продолжало бешено колотиться, пока он укладывал поверх этой кучи сломанные абажуры. Затем он вымыл руки, плеснул немного холодной воды в лицо и утерся драным полотенцем, висевшим на крючке. Надо, чтобы ничто не вызывало подозрений. Он глубоко вздохнул, закрыл глаза. Сердце немного успокоилось. Он сделал еще вдох и открыл дверь.

Тоцци стоял, прислонившись к платяному шкафу, скрестив руки на груди.

– С тобой все в порядке? А то уж я решил, что ты умер.

– Нет, я в порядке. – Он выдавил улыбку. – Теперь мне значительно лучше. Правда.

Глава 6

Джордано стоял на верхней площадке, свесившись вниз через перила и пытаясь увидеть, кто пришел. Сантьяго, агент-пуэрториканец, снова крикнул ему, чтобы он не высовывался, пока они не проверят – на всякий случай, – кто там за дверью. Но Джордано был как на иголках. Он волновался из-за ковра с наркотиками. Немо обещал доставить его сюда, и Джордано все утро прождал, когда же наконец появится этот чокнутый Чипс на своем фургоне, развозящем рождественские заказы. Куда же он, к черту, провалился? При каждом удобном случае Джордано выглядывал в окно, надеясь увидеть этот проклятый фургон, такие грузовички сновали по всей улице, но все мимо. Сегодня уже сочельник, а Чипс как сгинул. Не собирается же он заявиться в Рождество? Эти парни ничего не соображают.

Куни, напарник пуэрториканца, стоял внизу у входной двери, проверяя, кто звонит. Джордано услышал стук двери, но ничего, кроме спины Куни, не увидел. Он наклонился еще ниже – безрезультатно. Не мог же Немо изменить свое решение? Этот треклятый ковер ему просто необходим. Тогда он сможет поторговаться. Героин, упакованный в небольшие пакетики, спрятанные внутри ковра, стоит восемьдесят миллионов. Вот он и потолкует с Саламандрой: его жизнь – за ковер. Все очень просто. Целая куча денег. Саламандра должен согласиться.

Глядя на темный пиджак Куни, Джордано неожиданно вспомнил того человека с мешком на голове, которого они с Огастином должны были удавить. Итальянский трюк с веревкой. Он вспомнил, каким дьявольски жестоким оказался Огастин, будто всю свою жизнь только и убивал людей. Он вспомнил также, как Зучетти поинтересовался, не было ли у того парня жены и детей, прежде чем его прикончить. У того не было семьи. У Джордано пересохло в горле. У него тоже нет семьи.

Опять начались спазмы желудка, и Джордано задержал дыхание. Даже если Саламандра и получит свой ковер, скорее всего Зучетти все равно с ним расправится – ему не понять, что произошло, он решит, что Джордано доносчик. Но если, придержав здесь этот ковер, ему удастся выиграть хоть немного времени и все обдумать, при первой же возможности он исчезнет. И они никогда не найдут его. Ни Саламандра, ни Зучетти, ни ФБР – никто.

Адвокат Джордано Марти Блюм вошел в прихожую и поднял руки над головой. Сантьяго водил по нему специальным детектором, проверяя наличие металла, а Куни осматривал содержимое кейса.

– Надеюсь, вы проделаете эту процедуру и с Томом Огастином, когда он сюда придет.

– А что? Вы находите, что это нарушение ваших гражданских прав, мистер Блюм? – спросил Куни.

– Вовсе нет. Просто не хочу, чтобы он пропустил дармовое удовольствие.

Оба агента засмеялись, чтобы не показаться невежливыми. Шутки Блюма тонкими не назовешь.

Стаскивая шляпу и кашне, Блюм посмотрел наверх.

– С добрым утром, Винсент. Как ты сегодня?

Я все еще жив. Пока.

– О'кей, Марти. А ты?

Джордано спустился по лестнице и за руку поздоровался с адвокатом.

– У меня все в порядке, Винсент. Не могу пожаловаться.

– Не думал, что мы сегодня увидимся. Сочельник и все такое.

– Как ты думаешь, Винсент, почему все советуют нанимать адвокатом еврея? Не только потому, что мы такие ловкие, но и потому, что мы работаем и в Рождество, и в Пасху.

Блюм рассмеялся своей шутке, но никто его примеру не последовал.

– А что насчет Тома Огастина? Тоже собирается прийти? – поинтересовался Сантьяго.

Блюм пожал плечами.

– Сказал, что зайдет.

– У него не рождественские каникулы?

– У прокурора-то? Да у него одна религия – вынесение приговоров. – Блюм поверх очков посмотрел на Сантьяго. – Ты же не проболтаешься Тому о том, что я сказал?

Сантьяго покачал головой.

– Не беспокойтесь.

– А я беспокоюсь. Государственные служащие – все заодно.

Блюм посмотрел на своего клиента и сморщил лоб.

Куни вернул Блюму его кейс.

– Все чисто, бомбы нет.

– Разумеется, нет. Все свои бомбы я отправил в Израиль. – Куни вытаращил глаза. – Вам обоим надо завести детей, вы это знаете? Дети – благословение Божье. Будь у вас дети, вы бы здесь не торчали:

Сантьяго широко улыбнулся.

– Теперь уже скоро. Моя жена должна в марте родить.

– Прими поздравления, Сантьяго.

– Спасибо.

Боль в желудке ворочалась как огромный удав. Провалился бы он к черту, этот Блюм, с его болтовней. И что ему не сидится дома? А еще этот гребаный Огастин... Ну кому он здесь сегодня нужен? Делал бы свою дерьмовую работу как надо, ничего бы этого не случилось. Чертовы законники.

В дверь позвонили. Куни и Сантьяго подскочили, как испуганные крысы. Сантьяго схватился за кобуру.

Блюм показал на дверь.

– Смею предположить, там доктор Огастин.

Куни кивнул в сторону столовой.

– Все туда, – приказал Сантьяго, заталкивая их в столовую, где они кое-как примостились среди кресел, коробок и прочего хлама. Сантьяго заблокировал их там, продолжая держаться за револьвер.

Куни приоткрыл дверь настолько, насколько позволяла цепочка, и посмотрел в щель. Револьвер он держал наготове, спрятав его за дверь.

– Служба доставки. У меня посылка для мистера Пита Тоцци.

Удав, сидевший внутри, сдавил своими кольцами сердце Джордано. Он встал на цыпочки, вытянулся и через гору коробок, лежавших на комоде рядом с окном, выглянул на улицу. Там стоял коричневый фургон с включенными фарами. На приборной доске навалены пакеты, обертки и чашки от Макдональдса. Это была машина Чипса.

– Никакой посылки мы не ждем, – произнес Куни с решительным видом.

Удав обхватил Джордано поперек талии. Черт!

Он потянулся, чтобы из-за Блюма и Сантьяго разглядеть происходящее. В зеркале, висевшем в прихожей, он увидел отражение рубашки Чипса, складки жира, оттягивающие пуговицы, но не мог разглядеть лица – только кольцо на гигантской руке с его инициалами. В руке пачка квитанций. О черт, Куни догадается. Поймет, что это подставка. Работники службы доставки так не выглядят. Они не носят таких колец. Они не разбрасывают мусор по приборной доске. Черт! Куни обязательно догадается.

– Вы отказываетесь от посылки, сэр?

– А что в ней?

– Не знаю. Так берете или нет?

– Подожди.

Куни закрыл дверь и посмотрел на Сантьяго.

– Тоцци говорил тебе что-нибудь об этом?

– Нет.

– Так что это может быть? – вмешался Блюм. – Почему бы вам не воспользоваться той штукой, которой вы обследовали меня? Может быть, кто-нибудь прислал еще одного адвоката? – Он рассмеялся собственной шутке.

Вот задница.

– Действительно. Давай проверим на наличие металла, – предложил Сантьяго.

Куни кивнул и открыл дверь.

– Пожалуйста, отойди от двери, – сказал он Чипсу. – Потому что, если ты не отойдешь, я не возьму посылку.

– Вот еще!

В зеркало Джордано увидел, как Чипс спускается по ступенькам. Куни снял цепочку и присел, двигая руками. Джордано представил, как он водит детектором по огромному, тяжелому тюку, свернутому и упакованному в коричневую бумагу. Его охватила паника. Он стал лихорадочно вспоминать, нет ли чего-нибудь железного во внутреннем слое ковра. Кажется, только героин и пластик. Ведь его проносили через таможню. Немо наверняка позаботился об этом. Или нет? Сердце его билось как кролик, попавший в капкан, когда к нему приближается удав.

Куни встал и заговорил с Сантьяго, не глядя в сторону Джордано.

– Кажется, все в порядке.

– Распишись за него, но не вноси, пока парень не уедет.

– Хорошо.

Куни опять накинул цепочку и приоткрыл дверь.

– Поднимайся! – позвал он Чипса. – Я распишусь за него. Пачка квитанций пролезла в щель.

– Поставьте подпись около шестого номера.

Куни расписался и вернул квитанции.

– Веселого вам Рождества, – пожелал Чипс.

– И тебе тоже.

Джордано как раз успел встать на цыпочки, чтобы увидеть, как Чипс затаскивает свою толстую задницу в кабину. Он сел за руль, перегнулся через него, набрал горсть чипсов из пакета и отправил их в рот. Мотор взревел, и фургон рванулся с места.

Сердце Джордано разрывалось на части.

Куни принялся волоком затаскивать посылку в дом.

– Господи, ну и тяжесть. – Сверток был обернут коричневой бумагой и перевязан шпагатом.

Сантьяго убрал револьвер в кобуру и вышел в прихожую, чтобы запереть за ним дверь.

– Развернем его.

У Джордано перехватило дыхание, когда он увидел, как Куни открывает свой перочинный нож, чтобы перерезать шпагат. Что, если он нечаянно повредит ковер, проколет один из пакетов и наркотик просыплется наружу? О черт!

Но Куни не повредил ковер. Он разрезал шпагат и снял бумагу. Ковер был неплотно скатан и свернут вдвое. Он походил на большой многослойный бутерброд, лежащий на бумаге. Куни развернул ковер, затем раскатал наполовину, Сантьяго расправил его ногой.

– Никакой записки? – спросил Блюм.

Куни покачал головой. Он с подозрением смотрел на ковер. Удав опять сдавил желудок Джордано.

Блюм спустился вниз и потрогал ковер.

– Очень миленький коврик. Спорю, он натуральный. Персидский? Турецкий? Как вы думаете?

Джордано неожиданно осознал, что Блюм обращается к нему. Он пожал плечами.

– Не знаю. Я ничего не смыслю в коврах.

Интересно, как это прозвучало? Не слишком ли поторопился с ответом?

Агенты молча стояли и хмуро разглядывали ковер. Сантьяго посмотрел на Куни.

– Может, сообщим об этом?

Куни скривил губы и покачал головой.

– Стоит ли? Сделаем отметку в журнале, и все; должно быть, старик посылал его в чистку или еще что-нибудь в этом роде.

У Сантьяго эта мысль вызвала сомнение.

– Похоже, он никогда ничего не чистил. Зачем же ему отдавать в чистку ковер?

Как он не подумал об этом. Немо надо было вложить в ковер расписку или квитанцию.

Марти Блюм встал, качая своей косматой головой, на лице – снисходительная улыбка.

– Вам, ребята, во всем видится преступление. Может быть, дядя Тоцци купил ковер перед смертью. Может быть, он отсылал его в починку, возможно, это рождественский подарок. Не исключено также, что он его кому-то одалживал, и этот кто-то, услышав о его смерти, вернул ковер. А может...

– Хорошо-хорошо, советник, вы высказали свою точку зрения, – смеясь, сказал Куни. – Иногда ковер – это только ковер, не так ли?

Сантьяго прищурился.

– Если только это не что-нибудь еще и вы не устраиваете тут дымовую завесу.

– Вполне возможно, Сантьяго, но зачем мне приносить сюда ковер? Может быть, это орудие убийства? А я – участник заговора, цель которого – убийство моего собственного клиента и похищение его тела, завернутого в этот ковер? Вам кажется это разумным, Сантьяго?

Сантьяго по-прежнему стоял со сложенными на груди руками. Куни продолжал посмеиваться. Блюм ждал ответа. В конце концов Сантьяго улыбнулся.

– Ладно, все в порядке. – Он принялся скатывать ковер. – Давай уберем его с дороги и не забудь сказать о нем Тоцци, – посоветовал он Куни.

Агенты вдвоем скатали и сложили ковер, затем упаковали его так, как он был упакован раньше, и втащили в комнату, где валялись сломанные велосипеды. Джордано облегченно вздохнул.

Блюм взял свой кейс.

– Итак, Винсент, не подняться ли нам на второй этаж, чтобы устроиться поудобнее?

– Кто-нибудь хочет кофе? – предложил Куни. – Мы только что поставили кофейник.

– Не откажусь, – сказал Блюм, – и немного молока. Сахар у меня свой. Благодарю вас.

– А как ты, Джордано?

– Нет-нет, спасибо, – ответил тот, следуя за Блюмом вверх по лестнице. Ему хотелось уйти подальше от ковра. Он не мог заставить себя не смотреть на него и опасался, что Куни и Сантьяго это заметят.

Как только они поднялись на второй этаж, раздался звонок в дверь. Джордано подскочил от неожиданности.

Блюм обернулся и посмотрел на дверь. Подъем на второй этаж дался ему нелегко – он пыхтел, стараясь отдышаться.

– Должно быть, это Огастин.

* * *

Дверь открыл Сантьяго. Огастин заставил себя приятно улыбнуться ему.

– Доброе утро, Сантьяго, – преодолевая неприязнь, произнес он. Ему трудно было быть любезным с Сантьяго – он напоминал ему о конгрессмене Родригесе.

– Доброе утро, мистер Огастин.

Куни появился в прихожей в тот момент, когда Сантьяго снимал цепочку. Том Огастин вошел в дом с мороза, держа в одной руке кейс, а в другой – пакет с завернутыми в яркую бумагу рождественскими подарками. Он стоял затаив дыхание, пока Куни обследовал его детектором снизу доверху. Затем Куни проверил детектором кейс и пакет. Это было обычное, весьма поверхностное обследование: проверяли всех, кто приходил в дом, в том числе и правительственных чиновников. Детектор был отрегулирован так, что не реагировал на мелкие металлические предметы. С этим проблем не будет. Но, расстегивая пальто, Огастин подумал: заметит ли кто-нибудь, что сегодня он надел скромное темно-синее пальто вместо своего роскошного серого кашемирового. Если кто-нибудь спросит, он скажет, что опрокинул на него кофе и ему пришлось отправить пальто в чистку.

Он посмотрел наверх. Блюм и Джордано стояли, уставившись на него, как мартышки.

– Доброе утро, джентльмены.

– Привет, Том, – ответил Блюм, прижав руку к груди.

– Доброе утро. – Джордано как-то странно смотрел на него – враждебно и испуганно, причем одно чувство поочередно сменялось другим.

Огастин улыбнулся этому жалкому ублюдку – все, что он мог для него сделать.

Огастин вздохнул и расправил плечи. Но сердце его продолжало сильно биться, как бы напоминая о том, зачем он сюда пришел, – сделать то, что должно быть сделано.

– Прежде чем мы приступим к делу, – сказал он, – я хотел бы преподнести каждому маленький сюрприз. К празднику. – Он поднял пакет с подарками. – Куни, Сантьяго, вы не подниметесь со мной ненадолго?

Огастин поднялся по лестнице первым. Куни и Сантьяго следовали за ним. Джордано и Блюм прошли в спальню, где они собирались работать. Огастин вошел за ними, поставил свой кейс на пол, а пакет с подарками положил на кровать. Блюм рухнул в кресло, пытаясь отдышаться. Куни и Сантьяго стояли в ожидании в ногах кровати. Джордано прислонился к комоду рядом с Блюмом.

Не снимая пальто и перчаток, Огастин вынул из пакета две коробки, завернутые в блестящую зеленую фольгу и перевязанные красными ленточками. Он проверил этикетки и протянул одну Сантьяго, другую Куни.

– Спасибо, мистер Огастин, – радостно произнес Куни. – Но не стоило беспокоиться. Правда. – Последние его слова прозвучали весьма неубедительно.

– Спасибо, мистер Огастин, – гораздо искреннее сказал Сантьяго. Хотя, возможно, он был лучшим актером.

– Вы заслуживаете гораздо большего, джентльмены, – ответил Огастин. – Я хочу, чтобы вы знали: я понимаю – то, что вы здесь делаете, выше всяких похвал. – Огастин тепло улыбнулся. – Ну же, откройте их. Пожалуйста.

Агенты посмотрели друг на друга – маленькие мальчики, которые собираются сделать что-то, чего делать нельзя. Они одновременно пожали плечами и принялись развязывать ленточки.

Залезая опять в пакет, Огастин взглянул на Джордано и тут же, уловив пристальный, враждебный взгляд, отвел глаза. Его сердце тяжело стучало. Давай действуй. Скорей кончай с этим, сказал он себе. Однажды ты уже сделал это. Он опустил в пакет обе руки и нащупал пистолеты, завернутые в свежие газеты. Заставив себя не торопиться, он убедился, что руки уверенно держат оружие, пальцы в перчатках лежат на спусковых крючках...

– А теперь, джентльмены...

Взрывы сотрясли небольшую комнату. Куни отбросило назад, руки подняты над головой, и вышвырнуло в коридор. Сантьяго ударило о стену, фонтан крови брызнул на обои, затем он упал и ударился головой о край кровати. Его падение произвело значительно больше шума, чем ожидал Огастин, – словно мешок с камнями упал на деревянный пол.

Нервное возбуждение Огастина сменилось приступом буйной радости. Пистолеты-близнецы стали продолжением его рук. Это была сила. Как мог он сомневаться в эффективности этого оружия?

Он повернулся к Джордано и Блюму – маленькие обезьяны с открытыми ртами и испуганными глазами.

– Я знаю, о чем вы думаете, джентльмены, – улыбнулся Огастин. – Это «Глок-19», его обойма рассчитана на семнадцать выстрелов, он практически полностью сделан из пластмассы. – Один пистолет он направил на Блюма, другой – на Джордано. – Я думаю, Марти, именно такой пистолет пронес один из ваших клиентов, торговец наркотиками, в зал суда прошлым летом. Бризд прошел проверку детектором на металл и расправился со своим конкурентом в мужском туалете. Помнишь?

Блюм лежал, вжавшись в кресло. Он задыхался, хватаясь руками за грудь.

Неожиданно в правой руке Огастина вновь заговорил пистолет, словно он стрелял сам по себе. Два коротких лающих выстрела. Голова Блюма откинулась назад, затем упала на грудь. Он стал медленно съезжать с кресла. Огастин отметил про себя, какими удивительно неуклюжими становятся мертвые тела при падении. Две рваные дырки остались в спинке кресла. Одна рядом с другой.

– Дерьмо... – прошипел Джордано.

Огастин моргал и учащенно дышал, хотя ему казалось, что у него за спиной выросли крылья.

– Есть люди, которые созданы для того, чтобы их приносили в жертву, – сказал он, хватая ртом воздух. – Я говорил об этом Зучетти на ферме, но он не хотел слушать.

– Ты – дерьмо. Ты должен был все устроить. Это не должно...

– Я и устраиваю, Винсент. – Он кивнул в сторону Блюма, лежавшего на полу. – Защитники поднимут бурю. Они испугаются за свои жизни. Задрожат, как мыши. Их коллективный вопль о необходимости прекратить процесс будет таким громким и таким убедительным, что даже я не смогу ему противостоять. Это гарантировано.

Джордано попытался улыбнуться.

– Прекрасно. Значит, все сделано, верно? Я имею в виду процесс. Он окончен?

– Почти, – кивнул Огастин.

– Тогда я должен исчезнуть, так? Убраться и больше не возвращаться.

Огастин кивнул.

Джордано направился к двери, неуклюже перешагнув через тело Блюма.

– Минуточку, Винсент.

Испуганная обезьянка обернулась.

– Что такое?

– Меня всегда интересовало, каким одеколоном ты пользуешься. Как он называется?

– Что? Одеколон? А... «Сингапур».

Бам-бам-бам... – Огастин нажал на спусковой крючок.

– Отвратительный запах.

Голова Джордано ударилась об пол между стеной и кроватью. Огастин некоторое время стоял, глядя на него. Джордано не шевелился.

Прости, Винсент. Но я не уверен, что ты будешь молчать. Ты вышел из-под контроля. Запаниковал. Ты мог рассказать им обо мне и о встрече на ферме. Разве тебе можно доверять? Зучетти был прав. Ты – слабое звено. Кроме того, мертвый ответчик – весьма убедительный довод в пользу того, чтобы Морген-рот прекратил процесс.

Огастин взял себя в руки, его пульс успокоился, он глубоко вздохнул, положил пистолеты на кровать и открыл кейс. Убрал в него пистолеты, достал из пакета газету и бросил ее на кровать. Складывая пакет так, чтобы его можно было убрать в кейс, он обратил внимание на заголовок городской хроники в «Трибюн»: «Адвокаты, участвующие в процессе по делу Фигаро, требуют его прекращения». В подзаголовке стояло имя Марка Московица. Он уложил свернутый пакет в кейс, подобрал газету и усмехнулся. Он подумал о Тоцци. Спасибо за идею, Майк. И за шанс, который ты мне предоставил.

Глава 7

В ресторане они взяли столик у окна, что было очень кстати, так как все молчали. Гиббонс решил, что, если они не будут разговаривать, то, по крайней мере, смогут смотреть в окно. Утром они с Лоррейн в очередной раз крупно повздорили, потому что он упорно не соглашался ни на какой цвет, в названии которого будет присутствовать что-нибудь фруктово-ягодное. Каждый раз, когда она заявляла, что хочет покрасить ванную «в золотисто-медовый цвет с малиновым рисунком», у него буквально мурашки начинали бегать по коже. О Господи! Он ответил, что если бы хотел жить во фруктовой лавке, то женился бы на кореянке. Ей это не понравилось. Потом он допустил большую ошибку, заявив, что ее дядя Пит никогда не стал бы транжирить деньги на художественное оформление квартиры. В ответ она обвинила его в том, что он упомянул дядю Пита только потому, что интересуется его наследством. А это было неправдой. Да он сдохнет, если она притащит что-нибудь из этого дерьма в их дом. Они вволю накричались по дороге сюда, и теперь она сидела, застыв в холодном молчании, не замечая его.

Мисс Хэллоран вела себя, как ведут все женщины в подобных ситуациях. Она не поднимала глаз и не раскрывала рта, всем своим видом демонстрируя женскую солидарность, хотя эта встреча была ее идеей и, по всем правилам, она была хозяйкой этого стола. Она же тщательно изучала свою записную книжку, пытаясь в ней что-то отыскать.

Тоцци, сидевший с задумчивым и недоверчивым видом, разумеется, не мог спасти дело. Он все еще был смущен – не доверяя мисс Хэллоран, он испытывал к ней огромную ностальгическую тягу. Ну что за чертова работа! Когда-нибудь он перестанет думать о том, что он сыщик. Лет в девяносто.

Гиббонс подождал, пока все рассядутся, затем устроился у окна и немедленно отхватил огромный ломоть от хлеба, лежавшего в хлебнице, и развернул масло. Хлеб был теплый, но масло замерзло и было твердым как камень. Лоррейн сидела напротив него, потягивая воду, ресницы лежали на ее щеках. Она не смотрела на него. Господи. Золотисто-медовый с малиновым рисунком. И стоило из-за этого сражаться?

Намазывая замерзшее масло на кусок хлеба, Гиббонс разглядывал помещение. Это был простой, в домашнем стиле итальянский ресторанчик со столами, покрытыми клетчатыми скатертями, за несколько кварталов от дома суда, в Малой Италии. Единственное, что вызывало подозрение, – так это ресторан напротив.

Он откусил кусок хлеба и посмотрел на ресторан на другой стороне улицы. Он располагался в нижнем этаже жилого здания. Тяжелые бархатные шторы на окнах делали его несколько более строгим, чем их ресторанчик. На подоконнике, как и у них, было выставлено меню. Большая красочная вывеска протянулась от одного конца здания до другого. На ней по-итальянски было написано: «Ресторан „Прекрасный остров“ – превосходные итальянские блюда и вина». В левом углу вывески была изображена карта Сицилии – носок итальянского сапога, пинающий остров, как спущенный футбольный мяч. Ресторан принадлежал Саламандре. Наверху располагались его апартаменты. Гиббонс смотрел на мисс Хэллоран и жевал хлеб. Что это, простое совпадение – то, что она выбрала ресторан напротив дома Саламандры? А может быть, Тоцци прав, не доверяя ей?

Наконец мисс Хэллоран нашла то, что искала.

– Это моя дочь Патриция, – сказала она и положила фотографию на стол – кто хочет, может посмотреть.

О Господи, неужели она не могла придумать что-нибудь получше?

Лоррейн взяла фотографию и без особой теплоты сказала:

– Прелестная девочка, Лесли. – Она была сердита, но хорошо знала, что полагается говорить в подобных случаях. – И сколько ей?

– На прошлой неделе исполнилось пять.

Гиббонс тоже посмотрел на карточку.

– Очень плохо, – произнес он.

Лоррейн свирепо взглянула на него. Он ответил ей тем же.

– Я хотел сказать, очень плохо, когда твой день рождения в декабре, накануне Рождества. Никогда не получишь всех причитающихся тебе подарков. Разве только у твоих родителей мешок денег. Уж я-то знаю. У меня самого день рождения в декабре.

Лоррейн испепелила его взглядом и отпила еще немного воды. Лесли облизнула губы и нервно улыбнулась. Она надеялась таким образом поддержать разговор, но явно просчиталась. Большинство из тех, у кого маленькие дети, думают, что это надежная безотказная тема для поддержания беседы, но это справедливо, только если у собеседников тоже есть малыши или в разговоре с пожилыми людьми, помешанными на своих внуках.

Тоцци взял фотографию и посмотрел на девочку.

– Миленькая, – произнес он с каменным лицом. Девочка действительно была очень хорошенькая, но он не собирался изливать здесь свои чувства. Уж во всяком случае не перед Лесли Хэллоран. Ей он такого удовольствия не доставит.

Лесли мужественно снесла неудачу и просияла мягкой родительской улыбкой, надеясь хоть как-то расшевелить эту компанию.

– Патриция очень волнуется в ожидании Рождества. Она все еще верит в реальность Санта-Клауса, что довольно необычно для городского ребенка.

Тоцци кивнул, Лоррейн кивнула, Гиббонс кивнул. О Санта-Клаусе тоже много не поговоришь.

Лесли не сдавалась.

– Знаешь, Майкл, я слышала, ваше Бюро опекает Винсента Джордано? Обычно этим занимается служба охраны свидетелей при суде. Разве не так?

Гиббонс и Тоцци переглянулись. Предполагалось, что это будет небольшой междусобойчик, безобидная болтовня, например о покупках, не более того. Уж не думает ли мисс Хэллоран, что во время разговора ей удастся узнать что-нибудь интересное о Джордано? Может, она считает, что они забрали Джордано, чтобы добиться от него нужных показаний во время полуночных допросов в потайном месте – в духе дурацких шпионских фильмов? А не надеется ли она узнать, что Джордано, не выдержав испытаний, сообщил, почему он решил повернуть против своих? А может, она рассчитывает, что они в конце концов поделятся с ней какой-нибудь информацией – ведь у нее, Тоцци и Лоррейн есть общее прошлое? Или пытается разузнать, что собирается сказать на суде Джордано, чтобы начать разрабатывать тактику защиты своего клиента? Неужели она надеется за тарелку спагетти получить некоторые преимущества для себя и своего клиента – Саламандры. Ну-ну, надейся, надейся.

Гиббонс в очередной раз откусил кусок хлеба с маслом. Возможно, Тоцци очень даже прав в оценке Лесли Хэллоран.

– Разве я не права? – продолжала мисс Хэллоран. – Обычно охраной свидетелей занимается судебная полиция. Странно, что сейчас эту функцию возложили на ФБР.

Тоцци поставил свой стакан с водой.

– Ты права. Это очень необычно. – Он произнес это с таким видом, будто хотел послать ее к черту.

Она немного помедлила, покосилась на Тоцци, в уголках ее рта появилась неуверенная улыбка.

– Майкл, надеюсь, ты не думаешь, что я задаю эти вопросы для того, чтобы выудить у тебя информацию о Джордано? Я же понимаю, что ты не можешь мне ничего рассказать.

– Верно. И не надо спрашивать.

Лоррейн неодобрительно посмотрела на своего двоюродного брата. Она явно считала его грубияном. Прекрасно, к черту и ее. Абсолютно не понимает, что здесь происходит.

Лесли наклонилась вперед и посмотрела Тоцци в глаза.

– Ты не доверяешь мне, Майкл?

Затем она повернулась к Гиббонсу. У нее были невероятно синие глаза.

– А вы тоже думаете, что у меня есть скрытые намерения?

Гиббонс пожал плечами. Неужели же она на самом деле хочет, чтобы он ей ответил?

Лоррейн свирепо посмотрела на него – она не понимала, в чем дело.

– Что ж, возможно, этот ленч – не самая удачная идея, – сказала Лесли. – У меня создалось впечатление, что вы подозреваете меня в недобрых намерениях. Я знаю, мы не были настоящими друзьями, но я подумала, Майкл, что все может измениться. Такие процессы, как этот, – настоящее занудство: неделя за неделей, месяц за месяцем – и все одно и то же. Я ужасно обрадовалась, когда увидела в толпе знакомое лицо – ты появился тогда в суде в качестве свидетеля, – и решила, что, может быть, и ты чувствуешь нечто подобное. Поэтому я и пришла к тебе.

Она говорила очень искренне. Лоррейн сверлила глазами Тоцци, надеясь, что он исправит положение. Но откуда ей было знать, что адвокаты, занимающиеся уголовными делами, – великие артисты. Конечно, Лесли выглядела предельно откровенной, но разве можно доверять адвокату защиты?

Неожиданно раздался сильный стук в окно. Гиббонс инстинктивно потянулся за револьвером. И когда он увидел, кто стоит за окном, желание выхватить револьвер и всадить пулю в того типа только усилилось. Гиббонс нахмурился. За окном на морозе маячил Джимми Мак-Клири с поднятыми вверх руками и широкой улыбкой гнома на физиономии. Затем он опустил руки и направился к двери – можно подумать, кому-то он здесь нужен. Мак-Клири посмотрел на Лоррейн, и совершенно неожиданно ее лицо расцвело, как цветок, – она ждала, когда этот сукин сын подойдет.

– Лоррейн Тоцци, – сказал Мак-Клири, приближаясь к их столу, – ты согреваешь и зимний день.

Он смотрел только на нее. Интересно, откуда он знает, что она сохранила свою девичью фамилию? Логичнее, если в он предположил, что теперь она Лоррейн Гиббонс.

– Джимми, как поживаешь?

Она встала и, перегнувшись через Лесли, чмокнула Мак-Клири в щеку.

Гиббонс прикусил верхнюю губу – он был готов зарычать.

– Неплохо. А здесь, оказывается, очень мило, – произнес ирландец, покончив с поцелуями. – Два агента ФБР, очаровательная защитница и самый прелестный профессор средневековой истории, о каком только может мечтать любой школьник.

Мак-Клири стоял, потирая руки. Его лицо покраснело, а шляпы он не носил. У этого самодовольного болвана все еще была густая темно-каштановая шевелюра, которую он всем демонстрировал.

– В чем дело, Мак-Клири? – нахмурился Гиббонс. – Не можешь найти подходящий бар?

– И тебя очень приятно видеть, Катберт, – ответил Мак-Клири, просияв глазами хотя и в красных прожилках, но все еще лучистыми.

Гиббонс кипел от гнева, но сдерживал себя. Он не выносил, когда его называли по имени, особенно те, кто знал, что ему это не нравится. Но он не собирался доставлять Мак-Клири удовольствие.

– Что празднуем, ребятишки? Маленькая рождественская пирушка? – Его сарказм был так же откровенен, как и его ирландский акцент.

Тоцци сложил руки и откинулся на спинку стула.

– Ты намекаешь, что здесь происходит что-то противозаконное?

– Лично я далек от того, чтобы обвинять вас в чем-либо, Тоцци. Но, сын мой, тебя должна беспокоить сама видимость чего-то противозаконного. Сидите здесь у окна, на всеобщем обозрении. А я-то считал, что вы, итальянцы, более осмотрительны. – Сияние его глаз несколько померкло.

Гиббонс сложил руки.

– Мисс Хэллоран, Тоцци и моя жена – давние знакомые, Мак-Клири. Они росли по соседству. Если не веришь, можешь сам все выяснить. Это-то ты в состоянии сделать.

Мак-Клири поднял одну бровь и засунул руки в карманы пальто. Настоящий суперсыщик.

– Это правда, Лоррейн?

– Правда, Джимми. Хотя в те времена Майкл и Лесли не были большими друзьями.

Гиббонс покосился на нее. Ну спасибо, Лоррейн. Получается, что я наврал.

Лесли заговорила таким тоном, словно выступала с опровержением в суде.

– Мы с Майклом жили на одной улице, а Лоррейн была фактически моей первой няней.

Мак-Клири широко раскрыл глаза.

– Н-е-е-е-т. Наверное, речь идет не об этой Лоррейн, не о прелестной миссис Гиббонс. Да она всего на несколько лет старше вас, мисс Хэллоран. Правда, она вышла за человека значительно старше ее, но сама Лоррейн – это олицетворение вечной молодости.

Мак-Клири уставился на Гиббонса, на его губах, которые Гиббонс с удовольствием бы расквасил, блуждала дурацкая ухмылка. Гиббонс не мог отделаться от мысли, как было бы здорово откусить его маленький вздернутый нос.

– Почему бы тебе не оставить нас в покое, Мак-Клири?

– Я как раз собираюсь уходить, Катберт, мой мальчик. – Он поднял воротник. – Но запомни, что я сказал о видимости. Ваша встреча смотрится как-то не так.

Мисс Хэллоран стиснула зубы, взгляд ее стал колючим.

– Если у вас, мистер Мак-Клири, есть намерение выступить с обвинением, сделайте это в суде. Нам нечего скрывать.

– Ну что вы, мисс Хэллоран, не мое это дело – сообщать подобные вещи суду. Обо всем, что становится мне известно, я докладываю мистеру Огастину. А уж он решает, что доводить до сведения судьи, а что нет.

– Уверена, вы немедленно помчитесь к мистеру Огастину, чтобы сообщить ему о том, что, как вам кажется, вы здесь увидели.

– Да, мисс Хэллоран, я действительно работаю на прокуратуру США. И я бы пренебрег своими обязанностями, если бы не упомянул об этом случае. – В его ирландских глазах было какое-то непонятное выражение.

– Тогда, пожалуйста, передавайте мои наилучшие пожелания мистеру Огастину. Скажите ему, что, если он захочет обсудить с судьей Моргенротом список гостей, приглашенных мною на обед, я буду счастлива помочь ему. – Она произнесла это с такой язвительностью, что даже начала нравиться Гиббонсу.

– Непременно дам ему знать об этом, мисс Хэллоран. Приятного аппетита, джентльмены. Всего доброго, Лоррейн.

Мак-Клири поклонился и стал спиной пятиться к выходу, не сводя глаз с Лоррейн. Прежде чем уйти, он слегка поклонился Гиббонсу.

Чтоб ты сдох, Мак-Клири.

Лоррейн открыла меню.

– В его словах есть смысл. Это выглядит несколько подозрительно.

Три пары глаз уставились на нее. Лоррейн откровенно напрашивалась на неприятности.

Гиббонс оперся локтями о стол.

– Кем ты себя возомнила? Сандрой Дэй О'Коннор? Откуда тебе известно, что подозрительно, а что нет?

Лоррейн захлопнула меню.

– Думаю, замечание Джимми правильно. И я имею полное право согласиться с ним, если хочу.

– В самом деле? Ну, если у вас с ним такое взаимопонимание, иди и покрась его ванную в золотисто-медовый цвет с малиновым рисунком.

– Уверена, ему бы понравилось.

– Разумеется, особенно если в ней будешь ты.

Взгляд мисс Хэллоран скользил по залу. Люди, сидевшие за другими столиками, стали обращать на них внимание. Официанты делали вид, что их нет.

Тоцци взял Гиббонса за руку.

– Гиб, это же публичное место, успокойся.

– Скажи своей кузине, – фыркнул тот, – она первая начала.

Лоррейн с высокомерно-застывшим выражением лица произнесла:

– Я иду в дамскую комнату.

– Почему бы тебе не покрасить и ее, раз уж ты будешь там?

Ее величество проигнорировало замечание и торжественно удалилось. Мисс Хэллоран громко вздохнула и последовала за ней. Обычное явление. Ну что можно сказать о женщинах и дамских комнатах? Они обожают проводить там время. Вот теперь и эти две удалились, считай, на час – устроят в уборной маленькое дурацкое заседание. О Боже!

Подошел официант и поинтересовался, останутся ли они на ленч. Вид у него был такой, словно он только что похоронил кого-то из родственников.

Тоцци ответил, что все в порядке, и попросил принести карту вин. Не то этот молодчик пытался соблюсти приличия, не то надеялся подыграть мисс Хэллоран бокалом «кьянти» в середине дня. Бог его знает.

Гиббонс сидел, подперев кулаком подбородок и глядя в окно на снующие по Гранд-стрит машины. Он думал о том, что теперь они вряд ли будут обедать, а если даже и будут, он уже не получит от еды никакого удовольствия. И во всем виноват Мак-Клири.

Пристрелить бы его до того, как он сюда вошел. Лоррейн находит его чертовски поэтичным. Так пусть же умрет молодым.

Он принялся разглядывать ресторан «Прекрасный остров» на другой стороне улицы и вдруг заметил, что дверь, ведущая на верхние этажи, где были расположены жилые апартаменты, открылась. Появился толстый человек в длинном пальто из верблюжьей шерсти с собакой на поводке. Это был щенок немецкой овчарки, с большими для его тела голенастыми лапами. Пес, как сумасшедший, тыкался туда-сюда носом и натягивал поводок, пытаясь дотянуться до обочины. Гиббонс прищурился, чтобы получше рассмотреть толстяка. Он не ошибся – это был сам Уго Саламандра.

Отлично, нечего ему здесь рассиживаться. Ничего, кроме изжоги, тут не получишь. Гиббонс встал и принялся натягивать пальто.

– Ты куда? – удивился Тоцци.

– Я забыл, мне нужно кое-что сделать. Перехвачу кусок пиццы где-нибудь по дороге в суд. Извинись за меня. – Гиббонс осторожно, бочком протиснулся к выходу.

– Но, Гиб...

– Разыщу тебя позднее, в управлении.

Он открыл дверь и вышел на мороз прежде, чем Тоцци успел что-либо сказать. Он ничего не хотел слышать.

Идя по тротуару, он застегнулся и нахлобучил шляпу. Толстяк со щенком как раз заворачивал за угол на другой стороне улицы. Гиббонс засунул руки в карманы и рысью пустился через Гранд-стрит, чтобы догнать его.

Глава 8

Щенок вынюхивал что-то вдоль края тротуара, то громко фыркая, прыгал в канавку, то выскакивал из нее, продолжая обнюхивать дорогу. Саламандра, державший поводок, говорил ему что-то по-итальянски. Похоже, подбадривал его. Гиббонс догнал толстяка на Малберри-стрит.

– Твой щенок гадит на улице, а ты не убираешь, – указал он на собаку.

Саламандра через плечо посмотрел на Гиббонса, затем перевел взгляд на кого-то за его спиной. Два амбала неожиданно возникли по обе стороны от Гиббонса. Чертовы сицилийцы, они всегда возникают из ниоткуда.

Казалось, неожиданное появление Гиббонса ничуть не удивило и не встревожило Саламандру – глаза сонные, на лице, как всегда, насмешливая улыбка.

– Ты не можешь меня арестовать. Закон об уборке дерьма – городской, не федеральный. У Фэ-Бэ-Эр нет прав наказывать за собачьи какашки. – Он был похож на большого, толстого, улыбающегося Будду.

Гиббонс посмотрел на амбалов. У обоих короткие ноги и гигантские плечи. Без пальто, в одних пиджаках, а под ними – свитера. Будда продолжал улыбаться дурацкой улыбкой. Еще бы – при такой защите можно чувствовать себя спокойно.

– Значит, ты меня помнишь, – констатировал Гиббонс.

– Конечно, помню. Не помню, как звать, но лицо мне знакомо. А как же? Я всегда вижу его в суде. Ты один из этих, из Фэ-Бэ-Эр. Вы арестовали меня в Бру-ка-лине давно-давно. Так? Тогда вы ошиблись, думали, я кто-то другой.

Широко улыбаясь. Саламандра смотрел ему прямо в глаза. Крепкий орешек.

– Ты все еще думаешь, что мы ошиблись и взяли не того, кого нужно?

– Конечно! Я – не торговец наркотиками. Я – бизнесмен. Мой бизнес – импорт итальянской еды: сыр, оливковое масло, помидоры, перец...

– Правильно. А я – Папа Римский.

Щенок скулил, дергал поводок.

– Ми-и-стер Фэ-Бэ-Эр, пошли погуляем со мной. Моя собачка – она хочет гулять.

Они пошли, щенок бежал впереди, увлекая их вниз по Малберри в сторону Кэнел-стрит.

Гиббонс засунул руки в карманы.

– Для человека, которого обвиняют в торговле наркотиками, слишком уж ты веселый, Уго.

– Всегда надо быть веселым. – Будда плавно повел рукой. – Нехорошо быть грустным. Будешь грустить – заболеешь и тогда – пиши пропало – помрешь. Надо всегда смеяться. Это лучше, чем лекарство.

– Так ты теперь выступаешь в роли доктора?

Саламандра рассмеялся.

– Давай-давай, ми-и-стер Фэ-Бэ-Эр, сейчас Рождество.

Он показал на гирлянды огней, развешенные на телефонных столбах вдоль Малберри-стрит.

– В Рождество все должны быть веселые. Ты не любишь Рождество?

Гиббонс пожал плечами.

– В детстве любил.

Саламандра покачал головой.

– Не-е-ет, ми-и-стер Фэ-Бэ-Эр, нехорошо так думать. Будешь так думать – умрешь молодым.

Гиббонс посмотрел ему в глаза.

– Угрожаешь?

Будда рассмеялся, его толстые щеки покрылись складками.

– Ты очень подозрительный. Может, ты итальянец?

– Нет. Упаси Бог.

Они прошли мимо какого-то увеселительного заведения, в окне которого стояли трое плотных мужчин среднего возраста и пристально смотрели на них. Один из телохранителей поприветствовал их. Саламандра перехватил взгляд Гиббонса, брошенный им на окно, и опять расхохотался. Смеялся он смачно, от души.

– Ты думаешь, эти люди – мафия, да? Очень плохие люди?

– А что ты думаешь?

Саламандра надул губы и пожал плечами.

– Я никогда не встречал ни одного из мафиози. Я не знаю, как они выглядят.

– А твои дружки по процессу? Ты не знаешь, как они выглядят?

Саламандра поджал губы и покачал головой, как бы говоря: «Ничего-то ты не понимаешь».

– Те люди в суде – они не мои друзья. Я их не знаю. Правда. Но я знаю одно – это не мафия. Может быть, преступники, да. Но не мафия. Я так думаю.

– Почему?

– Мафия – это... как Санта-Клаус. – Он кивнул на бумажного Клауса, наклеенного на окно пиццерии. – Каждый знает о Санта-Клаусе, но он не живой человек.

– Ты говоришь, что мафия не существует?

– Нет, мафия, конечно, есть. Но не в Америке. Все привыкли, что мафия в Америке была. Может, двадцать – двадцать пять лет назад. Наверно, и сегодня кто-то называет себя мафией. Но они не мафия, просто шпана. – Он почесал промежность. – Понимаешь, что я говорю? Они делают глупости и говорят – они мафия. Но это неправда, они – дерьмо.

– А как насчет торговцев наркотиками? Наркомафии?

– Не знаю такое.

– Наркомафия – парни с Сицилии, которые орудуют здесь. Такие, как ты и другие обвиняемые.

– Те парни – я ничего про них не знаю. Я, я не мафия. Я – бизнесмен. Я тебе уже говорил. – Будда надулся и для пущей убедительности кивнул.

– Так ты говоришь, что мафия не существует?

– В Америке – нет.

– А в Италии?

– В Италии, на Сицилии, думаю, да, есть. На Сицилии очень тихая, но очень могущественная.

– По-твоему, сицилийской мафии здесь нет?

Саламандра пожал плечами и так посмотрел на Гиббонса, словно ответ был очевиден.

– Сицилийская мафия – очень тихие люди. Даже если они есть здесь, в Нью-Йорке, никто никогда про них не узнает. Может, они здесь, а может – нет. Ты никогда не узнаешь.

– А ты разве не в сицилийской мафии?

– Нет! Я тебе уже говорил.

– И ты не известный всем Севильский Цирюльник?

Будда так рассмеялся, что его глазки утонули в жирных щеках. Затем неожиданно запел тоненьким голосом:

– Фи-и-гаро, Фи-и-гаро, Фигаро, Фигаро...

Собака замерла на месте, плюхнулась на задницу и недоверчиво посмотрела на своего хозяина. Звук был ужасный.

– Видишь? Я не очень хороший Севильский Цирюльник, а?

Будда давился от хохота, слезы катились по его щекам, в уголках рта скопилась слюна. И впрямь колоритный малый.

Неожиданно у Гиббонса заработал биппер – переговорное устройство. Собака от страха задергалась, стараясь освободиться от поводка. Громилы моментально подскочили к нему.

– Успокой своих парней, Уго. Это всего лишь мой биппер.

Когда телохранители отошли, Гиббонс расстегнул пальто и снял биппер с ремня, чтобы узнать, кто его вызывает. Увидя номер на табло, он понял, что вызывает управление. Они хотели, чтобы он с ними связался.

– Лучше иди и позвони им, ми-и-стер Фэ-Бэ-Эр. Может, тебе надо арестовать какого бизнесмена.

– Это подождет. – Гиббонс отключил биппер и засунул его в карман пальто. – Ну так расскажи мне что-нибудь, Саламандра. Для человека, который не состоит в мафии, ты знаешь о ней слишком много.

– Дай тебе объясню. В Италии каждый школьник знает про мафию. В Америке есть ковбои. Шериф делает пиф-паф, убивает всех плохих людей – и он герой. Так? У нас в Италии есть человек мафии. Он тоже человек чести. Как у вас ковбой.

Гиббонс презрительно рассмеялся и плюнул на тротуар.

– Человек чести, черт побери. Я тридцать лет гоняюсь за парнями из мафии и ни разу не встретил ни одного, кого бы хоть условно можно было назвать человеком чести.

Саламандра в раздражении развел руками.

– А что я тебе говорю? В Америке нет мафии. Как ты можешь найти людей чести в Америке? Их здесь нет.

Гиббонс посмотрел вниз на щенка и нахмурился. Ему совсем не нравилось ломать комедию перед этим дерьмом, но он хотел понять, что представляет собой этот человек. Слишком уж он спокоен для того, кто находится под следствием. К тому же, как ни раздражал его Саламандра, это все же лучше, чем возвращаться в ресторан и снова сражаться с Лоррейн.

– А что в Италии, Уго? Там люди чести действительно честны?

– Абсолютно. Люди чести – они работают тайно. Если кто разболтает их секреты, они становятся как бешеные.

– И что тогда?

– Тогда они убивают тебя, убивают твою семью. Они заставляют тебя платить за измену. – Он пожал плечами, поднял брови и оттопырил нижнюю губу. Все это было для него очевидным.

Они вышли на угол Кэнел и Малберри. На Кэнел-стрит было оживленное движение, машины шли бампер к бамперу, сигналя неповоротливым пешеходам, которые с пакетами в руках тащились по переходам, закутавшись в зимние пальто и надвинув на глаза шапки. Гиббонс заметил, что люди под Рождество становятся рассеянными, особенно те, кто приезжает за покупками из Джерси и Айленда. Они не замечают, что происходит вокруг. Все, чем они озабочены, – это их рождественские покупки. И самое удивительное – они не попадают под машины. Может быть, если бы несколько человек пострадало, они бы перестали сюда приезжать. Мокрое пятно на мостовой в меховой парке. Гусиные перья, прилипшие к кровавому гамбургеру весом в двести фунтов. Милый образ. Вполне заслуживает показа по ТВ в качестве предупреждения дорожной службы – пусть эти идиоты дважды подумают, прежде чем ехать в город за покупками.

Саламандра взял щенка на короткий поводок и сошел с тротуара. Громилы подошли к нему вплотную – он собирался перейти Кэнел. Гиббонс посмотрел на противоположную сторону – там начинался Китайский квартал, Чайнатаун. Какого черта ему там понадобилось?

– Будем откровенны, Уго. Ты уверяешь, что в Америке мафии нет, что никакой ты не мафиози. Тогда чем же мы занимаемся в суде все это время, шутки шутим? У нас тысячи часов аудио– и видеозаписей, сотни фотографий, десятки агентов готовы дать свидетельские показания, что они видели твоих людей, торгующих наркотиками, работающих вместе, сообща, как одна семья. Ведь именно так работает мафия, верно?

– Не знаю, я не в мафии.

– Ладно, оставим это. Только скажи мне, как ты думаешь, почему правительство США идет на такие затраты, чтобы отдать вас под суд, если так очевидно, что мафии здесь нет? Скажи мне.

Будда опять оттопырил нижнюю губу и пожал плечами.

– Пааа-блисити. Кажется, так вы это называете. Это делает правительству хорошее пааа-блисити.

– Паблисити? О чем это ты, черт возьми, толкуешь?

Саламандра показал на ближайший угол, где группа пешеходов ждала, когда загорится зеленый свет. С краю стоял высокий тощий парень, держа у лица фотокамеру. Длинный телеобъектив был наведен прямо на них.

Гиббонс поднял воротник пальто и натянул шляпу на нос. Только этого еще не хватало.

– Как ты говоришь? Хорошая пресса? Да-да, это то, что я имею в виду. Хорошая пресса. Мафия делает хорошую прессу для правительства Соединенных Штатов.

Загорелся зеленый свет, и они пошли по пешеходной дорожке.

– Не понимаю. Объясни, что ты имеешь в виду.

– Я объясняю. Вы гоняетесь за мафией, отдаете под суд, сажаете в тюрьму. Поэтому вы хорошо выглядите. Адвокаты, судьи, полиция, Фэ-Бэ-Эр – все выглядят хорошо. Они ловят плохих людей из мафии. Все в Америке знают про «Крестного отца», да? Правительство заставляет людей верить, что поймало крестного отца. О-о-о, как замечательно, говорят они. Но это неправда. Это кино.

Гиббонс украдкой следил за фотографом. Парень шел за ними по другой стороне улицы и делал снимок за снимком.

– У тебя все перепуталось в голове, Уго. Ты говоришь глупости.

– Нет, нет, нет, ты послушай меня. Каждый в Америке знает про мафию. Но в Америке много очень плохих людей, хуже мафии. И никто их не знает. Возьми вот китайцев. Они везут героина в Америку больше, чем мафия. Скажи мне, я прав?

Гиббонс утвердительно кивнул.

– Да, ну и что из того? Ты хочешь выглядеть хорошо в сравнении с ними?

– А колумбийцы с кокаином?

– При чем тут они?

– А чернокожие с Ямайки с их марихуаной? Эти бешеные парни с ружьями и грязными волосами. Они застрелят любого, им все равно. А доминиканцы? Они тоже продают много наркотиков. И пуэрториканцы делают плохие вещи, а ирландцы торгуют оружием, а арабы взрывают самолеты...

– Что ты хочешь этим сказать?

– Американцы не знают об этих плохих людях так, как про мафию. Ты пошлешь в тюрьму нехорошего китайца, люди скажут: ну и что? Ты посадишь в тюрьму нехорошего итальянца, и все закричат: «О-о, мафия, ты хорошо поработал». Как шериф. На твою рубашку прикалывают золотую звезду. Ты же читаешь газеты, верно? Видел там мистера Огастина? Хорошо одет, в хорошем костюме. Только дай ему золотую звезду – и станет, как шериф.

Гиббонс прищурился. В чем-то этот жирный ублюдок прав. Дела о мафии на самом деле привлекают больше внимания, чем другие, и честолюбивые адвокаты, рассчитывая прославиться, стараются заполучить дела погромче. Но Том Огастин не из таких. Вполне возможно, он имеет склонность к политике, но как юрист он всегда был безупречен.

Будда погрозил пальцем.

– Ты не хочешь признать, но ты знаешь: я прав.

Они миновали китайский ресторан. И Гиббонс обратил внимание на уток, вывешенных в запотевшем окне, зажаренных до золотистой корочки с лапками и головами, с длинными, свисающими с металлических крючков шеями. Гиббонс посмотрел на ряд уток и усмехнулся – восемнадцать обвиняемых, все в ряд, с самым толстым в конце.

Неожиданно снова заговорил биппер. Гиббонс вынул его и посмотрел – опять управление.

Спокойно, спокойно. Я должен разузнать что-нибудь здесь.

Он выключил его и опять засунул в карман.

– Есть проблемы, мистер Фэ-Бэ-Эр? Может, это шериф Огастин вызывает тебя. Сделай, как он говорит, – поймай человека мафии.

– Ты действительно умный парень, Уго. Ты знаешь суть игры. Тогда объясни мне кое-что. Ты утверждаешь, что члены мафии – люди чести, так? Но как может человек чести продавать наркотики? Ты же не можешь сказать, что это благородное занятие.

Будда опять посмотрел на него несколько удивленно – все ведь так очевидно.

– Ты говоришь: «Я знаю мафию», – но ты ничего не знаешь. Я объясню тебе, что такое человек чести. У того, кто принимает наркотики, нет чести, он слаб и отвратителен. Он заслуживает, чтобы быть наркоманом. Если человек чести продает этому слизняку таблетки – это только бизнес.

– Для меня это грязный бизнес.

Будда нахмурился и пожал плечами.

– Ты говоришь так только потому, что в Америке закон запрещает продавать наркотики. Но этот закон не есть закон мафии. В нем нет смысла. Вы продаете пьянице виски, это о'кей. Почему? Где смысл? Я не знаю. Политики делают законы для себя. Поэтому в них нет смысла. У закона мафии – большой смысл, вот почему человек чести должен ему повиноваться.

Гиббонс покачал головой.

– Ты же понимаешь, Уго, что несешь чушь. Члены мафии занимаются этим только из-за денег, как и все прочие. И только.

Саламандра начинал раздражаться. Он стал грызть свой палец.

– Конечно, каждый хочет деньги. А ты как думаешь?

– Почему же мафия должна быть над законом?

– Я этого не говорил. Ты спросил, что я знаю о людях чести, и я тебе ответил. Я не говорил, хорошо это или плохо.

Гиббонсу самому захотелось укусить Саламандру за палец. Жирная сволочь думает, что она очень умна.

Щенок скулил и жалобно посматривал на своего хозяина, пока они пробирались сквозь толпу на тротуаре. По-видимому, такое количество народа пугало бедное животное. Саламандра произнес по-итальянски что-то успокаивающее.

Гиббонс обернулся и посмотрел на двух громил с каменными лицами. Он так и не смог вычислить, куда же направлялся этот чертов Саламандра. Когда они проходили мимо лотка китайца, торговавшего рыбой, взгляд Гиббонса упал на фиолетово-серую массу червей для наживки в гнезде из колотого льда. Когда же он поднял глаза, примерно в двадцати футах впереди увидел фотографа – он шел к ним навстречу и делал снимки.

Почему бы тебе не убраться отсюда вместе со своим дерьмовым «Никоном», пока я не засунул его тебе в...

– Я отвечал тебе ми-и-стер Фэ-Бэ-Эр. Теперь ты мне ответь. – Будда смотрел серьезным, инквизиторским взглядом.

– Что ты хочешь узнать?

– Винсент Джордано – он что, рехнулся?

Гиббонс хмуро на него посмотрел. Он должен следить за своими словами, когда говорит о Джордано.

– Не знаю, Уго. Ты полагаешь, он сошел с ума?

– Думаю, да, он – сумасшедший. Только сумасшедшие дают показания против мафии.

– Ты говорил, что в Америке нет мафии. Что ни один из обвиняемых по делу Фигаро членом мафии не является.

Будда поднял указательный палец.

– Нет. Я сказал, что я не в мафии. Некоторые люди на процессе – с Сицилии. Про них я не знаю.

– О чем мы говорили? Ты считаешь Джордано сумасшедшим, потому что мафия, как вы говорите, собирается подписать на него контракт?

– Ты не знаешь, как работает мафия. Не американские панки, а настоящая мафия, с Сицилии. Если кто-нибудь, вроде Джордано, выдает мафию, они становятся как террористы. Много людей может пострадать, невинных людей, не только этот один человек. Понимаешь, что я говорю?

Гиббонс усмехнулся.

– Уж не хочешь ли ты меня запугать, а, Уго?

Уго вытаращил глаза.

– Конечно, тебе нужно бояться. Только сумасшедшие не боятся. Если кто-нибудь позвонит и сообщит мафии, где можно найти Джордано, это будет как голос свыше. Возможно, они убьют Джордано, а остальных не тронут. Эти люди, когда они в бешенстве – о Мадонна, – они убивают, убивают и убивают. Ты не знаешь. Парни с Сицилии иногда бывают очень плохими.

– Ты сицилиец.

– Да, но я не мафия. И еще – я невиновен. Я уже говорил тебе это. – Будда широко улыбнулся.

Биппер заработал опять. Гиббонс даже не вынул его из кармана.

– Наверное, ты им очень нужен, ми-и-стер Фэ-Бэ-Эр.

– Думаю, что да.

Занимайся своими делами, ты, жирная задница.

Саламандра нагнулся и опять заговорил по-итальянски с собакой, дергая беднягу за поводок.

– До встречи, ми-и-стер Фэ-Бэ-Эр. Моя собака должна сделать свои дела.

Он попрощался на итальянский манер – сжав пальцы в кулак. Они перешли через дорогу и направились в сторону забетонированного сквера, где несколько китайских мамаш мерзли со своими младенцами. Саламандра подвел щенка к пятачку грязи около железных качелей, подтолкнул его, песик тут же уселся и сделал кучу. Громилы стояли рядом и очень заинтересованно за всем наблюдали. На заднем плане маячили неясные очертания Томбс, нью-йоркской городской тюрьмы для особо опасных преступников, где Саламандре предстояло коротать свои дни, если бы ему не удалось освободиться под залог.

Тощий фотограф занял позицию в дальнем конце сквера за металлической оградой. Он делал какой-то грандиозный снимок собаки.

Не иначе как собирается получить вонючую Пулитцеровскую премию. Засранец.

Глава 9

Засунув руки в карманы, Тоцци стоял около лифтов и смотрел на табло с номерами этажей, висящее над дверьми из нержавеющей стали. Гиббонс стоял рядом и ворчал, потому что так и не успел перекусить.

Он в очередной раз нажал кнопку «вверх».

– И что же ты теперь собираешься делать? Ты устроил сцену мисс Хэллоран в ресторане?

– Я? Ничего подобного. Все было очень мило, когда ты ушел. Лоррейн немного дулась, но с Лесли все было в порядке. Все о'кей. Пожалуй, я ошибался на ее счет.

Раздался звонок, и двери лифта открылись.

Войдя в лифт. Гиббонс опять заворчал:

– Должно быть, ты что-то натворил, раз Иверс вызывает нас в час тридцать накануне Рождества.

Тоцци нажал на цифру "4".

– А почему ты решил, что это я что-то натворил? Почему не ты? Ты что, святой Иосиф в яслях?

Гиббонс пробурчал что-то себе под нос. Опять зазвенел звонок, и двери лифта открылись – четвертый этаж.

– Пошли, нас ждут.

Они вышли из лифта.

– Кабинет Огастина, кажется, в той стороне.

– Да, кажется.

Тоцци снял на ходу пальто.

– Однако почему нас вызвали сюда, а не в управление? Если Иверс намеревается устроить мне взбучку, не хотелось бы, чтобы он делал это в присутствии Огастина.

– Ага! Так ты допускаешь такую мысль? Значит, дело нечистое.

– О чем ты толкуешь?

– Ты же сказал, что не хочешь, чтобы Огастин слышал, как Иверс разделывает тебя. Раз ты признаешь, что Иверс собирается устроить тебе трепку, значит, ты ее заслужил. Правильно?

Тоцци сердито на него посмотрел. Его беспокоило, не будет ли им поставлена в укор встреча в ресторане с Лесли Хэллоран. Мак-Клири вполне мог прямо из ресторана отправиться к Огастину и нашептать ему в уши. Они не обсуждали судебный процесс, так что причин для взыскания не было, но, как заметил Мак-Клири, была видимость чего-то предосудительного, противозаконного. Очень плохо. Ему казалось, что в ресторане они с Хэллоран продвинулись вперед в своих отношениях. Интересно, нужно ли ждать окончания судебного процесса, чтобы пригласить ее на обед. Разумеется, если он того захочет.

Они завернули за угол и прошли вдоль длинного, ярко освещенного коридора. Все руководители отделов сидели в этом крыле. В самом конце коридора находились просторные апартаменты прокурора США и его высокопоставленных приближенных.

Насколько помнил Тоцци, у всех в этом крыле были прекрасные кабинеты – со стенами, окрашенными отнюдь не скучной, казенной краской, старинной мебелью и ковровым покрытием по всему полу. Они подошли к двойной темной двери кабинета Огастина, на ней золотыми буквами было написано: «Томас У. Огастин III, помощник прокурора США по Южному округу Нью-Йорка, отдел по борьбе с наркотиками». Тоцци повернул тяжелую бронзовую ручку и открыл дверь.

Один из помощников Огастина сидел за секретарским столом. Он был очень молод: самое большее – год-два после окончания юридического колледжа – и имел деловой, сосредоточенный вид. Ни дать ни взять Огастин-стажер.

– Вас ждут, – сказал помощник, кивая еще на одну двойную дверь рядом с его столом. – Проходите.

Он даже слова выговаривал, как Огастин, вежливо и слегка высокомерно.

Первым вошел Тоцци. Атмосфера в кабинете была напряженная, вызывающая самые дурные предчувствия. Начать с того, что, несмотря на пасмурный день, шторы на окнах были почему-то опущены. Огастин сидел за своим большим полированным столом в островке света, исходящего от бронзовой настольной лампы. Начальник отдела по особым делам Брент Иверс сидел в мягком кресле напротив Огастина. Когда они вошли, он быстро встал и повернулся к ним лицом. Иверс был взволнован и разгорячен, словно котел, готовый взорваться.

– Ну наконец-то, – процедил он сквозь зубы.

Огастин, который сидел слегка опустив голову и держа в руках пресс-папье, исподлобья взглянул на них. Ни приветствия, ни какой-нибудь паршивой любезности – ничего. Для него очень нехарактерно. Определенно что-то произошло.

– Ну? Что вы можете сказать? – спросил Иверс, и лицо его приобрело еще более суровое выражение.

У Гиббонса раздулись ноздри.

– Поздравления с Рождеством вас устроят? – спросил он.

Тоцци прикрыл рот рукой, чтобы скрыть улыбку.

Неожиданно Иверс уставил на него острый палец.

– Вы уже по уши в дерьме, мистер. Не усугубляйте своего положения.

Тоцци посмотрел на своего напарника. Гиббонс пожал плечами. Что здесь, к дьяволу, происходит? Почему Огастин так странно на него смотрит?

Гиббонс сбросил пальто и перекинул его через руку.

– Вы хотели нас видеть. Нам передали, что это очень срочно. Мы здесь. Так что говорите, в чем дело.

– Значит, вы не догадываетесь, зачем вас сюда вызвали? – Сарказм для Иверса тоже нехарактерен. Похоже, случилось что-то очень скверное.

– Вы что, не слышали об этом в новостях? – спросил Огастин. Он был намного спокойнее Иверса, но очень мрачен.

Тоцци швырнул свое пальто на диван.

– О чем – об этом? Мы что тут – в игры играем? Что вы имеете в виду? Говорите прямо.

– Где вы были весь день? Вы оба?

– Этим утром дома нас не было. Как-никак сегодня сочельник.

– Не болтай, Тоцци. Отвечай конкретно, где ты был, – повысил голос Иверс.

Тоцци недоумевающе взглянул на него.

– Почти все утро я провисел на телефоне – искал священника, который бы отслужил молебен по моему дядюшке.

– И это заняло все утро?

– Часа два-три. Мой дядя не принадлежал к общине свое-то прихода, поэтому никто не хотел его отпевать. Наконец в каком-то крохотном приходе в Джерси-Сити я отыскал одного шамана, который согласился сделать это за «приемлемое вознаграждение». Пятьсот долларов! Пять сотен баксов только за то, чтобы побрызгать святой водичкой, сжечь чуть-чуть ладана и прочесть несколько молитв. Самое настоящее вымогательство.

Гиббонс посмотрел на него.

– Пятьсот баксов? И ты на самом деле собираешься их платить?

Тоцци пожал плечами.

– У меня нет выбора. Если только ты сам не сделаешь этого.

– Тихо! Где ты был потом?

– Потом я встретился с Гиббонсом, чтобы вместе перекусить. С моей кузиной Лоррейн. – Он замолчал, раздумывая, говорить все или нет, но, вспомнив о Мак-Клири, добавил: – И Лесли Хэллоран.

Иверс был красен и зол.

– А вы, Гиббонс? Где были вы?

– Я ушел из дома около девяти, приехал в Сити и отправился к «Мэйси» за рождественскими покупками.

– Вместе с женой?

– Мы приехали вместе, она высадила меня на Тридцать четвертой улице, и я пошел за подарками для нее.

– Был с вами кто-нибудь еще? Не видели ли вы кого-нибудь, кто бы смог подтвердить ваши слова?

– Послушайте, Иверс, что здесь, к черту, происходит? Если вы в чем-то нас обвиняете, скажите – в чем.

Прежде чем заговорить, Иверс посмотрел на Огастина. Тот кивнул, и Иверс продолжал:

– Я хочу, чтобы вы знали: я изо всех сил стараюсь спасти ваши задницы. – Он уставился на Тоцци. – Хотя почему, собственно, я должен это делать?

Огастин выпрямился в своем кресле и посмотрел на них. Затем глубоко вздохнул и произнес:

– Об этом сообщалось во всех новостях. Мы полагали, что вы должны были слышать. – Он еще раз вздохнул. – Сегодня утром в доме вашего дядюшки произошла настоящая резня. Убит Винсент Джордано. И Марти Блюм.

– Сантьяго и Куни тоже, – добавил Иверс, неожиданно сникнув.

Мороз пробежал по спине Тоцци.

– О Боже.

Его первая мысль была о жене Сантьяго и их будущем ребенке.

– Как? – сдерживая приступ ярости, произнес Гиббонс.

– Множественные пулевые ранения из какого-то автоматического оружия, девятимиллиметрового, – сказал Иверс. – Баллистики сейчас работают над этим.

– Чья работа?

Иверс пристально на него посмотрел.

– Скорее всего того, кого послал Саламандра. А ты что скажешь?

– Так вот почему вы вкручиваете нам мозги: что да как. Думаете, мы это сделали?

Огастин протянул Тоцци свежий номер «Трибюн».

– Взгляните на четвертую страницу.

Тоцци в недоумении взял газету. Слишком уж быстро информация об убийстве попала в печать. Он открыл нужную страницу. Заголовок был выделен красным цветом: «Адвокаты на процессе по делу Фигаро требуют его прекращения». В подзаголовке стояло имя Марка Московица, той самой крысы в черном кожаном пальто из зала суда.

Тоцци быстро пробежал статью глазами. Гиббонс читал через его плечо. Ничего необычного – простой пересказ вчерашних событий в суде. Продолжение заметки было на тридцать девятой странице. Тоцци быстро пролистал газету. Его глаза сразу вцепились в последний абзац, выделенный красным:

"...Разочарование правительства черепашьими темпами процесса лучше всего выразил агент ФБР Майкл Тоцци, один из двенадцати свидетелей со стороны обвинения. Агент Тоцци сказал: если бы дело было за ним, он «подписал бы контракт на всех восемнадцати обвиняемых вместе с их предложенными защитниками. Просто стер бы их с лица земли. Я бы даже взял нескольких на себя», – добавил он.

Судебный процесс по делу Фигаро будет возобновлен 2 января".

Тоцци швырнул газету.

– Какого черта? Неужели вы считаете, что эту бойню в доме устроил я, потому что какая-то крыса написала, что я хотел бы это сделать? Вы что, действительно думаете, что я способен убить другого агента, нет – двух агентов? Иверс, вы так думаете?

– Цитата приведена точно? – спросил Иверс.

– Да, я говорил это, но она выдернута из контекста. Это было сказано мимоходом. Ясно, что я говорил не всерьез. – Он посмотрел на Огастина. – Помилуйте, Огастин, я же это вам говорил. Вы же поняли, что я шутил?

Огастин смотрел на него с каменным лицом. Помощник прокурора Соединенных Штатов не собирался вмешиваться и компрометировать себя.

Тоцци был готов взорваться. Вмазать бы сейчас кому-нибудь, желательно Огастину.

– Ладно. Кто-то что-то сказал, ну и что? Вы обвиняете меня в убийстве или в чем?

– Нет, мы не обвиняем тебя в убийстве, – сурово произнес Иверс. – Но нас беспокоит видимость, впечатление твоей виновности. Тебя уже предупреждали и раньше, чтобы ты держал язык за зубами, Тоцци. Предупреждали не раз. То, что ты сказал в суде, глупо и безответственно.

– Даже более того, – произнес Огастин, раскачиваясь взад-вперед в своем кресле, откинув голову на спинку. Тело его было настолько безжизненным и застывшим, что он казался парализованным. – Это очень опасное заявление. Я бы сказал, разрушительное.

– И почему оно разрушительное?

– Адвокаты защиты уже представили новые доводы в пользу прекращения процесса. Они требуют немедленной встречи с судьей Моргенротом. Мы встречаемся в его кабинете через полчаса. Они вопят, что это кровавое убийство продемонстрировало, что они и их клиенты находятся в смертельной опасности. Они говорят об этом всем, кто их хочет слушать, включая средства массовой информации. Теперь, благодаря твоему высказыванию, они, вероятно, обвинят руководство в тайном сговоре. И очень даже легко добьются прекращения процесса.

Огастин продолжал едва заметно раскачиваться всем корпусом, как труп.

Гиббонс покачал головой.

– У Моргенрота хватит ума, чтобы не пойти на это. Он не уступит: этой своре крикунов. Поверьте мне, я видел, как он работает. Он не придушит процесс только из-за статьи в газете.

Огастин пристально посмотрел на Гиббонса.

– Позволю себе не согласиться с тобой. Путь к прекращению процесса теперь открыт. Адвокаты защиты могут потребовать юридического разбирательства, если он к ним не прислушается. Среди них есть весьма уважаемые члены адвокатской коллегии, имеющие большое влияние. Кроме того, существует еще такой мощный фактор, как всеобщая симпатия к Марти Блюму в юридических кругах. Да, Моргенрот твердый человек, но он стареет. Я слышал, он собирается в отставку. Ни один юрист не захочет завершить свою карьеру на такой неприятной ноте, как должностное взыскание.

От расстройства Тоцци принялся тереть лицо.

– И что теперь? Вы хотите сказать, что дело проиграно?

Огастин покачал головой.

– Нет, я не дам этому делу так легко уйти в песок. Я слишком много над ним работал. Мы все работали. Оно дорого обошлось налогоплательщикам. – Он перевел взгляд на Иверса. – Мы с Брентом еще раз проанализировали ситуацию и надеемся, что найдем выход.

Иверс облокотился о край стола и вставил свою реплику:

– Тоцци, в ходе расследования убийства к тебе будут относиться так же, как и к любому другому подозреваемому. Никаких специальных привилегий. Чтобы избежать обвинений в предвзятости, ФБР полностью выводится из расследования. Для работы с полицией Нью-Джерси назначен специальный следователь.

– И кем же назначен этот специальный следователь? – ощетинился Тоцци.

– Нами.

Теперь Огастин сидел выпрямившись. Он явно оживился.

– Кем «нами»?

– Службой прокурора Соединенных Штатов. Мы с Бобом это уже обсудили.

Огастин кивнул в сторону апартаментов своего босса, расположенных вправо по коридору на этом же этаже.

– Я созову пресс-конференцию, чтобы объявить о назначении. Но отложим это до послезавтра, – в праздничные дни телевидение не любит подобные темы. Мы продемонстрируем, что контролируем ситуацию, и подчеркнем, что Бюро не будет вмешиваться в это дело.

– Ну-ну, давайте. – Тоцци попытался ослабить галстук – ему стало трудно дышать. В комнате не хватало воздуха. – Все это чистейший вздор. Совершенно очевидно, что я невиновен. Для чего устраивать охоту на ведьм? Для печати? Да черт с ними, с газетчиками.

Иверс встал в позу:

– Мы делаем это не для прессы и не для обустроенности. Нам надо справиться с адвокатами. Им нельзя давать в руки оружие, которое они используют, чтобы сорвать процесс. Тебе, Тоцци, это кажется вздором, но для спасения процесса это необходимо.

– К тому же, – вмешался Огастин, – имей в виду, что с юридической точки зрения наше мнение о твоей виновности или невиновности не играет никакой роли. В Нью-Джерси убито несколько человек, и тамошняя полиция будет считать тебя подозреваемым, пока факты не подтвердят обратного. Вполне вероятно. Гиббонс, они и тебя сочтут подозреваемым. В конце концов вы оба имели доступ в этот дом.

– Хотя, – быстро вставил Иверс, глядя на Огастина, – задняя дверь была, очевидно, взломана, а это свидетельствует в нашу пользу.

Огастин нахмурился и вздохнул:

– Ее могли взломать намеренно, чтобы создать видимость насильственного вторжения. Вероятнее всего Куни и Сантьяго помешали бы нападавшему войти. По-моему, сейчас разрабатывается версия о том, что убийца или убийцы были знакомы Куни и Сантьяго и поэтому они позволили им войти без тщательного обыска. Задняя дверь была взломана после того, как было совершено преступление.

– Значит, мы оба находимся под подозрением? Так?

Тоцци хотелось стукнуть их лбами друг о друга – так он был взбешен.

– Нет, Гиббонса мы не подозреваем, – произнес Огастин. – Наше расследование будет сосредоточено на тебе, Тоцци. Все дело в твоем высказывании. – Он посмотрел вниз, на валявшуюся на полу газету, и нахмурился. Сейчас он походил на самодовольного директора школы. Вот мерзавец.

– И кто же этот специальный следователь? – спросил Тоцци. – Я хотел бы поскорее с ним встретиться, чтобы раз и навсегда покончить с этим делом.

Огастин наклонился к внутреннему телефону и, не сводя глаз с Тоцци, набрал номер.

– Франклин, он уже пришел? – Очевидно, ответ был удовлетворительный, потому что далее Огастин сказал: – Пришли его сюда.

Тоцци повернулся и посмотрел на дверь. Бронзовая ручка скользнула вверх, и дверь открылась. Тоцци чуть не стало плохо, когда он увидел эти сияющие глаза, обращенные на него. Джимми Мак-Клири, чтоб он сдох.

– Добрый день, джентльмены.

Мак-Клири слегка поклонился и окинул взглядом комнату.

– Полагаю, вы все хорошо знакомы, – сказал Огастин. – Джимми, мы только что проинформировали Тоцци и Гиббонса о том, что собираемся предпринять.

– Отлично, – ответил Мак-Клири, глядя на Гиббонса и, как всегда, улыбаясь улыбкой гнома. – И надеюсь, вы сообщили ребятам о том, что я буду вести независимое расследование?

– О да, хорошо, что ты мне напомнил, Джимми. – Огастин опять взял в руки пресс-папье. – Прокурор Соединенных Штатов настаивает, чтобы специальный следователь был абсолютно независим и подотчетен только ему. Таким образом, Джимми уполномочен вести расследование в любом направлении, куда бы оно ни привело.

Гиббонс взорвался:

– Никак не пойму, кто здесь кого дурачит? Если все это делается для «видимости», то какого черта вы даете этому никудышному настоящие полномочия? Помилуйте, Иверс, вам же известен послужной список этого парня. Мак-Клири и ответственность, Мак-Клири и независимость, Мак-Клири и особые полномочия. Вы что – шутите?

Иверс уставился в пол, Огастин проигнорировал слова Гиббонса.

– Не хочешь ли ты что-нибудь сказать, Джимми?

Мак-Клири хмуро посмотрел вниз, затем медленно поднял голову и усмехнулся:

– Я хотел бы сделать одно маленькое предложение моему старому начальнику, мистеру Иверсу.

Иверс вскинул голову:

– Что такое?

– Я предлагаю, чтобы Тоцци был отстранен от работы до получения результатов моего расследования.

– Ах ты, сволочь! – вскочил на ноги Тоцци. – Вы не можете отстранить меня. У вас нет против меня улик.

Никто не произнес ни слова. Все взгляды устремились на смятые страницы «Трибюн» на полу.

Тишину нарушил Гиббонс.

– А как насчет меня, Мак-Клири? – проревел он. – Меня ты тоже хочешь отстранить?

Мак-Клири покачал головой и закудахтал:

– Нет, нет, нет. Это, конечно, благородно – поддержать своего напарника подобным образом, Катберт, но не ты распустил язык перед прессой. Это сделал он.

Тоцци начал краснеть. Ему хотелось оторвать Мак-Клири голову и заставить Огастина ее съесть. Но он сдержался. Дела и без того шли хуже некуда.

Иверс нервно теребил свой галстук. Ему было явно не по себе. Он посмотрел на Огастина, словно желая просить его о снисхождении, но было уже поздно – дело сделано. Специальный следователь уже произнес свое слово. Мак-Клири хотел, чтобы Тоцци отстранили от исполнения служебных обязанностей, значит, так тому и быть. Но, судя по всему, ему просто не нравилось получать распоряжения от холуев Огастина.

– Тоцци, позволь мне взять у тебя пистолет и удостоверение, – произнес Иверс упавшим голосом. – Будем надеяться, что все это скоро кончится.

Отстегивая кобуру с пистолетом 357-го калибра, Тоцци не сводил глаз с Огастина. Затем он вынул свое удостоверение и вложил в руку помощника прокурора.

Мак-Клири ухмыльнулся и кивнул. Этот ублюдок и лизоблюд был явно собой доволен.

Огастин опять наклонился над телефоном внутренней связи:

– Представители прессы прибыли, Франклин? – И, услышав ответ, сказал: – Спасибо.

Огастин поднялся и поправил манжеты рубашки.

– Джентльмены, искренне сожалею о подобном повороте событий, которого можно было избежать. – Он бросил пронзительный взгляд на Тоцци. – А теперь прошу прощения, я должен идти. Судья Моргенрот не любит, когда опаздывают. – Он поднялся из-за стола и пересек кабинет. – Веселого вам Рождества, джентльмены, – сказал он, выходя.

Тоцци наблюдал, как он остановился, чтобы взять толстую папку со стола своего помощника, как подошел к наружной двери офиса и исчез за ней.

Да... и всем спокойной ночи. Говнюк.

Глава 10

Тоцци открыл дверь своей квартиры в Хобокене и, не включая света, прошел прямо в гостиную. Он выглянул в окно и обвел взглядом многоквартирный дом на другой стороне улицы. Во многих окнах виднелись рождественские елки с белыми, красными, зелеными огнями на них. На ступеньках одного из подъездов кто-то поставил трехфунтового северного оленя Рудольфа с красными ноздрями, сделанного из пластмассы, с горящими лампочками внутри. Одна из лампочек светилась в носу оленя. Рядом с этим подъездом на тротуаре стоял новоиспеченный «специальный следователь» и наблюдал за домом Тоцци. Свет от лампочки в носу Рудольфа окрашивал его дыхание в красный цвет. Долбаный Мак-Клири.

В квартире стояла почти мертвая тишина. Ночь была очень темной. Только слышалась музыка, игравшая где-то в доме. Он прислушался – «Джингл-Белл-Рок». Тоцци так и стоял в темноте, не снимая пальто, окутанный тишиной рождественской ночи, глядя на мерцавшие внизу огни и пытаясь расслышать далекую мелодию, заглушаемую его собственным дыханием. Черт знает что.

Он подошел к окну, чтобы опустить шторы, но вдруг остановил себя. Ему нечего скрывать. Раньше он никогда не опускал шторы в этой комнате, пусть будет так и теперь! Ведь это как раз то, что надеется увидеть Мак-Клири, – подозрительное поведение. Тоцци снял пальто и швырнул его на стул. О Боже, с тех пор как он покинул кабинет Огастина и понял, что Мак-Клири сидит у него на хвосте, он стал подсознательно фиксировать каждый свой шаг. Гиббонс прав: Мак-Клири – верная ищейка Огастина, его холуй.

Тоцци прошел в спальню, снял куртку и галстук. Включил телевизор и, взяв пульт дистанционного управления, принялся искать что-нибудь подходящее. Но ему попадались только выпуски рождественских мультфильмов и старые кинофильмы, виденные им тысячу раз. Он продолжал поиск и наткнулся на знакомую сцену из фильма, в которой Белкер, главный герой, переодевается в Санта-Клауса. Тоцци переключил на другой канал – он был не в настроении смотреть детектив, особенно виденный много раз. Тоцци продолжал нажимать кнопки, пока неожиданно не увидел на экране что-то странное. Огонь. Звучала мелодия «Маленького барабанщика». Он не сразу понял, что показывали сжигание ритуального полена.

Когда он был ребенком, мать в рождественскую ночь обычно оставляла эту программу. Он всегда ныл и хныкал, потому что хотел смотреть что-нибудь другое, но она всегда настаивала на горящем полене. Она говорила, что это умиротворяет. Волна грусти нахлынула на него и покрыла волной безымянной тоски. Неожиданно Тоцци стало не по себе: ну что бы ему стоило уступить своей матери. Но он всегда хотел смотреть то, что ему нравится. А ей нужна была всего лишь одна спокойная ночь в году. Это же так мало. Он вздохнул. Все тогда было гораздо проще. Никто не сопровождал тебя домой и не следил за твоими окнами. Он даже и не подозревал ни о чем подобном. Тоцци, не отрываясь, смотрел на огонь, поглощавший полено. Звучала мелодия «Маленького барабанщика».

Он вернулся в гостиную и опять посмотрел в окно. Мак-Клири был еще там, переминался с ноги на ногу. Должно быть, он чертовски замерз. Так ему и надо. Пусть замерзает.

– Мы должны были бы играть в одной команде, Мак-Клири, – пробормотал он. – Ты забыл об этом? Твой босс тоже. А забыл ли он, а?

Тоцци смотрел, как пар от дыхания Мак-Клири уносится в холодное пространство, и размышлял, почему Огастин повел себя таким образом. Допустим, то, что он сказал в суде, говорить было ни к чему, тем более в присутствии этого Московица. Но, помилуйте, никто, даже адвокаты, не могли бы всерьез поверить, что он – убийца. У него не было мотива для убийства. Действительно, не было. Можно, конечно, сказать, что это было убийство по подозрению, но кто этому поверит? Как мог он убить Сантьяго и Куни, своих друзей, таких же агентов ФБР, как и он, даже если бы это и было убийство по подозрению? Кто в здравом уме поверит, что он является соучастником какого-то официального заговора? Вздор, который показывают в кино. Совершенно несерьезно.

Да, но Огастин-то принимает все это всерьез. Тоцци потер руки и, согнув их в локтях, прижал к животу. Он замерзал, зубы начали стучать.

Плохо. По-настоящему плохо. И хуже всего то, что ему некого винить, кроме самого себя. Когда он только научится держать язык за зубами? Когда?

Он смотрел вниз на Мак-Клири, а думал об Огастине. Почему, черт возьми, Огастина так обеспокоило случившееся с ним? Ведь этого ублюдка волнует только одно: как выиграть процесс Фигаро и следующей осенью стать мэром. Больше ничего. Хотя он же юрист. Проклятый законник. Все они одинаковы. Кровососы.

Тоцци пошел на кухню, зажег бра и открыл холодильник. Да, не густо. Он вытащил последнюю бутылку пива и, откупоривая ее, поискал глазами, что бы съесть. Присев на корточки, он проверил нижние ящики. Пакет моркови с луковой шелухой, которая скопилась за долгое время. Он извлек морковь, швырнул ее на стол, глотнул пива и открыл ящик стола – где-то здесь должна быть морковечистка. Он рылся среди больших деревянных ложек, лопаточек, открывалок, которыми никогда не пользовался, но никак не мог отыскать того чертова ножа. Он откинул голову, сделал еще один большой глоток и заметил ту самую железную коробку с печеньем, которую принесла Лоррейн. Она стояла на холодильнике.

Забыв про морковь, он взял коробку, открыл ее и, усевшись на кухонный стол, принялся выбирать печенье. Сначала он вытащил гладкое печеньице с грецким орешком посередине и отправил его в рот, разжевал и запил пивом. Затем отыскал еще одно такое же и быстро его съел. Он снова порылся в коробке, но, похоже, все печенье с орешками кончилось. Тогда он извлек печенье с кусочком вишни – всего лишь крохотный кусочек, для красоты, не настолько смертоносно-красный, чтобы убить его. Он забросил его в рот, пожевал немного, запил глотком пива, но, должно быть, не прожевал как следует и печенье застряло у него в горле – он закашлялся, из глаз потекли слезы. Чтобы протолкнуть печенье, Тоцци отпил еще немного пива. Потом он протянул под столом ноги, задрал подбородок, глотнул пива и уставился на печенье – колокольчики с красными и елочки с зелеными искорками. Он вспомнил, как они ели печенье в тот день, когда пришла Лоррейн и рассказала ему про дядюшку Пита, когда неожиданно появилась Лесли Хэллоран. Она сказала, что взяла адрес у его кузена Сала из Ньюарка.

Это правда. Он позвонил Салу, чтобы проверить ее слова. Но почему она отправилась к Салу, почему ей вздумалось брать у него адрес Тоцци? Решила возобновить старое знакомство? Хотя о каком знакомстве может идти речь? В те времена она его терпеть не могла.

Тоцци сидел, глядя в пространство. Вполне логично, что кто-то из обвиняемых, проходящих по делу Фигаро, хочет сфабриковать против него дело. Все подстроено так, будто убийство совершил агент ФБР. Понятно, что им нужно подставить ФБР и добиться прекращения процесса.

Неожиданный приступ дружелюбия у Лесли Хэллоран показался ему крайне подозрительным уже тогда, когда она без предупреждения заявилась к нему. Сегодня стало ясно, что дельце дурно попахивает. Если подумать, кто из обвиняемых по делу Фигаро может отдать приказ организовать подобную акцию? Конечно, Саламандра, босс.

А кто его адвокат?

Маленькая Лесли Хэллоран.

Маленькая сучка.

Он сделал еще глоток пива и дал ему медленно стечь по горлу. Не хочется в это верить. И все же, хотя его мнение о ней сегодня в ресторане изменилось, это исключить нельзя. Черт знает что.

Тоцци вскочил и бросился в гостиную. Мак-Клири продолжал мерзнуть вместе с Рудольфом. Кретин.

Он пробежал обратно на кухню, выключил свет и выглянул в окно, выходящее во двор. Дырка в заборе, через которую лазили дети, все еще не была заделана. С другой стороны был проход между домами. Можно пройти подвалом, оставить машину на улице и сесть в поезд, идущий на Манхэттен. Гиббонс прав, Мак-Клири – никудышный профессионал, он так и простоит всю ночь, наблюдая за парадной дверью и не сводя глаз с машины Тоцци.

Он еще раз заскочил в спальню, схватил куртку, выключил горящее полено. Он выведет ее на чистую воду, если надо. Скажет ей, что ее привилегии как адвоката не будут стоить и выеденного яйца, если она сидит на информации, способной предотвратить неправильный ход расследования. Запугает ее до полусмерти. Ему нужно знать наверняка, замешана ли она.

Надевая пальто и доставая из кармана ключи, Тоцци взглянул на телефонные справочники, громоздившиеся на полочке для телефона. Самый толстый из них – Манхэттенский том. На днях он нашел ее адрес, просто так, из любопытства: «Л. Хэллоран, 317, Вост. Первая улица».

Если ей хоть что-нибудь известно, что-нибудь, что может ему помочь, он заставит ее это сказать. Не имеет значения, как он это сделает, но он заставит ее все рассказать. Но, открывая дверь и затем запирая ее за собой, он в глубине души надеялся, что ей ничего не известно, что она не имеет никакого отношения ко всему этому и абсолютно ничем не может помочь его реабилитации. Ему хотелось верить, что она в полном порядке. Ему хотелось верить, что и она, после всех прошедших лет, тоже думает, что он в полном порядке. Больше всего он боялся разочароваться.

Тоцци вынул ключи из замка и отправился вниз, в подвал.

* * *

– Послушай, как у тебя хватило наглости заявиться сюда в сочельник и высказывать мне подобные обвинения, Майкл. Это просто неслыханно.

Ее лицо виднелось из-за дверной цепочки. Он видел в щель, что на ней был розовый, но не очень сексуальный халат.

– Я не могу все объяснять в коридоре. Дай мне войти. Мне нужно поговорить с тобой.

Он старался, чтобы его голос звучал небрежно – типично полицейская манера разговора, – хотя с трудом сдерживал раздражение. Он твердо решил добиться от нее правды.

Она внимательно посмотрела на него и неожиданно закрыла дверь. Он приготовился было хорошенько стукнуть в нее, когда раздался звук снимаемой цепочки. Дверь широко распахнулась. Лесли выглядела сердитой как черт. Тоцци посмотрел вниз и увидел ее ноги – в пушистых, поношенных, розовых тапочках. Он чуть не рассмеялся. Скажите пожалуйста, гордячка и воображала Лесли Хэллоран стоит перед ним с кулачками в карманах старого махрового банного халата и в потрепанных розовых шлепанцах на ногах.

– Что произошло, Майкл? Чего ты хочешь?

Тоцци гордо задрал голову и засунул руки в карманы брюк.

– Нет, это чего ты хочешь от меня? Вот что я хотел бы узнать.

Ее глаза горели, грудь высоко вздымалась.

– Когда ты наконец повзрослеешь, Майкл? Почему бы тебе не пойти домой и не приготовить себе горячего шоколада? Да не забудь про зефир.

Он ничего не ответил, просто стоял и смотрел на нее ничего не выражающим взглядом. Пусть-ка понервничает.

– Ни с того ни с сего, советник, вы свернули со своего пути и начали преследовать меня. Для чего?

– Но я вовсе не преследовала тебя.

– Ты проделала весь путь в Ньюарк, чтобы, мило побеседовав с моим кузеном Салом, раздобыть у него мой адрес, затем в один прекрасный вечер неожиданно заваливаешься ко мне домой и приглашаешь на ленч – и при этом говоришь, что не преследуешь? А до этого ты мне и двух слов не сказала. Интересно, чем это после стольких лет я стал так интересен?

– А кто говорит, что ты интересен?

Тоцци прижал кулаки к груди.

– Вот здесь, в глубине души, у меня дурное предчувствие, и мне это не нравится. А знаешь, почему у меня появилось предчувствие? Потому что кто-то пытается повесить на меня убийство, и я думаю, что этот кто-то – твой клиент Саламандра. Два дня ты как с неба свалилась. Что ты вынюхивала? Проводила небольшую разведывательную операцию для сицилийцев?

Она просто смотрела на него, как бы глазам своим не веря. И по-прежнему взволнованно дышала, хотя это могло означать и то, что он ее смутил. Ладно. Надо ее слегка припугнуть и посмотреть, не выдаст ли и выражение лица.

– Ты шизоид, Майкл. Тебе это известно? Как ты мог даже предположить такое? Откуда я знала, что ты не?..

– Мама?

Они оба одновременно повернулись. В коридоре, на другой стороне гостиной, стояла маленькая девочка с длинными спутанными светлыми волосами и терла кулачками глаза. На ней была красная клетчатая фланелевая ночная рубашка, к груди она прижимала маленького игрушечного скунса. Тоцци посмотрел на Лесли и увидел, что она переменилась в лице. Интересно, она всегда так волнуется, когда ее дочь просыпается среди ночи.

– Патриция, почему ты встала?

Лесли подошла к своей дочери и обняла ее.

Девочка смотрела на Тоцци огромными голубыми глазами – точь-в-точь, как у ее матери.

– Мама, это Санта-Клаус?

– Нет, дорогая, это не Санта-Клаус. – Лесли даже не взглянула на Тоцци.

– А он еще не пришел?

– Нет еще.

Тоцци улыбнулся, чтобы успокоить ребенка. Он чувствовал себя ужасно, разбудив ребенка накануне Рождества.

– Я один из помощников Санта-Клауса, – сказал он, глядя на Лесли. – Проверяю, все ли в порядке, и смотрю, достаточно ли велики трубы.

Лесли неодобрительно на него посмотрела.

– Ну же, дорогая, пойдем в кроватку. Я ведь говорила тебе:

Санта-Клаус не придет, если узнает, что ты еще не спишь.

Лесли повела дочку по коридору. Тоцци слышал, как девочка спрашивала, кем он был на самом деле. Он правда помощник Санта-Клауса?

После того как они ушли, Тоцци прошел в комнату и принялся ее рассматривать. В углу стояла маленькая рождественская елочка, убранная красными шарами и белыми свечками. Мило, но не очень выразительно. Подарков под ней еще не было – должно быть, Лесли ждала, пока ребенок окончательно уснет. Его мама всегда прятала подарки до самого сочельника. Даже став старше, он никогда не мог угадать, куда она их девала – их дом был не таким уж большим.

Мебель у Лесли была очень практичная и элегантная. Вся из натурального дерева и покрыта черным лаком. Похоже, ручной работы. Ничего вычурного и экстравагантного. Он развалился на кушетке, стоявшей посреди комнаты, и стал рассматривать картины, написанные маслом. Судя по манере исполнения, все они принадлежали кисти одного художника. Какие-то неопределенные контуры, окруженные неясными цветовыми пятнами, которые возникают из мрака, словно инопланетяне, выхваченные туманной ночью светом фар автомобиля. Возможно, подлинники, приобретенные на одной из этих новомодных выставок в картинной галерее в Сохо по пятьдесят тысяч за каждую, а может быть, это были типичные образцы гостиничного искусства, из «Холидей-Инн», купленные на одной из распродаж, устраиваемых по выходным дням в Манхассете. Искусство – это то, в чем он абсолютно не разбирался. Возможно, она и могла себе позволить коллекционировать предметы искусства, если получила мешок денег от клиента, замешанного в торговле наркотиками. Что ж, с нее станется. Это ведь высший класс, шик.

Тоцци встал и подошел к одной из картин. Картина его не интересовала – он хотел посмотреть стену за ней, узнать, выцвели ли обои, давно ли картина здесь находится. Но только он собрался ее отодвинуть, как вернулась Лесли. Она возникла из темноты коридора в своем розовом банном халате, как одна из фигур на этих картинах. В ее глазах был страх, смешанный с решимостью. И тут Тоцци увидел, что ее руки больше не засунуты в карманы – они сжимают пистолет.

У него опустились руки.

– Что ты собираешься с ним делать?

– Что потребуется, – ответила она. – Я не стану испытывать судьбу. Зачем ты пришел сюда, Майкл? Убить меня, как убил Марти Блюма и других?

Ее рука дрожала. Дрожали и ее губы. Она была до чертиков испугана, а это значило, что она может выстрелить без какой-либо особой причины.

Он держал свои руки так, чтобы она могла их видеть.

– Лесли, я никого не убивал.

– Я не позволю тебе причинить вред мне или моему ребенку. Ты понимаешь это? Я действую в рамках закона. Я защищаю своего ребенка и свою собственность. Я действую в рамках закона.

У нее начиналась истерика, она уже ничего не слышала.

– Лесли, положи пистолет. Хорошо? Положи пистолет, пока что-нибудь не случилось.

– Я думала, что знаю тебя, Майкл, но я ошибалась. Я не должна была тебя впускать. Не знаю, о чем я только думала. После того, что случилось сегодня, разве я могу тебе доверять?

Тоцци глубоко вздохнул. Пора переходить к решительным действиям.

– Может быть, ты впустила меня потому, что все-таки доверяешь мне? Может быть, потому, что я нравлюсь тебе?

Тоцци замер, ожидая ответа. Рука ее продолжала дрожать, но, судя по выражению лица, ее решимость окрепла. Его слова не доходили до нее. Ей казалось, что от него исходит угроза, и она убеждала себя, что, если потребуется, у нее хватит решимости остановить его. Тоцци и не сомневался, что сможет. Если уж обезумевшая мать смогла поднять автомобиль, чтобы спасти своего ребенка, то спустить курок – сущий пустяк.

Он посмотрел на пистолет – маленький, с серебряной насечкой, небольшого калибра – 22-го, а может, 23-го. С такими обычно расхаживает всякая шпана – их можно носить в карманах. Профессионалы предпочитают 9-миллиметровое оружие, пригодное для заказных убийств. Интересно, уж не подарок ли это от Саламандры?

– У тебя есть разрешение на ношение оружия?

– Да. И я знаю, как им пользоваться, если тебя это интересует.

Тоцци кивнул, как бы соглашаясь с ней, думая о том, сможет ли она выстрелить. Проверять это у него не было желания.

– Ты думаешь, я не смогу спустить курок? Что я всего лишь слабая маленькая женщина, да? Ты так думаешь?

– Нет, я думаю не об этом.

Она нервно рассмеялась.

– Нет? Тогда о чем же?

– Я думаю о танцах.

– Что?

– О танцах. Мы называли их «миксером». Помнишь? Тогда мы учились в старших классах.

Она настороженно прищурилась, не доверяя ему.

Он продолжал говорить, теперь она прислушивалась к нему.

– Я помню «миксер» в вашей школе, накануне Дня всех святых. Я пришел на него с парочкой своих приятелей. Один из них еще утрепывал за девочкой из твоего класса, мы все ходили тогда большой компанией. Наверно, было смешно на нас смотреть.

– Для чего ты все это говоришь? – Ее рука дрогнула немного сильнее.

– Моего дружка звали Джо Рейли. А его подружку – что-то вроде Пэм. Фамилия у нее была не то польская, не то украинская, не помню.

– Пэм Сабиски? Она была моей хорошей подругой.

– Знаю. Я помню тебя с этой ночи. Танцевали в гимнастическом зале, было довольно темно. Думаю, кто-то убедил классных дам, что вечер, посвященный Дню всех святых, должен проходить в темноте. Обычно на «миксерах» зажигали все огни, чтобы контролировать наши шуры-муры. Короче, ты с подружками стояла в одной стороне зала, а мы с приятелями – в другой и, прислонившись к стенке, рассматривали вас.

– Зачем ты все это мне говоришь?

Чтобы убедить тебя положить пистолет. Чтобы не дать тебе сделать дырку в моей грудной клетке. Чтобы заставить тебя поверить мне.

– Не знаю, помнишь ли ты, какими бывают мальчишки в, этом возрасте, – продолжал он. – Они слишком горды, чтобы поступиться своей самостоятельностью, но слишком глупы, чтобы хоть как-то ее доказать. Помню, я простоял целый вечер, глядя на тебя и пытаясь придумать, как пригласить тебя на танец. Сейчас я могу в этом признаться. Я действительно был тогда к тебе неравнодушен, но мы никогда не разговаривали, и я даже не знал, как к тебе подойти. Понимаешь, всем своим видом ты показывала, что не хочешь иметь ничего общего с такими парнями, как я. Ты всегда казалась ужасно сердитой.

Ты и сейчас такая же.

– Я помню эти танцы, – произнесла она после долгого молчания. – Пэм бегала из одного конца зала в другой, изо всех сил старалась нас расшевелить и заставить танцевать с твоими приятелями.

– Верно. А ты помнишь название группы, которая играла на том вечере?

Она покачала головой.

– "Колеса фортуны". Они были оттуда, где я жил, – из Вейлсбурга. Помню, свое второе выступление на этом вечере они начали с «Веди мою машину» – одна из песен «Битлз». Мне она ужасно нравилась: «Малышка, ты можешь вести мою машину, да-да-да-да». Когда ее заиграли, я почти решился пригласить тебя. Почти. Я ждал, чтобы ты улыбнулась. Хоть чуть-чуть. Но ты не улыбнулась, и я струсил. Потом я видел, как ты танцуешь с каким-то типом из Сетон-Холл. Весь остаток вечера ты провела с ним. Может, будь эта песня немного длиннее, я бы...

Она стояла, словно окаменев, пистолет по-прежнему направлен на него. Потом как-то сразу опустила его и грустно и тяжело вздохнула, будто все надежды покинули ее. Опустив голову, она закрыла лицо руками.

– Черт побери, конечно же ты не убийца.

– Я в самом деле не убийца. – Тоцци осторожно придвинулся. – Лесли, положи пистолет.

Она продолжала стоять не шевелясь. Он подошел еще ближе.

– Лесли, пожалуйста, отдай мне пистолет.

У нее задрожали плечи. Она зарыдала, спрятав лицо в ладони. Когда он приблизился еще на один шаг, Лесли неожиданно подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза.

– Ну что ты уставился? Да, я боюсь. Я боюсь за Патрицию. – Ее лицо сморщилось, в глазах блестели слезы. – Ей же всего пять лет.

Она бросила пистолет на кушетку и отвернулась от него – ей не хотелось, чтобы он видел, как она плачет.

Тоцци подошел совсем близко и, немного помедлив, положил ей руки на плечи. Ему хотелось успокоить ее. Извиниться за то, что до чертиков напугал ее. Как он ошибался на ее счет! Она ни в чем не виновата, а он-то так скверно о ней подумал. Ему хотелось сделать для нее что-нибудь, как-то все уладить.

В довершение всего у него вдруг началась эрекция. Касаться ее, стоять рядом с ней, такой незащищенной, – именно это виделось ему в мечтах. И вот все осуществлялось. Тоцци поежился. А он-то... Ну и свинья же он.

Вдруг она быстро повернулась и обняла его, прижавшись лицом к его груди.

– Я боюсь, – всхлипывала она. – Проклятье, а что, если они придут за мной? Что будет с Патрицией?

А в самом деле, что, если они придут за ней? – подумал Тоцци.

Он прижал ее к себе.

– Не волнуйся. Ничего с вами не случится – ни с твоей дочерью, ни с тобой. Обещаю тебе.

Его возбуждение все усиливалось. О Господи.

Она продолжала плакать, жалобно всхлипывая. От звука ее плача у него перехватило дыхание. Он подумал об Иверсе, Мак-Клири, Куни и Сантьяго, кровавой бойне в доме дяди Пита. И вдруг его пронзила неожиданная мысль: а ведь все это действительно могут повесить на него. Его в любой момент могут арестовать, отдать под суд. И тогда убийца может прийти сюда и расправиться с ней, как он это сделал с Марти Блюмом. Не исключено, что он хочет убить как можно больше адвокатов и добиться таким образом прекращения процесса. А он сам в это время будет сидеть под замком в ожидании суда. Тоцци попытался сглотнуть, но не смог. В пору зарыдать вместе с ней.

– Послушай, Лесли, я хочу тебя о чем-то спросить. – Он чувствовал себя так же неуверенно, как на том «миксере» накануне Дня всех святых.

– О чем? – Она все еще всхлипывала, уткнувшись головой в его грудь.

– Возможно, мне потребуется хороший адвокат. Видишь ли, они собираются навесить все эти убийства на меня. Ну и... Не знаю, как сказать... Ты бы не согласилась представлять мои интересы?

Она подняла голову и посмотрела на него. У нее были красные, мокрые и несчастные глаза.

– Возьми Костмейера, – проговорила она. – Он адвокат что надо.

– Но я хочу тебя.

Она посмотрела ему прямо в глаза и прошептала:

– Что ж, о'кей.

Тоцци не мог больше сдерживаться. Наконец-то Лесли Хэллоран стала досягаемой. Она больше не смотрела на него ни высокомерно, ни свирепо. Она здесь – в его руках, такая беззащитная и такая красивая. Он наклонился и принялся целовать ее, очень осторожно, пока не понял, что и она хочет того же. Лесли приподнялась на цыпочки и прижалась к нему.

О Господи.

Они целовались долго и страстно. У него кружилась голова, он боялся открыть глаза, опасаясь, что упадет. Наконец они оторвались друг от друга, чтобы вздохнуть, его руки по-прежнему на ее узкой спине, глаза смотрят прямо в ее прозрачные синие очи. Она положила ладони ему на грудь и улыбнулась, улыбнулась хорошей доброй улыбкой.

– Знаешь что? – Ему сдавило горло, он мог только шептать. – Я мечтал об этом с четырнадцати лет.

Ее синие глаза засияли.

– И я тоже.

Тоцци так и сел.

Глава 11

– Если честно, Майкл, я думаю, это ужасно. Почему ты не сказал мне, что тебе не удалось снять «Колумбус-Холл»? Я бы с удовольствием пригласила всех к себе. Это единственное, что я могла бы сделать для дяди Пита.

Тоцци смотрел на нее поверх бумажного стакана с кофе, отпивая понемногу и кивая в ответ, чтобы его кузина Мари думала, что он ее слушает. Комната была забита родственниками и друзьями семьи. Все они ели пирог и бутерброды, пили кофе, некоторые выглядели опечаленными, другие делали вид, что опечалены, – развлечение своего рода. Тоцци никогда не понимал, какого черта после похорон всегда устраиваются такие приемы. И ведь не сказать, что на подобных мероприятиях особенно хорошее угощение. И зачем говорить что-то, после того как покойника опустили в землю. Зачем говорить то, чего при жизни ты ему не сказал? Глупо. Клади парня в землю, брось туда свои цветы и топай домой. Зачем еще нужны приемы?

Мари качала головой, слегка причмокивая. Это была маленькая женщина примерно лет тридцати пяти, с короткими, черными как смоль волосами и огромными глазами, которыми она вращала при разговоре, словно кошка на детских ходиках, когда хвост качается в одну сторону, а глаза поворачиваются в другую. Она говорила медленно, занудно, противным гнусавым голосом. Разговор с ней мог вызвать зубную боль.

– Никак не могу понять, почему они разрешили тебе использовать этот дом после того, что здесь случилось. – Она поджала губы и повела глазами в сторону потолка.

Тоцци посмотрел на лестницу, на полицейского из Джерси-Сити, сидящего на складном стуле. От перил до стены была натянута желтая ленточка.

– Понимаешь, Мари, с формальной точки зрения это действительно место преступления. Но один мой знакомый из прокуратуры нажал на рычаги и убедил местную полицию разрешить нам воспользоваться хотя бы первым этажом.

Это сделал Мак-Клири по собственной инициативе. У ирландцев особое отношение к похоронам.

– И все же ты не должен был собирать всех в этом месте. Я нахожу это ужасным. – Она еще раз крутанула глазищами.

Тоцци так и подмывало открыть ей истинную причину, почему он решил устроить поминки именно здесь. Идея принадлежала адвокату дяди Пита. Он предложил собрать здесь родственников, чтобы они собственными глазами увидели, чем владел их дядя, и потом не обвиняли Тоцци в укрывательстве самого ценного. Все они – и особенно Мари – считали, что у дяди Пита здесь зарыто золото. Мари то и дело возникала с воспоминаниями о вещах, которые, как она помнила, были у дядюшки и которые она хотела бы получить на память. Тоцци до чертиков хотелось отвести ее наверх, показать спальню, в которой произошло убийство. Может быть, это так ее напугает, что она уйдет поскорее. Хотя едва ли, ведь здесь спрятаны такие «сокровища».

Глаза Мари вернулись на место, затем крутанулись вниз.

– Послушай, Майкл, что-то я не припомню этот ковер. Он очень мил.

Тоцци посмотрел вниз, на восточный ковер, на котором они стояли. Все талдычили об этом ковре, все положили на него глаз.

– Знаешь, он будет отлично смотреться в моей гостиной. – Мари произнесла это, как бы размышляя вслух. – Цвет красного бургундского с синим. Чудесно подойдет к моей софе. – Она рассматривала ковер, держась рукой за подбородок и кивая.

Тоцци перевел взгляд на переполненную людьми комнату напротив, набитую велосипедами. Гиббонс и Лоррейн были там. Черт побери, хоть бы Лоррейн пришла и спасла его от Мари. И Лоррейн вняла его мольбе – повернула голову и посмотрела-таки в его сторону.

Ну иди же сюда, Лоррейн. Я понимаю, что Мари – это чирьяк на заднице, но дай мне передышку, чтобы я не прикончил ее.

Лоррейн кивнула ему, затем похлопала Гиббонса по плечу, и они вдвоем направились в его сторону, пробираясь сквозь толпу скорбящих.

Спасибо, Лоррейн. Не забуду твоей доброты.

– Мари, – позвала Лоррейн, подойдя к ней сзади, – я как раз искала тебя.

Мари взглянула на нее через плечо глазами-блюдцами.

– Я все время была здесь, Лоррейн, выговаривала Майклу: как это ужасно – пригласить всех сюда. – Мари опять посмотрела на потолок. – Я имею в виду то, что произошло наверху. Кошмар. Я чрезвычайно огорчена.

– Зачем же ты пришла, если знала, что это тебя огорчит? – возник из-за ее плеча Гиббонс.

Мари повернулась и смерила его негодующим взглядом, гордо вскинув голову.

– Я должна была прийти. Из уважения к дяде Питу.

Тоцци посмотрел на Гиббонса, затем на Лоррейн. Никто не произнес ни слова, хотя все подумали одно и то же.

– Мари, ты разбираешься в античном искусстве, – сказала Лоррейн. – Здесь есть кое-что, я хотела бы тебе показать. Думаю, это настоящее стекло периода упадка, но я не уверена.

Брови Мари подскочили к самой челке.

– Мы продолжим наш разговор позже, Майкл.

Она охотно последовала за Лоррейн, когда та взяла ее за локоть и потащила за собой.

Тоцци потер затылок.

– Спасибо.

Гиббонс поболтал оставшийся в чашке кофе.

– Молчи. Ты выглядел так, словно готов был ее удавить.

– Такая мысль приходила мне в голову.

– Не самая удачная мысль. Во всяком случае, не в этом доме. – Гиббонс поднял глаза к потолку. – Ты же знаешь. Возвращение на место преступления, нанесение нового удара и всякое прочее дерьмо.

– Можешь не продолжать.

Тоцци потер виски, чтобы расслабиться, нужен массаж, или хорошая встряска, или что-нибудь в этом роде.

В дверь снова позвонили. Кто-то из родственников пошел открывать. Последовал целый поток охов и ахов, но Тоцци не смог рассмотреть, кто пришел, – мешали спины скорбящих. Когда толпа расступилась, он увидел, кто вызвал такое оживление, – Лесли с дочерью. Патриция была одета в темно-зеленое бархатное платье с круглым кружевным воротничком. Она вцепилась в мамину руку, не зная, куда деваться от смущения. Тоцци очень хорошо ее понимал. В детстве он тоже испытывал нечто подобное.

Гиббонс покачал головой.

– Вот уж этого я никогда не пойму. Почему итальянцы сходят с ума всякий раз, когда появляются маленькие дети? Можно подумать, каждый ребенок, по меньшей мере, младенец Иисус. До меня это не доходит. У твоего дяди было, пожалуй, одно достоинство: он никогда не терял головы, когда речь заходила о детях. Он их ненавидел, не так ли?

– Да, прежде всего он ненавидел меня.

Лесли прокладывала дорогу сквозь толпу. Она улыбнулась Гиббонсу, затем взглянула на Тоцци.

– Как дела, Майкл? Ты чем-то озабочен.

– Все в порядке. – Тоцци изобразил улыбку и присел перед Патрицией, которая пыталась спрятаться за маминой ногой, пальцы она держала во рту. – Как дела, Патриция?

Она пожала плечами, отступая еще дальше за Лесли. Однако ее улыбка и быстрый взгляд сказали ему, что она его узнала, но слишком смущена, чтобы признать это. Тоцци подмигнул ей. Эта малышка – настоящая кокетка.

Патриция подергала мать за руку, та нагнулась, и девочка прошептала ей на ухо:

– Мамочка, это же помощник Санта-Клауса.

– Помощник Санта-Клауса? Что за бредятина? – пробурчал Гиббонс, покосившись на Тоцци.

– Прошу прощения, что взяла с собой Патрицию. В школе у нее рождественские каникулы, и я не нашла никого, кто бы мог посидеть с ней в середине дня. А мне хотелось выразить свои соболезнования.

Тоцци еще раз присел и улыбнулся ребенку.

– Так что же ты получила на Рождество, Патриция? Ты мне скажешь?

Малышка улыбнулась в ответ, покружилась на одной ножке, еще раз пожала плечиками. Ее синие глаза смотрели на него кокетливо и лукаво.

Гиббонс присел рядом с ним и пробормотал ему на ухо:

– А что ты, козел, получил на Рождество? Бьюсь об заклад, я, кажется, догадываюсь.

Тоцци проигнорировал замечание своего напарника и продолжал разговор с Патрицией, уговаривая ее рассказать про рождественские подарки. Она нравилась ему, милая смышленая девочка. Кроме того, у нее не было скрытых намерений, чего нельзя было сказать ни об одном из присутствующих. Кроме того, уж лучше общаться с Патрицией, чем терпеть насмешки Гиббонса, который наверняка будет выпытывать, что у них было с Лесли, а ему не хотелось об этом говорить.

Снова звонок в дверь, и снова взрыв изумленных возгласов. Посмотрев на дверь, Тоцци сразу понял, кто пожаловал на этот раз. Даже слепой не спутал бы этого человека с кем-либо из родственников. Высоко поднятая голова, горделивая осанка, длинный тонкий нос, волевой подбородок, черный костюм из «Брукс бразерс» – одного из фешенебельных магазинов. Кто же еще, как не сам король истинных американцев – Том Огастин?

Тоцци поднялся навстречу Огастину. Этот сукин сын изрядный нахал. Это же он ведет против меня расследование, отстранил от работы, а я должен делать вид, что ничего не произошло. Ну уж нет, хрен тебе.

Огастин приветливо улыбнулся и протянул руку. Прежде чем пожать ее, Тоцци так на нее посмотрел, словно полагал, что в ней могло оказаться собачье дерьмо. Огастин предпочел этого не заметить.

– Майк, я зашел, только чтобы отдать дань уважения памяти покойного.

– Не стоило беспокоиться. – Тоцци даже не пытался быть вежливым.

Огастин приподнял брови.

– Я понимаю, на тебя сейчас столько всего обрушилось. Понимаю...

– Почему Мак-Клири висит у меня на хвосте двадцать четыре часа в сутки? Это что, так уж необходимо?

– Джимми Мак-Клири независимый следователь. Он не отчитывается передо мной.

– В самом деле?

– Я не понимаю твоего ко мне отношения, Майк. Ты ведешь себя так, будто считаешь, что я хочу подставить тебя.

– А что мне еще думать? По крайней мере, действуете вы так, словно в самом деле собираетесь меня подставить.

Огастин хотел было что-то ответить, но передумал. Вместо этого он обратил свой взор на Лесли.

– А что вас привело сюда, советник?

Ее большие синие глаза стали узкими, как лазерный луч.

– Я – друг семьи. Том.

Огастин задумчиво кивнул, смерив ее взглядом.

– Да... понимаю.

– Зачем вы пришли сюда, Огастин? Я имею в виду настоящую причину, – спросил Тоцци.

И так резко отвернулся, что растянул мышцу – между лопатками почувствовалась боль.

Огастин закинул голову и посмотрел на него сверху вниз.

– Я же сказал, Майк, что пришел отдать дань уважения.

– Благодарю.

Тоцци потягивал кофе и свирепо поглядывал на Огастина.

– Ты очень гостеприимен, Тоцци, – высокомерно заметил тот.

– Кажется, вы собирались куда-то идти, не так ли? Не стоит оставаться из-за меня.

Огастин хотел было что-то сказать, но сдержался и только мрачно улыбнулся. Затем он посмотрел на Патрицию.

– Иногда люди сердятся на других, хотя прежде всего им следовало бы сердиться на самих себя, – бросил он в пространство, ни к кому не адресуясь.

Патриция спряталась за мамины ноги. В ее глазах был страх. Тоцци встал между ним и Лесли с Патрицией.

– Вы напугали ее.

Огастин выпрямился в полный рост и опять посмотрел на него свысока.

– Твое раздражение можно понять, Майк, но ты изливаешь его не на того, на кого следует. На самом деле это я должен встать в позу. Мало того, что ты сделал это идиотское заявление насчет убийства всех обвиняемых с их адвокатами в присутствии репортера, но ты и мне об этом сказал. Я также могу быть обвиненным в убийстве. Ты это понимаешь?

– Тогда почему же расследование не ведется против вас?

У Огастина раздулись ноздри.

– Эй, Тоц, полегче.

Гиббонс взял Тоцци за локоть.

– Я просто задал вопрос. Гиб. – Он сделал шаг назад, не отрывая взгляда от Огастина.

Огастин поправил манжеты.

– Майк, ты сильно отличаешься от всех федеральных агентов, с которыми мне доводилось иметь дело. Большинство агентов – народ сдержанный, умеют скрывать свои эмоции. Ты же – весь как на ладони. Это очень необычно для фэбээровца.

Тоцци ухмыльнулся ему в лицо.

– Чего вы хотите? Я же итальянец.

Огастин кивнул.

– Конечно, конечно.

В разговор встрял Гиббонс:

– Ну и как продвигается независимое расследование? Дошло наконец до Мак-Клири, что Тоцци невиновен?

Огастин переводил взгляд с Гиббонса на Лесли и, обратно.

– Я не имею права обсуждать этот вопрос в присутствии советника защиты.

– Не стесняйтесь, – произнесла Лесли. – Пойдем, Патриция, в соседней комнате я, кажется, видела шоколадные пирожные.

Избегая взгляда Тоцци и обращаясь только к Гиббонсу, Огастин тихо сказал, убедившись перед этим, что их никто не слышит:

– Мы попросили полицию штата оказать содействие местной полиции. Похоже, они неплохо справляются. Сегодня утром я получил их предварительный отчет. Из того, что удалось восстановить, видно, что это была страшная бойня. Они пришли к выводу, что стреляли из двух пистолетов. Очевидно, убийц было двое – беспощадных, хладнокровных. – Он помолчал и, будто кто-нибудь этого не знал, начал перечислять: – Блюм, Джордано, Сантьяго, Куни... Ужасно. Я часто сталкиваюсь с подобными случаями, но так и не могу понять, что движет человеком, решившимся на такое зверство.

Гиббонс только пожал плечами – что на это скажешь?

– А как насчет мотива преступления? Нашли что-нибудь особенное?

Огастин покачал головой.

– Нет, Они придерживаются наиболее очевидной версии, и я не могу с ними не согласиться. Сицилийцы рассчитывали убить сразу двух зайцев: заставить замолчать Джордано, прежде чем он начнет давать показания, и одновременно создать удобную ситуацию для прекращения процесса, убив одного из адвокатов, участвующих в процессе. Такой тактики – запугивание судебных органов – итальянская мафия придерживается уже многие годы. Тебе просто не повезло, Майк, что твое злополучное высказывание появилось в печати в день совершения преступления. При ином стечении обстоятельств тебе, возможно, не пришлось бы подвергаться подобному испытанию. – Огастин глубоко вздохнул. – Теперь же потребуются огромные усилия, чтобы спасти этот процесс.

В голосе Огастина было что-то, что заставило Тоцци усомниться в его искренности. Этот его холодный официальный тон, каким он разговаривал всегда, так же он говорил и здесь, выражая свои соболезнования по поводу смерти человека, которого никогда не видел. Показушник проклятый!

Огастин величественным жестом отодвинул манжет и посмотрел на часы.

– Мне нужно бежать.

Он опять протянул Тоцци руку.

– Выше голову, Майк. Сейчас все довольно мрачно, но я уверен, скоро все изменится.

– Похоже, не так уж скоро. – Тоцци с отвращением пожимал протянутую ему руку.

Огастин ободряюще улыбнулся, затем повернулся и направился к двери. Наблюдая, как он пробирается сквозь толпу, Тоцци гадал, в чем причина этого идиотского оптимизма Огастина. Реальность такова, что он, Тоцци, заплыл за глубокое место и в любой момент может утонуть. Публика любит, когда время от времени полицейских вывешивают на просушку. Это создает впечатление, что политики следят за порядком в доме. Обычно у фэбээровцев был своеобразный иммунитет к подобным публичным вывешиваниям, но не теперь. Судебное разбирательство против оступившегося агента ФБР в наши дни принесет значительно больше очков, чем что-либо еще. Подобное дело может стать началом удачной политической карьеры. Так что Огастин выжмет уйму политических дивидендов из процесса над ним, особенно если этот законник собирается бороться за место мэра.

Тоцци следил, как он прокладывал себе дорогу к выходу, обворожительно улыбаясь и любезно раскланиваясь с пожилыми дамами, словно агитируя их голосовать за себя. Тоцци покрутил головой, боль между лопатками не утихала.

Он подошел к окну и посмотрел на служебную машину Огастина – черный «крайслер» – с водителем за рулем. Огастин как раз спускался по ступенькам, а Мак-Клири, поджидая его, стоял на тротуаре. Этот поганец Мак-Клири мерз там все утро, стоя под холодным солнцем и наблюдая за входящими и выходящими участниками церемонии. Должно быть, этот ублюдок любил холод.

– Да, круто ты с ним, – произнес Гиббонс, подходя сзади.

– Что?

– Здорово ты сцепился с Огастином. За что ты так злишься на него? Между прочим, он мог бы тебе помочь.

– Да, уже помог, и здорово.

– Я знаю тебя, Тоцци. Ты не любишь его только потому, что он богат. Есть в тебе это чувство по отношению к богатым, особенно к тем, кому не пришлось ради этого поработать.

– Ты прав, признаю это. Не люблю богатых. Но что касается Огастина – дело не только в этом. – Он разминал больное место, наблюдая, как Огастин садится в машину и отъезжает. – Знаешь, я не удивлюсь, если он каким-то образом во всем этом замешан.

– В чем?

– В попытке сфабриковать против меня дело.

– Кто?

– А о ком мы сейчас говорим? По-моему, об Огастине.

Гиббонс оглянулся, не слышал ли кто-нибудь их разговора.

– Да что с тобой, Тоцци, черт побери? Когда ты научишься держать при себе свои идиотские мысли? Этот парень, возможно, станет мэром Нью-Йорка. Не надо быть гением, чтобы сообразить: не очень-то разумно заполучить в его лице врага.

– Да плевать мне, даже если он станет королевой английской.

– Ну кто тебя тянет за язык? У тебя все, что на уме, то и на языке.

– Просто у меня нехорошее предчувствие относительно этого типа. Что-то в нем не то.

– Мне не нравится твой вид, Тоцци. Я тебя знаю. Ты собираешься сделать какую-то глупость. Вот что означает этот твой взгляд.

Тут Тоцци посмотрел в окно и увидел Лоррейн, спускающуюся по ступенькам в одном платье, без пальто. Она несла стакан с дымящимся кофе Джимми Мак-Клири, который в благодарном поклоне склонился перед ней у подножия лестницы. Лоррейн стояла на холоде, поеживаясь и смеясь от души чему-то, что говорил ей Мак-Клири. Тоцци перевел взгляд на Гиббонса. Тот замер у окна и, не отрываясь, смотрел на них.

– Видел бы ты свой взгляд. Гиб.

– Заткнись.

Глава 12

"...si, si, nostro patron.[4]Наш замечательный святой покровитель. Святой заступник d'awocati...[5]"

Гиббонс остановил пленку, снял наушники, потер глаза тыльной стороной ладони. Одному Богу известно, сколько подобных записей он прослушал в свое время, наверное, сотни – разговоры между преступниками на одном им понятном жаргоне, но никого из них не было так трудно понимать, как Саламандру. Его невероятный акцент, постоянные неожиданные переходы с английского на итальянский и обратно делали его речь лишенной всякого смысла. У Гиббонса раскалывалась голова ото всего этого.

Он молча уставился в книгу с расшифровками записей, открытую перед ним, толстую, как Бруклинский телефонный справочник. Он хотел проверить перевод того, что только что услышал: «...да-да, наш покровитель. Наш замечательный святой покровитель. Святой заступник адвокатов...»

О ком это, черт подери, он говорит? В его тоне явно звучал сарказм.

Значит, кто бы это ни был, Саламандра им недоволен.

Гиббонс проверил дату и место записи. Она была сделана прошлой весной в каком-то косметическом салоне в Татове, Нью-Джерси, сразу после первых обвинений по делу Фигаро. Саламандра разговаривал с каким-то загадочным Коротышкой, чьего имени они не знали. На другой пленке кто-то из банды упомянул однажды о Малыше Немо. Возможно, это он и есть. Кто знает?

Гиббонс порылся в куче черно-белых снимков, валявшихся перед ним на столе, и отыскал один, на котором был изображен этот загадочный Коротышка. Он и Саламандра стоят около телефонной будки, на земле виден снег. На Саламандре – длинное шерстяное пальто, на Коротышке – кожаная куртка. Видна только его спина, лысина на макушке и очень небольшая часть лица. Он носил сплошные солнцезащитные очки. Человек этот не был ни карликом, ни лилипутом, но гипертрофированная мускулатура, особенно на руках и грудной клетке, делала из него урода. Он напомнил Гиббонсу одного актера, игравшего в фильме о таксистах, который шел одно время по телевидению.

Хорошо, что этот Коротышка говорит в основном по-английски. Кем бы он, к черту, ни был, его хоть можно понять.

Гиббонс швырнул фото обратно в кучу и надел наушники. Держа палец на кнопке включения, он нашел нужное место в расшифровке и сосредоточился на заинтересовавших его словах Саламандры: «покровитель адвокатов». Из того немногого, что Гиббонс знал по-итальянски, он понял, что Саламандра не имел в виду своего адвоката. В слове «nostro» окончание мужского рода, а его адвокат – женщина. Может, он говорил о Марти Блюме? Гиббонс нахмурился. Он не хотел в это верить. Нет, только не Марти. Он не был адвокатом мафии, не был у них на содержании.

Тогда о ком же говорит Саламандра? Кто его так рассердил? Прежде чем включить магнитофон, Гиббонс расправил спину и потянулся. Он пришел на работу еще до семи утра и вот уже четыре часа без перерыва слушает магнитофонные записи. Гора пленок на полу, к которым он еще не притрагивался, исторгла из него стон. Интуиция подсказывала ему, что надо прослушать все пленки, в которых имелись упоминания о юристах, адвокатах, законе или суде, – не отыщется ли в них что-нибудь, что может помочь Тоцци. Он исходил из предположения, что главной целью этого преступления был не Джордано, а Марти Блюм. Гиббонс понимал, что его старания снять Тоцци с крючка напоминают попытку утопающего схватиться за соломинку, и все же он должен это сделать. Тоцци, без сомнения, невиновен, но он уязвим. В конце концов, чтобы спасти весь процесс над Фигаро, всю вину могут свалить на него. Похоже, что Том Огастин именно к этому и клонит.

Он нажал на кнопку, и магнитофон заработал.

Говорил Коротышка.

– Все будет о'кей, не беспокойтесь. Для того мы и держим там этого парня, верно? Поэтому и платим ему. Так что пусть он обо всем позаботится.

Гиббонс остановил пленку и нахмурился. Позаботится о чем?

– А, вот куда ты запрятался, Катберт! Я всюду тебя разыскиваю.

Гиббонс оторвал взгляд от записей на столе и поднял голову. Он слышал голос этого, ублюдка, даже не снимая наушников. В дверях его кабинета, держа руки в карманах твидового пальто, стоял не кто иной, как Его Королевское Ирландство, Специальный Следователь Мак-Клири. Интересно, почему Мак-Клири не приобрел для себя в какой-нибудь дешевой лавчонке кокарду с соответствующей надписью.

– Можешь снять наушники. Я задержусь здесь на некоторое время. – Мак-Клири расстегнул пальто и пододвинул стул.

Гиббонс снял наушники и повесил их себе на шею.

– Что тебе надо? Я занят.

– Ты хочешь сказать, что я не занят?

– Поближе к делу, Мак-Клири. Мне дорого время.

– Конечно, дорого. Я бы даже сказал, время бесценно и... ограниченно.

– Это одна из твоих «остроумных» ирландских шуточек?

Мак-Клири сделал трагическое лицо.

– Мое сердце разрывается на части, как подумаю о твоей несчастной жене, коротающей свои дни в одиночестве, пока ее муж отбывает пожизненное заключение где-нибудь на другом конце страны.

Гиббонс заскрипел зубами от злости.

– Двигай отсюда, Мак-Клири. Ты мне сегодня не нужен.

– Должен ли я понимать это так, что ты находишься в заблуждении, будто бы не являешься таким же объектом специального расследования, как и твой напарник Тоцци?

– Что?

– Ты плохой актер, мой мальчик. Не пытайся притворяться передо мной. Сколько лет вы с Тоцци работаете вместе? Десять, по меньшей мере. Насколько мне известно, вы очень близки. Один, говорят, идет в туалет, другой вытирает руки. К тому же теперь вы еще и родственники. Совершенно естественно, что, если один из партнеров готовил хладнокровную расправу, второй должен, по крайней мере, догадываться об этом. Партнер не обязательно должен быть активным участником преступления, возможно, он оказывал пассивную поддержку. Скажем так: знал о том, что его напарник собирается совершить преступление, но ничего не сделал, чтобы остановить его.

Гиббонс в изумлении уставился на него.

– Мак-Клири, будь у тебя мозги, ты был бы просто опасен.

Ирландец прищелкнул языком.

– Катберт, я понимаю, что ты сейчас испытываешь. Но советую тебе и твоему напарнику насладиться последними днями свободного общения. Вы должны знать, что они сочтены.

Мак-Клири улыбался в ожидании реакции Гиббонса, но тот не собирался доставлять ему такое удовольствие. Он надеялся, что если этого придурка просто проигнорировать, то он уйдет.

– Хотя, если подумать, все может обернуться для тебя очень даже неплохо. Ты сможешь оставить службу, не затрудняя себя рапортом об отставке. Думаю, ты близок к тому возрасту, когда об этом уже подумывают. Могу понять, почему человек забывает несколько своих дней рождения. Тебе нечего стыдиться, Катберт. Все это совершенно понятно.

Гиббонс стиснул зубы. Больше всего на свете он ненавидел, когда его называли по имени и высказывались о его возрасте. Для всех знакомых он просто Гиббонс. И, хотя ему всего пятьдесят восемь, его возраст никого не касается. Он справляется со своими обязанностями не хуже любого другого агента и уж, конечно, гораздо лучше Мак-Клири, когда тот был сотрудником ФБР.

Гиббонс посмотрел на часы.

– Четверть двенадцатого. Не пора ли тебе в бар, Джимми?

Мак-Клири рассмеялся своим мелодичным ирландским тенорком и поднялся со стула.

– И в самом деле – мне пора. Но, прежде чем уйти, хочу пожелать тебе и твоей очаровательной жене, Катберт, счастливого Рождества. И будь уверен, мой друг, если результаты моего расследования окажутся неблагоприятными и ты угодишь в каталажку, я непременно буду время от времени заглядывать к Лоррейн, чтобы узнать, как она поживает.

С этими словами Мак-Клири покинул кабинет, но его противная ухмылка продолжала витать над столом Гиббонса, словно комариное облако.

Он будет заглядывать к Лоррейн, а, каково? Только через мой труп.

Он надел наушники и опять уставился в расшифровку, стараясь не думать о восторгах Лоррейн по поводу того, как этот говнюк читает наизусть том то ли Йетса, то ли Китка, то ли еще каких дерьмовых поэтов. Он принялся читать, но никак не мог сосредоточиться – он видел мысленно, как Его Королевское Ирландство приходит к Лоррейн, лебезит перед ней, словно пес, приносит ей цветы и коробки шоколадных конфет в форме сердца. И читает свои идиотские стишки.

Когда схлынула волна бешенства, Гиббонс осознал, что держится за рукоятку своего экскалибура – «кольта-кобра» 38-го калибра, с которым он не расставался с самого первого дня работы в Бюро. Он опустил руку. Было бы оскорбительно для столь благородного оружия пристрелить из него Мак-Клири. Даже резиновая дубинка и та для него слишком хороша.

Он заставил себя сосредоточиться на открытой перед ним странице, выискивая нужное место, чтобы снова запустить пленку. Но неожиданно его взгляд остановился на фразе, которая показалась ему странной. В конце страницы он заметил слово «наркотик» и прочитал всю строчку: «Как насчет большого наркотика? Прибывает?» Вероятно, эти слова принадлежали Саламандре. Гиббонс поморщился – что-то здесь не то.

Он вернулся на середину страницы, чтобы прочесть весь разговор, предшествовавший этой фразе.

Коротышка. На днях я отправил двадцать шесть расчесок. Как только наш человек получит свои расчески, он пришлет нам шампунь. Тамошние ребята получат несколько флаконов – ты понимаешь, за расчески, – а мы получим все остальное.

Саламандра. Хорошо-хорошо.

Коротышка. Теперь-то он доволен? Человек оттуда. Я слышал, он был недоволен.

Саламандр а. Не беспокойся, ты ему очень нравишься. Nostro santo, наш святой, вот кто бесит его.

Коротышка. А он не перестанет поставлять нам товар, ну ты знаешь – шампунь?

Саламандра. Нет-нет, не беспокойся.

Коротышка. Хорошо.

Саламандр а. А как насчет большого наркотика? Прибывает?

Коротышка. Не сейчас. Возможно, скоро. Я надеюсь.

Саламандра. Я тоже надеюсь. Я люблю большой наркотик. Мне нравится, как он выглядит.

Гиббонс не поверил своим глазам. За годы работы он прочел тысячи расшифровок, прослушал сотни записей. Он знал, как разговаривают эти парни. Они никогда не называют наркотики наркотиками. Всегда как-нибудь иначе: рубашки, штаны, ботинки, сыр, колеса, оливковое масло, шампунь, расчески, полотенца – как угодно, но не своим собственным названием. Тот, кто расшифровывал эту пленку, должно быть, ошибся. Гиббонс сверил номера на полях расшифровки и на пленке и перемотал пленку до того места, где Саламандра должен был сказать «большой наркотик».

Гиббонс сильнее прижал наушники к ушам и стал вслушиваться. На всех подобных пленках всегда есть посторонний шум. В данном случае фоном была громкая музыка, пел, кажется, этот чудак Майкл Джексон, слышался и еще какой-то жужжащий звук. Должно быть, фены для сушки волос. Разговор шел в парикмахерской.

"– ...Нет-нет, не беспокойся.

– Хорошо.

– А как насчет большого наркотика? Прибывает?

– Не сейчас. Возможно, скоро. Я надеюсь.

– Я тоже надеюсь. Я люблю большой наркотик. Мне нравится, как он выглядит".

Гиббонс остановил пленку, перемотал ее, снова запустил.

«– ...Мне нравится большой наркотик...»

Он еще раз перемотал пленку.

«– ...большой наркотик...»

Он проделывал эту процедуру еще, еще и еще, останавливаясь на единственном слове: «наркотик».

У Саламандры был сильный сицилийский акцент, с сильным раскатистым "р". Гиббонс открыл нижний ящик стола и вытащил потрепанный, в бумажном переплете итальяно-английский словарь. Отыскал слово «наркотик»: по-итальянски – «droga». Так он и думал. Он перемотал пленку и снова запустил ее. «Мне нравится большой наркотик...» – «drog». Он остановил запись. Может быть, он произносил «droga»: вибрирующий "р" и проглоченный последний слог. Сицилийцы часто так делают – проглатывают последний слог.

Ну и что? На одном ли языке, на другом, но Саламандра все равно произносит слово «наркотик». Мафиози так не делают. Никогда. А Саламандра далеко не глуп.

Гиббонс перемотал пленку и снова запустил ее. Потом остановил запись, и слово эхом отозвалось в его голове: «drog», раскатистое "р".

Гиббонс взял фотографию, на которой Саламандра стоял вместе с Коротышкой на снегу. Затем скрупулезно изучил все другие снимки, в голове у него звучало произносимое Саламандрой слово «drog». Тут его взгляд остановился еще на одном черно-белом снимке: Винсент Джордано с Коротышкой. Джордано за рулем, Коротышка рядом, повернувшись к нему. И опять видна только часть его лица. Гиббонс стал рассматривать Джордано. Тот выглядел очень взволнованным, можно сказать – панически испуганным. Гиббонс представил, каким же он был там, в спальне дяди Пита, когда увидел, как убийца достает оружие. Вспомнился вчерашний коп, охранявший место преступления. Он и Лоррейн стоят около буфетной стойки, оттуда виден верхний лестничный пролет. Тоцци со своей занудливой кузиной сидит в другой комнате. Она пристает к нему с вопросом, кому достанется большой восточный ковер... Ковер по-английски звучит как «par»...

Drog...

Drug...

Rug...

Раскатистое "р".

Нет...

Большой наркотик, большой ковер? А может быть, Саламандра произносил слово «ковер»? Гиббонс задумался, попытался представить, как Саламандра произносит «ковер» – «par». Вполне возможно, он именно так его и произносит.

И вдруг он что-то вспомнил. Вспомнил, что сказала ему Лоррейн, когда они наблюдали, как Мари, склонившись к Тоцци, жужжит ему что-то на ухо. Она сказала, что видит этот ковер впервые, раньше его здесь не было.

Он попытался вспомнить, как выглядит этот ковер. На нем стояли Тоцци и Мари. Темно-бордовый с рыжевато-коричневым узором – какие-то тотемные знаки. Это был очень большой ковер – больше чем девять на двенадцать, – он покрывал всю комнату.

Гиббонс опять посмотрел на расшифровку, мысленно заменяя слова: «...я люблю большой ковер. Мне нравится, как он выглядит».

Дом агента ФБР, набитый всяким хламом, – превосходное место, чтобы припрятать наркотики.

Не может быть...

Да, но...

Но как они смогли его туда занести?

Не может быть. Чепуха какая-то.

Затем он вспомнил про большую партию наркотиков, которая, по имеющейся у них информации, должна вот-вот прибыть в страну. Сорок килограммов героина – около восьмидесяти восьми фунтов. А можно ли спрятать столько героина в ковер такого размера? А почему бы и нет? Это очень большой ковер.

Но как он попал в дом дяди Пита?

Да...

Впрочем, когда дело касается наркотиков, нет ничего невозможного.

Гиббонс снял наушники и взялся за телефон. Надо поговорить с Тоцци.

Глава 13

Немо стоял на цыпочках на мусорном ящике и пытался заглянуть в окно. По-видимому, это было окно ванной комнаты, матовое стекло было приоткрыто на пару дюймов – должно быть, со вчерашнего дня, когда после похорон в доме собралось много народа. Похоже, все будет даже проще, чем он предполагал. Он же говорил этому черномазому придурку – Чипсу, что дело плевое, но тот заартачился и наотрез отказался ему помочь. Он узнал из газет, что произошло в этом доме, и заявил, что ни за что больше туда не сунется. И чего он испугался, черт его побери? Привидений?

Немо настежь распахнул окно, подтянулся на руках, перебросил сперва одну ногу, затем другую и осторожно встал на раковину. Конечно, ему не хотелось самому этим заниматься – он же «доверенное» лицо мафии, – но выхода не было. В конце концов, черт побери, здесь же никого нет. Будет нетрудно все сделать. Просто взять ковер и вытащить его отсюда. Коп только что ушел. Он видел, как парень выходил из парадного. Какой-то прок от Чипса все же был. Это он подкинул идею, как выманить из дома полицейского: позвонить в местное отделение полиции и сообщить о дорожном происшествии, подождать пять минут и опять сообщить им уже о другом столкновении за углом. Сидя в своей машине, Немо подслушивал переговоры между полицейскими по рации. Он все сделал, как сказал Чипс, и это сработало. Он слышал, как диспетчер отправил ближайший патрульный автомобиль к месту первого дорожного происшествия, затем, так как рядом не было других патрульных машин, он вызвал парня, дежурившего в доме, и послал его проверить, что там произошло за углом. Все вышло просто здорово. Теперь у него уйма времени, чтобы схватить ковер и сбежать с ним. Даже потеть не надо.

Немо оторвал кусок туалетной бумаги, вытер нос и выбросил бумагу в унитаз. Он потер руки и поежился – чертовски холодно, он никак не может согреться. Мерзкое состояние. И самое отвратное, ты сознаешь, что подступает ломка, и не можешь думать ни о чем другом, кроме одного: как раздобыть нужную дозу. Настоящая пытка. Он был на мели, иначе бы перехватил немного дури на улице. В другое время он бы уже рехнулся, но сейчас ему необходимо быть хладнокровным. Как только он заполучит ковер, тут же сделает в нем маленький надрез и возьмет немного этого дерьма себе. Совсем немного. Только на один раз и чуть-чуть на потом. Если Саламандра заметит и спросит, какая сволочь попользовалась товаром, он ответит, что ничего не знает. Свалит вину на кого-нибудь другого. Например, на Чипса. Придумает что-нибудь. Саламандра не знает, что иногда он балуется этим, не знает и не должен знать. Ведь он теперь «посвященный», а «посвященным» строжайше запрещено употреблять эту дрянь. Но он, Немо, не какой-нибудь наркоман, просто ему это нравится, согревает его изнутри. Если он захочет, то сможет остановиться. Если захочет. В любой момент.

Немо оторвал еще один кусок туалетной бумаги, вытер свой мокрый нос и швырнул бумагу в унитаз. Подошел к двери ванной комнаты, открыл ее, осмотрел коридор и лестницу, прислушался. Тихо. Никого. Все так, как он предполагал. Он выскользнул из ванной и направился в переднюю часть дома. Только не наделать глупостей. Схватить ковер и уйти, пока не вернулся коп.

Войдя в холл, он сразу увидел в одной из комнат слева этот ковер с его идиотским рисунком. Слава Богу. Ему стало намного лучше.

Но прежде чем пойти за ковром, он бросил взгляд в комнату, расположенную с другой стороны холла, и чуть не наложил в штаны. Повернувшись к нему спиной, у стола стояла какая-то стерва и складывала бумажные тарелки и пластиковые стаканы в большой зеленый мусорный мешок. На ней были джинсы и зеленый свитер, длинные черные волосы слегка тронуты сединой, на плече висело кухонное полотенце. Только этого не хватало.

Немо остолбенел, глядя то на стерву, но на ковер, то опять на стерву. Его снова затрясло. О, Иисус! А он-то думал, что в доме никого нет и чуть было не заорал от радости – товар лежал прямо у него под носом. А теперь вот... Да и коп того и гляди вернется. Слава Богу, эта баба пока не заметила его – она стояла к нему спиной. А ковер как раз там, в комнате напротив. И он уже почти добрался до него...

Постой, какого черта.

Немо мгновение наблюдал за ней, затем огляделся, выискивая, что бы могло ему пригодиться. В другом конце коридора, в торце дома, он заметил настенный телефон с длинным закрученным шнуром. Он неслышно добрался до него, отсоединил оба конца шнура от телефона. Хорошая работа. Очень хорошая. Прокрался обратно в холл, бросил взгляд на ковер и, мягко ступая, вошел в эту комнату. Только встав позади нее, он понял, какая она высокая. Ну и что с того? Шнур был обмотал вокруг обеих его рук. Никаких проблем, просто немного ослабить шнур. Когда все было готово, он подпрыгнул, накинул шнур ей на шею и с силой рванул вниз.

Она тихонько вскрикнула, словно чем-то поперхнулась, но тут же смолкла, как только он затянул шнур у нее под подбородком – быстро и красиво, так же просто, как взять собаку на короткий поводок. Немо схватил ее за горло, попробовал просунуть под шнур палец – не вышло. Все сделано как надо. Еще один резкий рывок, толчок коленом в поясницу – и она упала на бок. Готово. Ну вот и все, собачонка ты этакая. Он даже улыбнулся – как легко у него все получилось. Он проделывал это и раньше, с ребятами куда крупнее, чем она.

Держа шнур одной рукой, другой он стащил у нее с плеча полотенце, обмотал его вокруг ее лица и им же заткнул ей рот. Затем перевернул женщину на живот, уселся ей на спину и завязал полотенце сзади, под копной черных волос. Хорошо, что шнур оказался таким длинным и эластичным. Он заломил ей руки за спину и связал их этим же шнуром, чтобы она не достала горло. Теперь эта детка никуда не сбежит.

Но как только он перестал возиться со шнуром и отпустил его, то понял, что совершил большую ошибку. Она повернула голову и уставилась на него огромными и дикими, как у лошади на финише, глазами. Она видела его лицо. Черт. Теперь ему придется избавиться от нее. Он взглянул на закрытую входную дверь и подумал о копе. Черт. Надо поторапливаться.

Он ухватил ее за свитер и поволок на кухню. Она легко скользила по паркетному полу, но на старом линолеуме на кухне стала сопротивляться. Это рассердило его. Долбаная сучка. Что это она делает? Идиотка глупая. Он думал, что все пройдет гладко. Теперь ему придется над ней попотеть. Черт.

Немо вытер свой сопливый нос одним рукавом, потное лицо – другим. Здесь чертовски холодно. Зубы его стучали. Он думал о ковре в той комнате, о тепле, спрятанном внутри этого большого красного малыша. Ему будет тепло и хорошо, всему его телу. Он представил маленькую пузатую печку, горящую внутри его ровным, приятным пламенем. Скорей кончай с ней, хватай ковер и чеши отсюда.

Он шарил взглядом по кухонным столам в поисках ножа. Ему нужен нож, чтобы перерезать ее чертово горло. Неожиданно его взгляд остановился на чем-то, что стояло на столе у раковины, спрятавшись за серебряным кофейником, открытым пакетом с сахаром и большой круглой синей банкой с солью, на которой была изображена девочка с зонтиком в руках. Оказалось, это большая пластиковая бутыль с белильной известью. Неожиданно он вспомнил свою мать. Она любила отбеливатель и использовала его к месту и ни к месту. Он уставился на бутыль, затем взглянул на лицо этой суки, на ее бешеные лошадиные глаза. Он не убьет ее. Да, не убьет. В память о своей матери.

Немо потянулся за бутылью, прихватив еще и банку с солью.

Девка визжала из-под кляпа, отталкивалась пятками, пытаясь перевернуться на спину. Она видела – вот-вот свершится нечто ужасное.

Немо наклонился, схватил ее за волосы, рывком повернул к себе. Он стоял над ее искаженным криком лицом, шмыгая носом и вытирая его рукавом.

– Ну-ка, детка, открой свои глазки, большие и красивые. Давай побыстрее покончим с этим.

Он надавил на бутыль, струя получилась тоненькой и слабой.

Она крепко зажмурилась и отвернулась, когда жидкость попала ей в лицо. Тогда он зажал ее голову между коленями, так, чтобы лицо было повернуто вверх.

Сыпанув немного соли, он подождал и затем опять брызнул отбеливателем. Через секунду начнется реакция, ей прожжет веки, зрачки станут белыми и мутными. Сможете ли вы тогда опознать нападавшего, мисс сучка? О, извините, ваша честь, но я ни черта не вижу. Я слепа как поганый крот.

Трясясь и дергаясь, Немо посыпал еще немного соли. Ну же, детка, расслабься. Открой свои глазки и давай с этим покончим. Он направил струю извести ей в лицо.

Она сопротивлялась изо всех сил и вопила, хотя никто не мог ее услышать.

Ну давай же, детка, давай. Какого черта? Кончай с этим.

– Лоррейн? – вдруг услышал он.

Немо оставил свое занятие и уставился в дальний конец коридора. Сердце у него было готово выскочить из груди.

Черт!

* * *

– Лоррейн, где ты? – Тоцци стоял на середине лестницы и, наклонившись, пытался заглянуть в гостиную. – Эй, Лоррейн? Только что звонил Гиббонс из управления. Ты что, не слышала звонка? Он хочет, чтобы я проверил...

Он спустился вниз, бросил взгляд на ковер, обошел буфетную стойку. Похоже, Лоррейн только что была здесь, прибиралась. Куда же она, к черту, запропастилась? Должно быть, пошла на кухню. Он повернулся и...

– В чем дело?

Тоцци успел заметить, как что-то, похожее на руку, мелькнуло перед ним, и неожиданно его глаза начало жечь огнем. Кто-то швырнул ему в лицо какую-то гадость. Он зажмурился, потер глаза, но не смог приоткрыть их – боль была невыносимой. Немного порошка попало ему на губы, он облизал их – похоже на соль.

Тоцци машинально потянулся за пистолетом, но его не оказалось. Он же отстранен от работы. Пистолет у Иверса.

Он на ощупь добрался до стены, пытаясь мысленно представить планировку первого этажа. Если этот ублюдок подойдет к нему, он раздавит его, пробьет ему голову, свернет шею – что-нибудь, да сделает. Тоцци осторожно стал продвигаться вдоль стены, прикидывая в уме различные приемы айкидо. Где-то здесь должна быть ванная. Если бы ему удалось до нее добраться, он смог бы промыть водой глаза. Но не успел он сделать и шага, как что-то обвилось вокруг его шеи. Он мгновенно сообразил, что происходит, и, прежде чем петля затянулась, быстро просунул два пальца под шнур или что еще это могло быть. Да, точно, тонкий и крепкий шпагат, моток которого, как он помнил, лежал на кухонном столе. Затем резкий рывок – его спина прогнулась, он заскользил на каблуках. Ублюдок пытался задушить его.

Дергая за шнур, человек бормотал себе под нос:

– Ты не должен был здесь оказаться, козел вонючий.

Пытаясь отвести шпагат от дыхательного горла, Тоцци слышал, как этот ублюдок пыхтел и фыркал, стараясь удавить его. Тоцци, не размышляя, перевернулся, встал на колени и затем сел на пятки в позу сейза, ощутил свой вес, сконцентрировал энергию и подался вперед. Он почувствовал, как тело этого мерзавца перелетело через его голову, и услышал удар при его падении. Возможно, он ударился о буфетную стойку. Тоцци освободился от шпагата, глубоко вздохнул и закашлялся. Затем быстро вскочил, моргая и пытаясь хоть что-нибудь разглядеть. Глаза жгло ужасно, но все же ему удалось различить какие-то неясные очертания. Но ничего похожего на человека, напавшего на него, он не увидел. Или этот тип совершенно неподвижно стоял прямо перед ним, или же притаился где-то сзади. Тоцци протянул руки вперед и приготовился к нападению.

– Где ты? Чего ты хочешь?

Тоцци моргал, в душе моля Господа, чтобы зрение вернулось к нему. Вдруг он неожиданно вспомнил о Лоррейн. О черт!

– Лоррейн!

Он в волнении повернулся несколько раз вокруг своей оси – и тут-то началось. Эта сволочь напала сзади, обхватив его грудную клетку и стараясь из-за плеч добраться до его шеи и сделать полный нельсон.

Ну, твою мать, другого выхода нет.

Тоцци оперся локтями о предплечья этого типа, резко крутанулся и перебросил его через бедро. Но тому удалось каким-то образом ухватить Тоцци за куртку и увлечь за собой, но Тоцци успел встать на колени. Тот обхватил его спереди, и они принялись бороться, сцепив руки. Тоцци старался прижать парня спиной к полу, чтобы освободить руки и схватить его за горло или коленом ударить в пах или живот – надо было хоть как-то сбить его напористость. Похоже, ублюдок очень низкого роста, но невероятно силен: Тоцци судил по его предплечьям – они были огромны. Тоцци ломал и выкручивал ему руки и, наконец, уложил его на пол, но тому удалось вывернуться, вскочить на ноги и самому схватить Тоцци за руки.

– Ты, ублюдок, ты арестован. ФБР.

– А иди ты...

Тоцци не ожидал, что его слова возымеют какой-то эффект, но все-таки помрачнел.

Наконец ему удалось дотянуться рукой до лица противника, и он оттолкнул этого типа так, что тот ударился головой об пол. Однако глухой звук удара сопровождался победным: «Эй!» – после чего он оттолкнулся ногами от груди Тоцци и вскочил. Тоцци опять встал на колени, поводя вокруг себя руками.

Куда он, к черту, провалился?

И вдруг – Тоцци схватился за голову, согнулся пополам и, затаив дыхание, ожидал, пока боль войдет в него. Долго ждать не пришлось. На мгновение он увидел свой затылок как бы со стороны – ветровое стекло, медленно рассыпающееся на осколки. Катаясь по полу от боли, он тыльной стороной ладони наткнулся на предмет, который, судя по всему, был кистью от абажура. Тихонько зазвенели осколки фарфора, он вытянул руки и на ощупь определил: абажур от белой с золотом лампы, стоявшей на серванте, той самой, на которую положила глаз Мари. Вот черт. Попробуй теперь скажи ей что-нибудь. Все равно не поверит.

– Сукин сын, – простонал Тоцци сквозь стиснутые зубы.

От боли из его глаз полились слезы, и это немного помогло. Затем он услышал звук открывающейся двери, увидел идущий снаружи свет и выскакивающую в дверь неясную фигуру.

– Стой!

Но чертов Коротышка не слушал. Да и почему, собственно, он должен его слушать? Вот если бы у Тоцци был пистолет, тогда другое дело.

Тоцци поднялся и заковылял за ним, но у него закружилась голова и подогнулись колени. Он ухватился за дверной косяк, вглядываясь вперед. Маленький ублюдок убегал. Тоцци опять закричал, приказывая ему остановиться, – проку, конечно, никакого, но должен же он сделать хоть что-то. К тому же, может быть, кто-нибудь услышит его крик и остановит убегавшего. Еле живой, он выбрался на холодный свежий воздух, нащупал металлические перила я, обвиснув на них, начал спускаться вниз, но споткнулся и чуть было не упал. Ему удалось удержаться на ногах, ухватившись за перила, но колени его подгибались, ноги заплетались.

Черт, проклятый ублюдок сбежал. Черт.

Голова кружилась, в висках стучало, он с великим трудом втащился обратно в дом. Теперь видимость стала немного лучше – слезы промыли глаза. Он добрался до ванной, подставил голову под кран и, обмывая лицо водой, почувствовал холод, идущий из широко открытого окна. Должно быть, этот ублюдок проник в дом через окно. По-видимому, он двигался очень тихо, и поэтому Лоррейн не услышала его.

Лоррейн!

Тоцци выскочил из ванной, не закрыв кран.

– Лоррейн!

В открытую дверь кухни он увидел ее ноги. Подбежал. Она лежала на спине со связанными сзади руками, с лицом, замотанным кухонным полотенцем. Полотенце было мокрым, волосы тоже. Лоррейн моргала и жмурилась. Рядом с ней он увидел бутыль с отбеливателем.

Боже мой.

Он упал на колени и, развязав полотенце, вынул изо рта кляп. Затем вскочил, схватил с кухонной плиты чайник для заварки, наполнил его водой и вылил Лоррейн в лицо. Металлическая крышка упала на пол и закатилась под холодильник. Он рванулся к крану, чтобы налить еще воды.

– Майкл, стой. – Она закашлялась. – Развяжи меня.

Он уронил чайник в раковину и бросился развязывать шнур, стягивавший ее запястья.

– Лоррейн, твои глаза! Ты что-нибудь видишь? Скорей поедем в больницу!

Она опять закашлялась и покачала головой.

– Я в порядке. В полном порядке.

– Но... но как же это может быть?

Они оба уставились на бутылку с отбеливателем.

– Оставим это на совести дядюшки Пита, – ответила она.

– То есть как?

Теперь, когда ее руки были свободны, она подняла белую пластиковую бутыль и понюхала горлышко, затем протянула ее Тоцци.

– Нюхни.

Тоцци понюхал, поморщился и отпрянул от бутылки.

– Ты помнишь то ужасное белое вино, которое он обычно готовил в ванне?

Тоцци кивнул, его глаза опять начали слезиться.

– Оставим на совести дяди Пита и то, что он разливал его в бутылки из-под отбеливателя.

Казалось, она больше расстроена недобросовестностью дядюшки Пита, нежели попыткой того парня ослепить ее.

– Кто этот парень? Тебе удалось его разглядеть?

Лоррейн поднялась и утвердительно кивнула.

– Да. Низкорослый, черноволосый и уродливый.

Она повернулась к раковине и, набрав в ладони воды, плеснула себе в лицо.

Тоцци пнул ногой бутылку, валявшуюся на полу.

– А я вообще ничего не видел. Он чем-то засыпал мне глаза.

Он потер затылок и заметил банку с солью, валявшуюся на ковре в гостиной напротив.

Ковер. Он сразу вспомнил, о чем говорил ему Гиббонс по телефону. Тогда, когда Гиббонс рассказал ему о своих подозрениях, он подумал, что тот спятил, но теперь... Он открыл ящик стола, достал нож для резки мяса и направился в гостиную.

Тоцци откинул угол ковра и вонзил нож в его изнаночную сторону. Проделав два отверстия и сделав прямоугольный надрез, он приподнял надрезанный кусок и увидел серый пластик, простеганный квадратами в два-три дюйма. Острием ножа он попытался проткнуть пластик, но тот оказался на удивление прочным, пришлось приложить усилие, чтобы разрезать его. Когда же он наконец пропорол его и вынул лезвие ножа, на нем оказался белый порошок.

Лоррейн наклонилась над ним.

– Что это, Майкл?

– Не догадываешься?

Кончиком мизинца он коснулся лезвия и затем потер десны. Реакция была почти мгновенная – лучше новокаина.

– Героин, – произнес он. – Я бы даже сказал, необработанный героин. Это то, о чем говорил мне Гиббонс по телефону. У него было подозрение насчет этого ковра. Как оказалось, правильное подозрение.

– Что ты собираешься теперь делать?

– Позвонить в управление и отдать им ковер.

– Ты думаешь, это правильно? Они же ведут против тебя расследование, по подозрению в убийстве. Что они подумают, если ты возникнешь теперь с героином?

На мгновение он задумался. В ее словах был резон. Выглядело все довольно скверно. Ковер явно компрометировал его. Во всяком случае, так это воспримут Мак-Клири и Огастин.

– А что, если мне его ненадолго припрятать? Раз уж я здесь один. Он может пригодиться как разменная монета.

– И ты сможешь это сделать?

Он посмотрел на нее.

– А кто узнает? Только если ты донесешь на меня.

– Разумеется, я на тебя не донесу, но ввязываться в такое дело очень рискованно. Смотри, что здесь только что произошло. Ты не думаешь, что этот человек приходил сюда за ковром?

– Возможно. Без сомнения, это один из людей Саламандры.

– Если ты оставишь ковер у себя, они еще раз придут за ним. И просто убьют тебя.

– Не выйдет, если я его хорошенько припрячу.

– Это слишком опасно, Майкл. Может быть, ты все же сдашь его? Я буду свидетельствовать в твою пользу. Расскажу о человеке, который вломился сюда. Мне они поверят.

– Послушай, Лоррейн, что касается тебя – ты ничего не знаешь. Ничего.

– Думаешь, так будет лучше?

– Поверь мне, я знаю, что делаю.

Не совсем так, но незачем ей знать об этом.

Он встал, убрал осколки разбитой лампы, чтобы можно было свернуть ковер.

– Лоррейн, мне нужно немного скотча – заклеить дырку. Думаю, он в одном из шкафов на кухне. Будь добра, принеси его.

Она вернулась со скотчем, и он заклеил прорезанную им дырку. Затем расправил ковер так, чтобы его можно было скатать.

В это время вошел полицейский, призванный охранять место преступления.

– Почему дверь открыта? – сурово спросил он.

– Проветриваем помещение, – ответила Лоррейн, нисколько не растерявшись. – Что-то не так?

– Да, это не полагается.

– Тогда закройте все, – сказала Лоррейн, пожимая плечами.

– А куда вы ходили? – поинтересовался Тоцци.

– Кто-то сообщил о дорожном происшествии за углом. Ложный вызов.

Полицейский закрыл дверь и запер ее. Затем поднялся на второй этаж и занял свой пост.

Тоцци и Лоррейн вернулись на кухню.

– Майкл, – прошептала Лоррейн, – не нравится мне все это.

– Ты ничего не знаешь, Лоррейн. Забудь обо всем.

– Что ты собираешься делать?

– Поговорю с Гиббонсом. Послушаю, что он думает. Но не по телефону.

Она схватила его за руку и посмотрела в лицо.

– Майкл, сделай мне одолжение.

– Какое?

– Не говори Гиббонсу о том, что здесь случилось. Об этом типе, который связал меня и пытался ослепить.

Тоцци пожал плечами.

– Ну, если ты так хочешь...

– Не говори ему ни о чем. Пожалуйста. Он рассвирепеет.

Тоцци кивнул.

– Пожалуй, ты права.

Он подобрал бутыль из-под отбеливателя и положил ее в раковину. На старом зеленом линолеуме остались подтеки вина. Затем посмотрел в другой конец коридора, на ковер в гостиной, гадая, как он сюда попал. Потирая ушибленный лампой затылок, Тоцци думал: куда мне, черт побери, его припрятать?

Глава 14

– Прошу извинить. Я сейчас освобожусь, – произнес Иверс. Гиббонс кивнул и уселся по другую сторону стола. Ему очень не хотелось сюда приходить. Глядя на секретаршу, напоминавшую маленького перепуганного кролика, с плохо наложенной косметикой, он начал машинально постукивать по колену. Секретарша покорно стояла возле Иверса, который подписывал какие-то бумаги, только что ею принесенные.

Клочок розовой бумаги, лежавший в боковом кармане Гиббонса, казалось, прожигал его насквозь. Пока его не было на месте, позвонил Тоцци и оставил ему записку. Всего три слова: «Ты оказался прав». Гиббонс догадался, что Тоцци проверил ковер и обнаружил в нем наркотики. Но что он с ним сделал? Гиббонс решил пойти перекусить и позвонить из телефона-автомата, чтобы выяснить у Тоцци все детали, и был уже в дверях, когда позвонила секретарша Иверса и сказала, что босс хочет его видеть. И вот теперь Гиббонс сидел перед ним и гадал, знает ли Иверс что-нибудь про ковер. Коп, дежуривший в доме, должен был видеть, как Тоцци возился с ковром. Возможно, он информировал Мак-Клири, а тот – Огастина, Огастин, в свою очередь, сообщил об этом Иверсу. Вполне вероятно. Не осложнит ли положение Тоцци то, что он нашел ковер? И как поведет себя Иверс? Может быть, он будет выжидать, не скажет ли он, Гиббонс, что-нибудь о ковре, а потом заявит, что все уже знает? Следует быть предельно осторожным.

Иверс вернул бумаги секретарше, которая быстренько, не поднимая глаз, направилась к дверям, положил руки на стол, сцепив пальцы, и поверх узких очков внимательно посмотрел на Гиббонса. Подождав, пока закроется дверь, он проговорил:

– Меня кое-что тревожит. Гиббонс, поэтому я тебя и вызвал.

Гиббонса насторожил доверительный тон Иверса. Это звучало подозрительно.

– Я просто хочу, чтобы ты знал, – продолжил он, – в душе я верю в невиновность Тоцци. И хочу сказать тебе об этом.

Гиббонс прищурился. Кого он, черт возьми, пытается надуть? Это ловушка, точно. Когда оказывается, что всем известный дурак вовсе не так уж глуп, что-то должно произойти.

– Что тебя так удивило, Гиббонс?

– Да нет, я... я хотел сказать, после того разговора у Тома Огастина я думал, что...

– Что ты думал? Что я горю желанием вздернуть Тоцци?

Гиббонс продолжал постукивать по колену. Затем остановился и положил ногу на ногу.

– Да, но ведь это вы отстранили его от исполнения служебных обязанностей.

– У меня не было выбора. Ведется уголовное расследование. Это политика.

– Но вы же не считаете его убийцей?

Иверс снял очки и покачал головой.

– У него не было мотива.

Не было? А ковер, нашпигованный героином? Это не мотив?

– Ну а заметка в газете? – спросил Гиббонс. – Тоцци на самом деле говорил, что все обвиняемые по делу Фигаро и их защитники должны отведать свинца. Разве те, кто ведет расследование, не считают, что это указывает на явное намерение Тоцци?

– Попробуй найди мне хоть одного полицейского или фэбээровца, который не ненавидел бы преступников, находящихся под обвинением, или их продажных адвокатов. Я тоже разделяю эти чувства. Но это еще не мотив для совершения преступления.

Все это показалось Гиббонсу подозрительным. Иверс еще никогда не говорил так разумно, в особенности когда дело касалось Тоцци.

– Раз вы считаете, что Тоцци не виноват, почему бы вам не воспользоваться своим влиянием и не вступиться за него?

– Я пытался, но ведомство прокурора США блокирует мои усилия. Они даже не стали обсуждать со мной этот вопрос. И продолжают настаивать, что, поскольку Тоцци особый агент, Бюро не может участвовать в расследовании.

Похоже, Иверс действительно рассержен. Гиббонсу хотелось верить в искренность этого засранца, однако он знал, что в прошлом заступничество за тех, на кого спустили собак, не входило в его репертуар.

Гиббонс посмотрел в окно за спиной Иверса, из которого была видна панорама Федерал-Плаза, а за ней Фоли-сквер.

– И чего они так развонялись насчет этого дурацкого замечания? Совершенно ясно, что убийство Джордано – дело рук мафии. Никто всерьез не верит в виновность Тоцци.

Иверс снял очки.

– Дело не в этом. Адвокаты защиты вопят о кровавом убийстве, о смертельной опасности, которой подвергаются как они, так и их подзащитные. Они требуют прекращения процесса, и у них есть теперь шанс добиться своего, если в ближайшее время не будет найден подозреваемый в совершении этого преступления. К несчастью, под рукой оказался Тоцци.

– Другими словами, прокуратура США готова отдать Тоцци на растерзание, чтобы спасти процесс.

Иверс мрачно посмотрел на него. Ответ был написан у него на лице.

– Чем объяснить такое отношение к этому делу? Процесс Фигаро с самого начала приводил в бешенство генерального прокурора.

– Не генерального прокурора, а Тома Огастина.

– Огастина?

Иверс утвердительно кивнул.

– Огастин был одним из тех, кто настаивал, чтобы это дело передали в суд, хотя все советовали ему немного подождать. В министерстве экономики его буквально умоляли повременить, пока они не конфискуют крупную партию наркотиков, о которой мы все знали. Сорок килограммов. Это бы предрешило исход процесса, но Огастин не хотел ждать. Он наплел нам кучу всякого вздора о том, что, если мы будем тянуть, все подозреваемые покинут страну, и представил все это как необходимость сделать нужное дело в нужный момент, но, как оказалось, все это – туфта: И теперь именно он, с присущим ему упорством, затягивает петлю на шее Тоцци. Том всегда был игроком, хорошо знающим правила игры в одной команде, но вот уже год или около того, как...

Иверс развернулся на своем вращающемся кресле и посмотрел в окно. Гиббонс проследил за его взглядом. На другой стороне Федерал-Плаза, за зданием федерального суда, можно было увидеть серые стены верхних этажей здания, в котором находился кабинет Огастина. Возможно, как раз в это время он сидел за своим столом и также смотрел в их сторону. Гиббонс буквально услышал голос Тоцци, бубнившего себе под нос после похорон дяди Пита, что он не будет удивлен, если узнает, что Огастин пытается его подставить, чтобы завоевать дешевую популярность в борьбе за голоса избирателей на предстоящих выборах мэра. Он говорил тогда полушутя. Но предположим, они всерьез возьмутся за Тоцци, обвинят его в тайном сговоре, во вмешательстве в происходящий процесс и протащат это дело в федеральный суд. Огастин может сам попытаться провернуть все это. Завоевав на процессе Фигаро лавры победителя, он будет очень неплохо выглядеть. Люди в этом городе до чертиков напуганы преступностью. Всеобщая волна желания установить порядок и законность буквально внесет Огастина в кресло мэра. А что? Вполне возможно.

Иверс снова развернулся на своем кресле и надел очки.

– Однако я вызвал тебя по другой причине.

Он взял со стола пачку скрепленных бумаг и с минуту просматривал их.

– Сегодня утром мы получили факс от нашего представителя в Риме. Вчера вечером Эмилио Зучетти сел в самолет, направляющийся в Нью-Йорк.

– Держу пари, он летит сюда не видами города любоваться.

Гиббонс на мгновение представил себе худощавого морщинистого старика – знаменитого сицилийского босса, в бермудах, дешевых солнцезащитных очках на большом, похожем на банан носу, в огромной идиотской шляпе с пуговкой.

– Мы предполагаем, что он направляется на совещание с Саламандрой. К счастью, его рейс был отложен. В аэропорт его провожал один из сыновей. С помощью подслушивающего устройства нашим людям удалось записать часть разговора – Иверс перевернул страницу. – Из того, что сказал сын, ясно, что сицилийцы недовольны происходящим в Нью-Йорке. Судя по всему, он имеет в виду процесс. Зучетти заметил, что он доверял американцам, которых Саламандра привозил к нему на ферму, но теперь они его разочаровали. Он повторил это дважды. Сын добавил, что это ужасно: чтобы спасти положение, должен ехать сам саро di capi. Сын также несколько раз упоминал о каком-то «святом покровителе». Наш агент сделал пометку, что фраза эта произносилась без соответствующего уважения, скорее наоборот – тон был злой и язвительный.

Гиббонс подался вперед.

– Я только что прослушивал пленку, на которой Саламандра тоже упоминает «святого покровителя», хотя непонятно, что он имеет в виду.

– Гм...

Иверс поджал губы и перевернул еще одну страницу.

– После слов о «святом покровителе» сын произносит: «Никогда не доверяй юристу, папа».

Иверс поднял глаза от страницы.

– Может так быть, что «святой покровитель» – это юрист, адвокат? Мартин Блюм например?

Гиббонс покачал головой.

– Не думаю.

– Затем сын спросил отца, не следует ли преподать американцам урок правосудия по-сицилийски. Он усмехнулся, произнося это.

– И что ответил Зучетти?

– После паузы старик сказал: «Лучший юрист – это тот, который молчит».

Иверс посмотрел на Гиббонса.

– Это все, что удалось записать. После этого Зучетти с сыном пошли в бар. Наш человек не смог подсесть к ним достаточно близко, чтобы уловить что-нибудь еще. Тебе эта информация о чем-нибудь говорит?

Гиббонс опять положил ногу на ногу и, ухватившись за свой ботинок, уставился в окно.

«Никогда не доверяй юристу, папа... Лучший юрист – это тот, который молчит. Наш святой покровитель... Разочаровал...»

Гиббонс посмотрел на верхние этажи здания прокуратуры США и задумался о подозрениях Тоцци по поводу Огастина. Что это – подозрения или инстинкт?

– Я спрашиваю, можешь ли ты из этого что-нибудь понять?

Гиббонс скривив рот и глубоко вздохнул.

Он встал и, словно лунатик, направился к двери, не сводя глаз с офиса Огастина на другой стороне площади. Рука в кармане сжимала клочок розовой бумаги со словами: «Ты оказался прав».

– Ты куда? – спросил Иверс.

– Хочу кое-что проверить. Я еще вернусь к вам с этим делом.

Он ушел, не закрыв за собой дверь.

* * *

Тесный кабинет тонул в сигаретном дыму. Единственный цвет, кроме черного, серого и белого, который можно было здесь различить, – это зеленый цвет на экране компьютера. Гиббонс стоял в дверях и смотрел на огромную крысу, сидевшую у дисплея. Ее брюхо туго обтянуто рубашкой, из-под заостренного носа торчит сигарета, один глаз прищурен – дым мешает ей смотреть. Фосфоресцирующий зеленый цвет на дисплее подчеркивает желтоватую бледность крысы. Компьютер – нововведение в ее работе.

Гиббонс постучал в открытую дверь и, достав свое удостоверение, поднял его таким образом, чтобы крыса смогла его разглядеть.

– Мистер Московиц.

– Пошел вон.

Гиббонс оскалился.

– Московиц.

Большая крыса, не поднимая головы, завизжала:

– Я же сказал: «Пошел вон!» Я занят.

– Я тоже.

Гиббонс подождал ответа, но крыса молчала.

Ну ладно. Хорошо же.

Гиббонс шагнул в комнату и пнул ногой металлический лист, которым был обшит стол крысы с противоположной от нее стороны. Страшный грохот заставил грызуна подпрыгнуть. На лице Гиббонса появилась крокодилья улыбка.

– Какого хрена?..

Гиббонс сунул крысе под нос свое удостоверение. Маленькие блестящие глазки вцепились в документ. К своему удивлению, Гиббонс увидел, что они не были розовыми.

– Ну и что? Чего тебе надо?

Крыса повернулась лицом к Гиббонсу и, сунув в рот новую сигарету, прикурила ее от старой.

Гиббонс заметил, что под мышкой у него на специальном ремне торчала рукоятка какого-то автоматического оружия. Можно не сомневаться, оно было черного матового цвета – чтобы гармонировать с его черной одеждой. Ну и крутой же парень. Гиббонс чуть не рассмеялся. Репортеры криминальной хроники, защищающие себя от бандитов. Просто смех. Кому придет в голову расходовать патроны на такое дерьмо?

– Чего нужно? Говори. – Дым клубами шел из крысиного носа.

– Хочу поговорить с тобой.

– Да? О чем же?

– О процессе Фигаро для начала.

Крыса фыркнула и протянула руку.

– Покажи-ка еще раз свое удостоверение.

Гиббонс насторожился, но удостоверение предъявил. Хотя он и не был уверен, но, очевидно, по закону в подобных ситуациях он должен это делать. Такая сволочь, как Московиц, наверняка знает все правила и может принести немало неприятностей, если пренебречь его просьбой. Тот еще засранец.

Крыса опять покосилась на его удостоверение, все время при этом ухмыляясь.

– Оперативный агент? Всего-то? О чем вообще с тобой можно разговаривать?

Первым желанием Гиббонса было вбить зубы в глотку этому плюгавому говнюку, но ему требовалось кое-что разузнать у него, и Гиббонс решил не поднимать бурю, он даже улыбнулся в ответ.

– Разумеется, Московиц, если не хочешь, можешь со мной не разговаривать.

– Ты чертовски прав. Если захочу, могу с тобой не разговаривать. – Крыса заерзала на своем стуле, поудобнее пристраивая хвост на сиденье. Наконец она уселась, согнувшись в три погибели. – Послушай, приятель, с такой мелюзгой, как ты, я не разговариваю. Могу прямо сейчас позвонить твоему боссу и переговорить с ним. Его зовут Иверс, так? Брент Иверс.

– Валяй звони. Передай ему от меня привет.

Гиббонс представил мысленно, как этот прыщ участвует в настоящей перестрелке со своим личным оружием.

– У меня связи с такими шишками наверху, о которых ты никогда не слыхал. Парни намного важнее тебя.

Густой смог от сигаретного дыма завис над сальной головой Московица. Прямо-таки Лос-Анджелес в миниатюре.

– Ну-ну, Московиц, кого ты еще знаешь? Я читал твои репортажи о процессе Фигаро. Не впечатляет. Так – отрывки, заметки... Понадергано отовсюду. Похоже, солидных источников с того конца Фоли-сквер у тебя нет.

– Наоборот, мой друг полицейский. Я весьма близок к Тому Огастину.

– Помощнику генерального прокурора США? Да пошел ты...

Крыса поскребла свою тощую шею.

– Я тебе все-таки кое-что скажу. Когда Огастин хочет, чтобы просочилась какая-нибудь информация, он обращается ко мне. Если он собирается что-нибудь сказать, я получаю эксклюзив. У нас очень тесные отношения.

– Да пошел ты...

– Я вовсе не собираюсь производить на тебя впечатление. Я знаю только то, что знаю. А я знаю, что, когда информация должна будет похерить судебный процесс, мой человек Том первому мне шепнет словечко.

– Ты хочешь сказать, что Огастин предупреждает тебя заранее? Да пошел ты...

Гиббонс изобразил на своем лице недоверие.

– А ты понаблюдай за мной в суде. Разве я прыгаю возле Огастина в коридоре, выкрикиваю вопросы, как это делают другие репортеры? Мне не надо ввязываться в потасовку с этими неудачниками. Ты хоть когда-нибудь замечал, где я сижу? Внизу, в центре зала, рядом со столом обвинения. Это место зарезервировано за мной, спасибо приятелю Тому. Он дает мне возможность находиться поблизости, чтобы я мог все слышать. Очень благоразумно. Таков мой стиль.

Уж куда благоразумнее, нечего сказать.

Гиббонс попытался вспомнить, где же сидел Московиц в суде, но не смог. Он никогда не обращал на него внимания, так что не мог и сказать, что из услышанного им было трепом, что – правдой.

– Иногда Огастин даже читает гранки моих статей, прежде чем я окончательно запускаю их в печать. – Самодовольная улыбка исказила крысиную морду.

– Зачем это ему?

Гиббонс засунул руки в карманы пальто.

Уж не ошибки ли твои проверяет?

– Послушай, если ты еще не знаешь, в будущем году этот парень собирается выставить свою кандидатуру на пост мэра. Вот и хочет быть уверенным – написано то, что надо.

– И у тебя нет никаких проблем, что он предварительно читает твою стряпню? Ну там – журналистская этика и прочая ерунда?

– К черту этику. Мужик может стать мэром. Хочу, чтобы он помнил обо мне, когда окажется в Сити-Холл.

Крыса выпустила струю дыма прямо в смог над своей головой.

– Хорошо, Московиц, сдаюсь. Ты очень умный парень. А что Огастин? Он, должно быть, сейчас расстроен. Процесс Фигаро на грани срыва. Суд после убийства Джордано не сдвинулся ни на шаг. Думаю, теперь ему не надо беспокоиться и читать твои статьи.

Крыса покачала головой.

– Как бы там ни было, он хочет первым видеть все, что его касается. Не важно, что это.

– Да пошел ты... Теперь-то я вижу, что ты все мне натрепал.

– Говорю тебе. Он прочитывал каждое слово, которое я писал о деле Фигаро. Если под статьей стоит моя подпись, то тут уже все верно, потому что это информация из первых рук. Я же говорил, у нас с Огастином особые отношения.

Гиббонс продолжал изображать недоверие.

– Он прочитывал все, написанное тобой, еще до того, как это было напечатано?

– Все до единой строчки.

Гиббонс уставился на клавиатуру компьютера. «Все до единой строчки...» Значит, и ту фразу, произнесенную Тоцци, которая якобы его изобличает. Если Огастин видел ее, то почему не остановил Московица?

Крыса ткнула в него сигаретой.

– Ты игрок. Гиббонс? Тогда поставь на Огастина – не проиграешь. Можешь мне поверить.

– Шутишь, Московиц. Не надо быть гением, чтобы предугадать это. Из того расклада, что существует на данный момент, ясно, что голоса, поданные за либералов черными и испанцами, разделятся между Вашингтоном и Ортегой. Огастин чуть-чуть свернет вправо и соберет все голоса белых. У него сейчас хороший имидж и наверняка есть деньжата на организацию кампании. Думаю, если он решит участвовать в выборах, кресло мэра его.

Крыса подалась вперед и облокотилась о стол.

– Слушай сюда. Информация из самых первых рук – от Московица.

У Гиббонса екнуло сердце.

– Валяй, я слушаю.

– Ты заметил его ненавязчивое заигрывание с партией? Это – часть его стратегии. Он будет баллотироваться. Это не подлежит сомнению. Просто он не хочет заявлять о себе слишком рано. Он добивается, чтобы избиратели сами захотели его. Он ведет жесткую игру, чтобы победить.

Гиббонс пожал плечами.

– И чего же здесь необычного?

– Ты не ошибся в вопросе об имидже. Крестоносец, мистер Честность, Борец с преступностью в большом городе. Он – кандидат белого населения. Но ты абсолютно заблуждаешься относительно его финансовых возможностей.

– Что ты хочешь сказать? Всем известно, у Огастина мешок денег. Его старик очень богат.

– Был богат. Но здорово подыстратился на бирже в 1987 году. Он фактически разорен.

– Да, конечно. Теперь ты скажешь, что Огастин живет на одну зарплату.

– Не совсем. Старик, должно быть, что-то припрятал, но семья с ним порвала. Так что после того как папаша сыграл в ящик, Огастину немного досталось.

– Да, но Огастин работает. У него должны быть собственные вложения. Он отнюдь не беден.

– А сколько, по-твоему, получает помощник генпрокурора? Не так уж и много. Во всяком случае недостаточно, чтобы финансировать крупную избирательную кампанию. Должно быть, он здорово разозлился, когда его старик прогорел. Именно поэтому он проиграл на предварительных выборах в конгресс Родригесу. У него не хватило монет, чтобы оплатить место в программах на ТВ. Как ты думаешь, зачем он пошел на государственную службу? Тогда он еще не нуждался в деньгах. Папаше еще улыбалась удача. Огастину нужен был престиж, известность. Нужно было общественное признание. Отец тогда только что продал семейный бизнес, и все полагали, что дела у него пойдут что надо, что он надежно разместил свой капитал. Но полагаю, он был недостаточно осторожен. Кто бы мог подумать? Что касается Огастина, то теперь кабинет мэра – единственное, на что может претендовать такой амбициозный, рвущийся наверх человек, как он. Его босс дал ему ясно понять, что не собирается никому уступать свое кресло. Так что или Огастин выскочит в мэры, или ему придется снизить свой жизненный уровень по сравнению с тем, что он имеет сейчас.

– Насколько я могу судить. Том Огастин не похож на человека, который в чем-либо нуждается.

Крыса так далеко подалась вперед, что ее грудь буквально улеглась на поверхность стола.

– Разумеется, у Огастина особняк в престижном районе, он – член всех известных светских клубов, но, бьюсь об заклад, его банковский счет не столь велик, как ему того хотелось бы. Типичный представитель старого знатного семейства, у которого в гостиной стоит антикварная мебель, а на обед, если в доме нет костей, едят суп из пакетиков.

– Ври больше.

– Уж я-то знаю. Я проверял их мусорный ящик.

Этому Гиббонс мог легко поверить. Получается, если Огастин стеснен в средствах и действительно собирается баллотироваться, ему нужна дармовая реклама на процессе Фигаро. Да, но зачем тогда подставлять Тоцци? Отдать под суд агента ФБР, иначе говоря, прекратить процесс, подтвердить тайный сговор сторон обвинения – на хрена ему такая дармовая реклама? Разве что за всем этим кроется что-то еще. Если, например, Огастину платят за то, чтобы прикрыть процесс Фигаро. Взамен он получит процесс над Тоцци, это позволит ему оказаться в центре внимания общественности и одновременно получить мзду за срыв суда над Фигаро. А что? Не так уж и неправдоподобно.

– Послушай, Московиц, ты – настоящая ходячая энциклопедия.

– Город – моя стихия. Я знаю все, что здесь происходит.

Гиббонс только кивал в ответ. Настоящая ты задница.

– А собственно, о чем ты хотел узнать. Гиббонс?

– А, пустяки, не бери в голову.

Гиббонс осклабился. «Ты уже рассказал мне больше, чем я мог ожидать, крысеныш».

Прежде чем уйти, Гиббонс помедлил и посмотрел на репортера сверху вниз.

– На что это ты так уставился? – поинтересовался Московиц.

– А вон на ту штуковину у тебя под мышкой.

Московиц поднял локоть и заглянул под мышку, как это делают цыплята.

– Что? А, это.

– Да, что это?

– А я думал, вы, ребята из ФБР, знаете о пушках все. Это «беретта», 25-й калибр.

– О! А я подумал, что это зажигалка.

Он опять изобразил крокодилью улыбку и направился к выходу.

– Пока, Московиц, не торопись.

– И ты тоже, засранец.

Глава 15

Тоцци остановился и посмотрел на надгробный камень, лежавший прямо перед ним. Это был гладкий, отполированный гранит с необработанными боковыми и верхними гранями. В одном из углов был выгравирован маленький скорбный ангел с крестом в руках, взирающий на пустое пространство, где должно быть имя умершего.

– Гиб, послушай, а как тебе этот?

Гиббонс пожал плечами и стал дуть себе в ладони, чтобы согреть их.

– Мне все равно.

Подмораживало, усилившийся ветер поднимал поземку.

– Где он сейчас? – тихо произнес Тоцци, не отрывая взгляда от камня.

– Только что вошел в дом вместе со стариком.

Тоцци взглянул на гравийную дорожку, по бокам которой стояли образцы надгробий. Она упиралась в маленькую дощатую хибару – контору старика, торговавшего этими штуками. В окне виднелась физиономия Мак-Клири, не спускавшего с них глаз.

– Мак-Клири все утро был у тебя на хвосте? – потирая руки, спросил Гиббонс.

– Да, он и не скрывает, что и сейчас следит за мной. Бродит вокруг, машет ручкой и посмеивается. Не понимаю, на что он рассчитывает, если я знаю, что он за мной наблюдает?

– Я всегда говорил, что у него с головой не все в порядке.

– Не помню, говорил я тебе? Прежде чем припрятать тот ковер, я его взвесил. Должно быть, это и есть та самая сорокакилограммовая посылочка, о которой мы слыхали.

– Так я и думал, – сказал Гиббонс, покусывая верхнюю губу и глядя на кладбище, расположившееся по другую сторону чугунной ограды. Между могилами тут и там лежали заплаты снежной корки: снег сначала подтаял, а потом снова замерз. Пар из ноздрей. Гиббонса медленно таял в морозном воздухе. Гиббонс был похож на старого индейца в рекламном телевизионном клипе, с грустью разглядывающего прекрасную землю, загубленную белым человеком.

– Мак-Клири все еще в доме? – спросил Гиббонс, не сводя глаз с кладбища.

– И не собирается оттуда уходить. Здесь для него слишком холодно. Как ты думаешь, на Огастине что-нибудь есть? – спросил Тоцци.

Впервые после нападения на него в доме дяди Пита он получил возможность спокойно поговорить с Гиббонсом.

Гиббонс глубоко вздохнул. Пар покружил над его головой, словно осенившая его идея, и затем растворился в воздухе.

– Неприятно это признавать, но я начинаю думать, что ты был прав относительно Тома Огастина. Помнишь, я рассказывал тебе о «святом покровителе юристов»? Думаю, это мог быть он.

– В самом деле? – У Тоцци забилось сердце. Неужели это говорит Гиббонс? Ему казалось, что помощник прокурора нравится Гиббонсу. – Ты действительно считаешь, что Огастин замаран?

– Я не знаю, что он собой представляет. Не уверен.

– Но если сицилийцы называют его своим святым покровителем, что это еще может означать?

Гиббонс пожал плечами:

– Не знаю. Я даже не уверен, что они говорили именно о нем. Возможно, сицилийцы пытались подкупить его, но он на это не пошел. Или взял деньги, но не отработал их. А может, речь вообще шла не о нем. Сейчас я просто размышляю.

– Да, весьма тягостные размышления. Ты говорил об этом еще кому-нибудь?

Гиббонс покачал головой. По его лицу было видно, что ему не по себе от мысли, что Огастин замешан в грязном деле, и он раздумывал, как поступить. Зато Тоцци очень хорошо знал, что он хотел бы сейчас предпринять: сесть в машину, отправиться на Манхэттен, схватить этого мерзавца за грудки, прижать к стене, воткнуть ствол 358-го калибра ему в рот и считать до трех. Пусть доказывает свою невиновность. Но он хорошо понимал, как отнесется к этому Гиббонс.

– У тебя есть какие-нибудь серьезные доказательства, с которыми мы могли бы пойти к Иверсу? – спросил он.

– Ничего, – покачал головой Гиббонс.

– Значит, официально Огастина нельзя ни в чем обвинить?

– Ни в чем, – подтвердил Гиббонс.

Черт.

Тоцци мрачно посмотрел на ангелочка на камне.

– Что же ты собираешься делать? Рассказать все Иверсу и пусть он решает сам? – Несмотря на холод, спина у Тоцци вспотела. – Думаю, если ты пойдешь по этому пути, Иверс просто займет выжидательную позицию, ведь улик против Огастина у тебя нет. А следовательно, ничего существенного он не предпримет.

А меня уже тошнит оттого, что ничего не происходит.

Гиббонс проворчал что-то в ответ. Он продолжал смотреть на облака, собиравшиеся над кладбищем. Тоцци видел, что он обдумывал какую-то идею. И это ему не понравилось. Когда Гиббонс над чем-нибудь размышлял, ничего быстро решить не удавалось.

Тоцци услыхал шуршание гравия за своей спиной. Он обернулся и увидел Мак-Клири, который, засунув руки в карманы, с важным видом направлялся в их сторону. На его лице, как всегда, эта вызывающая раздражение самодовольная улыбочка. Гиббонс закусил верхнюю губу, обнажив при этом нижние зубы. Пар клубами вылетал из его ноздрей.

– Ну что, Тоцци? Вы уже выбрали памятник своему любимому дядюшке?

– Мы как раз думаем об этом, Мак-Клири.

– Я знаю, они чертовски дороги, но вот тебе мой совет – не скупись, купи для него хороший памятник, иначе будешь потом раскаиваться всю жизнь, а родственники за твоей спиной станут говорить, что ты не любил покойничка.

– А я его не любил. Подыскиваю что-нибудь уже бывшее в употреблении. Дядя Пит одобрил бы это.

Мак-Клири пожал плечами.

– Ну, как знаешь. – Он повернулся к Гиббонсу. – У тебя совершенно замерзший вид, Катберт.

– А у тебя вид ослиной задницы. В конце концов я-то могу согреться.

– Как всегда, остришь, Катберт. Представляю, сколько радости ты доставляешь своей жене.

Гиббонс промолчал.

– Кстати, поговорим о Лоррейн, – продолжал Мак-Клири. – Я случайно узнал, что она была здесь два дня назад. Подобрала очень приятный камень для твоего дяди, Тоцци. Кажется, вот этот – с ангелом. Почти восемьсот долларов, но, на мой взгляд, это мудрый выбор. Конечно, ты бы выбрал какое-нибудь дерьмо, и твоя жадность служила бы тебе вечным укором. Но это меня несколько озадачило. Если Лоррейн уже купила памятник, что вы оба здесь делаете? Маленький тайный сговор? Или вы всерьез решили, что смогли провести старину Джимми, делая вид, что выбираете памятник?

Тоцци мрачно посмотрел на него. Вот бы рядом оказалась пустая могила, пусть бы Мак-Клири свалился в нее и сломал себе ногу.

– Старик в домишке, должно быть, очень разговорчив, а?

Тот в это время как раз смотрел на них в окно, Мак-Клири помахал ему рукой.

– Мистер Данбар просто восхитителен. Мы отлично поладили.

Гиббонс опять подышал себе на пальцы.

– Рад это слышать, Мак-Клири. Хоть кому-то ты понравился.

– Ну, я надеюсь, что уж у тебя-то, Катберт, хорошие друзья. Я уже говорил, Лоррейн потребуется хорошая поддержка, когда ее муженька и кузена упекут кой-куда.

Тоцци прикрыл глаза. Чтоб ты сдох, Мак-Клири.

Гиббонс презрительно рассмеялся.

– Боже, ты продолжаешь разрабатывать свою идиотскую идею? Тоцци убийца – звучит довольно фантастично. И кто тебе поверит, что мы сообщники? Возможно, в твоей башке все звучит здорово, но без доказательств – это чушь собачья.

– Тут я с тобой полностью согласен, Катберт.

Мак-Клири блаженно улыбнулся, словно во рту у него была шоколадка.

– Что ты хочешь сказать, Мак-Клири? Что у тебя появились против нас улики? – Гиббонс рассмеялся.

Мак-Клири расплылся в улыбке и кивнул.

– Вчера из полицейского управления Нью-Джерси принесли результаты баллистической экспертизы. Они очень любопытны. Пули, найденные в спальне, были выпущены из двух стволов, но пули, убившие Блюма, Сантьяго и Куни, принадлежат только одному из них. Другой ствол использован только против Джордано, причем в ходе всего побоища стреляли из него дважды: один раз попали, другой – промахнулись.

– Ну и что же из этого следует, Шерлок Холмс?

– Вероятнее всего преступник пользовался каким-то крупным автоматическим оружием, так как патроны девятимиллиметровые. Такое оружие предназначено для поражения человека. Это навело меня на мысль – почему стрелки были такие разные? Для столь важной миссии мафия наняла бы лучших профессионалов. Мы это знаем. Для чего понадобилось вместе с хорошим стрелком посылать косоглазого? И тогда мне в голову пришло еще кое-что. Сначала я не хотел этому верить и решил покопаться в документации, чтобы опровергнуть свои догадки, но, к несчастью, потерпел в этом неудачу.

Мак-Клири залез во внутренний карман пальто и извлек несколько сложенных листов бумаги – это были фотокопии.

– Это копии ваших табелей с отметками за стрельбу за последние три раза, когда каждый из вас посещал стрельбище. Ты, Тоцци, превосходно владеешь девятимиллиметровым пистолетом. А ты, Катберт, к сожалению, весьма ему уступаешь. Смотри, твои отметки за стрельбу из револьвера значительно выше, нежели за стрельбу из автоматического оружия.

Тоцци посмотрел на Гиббонса. Это была правда. Гиббонс значительно лучше обращался с револьвером.

– Помнится, когда мы недолгое время, по распоряжению Иверса, работали вместе, ты всегда предпочитал свой старый «Кольт-38» табельному оружию. Ты очень дорожил им. Помню, как однажды ты сетовал, что не любишь автоматическое оружие, потому что не можешь привыкнуть к отдаче, когда после выстрела оно странным образом отскакивает назад.

Облако пара изверглось из ноздрей Гиббонса.

– Что ты этим хочешь сказать, Мак-Клири?

– Полной уверенности у меня нет. Так, предположения. В отчете баллистической экспертизы отмечается, что один из стрелявших – превосходный стрелок, при этом он человек импульсивный, жаждущий выполнить задуманное. Второй, похоже, держался сзади, возможно, отдавал приказы первому. Его собственная точность при стрельбе – пятьдесят процентов, одно попадание из двух произведенных им выстрелов. Здорово подходит к вам, ребята, не правда ли?

Тоцци был потрясен. Ни хрена себе.

Гиббонс оскалился.

– На этот раз, Шерлок, ты превзошел самого себя. Это должно обеспечить тебе место в зале славы ослиных задниц. Ты прекрасно знаешь, что любой может взять отчеты, наковырять сколько угодно подходящих фактов и выдвинуть соответствующую версию. Версию. Не более того. Это любой хороший полицейский знает. А что, если не было двух стрелявших? А был один человек, и он держал по стволу в каждой руке? Естественно, что из одного он стрелял более метко, чем из другого, если, конечно, он не владеет одинаково хорошо обеими руками, а это бывает редко.

– Перестань, Катберт. Мы же не на Диком Западе – лихие ребята в черных шляпах с шестизарядным кольтом в каждой руке, и все такое прочее. Вернемся к реальности.

– А я о чем? Ты угодил в самую большую ловушку, известную в следственной практике. Убедил себя в том, как якобы все происходило, и теперь все доказательства пытаешься подогнать под свою версию. Но единственное, что тебе удалось пока доказать, что ты – редкостный кретин.

– Следи за собой, Катберт, не кипятись. Я не сказал, что настаиваю на этом предположении. Я только принимаю его во внимание. Профессионал не должен отвергать ни одну из возможных версий.

Особенно если она поможет нас вздернуть. Тоцци стало жарко в его пальто.

– Однако становится холодновато. – Мак-Клири бодро улыбнулся. – Пойду-ка к мистеру Данбару. Он собирался поставить чайник. А вы можете продолжать ваше представление. Я просто хотел проинформировать вас о своих соображениях на тот случай, если вы собираетесь совершить какое-нибудь обычное для вас безрассудство. Чтоб вы не расслаблялись.

Он повернулся и, шурша гравием, удалился, скрывшись в хибаре мистера Данбара.

Холодный ветер раскачивал ветви высокой сосны, нависшей над надгробными камнями. Небо стало оловянно-серого цвета. Тоцци взглянул на Гиббонса, не спускавшего глаз с дома. Внутри у него все болело, ноги будто приросли к земле, окаменели, ему казалось, какая-то огромная, опасная сила, словно гигантский валун, надвигается на него. Нужно срочно что-то предпринять, чтобы спасти себя, но он не знал что. Впрочем, у него было несколько идеек, но все они расходились с законом. Гиббонс на это наверняка не пойдет. На словах он всегда готов на крутую игру, но как доходит до дела, становился буквоедом и законником. А сейчас самое время прибегнуть к шокотерапии, сделать что-нибудь эдакое, в его духе, но Гиббонса на такое не сподвигнешь.

– О чем ты думаешь? – наконец спросил он.

Гиббонс пристально на него посмотрел. Взгляд его был колючим и многозначительным.

– Я думаю, Мак-Клири вышел из-под контроля.

– Я думаю, вся ситуация вышла из-под контроля.

– Ты прав, так оно и есть.

– Что будем делать?

Гиббонс взглянул на печального маленького ангела.

– Думаю, пришло время брать быка за рога, надо спровоцировать какие-либо действия с их стороны, чтобы выяснить, кто что знает. – Он посмотрел Тоцци в глаза.

– В самом деле?

– В самом деле. У тебя есть идеи? Обычно они у тебя есть.

Тоцци поскреб подбородок и, с некоторым подозрением посмотрел своему напарнику в глаза.

– Я тут кое-что придумал.

Глава 16

Тоцци слышал шум голосов, доносившийся сверху. Он прошелся взглядом по винтовой лестнице, ведущей наверх, но увидел только множество написанных маслом портретов важных господ в напудренных париках и пожилых дам с проницательными глазами, в шляпах и длинных юбках – без сомнения, предки Огастина. Звон бокалов и веселые голоса говорили о том, что помощник прокурора давал прием.

Горничная велела ему подождать. Судя по всему, она была родом из Восточной Европы, настоящая бой-баба, с грудью, напоминающей ледокол. Поначалу она попыталась избавиться от него, но Тоцци заявил, что пришел по очень важному делу, и тогда она, с выражением полнейшего неодобрения, сказала, что сообщит мистеру Огастину о его приходе, но сомневается, захочет ли он, чтобы его беспокоили во время приема.

Когда она повернулась к нему спиной, Тоцци усмехнулся. Он как раз этого и хотел – побеспокоить ее хозяина. Она даже представить себе не могла, как он этого хотел.

Тоцци скрестил руки на груди и принялся осматривать помещение. Перила лестницы были сделаны из мореной вишни. На потолке, в центре витиеватого гипсового медальона, висела бронзовая люстра. В застекленном шкафу темного дерева хранилось начищенное бронзовое оружие. Тоцци не очень разбирался в старинных вещах, но у него было ощущение, что это очень ценные, подлинные вещи. Он посмотрел в маленькое смотровое окошко на парадной двери. Перед домом стояли два черных лимузина. Восточная Шестьдесят шестая, фешенебельное местечко – ничего не скажешь.

Он услышал за спиной шаги и, быстро повернувшись, увидел пару узконосых туфель цвета бычьей крови, спускающихся вниз по покрытой ковром лестнице. Туфли и перила были одного цвета.

– Майк, чем могу быть полезен?

Сойдя с последней ступеньки, Огастин протянул руку. На нем был синий костюм и однотонный темно-бордовый галстук. Белоснежная рубашка накрахмалена так, что Тоцци даже поежился. Классическая экипировка политического деятеля. Когда-то давно он читал статью о том, как работают на телевидении консультанты по вопросам политики. Установлено, что, если вы хотите, чтобы ваш человек выглядел в программе честным, внимательным и преданным общественным интересам, на нем должен быть однобортный темно-синий костюм, белоснежная рубашка и однотонный неяркий галстук. Так и был одет Огастин – мистер сама Честность, Внимание и Преданность. Но это мы еще увидим. Тоцци пожал его руку.

– Извините, что вот так ворвался к вам, мистер Огастин...

– Пожалуйста, зови меня Том. – Огастин тепло улыбнулся. Глаза его излучали искренность. Все неприятные чувства после сцены на похоронах испарились.

Тоцци кивнул.

– Прошу прощения. Том, что пришел сюда, но я подумал – это очень важно. У меня есть версия того, что произошло в доме дяди Пита. Пожалуй, это даже больше, чем просто версия.

– О?

– Может, мы пройдем куда-нибудь, где можно потолковать наедине?

– Разумеется. Прошу в мой кабинет.

Огастин пошел вверх по лестнице. Когда они поднялись на второй этаж, Тоцци мельком увидел комнату, в которой проходил прием: створчатая дверь, ведущая в просторную гостиную, была открыта. Там находилась по меньшей мере дюжина человек в вечерних туалетах. Они о чем-то оживленно беседовали и смеялись, разбившись на небольшие группки. Грудастая горничная ходила с серебряным подносом, обслуживая гостей. Насколько успел заметить Тоцци, кроме нее и еще одной гостьи, все остальные были чернокожие.

– У меня небольшой званый обед, – пояснил Огастин.

Тоцци узнал некоторые лица. Там были: член законодательного собрания от Бруклина, известный священник из Гарлема, бывший глава администрации одного из округов Нью-Йорка.

– Ко мне пристали с ножом к горлу, чтобы я встретился в непринудительной обстановке с определенными влиятельными людьми. Я имею в виду партию. Хотят, чтобы в будущем году я выставил свою кандидатуру на пост мэра, хотя я постоянно твержу, что у меня нет никаких шансов. – Он понизил голос и наклонился к Тоцци. – Этот город не захочет выбрать мэром настоящего англосакса, и если честно, то и не обязан это делать. Мэр должен представлять жителей города – своих избирателей, согласен? Однако буду я баллотироваться или нет, мне сказано, что подобные мероприятия полезны для партии. Так что... – Огастин пожал плечами и улыбнулся, словно от него ничего не зависело и все это его немного утомляло.

Да-да, Том, разумеется. Ты будешь лизать задницу любому, кто поможет тебе на выборах.

Тоцци обернулся и еще раз заглянул в гостиную. Его преподобие украдкой поглядывало сквозь мощные линзы своих очков на содержимое подноса горничной. Интересно, часто черные бывают гостями этого дома? Судя по выражению лица горничной – не очень.

Огастин провел его в глубь дома, в темную, уединенную комнату, уставленную книжными полками. Он щелкнул выключателем, и на столе засветилась бронзовая лампа. Солидный письменный стол – еще один предмет антиквариата – грозно навис над хрупкой кушеткой, обшитой зеленым бархатом. У него было такое же самодовольное выражение, как у господ на портретах. Кушетка же, чопорная и прямая, напоминала старую деву. Тоцци ожидал, что кабинет Огастина будет выдержан в бежево-голубых тонах с оловянной арматурой – что-то вроде комнаты Джорджа Вашингтона, однако он скорее напоминал кабинет психиатра.

– Устраивайся, Майк. – Огастин указал ему на хрупкую кушетку, а сам уселся за свой письменный стол.

Тоцци хмуро посмотрел на низенькую кушетку и неохотно присел на краешек, упираясь локтями в колени, – Огастин всегда умел продемонстрировать свою власть. Он откинулся на спинку вращающегося кресла, глядя на Тоцци сверху вниз из-за помпезного стола. Устроившись поудобнее и приставив указательный палец к виску, прокурор произнес:

– Ну, расскажи мне о своих подозрениях.

– Можете считать, что я далек от истины, но просто выслушайте меня, о'кей?

Огастин ободряюще улыбнулся и кивнул.

– Слушаю.

– Я проверил те меры предосторожности, которые мы приняли в доме дяди Пита, и должен сказать: хотя все торопились, сделано было все как надо. Место свежее, его никогда раньше не использовали.

– О'кей, – кивнул Огастин.

– Это навело меня на такую мысль: или произошла утечка информации – кто-то сообщил людям Саламандры, где мы прячем Джордано, или, а именно так я склонен считать, кто-то из наших выполнил эту работу для Саламандры.

Тоцци надеялся увидеть признаки волнения на лице Огастина, но таковых не было.

– Гм... продолжай, Майк.

– Только два ведомства знали место укрытия Джордано – ваше и мое.

– Знал и Марти Блюм.

– Да, но Блюм убит, так что не думаю, что его можно рассматривать как подозреваемого, – усмехнулся Тоцци.

Огастин тоже слегка улыбнулся.

– В нашем управлении, – продолжал Тоцци, – только горстка людей знала место убежища, а именно – шесть агентов, несших охрану, и Брент Иверс. В вашем ведомстве – не знаю.

Огастин поморщился.

– Ты хочешь сказать, что кто-то из ФБР или прокуратуры США убил Джордано, Блюма и еще двух агентов? Но зачем?

– Ради денег, разумеется. Очевидно, Саламандра помахал толстой пачкой банкнот перед чьим-то носом.

Огастин нахмурился.

– Нет-нет, я так не думаю. Я могу понять, почему Саламандра хотел убрать Джордано, но для чего убивать Блюма и двух агентов?

– Знаете ли, я начинаю думать, что убийство Марти Блюма было для них не менее важным, чем убийство Джордано. Возможно, даже более важным. Понимаете, избавиться от Джордано – значит, просто избавиться от того, кто может дать показания, но убийство Блюма создало ситуацию, вынуждающую судью прекратить процесс.

– А зачем было убивать двух агентов?

Тоцци пожал плечами.

– Куни и Сантьяго просто попали под руку.

– Слишком хладнокровное убийство для того или для тех, кто никогда раньше не убивал. Если принять твое предположение, что убийца или убийцы – государственные служащие, у которых нет криминального прошлого.

– Согласен. Это очень хладнокровное убийство.

Тоцци помедлил какое-то время и посмотрел Огастину в глаза. Почему это Огастин решил, что убийца – новичок? Он этого не говорил. Он всматривался в прокурора: в его лице появилось едва заметное напряжение.

Надо продолжать давить.

– И вот тут на сцене появляюсь я. Думаю, убийца каким-то образом подстроил, чтобы все заподозрили меня. Не знаю, может, он заплатил этому репортеришке – Московицу, чтобы тот опубликовал свою статью. То, что я тогда сказал, ни для кого не новость. Он просто прилепил мои слова к концу своей статьи. Не знаю, я не писатель. Но мне кажется, для убийцы я – что-то вроде страхового полиса. Если убийство Марти Блюма не сорвет процесс, то обвинение в убийстве агента ФБР уж точно сработает. Иначе защитники поднимут крик о тайном сговоре. Если против меня будет выдвинуто обвинение, у судьи Моргенрота не останется иного выбора, как прекратить процесс.

Огастин оперся подбородком о руку и наморщил лоб.

– Да, похоже, так оно и произойдет. Но мне надо проверить наличие прецедента, чтобы быть до конца уверенным. Бьюсь об заклад, ты это уже сделал.

– Во всяком случае, я хотел бы, Том, чтобы вы меня выслушали прежде, чем я отправлюсь к Иверсу. Я признаю, между нами не все гладко, но в основном я считаю вас честным малым, и оба мы хотим одного и того же. Я прав? – Тоцци следил за его лицом.

– Разумеется.

Глаза Огастина излучали тепло и понимание, но на сей раз несколько чересчур.

– Ну и что вы об этом думаете?

– Итак, – Огастин выпрямился, – итак, я считаю, что ты высказал очень серьезное предположение и, прежде чем предпринять какие-либо действия, должен продумать все возможные последствия.

Одному Богу известно, куда все повернет, приятель. А уж мы постараемся быть благоразумными. Имей это в виду.

– Я хорошо понимаю, Том, насколько это серьезно, но как только подумаю, что Саламандра и его парни выходят сухими из воды – а это непременно произойдет, если процесс будет прекращен, – и смываются куда-нибудь в Бразилию, где их уже никто не найдет, мне становится плохо. Вы понимаете, что я имею в виду. Я беспокоюсь не только о себе, но и о судебном процессе. Эти парни виновны – ясно как Божий день – и должны гнить в тюрьме. В особенности Саламандра. Но в случае прекращения процесса... – Тоцци поджал губы и покачал головой. – Знаете, Том, я не слишком набожен, но сейчас я так выбит из колеи, что готов пойти в церковь и просить о чуде, о чуде в судебном смысле слова. Серьезно. Я чуть не позвонил одной из своих тетушек, чтобы спросить ее, нет ли какого святого, покровительствующего юристам, чтобы помолиться ему.

Тоцци следил за Огастином. Лицо того неожиданно окаменело.

– Майк, даже сейчас ты находишься в состоянии сильнейшего стресса и потому склонен к безрассудным поступкам. Мне не хотелось бы, чтобы ты пострадал, совершив что-нибудь под влиянием момента.

– Вы хотите сказать, что я не в своем уме, что я спятил?

– Не знаю, а что – похоже на это? – Глаза Огастина горели на его каменном лице.

Тоцци пожал плечами.

– Если честно, то иногда я сам себе удивляюсь.

Оба молчали, глядя друг на друга в тусклом свете настольной лампы. Из гостиной доносился негромкий смех.

– У тебя есть хобби, Майк? Что-нибудь, что могло бы тебя отвлечь? Какой-нибудь вид спорта, например. Ну, скажем, глубинный лов рыбы.

Чтобы ты мог выбросить меня за борт.

– Ненавижу рыбную ловлю. Такая скукота. Мое хобби – айкидо. Помните, я рассказывал?

– О да, конечно. Ты говорил мне. Я считаю, тебе надо сейчас чем-нибудь заняться, чтобы заполнить время. Самостоятельное ведение расследования только повлечет за собой новые неприятности. Я за это ручаюсь.

– Вы так думаете? – Тоцци кивал, уставившись в пол. – Наверное, вы правы. Пусть власти делают свое дело, не надо вмешиваться. Если я не виновен, значит, не виновен, правильно? Мак-Клири и полиция сами в этом убедятся. Так?

– Конечно.

Снова раздался смех. На этот раз громче.

– Кто-то, должно быть, хорошо пошутил! – сказал Тоцци, посмотрев в сторону двери.

Огастин не отозвался.

– Пожалуй, вы правы. Том. Мне не следует вмешиваться, и лучше держать свои сумасшедшие, идеи при себе. К тому же занятие у меня есть. Дом дяди Пита – настоящий свинарник. Я мог бы заполнить три контейнера тем дерьмом, которым он набит.

Огастин смотрел на него ледяным взглядом.

– Да, пожалуй, мне следует заняться своими собственными делами, чтобы не ухудшать положения. Нужно привести в порядок дом дяди Пита, чтобы выставить его на продажу. На этом мне и следует сосредоточиться. Это и нужно делать.

Тоцци кивал, продолжая глядеть на свои ботинки и бросая свои тирады в тишину. Неожиданно он поднял голову и хлопнул себя по лбу.

– Ба! Совсем забыл. – Он полез в боковой карман своей куртки. – Вы знающий парень. Том. Наверное, разбираетесь и в хороших коврах?

Тоцци извлек клочок, который он вырезал из ковра. Квадратный лоскут – четыре на четыре, достаточно большой, чтобы можно было увидеть голубой с бежевым орнамент на темно-красном фоне. Тоцци, как бы взвешивая, подбросил клочок на ладони, затем, как во фрисбее, неожиданно метнул его Огастину. Прокурор вздрогнул, отшатнулся от него, его вращающееся кресло ударилось о стол. Клочок опустился на его галстук. Огастин стряхнул его на стол, как раз в световой круг от лампы. Мускулы на шее Огастина неожиданно напряглись.

– Вот так он выглядит. Думаете, это дорогой ковер?

Неожиданно Огастин стал очень похож на чопорных старых матрон, развешанных вдоль лестницы, особенно выражением лица.

– Абсолютно не разбираюсь в коврах. – Он подобрал клочок и бросил его обратно Тоцци.

Тот, поймав его на лету, опять принялся, как бы взвешивая, подбрасывать на ладони.

– Жаль. А я готов был побиться об заклад, что вы разбираетесь в подобных коврах. Но... ладно.

На какое-то время воцарилось молчание. Из гостиной доносились приглушенные голоса.

Тоцци кивнул в их сторону.

– А как вы думаете, кто-нибудь из ваших гостей разбирается в таких вещах? Может, мне спуститься и порасспрашивать? Я быстренько. – Тоцци просиял в улыбке. – А не разыграть ли нам их? Они ждут, что вы войдете и обратитесь к ним с речью о поддержке на предстоящих выборах. А тут появляюсь я со своим ковром. Очень забавно... О, что это я болтаю? Вы же только что сказали, что не собираетесь бороться за место мэра. В последнее время у меня действительно что-то с головой. – Тоцци уставился на образец ковра, изучая его. – Однако ковер и в самом деле красивый. Спорю, некоторые из ваших гостей знают толк в таких коврах.

– Не думаю, Майк.

– Не знаю, не знаю... Спорю, его преподобие Харгривз разбирается. Это ведь его я там видел? Он еще ведет программу для наркоманов в Гарлеме. Я чувствую, он знает многое о таких коврах. Или хотел бы узнать.

Огастин сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Затем поднял подбородок и расправил спину, как будто придавая себе особую значимость.

– Послушай, Майк. Я всегда полагал, что разумные люди могут прийти к компромиссу, если им случается разойтись во мнении по какому-либо вопросу. Разумные люди – гибкие люди. Они понимают, что каждая конкретная проблема имеет больше чем одно решение. – На его лице появилось некое подобие улыбки. – Для чего же еще существуют переговоры между сторонами обвинения и защиты?

Он сидел, улыбаясь Тоцци, во всем своем университетском величии.

Ублюдок.

Тоцци поднялся с хрупкой кушетки.

– Знаете, а я всегда недоумевал, зачем вообще существует такая практика переговоров? Это всегда смахивает на торги подержанными автомобилями. Но, может быть, мы к этому еще вернемся – в другой раз.

Тоцци направился к двери, Огастин быстро встал.

– Не провожайте меня. Том. Я запомнил дорогу.

Он все еще помахивал кусочком ковра, от которого Огастин не отрывал глаз.

– Держите. – Тоцци бросил клочок Огастину, тот протянул было к нему руку, но опять промахнулся. На этот раз образец ковра приземлился на вершину стеклянного абажура. – Можете оставить себе на память. – Улыбка медленно расползалась по лицу Тоцци, словно взбитые сливки по охлажденному кофе. – Итак, не забывайте меня. – Тоцци открыв дверь, и веселье вечеринки ворвалось в кабинет. – А теперь вам лучше вернуться к гостям. Том.

Огастин снял клочок с лампы и положил в карман, не сводя глаз с Тоцци. Кто-то заиграл на фортепиано. Раздались аплодисменты. Тоцци поднял глаза и на мгновение прислушался. Это была известная песня "Садись в поезд "А". Несколько голосов подхватили мотив.

– Похоже, ковер удался на славу. Развлекайтесь.

Огастин задрал вверх свой йельский подбородок, его глаза сверкнули.

– Постараюсь.

Глава 17

В доме стояла тишина. Было поздно. Огастин не мог заснуть. Он сидел в своем кабинете, задрав ноги на стол, с закрытыми глазами, положив на лоб руку. Время остановилось. Начинался очередной приступ мучительной головной боли. Левый глаз подергивался. Клочок, принесенный Тоцци, лежал на промокашке под лампой. Огастин с трудом открыл глаза и тупо уставился на него – что же ему теперь делать и что намеревается предпринять Тоцци? Он прокручивал в голове худшие варианты возможного развития событий, но не был уверен, что они действительно худшие. Его планы завоевать мэрию стали невероятно расплывчатыми. Даже если он получит от сицилийцев необходимую сумму, на его пути встанет теперь Тоцци. Тоцци все знает и не собирается держать язык за зубами. Огастин рассматривал все возможности, все альтернативные варианты: все сводилось к этому ничтожеству – Тоцци.

Боль стала нестерпимой, он зажмурился. Тоцци казался ему тем буром, который впивается в его череп под левым глазом. Будь он проклят!

Но что на самом деле знает Тоцци? Достаточно ли, чтобы официально обвинить его в связях с сицилийцами? Может быть, и нет, но и намека хватит, чтобы скомпрометировать его. Достаточно одного лишь голословного утверждения о сговоре с мафией – и конец его надеждам, его карьере на общественном поприще. Огастин прикидывал так и эдак – все безнадежно. Он уставился на клочок цвета бургундского вина с голубовато-бежевым рисунком. Все дело в Тоцци. Даже смертный приговор за убийство не заставит его замолчать. Напротив, это привлечет к нему внимание и только усугубит положение. Тоцци изо всех сил начнет вопить о том, что ему известно, станет просить о смягчении наказания в обмен на имеющуюся у него информацию о грязных делишках помощника генерального прокурора США. У Огастина пересохло в горле.

Неожиданно тишину взорвал телефонный звонок. Будто летящее бревно, он толкнул Огастина в грудь, и бур с новой силой впился в его череп. Он схватил трубку, не дожидаясь второго звонка. Не хватало еще, чтобы проснулась жена. Ему и без того плохо.

– Алло?

– Отвечай быстро. Почему не спишь?

Огастин узнал ужасный акцент и язвительно-добродушную интонацию. Это был Саламандра.

Он быстро убрал ноги со стола. Какого дьявола этот тип звонит сюда?

– Чего тебе надо?

– Ты хреново себя ведешь. Это плохо. Помнишь моего друга с фермы? Он говорит, ты его очень разочаровал.

Огастин живо представил сухопарого маленького человека, беспечно жующего виноград и сплевывающего шкурки в песок. Зучетти.

– Передай своему другу, что у него нет причин для разочарования. Я все держу под контролем.

Саламандра усмехнулся в трубку.

– А мы видим это не так. Ты должен был сделать для нас эту штуку. Может, ты и пытался, я не знаю, но не сделал. Мы все еще каждый день должны туда ходить, сидеть там и слушать то дерьмо. Ты знаешь, о чем я говорю.

Огастин знал. Саламандра говорил о его обещании добиться прекращения процесса.

– Вы напрасно паникуете. Передай другу, что я обо всем позабочусь.

Саламандра опять фыркнул.

– Не-е-е-т, это ты паникуешь. Ты отправил одного парня на каникулы.

Джордано... убил Джордано... отправил его на каникулы.

– У меня не было выбора. – Огастин замолчал, обдумывая свои слова. Он должен быть осторожен при разговоре – как и они. Никогда не знаешь, вдруг тебя подслушивают. Кто-нибудь вроде Тоцци. – Ты хочешь сказать, что его не стоило... отправлять на каникулы?

– Нет-нет, в этом мы тебя не обвиняем. Ты сделал то, что надо, у того парня слишком длинный язык, он собирался кое-что про нас рассказать. Но ты забыл одну вещь.

– Какую вещь?

– Ковер.

Огастин посмотрел на бордовый кусочек на столе.

– А что – ковер?

– У нас его нет. Тот парень знал, где он. Ты должен был заставить его сказать, а потом отпускать на каникулы.

– Подожди. Я с самого начала дал вам понять, что не буду ничего иметь с этой стороной дела. А что касается... – он остановился, чуть не произнеся имени Немо, – а что касается Коротышки, он же приятель того парня. Разве он не знает, где ковер?

– Коротышка сбежал. Не можем найти. – Неожиданно в голосе Саламандры зазвучало раздражение.

– Сочувствую вам, но это не моя проблема.

– Нет, патрон, это твоя проблема.

– О чем ты? У нас же была договоренность. Я не буду касаться этой стороны дела.

– Мы не получим ковер, ты не получишь денег. Все просто.

– Стой, не вешай трубку. Моей задачей было обеспечить вам – ну ты знаешь, чтобы вам не надо было ходить туда каждый день.

– Это и есть твоя задача. Если ты ее не решишь, мы отправим на каникулы и тебя.

Рот у Огастина пересох так, что он не мог говорить.

– Понимаешь, если мои ребята отправляют парня в отпуск, они убеждают его перед этим все им рассказать. У тебя нет опыта в таких делах. А у нас теперь нет ковра. Это твоя вина.

– Как ты можешь говорить, что это моя вина?

– Так говорит мой друг. А раз он это говорит, значит, так оно и есть.

– Теперь послушай меня. Это нечестно. Мы так не договаривались.

– Мы знаем, что честно. Найдешь ковер – все прекрасно, не найдешь – поедешь в отпуск.

– Но...

Звяк.

Огастин тупо смотрел на трубку в своей руке. Раздавшиеся гудки заполнили тишину. Удары сердца отдавались в голове. Четырнадцать миллионов долларов пропали, если он не найдет их проклятый героин. Да и как, скажите на милость, он сможет его достать? Даже если бы он и узнал, куда Тоцци спрятал этот ковер, разве он сам должен этим заниматься? Он что – швырнет его на заднее сиденье своего автомобиля и доставит им, словно пиццу? Саламандра же сам сказал, что у него нет опыта в подобных делах. У них есть специальные люди, незначительные, незаметные, которые занимаются такими вещами. А у него кто есть? Никого. Только он сам. Боже мой.

Телефонная трубка гудела что есть мочи, требуя, чтобы ее положили на место. Сердце колотилось от унизительного страха. И только повесив трубку, он понял, что в другой руке сжимает клочок ковра, полученный от Тоцци. Опять все замыкалось на Тоцци. Все козыри у него. Чертов Тоцци.

Боль внезапно пронзила его лицо. Он согнулся вдвое и зажал щеки коленями.

Господи, научи меня, что делать, как получить у него ковер. Отправить и его в отпуск? Но у меня нет людей, способных это правильно сделать. Я не знаю, как развязать ему язык. Саламандра говорил об этом, и он был прав, черти бы его побрали.

Он разжал пальцы, и скомканный клочок развернулся, раскрылся в его ладони, словно новорожденная бабочка, расправляющая крылышки.

Разве что...

Он кое-что вспомнил. В тот день, когда они встретились на ферме с Зучетти, на Немо была тенниска с названием какого-то гимнастического зала в Бронксе. Или это был Бруклин? Дамбо? Джамбо? Нет, Джимбо. Именно так, Джордано еще спросил его об этом в машине, по дороге на ферму, и Немо ответил, что это его самое любимое место на земле, как он сказал, «рай для культуристов». Там есть любое оборудование, какое только можно пожелать, и, самое главное, он открыт всю ночь, как раз когда он любит заниматься. Он также сказал, что это практически его дом, он там почти что живет.

Огастин выпрямился, снял трубку и набрал номер: 555-1212.

– Справочная служба. Что вас интересует?

Огастин проглотил слюну.

– Пожалуйста, Бруклин. Мне нужен номер гимнастического зала «Джимбо», диктую по буквам...

* * *

Огастин смотрел в маленькое окошко в двери. Немо был в зале. Он занимался на «наутилусе», поднимая ногами огромный груз; его конечности дрожали, тело блестело от пота. Неожиданно он остановился и встал, подошел к зеркальной стене и спустил свои пропотевшие штаны, чтобы полюбоваться мускулами на ногах. Огастин и пятнадцати минут не следил за ним, а Немо уже третий раз проделывал эту процедуру. Господи, до чего же он жалок.

Огастин посмотрел на часы. Было четыре двадцать утра. Он продолжал наблюдать за Немо, который упорно боролся с перегрузками, не обращая внимания на явные признаки усталости. Он стал рабом своих занятий, его лихорадило, из носа текло, время от времени он останавливался, чтобы вытереть нос одним из висевших у него на шее полотенец, и продолжал заниматься. Он мерз, его терзала боль. Было ясно, что ему необходима доза. Но он превозмогал свою боль и как ни в чем не бывало продолжал тренировку. Впрочем, на Огастина это не произвело никакого впечатления – ему тоже было плохо.

Второй идиот, работавший со штангой, пять минут как ушел. С другого конца зала до Огастина доносился шум включенного душа. Он не хотел, чтобы кто-нибудь ему помешал. Немо надо схватить за шкирку и встряхнуть, как непослушного щенка. Сейчас он уязвим. Наркоманы, когда у них нет наркотика, не любят оставаться одни и очень легко попадают в зависимость от других людей. Он должен заставить Коротышку понять: все его будущее зависит от него, Огастина. И только от него.

Внезапная острая боль под глазом заставила его вздрогнуть. Он зажмурился и сжал кулаки.

Не обращай внимания, просто не обращай внимания.

Немо подвинулся к штативу с грузом, ослабил установочный винт и нагрузил на штангу еще несколько металлических дисков. Получив желаемый вес, он сел на край подставки и начал осматриваться, ища что-то. Оказалось, ему нужен висевший на «наутилусе» мятый носовой платок. Он схватил его, высморкался и только после этого принял нужную позицию – улегся на спину с вытянутыми ногами. Потерев ладони, крепко ухватился за рукоятки, подтолкнул штангу со штатива и опустил ее почти до уровня груди. Огастин взглянул на предупреждение, висевшее на стене: «Не нагружать снаряд в отсутствие тренера».

Прекрасно.

Огастин быстро, без единого звука открыл дверь, проскользнул в зал с тренажерами, на цыпочках обогнул «наутилус», пройдя сзади Немо, лежавшего на снаряде. Помогли притупленные чувства Немо. Тот был настолько поглощен самим собой, что навряд ли замечал даже того, второго культуриста, когда тот занимался в зале вместе с ним. Огастин встал над потным лицом Немо, держа руки в карманах своего темно-серого кашемирового пальто. Немо не заметил его. Сопя и потея, он продолжал упорно поднимать и опускать эту нелепую штангу. На лице у него было написано невыносимое страдание.

Когда Немо в очередной раз опустил штангу, Огастин придвинулся ближе. Когда штанга снова поднялась, Огастин так подставил свое колено, чтобы Немо не мог вернуть груз обратно на штатив, и слегка шлепнул по штанге. Немо вытаращил глаза и принялся пыхтеть, выдувая горячий воздух, его губы шевелились, он силился что-то сказать, но не мог.

– Не хочу тебе мешать, – произнес Огастин, – продолжай.

Он еще немного надавил на штангу, и Немо едва успел перехватить ее – она чуть не сломала ему шею. Огастин прикинул, что вес штанги, которую удерживал Немо, был примерно двести пятьдесят – триста фунтов.

Немо зажмурился и напрягся, чтобы приподнять груз и вернуть на штатив, но колено Огастина мешало этому. Тогда он прижал локти один к другому, чтобы держать штангу как можно выше, и пробормотал:

– Эй, ты что?

Лицо Огастина перекосилось.

– Заткнись и слушай. У тебя большие неприятности, Немо, и я тебе нужен, чтобы выпутаться. Понял?

Пот струился по щекам Немо и стекал на красную виниловую подушку тренажера под его головой.

– Убери колено.

– Теперь ты будешь работать на меня.

– Отвали, я работаю на Саламандру. Ты же знаешь.

Дрель снова впилась в череп Огастина и медленно, безжалостно принялась за работу. Он сильнее надавил на штангу.

Локти Немо вот-вот могли согнуться.

– Хватит!

– Саламандра очень тобой, недоволен. Он хочет знать, куда ты пропал. И где ковер.

– Бог мой, я пытался его вернуть, но там оказался этот Тоцци. Его не должно было там быть. – Немо хныкал, как ребенок.

– Саламандра знает, что ты наркоман?

– Ты что... Ты что несешь?

Огастин подналег на груз.

– Не-е-е-т!

– Члены организации не должны баловаться наркотиками, не так ли. Немо? У Саламандры есть еще две причины сердиться на тебя. – Он покачал головой. – Тебе грозят большие неприятности.

Впрочем, как и мне, но будем надеяться, что ненадолго.

Немо изо всех сил старался удержать на весу штангу и потому в ответ только хрюкнул.

– Ты больше не нужен Саламандре. Ему надоело нянчиться с тобой. Он прикончит тебя, если увидит в таком состоянии. Хотя, возможно, он все равно тебя убьет. Он считает, что ковер у тебя. И это не лишено смысла. Какой наркоман откажется от запаса героина, которого ему хватит на всю жизнь. Я прав?

Глаза Немо были крепко закрыты, лицо стало неестественного пурпурно-красного цвета.

– У тебя есть возможность избежать всего этого. Но для этого тебе нужен я. Я могу уладить твои дела с Саламандрой. Тебе придется сделать всего две вещи. – Дрель продолжала свою мучительную работу.

– Чего тебе надо? Чего ты от меня хочешь?

– Убей Тоцци и достань ковер. Он у него, Заставь его рассказать, где он, и затем прикончи его.

– Как?

– Ты малый сообразительный. Сам и решай. А где его найти, я подскажу.

– Зачем его нужно убивать? Почему просто не взять ковер?

– Есть две причины. Первая – он слишком много знает, вторая – я не дам тебе ни одной дозы, если ты этого не сделаешь.

– Ты врешь. У тебя нет наркотиков.

– Ну, думаю, Саламандра не станет возражать, если из ковра исчезнет пакетик-другой.

Пускай удержит это из моего гонорара.

Эти слова вызвали у Немо новый прилив энергии. Он открыл глаза и посмотрел на Огастина.

– А что, если я этого не сделаю? Что тогда?

Огастин вздрогнул. Боль, словно нож, вонзилась ему под глаз.

Ах ты, маленький самодовольный болван.

Огастин встал коленями на штангу и проскрипел сквозь зубы:

– Ты помнишь, что случилось с твоим приятелем Джордано? А? Могу устроить повторное представление. Малыш.

Из горла Немо вырвался не то стон, не то вопль.

– Что ты несешь? Не понимаю.

– А тебе и нечего понимать. Это не твоя печаль. Просто делай свое дело, и все хорошо кончится.

Немо отчаянно сопротивлялся, пыхтел, сопел, пытаясь вернуть штангу обратно на штатив, но колено Огастина мешало ему. Немо, однако, продолжал борьбу. Очевидно, ему требовались более убедительные доказательства.

– Как ты думаешь. Немо, сколько порошка в одном таком пакетике? Я думаю, около трехсот граммов. Почти треть килограмма. Если я позволю тебе оставить, скажем, три пакетика, на сколько тебе этого хватит? Килограмм необработанного героина? Примерно десять килограммов той дряни, которой торгуют на улице?

Огастин подвинулся немного вперед, подталкивая штангу ближе к животу Немо, где ему было труднее удерживать ее на весу. Он пристально смотрел на багровое, искаженное лицо Немо, а сам в это время морщился от головной боли.

– Стоп, засранец, прекрати!

Огастин помедлил.

– Ну так что?

– Ты точно все уладишь с Саламандрой? Он не узнает, что это я возьму те пакетики? Ты ему не проболтаешься?

– Если выполнишь мою просьбу...

Немо тяжело дышал. Он слишком долго думал. Огастин продолжал давить на штангу.

Ну, решайся же, черт тебя побери.

– Ладно-ладно! Согласен!

– Вот и хорошо.

Огастин выпрямился и позволил штанге вернуться на место. Затем убрал колено.

– Положи груз на штатив, Немо, расслабься.

Боль в голове стала понемногу отступать.

У Немо вырвался какой-то невообразимый звук, когда он бросил штангу на штатив, о который она ударилась с металлическим грохотом. Руки у Немо обвисли, язык вывалился, он не мог перевести дыхание и лежал, как Марат в ванне.[6]Огастин и сам здорово вспотел в своем пальто.

Огастин взирал на него, словно на червя на тротуаре. Он был жалок. Настолько жалок, что умудрился выудить у него почти килограмм чистого героина. Но это, кстати, и неплохо. Ведь сегодняшнее доверенное лицо, завтра может тебя заложить. Немо как раз из таких. Не исключено, что через какое-то время он приползет к Саламандре, моля его о пощаде. Эти сентиментальные средиземноморские типы все таковы. Ну да ладно. Если его не удержат наркотики, можно будет придумать что-нибудь еще. Когда придет время.

Краем глаза он заметил на другой стороне комнаты тренажер, имитирующий гребную лодку – жалкое подобие настоящих весел. Неожиданно он вспомнил, каково это – вывести восьмерку одному, одному грести по реке, когда бодрящий ветер дует в спину и ощущение подчиняющейся тебе энергии дарит чистую светлую радость. Господи, он не занимался этим со времен Йеля. Воспоминания заставили его улыбнуться. Огастин сделал глубокий вдох и понял, что боль отступила.

Да, подумал он, сливки всегда всплывают на поверхность.

Глава 18

– Ай-е-кэй! – выкрикнул инструктор, стоявший в углу мата. Это был Нил-сенсей, их наставник. Тоцци наблюдал, как он переходил к переднему краю мата. Его свободное черное хакама шелестело при ходьбе. Партнер Тоцци Сэм, так же, как и он, обладатель синего пояса, прекратил давить, и они поклонились друг другу. Последние пять минут они провели, сидя друг против друга на коленях в позе сейза, выполняя кокья-доса. Так всегда завершались занятия в классе айкидо. Это не было отработкой техники или бросков, это было гораздо больше, чем просто упражнение – проверка своего ки, своей внутренней энергии или что-то в этом роде. Для понятия ки у каждого есть собственное определение.

Тоцци и Сэм старались по очереди опрокинуть друг друга. Один выставлял руки вперед, а другой держал его за запястья и сопротивлялся. Если толкавший применял слишком много физической силы и недостаточно ки, он, как правило, не мог сдвинуть противника с места. Трудно объяснить, в чем тут было дело, но когда удавалось достичь нужного ощущения – сильного, глубокого чувства внутри себя, сильного, но ненапряженного состояния в руках, – идущего из глубины души, тогда все удавалось. Удавалось сдвинуть противника независимо от его размеров, бросить на лопатки и придавить, опять-таки используя свое ки, а не мускулы. Тоцци и Сэм были равными по силе соперниками. Ни один не ослеплял другого излучением своего ки. Но сегодня Тоцци был несколько не в форме. Он полагался на мускулы, и Сэм весьма успешно ему сопротивлялся. Кажется, в этот вечер Тоцци не удастся достичь нужного состояния. Разве что он попрактикуется еще немного. Хорошо бы Сэм согласился задержаться и поработать с ним.

Остальные ученики к этому времени уже собрались на краю мата и сидели в позе сейза в один ряд лицом к Нилу-сенсею. Он единственный был одет в черное хакама, которое имеют право носить только обладатели черного пояса. Нил-сенсей молча инспектировал своих бойцов, проверяя осанку каждого, делая замечания жестами, не словами, выгибая спину, расправляя грудь, чтобы вдохновить учеников, заставить их ощутить себя «большими». С этой проблемой сталкивались многие, для Тоцци она оказалась главной. Он был довольно крупный малый и всегда считал, что у него неплохая осанка, пока однажды во время занятий кто-то не сказал ему, что он сильно сутулится. Это случалось с ним каждый раз, когда он делал кокья-доса, и отражалось на его способности ощущать себя сильным, хотя Нил-сенсей и считал, что это менее важно, чем ясное состояние духа. За последние три года, с тех пор как он начал заниматься айкидо, Тоцци частенько думал, что его плохая осанка свидетельствует об основном недостатке его характера – заниженном уровне самооценки. Он хотел быть значительным, «большим», но его тело заявляло об обратном.

Когда Нил-сенсей был удовлетворен, он повернулся на коленях к висящим на стене японским иероглифам, расшифровывающим понятие айкидо, и все одновременно сделали поклон.

Потом он опять повернулся лицом к ученикам и улыбнулся из-под свисающих усов.

– Приветствую новичков в школе айкидо Хобокен коки-кай.

Тоцци оглядел присутствующих. Он уже заметил несколько новых лиц. Один, очень крупный парень, сидел, раскачиваясь взад-вперед. Его ноги мешали ему. Так часто бывает вначале.

Нил-сенсей молча изучал учеников, улыбаясь и кивая. Он всегда делал это в конце занятий; еще одно испытание, проверка – сможешь ли ты сохранить хорошую осанку до самого конца. Тоцци вспомнил: когда у него был еще только белый пояс, эти последние несколько минут всегда были самыми мучительными.

Наконец, Нил-сенсей поклонился классу, и в ответ все поклонились ему, выкрикивая в унисон: «Спасибо, сенсей». Обычно Тоцци ненавидел формальности, но в данном случае ничего не имел против. В данном случае все эти раскланивания были выражением взаимной благодарности учеников и учителя за хорошие занятия, а не выражением почтения к занимаемой человеком должности.

Сначала с мата ушел Нил-сенсей, затем встали остальные и отправились переодеваться. Тоцци тоже поднялся, расправил ноги, но остался на ковре. Жаль, что занятия кончились. Здесь он хотя бы ненадолго мог забыть о своих бедах. Теперь же тревога и воспоминания о мрачном лице Огастина в его полутемном кабинете снова, как туман, заклубились вокруг него.

Тоцци оглянулся в поисках Сэма, но тот уже ушел в раздевалку. Он хотел было попросить кого-нибудь еще немного позаниматься с ним, но передумал. Слишком он возбужден, и очередная неудачная кокья-доса, пожалуй, только ухудшит его состояние. Вместо этого он прошел в угол мата, к окну, и сел в позу сейза. Если сделать несколько дыхательных упражнений, возможно, удастся вернуть приятное ощущение собранности и уверенности в себе, свое ки.

Выгибая спину, он начал медленно, в течение тридцати секунд, равномерно вдыхать ртом воздух, затем задержал его в легких на пять секунд и принялся за самое трудное – медленный выдох через рот в течение тридцати секунд, затем он снова задержал дыхание, сосчитал до пяти, и все сначала.

Тоцци сосредоточился на своем дыхании, прикидывая время примерно, а не отсчитывая секунды. Но после пары циклов он опять начал думать об Огастине, его роскошном особняке и том клочке ковра, который угодил на лампу. Он представил орнамент этого ковра, и в нем все перевернулось. Сорок килограммов героина! Если его когда-нибудь застукают с таким количеством героина, подвесят за яйца, да так и оставят. Он даже слышал, как визжит Иверс: он, что, не знает, что весь груз необходимо сдать в Бюро? То, что он в данное время отстранен от исполнения обязанностей, не имеет никакого значения. Ему не может быть прощения.

Тоцци мысленно прикинул: а не попытаться ли в случае чего объяснить, ковер ему был нужен для того, чтобы припереть к стенке Огастина, стремящегося сфабриковать против него дело. Хотя вряд ли кто-нибудь этому поверит. Огастин – рыцарь без страха и упрека, он же, наоборот, горячая голова, отступник, о его кровожадных наклонностях сообщалось даже в прессе – спасибо этому крысенышу Московицу.

Тоцци напрягся, чтобы задержать воздух как можно дольше. Поймай они его с таким количеством героина, Огастин наверняка сам бы взялся вести процесс. И что бы ни говорил Тоцци, какие бы обвинения ни выдвигал против Огастина, все равно доспехи этого ублюдка сияли бы ярче солнца. Тоцци ясно представил себе: Огастин разделывается с гнусным агентом ФБР – достойное завершение его карьеры в качестве помощника генерального прокурора, перед тем как приступить к исполнению обязанностей мэра Нью-Йорка. Последний триумф перед уходом. Отправляясь к Огастину домой, он хотел повлиять на его сознание так, как он делал это в айкидо; он надеялся, что заставит нападающего следовать за наживкой, поставит того в двусмысленное положение и с силой швырнет его на задницу. Но теперь он не был уверен, что с Огастином это получилось. Пока что все оборачивалось против него. Возможно, он слишком понадеялся на то, чему научился на занятиях в школе. Вероятно, принципы айкидо нельзя так буквально переносить на жизненные ситуации. По-видимому, это хорошо для борьбы в спортивном зале или даже во время настоящей схватки, но, пожалуй, не стоило идти к Огастину с этим клочком ковра, не исключено, что это ошибка, большая ошибка.

Грудная клетка Тоцци задрожала, когда он начал вдох. Неожиданно он заметил, что опять ссутулился. Вот черт. Ему так и не удалось стать «большим».

– Извините.

Тоцци открыл глаза. Перед ним стоял один из новеньких – тот большой парень, который раскачивался на коленях в конце занятий. Это был огромного роста чернокожий малый с толстым животом, вываливающимся из его куртки «ги» – борцовского кимоно. У начинающих таких курток, как правило, не бывает.

Возможно, когда-то этот тип уже занимался каким-нибудь видом борьбы. Но, судя по размерам его брюха, очень давно.

– Слушай, парень, могу я тебя попросить об одолжении?

Тоцци осмотрелся. Зал был пуст.

– Разумеется.

– Я про ту хреновину в конце занятий. Непонятно, зачем все это? Что бы оно значило?

Тоцци посмотрел на него. Парень подпрыгивал на одной ноге, сморщившись и склонив голову набок.

– Как твои ноги?

Парень посмотрел вниз.

– Ноги как ноги. Ничего, работают.

– Я имею в виду, ты не мог бы еще немного посидеть в позе сейза.

– Нет проблем.

Верзила неуклюже опустился на колени перед Тоцци, словно больной подагрой гиппопотам.

– Покажи мне, как надо это делать.

Он протянул свои ручищи, огромные, словно бейсбольные перчатки. От кисти до плеч они были толще болонской копченой колбасы. От него несло кулинарным жиром.

– Кстати, меня зовут Майк, – сказал Тоцци, протянув руку.

– Ага... Дэррил. Но друзья зовут меня Чипс.

Сотрясая руку Тоцци, он расплылся в широченной улыбке, продемонстрировав свой частично беззубый рот. Ладонь Тоцци словно утонула в большой кожаной подушке.

– О'кей, а теперь – первое, что надо уяснить относительно кокья-доса: это не состязание, не рукопашная схватка. Иначе, учитывая разницу в весе, ты, очевидно, победил бы меня. Но в данном случае... Давай-ка я тебе покажу. Толкай меня. Толкай изо всех сил.

Чипс вытянул руки, и Тоцци ухватил его за запястья. Чипс изо всей силы толкнул его, но Тоцци применил ки, и руки Чипса обмякли, безжизненно повисли. Чипс морщился, плевался – бесполезно. Он не мог опрокинуть Тоцци. Тогда верзила приподнялся и всем весом навалился на своего противника, но его руки соскользнули с плеч Тоцци. Тот сидел, буквально прилипнув к мату, загадочно улыбаясь, – точь-в-точь Нил-сенсей, – до чертиков расстраивая Чипса. Теперь он чувствовал себя отлично. На какое-то мгновение ему показалось, что парню удастся сдвинуть его с места и он будет глупо выглядеть, но его айкидо работало. Ему даже стыдно стало, что он сомневался в своих силах. Оно работало!

– Черт.

Чипс наконец сдался и уселся на пятки. Его лицо лоснилось от пота, он полез в карман за носовым платком.

– Теперь понятно? – спросил Тоцци. – Мускулы ничто против настоящего ки.

Чипс с отвращением поморщился и засунул платок обратно в карман.

– А как против этого?

Он выхватил руку из кармана. Тоцци увидел сверкнувшее молнией лезвие, нацеленное прямо в его горло. Это был большой охотничий нож. Он отпрянул в сторону, но нож все-таки задел его и, разрезав куртку, скользнул по телу. Тоцци инстинктивно откатился назад и вскочил на ноги, отступив на несколько шагов, он заглянул под куртку – чуть выше грудной клетки небольшой кровавый разрез.

Сукин сын...

Держа перед собой нож, Чипс на полусогнутых ногах надвигался на Тоцци, упираясь указательным пальцем в тыльную сторону ножа. Тоцци это очень не понравилось. Дилетант зажал бы нож в кулак и занес над головой, чтобы рубануть им вниз, как Тони Перкинс в «Психопате», зарезавший свою жертву – как там ее звали? – в душевой. Ясно, что Чипс не дилетант, он умеет обращаться с ножом, а выражение его лица не вызывало никаких сомнений относительно его намерений.

– Где ковер, парень?

Тоцци не ответил, наблюдая, как Чипс подкрадывается ближе. Будь «большим», убеждал он себя. Стань большой мишенью. Так всегда говорил им Нил-сенсей. Заставь противника увязнуть в нападении.

– Мужик, тебе жизнь надоела? Я же спросил, где этот хренов ковер?

Тоцци выгнул спину, расправил плечи, подставил грудь. Чипс приближался осторожно, неторопливо, затем неожиданно бросился вперед – лезвие наготове, – метя ему прямо в лицо. Тоцци увернулся от лезвия и тыльной стороной ладони стал отжимать руку Чипса, продолжая направление его же удара до тех пор, пока не закрутил руку Чипса вокруг его шеи. Затем, приблизившись к нему вплотную, он швырнул его на спину. Они назвали этот прием «галстуком».

Верзила зарычал, перевернулся на бок и поднялся на ноги значительно быстрее, чем Тоцци мог предположить. Да, он бросил этого сукиного сына на землю, но бросок был неправильный – он упустил прекрасную возможность отобрать у громилы нож, потому что был слишком озабочен тем, как отшвырнуть его подальше, отделаться от него. Теперь дело дрянь.

– Мне нужен этот ковер, мать твою...

Чипс снова надвигался на него, разрезая перед собой воздух. Он подбирался к Тоцци, целясь ножом ему в лицо, выжидая подходящий момент, затем сделал молниеносный и страшный бросок, собираясь перерезать Тоцци горло. Тоцци заставил себя быть «большим», стоять прямо до самого последнего мгновения, потом пригнулся, и нож просвистел у него над головой. Промахнувшись, Чипс споткнулся и потерял равновесие. Тоцци быстро схватил его за плечо и воротник куртки, крутанул и бросил на мат лицом вниз. Чипс приземлился на свой толстый живот и пропахал на нем несколько футов, издав при этом звук, напоминающий вырвавшийся на свободу ветер. Но этот проклятый нож, по-видимому, был у него в руках. Черт.

Теперь открылась рана. Тоцци прижал локоть к ребрам, чтобы остановить кровотечение. На куртке под мышкой появилось большое красное пятно. Лучше бы он не смотрел на рану, потому что теперь думал о ней, представлял ее себе и даже чувствовал легкое головокружение. Он убеждал себя, что паникует напрасно – рана не так уж глубока.

Чипс был уже на ногах и со злостью разглядывал рукав своей куртки – на манжете была кровь.

– Ты замазал меня кровью. Де-е-рьмо.

– Пришли мне чек из химчистки. Засранец.

– Какой еще, к черту, чек? Откуда я знаю, может, у тебя СПИД. – Он с отвращением покачал головой. – Пора уже кончать с тобой, мужик.

Чипс набросился на Тоцци и ударил его головой в лицо, но тот увернулся и очутился за его спиной, держась, как за поручень, за руку нападающего. Одной рукой он схватил Чипса за запястье, другой рубанул по его жирной шее. Затем отступил и встал на одно колено. Чипс опрокинулся назад и приземлился на свою задницу, его локти были зажаты в коленях Тоцци. Тоцци надавил на кисть Чипса, готовый переломить ему руку в локте.

– Брось нож, засранец.

– Пошел на хрен.

Тоцци переломил его руку о свое колено, словно это была палка. Громила завопил, охотничий нож полетел на мат.

– Я же предупреждал тебя, козел. Ты что, решил, что я дам тебе еще один шанс?

Чипс выл, как собака в китайском ресторане. Тоцци отпустил его, и Чипс откатился в сторону, придерживая руку. Тоцци потянулся за ножом, лежавшим на краю мата, но у него опять началось головокружение, и он так и остался стоять на четвереньках. Заглянув под куртку, Тоцци увидел, что кровь продолжает течь, а кровавое пятно стало теперь величиной с пиццу. Он потянулся к ножу, но тот был вне пределов досягаемости. Комната кружилась у Тоцци перед глазами. Тяжело дыша, он на мгновение закрыл их, чтобы комната наконец остановилась.

– Эй, сюда, дайте мне руку, черт вас побери.

Тоцци открыл глаза. Чипс стоял в дверях, придерживая локоть, и вопил кому-то в коридор. Трое молодых парней ввалились в зал. Точь-в-точь группа захвата из представителей разных рас: черный, испанец и белый подонок. Все с золотыми цепочками, в свободных костюмах под громоздкими парками и с болтающимися шарфами. И все – громилы.

– Врежьте как следует этому ублюдку. Я выкладывался, чтобы узнать, куда он дел ковер. А вы тут хлопали ушами!.. – Чипс был взбешен.

Голова у Тоцци все еще кружилась. Он попытался сфокусировать взгляд на ноже, но тщетно – в глазах стоял туман.

– Займитесь же им, ублюдки!

Ах ты, черт.

Глава 19

Рука у Чипса свисала с плеча, как дохлый питон. То ли от боли, то ли от злости он непрерывно корчил жуткие рожи: раздувал ноздри, шевелил губами, поднимал и опускал брови. И, не умолкая, орал на своих подручных:

– Задайте же этому мерзавцу, выбейте из него мозги!

Но парни не спешили выполнять его приказание, они просто стояли, глядя на Тоцци, выжидая, кто первый сдвинется с места. Белый пижон с высокой шапкой волос подошел к полке на стене, где лежал деревянный инвентарь для тренировок, и схватил тяжелую деревянную палку – джо.

– Сейчас, сейчас я ему покажу, – пробормотал он.

Тоцци, забыв о своей ране, быстро вскочил на ноги. Парень шаг за шагом приближался к нему, держа в руках, словно бейсбольную биту, пятифутовый деревянный столб.

Контролируй ситуацию, приказал себе Тоцци. Жди, пока он нападет, жди, пока он увлечется. Расслабься. Прими удобную позу и держись с достоинством. И, черт побери, будь «большим»! Сохраняй ясность сознания.

Но это было непросто.

Он выпятил грудь, глубоко вздохнул и расправил плечи. Затем ему вспомнились слова Нила-сенсея: «Прежде чем ввязаться в борьбу – победи». Тоцци с трудом изобразил на лице слабую улыбку, чтобы заставить себя поверить, что он уже победил, не очень-то это легко. Стоявший перед ним парень, панк-переросток, дергал в руках увесистую палку и явно был преисполнен желания произвести впечатление на своих приятелей.

– Так ты скажешь, где он, или предпочитаешь, чтобы тебе размозжили башку? – произнес он, придвинувшись еще ближе.

Тоцци заставил себя не двигаться с места. Он не ответил парню – не надо отвлекать себя разговором.

– Эй, ты! – завизжал пижон. – Я задал тебе вопрос. Я жду ответа.

Тоцци молчал. Стоял на своем месте и молчал.

– Козел, – пробормотал парень, приближаясь. Он поднял палку над головой и размахнулся, намереваясь раскроить Тоцци голову.

Тоцци ждал, выпрямившись, внимательно следя за палкой, которая уже начала описывать свою смертельную дугу. Увидев, что палка вот-вот обрушится на его голову, он слегка отодвинулся, чтобы избежать удара, и обеими руками схватил палку: одной рукой посередине, другой – в конце. Затем с силой рванул палку вниз, слегка отступил и опрокинул парня на спину. Помня, что его поджидают еще двое, Тоцци ткнул подростка концом палки в нос, словно в бильярдный шар. Тот завопил и схватился руками за лицо, а Тоцци быстро развернулся, чтобы поприветствовать следующего, того, кто рискнет подойти к нему.

Двое других были готовы наброситься на него, но колебались, каждый выжидал, кто сделает первый шаг.

– Вперед, мать вашу!.. – орал на них Чипс. – Чего вы ждете?

Первым решился чернокожий. У него в руках был тренировочный деревянный меч боккен. Он приближался к Тоцци, размахивая этим мечом, словно пират. Слышался свист рассекаемого боккеном воздуха, но с каждым взмахом меча парень все больше рисковал потерять равновесие. Тоцци подождал, пока тот посильнее наклонится в одну сторону, и быстро вступил в борьбу, извлекая максимум преимуществ из длины палки джо: ткнув ею чернокожего в горло, он начал теснить его назад, вдавливая палку в его голосовые связки. Парень издал такой звук, словно его вот-вот вырвет, и свалился на корточки, хватаясь за горло и давясь.

– Эй, что здесь происходит? Что случилось, Майк?

Тоцци посмотрел наверх и увидел Нила-сенсея, выходящего из раздевалки. Он был в своей обычной уличной одежде.

– Я не отказался бы от вашей помощи, сенсей, – ответил ему Тоцци.

Мальчишка-испанец отвернулся от Тоцци и набросился на Нила. Сенсей был невысокого роста, и болван решил, что легко справится с ним. Как он ошибся!

– Ты никому не сможешь помочь, червяк, – бормотал испанец, устремившись к Нилу с поднятыми кулаками – он намеревался размозжить ему голову. Но в самую последнюю минуту Нил отклонился и выбросил вперед свою руку. Наткнувшись на нее, парень, под действием собственной силы инерции, упал навзничь и ударился головой об пол так сильно, что она, как мячик, отскочила от некрашеного дерева. Парень в каком-то оцепенении подтянул колени и попытался поднять голову, но смог лишь с трудом повернуть ее.

Тоцци наблюдал за Нилом, восхищаясь его спокойными и экономными движениями, как вдруг кто-то схватил его сзади и он ощутил холодный металл под подбородком. Тот же самый проклятый охотничий нож. Он инстинктивно схватился за гигантскую руку, давя на нее всем весом, отталкивая от ключицы, но напавший был чертовски силен. Тоцци подобрал подбородок и посмотрел вниз. Он узнал толстенные ручищи и ощутил на своей спине брюхо Чипса. Да, это был он.

– Ты и твой приятель строите из себя больших умников, все шутите со своим дерьмовым айкидо. Теперь моя очередь шутить. Говори, где этот сраный ковер, или я отрежу твою башку и выброшу ее в окно.

Стараясь удерживать лезвие подальше от горла, Тоцци обежал глазами комнату. В конце зала он увидел Нила, подававшего ему знаки руками.

– Пригнись! – крикнул он.

Тоцци тут же понял, что ему делать. Он расслабил плечи, согнулся в пояснице, сполз на пол и, задержав руку Чипса на уровне своей груди, перебросил его через спину. Тот с грохотом шлепнулся на мат и, хватаясь за вторую руку, завизжал, как кошка.

– Все, я сматываюсь отсюда, парень. – Шатаясь на нетвердых ногах, держась за затылок, испанец заковылял к двери.

Чернокожий уже смылся, а белый с расквашенным носом бросился к своему боссу и помог ему подняться. Он не сводил глаз с Тоцци и Нила, опасаясь их дальнейших действий.

– Ну, Чипс, давай, пошли отсюда.

Чипс выл и стонал, словно старуха на похоронах. Когда белый парень выводил его из двери, он даже зажмурился от боли. Они так спешили, что забыли про охотничий нож.

Хорошо, подумал Тоцци, в изнеможении роняя голову. По крайней мере, можно будет взять отпечатки пальцев.

Боясь потерять сознание, он опустился на колено и принялся исследовать свою рану. Его борцовское кимоно пропиталось кровью. Он сел и закрыл глаза, стараясь не отключиться.

– У тебя кровь, Майк. – Нил-сенсей уже стоял над Тоцци.

Тоцци кивнул и распахнул куртку, показывая ему свою рану.

– Не вставай. В раздевалке есть комплект для оказания первой помощи. Просто крикни, если они вернутся.

– О'кей, – кивнул Тоцци:

Но когда Нил ушел, Тоцци бросился к краю мата, выглянул в дверь – убедиться, что там никого нет, – и приподнял край мата. Увидев то, что ему было нужно, он расслабился, тело его обмякло, он с облегчением вздохнул. Голубовато-бежевый орнамент на бордовом фоне, запечатлевшийся в его сознании, был прямо перед его глазами – он положил сюда ковер в тот день, когда они с Лоррейн подверглись нападению в доме дядюшки Пита.

Тоцци опустил угол мата, накрыв им ковер, затем быстро отошел от края и снова улегся на мат, глядя на потрескавшийся потолок и прислушиваясь к биению своего сердца. Оно стучало тяжело и медленно, словно гонг.

* * *

Добравшись до дома, Тоцци сразу бросился к телефону. Пока его штопали в кабинете неотложной помощи, он раздумывал, как лучше поступить. Это должно сработать. Наверняка сработает. Он использует того маленького крысеныша, чтобы выкурить большую крысу.

Он позвонил в справочную службу Нью-Йорка и спросил номер редакции «Нью-Йорк трибюн». Пока телефонистка отвечала ему, он стащил пальто, стараясь не повредить швы, наложенные на рану. Быстро записав номер на полях журнала, лежавшего на подоконнике, он нажал на рычаг и, дождавшись гудка, набрал только что полученный номер редакции.

Когда гудок прогудел дважды, он услышал женский голос:

– Редакция.

– Марка Московица, пожалуйста, – попросил Тоцци.

– Посмотрю, на месте ли он. А кто его спрашивает?

– Передайте ему, это Майк Тоцци.

Он посмотрел на часы. Десять часов вечера. «Трибюн» – утренняя газета, так что как раз сейчас должен верстаться завтрашний номер. Хоть бы этот засранец был на месте.

– Тоцци, чем могу быть тебе полезен? Хочешь рассказать мне еще что-нибудь хорошенькое?

Тоцци представил, какое ехидство написано на морде крысеныша-переростка.

– По правде говоря, Московиц, у меня кое-что для тебя есть.

– Похоже, некоторых парней ничего не научит.

Тоцци слышал, как тот прикурил сигарету и выдохнул в трубку.

– Итак, что у тебя на уме?

– Поскольку эта неделя небогата событиями – сейчас ведь каникулы, – я, пожалуй, дам тебе эксклюзивное интервью. Но на сей раз – для печати.

Московиц усмехнулся.

– Да ну? А кому ты нужен? Хочешь заявить, что ты невиновен? Дохлое дело. Этим никого не проймешь.

– А что, если я заявлю, что Том Огастин выдвинул против меня ложное обвинение? Это проймет кого-нибудь?

Крыса презрительно фыркнула:

– Ты отнимаешь у меня время, Тоцци. Займись своей вендеттой где-нибудь в другом месте. Попытайся в «Пост».

– Но я могу это доказать.

– Да? Тогда продолжай, я слушаю.

Крыса затянулась сигаретой.

Тоцци пододвинул стул к кухонному столу и уселся поудобнее. Он точно знал, что и как ему говорить. Последние два часа он мысленно старался сформулировать все наилучшим образом, чтобы этот ублюдок попался на крючок. Он расстегнул рубашку, потрогал швы и начал говорить.

– Все это расследование убийства в доме моего дяди – сплошная фигня от начала до конца. Огастин и его подручный Мак-Клири с самого начала исходили из того, что я виновен. Расследование так не проводится.

– Все правильно, Тоцци. То же говорил бы и любой другой смертник, ожидающий своей участи.

– Тут-то уж ты мне поверь немного. В уголовных расследованиях я кое-что смыслю – занимался этим довольно долго. Эти фокусники играют по своему сценарию. Я считаю, что это нарушает мои конституционные права.

– Подожди, подожди. – Московиц на секунду отложил трубку. – Не возражаешь, если я запишу нашу беседу?

– Давай. Меня это устраивает.

Тоцци улыбнулся – крыса заглотила сыр.

– О'кей, говори. Теперь поточнее, каким это образом в данном случае нарушаются твои конституционные права?

– Огастин настоял, чтобы ФБР не принимало участия в расследовании, так как я являюсь агентом ФБР. Правильно? Но у кого самые совершенные судебные лаборатории в мире? У ФБР. Если ты знаешь, что невиновен, разве тебе не хотелось бы, чтобы для доказательства этого было использовано лучшее оборудование и привлечены лучшие специалисты? Почему я должен довольствоваться второсортными средствами? Меня ущемляют в моих гражданских правах.

– Что ты такое говоришь? Это копы-то Джерси некомпетентны?

– Нет. С ними у меня нет проблем. Я полагаю, они действуют наилучшим образом, используя все имеющиеся средства. Нет. Моя проблема – это ручной альбатрос, которого ведомство генпрокурора посадило им на шею. Джимми Мак-Клири.

– Подожди. Я хочу это записать. «Ручной альбатрос...» О'кей. Какие у тебя претензии к Мак-Клири? Он ведь, кажется, один из ваших парней? Работал в ФБР? Верно?

– Работал. Но тебе никогда не приходило в голову, почему он оттуда ушел?

– Нет. А что?

– Скажем так, он попал под подозрение.

– Почему? Что он натворил?

Тоцци посмотрел в потолок и ухмыльнулся.

– Не знаю, должен ли я...

– Нет, постой. Ты хочешь, чтобы я это напечатал? Тогда выкладывай все начистоту. Или забудь об этом.

– Ну... – Тоцци улыбнулся. Главное – заинтересовать его.

– Ладно. Забудем об этом. Я знал, что ты брехун.

– Хорошо, хорошо. Какого черта я должен выгораживать этого кретина Мак-Клири? Ради меня он и пальцем не пошевелит.

– Тогда валяй, что там у вас стряслось с Мак-Клири?

– Даже не знаю, с чего начать. На нем много чего висит. Ладно. Один случай произошел в аэропорту Ла Гардиа. Должно быть, в октябре – ноябре 1986 года. Мы получили информацию, что одна колумбийская банда собирается перевезти партию кокаина местным рейсом из Флориды. Один из носильщиков, работавший на них, принял груз прямо с самолета. Шесть агентов стерегли на поле, пока этот тип сделает свое дело, и тогда Мак-Клири и его напарник задержали его. Но наш гениальный Мак-Клири настоял, чтобы был сделан срочный анализ кокаина, прямо там, на месте. Он распаковал брикет с кокаином...

– Ну, и что же случилось?

– А случился ветер, вот что случилось. Весь килограмм был унесен ветром. Пришлось того долбаного носильщика отпустить за отсутствием улик.

Тоцци облокотился о стол и усмехнулся. Это было в то время, когда Мак-Клири заменял его в качестве напарника Гиббонса. Как ему потом рассказывали, Гиббонс так рассвирепел, что чуть не убил Мак-Клири на месте.

Московиц дышал в трубку.

– Это могла быть просто оплошность. Уверен, что у Мак-Клири есть своя версия того, как все это произошло.

– Хорошо. Когда позвонишь ему, поинтересуйся историей об останках Джимми Хоффы.

– Что?..

– Да-да, об останках Джимми Хоффы. Мак-Клири талдычил всем, что в результате долгого и трудного исследования ему удалось обнаружить, где упрятали тело Хоффы. На кладбище для животных в Кэтскиллге. Все важные чины из лабораторий Вашингтона приехали на раскопки. Мак-Клири сиял, раздавая указания налево и направо. Они раскопали массу могил, пока патологоанатом не заявил, что ни одна из выкопанных костей не принадлежит человеку. Мак-Клири разбушевался, стал орать, что Хоффа зарыт именно здесь, потом схватил один пакет с образцами для исследований и завопил, что эти кости слишком велики для животного, он клялся памятью своей матери, что держит в руках останки самого Хоффы. Как оказалось, это были останки крупного датского дога по кличке Дэйзи. Хозяева домашних животных, погребенных на том кладбище, предъявили коллективный иск ФБР. В итоге нам пришлось выплатить кучу денег в компенсацию за нанесенный ущерб. И все из-за этого кретина. – Тоцци покачал головой. Это была чистая правда. Он там присутствовал.

– Да, очень забавно, но какое это имеет отношение к твоему делу? Ты говоришь, что они не умеют работать, но в чем это выражается?

– Ладно. Они предъявили орудие убийства? В делах такого рода прежде всего необходимо установить связь между орудием преступления и подозреваемым. Но у них даже нет оружия. Они пытаются навесить на меня обвинение в убийстве, основываясь исключительно на шатких косвенных уликах. Если бы я попробовал представить так дерьмово сработанное дело моему боссу, знаешь, куда бы он меня послал?

– Да, но у тебя нет алиби. Ты говоришь, что был в то утро дома, но нет никого, кто бы мог это подтвердить.

Московиц вел себя так, словно ему было что-то известно.

– Вот видишь. Огастин и тебя ввел в заблуждение. Если ведомство генерального прокурора намеревается обвинить меня в убийстве, мне не требуется алиби до тех пор, пока они не предъявят свои доказательства. Бремя доказывания виновности лежит на стороне обвинения, а не защиты. Они должны предъявить оружие. Они должны доказать, что я находился там в момент совершения преступления. Так предписывается законом этой страны, Московиц.

– Да-да, я знаю все это. Так в чем же дело? Как ты думаешь, почему они выбрали именно тебя?

– Просто я оказался под рукой. Подходящий козел отпущения. Когда ты столь любезно напечатал мое высказывание в зале суда, Огастин, очевидно, решил, что сможет повесить все это на меня и таким образом спасти процесс Фигаро. Если не будет найден настоящий убийца, они используют меня.

– А что Огастин имеет против тебя? Между вами что-нибудь произошло?

Теперь в голосе крысы уже не было прежней надменности. Крючок проглочен – хотелось узнать как можно больше.

– Я не знаю, что имеет против меня Огастин. Почему бы тебе самому не спросить его об этом?

– Я-то спрошу.

Замечательно.

Опять заныли швы под мышкой.

– Впрочем, кое о чем я догадываюсь, но это между нами. Понимаешь?

– Само собой, не волнуйся.

– Предположим, что Огастин добьется обвинительного заключения и передаст дело в суд. Суд он будет вести сам и, естественно, добьется обвинительного приговора. Моя голова будет здорово смотреться на его заборе. Согласен?

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что обвинительный приговор, вынесенный мне, здорово повысит его шансы на предстоящих выборах мэра. Он хочет завоевать голоса либералов, либералов нацменьшинств, а им по душе придется осуждение агента ФБР – убийцы. Не находишь?

– Возможно.

Тоцци казалось, что он слышит, как работают мозги Московица.

– Только это строго между нами, Московиц. Все это лишь мои предположения.

– Не волнуйся, я не проболтаюсь.

Тоцци ухмыльнулся.

Как бы не так. Готов поспорить, что проболтаешься.

– Послушай, – заторопился Московиц, – мне надо кое-что проверить, навести кое-какие справки. Мне нужны другие источники, чтобы подпереть твою информацию. Я перезвоню тебе.

– Разумеется. Нет проблем. Я знаю, как это делается.

– Пока, и спасибо, что позвонил. Рад, что ты не обиделся.

– Нет-нет, все в порядке.

Чертов ты засранец.

– Я перезвоню тебе, Тоцци, обещаю.

Крысеныш повесил трубку.

А Тоцци так и остался сидеть, уставившись на трубку и ощупывая швы на ране.

Когда будешь говорить с Томом Огастином, не забудь передать ему от меня привет и наилучшие пожелания, ублюдок.

Глава 20

Зазвонил телефон.

Тоцци тут же открыл глаза. Сердце сильно забилось. Он посмотрел на светящийся циферблат часов – 5.44. Светало. Затем взглянул на звенящий телефон на ночном столике. Какого черта, в такую рань.

Он снял трубку.

– Хэлло?

Ответа не последовало, но на том конце явно кто-то был.

Тоцци положил руку на голую грудь, как бы пытаясь успокоить бешено колотившееся сердце. Почему-то в голову пришла мысль, что кто-то умер. Затем пальцы нащупали швы на ране, и он вспомнил все происшедшее вчера вечером.

– Чуть ли не в полночь мне позвонил Марк Московиц. – Это был Огастин. – Он попросил меня прокомментировать ту чушь, которую, по его словам, ты ему наговорил. Мне удалось убедить его, что все это полнейший вздор и ему не стоит этим заниматься.

Тоцци откинулся на подушку и какое-то время просто лежал, полуприкрыв глаза и прислушиваясь к тишине в трубке. Он думал. Такая напряженная тишина устанавливается во время шахматной игры, когда партнеры обдумывают очередной ход.

– Я все тщательно взвесил, – к его удивлению, продолжал Огастин, – и готов предложить тебе сделку.

– А вы не боитесь, что телефон прослушивается? – наконец произнес Тоцци.

– Я точно знаю, что ни Мак-Клири, ни полиция его не прослушивают. Если же ты сам установил на этой линии записывающее устройство, то я уверен, ты немедленно все сотрешь после того, как услышишь мое предложение.

Самоуверенный, как всегда, чертов ублюдок.

– Похоже, вы очень в себе уверены.

Огастин рассмеялся.

– Это потому, что ты принадлежишь к тем, кто воображают себя героями, а у героев нет выбора – они всегда должны поступать, как надо. А это как раз то, что тебе и предстоит сделать.

Тоцци нахмурился. Что имеет в виду эта сволочь?

– Даже если я и герой, вам-то что с того?

– Это ранит меня. – Огастин усмехнулся, и его голос эхом отозвался на линии.

Мерзавец.

– Что же вы предлагаете? Что вам от меня надо?

– Ты знаешь что.

Огастин не собирался называть вещи своими именами. Неужели он действительно думает, что Тоцци записывает их разговор?

– Нет, Том, не знаю. Вам придется мне сказать.

– Ты знаешь, что мне нужно. Ковер. – Он произнес это без колебания. Или он сильно поглупел, или был абсолютно уверен, что обеспечил все тылы. Но поскольку в глупости заподозрить его было никак нельзя, Тоцци занервничал.

– У меня нет ковра, – ответил он.

– Тогда достань его.

– А что, если я не смогу?

– Сможешь.

– Почему вы так уверены?

– Ты герой. Ты сделаешь все ради правого дела.

Ради правого дела? Что, черт возьми, он имеет в виду?

– Я же говорю, Том, у меня его нет.

Огастин вздохнул.

– Ну ладно. Давай только предположим, что он у тебя. Гипотетически. Идет?

– Можете предполагать все, что вам угодно, но у меня его нет.

– Ну, допустим, он есть. Кто мешает тебе продолжить игру ради спортивного интереса? Это ведь никому не причинит вреда.

– Вы хотите сказать, такого вреда, как тот тесак, который жирный козел воткнул в меня вчера? Это вы имеете в виду? – Тоцци слишком быстро поднялся с подушки – его швы заныли.

– Не знаю, о каком жирном козле ты говоришь.

– Ну конечно же не знаете.

– Сарказм не к лицу героям, Майк.

– Тогда просто иди в задницу. Как насчет этого?

– Твоя прямота просто восхитительна.

Ирония, с которой говорил Огастин, прямо-таки сочилась из трубки.

– Но давай не будем отклоняться от предмета разговора. Мы предположили, что ковер все-таки у тебя. Ну так, чтобы повеселить тебя.

– Мне действительно очень смешно.

– Тогда, если ковер у тебя и ты принял мое предложение, я бы хотел, чтобы ты доставил его в нужное место в условленное время.

– Правда? И куда же?

– В один ресторанчик на Манхэттене. «Прекрасный остров» на Гранд-стрит в Малой Италии. Знаешь, где это?

Тоцци не спешил с ответом. Это был ресторан Саламандры, в том самом доме, где тот жил. Тоцци мысленно представил себе карту Сицилии на вывеске при входе – большой палец итальянского сапога, пинающего ее, как футбольный мяч.

– Эй, Майк! Ты куда пропал? Я не усыпил тебя разговорами?

– Нет, я слушаю.

– А я подумал, уж не задремал ли ты.

– Я же сказал, что слушаю.

– Прекрасно, очень рад. По-видимому, ты не очень часто и не очень охотно это делаешь.

– Я вешаю трубку, Огастин, весь этот треп мне уже надоел.

– Нет, подожди. Ты не можешь этого сделать. Ведь ты герой, не забывай. Если же ты не выслушаешь меня, то потеряешь возможность проявить свой героизм.

– Мне надоели эти игры.

– Разве тебе не интересно узнать, когда ты должен доставить туда ковер? Разумеется, если предположить, что он у тебя.

Тоцци вздохнул.

– И когда же?

– Сегодня, в восемь утра. Если опоздаешь – сделка не состоится.

– Что еще за сделка?

– Сделка не состоится также, если ты принесешь с собой любого рода оружие. И пускай твой приятель Гиббонс еще немного поспит. Похоже, это ему необходимо.

О какой сделке он говорит?

– И не стоит кричать по этому поводу. Я говорю о сделке, которая будет способствовать утверждению твоего еще более героического и, я бы добавил, идиотского образа.

– Похоже, тебе самому надо выспаться, Огастин. Ты уже плохо соображаешь.

– В самом деле?

– Зачем мне отдавать ковер, даже если бы он у меня и был? Что ты можешь предложить мне взамен? Разумеется, нечто равноценное. Думаю, взамен ковра ты захочешь прекратить дело против меня?

– Нет, нет, нет. В этом нет ничего героического. Это был бы всего лишь вопрос самосохранения. Деяние довольно эгоистическое. Думай, герой. Думай о бескорыстном поступке. Ну хотя бы сквозь призму любви.

– Ты о чем?

– Собираешься скромничать? Мак-Клири видел, как ты захаживаешь к мисс Хэллоран. Поздно вечером приходишь, рано утром уходишь. Будешь отрицать?

– Это называется блефовать с пустыми руками. Если тебе нечего предложить взамен, оставь меня.

– Почему же? У меня есть кое-что. Можешь не сомневаться.

– И что же?

– Позвони своему адвокату и спроси ее.

Огастин повесил трубку, и Тоцци тут же представил себе ехидную улыбочку, с которой он произнес последние слова. Ублюдок.

В трубке послышались гудки, и Тоцци уронил трубку на грудь. Что имел в виду этот пирожок? О чем должна знать Лесли? Что она может знать? Нужно быть идиотом, чтобы втянуть в это дело и ее. Или он надеется, что может заставить ее молчать? А если Огастин уже говорил с ней, то почему Лесли ничего не сказала? Почему не позвонила? Может быть, Огастин разговаривал с ней перед тем, как позвонить сюда?

Тоцци подтянулся на локте, взял телефон и стал лихорадочно набирать ее номер. Затем осознал, что забыл набрать код района, и начал все сначала. После второго гудка она сняла трубку.

– Слушаю? – услышал Тоцци заспанный голос.

– Лесли, это я, Тоцци.

– Что ты хочешь? – спросила она, зевая. Очевидно, Огастин не звонил ей, иначе бы ее голос звучал по-другому. – Ты знаешь, который час? – В голосе ее послышалось неудовольствие. Хорошо, если он не разбудил Патрицию.

О Боже!

– Лесли, послушай. Сейчас же встань с постели.

– Что?

– Иди и проверь Патрицию.

– Что?

– Я сказал, встань и сходи в комнату своей дочери. Проверь, все ли в порядке.

– Но зачем? Что случилось? Майкл, скажи мне.

– Просто иди и сделай то, что я сказал. Быстрее.

Она уронила трубку на покрывало – стеганое, белое с черным. Тоцци хорошо представлял, как выглядит спальня, знал расположение всей квартиры. Сейчас она бежит по паркетному полу в комнату Патриции, на другом конце коридора, открывает дверь, заглядывает внутрь... Там темно, как у него сейчас. Его сердце снова забилось.

– Ее нет! Где она?! О Боже, Майкл! Мы должны что-то сделать. Повесь трубку. Я позвоню в полицию. – Лесли была в истерике.

– Нет-нет, послушай меня, Лесли, сначала успокойся. Мы ее вернем.

– Но, Майкл... – Она захлебывалась в рыданиях. Тоцци чувствовал, что она в панике. – Ее нет. Кто украл мою малышку?

– Послушай, некогда объяснять.

– Но...

– Никаких «но». Успокойся. И слушай меня внимательно. – Он посмотрел на часы – 5.57. У них осталось два часа и три минуты. – Через час я заеду за тобой. На скрещении Второй авеню и площади Святого Марка есть кафе, работающее круглосуточно. Оно называется «У Нестора». Жди меня там. Не выходи из дома через парадное. Иди черным ходом. Я подхвачу тебя у кафе в семь. Стой снаружи. Поняла?

– Да... – Лесли продолжала плакать. Тоцци засомневался, все ли она поняла.

– Жди меня «У Нестора» и не бери пистолет. Оставь его дома. Слышишь меня? Мы обязательно вернем ее. Я тебе обещаю.

Лесли задыхалась от слез.

– Где? Где она?

– Расскажу тебе все при встрече. Слишком сложно сейчас объяснять. Я должен идти. Да, и вот еще что. Никуда не звони.

Ни в полицию, ни своей Матери – никому. Ты понимаешь, что я говорю? Это очень важно. Скажи мне, что ты поняла.

– Я поняла, поняла.

– Ну и отлично. Мне нужно идти, все будет в порядке. Ты должна в это верить. Они не причинят ей зла, если получат, что хотят.

– Но ее нет!

Она заплакала так жалобно, что у Тоцци навернулись слезы на глазах.

– Ты должна мне верить, Лесли. Я никому не позволю причинить зло Патриции. – Он вспомнил страх в глазах девочки, когда с ней заговорил Огастин в доме дяди Пита. – Все будет хорошо. Я очень спешу, у нас мало времени.

Лесли продолжала плакать, когда он вешал трубку. Тоцци выпрямился и посмотрел на часы. Теперь у них два часа и две минуты. Он отбросил одеяло и пошел в ванную, по дороге потирая лицо и вспоминая сказанные Огастином слова: «Думай, герой, думай сквозь призму любви».

Ему-то, черт возьми, откуда это известно? Я и сам не знаю, люблю ли я ее.

Тоцци щелкнул выключателем на стене и увидел себя в зеркале – голого, еле стоящего на ногах. «У героев нет права выбора. Они должны всегда поступать правильно». Он воззрился на свое отражение. У того был мрачный, жестокий взгляд.

Нет выбора? Как бы не так! Я вырву его поганое сердце и заставлю съесть, если только он коснется ребенка. Разве это не выбор?

Глава 21

Гиббонс снял трубку параллельного телефона на кухне, зажал ее между плечом и ухом и полез в холодильник за пакетом апельсинового сока. Выскочив из постели, он успел натянуть брюки, но голым ногам на полу, покрытом линолеумом, было холодно.

– Я здесь, – сказал он. – Сколько у нас времени?

– Мы должны быть там в восемь, или сделка не состоится.

Тоцци говорил совершенно спокойно, будто бы все уже улажено, но Гиббонс-то знал, чего ему это стоило. Он и сам беспокоился за дочь мисс Хэллоран. И у него были на то веские причины.

Часы показывали 6.07. Гиббонс плеснул сока в кофейную чашку и понес ее из кухни, стараясь протащить шнур от настенного телефона как можно дальше, чтобы можно было заглянуть в спальню. Лоррейн, полусонная, лежала на спине, одной рукой прикрыв глаза. Она давно привыкла к телефонным звонкам в любое время суток. Она знала, что звонили всегда ему и всегда по делам ФБР, и уже не расстраивалась.

– О'кей, слушай меня, – сказал он, вернувшись в кухню. – Возьми ковер и поезжай за Лесли, только кружным путем. Проследи, чтобы никто за тобой не увязался. За восемьдесят миллионов баксов эти лихие ребята вполне могут возомнить себя апачами и устроить засаду прямо посреди Бродвея.

– Не беспокойся. Я об этом подумал. Лесли будет ждать меня не у своего дома.

– Хорошо. Я свяжусь с управлением и попрошу подкрепления. К тому времени, как вы туда приедете, весь квартал будет надежно перекрыт.

– Огастин велел мне быть одному, – заволновался Тоцци.

– Если ты боишься, что кто-то из наших настучит ему, не беспокойся. Я сам подберу для этого дела тех, кого мы хорошо знаем.

– Но вдруг он что-нибудь сделает с ребенком?

– Он не причинит ей вреда. Она его козырь. Так же как твой козырь – ковер. Ты же не собираешься его спалить?

– Ни за что.

– Потом увидишь, прав ли я.

– Да-да, ты прав.

– А сейчас успокойся и сконцентрируйся на том, как туда добраться. Не думай ни об Огастине, ни о сицилийцах. Я об этом позабочусь. Твоя задача – совершить обмен и получить малышку. Это самое главное. Прежде всего мы должны благополучно вернуть ребенка. – Он представил Патрицию в зеленом бархатном платьице, пьющей пунш и поедающей печенье вместе со взрослыми на поминках. – А затем мы вышибем их поганые мозги.

– Хорошо. – Голос Тоцци звучал неуверенно.

– Послушай, Тоцци, мы обязательно вернем малютку. Ты должен верить в это.

– Я пытаюсь.

– Тогда действуй. Не теряй времени. Поезжай за ковром. До встречи.

– О'кей, до встречи.

Гиббонс положил трубку и вернулся в спальню, на ходу допивая апельсиновый сок. Лоррейн по-прежнему лежала на спине, прикрыв лицо рукой.

– Кто звонил? – пробормотала она.

Гиббонс, натягивая рубашку, пожал плечами.

– Тоцци.

Она приподнялась, опираясь на локоть, и прищурилась.

– Что-нибудь случилось?

– Ничего, спи.

– Что случилось? – Теперь ее глаза были широко открыты.

Если сказать ей правду, она разволнуется, а Гиббонс этого не хотел.

– Твой кузен преследует бандита в Малой Италии, одного из телохранителей Саламандры. Ему кажется, что тот ведет себя подозрительно, но он ничего не мог сделать, так как отстранен от исполнения служебных обязанностей. Ему нужен я, чтобы арестовать того типа.

Гиббонс изо всех сил изображал недовольство и досаду, чтобы она ничего не заподозрила.

– А-а-а... – Она плюхнулась на подушку и опять прикрыла лицо рукой.

Хорошо.

Он зашнуровал ботинки и встал, чтобы найти галстук. Стащил один наугад с вешалки на дверце стенного шкафа и накинул его на шею. Все равно все галстуки у него синие – он всю жизнь покупал только синие галстуки и белые рубашки, это значительно упрощало утренний туалет.

Гиббонс приподнялся на цыпочках и пошарил на верхней полке в поисках своего «экскалибура» – «кольта-кобра» 38-го калибра. Кольт был обмотан ремнями от кобуры. Гиббонс размотал его и надел. Еще раз залез на полку и взял коробку с патронами, стараясь не очень ими греметь. В коробке было девяносто шесть пуль, и он надеялся, что больше ему не понадобится – ведь там же будет ребенок. Стащив с крючка пиджак, он вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь. Вернулся на кухню, набросил пиджак, сунул коробку с патронами в карман. Затем быстро сорвал со стены телефон и уже начал набирать номер дежурного по манхэттенскому отделению ФБР, как вдруг ощутил нечто холодное и неподвижное, прижатое к его затылку.

– С добрым утром тебя, Катберт.

Холодный тяжелый предмет соскользнул с его затылка ровно настолько, чтобы Гиббонс краем глаза смог увидеть вороненую сталь револьвера. Обладатель его, этот велеречивый лизоблюд, был ему хорошо знаком.

– Какого черта, Мак-Клири? Что все это значит?

– Это значит, что сегодня среда, Катберт. А теперь, будь так любезен, повесь телефонную трубку и положи руки на шкаф.

Гиббонс колебался, не зная, что делать.

Резкий толчок в затылок заставил его подчиниться.

– Пожалуйста, – добавил Мак-Клири особым, многозначительным тоном.

Гиббонс повесил трубку, занял требуемую позу, стараясь при этом вспомнить все известные ему статьи закона, касающиеся убийств при смягчающих вину обстоятельствах. Тем временем Мак-Клири отстегнул его кобуру и достал «экскалибур». Гиббонс кипел от злости. Следующим по тяжести преступлением, после приставания к Лоррейн, было для него осквернение его оружия. Это и будет смягчающим обстоятельством, когда он расправится с этим ублюдком. Правда, схватив этого сукиного сына за горло, он изо всех сил постарается не прикончить его, но гарантировать ничего не может.

– Положи мой револьвер на стол и немедленно выметайся из моего дома, и только тогда я, может быть, не прикончу тебя, Мак-Клири.

– О, ты такой крутой парень, Катберт. У меня прямо-таки поджилки трясутся.

– Я тебя предупреждаю.

– А я тебя арестовываю.

– Что?

Над плечом Гиббонса возник сложенный листок бумаги. Он увидел его краем глаза, но ему и не надо было особенно приглядываться, чтобы понять, что это такое.

– Это ордер на твой арест, Катберт. От судьи Моргенрота.

– Сходи с ним в сортир, это будет лучшее для него применение.

– Давай не будем дикарями, Катберт. Думаю, тебе следует сохранять достоинство. Если не ради себя, то ради своей молодой супруги.

– Пошел в задницу, Мак-Клири. Это самая настоящая чушь.

– О нет, Катберт. Это результат законных следственных действий, вот что это такое. Видишь ли, несмотря на твое мнение обо мне, я кое-что смыслю в тонкостях игры по соблюдению законности.

– Неужели? Например?

– Например, мне удалось войти сюда так, что ты меня не услышал. Кстати, тебе не мешало бы раскошелиться на хороший замок со стальной скобой. Подобрать замок совсем несложно. Потраться и на другие средства защиты квартиры. Я знаю, Катберт, ты парень крутой, но сделай это ради безопасности Лоррейн. У нее больше не будет рядом такого пса, чтобы кусать грабителей.

– Что ты несешь?

– Видишь ли, я покопался немного там-сям и нашел одного парня из «Трибюн» – фотографа. Он показал мне кое-что из своих работ. У него есть очень интересная серия твоих фотографий, Катберт, на которых ты прогуливаешься по Малберри-стрит – с кем бы ты думал? С Уго Саламандрой, когда он выгуливал своего щенка. Вы вдвоем расхаживаете не торопясь, а за вами следует парочка его телохранителей. Надо честно сказать, когда я показал судье эти прекрасные снимки, он несколько помрачнел. Похоже, ему не понравилось то, что он увидел. Ведь что получается? Напарник главного подозреваемого в деле об убийстве Джордано, Марти Блюма, Куни и Сантьяго прогуливается по улице с самим Севильским Цирюльником. Особенно судью рассердил один снимок, на котором ты склонился к уху Фигаро. Он полагает, что общение с главарем мафии выходит за рамки служебных обязанностей. Так или иначе, но в результате всего этого он подписал ордер на твой арест. А также ордер на арест Тоцци, так что можешь не волноваться – ты будешь не одинок. Сейчас его как раз должны арестовывать.

Гиббонс прикусил верхнюю губу. Он молил Бога, чтобы Тоцци успел убраться из дома до появления полиции.

– А теперь, Катберт, будь так любезен, заведи руки за спину, чтобы я смог надеть на тебя наручники.

– Что здесь происходит?

На кухне, шаркая тапочками, жмурясь со сна и придерживая свой распахивающийся халат, появилась Лоррейн.

Высоко подняв руки, Гиббонс повернулся к Мак-Клири и, глядя ему в глаза, произнес:

– Ловим тараканов.

– Доброе утро, Лоррейн. Я надеялся, что мы не разбудим тебя.

Она откинула с лица волосы и неожиданно увидела револьвер в руке Мак-Клири. Ее глаза округлились.

– Что ты делаешь? Гиббонс, что он делает?

– Говорит, что арестовывает меня. Что ты на это скажешь?

– Что? – в изумлении воскликнула она.

– Извини, Лоррейн, но боюсь, что это так. У меня ордер, я очень сожалею.

Взгляд Лоррейн был прикован к револьверу Мак-Клири, рука лежала на вздымавшейся груди.

– Не могу в это поверить... Почему? Что он сделал?

В ее присутствии на Мак-Клири нападала робость.

– Мне очень жаль, Лоррейн, действительно жаль, но я всего лишь выполняю предписание суда.

Гиббонс вытаращил глаза и присвистнул.

– Вот трепло. Он всего лишь выполняет приказ.

Мак-Клири серьезно посмотрел на него.

– Стоит ли напоминать тебе, Катберт, что все, что ты скажешь, может и будет использовано против тебя? А теперь, будь добр, повернись и сложи руки за спиной. Пожалуйста.

Гиббонс бросил на него сердитый взгляд и медленно повернулся. Когда Мак-Клири склонился над его руками, он скривился и стал тяжело дышать.

– В чем дело, Катберт? Уж не собираешься ли ты разрыдаться?

Гиббонс покачал головой и медленно повел плечами.

– Бурсит.[7]Время от времени дает о себе знать.

– Должно быть, это ужасно – чувствовать, что становишься старым?

Тут вмешалась Лоррейн.

– Джимми, неужели ты непременно должен надеть на него наручники? Так уж это необходимо?

– Таков порядок, Лоррейн, – произнес Гиббонс, поморщившись. – У него нет выбора. Давай, Мак-Клири, надевай их. Я переживу.

– Джимми, пожалуйста, – взмолилась Лоррейн.

– Хорошо, хорошо. Я надену наручники спереди. Это ты сможешь перетерпеть, Катберт?

– Не нужны мне твои одолжения. Делай свое дело.

Лоррейн готова была расплакаться.

Мак-Клири вздохнул, недовольный Гиббонсом, и защелкнул наручник на его запястье.

– Поворачивайся, старый козел. – Он схватил Гиббонса за пиджак и развернул его, защелкнув наручник спереди. – Так тебе удобнее?

– Еще бы. Теперь мне не хватает только пива.

– Ты большой наглец, Катберт. Хочу, чтобы ты знал: я делаю это исключительно ради Лоррейн. Меньше всего я забочусь о тебе.

– Это чертовски любезно с твоей стороны.

Мак-Клири нахмурился и повернулся к Лоррейн.

– Могу я воспользоваться вашим телефоном? Мне нужно позвонить.

Она посмотрела на мужа. Гиббонс прикрыл глаза и кивнул.

– Думаю, да... – произнесла она.

– Благодарю.

Мак-Клири снял трубку, набрал номер и, натягивая шнур, вышел в коридор.

– Что здесь, к дьяволу, происходит? – прошептала Лоррейн.

– Не могу сказать точно, но, что бы это ни было, это чушь собачья.

– Чем я могу помочь?

– Не звони Тоцци. Слишком поздно. Я лишь надеюсь, что он успел уйти из дома прежде, чем головорезы Мак-Клири добрались до него.

Лоррейн была напугана и озадачена.

– Не понимаю, о чем ты?

– Потом объясню.

Мак-Клири вернулся на кухню и положил трубку. Он улыбался своей обычной идиотской улыбкой.

– Тебе повезло, Катберт.

– Да?

– Прежде чем доставить тебя в тюрьму, я должен заскочить в Малую Италию – кое-что проверить. Ничего особенного. Нам не придется даже выходить из машины. Но для тебя это будет последней возможностью познать все великодушие закона, прежде чем тебя окончательно засадят, Катберт. Будет что вспоминать.

– Я тронут.

– Лоррейн, в очередной раз приношу тебе свои извинения.

Сожалею, что все так получилось.

Гиббонс громко вздохнул.

– Пошли скорее, Мак-Клири. Меня скоро стошнит от твоих ирландских излияний.

– Лоррейн, ты святая. Как ты с ним уживаешься?

Лоррейн его не слушала, она, нахмурившись, смотрела на Гиббонса.

– Не беспокойся, – мягко проговорил он. – Ничего серьезного. Поверь мне.

– Правда?

– Правда.

Она обняла его.

– Я люблю тебя.

Господи, не дай мне расчувствоваться.

– И я... – пробормотал он, уткнувшись в ее волосы.

– Нам пора. – Мак-Клири потряс Гиббонса за локоть.

Лоррейн неохотно отпустила его, и Гиббонс тут же почувствовал холод и одиночество. Ему стало стыдно, что он так мало говорил ей о том, как любит ее.

Мак-Клири повел его через парадный вход, и они начали молча спускаться по мраморным ступеням старого многоквартирного дома. Когда они миновали одну лестничную площадку и стали спускаться по следующему лестничному пролету, Гиббонс опять заметил у Мак-Клири эту его идиотскую ухмылку.

– Что тебя так развеселило? – проворчал он.

– Да так, задумался.

– О чем же?

– О том, что твоя бедная жена останется одна-одинешенька, когда ее мужа и дорогого кузена упекут в тюрьму на всю оставшуюся жизнь.

– Ну что ж, мечтать не вредно.

– Придется мне почаще заглядывать к ней. Знаешь, у нас, ирландцев, принято утешать в горе. Мы это хорошо умеем делать. Думаю, Лоррейн отдаст должное моей жизнерадостной натуре. Надеюсь, ты меня понимаешь? – Его глаза сияли.

Гиббонс замер на середине пролета и уставился на Мак-Клири. Ах, если бы можно было убить взглядом.

– Ты хотел мне что-то сказать, Катберт?

Гиббонс прикусил язык, хотя все у него внутри переворачивалось.

Да ни за что на свете. Она не взглянет в твою сторону, даже если кроме тебя, малоумка, на земле не останется ни одного мужика.

Гиббонс продолжал молча спускаться. Когда они свернули на следующую площадку, он посмотрел наверх, в сторону своей квартиры.

Лучше ей этого не делать.

Глава 22

Из машины ему было видно, как снег вихрем кружил над переходом посреди Гранд-стрит. Снежные хлопья плясали по темному лобовому стеклу, на котором расплывались круги пара, поднимавшегося из бумажной чашки с горячим кофе, стоявшей на приборной доске. Продолжая внимательно всматриваться в холодную серую улицу, Огастин потянулся к чашке и отпил немного кофе. Его взгляд несколько раз останавливался на невзрачном белом фургоне с покрытыми ржавчиной дверями, который стоял напротив ресторана «Прекрасный остров». Уличное движение было пока еще слабым. Немногочисленные пешеходы, ссутулившись в своих пальто, с трудом брели против ветра. Он поставил чашку обратно на приборную доску и посмотрел на часы. Без десяти восемь. Мимо прогрохотал грузовик. Порыв ветра неожиданно подхватил чуть ли не целый снежный сугроб и с воем закружил его. В машине было тепло и уютно. Огастин чувствовал себя отъединенным от всего мира и потому защищенным от всех его опасностей. Это состояние всегда нравилось ему.

Огастину был хорошо виден серебристый «понтиак» Джимми Мак-Клири, припаркованный рядом с пожарным гидрометом немного вниз по улице. Мак-Клири подъехал несколько минут назад. Очевидно, он получил сообщение, что этим утром здесь что-то должно произойти. Огастин ухмыльнулся: он поступил очень разумно, анонимно позвонив сегодня рано утром в офис из таксофона, чтобы его не могли выследить. В это время там не бывает никого из тех, кто мог бы задать ему кое-какие вопросы. Огастин попивал кофе и самодовольно ухмылялся, гадая, то ли это он такой сообразительный, то ли остальной мир такой бестолковый.

На переднем сиденье рядом с Мак-Клири был виден Гиббонс. Огастин не заметил фотокамеры, но не сомневался на этот счет. Мак-Клири был исполнительным ирландским копом, которые любят ворчать и жаловаться, но всегда выполняют то, что от них требуется. Они напоминают хороших работящих пчел. Надо только время от времени поощрять их несколько романтическое представление о самих себе: пусть верят, что они значительно умнее, чем есть на самом деле. Огастин не сомневался, что Мак-Клири взял с собой фотокамеру, заряженную новой пленкой и снабженную отполированными телеобъективами. Таковы уж эти люди, созданные для того, чтобы служить.

Что до Гиббонса, то это совсем другой случай. Нет ничего хуже настоящего стопроцентного американца-неудачника. Как и все подобные типы – а Огастин встречал их немало, – Гиббонс гордился своим грубым, примитивным существованием. Многие в клане Гиббонсов были, вероятно, горько разочарованы в нем, особенно если он состоял в родстве с питтсбургскими Гиббонсами. Этот человек жил как какой-нибудь индеец, и все-таки была существенная разница между ним и людьми, подобными Мак-Клири и Тоцци. У Гиббонса не было присущего иммигрантам стремления во что бы то ни стало пробиться наверх к лучшей жизни, достичь уважения, богатства, положения в обществе. Нет, Гиббонс стопроцентный янки, совсем как он сам. Он не карабкается вверх. По-видимому, положение для него ничего не значит. Его невозможно подкупить, купить, обольстить или совратить, потому что, в отличие от детей иммигрантов, у него нет идиотских устремлений. Он всегда был самим собой – упорным, жестким и бескомпромиссным, следовавшим строгим правилам пуританской морали и сразу угадывавшим чужака. Ужасные качества. У Гиббонса не было желаний и мечтаний, а стало быть, он недосягаем для искушений и коррупции. Это делало его очень опасным.

Откуда-то сзади медленно выехала машина и остановилась бок о бок с машиной Огастина. Тоже «мерседес». Водитель, человек с черными усами, взглянул на Огастина и жестами спросил, не собирается ли он освободить место. Огастин покачал головой, и человек, улыбнувшись в ответ и пожав плечами, отъехал. Огастин следил, как машина проехала вверх по кварталу и остановилась недалеко от ресторана Саламандры. Огастин отметил, что это была одна из последних моделей «мерседеса», его же 420-я модель насчитывала уже три года. Когда мужчина вышел из машины, Огастин увидел, что на нем были мешковатые белые брюки и белая тенниска под черной кожаной курткой. Он походил на продавца пиццы. Подумать только. Какой-то продавец пиццы водит самую последнюю модель «мерседеса». Огастин помрачнел. Господи, куда катится эта страна?

Еще один обшарпанный грузовичок – словно он только что побывал на войне – прогромыхал мимо него с другой стороны. На его бортах были нарисованные китайские иероглифы, а открытый кузов до отказа набит деревянными ящиками и корзинами, наполненными той особой продукцией, которой китайцы торгуют на улицах в Чайнатауне. Огастин проводил грузовик хмурым взглядом и вновь обратил свой взор к ресторану Саламандры. Прямо перед рестораном во втором ряду остановился какой-то невзрачный, неопределенной марки автомобиль – голубой с металлическим отливом. Он встал как раз напротив того неопрятного белого фургона. Огастин напряженно вглядывался, стараясь рассмотреть сидящих в машине людей. За рулем, без сомнения, был Тоцци. Но кто это с ним рядом? Он же предупреждал Тоцци, чтобы никого с собой не брал. Черт бы его взял!

Человек наклонился к Тоцци и исчез из поля зрения Огастина. Но все же он успел увидеть лицо и короткие светлые волосы. Лесли Хэллоран. Огастин усмехнулся. Как глупо. Ну, ей же хуже. Он считал ее более сообразительной, а она опустилась до уровня Тоцци. Ладно. Посадят их обоих. Очень романтично.

Огастин машинально тер большим пальцем скулу, обдумывая вновь сложившуюся ситуацию, анализируя новый поворот событий. Как скажется присутствие мисс Хэллоран на конечном результате? Скорее всего никак. Мак-Клири сфотографирует Тоцци, доставившего ковер к известному месту сборища мафии, это окончательно подтвердит его связь с сицилийцами. Когда судье Моргенроту представят эти снимки, он ничего не сможет поделать – руки у него будут связаны. Преступный сговор под руководством алчного агента ФБР, и судье придется прекратить процесс. Саламандра получит свой героин, он и его люди будут сняты с крючка до нового пересмотра дела, а к тому времени они или смоются, или храбро предстанут перед лицом правосудия, которое он сам, лично, запутает так, что присяжные, выходцы из низов, постараются поскорее вынести оправдательный приговор, чтобы не сбиться окончательно в сложных и противоречивых фактах.

В данной ситуации участие Лесли Хэллоран может оказаться весьма кстати. Она со своим возлюбленным, разумеется, будет утверждать, что они привезли ковер не для перепродажи, а в качестве выкупа за маленькую Патрицию. Но управление генпрокурора может заявить, что вся история с похищением Патриции сфабрикована, чтобы замаскировать истинный характер сделки. Учитывая тот факт, что мисс Хэллоран является защитником обвиняемых, любые ее показания относительно так называемого похищения ребенка вряд ли вызовут большое доверие. Сам же ребенок сможет сказать только то, что поздно ночью ее похитил ужасный карлик. Сказка, ночной кошмар – будет настаивать обвинение. Кроме того, детей так легко запутать во время допроса.

Огастин удовлетворенно улыбнулся. Получалось даже лучше, чем он предполагал. Такая работа стоит значительно дороже четырнадцати миллионов, но сейчас он не будет торговаться с сицилийцами. Для того чтобы проложить дорогу в мэрию, четырнадцати миллионов вполне достаточно.

Он откинул голову на подголовник. Слава Богу, что на этот раз он взял инициативу в свои руки и сам организовал похищение ребенка. Саламандра считает, что он недостаточно усерден. Увидеть бы его лицо, когда он выложит им ковер. Это станет окончательным доказательством того, что он достоин каждого пенни из этой суммы. Огастин, прищурясь, смотрел на семейный седан Тоцци, мысленно наслаждаясь звучанием своих будущих титулов: достопочтенный мэр Нью-Йорка Томас Огастин Третий... Мэр Огастин... Его честь...

Огастин взял телефон и набрал номер. Гудок прозвучал четыре раза, прежде чем сняли трубку.

– Пронто, говорите.

Очевидно, кто-то из его холуев. Возможно, тот продавец пиццы, который приехал на новом «мерседесе».

– Позови своего босса.

– Кого?

Болван, притворяется, что не понял.

– Господина Саламандру, – произнес он с некоторым раздражением.

– Кто?

– Скажи, его святой покровитель.

Молчание.

– Подождите.

Держа около уха трубку, Огастин наблюдал за Тоцци, вылезающим из машины. Тот был одет в джинсы и кожаную куртку. Прекрасно. Без костюма и галстука он будет выглядеть на фотографиях еще более подозрительно. Тоцци, оглядываясь, неторопливо направился в сторону грузовика, ожидая, что к нему кто-нибудь подойдет.

Спокойно, Тоцци. Подожди еще немного.

– Хэлло, кто это? – раздраженно спросил Саламандра.

– Я тебя разбудил? Ты, кажется, недоволен?

– Кто это?

– Святой покровитель юристов.

У Огастина это прозвучало почти с тем же сарказмом, с каким ранее произносил этот отвратительный эвфемизм Саламандра.

– Я не знаю, кто ты. До свидания.

– Не вешай трубку. – Сицилиец боялся прослушивания, и напрасно. Огастин знал, что предписания, санкционирующего прослушивание квартиры над рестораном «Прекрасный остров», не было. – Не клади трубку. Твой ковер у меня. – Молчание. Обычная итальянская подозрительность, замешанная на невысказанной враждебности. – Я сказал, твой ковер у меня. Он нужен тебе или нет? – Молчание. – Теперь послушай меня. Я знаю, ты мне не доверяешь. Ты считаешь, что я провалил ваше дело, но ты ошибаешься. Я собираюсь выполнить все, что обещал первоначально, и даже больше. У нас не было договоренности о том, что я буду заниматься снабженческой стороной дела, но в данном случае я доставил вам ваш товар. Я также собираюсь обеспечить прекращение процесса, если, разумеется, вы будете мне помогать.

Молчание.

Кровь прилила к лицу Огастина. Он почувствовал, что говорит слишком много, слишком долго объясняет. Он потер скулу – под глазом начиналась тупая боль. Не следовало ничего объяснять этому иммигранту, этому головорезу. Кто здесь в конце-то концов ключевая фигура? Это он должен давать указания Саламандре, что и как делать. Инициатива принадлежит ему, черт бы их всех побрал.

– Я хочу, чтобы ты послал кого-нибудь из своих рассыльных, какую-нибудь мелкую сошку. В эту самую минуту во втором ряду перед рестораном стоит синяя машина. Около нее Майк Тоцци. Ковер у него. Пошли за ним своего парня.

– Ты сумасшедший, – злобно произнес Саламандра.

– Отнюдь нет. Я не сумасшедший. Я держу Тоцци за яйца, он больше не представляет для тебя угрозы. Просто пошли кого-нибудь забрать у него ковер. Кого-нибудь, кого тебе не жалко потерять.

– Что значит «мелкую сошку»? В моей семье нет «сошек». Я люблю всех своих людей.

– Ты поглупел, Уго. Внизу сорок килограммов груза дожидаются, чтобы их забрали. Иди и возьми их. Почему ты медлишь?

Молчание.

– Ловушка, – произнес в конце концов Саламандра. – Ты обманываешь меня. Внизу полиция, в засаде. Ждет, чтобы кто-нибудь вышел и забрал ковер.

Неисправимый кретин. Лицо Огастина пылало.

– Нет, Уго, там нет засады. И полиции нет. Всего один человек, который работает на меня. Он никого не потревожит. У него свое задание. Он – часть моего плана.

– Какого плана? Мы составляем планы. Ты планы не составляешь.

Саламандра был в ярости.

– Послушай, я пытаюсь спасти ваши задницы и ваш бизнес. Я. Если же ты слишком гордый и тупой, чтобы признать, что кто-то еще может выполнять за тебя твою работу, то черт с тобой.

– Тупой? Это я тупой? Ты притаскиваешь ковер сюда, ко мне домой, а я тупой? Это ты тупой.

– Уверяю тебя, если вы будете действовать со мной заодно и действовать быстро, это совершенно безопасно. – Огастин стиснул зубы. – Пошли человека забрать ковер. Сам сиди дома. Позднее, если потребуется, можно будет состряпать алиби. Парень, которого ты пошлешь, будет отдан под суд, но я сведу все к заключению соглашения между сторонами. При самом плохом раскладе он получит максимум месяцев шесть. Я думаю, у тебя достаточно преданных людей, которые с удовольствием это проделают.

Молчание. Затем неожиданный взрыв.

– А Тоцци? Он Фэ-Бэ-Эр. Он – опасен.

– Нисколько. – Огастин откинул голову назад, прищурился и ухмыльнулся. Он ждал этого момента. – Выгляни в окно, Уго. Смотришь?

– Да, смотрю.

– Видишь старый белый фургон на другой стороне улицы? Совсем обшарпанный?

– Да.

– Возможно, оттуда, где ты находишься, тебе не видно, но за рулем сидит Немо.

– Немо!

Огастину было приятно слышать, как ошарашен Саламандра, – один из его людей работает на него, Огастина! Это свидетельствовало о том, что власть Саламандры над своим кланом не была такой уж абсолютной, как он считал.

– А ты не видишь в фургоне еще кого-нибудь? Пассажира ты оттуда не видишь?

– Да... – мрачно произнес Саламандра, в его голосе была неуверенность.

– Что ты видишь?

– Я вижу маленькую головку, светлые волосы. Мадонна, это же ребенок. На полу, с кляпом во рту.

– Да, и ее руки и ноги должны быть связаны: Это дочь твоего адвоката.

Повисла грозная напряженная тишина.

– Тоцци уже согласился на обмен: ковер за ребенка. Он явно неравнодушен к мисс Хэллоран, так что сделает все, чтобы вернуть малютку целой и невредимой.

Молчание стало еще более напряженным.

– Поверь мне, Уго. Я все просчитал. У меня прикрыты все тылы. Ты получишь свой героин, а Тоцци потерпит полный крах. Я гарантирую. Потребуется не меньше года, чтобы возобновить процесс Фигаро, а за это время я многое успею сделать. Улики исчезнут, свидетели, с нашей помощью, многое подзабудут. Существует масса всяких возможностей.

Между тем Саламандра уже не слушал его. Он разговаривал с кем-то по-итальянски. Говорил быстро и взволнованно. Другие голоса задавали короткие резкие вопросы. Трудно было определить, сколько всего человек принимают участие в разговоре. Однако в голосах звучала растерянность, и это Огастину не понравилось. Растерянность ведет к панике, а паника может все испортить. Они должны немедленно послать человека за ковром, иначе дело сорвется. Под глазом пульсировало так сильно, что его трудно было держать открытым. Неужели они надеются, что Тоцци сам позвонит в дверь и принесет им этот чертов ковер? Но и нельзя заставлять его ждать слишком долго. Он весьма возбудимый тип, непредсказуемый, склонный к безрассудству. Саламандра должен действовать немедленно, пока Тоцци не выкинул что-нибудь непоправимое – от него всего можно ожидать.

– Саламандра! – заорал Огастин в трубку, но тот был занят переговорами со своими гориллами, будь они прокляты. – Саламандра!

Господи, но почему они такие тупые? Этот проклятый героин здесь. Идеальный козел отпущения стоит прямо под их окнами, ожидая своей участи. Мак-Клири с фотоаппаратом сидит на своем месте в полной готовности. А они ничего не собираются делать, ничего.

– Саламандра! Отвечай!

Но никто его не слушал.

– Саламандра!

Огастин изо всех сил старался удержать глаза открытыми. Дьявольская дрель вновь начала вгрызаться в его череп.

– Саламандра! Поговори со мной!

Глава 23

Лесли высунулась из окна автомобиля. Тоцци казалось, что она выплакала уже все слезы, но сейчас она была готова снова расплакаться.

– Что-то не так, Майкл? Мы здесь уже пятнадцать минут. Где она?

Тоцци старался ничем не выдавать своего волнения. Но ее слова еще более усилили его. Куда они, к черту, провалились? Он знал, героин им необходим, тут никаких сомнений. Вероятно, Огастин все организовал, но, возможно, у него возникли проблемы с сицилийцами. Или они пытаются переиграть друг друга? Вот черт. Это плохо. Все должно было быть сделано быстро и четко – Патриция за ковер. По-видимому, что-то произошло. У него появились опасения, что это может навредить Патриции.

– Майкл, ради Бога, скажи мне, где они? Ты уверен, что это то самое место? – взмолилась Лесли, высовываясь из окна.

Нужно что-то предпринять, но что?

Он посмотрел на дом Саламандры. Рождественские украшения все еще свисали с телефонных столбов – огромные серебряные гирлянды из конфет. Он заметил, что на третьем этаже, во всех четырех окнах, выходящих на улицу, шевелятся занавески. Значит, они там, наверху. И их много. Они наблюдали, но ничего не предпринимали. Тоцци кожей чувствовал все оружие, которое он на себя навешал. Оно излучало тепло, словно уран – радиацию. Под пиджаком в наплечной кобуре «Беретта-92», к поясу прикреплен «руджер» 38-го калибра, маленький «Бауэр-27» – на лодыжке. Всего двадцать семь патронов плюс еще в кармане две полные обоймы для «беретты». Но сколько человек было наверху? Какой арсенал заготовлен у них? А как же Патриция и Лесли? Нет, не может он в их присутствии устроить перестрелку. Дело дрянь. Должен быть иной выход. Надо что-то придумать, чтобы спасти положение.

Воздействовать на их дерьмовое сознание. Ведь боролся же он в спортивном зале с целой оравой парней, руководя их мышлением и создавая удобные для себя ситуации.

Да, но здесь не класс айкидо, и они не на спортивном мате. Здесь – итальянский квартал, шансы неравны и честной борьбы ждать нечего.

Тоцци видел измученное лицо Лесли и старался что-нибудь придумать. Принципы айкидо применимы в любых ситуациях, и в прошлом, в том или ином виде, они не раз выручали его. Спокойствие и сосредоточенность, присутствие духа и ясность сознания, готовность к атаке со стороны противника, применение ки, а не физической силы – все это неоднократно выручало его. Почему же сейчас он так растерялся? Возможно, потому, что защищал не себя, а других, дорогих ему людей. И это, похоже, сводило на нет его познания о противостоянии агрессии. Он чувствовал, что должен нанести упреждающий удар, прежде чем у них появится возможность сделать первый шаг.

Но, может быть, в этом-то и была загвоздка. Он ломал голову над тем, как придумать план нападения, а это не соответствует характеру айкидо. Это агрессия, она делает твое положение уязвимым. Особенность айкидо в ином. Ты ждешь нападения и извлекаешь из него все преимущества, заставляя противника действовать так, как надо тебе, а когда он потеряет равновесие, ты используешь против него его же силу. Сейчас он не должен думать о нападении. Пусть они сделают первый шаг, а затем он будет действовать соответственно обстоятельствам. Пусть их агрессия определит его ответный удар. Главное – сохранить ясность сознания, чтобы суметь использовать возможности, когда они появятся. Конечно, так. Это же совершенно очевидно.

Но проблема в том, что они не нападали и ничего не предпринимали. А у них Патриция. Что делать в такой ситуации?

Тоцци посмотрел на багажник своей машины. Тогда он сам должен заставить их напасть, нацелив их мысль на хорошую, большую мишень. Вот что ему надо сделать.

– Лесли, выйди из машины и помоги мне.

Он подошел к багажнику и, пока она вылезала из машины, отпер его.

– Что ты собираешься делать?

– Кажется, мы в тупике. Может быть, они забыли о том, что им нужно. Мы должны им напомнить.

– Что?

– Ты слыхала сказку о том, как осла вели к водопою?

– Это когда хозяин брызгал ему на нос водой, чтобы привлечь его внимание?

– Именно. Мы тоже привлечем их внимание и дадим определенное направление их мыслям.

– Ты уверен, что поступаешь правильно?

– Помоги мне управиться с ковром.

Тоцци потащил свернутый ковер, и тот, как большой язык, свесился из багажника. Он ухватился за один конец, а Лесли неохотно взялась за другой. Удерживая ковер под мышкой, он захлопнул багажник, и они вдвоем понесли ковер вперед.

– Разложим его в длину, перекинув через капот, – предложил он Лесли.

– Зачем ты это делаешь, Майкл?

– Просто доверяй мне.

Когда ковер был перекинут через капот, подобно огромной петле на пасти акулы, Тоцци принялся разворачивать его.

– Давай полностью развернем ковер, – сказал он.

Лесли была в замешательстве, но выполнила его распоряжение, и скоро ковер покрыл весь перед автомобиля и свесился на тротуара. Теперь морда акулы оказалась укрытой под замысловатым голубовато-бежевым орнаментом на темно-бордовом фоне.

Лесли стояла, обхватив себя руками, зубы у нее стучали.

– А что теперь?

– А теперь мы посмотрим, как сильно они хотят получить свой ковер.

– А что, если они выжидают, чтобы посмотреть, как сильно мы хотим вернуть Патрицию?

Тоцци показал рукой на ковер.

– Мы продемонстрировали им, что готовы к сделке. Что еще можно сделать?

– Слишком уж ты спокоен, – укоряюще сказала она.

– Если мы все будем волноваться, это не поможет освобождению Патриции.

Ему было приятно слышать, что он кажется спокойным. Он очень волновался, но старался не показать этого.

– Почему бы тебе не вернуться в машину? Ты совсем замерзла.

– Не хочу я сидеть в машине, – рассердилась она.

– Послушай, во-первых, тебя здесь вообще не должно быть. Огастин велел мне приехать одному. Иначе, он сказал, сделка будет ликвидирована. Так что лучше иди в машину.

«Ликвидирована». Это слово Огастина. Никто из его знакомых никогда бы так не сказал. Высокомерный сукин сын.

Лесли сердито посмотрела на него, но вернулась в машину. Тоцци перешел на ту сторону, где сидела она, и, облокотившись о крыло автомобиля, стал ждать, не спуская глаз с дома. Шторы на третьем этаже шевелились. Он скользнул взглядом по большой вывеске над рестораном и сосредоточился на парадном входе в жилое помещение.

Ну, давайте же.

Проходили минуты. Два огромных трейлера один за другим прогромыхали мимо. Парнишка-пуэрториканец наорал на него за то, что он припарковался во втором ряду. Тоцци, не обращая на него внимания, продолжал следить за домом. Три пожилые китаянки остановились и принялись рассматривать ковер. Тоцци показалось, что одна из них спросила, не продается ли он, однако ее английский был так плох, что он ничего не понял, но на всякий случай отрицательно покачал головой. Китаянки удалились. Когда они ушли, его вдруг поразила неожиданно наступившая тишина. На улице все стихло. Тоцци видел красный свет светофора за два квартала отсюда, слышал шум машин, доносившийся с параллельной улицы. На мгновение вся Гранд-стрит замерла. Только сердце Тоцци продолжало громко стучать.

Господи, ну давайте же.

Раздался автомобильный гудок. Тоцци взглянул на светофор – зеленый свет. Нетерпеливое такси обошло первую в ряду машину и промчалось вверх по Гранд-стрит. Когда же Тоцци снова перевел взгляд на подъезд дома, то увидел, что около двери стоит какой-то человек: невысокого роста старик, очень загорелый, худой и морщинистый, в черном костюме, без пальто, без галстука, в рубашке, застегнутой до самой шеи.

Тоцци уставился на него, гадая, какого черта Саламандра послал за ковром этого несчастного старикашку. Ясно же, что он не сможет его нести, даже с посторонней помощью. Но когда Тоцци увидел его пронзительные, колючие глаза, то сразу понял, кто был перед ним. Эмилио Зучетти – глава всей сицилийской мафии. Какого же дьявола?..

Тоцци выпрямился. Зучетти пристально смотрел на него. Просто стоял и смотрел. Все шторы на окнах третьего этажа были отдернуты. Теперь Тоцци мог видеть даже лица, а в одном из окон, как ему показалось, он заметил дуло пулемета.

Старик спустился с крыльца и направился в его сторону. Такого Тоцци никак не мог предусмотреть. Что бы это значило? Неужели сам глава семейства, крестный отец, вышел вести переговоры о ковре? Чушь какая-то, боссы не занимаются такого рода делами. В подобных ситуациях они никогда не действуют сами – отдают приказы с безопасного расстояния, оставляя всю грязную работу своим подручным. Сердце у Тоцци забилось сильнее. Он посмотрел на окна. Не похоже на ловушку. Пока Зучетти внизу, они не станут стрелять. Это было бы безумием.

Старик пересек тротуар и ступил на проезжую часть. Он не взглянул ни на Тоцци, ни на ковер. Он смотрел куда-то через дорогу. Обойдя машину Тоцци и абсолютно проигнорировав сорок килограммов героина, старик стоял, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, выжидая, когда проедут машины, чтобы можно было перейти улицу.

Тоцци не верил своим глазам. Тут какая-то хитрость. Чертов старик руководил его сознанием.

Зучетти ссутулился под напором сильного ветра и поднял воротник своего пиджака, его редкие волосы растрепались. Он пересек дорогу и подошел к белому обшарпанному фургону, который стоял там, когда они подъехали. Остановившись у двери со стороны пассажира, он указал на замок, молча приказывая, чтобы его открыли. Внутри кто-то был. Тоцци увидел фигуру водителя, поднявшегося со своего места, но лица разглядеть не мог. Суровый старик резким движением большого пальца руки велел водителю выйти и подойти к нему. Тоцци услышал, как открылась и с шумом захлопнулась скрипучая дверь машины, затем из-за бампера появился человек. Тоцци не поверил своим глазам. Это был Коротышка, неуловимый карлик с фотографий, тот, что всегда умудрялся повернуться к камере спиной, тот, которого они называли Малыш Немо.

Тип выглядел так, словно спал в одежде – волосы торчком, нос красный, а глаза воспаленные и испуганные. Он постоянно вытирал рукавом свои мокрые нос и лоб, его бил жуткий озноб, он обхватил себя руками, словно холод проникал до самых его костей. Возможно, у Немо был грипп, но Тоцци в этом сомневался. Он уже сталкивался с подобным явлением и тут же уловил, что Немо страдал не от гриппа – он был наркоманом и мучился от вынужденного воздержания.

– Что случилось, мистер Зучетти? Что случилось? – Немо лебезил и пресмыкался, словно раб на плантации.

Старик взирал на него с каменным лицом.

Улыбка исчезла с лица Немо, он схватился за живот и согнулся вдвое, словно его ударили кулаком. Это определенно была ломка.

– Мистер Зучетти, у меня тут... Вы знаете? – Глаза Немо бегали от фургона к ковру. – Мы можем обменяться.

– Заткнись. – Хозяин глазами указал Немо, чтобы тот отошел.

Немо затрусил в сторону, как нашкодившая собачонка.

Старик открыл дверь фургона и заглянул внутрь.

– Боже мой, – задыхаясь, произнесла Лесли.

Патриция. Все это время она находилась в фургоне, меньше чем в тридцати футах от них.

Зучетти поднял ребенка с пола и посадил на сиденье. Затем развязал серый шнур на ее руках и ногах и, утешая, потрепал по щечке, совсем как это делала бабушка Тоцци, когда он был маленьким. Старик гладил ее по голове, кивая и успокаивая, пока вытаскивал у нее изо рта кляп. Девочка была слишком напугана, чтобы произнести хоть слово, маленький ротик застыл в форме буквы "О". Тоцци сквозь лобовое стекло посмотрел на Лесли – сходство матери и дочери в состоянии ужаса было душераздирающим.

Старик подтянул Патрицию поближе, взял ее на руки и понес через улицу, ее светлые волосы, развеваясь, закрывали его лицо, когда он, переходя улицу, поворачивал голову.

Тоцци слышал, как он бормотал ей на ухо что-то успокаивающее. Тоцци весь напрягся, сердце его напряженно билось, внутри все сжималось – он был обескуражен, старый лис перевернул все с ног на голову. Точнее сказать, матерый волк предстал вдруг в обличье старого, доброго дедушки: Что-то за этим кроется. Но что?

Зучетти подошел к машине Тоцци со стороны водителя, открыл дверцу и бережно передал Патрицию в руки Лесли. Лицо Лесли сморщилось, и слезы потоком хлынули из глаз, когда девочка обняла ее за шею. Старик еще раз погладил Патрицию по головке, на его лице появилась удивительно добрая улыбка.

– Нельзя отнимать ребенка у матери. – Когда он поймал взгляд Лесли, его глаза наполнились слезами. – Никогда.

Лесли зажмурилась и кивнула ему в ответ.

Затем старик выпрямился, захлопнул дверцу, обошел машину спереди, не обращая внимания ни на Тоцци, ни на ковер, и направился обратно, к дому.

– Мистер Зучетти! Мистер Зучетти! – вопил Немо с противоположной стороны дороги. – Ковер, мистер Зучетти. Как насчет ковра?

Он был слишком напуган, чтобы нарушить приказ хозяина и сдвинуться с места, и отчаянно пытался криком привлечь его внимание.

Старик продолжал идти, не обращая на него внимания.

– Пожалуйста, мистер Зучетти. Ковер, ковер... Мне нужно... Я должен... – По его лицу катились слезы. – Пожалуйста! Тот, другой, наш святой покровитель, он сказал, чтобы мы забрали ковер. Он сказал, все будет, как надо. Для меня. Для всех, я хочу сказать – для каждого из нас. Пожалуйста, мистер Зучетти. Пожалуйста, скажите, что мне делать?

Зучетти открыл парадную дверь и вошел в дом, не обернувшись. Стеклянная дверь закрылась за ним.

– Пожалуйста, мистер Зучетти. Пожалуйста, скажите, что мне делать?

Немо молил его, стиснув зубы от боли, скорчившись и плача.

Тоцци смотрел на него, на ковер, на входную дверь, на Лесли в машине, сжимавшую в объятиях Патрицию. Черт возьми, просто не верится, что такое может быть. Патриция у них, ковер тоже все еще у них. Зучетти так и не взял эту проклятую штуку. Почему? Конечно, сам Зучетти никогда бы не рискнул коснуться наркотиков. Это понятно. Но почему он вот так просто от них отказался? И что ему, Тоцци, теперь с ними делать? Оставить лежать на улице? Он боялся даже подумать о том, что может случиться, если он положит ковер обратно в багажник и уедет с ним. Этот старый ублюдок настоящий игрок. Зучетти направлял ход его мыслей, и Тоцци абсолютно не представлял, как ему отсюда смотаться. О Господи.

– Майкл! – донесся до него приглушенный крик Лесли через лобовое стекло.

Тоцци взглянул на нее – она испуганно показывала на противоположную сторону улицы. Там, согнувшись и держась за живот, стоял Немо. В руке он сжимал пистолет, направляя его прямо на Тоцци.

Вот черт.

– Эй, ты! Тащи сюда этот дерьмовый ковер. Быстро! – вопил Немо, моргая и трясясь.

Тоцци прижал к телу локоть и ощутил под курткой «беретту». Затем посмотрел на Лесли с Патрицией, на окна третьего этажа. Нет, здесь не подходящее место для перестрелки. Он тяжело вздохнул и пошел к машине, подняв вверх руки и кивая, стараясь смотреть Немо в глаза.

– Успокойся, я иду! – выкрикнул он. – Я принесу его тебе. Тоцци принялся сворачивать ковер, но тот скатился с машины. Дважды сложив его уже на земле, Тоцци начал поднимать ковер на плечо. Чертовски тяжелый и не так-то просто за него ухватиться. Согнувшись под тяжестью ковра, он подтолкнул его повыше на плечо, хотя это причинило ему резкую боль – дали о себе знать швы под мышкой.

Пока Тоцци боролся с объемистым грузом и, готовясь перейти улицу, проверял, нет ли машин, мимо пронеслись такси и пикап. Оба водителя пригнулись к рулю. Должно быть, они заметили наркомана с пистолетом. Перейдя улицу и подходя к Немо, Тоцци изо всех сил старался держаться прямо и дышать ровнее.

– Куда его положить? – спросил он, не сводя глаз с Немо.

– В фургон. – Немо раскачивался на одном месте, словно прилипнув к мостовой, голос у него был злой, глаза горели.

– Задняя дверь открыта?

– Что?

– Фургон. Дверь в нем открыта?

Какое-то мгновение Немо не мог понять, о чем его спрашивают, затем покачал головой и взмахом пистолета велел Тоцци пошевеливаться: Тоцци подошел к задней дверце фургона. Немо в это время изо всех сил пытался оторвать ноги от земли. Пистолет в его вытянутой руке плясал, как бешеный.

– Похоже, теперь он твой?

– Что? – Голос карлика напоминал какой-то металлический лай.

– Судя по всему, Зучетти не нужен его героин, думаю, теперь он твой.

Немо покачал головой и прорычал что-то непонятное.

– Этого тебе хватит на всю жизнь, а? Может, даже на две жизни. На твоем месте, парень, я бы просто прихватил его и испарился. Ты его заработал.

– Заткнись.

Жмурясь и моргая, не спуская глаз с Тоцци, Немо пытался всунуть свой ключ в замок. Его лицо напоминало по цвету кусок сырого мяса.

– Да, парень, похоже, ты его получил. Теперь вся эта дурь – твоя, только твоя. Не надо больше беспокоиться, где бы ее раздобыть.

– Заткнись! – завопил Немо. – Я убью тебя! – Это был дикий страшный вопль раненого животного.

– Послушай, ты ведь можешь продать лишнее, получишь кучу денег. Будешь жить, где захочешь. Купишь большой дом, хорошую машину, сколько захочешь машин. Заведешь классных телок, из тех, что любят парней с бабками. Ну, ты понимаешь, о чем я. Он твой. Немо.

– Что?

Тоцци уронил ковер к ногам Немо, на холодный черный тротуар. Немо посмотрел вниз, и пистолет обвис в его руке. Тоцци схватил его за запястье, рванул вверх, затем, ухватив за пиджак, с силой крутанул и толкнул к машине так, что тот рукой с пистолетом ударился о дверцу машины. Немо не сопротивлялся. Все произошло слишком быстро, он не мог ничего понять. Пистолет упал на землю, и Тоцци отпихнул его ногой. Немо споткнулся и полетел на ковер. Скорчившись на ковре, он обнимал его, обливая слюнями и слезами, стараясь покрепче ухватиться за предмет своих вожделений. Он совершенно потерял над собой контроль. Тоцци хотел было вытащить свою «беретту», но передумал, вспомнив ребят в окнах дома напротив. Он посмотрел на Немо и покачал головой. Да, сознание Немо было легко управляемо, даже слишком легко.

Тоцци пинком отшвырнул пистолет Немо под фургон и задумался, стоит ли надевать на него наручники, не спровоцирует ли это парней наверху. Но прежде чем он успел что-либо предпринять, раздался скрежет металла о металл, затем пронзительный визг резины об асфальт. Это черный «мерседес» пробивал себе дорогу с парковочной площадки чуть выше по Гранд-стрит, тараня машины, стоявшие спереди и сзади, сжигая резину, – взбесившийся бык в тесном загоне. Когда ему удалось наконец высвободиться, он, как сумасшедший, понесся вверх по улице.

Неожиданно Тоцци услышал рев двигателя сзади, с другого конца квартала. Он повернулся и увидел серебристый «понтиак», сорвавшийся с места, где он стоял у края тротуара, и разворачивавшийся в опасной близости от других машин. Развернувшись, «понтиак» рванулся за черным «мерседесом». Вскоре серебристая машина превратилась в расплывчатое пятно.

Тоцци нахмурился. Нет, не может быть. Ему показалось, что он увидел в этой машине Гиббонса. С Джимми Мак-Клири за рулем. Что они, черт побери, делали здесь вдвоем?

Он посмотрел, как обе машины неслись вверх по улице, затем перевел взгляд на окна дома Саламандры. Шторы были раздвинуты, и с полдюжины сицилийцев прижались носами к стеклу на третьем этаже, следя за погоней.

Глава 24

– Убери свою дерьмовую лапу с газа. Гиббонс.

– Смотри на дорогу, ублюдок, пока не сбил кого-нибудь.

Мак-Клири сидел, вдавившись в спинку сиденья, вцепившись в руль, бледный, словно картофелина, с вытаращенными глазами. Справа от него, плечом к плечу, – Гиббонс, руки которого были по-прежнему скованы наручниками. Прикусив верхнюю губу, он изо всех сил жал на акселератор. На спидометре было за семьдесят.

– Убери ногу с акселератора, вонючий козел.

– Заткнись и следуй за тем «мерседесом». И попробуй только упустить его.

– Ты спятил!

– Ты, Мак-Клири, считаешь себя крутым сыщиком? Ну так я покажу тебе, что это такое. Рули!

«Мерседес» с визгом завернул направо, на Бауэри. Гиббонс чертыхнулся и немного сбавил газ.

– Сворачивай, гони за ним!

Мак-Клири не послушался, поэтому Гиббонс обеими руками выхватил у него руль и завалился на него. Машина на большой скорости с визгом свернула за угол, чуть не задев боком такси. Запах горелой резины проник внутрь. Гиббонс выпустил руль, и Мак-Клири ничего не оставалось, как принять управление на себя. Так они и мчались, сломя голову, огибая припаркованные во втором ряду машины и минуя перепуганных пешеходов.

– Боже праведный, Гиббонс, ты кого-нибудь убьешь.

– Не дрейфь, Мак-Клири. Прежде чем кого-то убивать, убедись сначала, что он того заслуживает. А этот человек как раз тот, кого надо убить.

– Ты сошел с ума. Кто, по-твоему, в этом «мерседесе»?

– А почему он убегает? Должно быть, чувствует за собой вину. Похищение ребенка ничего хорошего ему не сулит, он прекрасно это знает.

Мак-Клири обогнул торговца каштанами, толкавшего свою тележку вдоль обочины, едва не задев его. И без того бледный, ирландец побледнел еще больше.

– Боже праведный...

– Оставь Бога в покое и следи за тем идиотом на велосипеде.

Мак-Клири немного отвернул вправо, чтобы не сбить посыльного на велосипеде, ехавшего по середине дороги, но машину занесло, и она боком ударилась о белый «кадиллак», который в это время выруливал с места стоянки. Раздался громкий глухой звук. «Понтиак» чмокнулся с «кадиллаком».

– Иисус Христос, Гиббонс! Я только что расплатился за эту машину.

– Получишь страховку. Он тоже. Рули.

– Черт возьми, ты зашел слишком далеко.

Мак-Клири сунул руку в карман и выхватил револьвер, но Гиббонс быстро перехватил его руку и направил ее вверх. Пуля пробила крышу автомобиля.

– Осторожно! – заорал Гиббонс.

Какой-то идиот выскочил на дорогу прямо перед ними. Выруливая на встречную полосу, Мак-Клири нажал на сигнал рукояткой револьвера, «понтиак» накренился и слегка, по касательной, задел городской автобус, но избежал наезда на идиота. Раздался оглушительный треск. Гиббонс выпрямился, вернул руки Мак-Клири на руль и вырвал у него револьвер.

Гиббонс закусил верхнюю губу. Для Тоцци не будет лучше, если он не ошибся. Если Огастин невиновен... Об этом даже страшно подумать.

Глаза Мак-Клири выскочили из орбит, когда он, оторвав взгляд от дороги, увидел дуло собственного револьвера, направленное на него.

– Ты, наглый лжец! Ты сказал, что у тебя бурсит. Я надел наручники спереди, чтобы не мучить тебя. Но ты наврал мне.

Гиббонс презрительно усмехнулся.

– Ты болван, Мак-Клири. Всегда им был, им и останешься.

– Гореть тебе в аду, Гиббонс.

– Я буду там не один.

Взвизгнув тормозами, «мерседес» опять свернул направо, на Кэнел-стрит, пешеходы едва успели отскочить к тротуару.

– За ним!

На сей раз Мак-Клири послушался и сам повел машину. Был час пик, машины шли бампер к бамперу, но «мерседес» не обращал на это внимания – он мчался по разделительной полосе, оттесняя машины с обеих сторон. Очумелые водители выскакивали из своих автомобилей и что-то орали вслед сбесившемуся «мерседесу».

– Вперед! – кричал Гиббонс, налегая на сигнал, когда Мак-Клири нырнул в коридор, проложенный «мерседесом».

Какой-то возмущенный парень в деловом костюме выскочил на дорогу прямо перед ними и отказался отойти. Гиббонс пригрозил ему сквозь стекло револьвером:

– В сторону, засранец! – и выстрелил вверх.

Бизнесмен спрятался за чей-то капот. Гиббонс прибавил газа, и машина дернулась, рванула вперед, прокладывая себе дорогу, подсекая покореженные крылья и дверцы автомобилей, по которым уже прошелся «мерседес».

Сам «мерседес» стал похож на помятую консервную банку. Наперерез движению он свернул на Малберри-стрит. Там тоже было полно машин, но это не остановило разъяренного черного быка. Он, словно гигантский молот, подравнивал машины справа и слева, заколачивая их в ряды припаркованных автомобилей, прокладывая себе дорогу через центр Малой Италии.

– Вперед, вперед! За ним!

Гиббонс ткнул револьвером в шею Мак-Клири, и тот больше не колебался. Гиббонс давил на газ, а Мак-Клири, с шумом и грохотом, вел машину сквозь руины, оставленные «мерседесом».

Тоцци, клянусь Богом, я убью тебя, если это окажется твоей очередной ковбойской выдумкой.

Когда они вновь оказались на Гранд-стрит, движение значительно спало. Поэтому водители легко ухитрялись убраться с дороги сумасшедшего, сидевшего в «мерседесе». По сравнению с Гранд-стрит на Малберри машин стало еще меньше. Единственным двигавшимся транспортным средством в их поле зрения был мусороуборочный грузовик, собиравший мусор в самом конце квартала. Заметив свободный путь, «мерседес» рванул к нему вверх по улице. Гиббонс прикусил верхнюю губу. Если Огастин сейчас уйдет, то он скроется на соседней улице, бросит машину и сядет в подземку, а потом заявит, что его машину угнали. Заявит что угодно. Для всех он – олицетворение честности и справедливости, американского пути развития. Ему поверят, что бы он ни сказал. Ну уж нет. На этот раз у него ничего не выйдет. Гиббонс вдавил акселератор в пол, воткнул дуло глубже в затылок Мак-Клири и прорычал ему в ухо:

– Упустишь его – убью. Клянусь Богом, я сделаю это.

– Будь же благоразумен, Катберт.

– К черту благоразумие. Я сделаю это хотя бы для того, чтобы избавить от тебя мою жену.

Мак-Клири открыл рот, но из него не вырвалось ни звука. Он обогнул последние обломки крушения и успел вовремя выправить руль, чтобы избежать столкновения с пиццерией. По Гранд-стрит они промчались на красный свет. Сердитые гудки раздавались им вслед, когда они неслись за удалявшимся «мерседесом».

– Догони его! – вопил Гиббонс. – Догони!

Из-под передних колес «мерседеса» поднимался клубами дым. Искореженные буфера, очевидно, задевали колеса, снижая скорость. Затем отлетела крышка втулки, и Гиббонс увидел, что одна шина стала спускаться. Теперь он ехал на ободке, делая бешеный крен, но сдаваться не собирался.

Гиббонс тоже не сдавался.

Они уже нагоняли «мерседес», и Гиббонс посмотрел вперед, на мусороуборщик. Как раз в это время рабочий забрасывал высохшее рождественское дерево, обсыпанное блестками, в железную пасть машины. Гиббонс, не снимая ноги с газа, выхватил руль.

– Держись! – завопил он и резко крутанул руль влево.

Теперь они мчались параллельно с «мерседесом». Гиббонс выглянул в боковое окно. Зрелище было впечатляющее. Огастин сидел, прижавшись лицом к рулю, вцепившись в него руками, прищурившись и дергаясь, зубы стиснуты так, что видны десны, белки глаз сверкают – взбесившийся дьявол, убегающий из ада на черном быке.

Гиббонс резко повернул руль вправо, и они врезались в Огастина, опрокинув его набок. Послышался оглушительный треск. Гиббонс вцепился в руль. Искры поднялись над капотом и лобовым стеклом. Раздался скрежет металла. Рабочий впереди куда-то исчез. В последнюю секунду Гиббонс повернулся на сиденье, отпустил руль и, схватив подголовники, прикрыл ими себя и Мак-Клири. Столкновение было ужасным – душераздирающий визг металла, звон разбитого стекла, взметнувшиеся над машиной клубы дыма.

Когда Гиббонс снова взглянул наверх, то увидел, что капот «понтиака» раскололся пополам от удара об угол грузовика. Черный бык уткнулся сплющенным носом в зловонное содержимое мусорки. Гиббонс выглянул через боковое окно, ожидая увидеть Огастина лежащим на руле с окровавленной головой. Но взбешенный демон неистовствовал: он стоял на заднем сиденье и пытался вылезти через окно.

И ему это удалось. Огастин вскочил на ноги и, прихрамывая и спотыкаясь, пустился наутек – быстрее, чем можно было бы ожидать от столь прилично одетого человека.

А Гиббонс даже и не пытался открыть свою дверцу – ее заклинило привалившимся к ней «мерседесом». Он ткнул Мак-Клири револьвером в ребра.

– Вылезай, Мак-Клири. Догони его. Ты же хотел ловить жуликов? Поймай хоть одного.

– Твои поганые мозги окончательно расплавились!

Гиббонс взвел курок.

– Мое умственное состояние не имеет отношения к делу. Пошевеливайся. Если Огастин сбежит, я назову тебя его сообщником.

– Ладно, ладно, иду. – Мак-Клири попытался открыть свою дверь, но ее тоже заклинило.

– Вылезай через заднюю дверь, – приказал Гиббонс.

Мак-Клири протиснулся между сиденьями и вышиб плечом заднюю дверь.

Гиббонс перегнулся через сиденье.

– Беги, Мак-Клири. Беги как черт знает кто! Если ты не схватишь его через двадцать секунд, я уложу тебя на месте. Давай!

И молись Богу, чтобы Огастин оказался виновным.

До смерти напуганный Мак-Клири кивнул. Он понимал, что Гиббонс не шутит. Вывалившись из машины, Мак-Клири припустил за Огастином. Гиббонс следил за погоней через разбитое ветровое стекло.

Жми, Мак-Клири. Огастин – слабак. Богатый шибздик. И только. Продемонстрируй ему свое этническое превосходство. Жми! Выиграй это состязание, ты, старое ирландское дерьмо.

Огастин бежал так, словно его ягодицы были приклеены одна к другой. У него был крупный шаг, но он подволакивал ноги – было видно, что он давно не бегал. Гиббонс несколько удивился. Он всегда считал, что Огастин из тех, что увлекаются бегом в кроссовках стоимостью в сотню долларов.

Мак-Клири бежал, как настоящий коп, с откинутой назад головой, выпятив грудь. Он был старше Огастина, но знал, как надо бегать, возможно, потому, что это было у него в крови. Большинство ирландцев способны на такое. Им постоянно приходится бегать в поисках оружия для ИРА. Бег у этих парней в генах. Мак-Клири в два счета решил эту задачу и остановил своего босса меньше чем в ста футах от мусороуборочной машины.

Гиббонс перебрался на заднее сиденье, вылез в окно и пошел проследить, как будет происходить задержание. Он должен быть уверен, что Мак-Клири все сделает правильно.

Когда Гиббонс подошел, оба они фыркали и отдувались уже на земле – Огастин сидел на заднице, Мак-Клири стоял на коленях.

– Задержи подозреваемого, Мак-Клири. Тебе что – нужно все объяснять?

Мак-Клири посмотрел на него снизу вверх умоляющим собачьим взглядом.

Гиббонс навел на него револьвер.

– Я сказал, задержи подозреваемого.

Мак-Клири кивнул и пополз к Огастину, который смотрел на него угрожающим взглядом. Вид у ирландца был самый беспомощный – он боялся своего босса.

– Действуй, Мак-Клири. Тебе должна быть известна процедура. Пусть он встанет к стене. Обыщи его и скажи ему о его правах. Пристегни его за руку, как положено при конвоировании. Давай кончай с этим.

Лицо Огастина подергивалось.

– Ты ко мне не прикоснешься, – сказал он, подчеркивая каждое слово и растирая при этом лицо.

Гиббонс навел на него револьвер.

– Заткнись, советник. Что бы ты сейчас ни сказал, может и, совершенно определенно, будет использовано против тебя.

– Ты рубишь дерево не по себе, Гиббонс.

– Ты оказываешь сопротивление при аресте, Огастин. Заставляешь меня форсировать события.

– Послушай, Катберт, – вмешался Мак-Клири, – разве хоть сейчас мы не можем вести себя благоразумно?

– Нет.

Поднимаясь на ноги и отряхиваясь, Огастин смотрел на закованные в наручники руки Гиббонса, державшие револьвер.

Прищурившись, он посмотрел Гиббонсу в глаза.

– Я сделаю для тебя, Гиббонс, все, что смогу, хоть это будет и нелегко. – Он с трудом выговаривал слова. – То, как ты управлял машиной, сулит тебе обвинение в создании опасной ситуации на дороге. Это неизбежно. А теперь убери револьвер, а то нам придется добавить к этому еще и попытку незаконного ареста.

Гиббонс изобразил улыбку.

– Пошел к черту, Огастин! Мак-Клири, делай свое дело.

Мак-Клири все еще боялся дотронуться до своего босса.

– Мак-Клири, я ненавижу тебя до сердечных судорог. Но мне не нравится, когда невинные придурки принимают на себя вину своих хозяев. Ты меня тоже ненавидишь, но ты знаешь, что я не вру. Твой босс в кармане у мафии. Он замешан также в похищении ребенка. Он проиграл, можешь не сомневаться. Вопрос только в одном, потянет ли он за собой и тебя.

– Не слушай этот вздор, Джимми. Он все сочинил, потому что сам завяз по уши. Он блефует.

– У тебя еще есть выбор, Мак-Клири. Или ты сейчас арестуешь Огастина, или будешь арестован вместе с ним потом. Решай.

– Он пытается одурачить тебя, Джимми. Это все уловки, чтобы выгородить его приятеля Тоцци. – Неожиданно Огастину удалось унять свою дрожь. В его голосе даже появились нотки высокомерия.

Мак-Клири переводил взгляд с одного на другого, он был смущен, его терзали сомнения. Наконец, судя по его лицу, он принял решение.

– Прошу простить меня, мистер Огастин, – произнес он, шагнув к своему боссу.

– Стой!

Огастин молниеносно сунул руку во внутренний нагрудный карман пальто.

– Стоять!

Гиббонс развернулся и направил револьвер в лицо прокурора, тот вздрогнул и выронил что-то на тротуар.

Гиббонс тут же наступил на это «что-то» ногой и ткнул Огастина стволом револьвера в скулу. Затем взглянул на оружие под своей ногой.

– Обыщи его, Мак-Клири. Спорю, у него есть еще один такой же.

Мак-Клири больше не колебался. Гиббонс еще раз взглянул на пистолет на земле. «Глок-19», пластиковый пистолет. Он так и подумал, услыхав звук удара о тротуар. Что-то не то было в этом звуке.

Мак-Клири вытаращил глаза. Точно такой же «глок» он нашел и в кармане пиджака Огастина. Два «глока».

Гиббонс облегченно вздохнул.

Слава Богу, он виновен.

– Шестизарядная парочка, Мак-Клири. – А его торжествующий взгляд говорил: ну, так кто из нас прав?

Мак-Клири стал мрачнее тучи.

– Насколько мне известно, он не левша.

Огастин побледнел, как устрица на тарелке гурмана.

– Держи его под прицелом, Катберт. – Мак-Клири достал ключи и снял с Гиббонса наручники. – Повернитесь, – велел он прокурору.

– Одну минутку, Джимми.

Но Мак-Клири больше не сомневался. Он развернул Огастина, отвел назад одну его руку, надел наручник на вторую, затем защелкнул наручник – дело сделано. Он крепко ухватился за цепь и потянул так, что Огастин даже прогнулся назад.

– На лице Гиббонса появилась крокодилья улыбочка. До чего же здорово видеть этого принца закованным в наручники.

– Вы совершаете большую ошибку, – угрожал Огастин, вертя головой и корча устрашающие гримасы.

Но никто его не слушал.

– Прекрасно сработано, Мак-Клири.

– Спасибо, Катберт.

– А не посмотреть ли нам, что там делает Тоцци?

– Обязательно посмотрим. Я изложу мистеру Огастину его права по дороге. А теперь. Том, пошли.

Он дернул за цепь и вынудил Огастина сдвинуться с места.

Гиббонс подобрал с земли «глок» и последовал за ними. Ему показалось, что теперь Мак-Клири по-настоящему счастлив. К нему вернулся его ирландский акцент. Там, в машине, он на какое-то время утратил его.

Когда они добрались, наконец, до Гранд-стрит, Гиббонс мог поклясться, что все нью-йоркское управление полиции собралось в Малой Италии. Повсюду сновали полицейские машины, копы составляли донесения о несчастных случаях, опрашивая автомобилистов по всей Малберри-стрит. Те орали, визжали и рвали на себе волосы. Еще одна группа полицейских толкалась около белого фургона, напротив ресторана «Прекрасный остров». О том, что творилось на Кэнел, можно было только догадываться. Похоже, страховым агентам сегодня предстояла веселенькая ночка.

Протиснувшись сквозь толпу зевак, они направились к фургону. Тоцци как раз давал показания какому-то чину в форме. Карлик, уже в наручниках, лежал на крыле полицейской машины, охая, стеная и слюнявя капот. Ковер был на том самом месте, куда его бросил Тоцци.

– Эй, Тоцци, я привез тебе подарок. – И Гиббонс протянул своему напарнику «глок». Кивнув в сторону Огастина в оковах, он добавил: – Можешь и его тоже забрать.

Когда полицейские увидели, кто арестован, они чуть в штаны не наложили.

– Мистер Огастин! – Сержант был так поражен, будто увидел перед собой Папу Римского.

– Это ошибка. Большая ошибка. – Лицо у Огастина было помято, глаза лихорадочно бегали. Он, как попугай, твердил о совершенной ошибке.

Тоцци подошел к Огастину и посмотрел на него сверху вниз.

– Как дела. Том? – И он быстро залез в карман Огастина.

– Что ты себе позволяешь? – Огастин все еще был на коне.

– Я кое-что ищу. Том.

– Прекратите, – распорядился сержант. – Вы отстранены от исполнения служебных обязанностей.

– Зато я при исполнении. – Гиббонс предъявил удостоверение и, посмотрев на своего напарника, сказал: – Продолжай обыск.

Сержант сделал недовольную гримасу, но спорить не стал.

– Я его уже погладил, – отозвался Мак-Клири. – Его пистолеты у нас.

– Я ищу другое.

Тоцци продолжал свои поиски, приподнимая Огастина за лацканы пальто, обшаривая все его карманы.

Огастин, казалось, был на грани помешательства: он делал жуткие гримасы, производил странные звуки, блуждающий взгляд его не мог ни на чем сосредоточиться. Сразу видно – не привык, чтобы к нему прикасались.

– Это незаконно. Офицер, я требую...

– А, вот он.

То, что Тоцци искал, лежало в боковом кармане "пиджака Огастина – клочок ковра с восточным орнаментом. Неровный кусочек размером четыре на четыре.

– Прошу прощения, – сказал Тоцци собравшимся вокруг копам и, пробравшись к фургону, принялся разворачивать ковер. – Помоги мне. Гиб.

Вдвоем они развернули на тротуаре весь ковер. Толпа шумела. Все увидели, что в одном из углов ковра вырезан маленький квадрат. В отверстие виднелась серая пластиковая прослойка. На пластике был маленький кусочек клейкой ленты. Тоцци опустился на колени и приставил вырезанный квадрат к ковру как последний фрагмент картинки-загадки.

– Ну, сукин сын, – произнес он, глядя на Огастина, – что ты на это скажешь? Подходит в точности.

– А что это за пластиковая прослойка внутри? – заинтересовался сержант. Голос у него был мрачный и грубый – по-видимому, еще один представитель клана Мак-Клири.

– Можете узнать, – ответил Тоцци.

Он отодрал клейкую ленту.

– У кого-нибудь есть нож?

Перочинный ножичек обнаружился у Мак-Клири на цепочке с ключами. Тоцци обнажил лезвие и ввел его в уже сделанный в пластике разрез. Когда он его вынул, лезвие было покрыто белой пудрой. Ветер неожиданно подхватил ее и сдул на ковер.

– Что это? – сурово спросил сержант.

– Спорю, не сахарная пудра, – ответил Тоцци.

– Мне подсунули этот клочок, – с возмущением произнес Огастин. – Этот человек пытается меня оклеветать.

Мак-Клири звякнул цепью и заставил его снова выгнуться.

– Может, не будем усугублять ситуацию, а?

– Офицер, я требую, чтобы меня освободили. Это клевета. У вас есть полномочия. Сделайте что-нибудь.

Сержант поджал губы и, обдумывая ситуацию, уставился на странную позу Огастина. Гиббонс, поймав взгляд сержанта, пожал плечами:

– Сорок килограммов. Героин. Даю слово. Если тебе не нужен орден, то мы не откажемся.

Сержант больше не колебался.

– Сверните ковер, – скомандовал он своим людям. – Заберите подозреваемого в центральное отделение. Там все выясним.

Двое полицейских подхватили Огастина под руки и повели. Сумасшедший лорд Фаунтлерой пытался бороться, но куда ему было до парней в синем.

– Успокойся, Том, я с тобой, – проговорил Мак-Клири ему на ухо. – Я не позволю, чтобы они забрали все лавры себе. – Затем он повернулся к Гиббонсу и Тоцци: – Вы идете?

Гиббонс покачал головой.

– Забирай его, он твой.

Тоцци пожал плечами.

– Официально я все еще отстранен от исполнения обязанностей. Мне хотелось бы помочь тебе, но...

– Ну, тогда пусть его голова украшает мою стену.

Огастин продолжал шуметь:

– Вы находите, что это очень смешно, Мак-Клири? Увидите, какое веселье я вам устрою. Вам всем. Вы даже не представляете, на что я способен. Вы не...

Он неожиданно остановился, его лицо побагровело. Огастин смотрел поверх толпы. Гиббонс проследил за его взглядом. В дверях многоквартирного дома стояли маленький старый человек и толстый, в прошлом веселый итальянец Зучетти и Саламандра.

– Все это ваша вина! – завопил Огастин поверх толпы, его лицо опять задергалось. – Вы не желали меня слушать. Тупой, неповоротливый крестьянский ум – вот ваша проблема. Вы сами все разрушили. Все было так хорошо задумано, но вы все сорвали. Вы просто грязные крестьяне. Вы не достойны меня.

Огастин все еще кричал, когда копы подтащили его к полицейскому фургону и запихнули в него головой вперед. Гиббонс задумался, для чего он открыто признал свою связь с сицилийцами? Нервы не выдержали или он уже начал строить свою защиту как душевнобольного? Об Огастине ничего нельзя сказать заранее. Этот ублюдок чертовски умен.

Молодой полицейский пробрался сквозь толпу, неся над головой моток клейкой ленты. Он передал его другому полицейскому. Тот встал на колени и заклеил прорезь в сером пластике, чтобы не потерять вещественное доказательство. Вдвоем они свернули ковер, взвалили его на плечи и унесли. От всего этого шума и неразберихи Гранд-стрит на время стала похожа на турецкий базар.

Гиббонс посмотрел на здание, откуда Зучетти с Саламандрой мрачно взирали на то, как уплывали их восемьдесят миллионов. Толстяк склонился к боссу и прошептал ему что-то на ухо. Старик выпятил нижнюю губу, пожал плечами и покачал головой. Затем они оба скрылись в доме. Гиббонс посмотрел наверх: кто-то опускал штору в одном из окон на третьем этаже. На телефонном столбе как раз напротив этого окна мерцала и, как сумасшедшая, раскачивалась на ветру огромная серебряная гирлянда из больших конфет.

Глава 25

«...Сейчас мы на Таймс-сквер. Здесь холодно и неуютно. Осталось ровно шестнадцать минут до полуночи, когда большое красное яблоко, которое вы видите на экранах своих телевизоров, упадет, возвестив начало Нового года».

На экране вновь появился Дик Кларк с микрофоном в руке. Он вел репортаж с одной из крыш на Таймс-сквер. Видно было, что он чертовски замерз.

– Мне никогда не нравился этот парень, – сказал Гиббонс, протягивая Тоцци свежее пиво.

Тоцци уселся рядом с ним на кушетке.

– Почему?

– Не знаю. Просто я никогда его не любил. Что в нем такого особенного? По-моему, он бездарь.

– Он – продюсер, он сам открывает таланты. Поэтому-то так и разбогател, – сказал Тоцци, потягивая пиво из бутылки.

– Ну и что? Поэтому я и обязан на него смотреть?

– А от меня-то ты чего хочешь? Перемени канал. Тебе нужен Гай Ломбарде с его «Ройял Кэнэдианс»?

– Гай Ломбарде умер.

– О, мне очень жаль.

Тоцци, сидя со своей бутылкой пива, явно насмехался над ним. Гиббонс знал, он считает его динозавром. Он думает, что таким «старикам», как Гиббонс, должны нравиться Гай Ломбардо и Лоурэнс Уэлк, эта муть. Эти беби-бумеры,[8]к которым принадлежал Тоцци, считали свое поколение избранным. К тем, кто родился до них, они относились как к каким-то мастодонтам, а те, кто появился на свет после них, вообще считались чем-то несущественным – подстрочное примечание в книге жизни, не более того. Гиббонс решил не реагировать на этого засранца и продолжал потягивать свое пиво. Был канун Нового года, они сидели у Лесли Хэллоран, и ему не хотелось устраивать здесь перебранку. Не время и не место.

Тоцци устроился поудобнее и взял пульт дистанционного управления.

– Ты когда-нибудь смотрел местную программу. Гиб?

– Тебе что, нужны неприятности сегодня вечером?

– Нет, просто я подумал, почему бы не показать тебе, что происходит в мире.

– По сравнению с тобой я знаю черт знает как много.

– Чего ты злишься, Гиб? Ведь сегодня – Новый год.

– Однако ты стал рассудительным. Ты не был таким, когда тебя отстранили от исполнения обязанностей.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что я был отстранен по собственной вине? Я не просил Огастина подставлять меня.

– Конечно нет, ты сам удачно подставился. Ты со своим длинным языком стал удобной мишенью.

– О чем ты говоришь? Удобная мишень? Да если бы не я, Огастин до сих пор сидел бы в своем кресле, обделывая свои мелкие делишки с сицилийцами. Да только благодаря мне ему не удалось улизнуть с тем дерьмом. Теперь его ждут тяжелые времена. Очень тяжелые.

– Да вовсе и не благодаря тебе.

– Послушай, а кто нашел героин? Кто сохранил его, чтобы он сгорел вместе с ним?

Гиббонс выпрямился и уставился на него.

– Минуточку, минуточку... Ты нашел героин? Как бы не так. Это я вычислил, что он спрятан в ковре, и сказал тебе об этом.

– Да, но кто рисковал своей башкой?

– Опять вы спорите? – Лесли и Лоррейн вернулись из кухни с бутылкой шампанского и четырьмя высокими узкими бокалами.

– Они рее время нападают друг на друга, – устало сказала Лоррейн. – Удивительно, как они еще не убили друг друга.

Тоцци покачал головой.

– Ты не понимаешь, Лоррейн, и никогда не понимала. Разве это схватка? Если бы мы на самом деле дрались, ты бы об этом узнала.

– Конечно, потому что выиграл бы я, – парировал Гиббонс.

– Черта с два.

– Послушай, Тоц, ты выпутался только потому, что я сорвал их планы и спас твою задницу, но ты никак не хочешь признать это.

Тоцци выпрямился и склонился к лицу Гиббонса.

– Похоже, ты на самом деле хочешь подраться, Гиб.

Лоррейн плюхнулась между ними.

– Дело зашло слишком далеко, их надо разделить, – пояснила она Лесли. – Они как дети.

Лесли рассмеялась. Это был первый непринужденный смех, который Гиббонс услышал от нее со времени случившегося на Гранд-стрит: Она была нервной и напряженной весь вечер, слишком много улыбалась и изо всех сил старалась выглядеть естественно. На ее долю выпало тяжелое испытание, и для нее оно еще не закончилось. Патрицию мучили кошмары, она просыпалась среди ночи, плакала и шла искать маму. Лесли водила девочку к врачу, но тот сказал, что они еще легко отделались, травма могла быть намного серьезнее. К счастью, Немо, похитив ее, дал ей какое-то снотворное для детей – они нашли пузырек в машине – и Патриция почти все время спала. Хотя неизвестно, подумал Гиббонс, как бы она реагировала на нотрдамского горбуна, случись ей увидеть этот фильм в программе для полуночников.

Лесли налила два бокала шампанского и, передав один Лоррейн, подсела к Тоцци, взяла его за руку. Когда Гиббонс впервые увидел Лесли, она ему не особенно понравилась, но оказалось, что она совсем ничего. Как и у большинства людей, ее агрессивность была всего лишь прикрытием некоторой ее неуверенности в себе. Пожалуй, сейчас она и выглядела лучше. Она была невысокого роста. Гиббонс никогда не обращал особого внимания на таких женщин, но Лесли была исключением – красивая, в высшей степени элегантная женщина. Слишком хороша для Тоцци.

Затем он перевел взгляд на Лоррейн, смотревшую на Дика Кларка на экране. С этими гребнями в длинных черных волосах она была сегодня просто великолепна. Он никогда раньше не видел ее в этом изящном платье, хотя, когда они сегодня вечером одевались, она и уверяла его, что носит его уже не первый год. Лоррейн сидела, демонстрируя свои ноги, положив их одну на другую и притопывая под кофейным столиком высоким каблучком. Да, она смотрелась просто замечательно. Мало кому из женщин удается так выглядеть в сорок один. Немногие выглядят так и в двадцать девять. Не верится, что она родственница Тоцци. Слишком шикарна по сравнению с ним. Должно быть, они нашли его в мусорном ящике, плывущем по реке.

– Ты ведь так не считаешь, правда. Гиб? – Тоцци наклонился к нему через Лоррейн.

– Что – не считаю?

– Что это именно твоя заслуга.

– Очень даже считаю.

– Пошел вон.

Лоррейн локтем задвинула своего кузена на место.

– Вы, оба, прекратите, наконец. Если хотите знать, что я думаю, так вот: вы злитесь потому, что упустили Зучетти.

– Но Зучетти никогда не дотрагивался до ковра, – начал оправдываться Тоцци, – мы не можем привязать его к этому делу. Он всегда держался в стороне от операций с наркотиками. Так поступают все крупные дельцы.

– Да, но он крупная рыба. Он нужен вам, чтобы перекрыть поступление героина. Не так ли?