/ / Language: Русский / Genre:sf_social

Две мечты

Элизабет Бир

Приведенный ниже рассказ — пронзительная история, доказывающая, что человек, находящийся на самом дне, готов на любой риск, лишь бы оставить свой след в мире. Даже не след, а, скорее, послание, обращенное за пределы этого мира, к звездам.

Элизабет Бир

Две мечты[1]

Игла с краской все двигалась вокруг безымянного пальца левой руки Пэйшенс, изнемогающей от невыносимой жары в кресле, чья кожаная обивка была покрыта образцами татуировок. Боль ее не беспокоила. Это была многообещающая боль. Слезы щипали глаза, но Пэйшенс продолжала смотреть мимо голого черепа мастера в пыльное окно. Сквозь дождь переливались драгоценным ожерельем бортовые огни космолайтера, плавно скользящего в облаках по направлению к промокшей беспорядочной громаде космопорта, носящего название озеро Пон-чатрэйн. В ясные ночи Пэйшенс различала даже вереницу грузовых капсул, ползущих друг за другом позади него. Пэйшенс закусила губу и взглянула в сторону, не на иглу, а на противоположную стену, шершавую от полопавшейся краски.

Нынче от озера Пончатрэйн осталось только имя, корка соли на краю разлившегося залива. Однако оно не исчезло, продолжая напоминать о себе яркими цветами бугенвилей в деревянных кадках у дверей, карнавальными платформами Марди Граc,[2] отныне блистающими только в памяти жителей Нового Орлеана, как великое наследие города, ушедшего под воду. Рука Пэйшенс лежала ладонью вверх на деревянном подлокотнике, словно в ожидании подарка. Она сидела, не зажмуриваясь и не глядя на иглу, которая все скребла и царапала ее кожу. Длинная баржа Тополиной улицы раскачивалась в такт шагам проходивших мимо мастерской, однако пропахшая джином рука мастера оставалась твердой, несмотря ни на что совершая хирургически точные манипуляции.

Наконец уколы прекратились, татуировщик откинулся назад, усевшись на пятки, отложил инструменты и стал привычными движениями наносить особое покрытие для закрепления рисунка. Пэйшенс смотрела на свою ладонь, окрашенную индиго — признак ее касты, — на правой руке переливались причудливые изумрудные и кроваво-красные узоры филигранной работы, на левой рисунками были украшены безымянный палец и мизинец, покрытые сейчас прозрачным защитным слоем.

В груди нарастало какое-то странное давление. Она подняла было левую руку, поднесла ее к сердцу, чтобы ослабить напряжение, но вовремя опомнилась и опустила обратно на подлокотник. Опираясь только правой, Пэйшенс поднялась и сказала: «Спасибо!»

Дождавшись, когда мастер стянет перчатки и смоет кровь, она протянула ему полную горсть денег. Его кожа имела цвет ила, не изменившийся с рождения, как у всякого ремесленника; голографические купюры, которыми она расплатилась, блестели на этом фоне, как рыбья чешуя.

— Еще немного, и вся кисть будет раскрашена. — Он провел ладонью по лоснящемуся от пота черепу. На нем самом татуировки начинались от запястий — драконы, русалки и ламантины — обитатели моря покрывали руки и грудь. — За шесть месяцев ты заработала уже два пальца. Похоже, ты все время занимаешься.

— Я хочу, чтобы сын пошел в ремесленное училище, тогда мы сможем получить места на дальних рейсах.

Сказав это, Пэйшенс прямо взглянула на мастера, так что тот опустил глаза и сунул руки в карманы, став похожим на пеликана, только что проглотившего рыбу.

— Не хочу, чтобы ему пришлось продавать свой контракт ученичества, как мне в свое время. — Она улыбнулась. — Я это сделала, чтобы выжить. А сын должен стать инженером, получить зеленый и красный цвета. Или слесарем-ремонтником, с руками без всякой краски. Как у тебя. Однако он хочет быть художником. А здесь живопись не очень-то востребована.

Мастер что-то проворчал, убирая инструменты.

— Между прочим, те, кто не ходит на лайтерах, тоже как-то живут. И даже неплохо.

Одним быстрым жестом она обвела всю крошечную комнатку и окно, за которым не переставая лил дождь. Чувство тяжести в груди усилилось, будто кто-то сжимал ее сердце, не давая пошевелиться, сдвинуться с места.

— Вот как? — сказала Пейшенс только для того, чтобы что-то сказать.

Мастер задумчиво пожал плечами, поднял глаза:

— Именно. Именно так. Я свободный человек и делаю то, что хочу. — Он выдержал паузу. — А у твоего парня что-нибудь стоящее выходит?

— Ты имеешь в виду живопись? — Она нахмурилась, уголок рта слегка опустился. Осторожно расправила пальцы, чтобы нечаянно не повредить свежую татуировку. — Весьма стоящее. Он же может рисовать в свободное время, это будет как хобби, верно?

— Просто стоящее? Или действительно стоящее? Кровь прилила к щекам Пэйшенс.

— Действительно стоящее.

Мастер помолчал. Она знала его много лет, за это время сделано уже пять пальцев на одной руке и два на другой, семь экзаменов. Осталось три.

— Если у него на руках не появится татуировок. Если, когда ты закончишь с этой кастой, — он жестом показал на ее руки, — он так и не захочет уезжать, пришли его ко мне.

— Не то чтобы он не хотел уезжать. Просто он не хочет работать, не хочет жертвовать чем-то. — Она беспомощно замолчала. — У тебя дети есть?

Он рассмеялся, утвердительно кивая. Они постояли, глядя друг на друга; когда молчание стало неловким, мастер первым опустил глаза. Пэйшенс кивнула на прощание и быстро вышла. Задержавшись на палубе в ожидании, пока нанокожа, покрытая бисеринками дождя, адаптируется к погоде, она смотрела на лайтер, ведущий за собой караван космических кораблей с грузом, который опускался на поверхность озера тихо, как осенний лист. У ног суетились пятнистые крысы. Она перегнулась через перила над водами канала Тополиной улицы, наблюдая за швартовкой. Волна, поднятая караваном, мягко ударила в длинный составной борт баржи, так что Тополиная улица закачалась под ногами Пэйшенс. Волосы, промокшие от дождя и пота, противно липли к шее. Запахи острого перца и кипящего соуса перебивали вонь грязной воды. Вцепившись в поручень здоровой рукой, она следила, как другой караван набирает высоту; тиски страха, сжимавшие грудь, наконец ослабли. «Хавьер Александр, — бормотала она, идя по качающемуся мосту, — лучше бы тебе быть дома, в своей постели, целым и невредимым, мальчик мой. Лучше бы тебе быть дома, в своей постели».

Из такого города, как затонувший Новый Орлеан, просто так не уходят. Из такого города, как затонувший Новый Орлеан, улетают. Кто может. А кто не может…

Что-нибудь делает, чтобы смочь.

Хайве лежал на спине в теплой, как кровь, луже, где смешалась морская и дождевая вода, на дне лодки и следил за движением нижних габаритных огней большого каравана, плывущего над ним. Лодку он, можно сказать, одолжил на время. Освещенное огнями города, небо переливалось всеми оттенками розового и оранжевого, и на этом фоне силуэты судов были похожи на нитку жемчуга. Они казались совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. Хайве даже пошевелил светлыми нетатуированными пальцами. На мгновение дождь над ним расступился, как занавеска, в лицо ударил ветер от двигателей каравана, и снова полил, непроницаемый, как море.

— Красиво, — прошептал он. — Чертовски красиво, Мэд.

— Хайве, ты здесь? — услышал он шепот в ухе сквозь треск помех. Они не могли себе позволить хорошего оборудования, все — либо украденное, либо самодельное. Но им было на это плевать, еще бы, это ерунда по сравнению с возможностью подобраться так близко к космическому кораблю.

— Черт, Мэд, последний прошел у меня прямо над головой. Ты здесь?

— За буями. Вот дерьмо! Чертов шпангоут!

Пока Мэд откашливался и отплевывался, Хайве вцепился руками и ногами в борт шлюпки. Поднятая караваном волна настигла его, подхватила лодку и стала трепать, как собака, играющая с тряпкой. Старое липкое дерево царапало ладони, он сильно разодрал о шпангоут кожу на голове, и из раны, разъедаемой соленой морской водой, сочилась кровь. Содержимое сетчатой сумки, привязанной к поясу, ударило Хайве в живот, он охнул и вцепился еще крепче; от напряжения страшно болело все тело.

Когда волна улеглась, он все еще был в лодке.

Схватив сумку, мальчик стал лихорадочно ощупывать находящиеся в ней банки, пока не убедился, что они влажные от дождя, а не от вытекшего растворителя; убедился в основном за счет того, что кожа на руках осталась холодной и не начала облезать клочьями.

— Мэд, ты меня слышишь?

Долгая тишина, от которой сжимается все внутри. Потом раздался какой-то рыгающий звук, похоже, Мэд наглотался морской воды.

— Жив, — произнес он. — Черт, этот парень мог бы сесть и помягче, а?

— Есть немного. — Сдвинув сумку на бок, Хайве достал весла и, едва они коснулись воды, принялся грести. — Может, это его первый полет. Ладно, Мэд, давай-ка прижжем эту гадину.

Пэйшенс медленно двигалась в сторону дома, по дороге заходила в открытые магазины, с интересом рассматривала выставленные товары, надеясь переждать дождь и избавиться от изматывающего душу страха. Она расплачивалась, с ее разноцветных пальцев капали чешуйки-денежки, как капали с таких же пальцев других учеников на контракте, выкупающих свои контракты и сдающих экзамены, вроде нее, и с окрашенных индиго рук тех, кто подобных амбиций лишен, и с нетатуированных пальцев ремесленников, заполнивших базар. Монетки перетекали в расцвеченные хной ладони торговцев, с характерной раскачивающейся походкой моряков. Под их шагами мостовая гудела, и гулкое эхо отдавалось в пустом пространстве между дощатым настилом и водой.

От дренажных систем и дамб не было никакого толку; в этой части мира воды оказалось слишком много, чтобы попытки отгородиться от нее принесли хоть какой-нибудь результат. Оказалось, что под этим городом нет никакой надежной почвы, некуда вбить сваи, чтобы строиться. Но из такого города, как Новый Орлеан, парализующего человеческое воображение, просто так не уходят. Поэтому его разрозненные части всего лишь пустили плавать по поверхности Мексиканского залива, свободно катящего волны под городскими мостовыми.

Всего лишь.

Лайтеры приводили караваны в озеро Пончатрэйн и уходили снова, на твердую землю слишком тяжелые корабли сесть не могли. Они жадно всасывали солоноватую воду через водозаборники в днище, разделяли ее на водород, кислород, соль, микроэлементы и чистую питьевую воду. Притащив один караван судов, сразу подцепляли следующий; выходили в море, поднимались в небо, и так снова и снова, бесчисленное количество раз.

Иногда им требовались техники и квалифицированные рабочие. Из касты неквалифицированных рабочих, касты живущих на пособие, таких не брали. У них были ладони цвета индиго, как у тех, кто в старину вкалывал на джинсовых фабриках. Не брали преступников, с руками черного цвета. И никогда не брали художников.

Стоя под навесом, Пэйшенс наблюдала за смышлеными, молью траченными крысами, которые сновали по своим делам по всему рынку. Нанокожа моментально впитывала выступающий пот. Показались огни следующего лайтера. Она бережно прижала к груди ноющую кисть, ручки заметно потяжелевшей сетчатой сумки глубоко врезались в правое запястье. Дальше тянуть время невозможно.

— Лучше бы мальчику быть дома в постели, — произнесла она, ни к кому не обращаясь. Повернулась и направилась домой.

Постель Хавьера оказалась пуста, простыни намокли от дождя, лившего через открытое окно. Вцепившись в раму правой рукой, неловко потянула вниз; ее квартира находилась в доме, которому было несколько сотен лет. Пэйшенс расправила занавеску, и тут раздался звонок видеофона.

Хайве притиснулся к причудливо изогнутому борту буксира, прижав обе ладони к многосантиметровому слою прозрачного кристаллопласта. Обшивка глухо гудела под его руками, где-то там, в глубине, помпы толчками качали воду в резервуары, будто билось сердце. Здесь рабочие, суетившиеся на корме, открепляя груз от буксира, не могли видеть Хайве и его примитивное суденышко.

— Мэд, ты меня слышишь?

Сквозь треск помех послышался голос друга, дрожащий от возбуждения:

— Слышу. Ты там?

— Ага. Сейчас я его прижгу. Следи, как бы не нагрянул патрульный катер.

— Ты ставишь и мое имя, помнишь?!

— Я тебя когда-нибудь обманывал?! Будь спокоен. Я поставлю оба имени, и мое, и твое, а ты разукрасишь следующего и тоже подпишешь от нас обоих. Только представь, сколько народу его увидит. По всей Галактике. Это покруче открытия галереи!

Мэд не ответил, но Хайве знал, что тот лежит в луже на дне своей шлюпки сразу за цепочкой огней разметки, мерцающих сквозь дождь. Следит за патрульными катерами.

Дождь осложнял дело. Хайве предстояло прикрепить купол к борту буксира. После этого он перестанет что-либо видеть и, став легкой добычей, сможет полагаться только на то, что Мэд что-то разглядит сквозь пелену дождя. А еще испарения растворителя. Значит, придется настроить купол на максимальную проницаемость, чтобы не растворить собственные глаза.

Выбора нет. Искусство должно осуществиться. Искусство отправится в полет. Черная нанопалатка раскрылась над ним, края купола прилипли к корпусу судна. Дождь перестал барабанить по волосам и плечам, как в тот момент, когда над ним пролетал караван, и Хайве принялся орудовать влагоснимателем. Поверхность должна быть сухой, так что, похоже, придется работать по частям. Это займет больше времени.

— Мэд, ты там?

— На берегу чисто. Ты что матери сказал, чтобы отпустила?

— Ничего. — Работая, он жевал щеку изнутри. — Можно было сказать, что хочу порисовать у Клодет, но мать считает, что у живописи нет будущего, могла зайти проверить. Так что я просто смылся по-тихому. Она не скоро придет.

Хайве поправил повязку на голове, включил налобный фонарь, проверил, плотно ли сидят перчатки. По крайней мере свет через купол не пробивается. Роясь в сумке, он прищемил пальцы банками и ойкнул. Вода на дне шлюпки плескалась у щиколоток, пробиралась под нанокожу быстрее, чем та ее отталкивала. Ночь висела над ним горячая и потная, словно громадная рука. Волнуясь, с бьющимся сердцем, он извлек первую бутылку растворителя, надел наконечник, проткнув пробку, и с ухмылкой, как у летучей мыши, сдавил ее.

Откинувшись назад как можно дальше, только чтобы не порвать купол и не перевернуть лодку, он осмотрел сверкающую девственно-чистую поверхность космического корабля. Растворитель разъедал прозрачную поверхность кристаллопласта, и она покрылась зелеными, оранжевыми, фиолетовыми пятнами. Всего несколько секунд, и химикат въелся в обшивку, не настолько глубоко, чтобы всерьез ее повредить, но вполне достаточно, чтобы следы остались навсегда; если только корпорация или владелец корабля не решат основательно раскошелиться на полную зачистку корпуса и новое покрытие.

Хайве четырежды переставлял купол. Пары растворителя жгли кожу, дышать приходилось через поднятый воротник нанокожи, натянутый на лицо, но мало-помалу фонари ходовых огней превращались в чешую морского змея, в блики на его плавниках. В какой-то момент затрещала рация, но Мэд ничего не сказал, так что Хайве продолжал работать не отрываясь, не обращая внимания ни на раскачивание лодки, ни на свист рабочих, доносящийся с кормы.

Когда он закончил, вдоль борта судна на пятнадцать метров в длину и на шесть в высоту чувственно раскинулось морское чудовище, переливаясь буйными призматическими красками.

Подписав свое творение «Хайве и Мэд», он швырнул последнюю пустую бутылку в озеро Пончатрэйн, где она исчезла без следа.

— Мэд?

Нет ответа.

Внезапно свет сотен ламп залил купол, под которым прятался Хайве. В животе екнуло, он бросился лихорадочно откреплять магнитные зажимы, удерживающие лодку, но голос из мегафона велел сбросить палатку и ждать, держа руки на виду. «Черт! Мэд?» — едва смог он выдавить.

Сквозь помехи раздался усталый голос женщины-полицейского.

— Выходи, парень, — сказала она. — Твой приятель арестован. Пока только по обвинению в вандализме. Так что выходи.

Хайве выпустили, и Пэйшенс пришла за ним на полицейскую баржу. Резкий электрический свет и кафель. Она немедленно вцепилась в его руки, стиснула их так сильно, что кровь выступила сквозь защитную повязку, закрывающую свежую черную татуировку у него на ладонях. Поморщившись от боли, он попытался высвободиться, но она сжимала все крепче, от напряжения на ее заживающих пальцах лопнула корка. Ей хотелось шипеть, визжать, но голос не слушался, а сын избегал ее взгляда, отводил глаза.

Оттолкнув его руки, она повернулась; волны раскачивали стальную палубу под ее ногами. Повинуясь привычке, сложившейся за долгую жизнь, она взяла себя в руки и пошла, увлекая Хайве за собой.

— Господи, — сказала она, когда дверь перед ними открылась и холодный утренний свет ударил в лицо. — Хавьер, черт побери, о чем ты только думал? О чем ты только?..

Она остановилась, опершись на поручни, пальцы, вцепившиеся в стальные прутья, побелели. Боль разлилась по левой руке до самого локтя. На озере лайтер задним ходом отошел от места стоянки, дозаправился и, полный воды, величаво развернулся, описав плавную дугу, пока рабочие суетились, состыковывая контейнеры, которые ему предстояло увести в космос.

Хайве пристально следил за маневрами судна. На его борту, над самой ватерлинией, засверкало алым и зеленым, развернулось длинное изогнутое тело, покрытое сияющей чешуей, с осмысленным выражением внимательных глаз.

— Ты только посмотри на него, — произнес Хайве. — Похоже, фонари бортовых огней попали идеально. Кажется, будто он, извиваясь, взмывает в небо, как настоящий дракон…

— Какое это все имеет значение? — Она взглянула на его руки, на краску, покрывающую пальцы. — Тебе-то уже ничего не светит.

Собрав волю в кулак, Пэйшенс двинулась было дальше, но Хавьер повернулся, чтобы лучше видеть.

— Никогда и не светило, мам.

— Хавьер, я… — Вдруг почувствовав резкую боль, она посмотрела на свои руки. По ним текла кровь, пачкая поручень, капая в воду. Все это время она сковыривала подсохшую корку, разрушая симметричный рисунок, созданный мастером на ее пальцах. — Ты мог бы добиться чего-то, — произнесла она. Лайтер поднялся в небо с поверхности воды, его брюхо нацелилось на восход, скрытый облаками. — Ты уже никуда не полетишь.

Хавьер встал позади нее, положил забинтованные руки ей на плечи. Она не повернулась, чтобы не видеть боли в его глазах.

— Человек, — прошептал он с глубоким удовлетворением. Вытянув шею, он следил за тем, как его творение парит в небе. — Только подумай, сколько людей его увидит. Неужели ты даже не хочешь посмотреть, как улетает наш малыш?