/ / Language: Русский / Genre:religion_rel

Вера после Катастрофы

Элиэзе Беркович

Профессор и раввин Элиэзер Беркович родился в 1908 году в Румынии. Он закончил раввинский семинар имени Гильдесгаймера в Германии и в 1933 году удостоился звания доктора философии в Берлинском университете.

О Элиэзере Берковиче

Профессор и раввин Элиэзер Беркович родился в 1908 году в Румынии. Он закончил раввинский семинар имени Гильдесгаймера в Германии и в 1933 году удостоился звания доктора философии в Берлинском университете.

В 1936 — 1939 гг. Элиэзер Беркович был раввином в берлинской еврейской общине, а когда вспыхнула Вторая мировая война, ему удалось спастись, бежав в Англию. С 1946 года по 1950 г. он был раввином в Сиднее /Австралия/, а затем — в Бостоне /США/. С 1958 года в течение 18 лет Элиэзер Беркович возглавлял отделение еврейской философии Библейского семинара в Чикаго.

Профессор Беркович — один из виднейших мыслителей нашего времени в области еврейской философии, автор многих актуальных работ. Его книги по философии и теологии написаны на английском языке. Основные из них — "Бог, человек и история", "Главные темы в современной философии иудаизма".

Его книги в области Галахи — "Условия при бракосочетании и разводе", "Сила и назначение Галахи", "Учение о причинности в Галахе" — изданы в Иерусалиме Институтом раввина Кука.

В 1975 году Элиэзер Беркович репатриировался в Израиль. Он живет в Иерусалиме и продолжает свою плодотворную научно-теоретическую, литературную и педагогическую деятельность.

Вступление

Существуют два основных подхода к Катастрофе европейского еврейства: смирение перед этим фактом как перед проявлением Божьей воли или же, что чаще встречается, сомнение и непонимание, ведущее к восстанию против самой идеи благого Провидения. Этот путь в конце концов может привести к еврейскому варианту современной радикальной теологии, утверждающей, что Бог мертв и жизнь не имеет смысла. Однако в действительности вопрос должен стоять так: кто имеет больше прав судить об этой страшной проблеме? Тот, кто перенес ад гетто и концентрационных лагерей, гибель родных и друзей в газовых камерах, или же тот, кто читал, слышал о Катастрофе, возможно, даже переживал ее в своем воображении?

Ответы этих людей не могут быть одинаковыми. Те, кто там был, опираются на свой уникальный, ни с чем не сравнимый в человеческой истории опыт. Как бы глубоко те, кто там не был, ни переживали страдания жертв, они останутся настолько же далекими от Катастрофы, насколько далеки от мира концентрационных лагерей и крематориев вполне благополучные радикальные теологи наших дней. Их ответ, основанный на теоретических рассуждениях, будет таким же умозрительным, как и их опыт.

Конечно же, "восстание" радикальных теологов вполне равнозначно смиренному принятию Катастрофы теми, кто не был в лагерях смерти. Их ответ точно так же не адекватен событиям, как и ответ тех, кто бунтует и отрицает веру. Ни те, ни другие не могут установить контакт с миром Катастрофы. Кто не был там, должен прежде всего прислушаться к тем, кто пережил Катастрофу. Да, многие в то время потеряли веру. Я их понимаю. Они попали в ад похуже Дантового. Я думаю, что и Сам Бог их понимает и не ставит им это в вину. Разве я могу перенять их отношение к вере, восстать? Ведь я там не был. Я не Иов. Я только его брат. Я не имею права отвергать веру еще и потому, что среди евреев в лагерях были тысячи, десятки тысяч не усомнившихся в Творце. Они с ужасом покорились воле Бога. Я не могу отвергать веру, потому что это будет осквернением жертвы, принесенной теми, кто принял свой жребий без колебаний. Как я смею колебаться, если они смирились! Но и безропотно молчать я не могу. Я, там не бывший, не смею покориться, потому что мои братья, пройдя сквозь этот ад, восставали и отвергали. Как же я могу слышать об их нечеловеческих страданиях и покоряться?!

Я преклоняюсь перед памятью кдошим, святых, которые шли в газовые камеры с "ани маамин!"("я верю!") на устах. И я преклоняюсь перед святой памятью тех, кто шел в газовые камеры без веры, ибо то, что им пришлось пережить, было выше человеческих сил. Они не могли больше верить. И я теперь не знаю, как мне сохранить веру. В сущности, мне легче понять, почему люди теряли веру в концентрационных лагерях, чем то, почему они ее сохраняли. Сохранение веры в таких условиях — сверхчеловеческий поступок, утрата — человеческий. Я всего лишь человек, мне ближе человеческое чем сверхчеловеческое. Вера свята, но и неверие и восстание против веры в нацистском аду святы.

Неверие в лагерях смерти — не итог интеллектуальной работы; вера была убита миллионы раз — это святое неверие. Тот, кто там не был и тем не менее с готовностью принимает Катастрофу как проявление воли Бога, в Котором нельзя сомневаться, оскверняет святое неверие тех, чья вера была убита. Но тот, кто с уверенностью присоединяется к отрицающим веру, оскверняет святую веру тех, кто ее сохранил. Можно, наверное, пойти дальше и сказать: смиренный верующий, который там не был, но безропотно соглашается с уничтожением шести миллионов евреев, оскорбляет своей верой веру лагерей смерти. Святые, которые сохранили веру в Бога Израиля в тех обстоятельствах, должны сказать такому человеку: "Что ты знаешь о вере? Как ты смеешь мириться со страданиями, которые ты не терпел? Успокойся и замолчи". Но и провозглашающие свое неверие оскорбляют святое неверие газовых камер. Жертвы Катастрофы, утратившие веру, могут сказать нашим радикальным теологам: "Как вы, не испытавшие того, что испытали мы, смеете говорить о потере веры?"

Рядом со святой верой крематориев невозмутимая вера тех, кто не перенес Катастрофу, — вульгарность. Но неверие изощренного интеллектуала, живущего в обществе изобилия, рядом со святым неверием лагерей — непристойность.

Мы не были на месте Иова и не смеем отвечать так, как он отвечал Богу. Мы должны верить, поскольку наш брат Иов верил, и мы должны недоумевать, поскольку Иов недоумевал. Такая ситуация сложилась после Катастрофы. Только так мы можем подойти к правильному ответу, если он вообще имеется. Только так мы можем пробить брешь в стене нашего непонимания. Это можно сделать, не оскверняя святую веру или святую утрату веры в аду Катастрофы. А если брешь пробить не удастся, то единственное честное решение — остаться по эту сторону стены. Возможно, ответа не существует. И лучше смириться с этим, чем искать успокоения в фальши равнодушной веры или в ничтожном неверии людей, получивших свою порцию за столом пресытившегося общества.

Ответы этих людей не могут быть одинаковыми. Те, кто там был, опираются на свой уникальный, ни с чем не сравнимый в человеческой истории опыт. Как бы глубоко те, кто там не был, ни переживали страдания жертв, они останутся настолько же далекими от Катастрофы, насколько далеки от мира концентрационных лагерей и крематориев вполне благополучные радикальные теологи наших дней. Их ответ, основанный на теоретических рассуждениях, будет таким же умозрительным, как и их опыт.

Конечно же, "восстание" радикальных теологов вполне равнозначно смиренному принятию Катастрофы теми, кто не был в лагерях смерти. Их ответ точно так же не адекватен событиям, как и ответ тех, кто бунтует и отрицает веру. Ни те, ни другие не могут установить контакт с миром Катастрофы. Кто не был там, должен прежде всего прислушаться к тем, кто пережил Катастрофу. Да, многие в то время потеряли веру. Я их понимаю. Они попали в ад похуже Дантового. Я думаю, что и Сам Бог их понимает и не ставит им это в вину. Разве я могу перенять их отношение к вере, восстать? Ведь я там не был. Я не Иов. Я только его брат. Я не имею права отвергать веру еще и потому, что среди евреев в лагерях были тысячи, десятки тысяч не усомнившихся в Творце. Они с ужасом покорились воле Бога. Я не могу отвергать веру, потому что это будет осквернением жертвы, принесенной теми, кто принял свой жребий без колебаний. Как я смею колебаться, если они смирились! Но и безропотно молчать я не могу. Я, там не бывший, не смею покориться, потому что мои братья, пройдя сквозь этот ад, восставали и отвергали. Как же я могу слышать об их нечеловеческих страданиях и покоряться?!

Я преклоняюсь перед памятью кдошим, святых, которые шли в газовые камеры с "ани маамин!"("я верю!") на устах. И я преклоняюсь перед святой памятью тех, кто шел в газовые камеры без веры, ибо то, что им пришлось пережить, было выше человеческих сил. Они не могли больше верить. И я теперь не знаю, как мне сохранить веру. В сущности, мне легче понять, почему люди теряли веру в концентрационных лагерях, чем то, почему они ее сохраняли. Сохранение веры в таких условиях — сверхчеловеческий поступок, утрата — человеческий. Я всего лишь человек, мне ближе человеческое чем сверхчеловеческое. Вера свята, но и неверие и восстание против веры в нацистском аду святы.

Неверие в лагерях смерти — не итог интеллектуальной работы; вера была убита миллионы раз — это святое неверие. Тот, кто там не был и тем не менее с готовностью принимает Катастрофу как проявление воли Бога, в Котором нельзя сомневаться, оскверняет святое неверие тех, чья вера была убита. Но тот, кто с уверенностью присоединяется к отрицающим веру, оскверняет святую веру тех, кто ее сохранил. Можно, наверное, пойти дальше и сказать: смиренный верующий, который там не был, но безропотно соглашается с уничтожением шести миллионов евреев, оскорбляет своей верой веру лагерей смерти. Святые, которые сохранили веру в Бога Израиля в тех обстоятельствах, должны сказать такому человеку: "Что ты знаешь о вере? Как ты смеешь мириться со страданиями, которые ты не терпел? Успокойся и замолчи". Но и провозглашающие свое неверие оскорбляют святое неверие газовых камер. Жертвы Катастрофы, утратившие веру, могут сказать нашим радикальным теологам: "Как вы, не испытавшие того, что испытали мы, смеете говорить о потере веры?"

Рядом со святой верой крематориев невозмутимая вера тех, кто не перенес Катастрофу, — вульгарность. Но неверие изощренного интеллектуала, живущего в обществе изобилия, рядом со святым неверием лагерей — непристойность.

Мы не были на месте Иова и не смеем отвечать так, как он отвечал Богу. Мы должны верить, поскольку наш брат Иов верил, и мы должны недоумевать, поскольку Иов недоумевал. Такая ситуация сложилась после Катастрофы. Только так мы можем подойти к правильному ответу, если он вообще имеется. Только так мы можем пробить брешь в стене нашего непонимания. Это можно сделать, не оскверняя святую веру или святую утрату веры в аду Катастрофы. А если брешь пробить не удастся, то единственное честное решение — остаться по эту сторону стены. Возможно, ответа не существует. И лучше смириться с этим, чем искать успокоения в фальши равнодушной веры или в ничтожном неверии людей, получивших свою порцию за столом пресытившегося общества.

Глава первая Человек и катастрофа

Безразличие Запада

Поскольку человек ответствен за историю, возможно, правомернее спросить "Где был человек?" чем "Где был Бог?". Мы не станем пересказывать здесь факты, связанные с уничтожением европейского еврейства. Известно, что почти вся Европа была заражена ненавистью к евреям. Полякам, литовцам, украинцам, словакам, венграм и румынам не требовалось особых призывов со стороны немцев. Многие из них превзошли нацистов в жестокости, хотя трудно предположить, что это вообще возможно.

Французы, голландцы и чехи ненамного от них отстали. Мы рассмотрим здесь отношение к Катастрофе свободного мира: церкви, союзников и некоторых нейтральных стран. Опять-таки, мы не станем повторять известные факты. Исторические события уже описаны компетентными авторами. Такие книги, как "Католическая церковь и нацистская Германия" Гюнтера Леви и "Когда погибли шесть миллионов. Хроника американской апатии" Артура Морса, документально подтверждают, насколько мир был равнодушен к Катастрофе, как молчал, поддерживая, в сущности, геноцид, а порой даже сочувствовал людям, занимавшимся дьявольским уничтожением народа. Эти работы приводят достаточно чрезвычайно впечатляющих фактов. Наша задача — исследовать моральный аспект всемирного равнодушия и его последствия для современного человечества.

Часто можно слышать о безразличии крупнейших держав-союзниц к преступлениям гитлеровцев. Но это не просто равнодушие, а настоящий саботаж планов возможного спасения евреев. В Эвиане (Швейцария) и на Бермудских островах состоялись две напоминавшие фарс конференции по поводу судьбы беженцев, которые показали немцам, что мир не готов протянуть евреям руку помощи. Наоборот, эти конференции подбодрили нацистскую Германию в осуществлении ее планов. В начале войны государственный департамент США, например, прикладывал все усилия для того, чтобы не дать просочиться информации о фашистских зверствах, опасаясь, что она побудит общественность требовать как-то помочь жертвам. На самом деле правительственные чиновники могли не беспокоиться. Артур Морс приводит данные опроса общественного мнения, устроенного журналом "Форчун" в апреле 1939 года после раздела Чехословакии. На вопрос "Голосовали бы вы, если бы были членом конгресса, за увеличение иммиграционной квоты для беженцев из Европы?" 83 процента опрошенных американцев ответили отрицательно, 3 процента сомневались и только 8,7 процента заявили, что проголосовали бы "за". "Американская традиция, — подытожил "Форчун", — подверглась испытанию и не выдержала его. Результат: десять к одному". На протяжении всей войны квота так и не была превышена. Более того, перед каждым беженцем воздвигалась такая стена всевозможных административных препятствий, что число иммигрантов так и не достигло разрешенного максимума.

Наверное, самым позорным актом соглашательской политики американского и британского правительства остается история с кораблями "Сан-Луи" и "Струма". Безусловно, отказ Англии пропустить пассажиров "Струмы" в Палестину и запрет США предоставить хотя бы временное убежище беженцам с "Сан-Луи" прозвучал смертным приговором. Евреи со "Струмы" погибли, а то, что это не случилось с пассажирами "Сан-Луи", вовсе не заслуга США. Когда корабль приближался к Германии, Бельгия, Голландия, Франция и Англия сжалились наконец над обреченными и предоставили им убежище. Сколько из них в конце концов погибли, когда немцы захватили Западную Европу, никто не знает.

Ужасно, что в обоих этих случаях могущественные державы отказались помочь не во имя какого-то великого принципа, а просто придерживаясь рутинных правил, то есть по причинам, которые не могут быть морально оправданы. Например, государственный секретарь США, зная, что возвращение в Германию означает для евреев неминуемую гибель, сказал с глубокой убежденностью патриота: "Я дал присягу защищать наш флаг и следовать законам нашей страны, а вы просите меня нарушить эти законы"[2]. Отличается ли этот аргумент от аргументов нацистских военных преступников на Нюрнбергском процессе, ссылавшихся на присягу фюреру и родине?!

Не удалось добиться хотя бы официального безоговорочного осуждения союзниками нацистских преступлений против евреев. Когда в 1940 году мир узнал о депортации десятков тысяч евреев рейха в Польшу, один из помощников государственного секретаря подал меморандум, в котором писал, что даже если только двадцать процентов этих сообщений истинны, к ним нужно отнестись с "точки зрения гуманности", так как "мы не можем участвовать ни в каком предприятии, которое в конце концов санкционирует такую жестокость в массовых масштабах"[3]. Ответ государственного департамента гласил, что массовые убийства это внутреннее дело Германии. Кроме того, с тех пор, как вышла в свет "Майн кампф", известно, что "эти несчастные люди будут подвергаться всяким видам неправильного обращения"[4]. Похоже, по мнению госдепартамента, "гуманность" заключалась в том, чтобы назвать жертвы "несчастными людьми". Это указывало, кому именно сочувствовало американское правительство. Больше ничего не требовалось, ведь происходящее — всего лишь "неправильное обращение", о котором мир, в конце концов, был заблаговременно предупрежден.

За весь период геноцида еврейского народа союзники не опубликовали ни одного официального документа, осуждавшего нацистские зверства. Московская декларация 1943 года, предупреждавшая фашистов об ответственности, упоминала о многочисленных военных преступлениях, но в ней не было ни слова о евреях, на которых сосредоточилась вся ненависть немцев. Не поощряла ли, в сущности, такая политика Германию продолжать действовать в духе "окончательного решения" еврейского вопроса?

Многие попытки спасти евреев торпедировались английским министерством иностранных дел, поскольку, по словам американского посла, "Британия была озабочена трудностями размещения значительного числа спасенных"[5] В свете этого свидетельства полностью оправданной представляется точка зрения Морса, когда он писал: "Возможность массового спасения евреев угрожала палестинской политике Англии. Британское правительство, по-видимому, больше огорчала перспектива притока евреев в Палестину, чем мысль о евреях, посылаемых в газовые камеры"[6]. Можно добавить, что так была настроена не только Великобритания. Правительства большинства других государств тоже сильнее волновались, представляя себе толпы евреев, нашедших хотя бы временный приют в их странах, чем поток евреев, ведомых на убой.

Страны антигитлеровской коалиции не только отказались распахнуть двери для тех, кто мог быть спасен, но и не предприняли почти ничего, что помешало бы бесперебойной отправке евреев в концентрационные лагеря на территории Польши. Возможно, бомбардировке железнодорожных путей, по которым шли эшелоны с узниками в Освенцим, мешали стратегические соображения. Но их, безусловно, могли разрушить партизаны, бойцы Сопротивления. И, конечно, сами евреи рвались помочь своим гибнущим братьям. В то время, когда в Венгрии еще оставались в живых семьсот тысяч евреев, сотни подготовленных парашютистов в подмандатной Палестине напрасно ждали своего часа. Не исключено, что они помешали бы гитлеровцам уничтожить венгерское еврейство. Эта операция не противоречила военным интересам союзников. Но ее отвергли по политическим причинам: сотрудничество с евреями Эрец-Исраэль означало бы признание их национальных прав. Итак, лагеря нельзя было бомбить по стратегическим соображениям, евреям нельзя было дать в руки оружие по политическим причинам. М.Вайсмандель в книге @@minha рассказывает, как острили немцы и их сообщники в Чехословакии и Венгрии: "Самый надежный способ переправить оружие на фронт — это посадить в вагоны с боеприпасами несколько евреев и написать на крышах крупными буквами: "Перевозка евреев в концлагеря". Тогда уж точно бомбить не будут". Такие "шутки" отлично характеризуют "гуманность" союзных держав.

На предложение принять двадцать тысяч детей из Германии американцы ответили отказом. Их аргументы как нельзя лучше отражают атмосферу того времени. Некоторые заявили, что иностранцы будут пытаться перестроить страну на свой лад.

Другие не считали детей беженцами, поскольку большинство из них — евреи. Третьи опасались активизации националистических групп. Самой оригинальной представляется позиция тех, кто утверждал, будто, позаботившись о еврейских детях, США уже не смогут гарантировать детям американских старожилов дарованные конституцией права на жизнь, свободу и стремление к счастью. Будущие юные иммигранты представлялись как тысячи бездомных, озлобленных нежелательных иностранцев, как потенциальные коммунисты и лидеры восстания против существующего строя. Чем эти "доводы" отличаются от аргументации нацистов, заносивших всех без исключения евреев, в "коммунистические агенты"? Разве есть разница между убийцами детей и теми, кто отказывался их спасать? Что может быть лицемернее, чем заявление лидеров Американского легиона: "Традиционная американская политика состоит в стремлении охранять семейную жизнь, и поэтому Американский легион решительно против разлучения семей, к которому приведет предлагаемый законопроект"[7]. Очевидно, американские патриоты презирали "жестоких" еврейских родителей, предпочитавших лучше спасти своих детей, чем погибнуть вместе с ними в трогательном единении (на самом деле в лагерях прежде всего отделяли детей от взрослых, мужчин от женщин). Но, пожалуй, всех превзошел конгрессмен Карл Е. Мундт, который был против смягчения иммиграционных законов на том основании, что "это не американский стиль — выделять одну какую-то группу"[8]. Итак, дети остались погибать в лапах нацистов, и гордая американская республика, территория которой лишь недавно была украдена у индейцев, избежала порабощения.

Антисемитизм нацистов встречал понимание в большинстве стран Запада. Ведь ненависть к евреям имеет глубокие корни в христианской цивилизации. На протяжении многих веков распространялась эта отрава. Но расцвет средневекового варварства не мог не вызвать общего падения морали народов. Насколько усилилась духовная деградация Запада можно судить, сравнивая отношение американского правительства к преследованию евреев в России, Румынии, Турции начала века и в нацистской Германии тридцатых — сороковых годов. Например, в 1902 году США сочли нужным заявить Румынии протест против бесчеловечного обращения с евреями, поскольку не могли "молча участвовать в таком зле"[10] (тогда еще понимали, что молчание означает соучастие). Спустя сорок лет, перед лицом куда худших зол совесть мира уже потеряла чувствительность. Перед второй мировой войной ответственный чиновник американского госдепартамента жаловался, что "еврейские интересы" вызывают слишком большой шум".

Гитлеру удалось настолько расшатать мораль Запада, что нормальные представления о добре и зле совершенно сместились. О деградации совести замечательно сказал еврейский поэт, писавший на идише, Ицхак Кацнельсон, жизнь которого легко можно было бы спасти, прояви Запад к нему чуть меньше равнодушия: "Народы мира не вмешивались и не протестовали, и не качали головой, и не предостерегали убийц даже шепотом. Похоже было, что вожди народов боятся, как бы убийства не прекратились"[12]. Впрочем, поэт не знал, что в марте 1944 года президент Рузвельт произнес кое-что и даже вполне внятно. К сожалению, Кацнельсон к тому времени уже был мертв, как и большинство еврейских узников концлагерей. Да, были отдельные личности, которые понимали, что речь идет о духовном здоровье нации. Один человек так сказал по поводу дебатов о приеме детей из Германии: "Не потерял ли американский народ способность реагировать на такие трагические ситуации? Если выяснится, что мы потеряли эту способность, значит Америка утратила большую часть своей души"[13]. Конечно, вопрос стоял не только об этих детях, но о спасении целого народа, обреченного на уничтожение. И ответственность легла не только на США, но и на все свободные страны. Оказалось, что не одна Америка утратила душу. Странное равнодушие проявило большинство народов. Евреи, знакомые с историей, могли задуматься над тем, а была ли вообще у христианской цивилизации душа?

Этот вопрос приходится задать, когда изучаешь официальное отношение христианства к преступлениям фашистов против евреев. Действительно, было несколько отважных церковных деятелей, решительно выступивших против геноцида. Многие священники Франции и Голландии, рискуя жизнью, спасали преследуемых. Но что они могли сделать в одиночку? Требовалось, чтобы протесты исходили от самой христианской церкви. Но, как сказал Кацнельсон, никто не выразил

неодобрения даже шепотом. В этом смысле не было разницы между католиками и протестантами. Мы процитируем здесь некоторые высказывания католических лидеров, но их мнения целиком совпадали с мнением протестантских руководителей. Конечно, нечего говорить о церковниках Германии или оккупированных нацистами стран. Они были настоящими пособниками фашистов. Г. Леви в своей книге приводит массу документов. Например, благословляя молодежь в соборе Трира, католический епископ Борнвассер нашел для нее такие вдохновляющие слова: "С поднятой головой, твердым шагом мы вошли в новый рейх и готовы служить ему всеми силами нашего тела и нашей души""[14]. Другой священник заявил, что его коллеги не только признали новую власть, но и служат ей "с горячей любовью и всеми силами"[15]. Известному теологу из Тюбин-гена принадлежит оригинальная идея о том, что "национал-социализм и католицизм сопутствуют друг другу, как природа и красота"[16]. Эта мысль получила развитие в сочинениях немецких теологов. В ежемесячнике иезуитов вдумчиво исследовалось сходство между свастикой и крестом: "Символ природы находит свое воплощение в символе красоты". Здесь же утверждалось, что "личность Гитлера стала символом веры немецкого народа"[17]. Хайль Гитлер и Иисус! Если бы когда-нибудь была написана история немецкой протестантской церкви периода нацизма, мы увидели бы, что она еще позорнее истории католической церкви. Однако здесь нас в основном занимает позиция Ватикана.

В 1942 году геноцид еврейского народа был уже в разгаре. Личный представитель американского президента запросил государственного секретаря Ватикана о том, есть ли у папы какие-либо предложения о мерах по мобилизации общественного мнения цивилизованного мира против нацистского варварства. В официальном ответе было сказано, что сообщения о действиях против евреев достигли Ватикана, но подтвердить их не оказалось возможным. Другое важное лицо намекнуло, что папа полон беспристрастной любви ко всем народам и именно поэтому вынужден вести себя с большой сдержанностью. Оказывается, ничегонеделанье перед лицом гибели шести миллионов человек — не преступление, а проявление "беспристрастной любви к людям" и "мудрой сдержанности"!

Даже в апреле 1944 года, когда решалась судьба четырехсот тысяч венгерских евреев, великий папа по-прежнему хранил мудрое молчание. Венгрия — в основном католическая страна. Если бы Ватикан занял тогда твердую позицию, многое можно было бы сделать. Подпольный Комитет беженцев прямо попросил папу вмешаться: объявить, что участники депортации евреев в лагеря смерти будут отлучены от церкви. Уклончивый ответ был послан регенту Венгрии с двухмесячным опозданием, когда триста пятьдесят тысяч евреев этой маленькой страны уже погибли в газовых камерах.

Такое отношение к судьбе евреев отняло у христианской церкви право претендовать на духовное руководство народами. Конечно, на позицию Ватикана повлияли политические соображения. Однако трудно поверить, что одна только политика помешала церкви исполнить первейшие требования человеческой совести. Есть достаточно свидетельств тому, что антисемитизм, присущий христианству в древности, привел в конце концов к безумию равнодушного молчания в недавнем прошлом. М.Вайсмандель, вспоминая о пережитом в Словакии, рассказывает о двух характерных встречах с представителями католического духовенства в этой стране. Священник Тиссо был здесь инициатором плана высылки евреев. Незадолго до праздника Песах 1942 года один уважаемый раввин обратился к архиепископу Словакии, с которым был знаком в лучшие дни, с просьбой повлиять на Тиссо — его бывшего личного секретаря. Раввин говорил только об угрозе депортации. Архиепископ же, с характерной христианской любовью, решил просветить его насчет истинной судьбы, ожидавшей евреев в Польше: "Это не просто депортация. Там вы не умрете от голода и лишений, там они (немцы. — Э.Б.) убьют вас всех, старых и молодых, женщин и детей, всех в один день. Это наказание вам за смерть нашего Спасителя. Вам остается только одна надежда: всем перейти в нашу религию. Тогда я добьюсь отмены этого указа"[18].

В те времена среди многих христиан было распространено мнение, что евреи получают по заслугам. Лучше всех это выразил папский нунций в Словакии. Осенью 1944 года Вайсмандель вместе со своей семьей и сотнями других евреев оказался в пересыльном лагере перед отправкой в Освенцим. Вайсмандель сбежал, и ему удалось добраться до резиденции папского нунция. Он описал его преосвященству условия, в которых жили люди в лагере, и попросил представителя Ватикана немедленно вмешаться в планы Тиссо. Нунций ответил: "Сегодня воскресенье. Ни я, ни отец Тиссо не занимаемся в святой для нас день будничными делами". Когда потрясенный Вайсмандель сказал, что смерть детей отнюдь не будничное дело, священник заявил: "Не существует невинных еврейских детей. Все евреи виновны. Вы должны умереть. Это наказание за ваш грех"[19]. (убийство Иисуса. — Э.Б.).

Итак, Гитлер считал, что "евреи виновны" по расовым соображениям, архиепископ и папский нунций — по религиозным. На практике все сводилось к одному: убийствам. Да, не все христиане так думали. Но многие высокопоставленные сановники церкви разделяли эти убеждения и способствовали тому, что "божьи слуги" превратились в активных пособников злодеев.

Арнольд Дж. Тойнби так характеризует значение нацистской Германии в своей книге "История о истории": "С тех пор, как в эпоху постэллинистического междувластия сформировачась юная западная цивилизация, немецкая нация играла в ней центральную роль, вне зависимости от того, принесла она миру благо или зло. Эта нация не могла одна совершить все эти вопиющие преступления, если бы такие же наклонности не были заложены в других, негерманских народах, пусть и в потенции. Немецкая душа в двадцатом веке — одно из тех кривых зеркал, в котором другой находит карикатурно преувеличенные черты собственного характера. И если нацистская Германия была чудовищем, значит и западная цивилизация была Франкенштейном, повинным в создании этого немецкого чудовища"[20].

В какой степени нацистская Германия связана с западной цивилизацией хорошо видно из отношения Запада к геноциду еврейского народа. "Беспристрастность" и молчаливое одобрение оказались возможны только потому, что преступление зрело в душах других народов. Вина Германии — это вина Запада. Моральное падение Германии — это моральное падение Запада. В Катастрофе не только погибли шесть миллионов евреев. Христианская цивилизация потеряла всякое уважение в мире. Теперь, после газовых камер и крематориев, есть только одна возможность: из духовных руин западного мира должно подняться что-то совершенно новое, иначе в нашем ядерном веке у человека нет никакой надежды.

Теология нетерпимости

Ясно, что западная цивилизация — это в основном христианская цивилизация. С духовной точки зрения Катастрофа — скорее крах христианства чем еврейства. Не приходится сомневаться, что без вековечной ненависти, проклятий, унижений, преследований, которые обрушивались на еврейский народ в христианских странах, Катастрофа не была бы возможна. Такие громадные ресурсы ненависти просто не могли накопиться в первоначально небольшой группе нацистов. Гитлер был прав, когда на встрече с двумя представителями высшего духовенства в апреле 1933 года объявил, что "он всего лишь хочет более эффективно осуществить то, чего так долго добивалась церковь". Он утверждал, что, преследуя евреев, "служит общему делу"[21]. И трудно было ему возразить.

Нам, евреям, совершенно неинтересен волнующий христиан вопрос о том, кто казнил Иисуса. Очень многих хороших людей убивали на протяжении истории. Сотни тысяч благороднейших, невинных людей погибли в христианских странах. Но Иисус был для христиан Богом. Что ж, каждый может верить в своих богов. Но довольно нагло требовать, чтобы все народы верили в христианского бога. Навязывать другим свои догмы — варварство. Преследовать людей за то, что они осмеливаются иметь другую веру, — жестоко. Не существует убеждений, которыми оправдывают бесчеловечность. Обвинение в убийстве Христа — позор христианства. Он не смоется до тех пор, пока церковь полностью не снимет свои обвинения.

Был один святой христианин, который понимал это, — папа Иоанн XXIII. Перед смертью он составил молитву для чтения во всех католических церквах. Он назвал ее "Акт раскаяния": "Мы сознаем теперь, что многие века были слепы, что не видели красоты избранного Тобой народа, не узнавали в нем наших братьев. Мы понимаем, что клеймо Каина стоит на наших лбах. На протяжении веков наш брат Авель лежал в крови, которую мы проливали, источал слезы, которые мы вызывали, забывая о Твоей любви. Прости нас за то, что мы проклинали евреев. Прости нас за то, что мы второй раз распяли Тебя в их лице. Мы не ведали, что творили".

Папа Иоанн XXIII умер прежде чем успел ввести эту молитву в литургию. Она закопана теперь в архивах Ватикана. В тот день, когда ее станут читать с амвонов, появится надежда на духовное исцеление христианства.

Как овцы на заклание?

Когда в конце второй мировой войны народы вынуждены были признать, что свершилось величайшее преступление в истории человечества, никто не мог представить, что через десять — двадцать лет сами жертвы будут обвинены в своей гибели. Это невероятно, но упреки еврейским мученикам звучат порой громче, чем осуждение нацистов. Многим гораздо приятнее считать, что жертвы виноваты сами; таким образом частично снимается вина со слишком легко поддавшейся фашистам Европы. "Они шли как овцы на заклание! Они даже не сопротивлялись, а ведь их были миллионы! Вместо этого по наущению своих вождей они даже помогали врагам уничтожать себя". Разве такая характеристика евреев справедлива, если вспомнить, что всего лишь через несколько лет после Освенцима маленькая, плохо вооруженная и обученная израильская армия победила армии нескольких арабских государств? Казалось, в свете этих событий басня о "трусости" евреев должна выглядеть смехотворной. Но психологическая потребность в "теории вины" столь велика, что была создана версия о двух типах евреев: трусливом еврее диаспоры и героическом еврее Израиля.

Израильский писатель К.Шабтай, прошедший концентрационные лагеря, убедительно доказывает в своем эссе[22], насколько необоснованна эта, с позволения сказать, гипотеза. Он пишет о храбрости еврейских партизан, о воинах-евреях, с большой отвагой сражавшихся в рядах Красной Армии. Там были евреи из Вильно и Ковно, Киева и Белостока, многие из которых бежали из гетто и концентрационных лагерей. Так называемая Литовекая дивизия, организованная русскими в 1941 году, на 85 процентов состояла из литовских евреев, бежавших от нацистов. Они дрались особенно доблестно, большинство пали в боях.

Те, кто выжил в лагерях, измученные физически, шли на все, чтобы добраться до Эрец-Исраэль. Они не страшились ни британского флота, ни арабских пуль. Эти люди стали героями "Алии бет", нелегальной иммиграции в Израиль. Они немедленно включились в борьбу за независимость Израиля и воевали не менее отважно, чем их братья-сабры[23].

Гипотеза о двух типах евреев не выдерживает критики. Те же евреи, которые в гетто и лагерях шли на смерть, "как овцы на заклание", оказались смелыми, находчивыми и мужественными как только очутились вне досягаемости железных лап фашистского чудовища. Сказка о двух типах евреев — это попытка уйти от ответа. Шабтай правильно отмечает, что настоящая проблема в том, почему в одной ситуации те же люди шли на смерть почти без сопротивления, тогда как в другой они проявляли чудеса храбрости и героизма. Чтобы понять, почему евреи Европы не могли бороться за свои жизни, нужно сравнить их поведение с поведением неевреев в аналогичной ситуации. Факты, приводимые Шабтаем, чрезвычайно убедительны. В немецких лагерях кроме евреев находились около пяти миллионов представителей других национальностей. Тем не менее, и в их среде практически не было восстаний и случаев самозащиты. Правда, условия в лагерях, где содержались неевреи, были не столь ужасны, как в лагерях смерти для евреев. Но и они были достаточно унизительны и бесчеловечны для того, чтобы люди с чувством собственного достоинства не могли их терпеть. Шабтай цитирует отчет Третьей американской армии, описывающий концентрационный лагерь Флоссенбург как "фабрику смерти". Голод, издевательства, отсутствие медицинского обслуживания, страшный холод доводили узников до самоубийства. "Заключенных убивали по прихоти убийцы. Все это происходило с неевреями", — пишет Шабтай. И все же они не восставали, они "шли на смерть как овцы".

Самое яркое подтверждение слов Шабтая — судьба советских военнопленных, погибших в немецких лагерях. Пятьдесят тысяч советских солдат похоронены в братской могиле в Берген-Бельзене. Все они кончили жизнь так же, как еврейские мученики. Шабтай цитирует письмо Альфреда Розенберга, датированное 28 февраля 1942 года, Вильгельму Кейтелю, начальнику немецкого генерального штаба: "Из трех миллионов трехсот тысяч русских военнопленных остались лишь несколько сот тысяч, пригодных к работе. Большинство из них погибли от голода или замерзли. Еще тысячи умерли от тифа. Часто пленных расстреливали на глазах у потрясенного гражданского населения, и их тела оставались на дорогах. Это делали тогда, когда у заключенных не было сил идти".

Немцы уничтожили польскую интеллигенцию и офицерство без всякого сопротивления. В Катыни русские убили девять тысяч польских офицеров, и те не боролись за свою жизнь. Примеров множество. Все они доказывают, что возможность и степень сопротивления зависят от различных условий: политических, стратегических, социальных, психологических. Если эти условия благоприятствуют, люди борются и даже восстают. Но не бывает восстаний сразу же после поражения или когда враг одерживает одну победу за другой. Партизанское движение в России развернулось только после победы над немцами под Сталинградом. Несмотря на то, что в распоряжении польского подполья были хорошо подготовленные кадры, оружие, деньги, оно в течение нескольких лет занималось только тайной переправкой людей за границу. А тем временем немцы убивали или сажали в лагеря польских интеллектуалов. И подпольщики ничего не предпринимали в их защиту. Варшавское восстание вспыхнуло почти через пять лет после захвата Польши! И это было уже после Сталинграда, после падения Муссолини, после высадки союзников во Франции, в то время, когда русские войска стояли за Вислой. Даже подпольщики пасуют перед тотальным террором, даже восстанию нужна надежда. Ему необходимы ресурсы, возможность для маневра. По всей Европе миллионы людей, превращенных в рабов, безропотно принимали свой удел до тех пор, пока не появились благоприятные для сопротивления условия.

Евреи же были в бесконечно более тяжелом положении, чем все остальные порабощенные немцами народы. Да, евреев было несколько миллионов. Но они не имели своего угла и жили разбросанно по разным городам и селениям Европы, изолированные друг от друга государственными границами. Когда в ту или иную страну входила немецкая армия, не только разрушалась вся структура еврейского самоуправления, но и евреи лишались элементарных человеческих прав. Они объявлялись вне закона и отдавались на расправу не только немцам, но и местному населению: полякам, украинцам, литовцам, латышам, венграм, румынам. Практически вся Европа обезумела от ненависти и кровожадности. И в центре этой оргии оказался народ, лишенный национального руководства и военных традиций. Каждая община столкнулась с безграничной жестокостью врага, будучи в полной изоляции. Особенно в Восточной Европе, где концентрация евреев была велика, они не могли найти сочувствия у почти полностью нацифицированного населения.

Тот, кто задумал что-то предпринять против оккупантов (а возможны были только отдельные акты сопротивления), должен был учесть ужасные последствия своего поступка. За ликвидацию одного эсэсовца могли заплатить жизнью сотни и даже тысячи ни в чем не повинных мужчин, женщин, детей. Поэтому тот, кто был готов к акту мщения, не мог осуществить его по моральным соображениям.

Ханна Арендт в своей известной книге[24] пытается решить ту же проблему. Как и К. Шабтай, она указывает на неправомерность вопроса "Почему евреи не сопротивлялись?". Ведь ни один порабощенный нацистами народ в тех же условиях не вел себя иначе. Легко найти ответ, если попытаться представить себе, например, голландских евреев, которых арестовали в отместку за нападение на отделение немецкой службы безопасности в старом еврейском квартале Амстердама. Четыреста тридцать человек были замучены до смерти в Бухенвальде и Маутхаузене. В течение месяцев они умирали тысячью смертей, и любой из них мог позавидовать своим братьям в Освенциме. Есть много вещей гораздо страшнее смерти, а эсэсовцы — признанные специалисты в этих делах.

Довольно долго евреи не могли поверить в то, что сообщения о крематориях правдивы, что существует народ, который мог замыслить чудовищный план беспощадного уничтожения другого народа. К тому же нацисты скрывали от обреченных, куда направляются везущие их через всю Европу составы. Только в лагерях люди осознавали, что отсюда нет выхода, и их охватывало беспредельное отчаянье. Не нужно забывать, что для узников гетто и лагерей жизнь иногда была хуже смерти. Множество людей мечтали о смерти как об избавлении. Они шли на смерть "как овцы" не из трусости, а из отвращения к тому, во что нацисты превратили их жизнь. Их гибель — это приговор цивилизации, в которой жизнь могла быть низведена до такого уровня. Евреи в лагерях были сломлены до такой степени, что перестали осознавать свое положение. Их смертельная апатия ничего общего не имела с трусостью. Учитывая все это, нельзя не согласиться с выводом К. Шабтая: "Правда состоит в том, что вопрос почему они шли на смерть как овцы нужно поставить по-другому. Вместо того, чтобы спрашивать "Почему они не восставали?" или "Почему восстание началось так поздно и почему сопротивление было слабым?", нам следует спросить: "Если все обстоятельства были против нас, против любой возможности самозащиты, если целые мощные армии терпели поражение, если враг объединялся с местным населением, чтобы стереть нас с лица земли, если мы чувствовали, что Бог вступил в заговор с человеком, чтобы уничтожить нас, если наши умы и сердца были парализованы голодом, смятением и ужасом, если офицеры, комиссары, подготовленные солдаты шли на смерть без единого слова, как же тогда объяснить, что у нашего народа хватило еще веры и воли на то, чтобы противостоять врагу? Ведь в гетто все-таки существовало движение Сопротивления и вспыхивали восстания. Из какой скалы высечен этот народ?"[25].

Даже беглое знакомство с фактами показывает, что Шабтай прав. Мы знаем о восстании в Варшавском гетто. Были акты сопротивления и в других гетто и во многих городах и еврейских местечках. Евреи отчаянно дрались практически голыми руками в Вильне, Белостоке, Лемберге (Львове), Кракове, Бендине, Ра-дине, Бродах, Клецке, Тырнове, Гродно… Восстания произошли в Треблинке, Освенциме, Собиборе. Сколько еще героических попыток остались неизвестными, ибо все участники и свидетели погибли? Совершенно случайно, из письма, переданного польскому рабочему, мы знаем, что еврейские узники подожгли лагерь в Кунине. Все они погибли. Последние из оставшихся в живых заключенных лагеря в Шавне напали, безоружные, на своих конвоиров. Большинство пали в неравном бою с нацистами.

Существовало также обширное еврейское партизанское движение. Нечего говорить, что еврею очень трудно было убежать из гетто и почти невозможно — из концентрационного лагеря. И все же побеги случались. За пленниками не только гнались немцы и полицаи, их могло выдать местное население. Даже в лесах их убивали польские партизаны-антисемиты. Только тем, кто приходил с оружием и без семьи, удавалось присоединиться к более или менее дружелюбно настроенной партизанской группе. Несмотря на это в Восточной Европе действовали еврейские партизанские отряды, многие из которых прославились особой отвагой и героизмом.

И в гетто и лагерях отмечены бесчисленные индивидуальные акты сопротивления и самопожертвования. Невозможно назвать безымянных героев. Да и список тех, кто известен, очень и очень длинен.

Евреи в гетто и лагерях смерти отличались еще и таким проявлением героизма, которое вряд ли может быть оценено по стандартам цивилизации, собственно говоря, породившей Освен-цим. Речь идет о специфически еврейском самопожертвовании, которое на иврите называется кидуш а-Шем — освящение имени Бога. Народная память сохранила рассказы о многих таких случаях. Упомянем некоторые из них. Евреев Пристика немцы собрали на рыночной площади. Среди них находилась старуха восьмидесяти лет. Ее голова была покрыта, как это предписано религиозным законом. Эсэсовец палкой сдернул платок, и он упал на землю. Женщина нагнулась, чтобы поднять его, проявив таким образом неповиновение. Ее избили, но она все же подняла платок и покрыла голову. Снова, тем же способом, голова ее была обнажена. Она опять нагнулась, ее еще раз избили. Так повторялось до тех пор, пока эсэсовцы не взяли верх.

Свидетель рассказывает о таком эпизоде в Майданеке. Женщину двадцати шести лет приговорили к повешению за попытку побега из люблинского аэропорта, куда ее с сестрой пригнали на работу. Сестре удалось скрыться. Великолепный майский день. Посреди плаца стоит виселица, вокруг собрали заключенных. Эсэсовец пытается выведать у пленницы, кто помог ей бежать. "Евреи не выдают своих товарищей", — слышит он в ответ. "Посмотри, все смеются над тобой, — говорит немец. — Ты красива. Одно слово может тебя спасти. Ведь мир так прекрасен". "Сегодня вы смеетесь, завтра будут смеяться над вами", — сказала женщина. Это были ее последние слова. Прав был Рингельблюм, когда писал: "В эту войну еврейские женщины впишут немало славных страниц в еврейскую историю"[26].

Типичный случай произошел с Арье Шефтелем. В войну он был подпольщиком в Вильнюсском гетто. Его жена, по профессии бактериолог, через своих друзей, польских врачей, была связана с польской националистической организацией Армия Крайова. Ее обещали переправить к партизанам вместе с мужем и сыном. Но Арье Шефтель отказался вступить в Армию Крайову, поскольку знал, что ее бойцы — отъявленные антисемиты. Жена и сын не захотели оставить родного человека ради собственного спасения. Позже, когда гетто установило связь с партизанами, бежать в леса предложили Арье Шефтелю. Но одному, без семьи. На сей раз Шефтель не согласился бросить на произвол судьбы жену и сына.

Вспомним историю Януша Корчака, выдающегося педагога, директора еврейского приюта в Варшаве. Когда немцы забирали детей, он пошел вместе с ними на смерть, хотя эсэсовцы и не принуждали его к этому.

Как повели себя три выдающихся раввина Варшавы: Менахем Земба, Давид Шапиро и Шимшон Стокхамер? Дни гетто были сочтены. По каким-то таинственным причинам католическая церковь в Польше вдруг решила спасти последних оставшихся в живых раввинов Варшавы и переправить их за пределы гетто. Раввины собрались, чтобы обсудить это предложение. Долгое время все молчали. Наконец поднялся раби Шапиро: "Я здесь самый младший, поэтому то, что я скажу, ни к чему вас не обязывает. Мы хорошо знаем, что больше ничем не сможем помочь нашим братьям. И все-таки, если мы их не оставим до самого конца, им будет легче. Это последнее, что мы еще можем дать оставшимся в живых евреям. Я просто не могу покинуть этих несчастных людей". И раввины отклонили планы спасения. Выжил лишь один из трех.

Так вели себя многие простые евреи. После освобождения выжившие чувствовали себя виноватыми перед теми, кто навсегда остался в гетто. Один из таких людей писал: "Я хотел бы искупить грех выживания, грех возвращения к жизни".

Побуждения этих евреев не были бы поняты "информированным" профессором Беттельгеймом[27]. Ведь, на его взгляд, все они погибли бесполезно, во имя ненужных в этой ситуации моральных ценностей. Семье Шефтель следовало расстаться, тогда хоть кто-нибудь бы уцелел. Корчак поступил глупо, пожертвовав жизнью неизвестно зачем. Варшавские раввины должны были бежать, а не сидеть как связанные утки, ожидая расправы. Но как мало информирован профессор о системе еврейских ценностей, о принятых в нашей среде нравственных нормах! Для многих евреев верность моральным принципам оказалась важнее сохранения жизни. Сотни тысяч еврейских матерей добровольно пошли со своими детьми в газовые камеры, отказавшись от жизни, которую им давала селекция! Но цивилизации, создавшей царство гетто и лагерей смерти, не понять этих проявлений героизма.

Есть одна причина, по которой евреи и неевреи пытаются исказить факты о поведении евреев под властью нацистов: нечистая совесть. Как мы уже говорили, исследуя Катастрофу, правомернее спросить "Где был человек?", а не "Где был Бог?". Участие Всевышнего в историческом процессе — сложная теологическая проблема, а вот участие в нем человека в качестве носителя морали видно невооруженным глазом. Опыт гетто и лагерей смерти показал бесконечное падение человека как морального существа. Поступки, обусловленные этическими побуждениями, были редкостью, особенно в Восточной Европе. Физически это была Катастрофа европейского еврейства, но с точки зрения духа это была общемировая Катастрофа человечества. В крематориях сгорели не только шесть миллионов евреев, но еще и претензии Запада на то, что он является этической цивилизацией. Освенцим ознаменовал собой последнюю ступень моральной деградации западной цивилизации. Неприятно смотреть правде в глаза. И если обвинить евреев в трусости, может быть, поведение других народов не будет выглядеть столь позорно? Это простой способ найти козла отпущения. Но, увы. Запад не станет лучше оттого, что попытается загрязнить память еврейских мучеников. Или из пепла этой войны возникнет что-то новое, или человечество приближается к своему концу. Освенцим — последнее предупреждение человеческой расе.

Другое дело — нечистая совесть евреев. Несомненно, Освенцим еще раз доказал, что евреи — особый народ. Как это уже много раз бывало, судьба евреев явилась индикатором морального уровня человечества. В этом и заключен смысл избранности народа Израиля Богом. Если еврей с этим не согласен, ему приходится, по сути, согласиться с тем, что нет большой разницы между убийцами и их жертвами. Еврей, отрицающий Тору и союз с Богом, приходит к клевете на мучеников Катастрофы, чтобы найти для себя более удобное (в психологическом смысле) место на разлагающемся Западе.

Глава вторая Судьба Запада

Упадок западной цивилизации породил два направления в современном христианстве: экуменизм и радикальную теологию. По нашему мнению, и то и другое весьма характерно для конца христианской эры. Для еврейского самосознания важно дать оценку обоим этим проявлениям всеобщего кризиса Запада, используя уникальный опыт Катастрофы. В то же время этот анализ может оказаться полезным для христианских народов в период роковой дезориентации.

Иудаизм в постхристианскую эру

Экуменизм имеет прямое отношение к евреям, поскольку и их пригласили участвовать во "вселенской церкви" ради общего религиозного наследия. Но что интересно, это приглашение последовало именно тогда, когда христианская эра вступила в период заката. Она началась не с рождения Иисуса; а в первой половине четвертого века, когда Константин Великий провозгласил христианство в качестве государственной религии Римской империи. Молодая религия отличалась воинственностью. Она завоевала Европу не силой убеждения, а мечом императора. Как только христианство окрепло, иудаизм был объявлен еретической сектой и его распространение запретили под страхом смерти. Остальные верования безжалостно преследовались и были вскоре уничтожены. Началось победное шествие христианства по Европе. Перед саксами, франками и другими племенами ставился выбор: крещение или смерть! Тем не менее, многие предпочли умереть. "Cuius regio eius religio"[1] — принцип, который определял вероисповедание побежденных в религиозных войнах, разрывавших Европу в средние века. После Реформации тем же принципом руководствовались христиане в распространении своей веры по всей земле. Проповедники Евангелия шли по дороге, проложенной быстрым и свирепым мечом Константина. Даже широкая миссионерская деятельность в Азии и Африке стала возможной только благодаря тому, что западные державы силой оружия поработили туземные народы.

Сегодня "золотой век" христианства закончился. Меч Константина попал в другие руки. Его перехватил СССР, коммунистический Китай, миллионы язычников-африканцев, сотни миллионов мусульман, буддистов, индуистов. Христианство уже больше не является решающей силой. Теперь ход мировой истории определяется взаимодействием различных нехристианских цивилизаций.

На изменение соотношения сил на мировой арене чутко откликнулась церковь, особенно римская. Лозунг "Крещение или смерть!" исчез навсегда. Зато более молодые религии, завладев мечом Константина, стали орудовать им не менее умело, чем это делали раньше христиане. Теперь настала очередь более многочисленных преследовать, притеснять, искоренять огнем и мечом.

Именно новое распределение религиозных сил и является причиной появления экуменизма. Это подтверждает провозглашенный недавно Ватиканом принцип свободы совести. В связи с этим вспоминается притча о мельницах Всевышнего, которые мелют медленно, но очень тонко. Парадоксально, что свобода совести существовала в Римской империи в начале правления Константина Великого. В сущности, церковь подтвердила эдикт о терпимости, изданный самим Константином. Но это было до того, как он сам принял христианство. Когда же христианство стало государственной религией империи, терпимость отменили за ненадобностью. Наступила мрачная эпоха инквизиции с ее избиением инакомыслящих, сожжением книг и людей. Но теперь все изменилось. После шестнадцати веков тоталитарного правления церковь готова принять идеалы, которые уже были известны человечеству во времена языческих Греции и Рима. Что уж говорить об иудаизме или Просвещении!

Почему же церковь изменилась? Только потому, что христианство больше не правит миром. Когда церковники говорят о свободе религии, они прежде всего имеют в виду право христиан придерживаться своей веры в коммунистических странах. Когда они провозглашают свободу совести, то подразумевают право церкви на распространение христианства в Азии и Африке среди мусульман, буддистов, индуистов и последователей различных племенных культов. Церковь выступает за терпимость, потому что вступила в постхристианскую эру и старая политика нетерпимости себя изжила. В нашу эпоху нетерпимость может обернуться против самих христиан, поскольку она оправдает агрессивность нехристианских сил, бумерангом ударит по головам сотен миллионов христиан во всем мире. Поэтому экуменизм, официальное дружелюбие к другим религиям и философиям стали практической политикой церкви.

Как же евреи должны относиться к христианству в постхристианскую эру? Прежде всего мы обязаны убедиться, что сейчас действительно наступил закат христианства. Мы должны понять значение этой революционной перемены. Теперь церковь может рассчитывать только на методы убеждения. Все реверансы церкви в сторону евреев и иудаизма следует понимать в свете этих внешних изменений. Сказанное относится и к постановлению Ватиканского Собора о снятии вины с евреев за кровь Иисуса. Церковь была вынуждена его принять, учитывая расстановку сил на мировой арене. Конечно, немало христиан испытывают стыд за страшные преступления, совершенные церковью против еврейского народа. Тем не менее, на Соборе велись серьезные споры по поводу окончательной формулировки. Уже только поэтому ясно, что одно чувство стыда никогда бы не привело к принятию даже такого чрезвычайно сдержанного и дипломатичного заявления.

Понимание ситуации поможет тем евреям, которые находятся в контакте с церковными властями. Часто они выступают от имени всего еврейского народа, хотя их никто на это не упол-номачивал. Пусть же по крайней мере они держатся смело и уверенно, со всем достоинством, которое заслужили евреи шестнадцативековым мученичеством. Первый раз с начала четвертого века евреи могут говорить с христианами, не опасаясь за свои жизни. Пусть же на самом деле это будет свободная дискуссия!

Открытый спор предполагает, что его масштаб не будет ограничен провинциальными рамками христианско-еврейского сосуществования в США. Его значение не должно раздуваться ради дешевых политических соображений. Это вселенский диалог, достойный мессианской истории Израиля. В нем наше поколение должно представлять и всех предков, которые страдали в христианских странах, всех тех, кто не появился на свет, так как их отцы и матери погибли в кровавых погромах. Мы должны предстать перед христианами как дети вечного народа, рассматривая историческое развитие "sub specie aeternitatis"[2].

Никогда я еще так остро не чувствовал, что мы в самом деле вечный народ, как в эти дни, когда можно охватить взглядом все века христианской истории. Мы пережили христианство, мы одни знаем, что это значило. Наш долг — правильно оценить значение эпохи, исходя только из нашего опыта. С еврейской точки зрения, итог христианской эры — духовное банкротство. После девятнадцати веков безраздельного христианского правления хладнокровное убийство шести миллионов евреев и среди них полутора миллионов детей в самом сердце Европы, поддержанное преступным молчанием почти всей христианской церкви, включая непогрешимого святого отца в Риме, — это ли не кульминация страшного спектакля! Первый акт затянувшейся драмы европейского еврейства, сыгранной в четвертом веке, прямым путем ведет к Катастрофе двадцатого века. Говорят однако, что нацисты не христиане. Но ведь они — дети христиан. Они — продукт почти двухтысячелетней христианской эры. Они естественно впитали дух нетерпимости, ненависти, зависти и презрения по отношению к евреям, царивший в Европе со времен Константина Великого. Без этого дьявольские планы нацистов не только не могли быть осуществлены, но даже задуманы.

То, что началось шестнадцать веков назад, получило логическое завершение в концентрационных лагерях и в крематориях. Только наш опыт, опыт вечного народа, показывает полный крах христианской цивилизации и религии. Понимание этого и должно определять наше отношение к современному христианству и различным проблемам, возникающим в ходе свободной дискуссии между двумя религиями.

Эдикт Ватиканского Собора торжественно объявил всему миру, что евреи более не проклятый Богом народ и на них не лежит коллективная ответственность за смерть Христа. Неужели, по мнению церкви, мы до сих пор живем в средних веках? Ведь это не кто иной, а христиане веками преследовали евреев, а теперь они снисходят до того, чтобы сообщить миру о нашей возможной невиновности! За этим полупризнанием стоит варварское представление о том, что страдание является доказательством вины. Так, христианские теологи веками серьезно утверждали: утрата евреями родины и всеобщее к ним презрение убеждают, что они действительно проклятый Богом народ, наказанный за предательство Иисуса. Еще в 1947 году это можно было прочесть в учебниках по истории, предназначенных для студентов христианских университетов.

Если какому-нибудь христианину и приходило в голову, что это "доказательство" не слишком убедительно, поскольку не Бог, а люди причиняли евреям зло, он легко мог успокоить свою совесть, применив логику отца Иоанна Хрисостома. Этот ученый утверждал, что все-таки евреев наказывает Бог. Ведь если бы не воля Всевышнего, разве человек мог причинить евреям столько страданий?! Пользуясь той же логикой, инквизиторы бросали подозреваемых в колдовстве в костер или в реку. Если те сгорали или тонули — значит виновны.

Папский эдикт о евреях показывает, как глубоко укоренилась логика Хрисостома в психологии христиан. Но и снятие вины с евреев за смерть Христа — уже прогресс. Правда, нехристианин не обязательно придет в восторг от этого достижения. Он может предпочесть логике христиан учение язычника Сокра-та, который утверждал, что лучше страдать, чем причинять страдания, благороднее самому быть мучеником, чем мучить других. Последователи Сократа склонны считать, что скорее притеснители прокляты Богом, чем притесняемые. В этом вопросе евреи куда ближе к языческой традиции Сократа, чем к христианству. Много столетий назад еврейские мудрецы так толковали слова Коэлета (Екклесиаста) "Бог с тем, кого преследуют": "Если злодеи преследуют праведников, то Бог с теми, кого преследуют; если праведники преследуют праведников — Бог с теми, кого преследуют; если злодеи преследуют злодеев — Бог с теми, кого преследуют; и даже когда праведники преследуют злодеев, Бог с теми, кого преследуют"[3]. Творец всегда на стороне преследуемых. И когда после шестнадцати веков угнетения христиане заявляют, что жертвы не виноваты, это не столько оскорбляет евреев, сколько Всевышнего.

Сейчас многие христиане и евреи выступают за еврейско-христианский диалог. Папский эдикт рекомендовал такие контакты для установления "взаимопонимания и доверия". Мы должны проанализировать их целесообразность с разных точек зрения: эмоциональной, философской, теологической и практической. Я убежден, что эмоционально мы еще не готовы вступить в "братский диалог" с той церковью, той религией, которая повинна в стольких преступлениях против еврейского народа. Конечно, есть евреи, только и мечтающие о таком диалоге. Это или лишенные памяти, или те, кто использует подходящий момент для политических спекуляций, или запутавшиеся, бесхребетные евреи, которые не в состоянии оценить значение свободного спора. Для еврейства в целом честный диалог с христианством пока эмоционально невозможен. Большинство еврейского народа еще пребывает в глубоком трауре. Может быть, лет через сто мы будем готовы к такому диалогу. Это, пожалуй, целиком зависит от дальнейшего поведения христиан.

На уровне философской мысли контакт и обмен идеями, конечно, желателен. Евреи знакомы с Бартом и Тиллихом, Маритэном и Габриэлем не меньше чем с Сартром и Радхакришнаном. Но это обычный интеллектуальный обмен, который иудаизм всегда вел со всеми культурами. В еврейско-христианском диалоге нужды не больше, чем в диалоге между евреями и мусульманами, евреями и индуистами. Область мысли универсальна.

Что касается чисто теологического спора, то нет ничего более бесплодного. То, что обычно называют еврейско-христианской традицией, существует только в воображении христиан и атеистов. Для евреев совершенно достаточно иудаизма. В христианстве для них нет ничего нового. Все, с чем евреи могут согласиться в христианстве, взято из иудаизма. Нам незачем обращаться к Новому завету. Все нееврейское в христианстве для евреев неприемлемо.

Многие полагают, что хотя бы Ветхий завет у евреев и христиан общий. Это глубокое заблуждение. У евреев нет "ветхого" завета. Сам факт, что у христиан Тора называется Ветхим заветом, свидетельствует: это для них другая книга. И дело не только в названии. "Ветхость" Торы предполагает, что есть "новый" завет. Но еврейское учение самодостаточно. С его христианской интерпретацией евреи не согласны. Христианин, читая Ветхий завет, видит в нем совсем не то, что видели еврейские мудрецы в Торе. С точки зрения христианина Ветхий завет — это preporatio evangelice — подготовка к "благой вести", к Евангелию, к Новому завету. Христианин вкладывает в термин "иудео-христианский" особый смысл. Для него иудейская традиция означает нечто иное чем для еврея. И библейские патриархи, и пророки воспринимаются христианами совсем иначе. Ведь Бог Авраама не имеет ничего общего с триединым божеством христиан.

Кроме всего прочего евреям трудно поверить в искренность христианской церкви. Так, с одной стороны, Ватикан поощряет "братские диалоги", а с другой — утверждает, что римская католическая церковь — единственно истинная. Да, христиане допускают, что на другие религии падают отблески Божественного света. Но его лучи сконцентрированы, конечно, на католической церкви. Зачем же тогда нужен диалог? Он невозможен, когда один из участников считает, что единолично владеет истиной. Выходит, для христиан "диалог" — только тактический прием, чтобы научить "заблуждающихся" уму-разуму.

В средние века еврейским мудрецам приказывали предстать перед папами, епископами и королями, чтобы защищать свои убеждения на религиозных "диспутах". Церковники выступали в роли судей. Евреи никогда не знали, что для них лучше: победить или потерпеть поражение. Было также принято заставлять евреев слушать проповеди священников, поносящих их традиции. Теперь такие методы "общения" с евреями христианам недоступны. Отсюда и призывы к "братскому диалогу". Но евреи в нем вовсе не заинтересованы. Иудаизм не претендует на спасение человечества. Иудаизм — это единственно возможный путь для евреев. Что касается неевреев, то Тора говорит, что "праведники всех народов имеют удел в мире грядущем". Еврейская религия чужда миссионерства. И нам нет никакого смысла вступать в диалог с религией, по догматам которой все нехристианские народы идут по неверному пути. Такой подход отрицает любую возможность диалога.

Но, может быть, иудео-христианский диалог имел бы практическое значение: наладил бы взаимопонимание между двумя религиями? Дело в том, что в отличие от христиан — сторонников диалога, среди которых преобладают теологи, среди еврейских энтузиастов межрелигиозного общения верующих крайне мало. Трудно ожидать взаимопонимания от столь разных людей, когда отсутствуют интеллектуальная честность и искренность.

Чем больше на такой диалог возлагается надежд, тем сильнее будет разочарование. Впрочем, даже независимо от всех политических причин, мы отвергаем эту идею из этических соображений. Прежде всего она несовместима с исторической правдой. Ведь диалог предполагает какое-то разделение ответственности за трагедию еврейства. Мы будем вынуждены согласиться, что "трения" возникли из-за недостаточного знакомства друг с другом. Будто бы христиане и евреи враждовали, не зная благородных религиозных доктрин друг друга. Конечно, это не так. Конфликтов не было. "Просто" христиане угнетали и преследовали евреев. "Диалог", как понимают его христиане, невозможен, ибо это будет попытка замазать преступное прошлое.

Некоторые полагают, что в наше время, когда религии угрожают воинствующие материалисты, иудаизм и христианство должны единым фронтом выступить на защиту вечных моральных ценностей. Да, людям разных вероисповеданий необходимо объединяться в борьбе за свободу совести, за мир и социальную справедливость. Но в интеллектуальной сфере иудаизм обязан сохранять полную независимость. Более того, союз с христианством для него невыгоден. Как менее догматичный он легче выдерживает натиск секуляризма.

У нас свой путь. Конечно, следует стараться сделать еврейскую философию более заметной в интеллектуальных течениях современности. Нужно показать, что иудаизм не. чуждается сложных проблем нашей эпохи. Если мы обнаружим, что другие религиозные направления поддерживают нашу этическую, интеллектуальную и теологическую позицию, — тем лучше. Если этого не произойдет — мы не будем огорчаться. Перед нами стоят куда более сложные задачи по внедрению иудаизма в жизнь современного общества. Мы должны идти своим путем с верой и надеждой. Ведь мы переживаем один из тех немногих поворотных пунктов в истории, когда чувствуется дыхание вечности. Израиль выжил вопреки всему. Загадочность нашего народа лишь усилилась после возвращения на землю предков, во что евреи верили всегда. Никто не знает, что принесет новая эпоха человечеству.

Но мы, пережившие христианскую эру, ее начало и ее страшный конец, когда в еврейской крови утонула мораль западной цивилизации, мы встречаем ее с надеждой. Мы знаем, что переживем и эту эпоху, ведь евреи — свидетели Самого Всевышнего, вечный народ, вечный свидетель истории.

Глава третья Бог и катастрофа

Брат Иова

Многих евреев Катастрофа привела к кризису веры. "Где был Бог в это время? — спрашивали они. — Как Он мог терпеть страдания миллионов беспомощных людей, среди которых были невинные дети?" Да, вера многих, прошедших лагеря, не выдержала смрада крематориев. И сегодня, через двадцать лет после разрушения последней немецкой фабрики смерти, эти вопросы по-прежнему требуют ответа. Они все больше привлекают внимание по мере того, как ощущение остроты трагедии проходит. Не ответив на эти вопросы, невозможно верить в особую миссию еврейского народа. Но вопрос о роли Бога в Катастрофе можно задать с разной целью. Тот, кто представляет Всевышнего в виде безличной космической силы, равнодушной к индивидуальной судьбе, ищет в молчании Творца лишь подтверждение своей концепции. Я считаю, что к проблеме веры в Освенциме можно подходить лишь с чистыми намерениями. Кризис веры в лагерях мог испытать только тот, кто верил в живого Бога Израиля. Лишь с таких позиций можно вопрошать "Где был Бог?" и даже спорить с Ним.

Этот горький вопрос, исходящий из самого сердца, — потребность веры. В книге Эли Визеля "Ночь" описывается, как немцы вешают маленького мальчика. Кто-то спрашивает: "Где же сейчас Бог?" Этот вопрос правомерен. Не задать его было бы святотатством. Вера несовместима с таким ужасом. Полагающийся на Бога требует от Него справедливости. Верующий не может согласиться с тем, что Бог способен на жестокость. В то же время он знает, что Творец управляет всем, что существует под солнцем. Человек пытается понять механизм Божьей власти. Вопрошать Господа — это наша прерогатива еще с древних времен. Авраам спорил с Богом по поводу Содома и Гомор-ры. Смиренный праведник все же осмелился бросить вызов самому Всевышнему: "Неужели судья всей земли не рассудит справедливо?" Тут нет противоречия. Верующий вопрошает Бога именно потому, что верит. Авраам не мог вынести, чтобы Творец совершил несправедливость. В этом же суть дилеммы Иова. Он страдал не потому, что на него обрушились несчастья, а потому, что поколебался его идеал справедливости. Иов не мог принять аргументы своих друзей не из-за преувеличенного самомнения и не из-за того, что считал себя непогрешимым праведником. Его возмутило, что они защищали зло, доказывая, будто оно и есть справедливость. Сами того не понимая, они оскорбили достоинство Творца, в Которого верил Иов.

Поиск Божьего присутствия в лагерях смерти — в классических традициях иудаизма. К несчастью, в отличие от истории с Иовом Всевышний так и не показал Свое лицо узникам Освенци-ма, и миллионы людей, предоставленных самим себе, испытали беспредельное отчаяние. До сегодняшнего дня теологи спорят о том, что же ответил Творец Иову. Но ясно одно: Бог ему открылся. И Иов примирился с Господом: "Я слышал о Тебе, но теперь я воочию вижу Тебя. И я отказываюсь от своих слов и раскаиваюсь, ибо я прах и пепел"[1]. В Катастрофу такого не произошло. До самого конца лицо Бога было сокрыто. Миллионы взывали к Нему, но тщетно. Они слышали о Всевышнем, но глаза их видели только прах и пепел, в который превращались они и все, что было им дорого.

В Освенциме на самом деле было два Иова: один в конце концов послушался совета жены и повернулся к Богу спиной, другой сохранил веру до конца, вплоть до дверей газовой камеры. Да, в лагерях уничтожения вера многих сломалась. Но были и те, кто шел на смерть с '"ани маамин!" ("я верю!") на устах. Они не видели Бога, но веру свою сохранили. И отвернувшиеся от Него, и славившие Его до самого конца — святы. Это трудно понять постороннему, брату Иова. Мы обязаны принять в своем сердце и восставших, и смирившихся. Свидетельство не потерявших веру не заставит забыть восставших, но и восставшие не заслонят веривших. Наследие Катастрофы вопрошает в святом восстании и в восстающей вере.

На что может надеяться брат Иова? Он не пытается украдкой увидеть руку Всевышнего, чтобы понять трансцендентный смысл Катастрофы. Понять — это значит принять и оправдать. Он всматривается в себя. Он хочет жить осмысленно, но не делая вид, будто Катастрофы никогда не было. Он знает, что его поколение должно жить и верить, не забывая о Катастрофе. Ему нужно этому научиться. Если он хочет, чтобы его вера была осмысленной, он обязан освободить в своей душе место для непроницаемой тьмы лагерей. Тьма останется, но в ее "свете" он утвердит свою веру. Необъяснимое не будет объяснено, но оно поможет осознать то, что может быть понято человеком. Горе останется, но оно будет смягчено обещанием того, что настанет для Израиля день, когда он сможет продолжить свой вечный путь с уверенностью и достоинством. Может быть, в страшном несчастье откроется нам вселяющая ужас тайна Бога? И когда это произойдет, мы будем знать, что сами в поисках примирения с Ним, успокаивая Его, нашли свое утешение.

Абсурдно ли бытие?

Есть простой способ разрешить проблему кризиса веры в лагерях смерти. Можно сказать себе: Бог оставил евреев потому, что Он не интересуется человеком. Можно утешиться классическим афоризмом: "Нет на свете справедливости и судьи нет". Это будет еврейским вариантом радикальной теологии. В конечном счете, это ответ на вопрос о смысле бытия: вселенная безразлична к судьбе человечества. Вселенная — бессмысленный хаос, и нет никого, кто руководит природой и историей. Такую или похожую позицию занимают некоторые экзистенциалисты. Альбер Камю, например, выразил подобную идею в книге "Письма немецкому другу": "Я знаю, что Небеса, безразличные к твоим ужасным победам, будут так же безразличны к твоему справедливому поражению. Даже и сейчас я ничего не жду от Небес"[2]. Это, видимо, и есть то, что имеют в виду, когда говорят об абсурдности бытия. Ценно лишь то, что сотворено человеком. Вне этого нет ничего, кроме безразличного космоса. И нет ни-какой возможности обратиться к трансцендентному в поисках критерия. Жизнь — это борьба с бессмысленной судьбой, и она целиком в руках человека. Тот факт, что человек способен творить, — единственное оправдание существования вселенной.

Самое неприятное в такой концепции, это то, что ею, при желании, можно оправдать нацизм. Раз нет высшего судьи, бытие принципиально бессмысленно и только человек создает ценности, кто же может определить, что истинно, а что ложно? Конечно, сам человек. А какой? Абстрактного, "нормального" человека не существует. Все люди разные, и преследуют они разные, иногда противоположные цели. Камю, объявив о своем неверии в конечный смысл бытия, продолжает: "Но я знаю, что есть что-то, что имеет смысл, и это — человек, потому что он — единственное создание, которое настаивает на том, чтобы смысл был. В мире есть по крайней мере человеческая правда и наша задача — дать ей оправдание перед самой судьбой. И ее единственное оправдание — человек…"[3]. Прекрасные слова, но что же такое "человеческая правда"? По-видимому, это правда Камю и таких же, как он, благородных людей. Однако Гиммлер тоже выражал свою "человеческую правду", когда, потрудившись на ниве "окончательного решения еврейского вопроса", заявил старшим офицерам СС: "Пройти через все это и остаться теми же честными людьми — вот что сделало вас сильными и крепкими. Это славная страница истории, какой еще не было и не будет"[4]. Тут нет никакого лицемерия. "Честные люди", "славная страница" — все это правда человека Гиммлера. Камю защищал преследуемых, Сартр выступал за экзистенциализм как форму гуманизма. Но почему бы другому человеку и не бороться с чистой совестью за идею высшей расы как за одну из созданных человеком ценностей? Правда, в мире, где правит "высшая раса", будет много страданий, но это уж проблема пострадавших. В систему ценностей преследователей они не входят. Что поделаешь, некоторые жалеют преследуемых, а другим нравится вишневый пирог. А есть еще и такие, которые находят смысл жизни в заполнении печей крематориев человеческими телами, считая, что без этого вселенная абсурдна. В мире, где все зависит от человеческого выбора, ценностью может стать все, что угодно.

В еврейском варианте теории: "умершего Бога" есть и иронический и трагический аспекты. Отправная точка — кризис веры, возникший в нацистскую эпоху. Однако решение проблемы вовсе не обязательно связано с осуждением нацизма. Ему ведь можно найти оправдание как одной из созданных человеком "ценностей". Такая позиция — величайший триумф идей нацистов. Ведь и они утверждали, что закон сотворен человеком и человек этот — фюрер нордической расы. Таким образом, негативный ответ на Катастрофу повторяет нацистские идеи. Как же иначе? Если "Бог умер", нет Божьей справедливости и нас не защищает Провидение (что доказано гибелью шести миллионов евреев), то это истинная победа Гитлера над иудаизмом, над душами евреев. Недаром, издеваясь над еврейским учением, нацисты хотели доказать безразличие Бога к судьбе Израиля.

Если бытие как таковое абсурдно, то бессмысленно говорить о человеке как о единственном носителе смысла. В абсурдной вселенной и человек абсурден, а следовательно и все созданные им ценности. Сам Камю иногда это чувствовал. Один из самых привлекательных персонажей его романа "Чума" — это Тарру. Он скромный человек, у него нет желания быть творцом истории. Но ему чего-то не хватает. Он видит, что на земле существуют губительные силы и жертвы. И он считает, что мы должны, насколько это возможно, не поддерживать эти силы. Тарру чувствует, что обязан быть на стороне жертв. Но почему? Он и сам этого не знает. Он хочет стать святым, но, поскольку он неверующий, не знает, можно ли достичь святости без Бога. Казалось бы, нет ничего проще. Без Бога каждый может стать святым в соответствии со своими собственными критериями. (В Валгалле подчиненные Гиммлера — честные люди). Конечно, для Камю быть святым — это значит быть на стороне жертв. Но если Бога нет, зачем определять святость так узко? По-видимому, Камю понимал, что в том направлении, по которому он шел, ему не найти решения этой проблемы.

…После того, как Тарру излил свою душу доктору Рье, оба почувствовали, что должны что-то предпринять. (Помните вопрос, преследующий персонажей пьесы Эжена Ионеско "В ожидании Годо": "А что мы будем теперь делать?"). Друзья решают пойти поплавать, потому что "слишком уж глупо жить только чумой". Конечно же, человек должен бороться за пострадавших, но если он перестает интересоваться чем бы то ни было кроме этого, то в чем смысл борьбы?[5].

И для того, чтобы доказать себе, что они еще интересуются чем-то кроме чумы, друзья идут купаться. Вначале это может показаться довольно странным, но потом мы понимаем символический смысл этого акта. Для того, чтобы осуществить свое намерение, Тарру и Рье должны раздобыть пропуск и выйти за тщательно охраняемые ворота чумного города. И наконец далеко, в чистой воде залива человек становится свободным "от города и от чумы". Чумный город — это символ абсурдного бытия. И борьбой за жизни пострадавших человек подавляет эту абсурдность. Вот она — попытка быть святым без Бога. Но этого мало. Нужно еще пойти поплавать в заливе, по ту сторону границы абсурда. Купанье символизирует потребность в каком-то трансцендентном источнике ценностей. Без свободы "от города и от чумы" бытие не имеет смысла. Становится бессмысленной даже борьба на стороне пострадавших.

Конечно, можно согласиться с тем, что без "купанья" бытие абсурдно. Тем не менее за его границами нет никакого "залива", никакого трансцендентного источника. Такова, в общем, позиция логического позитивизма, который отрицает допустимость каких бы то ни было суждений об объективных ценностях и сводит всю этику к субъективному ощущению "нравится" или "не нравится". Разумеется, адепт логического позитивизма — не экзистенциалист и не радикальный теолог. Он не скажет, что бытие глупо, потому что он мыслит гораздо логичнее, чем экзистенциалист. Если бы бытие действительно было абсурдно, не существовало бы никого, кто был бы настолько умен, чтобы заметить это. Об этом можно судить лишь с такой точки, с которой видна разница между абсурдным и осмысленным. Внутри самого абсурда такую точку найти нельзя. Надо выйти из области абсурдного и пойти "искупаться в заливе". Но существование "залива" отрицается с самого начала…

Да, экзистенциалист не так логичен, но зато он ближе к истине. Камю прав: жизнь имеет смысл, когда человек настаивает на том, что смысл есть. Не очень логично, но факты не обязаны следовать логике. Если человек настаивает на том, что смысл есть, — это и есть смысл. Даже нигилисты, отрицающие существование всякого смысла, в том числе и смысла, провозглашенного человеком, на самом деле его утверждают.

Ведь их заявления предполагают некие критерии, по которым они оценивают бытие. Эти критерии признаются осмысленными, но после их применения выясняется, что бытию многого не хватает. В результате первоначальные понятия о ценностях отвергают и объявляют, что бытие абсурдно…

В конце концов человек выбирает какую-то форму поведения в качестве единственной осмысленной деятельности в мире общей абсурдности. Человек все время ищет смысл жизни. Даже и отрицанием этого смысла он его утверждает. Сам человек — это смысл. Но он — смысл во вселенной. Отрицание смысла было бы не только нелогичным, но и невозможным. Лишь потому, что в мире есть смысл, существует проблема его отрицания не только логически, но и экзистенциально. И если человек, настойчиво ища смысл, объявляет, что мир не имеет никакого конечного смысла, это означает, что бытие с точки зрения осознанного смысла требует, чтобы в нем было больше смысла. Осуществимы ли такие требования — уже другой вопрос. Нигилист заявляет, что такое утверждение недоказуемо. Нигилизм — это не логическая система, а акт веры в бессмысленность существования, приспособление к тому факту, что поиски смысла бытия оказались безрезультатными. Но это приспособление есть смысл, и первоначальное требование смысла, независимо от того, найден он или нет, — это тоже смысл бытия.

Идею абсурдности вселенной можно воспринимать как догму, которую человек эмоционально принимает. С ней нельзя спорить, потому что она воспринимается как истина, вытекающая из человеческого опыта. Но нужно по крайней мере признать, что в мире есть достаточно смысла для того, чтобы осознать его абсурдность. Если есть достаточно смысла для такого суждения, то найдется достаточно жизненной силы для того, чтобы внести этот смысл в бытие.

Камю так и не ответил на вопрос можно ли быть святым без Бога, но все же он и многие другие, подобные ему, были святыми, боровшимися с миром, в котором страдают и умирают дети. И именно тот недостаток мира, из-за которого страдают дети, и является его достоинством благодаря тем, кто борется с таким миром. Своей борьбой Камю поддерживает мир, который ему отвратителен. Мера его восстания против зла, являющегося жизнью, — это также и утверждение добра, которое тоже жизнь. Проблема добра не менее важна, чем проблема зла. Тот, кто из-за существования зла решает, что бытие абсурдно, вскрывает проблему добра. Пытаясь заткнуть брешь, он обнаруживает бездну.

Кидуш а-Шем — прославление Божьего имени

Вряд ли можно так просто отвергнуть бытие, и уж, конечно, не теперь, после Катастрофы. Это правда, что нигде человек не ощущал абсурдность существования так остро, как в немецких лагерях смерти. Но правда и то, что никогда раньше он не ощущал так остро и величие жизни. И одно непосредственно связано с другим. В Освенциме и Треблинке человек падал ужасающе низко, но и поднимался на невиданные высоты. О падении мы знаем много, но в нашей скорби мы не уделили достаточного внимания величию человека. Несколько примеров покажут, что мы имеем в виду.

Один из выживших в Варшавском гетто рассказывал о том, как он сбежал от эсэсовцев. Ему помогали товарищи, среди которых особенно выделялся один, в довоенной Варшаве вращавшийся в преступном мире. Бывший узник так описал свои чувства в тот момент, когда он наконец выбрался из своего тайного убежища: "Я едва держался на ногах, но чувствовал душевный подъем. В этой мрачной, полной ужаса жизни три человека из серой, испуганной, измученной массы проявили человечность, нежность, дружескую заботу. Без всякого принуждения, только из человеческого сочувствия они рисковали своей жизнью ради товарища". Такое случалось не только в гетто, но и в еще более нечеловеческих условиях лагерей смерти. "Я много раз видел смерть… — писал бывший заключенный нацистского лагеря. — И всегда выход находился неожиданно, как будто чудом. Всегда товарищ по несчастью протягивал вдруг руку в опасный момент… Однажды мой друг, рискуя собственной жизнью, принес мне дозу противостолбнячной сыворотки". Перечислить все случаи самопожертвования и героизма в страшных нацистских застенках не представляется возможным. Один богатый и влиятельный еврей, который мог легко уехать из оккупированной Польши, остался в гетто и спасал детей, умиравших от голода. Ему помогала молодая женщина, получившая как иностранка возможность покинуть Польшу. Вот что писал ей этот человек в прощальном письме: "Желаю Вам счастливого пути. Я не жалею о том, что остаюсь здесь. Из всех решений в моей долгой жизни — мне только что исполнилось семьдесят — я считаю самым мудрым решение остаться со своими братьями и сестрами. И если я и проронил слезу… то это достаточная награда". Когда-нибудь, когда соберут все письма узников гетто и лагерей смерти и издадут отдельной книгой, человечество получит новое Священное писание.

Да, мы слышали о позорном поведении некоторых еврейских полицейских в гетто, о бесчеловечности капо и отдельных заключенных. Утверждают, что иногда они превосходили в жестокости немцев. Но кто может позволить себе такие сравнения, не зная ужасных условий, в которые были поставлены эти люди! Всякий, кто тщательно изучит документы, сразу поймет: даже в гетто жизнь была настолько дегуманизирующей, что сохранивший там остатки человечности был героем. А гетто еще роскошь по сравнению с лагерями, о которых один немецкий чиновник писал домой, что ад Данте — лишь комедия рядом с ними.

Жестокость немцев превосходит все известное в истории. И все же их величайшее преступление — это изощренная система планомерного уничтожения человека в человеке. Они использовали свою варварскую власть над беспомощными жертвами не только для того, чтобы заставить их физически страдать, но и для того, чтобы они потеряли всякие остатки человеческого достоинства. Ничего подобного никогда еще не знал мир. Жестокость нацистов отличалась от жестокости других насильников не только степенью. Немцы разработали уникальную систему обесчеловечивания своих жертв. Это специфически немецкий вклад в преступления против человечества.

Люди, освобождавшие лагеря, говорят: то, что мы видели, нельзя забыть. Это превосходит весь человеческий опыт и перечеркивает все моральные представления. Изучая историю Катастрофы, лично я просто не могу себе представить, как можно было выжить даже один день в немецком лагере смерти. Все, что было дорого человеку, там намеренно уничтожалось. Семейные узы разрывались. Родительские чувства топтали ногами. Над состраданием насмехались. И все это — в условиях предельного физического напряжения, под страхом смерти. Как же мог человек вынести это и не сойти с ума? Как он мог не сломаться, не потерять человеческий облик? Известно, что люди в лагерях превращались в так называемых "мусульман". Узник продолжал существовать по инерции, когда все человеческое было в нем убито. Леон Поляков так описывает "мусульман": "Когда они еще могли идти, они шли как автоматы; остановившись, они уже не могли больше двигаться. Они падали ничком на землю; ничто больше не имело для них значения. Тела их загораживали проход. Можно было наступить на них, и они не шевельнули бы ни рукой, ни ногой. Из их полуоткрытых ртов не вырвался бы крик боли. И все же они были еще живы… "[6].

Людей можно сломить духовно так же, как и физически. Если были физические "мусульмане", то были и "мусульмане" моральные. И те и другие — жертвы нацистов. По сути дела, всякая жестокость, совершенная узниками лагерей по отношению к своим товарищам, — вина немцев, их величайшее преступление. Тот, кто сравнивает полицейских гетто с их немецкими начальниками, не представляет себе всей чудовищности преступления немцев против человечества. Существует огромная разница между жестокостью палачей и жестокостью жертв. Первые, уверенные, что они хозяева мира, жиреющие на награбленном, по собственной воле выбрали путь служения злу. Вторые — несчастные жертвы, мораль которых сломлена чудовищным варварством. Жестокость первых — противоестественна. Жестокость вторых — естественный результат невообразимой бесчеловечности убийц. Наоборот, невозможно понять, как удалось подавляющему большинству узников сохранить свой человеческий облик до самого конца и даже достичь таких высот самопожертвования! Это и есть истинная загадка гетто и лагерей.

В периоды жестоких гонений евреи доказывали свою веру актом высочайшей преданности Богу — кидуш а-Шем. Поставленные перед выбором: крещение или смерть, они выбирали смерть. Ошибаются те, кто думает, что в нацистской Европе, поскольку такого выбора не было, евреи были лишены даже этой возможности: погибнуть, прославив имя Бога. Умереть, когда можно спастись крещением, — это лишь одна из форм кидуш а-Шем, далеко не единственная. Классический пример — смерть раби Акивы. Когда римляне сдирали с него живого кожу, он сказал своим ученикам: "Всю жизнь мне не давали покоя слова Торы: "Возлюби Господа Бога твоего… всей душой…" Это означает, что надо любить Его, даже когда Он забирает твою душу. Я не знал, когда у меня будет возможность исполнить эту заповедь". И со словами "Слушай, Израиль: Господь — Бог наш. Господь один!"[7] душа раби Акивы отошла к Богу. Когда римляне схватили мудреца, он знал, что это конец. У него уже не было выбора, он не мог отречься от своего еврейства, как и узники нацистских лагерей. Но он читал свою молитву, смысл которой в провозглашении любви к Богу, даже перед лицом неминуемой смерти. То, что у раби Акивы не было выбора, делает его подвиг еще значительнее.

Можно сказать, что в средние века евреи еще не были совсем оставлены Богом. У них еще был выбор, они еще могли спасти свои жизни. Пока у человека есть выбор, он не теряет чувства собственного достоинства. Сильные личности предпочитают смерть лжи. Это не специфически религиозный акт. Неверующие тоже способны на такой подвиг. Смелое "нет", брошенное в лицо тирану, — это акт самоутверждения. "Нет" церкви, которая принуждает изменить вере отцов, — это самопожертвование во имя Бога — кидуш а-Шем. Тем не менее, хотя и нельзя так говорить, мне кажется, это еще не высшая форма кидуш а-Шем. Когда есть выбор, человек еще принадлежит этому миру. Он хочет достойно принять вызов, брошенный ему этим миром. Высшая же степень кидуш а-Шем — когда выбора нет, когда мученик поднимается на эшафот. Мир уже умер для него, он уже больше не принадлежит ему. Еврей один на один со своим Богом. И Бог молчит, прячет Свое лицо. Такое одиночество нестерпимо. Если в этот момент человек способен смириться с тем, что Бог его оставил, если он любит Бога "всей душой" даже когда Творец забирает у него душу, это и есть высшая форма кидуш а-Шем. Раби Акива не жаловался Всевышнему, не спрашивал, почему он покинут. Этот момент стал великим моментом его жизни. Ибо никто не может проявить такую преданность Богу, как тот, кого Он покинул.

У евреев в лагерях не было выбора. Они сразу оказывались в положении раби Акивы. Мир уже был потерян для них, и они стояли перед костром, перед Богом, а не перед человеком. А Бог их покинул. Это была та ситуация, в которую попал раби Акива. Встречая смерть, многие сомневались, вопрошали в муках: "Боже, почему ты нас покинул?" Но были тысячи, десятки тысяч, которые прославляли имя Бога и достигли высшей формы самопожертвования.

Не следует забывать и о другом аспекте. Талмуд так начинает рассказ о мученической смерти раби Акивы: "То было временем чтения "Шма"…" И это не случайно. Тысячи героев отдали свои жизни со словами "Слушай, Израиль…" на устах. "Шма" — это формула провозглашения любви к Богу, обязательство принять на себя бремя "царства Небесного". Однако "Шма" читают не только в минуты смертельной опасности, но и каждый день в утренней и вечерней молитве. Когда римляне схватили раби Акиву, как раз наступило время чтения "Шма". И он игнорировал насильников, он делал то, что положено делать еврею в это время. Исключительная ситуация придала ежедневной молитве особый смысл и величие. Но не по желанию раби Акивы. Он не обращал внимания на солдат. У него было важное дело: он читал "Шма"! Это тоже одна из форм кидуш а-Шем: продолжать оставаться евреем, несмотря ни на что. И не обязательно в последнюю минуту перед смертью. Еврей освящает имя Бога уже тем, что живет как еврей, когда мир его топчет. Так вели себя тысячи евреев в гетто и лагерях.

Эммануэль Рингельблюм, который вел в Варшавском гетто дневник, рассказывает: "Я восхищаюсь религиозными евреями, которые жертвуют собой, нося бороды и традиционные лапсердаки. Их за это убивают… Пожилой еврей прошел мимо солдат на улице Тверда и не снял — по религиозным соображениям — шапку в знак приветствия, хоть еврейские полицейские предупреждали его о последствиях. Немцы долго мучили его за это. Еще через час он поступил так же. "Пусть идут к черту!" — сказал он". По закону Торы, находясь в таких условиях, эти евреи имели право сбрить бороды, отказаться от своих традиционных одежд. Но они хотели жить обычной еврейской жизнью во что бы то ни стало. "Пусть идут к черту!" — это великолепное выражение безразличия к тому, что могут сделать неевреи.

Сохранились имена молодых хасидов, которых отправляли в Треблинку. Вагоны для скота еще не готовы. Еще есть время. Кончается суббота, это час традиционной третьей субботней трапезы. Один из хасидов раздобыл немного хлеба, другой — воды, они омыли руки, чтобы приступить к еде, и запели псалом: "Господь — пастырь мой… "[8]. Хасиды игнорировали нацистов, как римлян. Это тоже кидуш а-Шем, и так поступали евреи в гетто, лагерях, перед воротами газовых камер.

Освенцим открыл нам вершину зла, но также и вершину добра. Чем ужаснее было страдание, тем чудеснее все проявления веры в человека, в духовные ценности. Зло было противоестественным, но и добро тоже. Или лучше сказать сверхъестественным? Унижение было нечеловеческим, но и достоинство — тоже. Или Лучше сказать сверхчеловеческим? Я убежден, что в нашем поколении нигде на земле вера не получила такого благородного выражения, как в гетто и лагерях, в царстве страшнейшего попрания всех моральных норм. Там человек пал низко, но там же он поднялся на невиданные высоты духа. Если способность человека совершать непостижимые преступления против своего ближнего наводит на мысль об отсутствии Бога, то что сказать о непостижимой способности человека к добру, самопожертвованию, вере? Разве человек нечто отдельное от природы? Разве можно отвергнуть мир, но принять человека? Разве можно принять человека, зная его бесконечную способность ко злу? И разве можно отвергнуть человека, зная его столь же бесконечную способность к добру? Все это, конечно, вопросы, а не ответы. Но важно понимать их значение, если мы хотим попытаться разобраться в проблемах бытия после Катастрофы.

Нужно осознавать противоречивость человека, стоящего перед лицом смерти. Эта противоречивость — источник трагедии и источник надежды. Хаос, если он осознан, если против него борются, — это нереализованный смысл. Проникнет ли когда-нибудь философия в тайну этих противоречий? Я не уверен в этом, но важно, чтобы вера, по которой живет человек — а все мы живем по какой-нибудь вере, — должным образом осознала противоречия бытия. Задача верующего еврея не в том, чтобы объяснить, почему Бог молчал пока крематории поглощали треть еврейского народа, а в том, чтобы объяснить эту трагедию в рамках иудаизма. Если это удастся, то, несмотря на трагедию, нам останется надежда.

Одна из уцелевших узниц Освенцима заканчивает свои воспоминания такими словами: "Я верю, что голос Израиля, пока еще слабый, не умолкнет и будет провозглашать законы правды и справедливости. Я выжила… теперь я знаю, что огонь не может потушить сердце человека и газ не может остановить дыхание Бога". Мы не пытаемся оправдать Всевышнего и то, как Он поступил с Израилем. Мы хотим понять, можем ли мы осмысленно верить, несмотря на ужасное молчание Бога во время Катастрофы.

Глава четвертая Исторический контекст катастрофы

Еврейская философия истории

Мы понимаем, что пытаться понять Катастрофу, исходя только из самой Катастрофы, бесполезно. Мы должны рассматривать трагедию европейского еврейства в контексте всей мировой истории. Мир погрузился в хаос. Будущее человечества в опасности. И не только потому, что воздух, которым мы дышим, может нас отравить. Болезнью поражена душа человека. В этом хаосе еврей вполне сознает, что его судьба неотделима от судеб других народов, что его особая история тесно связана с историей мировой. Еврейская история, как никакая другая, всегда отражала духовный путь человечества. Но еще никогда на долю евреев не выпадали такие испытания, как в двадцатом веке. Вместе с тем не было поколения, которому Всевышний дал возможность увидеть столько ободряющих знаков. Тому самому поколению, которое вынуждено было испить чашу страданий[1] до самого дна, была дарована и чаша утешения[2]. Пережившие Освенцим и Треблинку воспряли духом в Сионе. Их муки увенчались созданием независимого Израиля. Но и там нет им покоя. Всеобщий хаос угрожает всему человечеству, а значит и Израилю. И еще не придя в себя после ада лагерей, едва успев порадоваться обретенной родине, евреи оказались перед угрозой новой Катастрофы. Если судить по отношению к нам других народов, возможность второго Ос-венцима исключить нельзя. Мир на это вполне способен. Те из нас, кто еще помнит зарождение и расцвет нацизма в самом сердце Европы и благосклонную терпимость к нему народов, понимают, что сегодня моральный климат едва ли вселяет больше надежд, чем перед второй мировой войной. Сколько же может взаимный страх сдерживать руку, которая способна пустить в ход оружие огромной разрушительной силы и которой движет так мало мудрости?

Для того, чтобы достойно отразить опасность, еврею прежде всего нужно заглянуть в самого себя: оценить роль, которую Израиль играет в мировой истории, понять, что он олицетворяет в авантюре человеческого бытия. После этого еврей может либо отказаться от своей миссии и уйти с мировой арены, либо продолжать бороться с удвоенной силой.

Прежде всего нужно исследовать главные события современной еврейской истории — Освенцим, возрождение Иерусалима и новую угрозу Катастрофы в общем контексте еврейского учения, еврейского опыта. За последние десять лет появились произведения, которые позволили нам увидеть хотя бы в воображении мир гетто, лагерей, газовых камер и крематориев. Были также попытки осмыслить Катастрофу с теологической и философской точек зрения. Эти волнующие книги пытаются вскрыть тайну взаимоотношений человека и Бога. Они заставляют нас почувствовать всю сложность проблем Освенцима. Однако теология Катастрофы оказалась намного менее плодотворной. Она дала нам либо весьма наивный радикализм, не признающий роль Бога в истории, либо же призыв к добровольному молчанию, что, в сущности, равно признанию бессмысленности Катастрофы.

Я считаю, что авторы всех этих книг ошибаются в одном: они исследуют Катастрофу изолированно, будто бы в еврейской истории не было других трагедий. Катастрофа произошла, когда еврейское учение и еврейский опыт насчитывали не одно тысячелетие. Да и после Катастрофы произошло важнейшее событие — создание государства Израиль. Этот факт тоже нельзя рассматривать в изоляции. Сам по себе, в отрыве от истории, Израиль — лишь маленький уродец, бессмысленный анахронизм. Если объяснять его феномен вне еврейского учения, это будет потруднее, чем объяснить Катастрофу. И наконец, как можно оценивать угрозу новой Катастрофы на основе опыта лишь одного поколения, помнящего только Освенцим и годы галута? "Никогда больше!" — это, конечно, правильный лозунг. Но разве может народ предотвратить новую угрозу своему существованию, не имея положительного опыта? Разве для этого достаточно одного отчаянного лозунга?

Можно ли осознать Катастрофу в свете традиционного иудаизма? Способна ли вера выдержать удар, нанесенный ей гибелью шести миллионов евреев? Задавая эти вопросы, мы должны понимать, что проблема веры, которую ставит Катастрофа, не уникальна в еврейской истории. В некотором смысле, перспектива выработки позитивного подхода пугает нас еще больше, чем негативный ответ, признание абсурдности бытия. Ни на секунду нельзя допустить мысль, что гибель европейского еврейства была Божьей карой за какие-то грехи. Нет, это абсолютная несправедливость, несправедливость, санкционированная Богом. Но если мы продолжаем верить в Него, не безразличного к судьбе каждого человека, мы не сможем объяснить эту абсолютную несправедливость "просчетом" в Божьей системе мироздания. Ответственность должна лежать на Боге. Это страшная мысль, но ни один из величайших еврейских пророков не пытался уклониться от признания Божьей ответственности за зло в мире. Сам Всевышний сказал устами Иешаягу (Исайи): "Я — Господь, и нет иного. Я порождаю свет и тьму, добро и зло. Я, Господь, создаю все это"[3]. Этот стих подрывает позицию дуалистов, рассматривающих вселенную как поле борьбы света и тьмы, добра и зла. Монотеизм исключает дуалистический подход. Но тогда, как ясно сознавал это пророк, Бог, будучи единственным Творцом, является также и создателем зла. Вслед за неоплатониками средневековые еврейские философы объясняли, что зло — лишь отсутствие добра, как тьма — отсутствие света. Но Иешаягу не это имел в виду. А уж теперь, после Катастрофы, такие наивные объяснения не убедят никого. Зло, допустившее лагеря и крематории, — это могущественное, абсолютное зло. Как же понимать тогда слова Торы о том, что зло сотворено Всевышним? Что говорили об этом еврейские мудрецы до опыта Освенцима?

Катастрофа, безусловно, уникальна в истории человечества как масштабами трагедии, так и невообразимой жестокостью палачей. И все же проблема веры, которую ставит Катастрофа, не впервые рассматривается иудаизмом. С философской точки зрения мы пережили бесчисленное множество Освенцимов: падение Храма, изгнание, гибель еврейства Испании, преследования крестоносцев, средневековые наветы, погромы Хмельницкого, набеги петлюровских банд. Конечно, по масштабам неслыханных бедствий ничто не может сравниться с трагедией нацистских лагерей. И все же у тех, кто уцелел в любой из еврейских катастроф, возникали одинаковые вопросы.

Разве у евреев, умиравших в прирейнских городах в одиннадцатом — двенадцатом веках, было меньше оснований роптать на Бога, чем у узников Освенцима? Разве проблема веры не менее остро стояла во время чумных бунтов, когда погибла половина полумиллионного еврейства Европы? Да, по числу жертв Катастрофа превзошла все еврейские погромы, случавшиеся на протяжении истории. Но в теологическом плане трагедия второй мировой войны не прибавила нам опыта по сравнению с другими большими и малыми катастрофами. Вопрос "Где был Бог?" не зависит от масштабов трагедии. Ибо, если Катастрофа уникальна по силе нечеловеческой жестокости, проявленной к евреям, то проблема веры отнюдь не нова. Можно сказать, что она столь же стара, как и сам иудаизм.

Тогда обратимся к опыту предыдущих поколений. Посмотрим, как евреи объясняли проблему веры в древние времена. Это поможет нам осознать, какое место занимает Катастрофа в еврейской истории.

Существует наивный, упрощенный подход к проблеме воздаяния. Сказано в Торе: "Предложил Я тебе сегодня жизнь и добро, смерть и зло:…люби Господа Бога, ходи Его путями и соблюдай Его заповеди… Если же ты отвратишь сердце свое и не послушаешься… и будешь поклоняться богам иным… то наверняка погибнешь…"[4]. Таков закон истории! Он призван ежедневно определять поведение еврейского народа. От выполнения заповедей зависит, какое место народ займет в истории. Это напутствие постоянно повторяется в Торе. Бог Торы — это Бог истории. Он действует в истории: уничтожает грешников, а праведников возвышает: "И взыщу Я с земли за зло и с нечестивых за грехи, и положу конец надменности злоумышленников, и гордых тиранов унижу"[5]. Так Бог определяет ход истории, и не только еврейской: восстанавливает справедливость и наказывает зло. Эти идеи особо пришлись по вкусу христианам. Они разрабатывались еще Августином в четвертом веке. И неудивительно. С точки зрения христиан здесь Библия отлично объясняет страдания еврейского народа и успехи новой религии. Евреи наказаны по заслугам за то, что отвергли Христа, а христиане справедливо вознаграждены. Так церковь интерпретировала пророков. Но тут появился еретик Вольтер и своим сарказмом разрушил эту прекрасную схему мировой истории[6]. Мир оказался гораздо сложнее "вечного" Рима.

Вольтер был необычайно умным человеком, но здесь ему попалась сравнительно легкая задача. Разве история человечества изобилует фактами торжества справедливости? И ребенок видит, что это не так. И уж, конечно, евреям не нужен был Вольтер, чтобы отвергнуть эту примитивную схему, где жизнь равнозначна добру, а смерть — злу. Еврейские пророки понимали, что проблема воздаяния не столь проста. "Почему нечестивые преуспевают и вероломные благоденствуют?"[7] — в отчаянии вопрошал Бога Ирмеягу. Хавакук недоумевал, отчего страдают праведники: "Почему смотришь Ты на изменников молча, когда грешник истребляет того, кто праведнее его?"[8].

Да, есть причины спорить с Богом. Факты не согласуются с теорией. Это основная тема книги Иова. Если теория верна, значит не может быть напрасных страданий. Иначе в чем же роль Провидения? Друзья Иова пытаются разрешить создавшееся противоречие, но упрощенный подход приводит их к бездушию: "Если есть несправедливость в руке твоей, удали ее и не дай беззаконию обитать в шатрах твоих, — уговаривают они Иова покаяться в несовершенных грехах, — тогда вознесешь беспорочно лицо твое и будешь тверд и не устрашишься. Так забудешь ты горе…"[9].

Мне кажется, здесь Тора демонстрирует последнюю отчаянную попытку защитить примитивный подход к проблеме воздаяния. Сам Бог отвергает такой подход. Он обращается к Элифазу: "Пылает гнев Мой на тебя и на двух друзей твоих, ибо вы не говорили обо Мне так же правдиво, как раб Мой Иов"[10]. Бог отвергает Своих апологетов и соглашается с тем, кто спорил с Ним. Недаром Иова, а не его друзей. Всевышний называет Своим рабом, хотя те и пытались узреть Божью справедливость в страданиях несчастного.

Первыми заговорили о молчании Бога в истории мудрецы Талмуда. Пытаясь понять трагедию разрушения Храма, они исследовали 89-й псалом: "Кто сильнее Тебя, Господи?"[11]. Аба Ханина так комментирует этот стих: "Кто так силен, что может сдержаться и промолчать, выслушивая оскорбления злодея (Тита)?" В академии раби Ишмаэля приводили в пример цитату из Пятикнижия: "Нет тебе равных. Господи, среди сильных!"[12], читая при этом слово элим ("сильные") как илим ("молчащие"), чтобы получилось: "Нет тебе равных, Господи, среди молчащих!"*[13]. Это уже не вопрос, как у Ирмеягу, Хавакука и Иова, а крик души: "Бог молчит!"

Сокрытие лица Бога

Мы видим, что над проблемой теодицеи бились пророки и мудрецы. Уже в библейские времена было понятно, что существуют незаслуженные страдания"[14]. Невозможно объяснить, что все муки еврейского народа на протяжении веков были посланы только за грехи. Кощунственно искать в этом причины Катастрофы. Нет, трагедия была абсолютной несправедливостью, несправедливостью, санкционированной Богом.

В терминах иудаизма это называется эстер панам — "сокрытием лица Бога". Бог оставляет человека на произвол судьбы. В муках человек взывает к Творцу, но Всевышний молчит. Однако термин эстер паним означает в Торе два разных явления. Во-первых, Божий суд: "И разгорится гнев Мой на него [народ Израиля]… и оставлю Я его и скрою Свое лицо от него… за то… что он обратился к другим богам"[15]. Во-вторых, страдания, которые обрушиваются на человека без видимых причин. Об этом говорит 44-й псалом: "Боже!.. Ты отдал нас как овец на заклание и рассеял нас среди народов… Ты отдал нас на посрамление соседям, на посмеяние и поругание… но мы не забыли Тебя и не изменили заветам Твоим… Пробудись, почему спишь Ты, Господи? Пробудись, не оставь навсегда! Почему скрываешь Ты лицо Свое, забываешь, что мы бедны и угнетены?"[16]

В первом случае эстер паним — это проявление Божьего гнева, наказание за грехи. Во втором — нечто другое. Как будто Всевышний спокойно спит, пока человек страдает по вине другого человека. По непонятной причине Творец прячется от невинно страдающих. Это и есть то страшное молчание Бога, о котором говорили мудрецы.

Иудаизм и проблема теодицеи

Мудрецы прекрасно понимали: углубление в проблему теодицеи может привести к тому, что в наши дни называется радикальной теологией, или вообще к отрицанию заинтересованности Бога в человеческой судьбе. Пророк Иехезкель поведал, как некоторые евреи отреагировали на падение Храма: "Не видит Господь нас, оставил Господь эту землю"[17]. Они, как Иван Карамазов, решили, что поскольку Бог самоустранился, "все дозволено". Это были радикальные теологи древнего Израиля. О них говорится и у пророка Малахи: "Зачем служить Богу? Какая польза в том, что исполняли мы службу и ходили смиренными перед Господом? А теперь считаем мы счастливыми нечестивых:…и Бога испытали, и спаслись"$18. Какой смысл жить по законам Всевышнего, если Он не интересуется людьми? А может быть, многое просто не в Его власти? Ведь злодеи процветают, надменные счастливы. Разве зло не торжествует? Как же увязать все это с присутствием Бога?

Так рассуждали радикальные теологи древнего Израиля. Из них нам известна по крайней мере одна выдающаяся личность талмудических времен: Элиша бен Абуя, который когда-то был учителем великого раби Меира. Он утратил веру, не найдя решения проблемы теодицеи. Видя страдания невинных, он стал сомневаться в справедливости и могуществе Бога. По мнению одних, Элиша бен Абуя стал свидетелем гибели мальчика, исполнявшего в этот момент заповедь Торы. По другому мнению, Элиша увидел, как свинья тащит язык умершего мученической смертью великого мудреца. "Как! — воскликнул Элиша. — Уста, глаголившие мудрость, должны теперь лизать грязь?!" "Он вышел и тут же согрешил", — говорит Талмуд$19.

Конечно, сомнения возникали не только у выдающихся ученых. Существует даже молитва за "радикальных теологов". Мы молимся "за тех, кто в своем долгом изгнании критикуют Бога, полагая, что покинуты Им. Пусть же они почувствуют участие Всевышнего в своей судьбе. Его милость и милосердие".

Если иудаизм всегда отвергал радикальную теологию, то не потому, что недооценивал серьезность поднимаемых ею проблем. Как часто евреи в отчаянии взывали к Творцу: "Пробудись, почему спишь Ты, Господи? Пробудись, не оставь навсегда! Почему скрываешь Ты лицо Свое, забываешь, что мы бедны и угнетены?.. Встань на помощь нам и выручи нас ради милости Твоей! "$20, В этих словах выражена такая сила отчаяния, что они подошли бы мученикам лагерей смерти.

Верующий человек не может примириться с торжеством злых сил в истории. Отчаяние вызвано молчанием Бога перед лицом зла. О том же сокрушался Иешаягу: "Оставил меня Господь и забыл меня Господь!"$21. Очевидно, что в этих случаях речь не идет о наказании за грехи. Наказанный Богом не чувствует себя забытым. Весь ужас в осознании Божьего равнодушия, Его безразличия к человеческой судьбе. Верующие всегда понимали, что страдания нельзя объяснить только наказанием за грехи. Слишком часто бедные расплачивались за богатых, порок торжествовал, а Всевышний молчал.

Бог "отсутствовал" в каждом поколении, в еврейской истории был не один Освенцим. И негативная реакция на него — неверие — тоже не нова в еврейской летописи духовных исканий. У каждого поколения были свои радикальные теологи. Но Израиль всегда держался на людях веры, которые, казалось, будучи совершенно покинуты Богом, без колебаний отвергали любые сомнения в милости Творца. Несмотря на то, что ужасный опыт должен был привести их к выводу, что нет ни суда ни Судьи, они продолжали утверждать: "Есть суд и есть Судья!" Это слова раби Акивы, который стал символом величайшего мужества перед лицом невероятных мучений.

И все же как люди веры решали проблему теодицеи? Не стоит и говорить о том, что они отвергали примитивную мысль о прямой и непосредственной связи воздаяния с грехом. Однако наши мудрецы никогда не говорили об отсутствии Бога. Только о Его молчании. Молчать может лишь тот, кто присутствует. Мудрецы как-то ухитрялись избегать категоричности, не упрощая проблемы. Тот же Ирмеягу, сетовавший на то, что злодеи процветают, называл Бога "судья праведный"$22. Он предсказал, что Храм будет разрушен за грехи народа. Хавакук, жаловавшийся, что Бог спокойно смотрит, как злодеи истребляют праведников, там же говорит о Божьей каре, постигшей халдеев, "народ жестокий и стремительный"$23. Эта драма наиболее ярко выражена в парадоксальных на первый взгляд словах Иова: "Пусть Он убьет меня — на Него надеюсь"$24. Невозможно более полно выразить веру в Бога. Но все же в словах Иова содержится элемент спора, поскольку факты жизни, казалось бы, противоречат безоговорочной вере. Как же праведникам удалось все-таки сохранить веру в Бога истории, Который руководит судьбами людей? И это несмотря на то, что их собственный опыт полностью противоречил вере…

Впрочем, еще больше поражает тот факт, что хотя еврейский народ полностью сознавал противоречие между историей и учением иудаизма, он тем не менее строил свою жизнь на библейских откровениях: жизнь — это добро, смерть — это зло; история в руке Божьей, и все зависит от того, насколько евреи следуют Торе. Являясь свидетелем истории, еврейский народ обосновывал свое историческое существование словами псалмопевца: "Близок Господь ко всем призывающим Его, ко всем, которые призывают Его в истине"$25.

И нельзя сказать, что евреи были наивны. Как бы они могли после опыта пророков и испытанного ими страшного молчания Бога три раза в день повторять в своих молитвах, что "Господь добр ко всякому"$26, если бы не знали какой-то великой истины, поддерживающей их силы? Эта истина содержится в комментариях к словам псалмопевца: "Хранит Господь верных"$27.

Слово эмуним ("верные") одного корня со словом амен ("верю"). Мидраш заключает, что "верные" — это те, кто говорят амен, то есть заявляют о своей безоговорочной вере. Например, в ежедневной молитве евреи благословляют Всевышнего, "Который воскрешает мертвых". Этого еще не произошло, но евреи верят, что так будет. Они молятся: "Благословен Избавитель Израиля!" Они еще не свободны, но верят, что этот день непременно настанет.

Наши мудрецы не закрывали глаза на факты истории. Эти факты иногда противоречили учению, декларирующему участие Бога в истории. Несмотря на это, мы верим, что Всевышний не безразличен к делам человеческим и исполнит все, что обещал Своему народу, если не сейчас, то в будущем.

Какова идея этого мидраша? Бог именно таков, каким Его представляет иудаизм. Пусть многие Его атрибуты пока не проявляются в истории — они еще откроются нам. Что подтверждает такую мысль? Мы уже говорили о двух разных формах эстер паним. Одна из них — кажущееся безразличие Бога к судьбе человека. На это намекает пророк Иешаягу: "Истинно Ты Бог прячущийся, Бог — спаситель Израиля" 28. По Иешаягу, "сокрытие лица" — не наказание, а неотъемлемый атрибут Всевышнего. Таков Бог, Который прячется. Человек может искать Его и не найти. Бог, в таком случае, прячет Свое лицо не в ответ на поведение человека, а потому, что Он по собственной воле принял на Себя такое свойство. И вовсе не из-за равнодушия к судьбе человека. Сокрытие лица Бога — это атрибут Спасителя Израиля. Каким-то таинственным образом прячущийся Бог является тем самым Богом, Который спасает. И поэтому Иешаягу говорит: "И буду я ждать Господа, скрывающего лицо Свое от дома Яакова, и буду уповать на Него"$29. Можно надеяться на Бога, скрывающего Свое лицо, раз это и есть Бог-Спаситель. Но каким образом "сокрытие лица" связано с проявлением Бога как спасителя? Обратимся к Талмуду. Элиша бен Абуя, тот самый мудрец, что сошел с пути Господа из-за проблемы теодицеи, обратился к своему бывшему ученику раби Меиру с вопросом: "Что означают слова Коэлета"…и то и другое сделал Бог…"$30? Раби Меир ответил: "Святой, да будет Он благословен, ко всему, что Он сотворил в мире, создал также и противоположность. Он создал горы и холмы, океаны и реки". На это Элиша возразил: "Не так говорил твой учитель раби Акива: "Бог сотворил праведников, и он же сотворил злодеев. Он создал рай и Он же создал ад"$31.

Недаром в Талмуде упомянуто, что разговор между мудрецами состоялся после того, как Элиша пошел по пути порока. Это указывает на то, что тема их беседы имеет отношение к проблеме веры, которая мучила Элишу. Раби Меир говорит здесь об общих диалектических принципах творения, неотделимых от законов природы. Ко всему, что сотворено, Бог создал также противоположность. Иначе и быть не может. Не бывает гор без долин. Вещь определяется своими границами. Ее можно опознать по контрасту с ее противоположностью. "А" обладает индивидуальностью поскольку оно ограничено, поскольку оно имеет свое отрицание в "не А". Раби Акива, по-видимому, декларирует все тот же диалектический принцип, но он выражает его в понятиях этики: без добра нет зла, без зла нет добра. Почему же Элиша возражает раби Меиру, сформулировавшему диалектический принцип в общем виде, и придерживается формулировки раби Акивы, ограничившего его этическим приложением?

Есть огромная разница между тем, как понимает диалектику творения раби Меир, и тем, как хочет ее понимать Элиша. Этот пример, на котором так настаивает Элиша, тоже демонстрирует диалектику. Пример раби Меира, надо сказать, кажется не очень удачным. Лучше было бы указать на диалектический контраст гор и долин, океанов и материков, а не гор и холмов, океанов и рек. По-видимому, раби Меир считает, что диалектика творения — это не чистые противоположности. Контраст не абсолютен, а относителен. Нет абсолютной долины, как нет и абсолютной горы; самая высокая гора — это лишь большой холм, а самая глубокая долина — тоже маленький холмик. То же и с противопоставлением воды и суши. Материки и океаны не абсолютно "чужды" друг другу. Разница всего лишь относительна, как разница между океанами и реками, между "больше" и "меньше". Нет ни абсолютной пропасти, куда можно провалиться, ни абсолютных высот, до которых можно подняться. Элиша не может принять этого, ведь, в сущности, его бывший ученик говорит здесь именно о проблеме добра и зла. Если противоположности Творения абсолютны, то тогда добро и зло — тоже абсолютны и Создатель отвечает и за то и за другое. Значит, Бог действительно стоит вне добра и зла, поскольку Он одинаково относится и к тому и к другому. Тогда можно сказать, что этические соображения Ему безразличны. Если так, значит Элиша прав: нет ни суда, ни Судьи. Поэтому ему ближе постулат раби Акивы, формулировка которого действительно вроде бы предполагает такое безразличие Бога или Его безответственность. По этой версии праведник и злодей — противоположности. Бог сотворил того и другого — так Элиша понимает мысль раби Акивы. Злодей остается злодеем, а праведник — праведником; нет смысла осуждать первого и хвалить второго, такими уж создал их Бог. Они — частицы вселенной, которой они безразличны. Тогда и сам Элиша оправдан, Но такой интерпретации и хочет избежать раби Меир, приводя свой "неудачный" пример. Противоположности не абсолютны, они не являются категориями Творения. Раби Меир не спорит с раби Акивой. Это Элиша настаивает на такой интерпретации слов мудреца. Раби Акива вовсе не хотел сказать, что добро и зло — индифферентная неотъемлемая часть вселенной. Всей своей жизнью он противостоял такой концепции. И Элиша, конечно, знал об этом. Он хитрил, когда говорил своему бывшему ученику: "Не так объяснял это твой учитель раби Акива…" Раби Меир выражал свою идею в общем, ему не хотелось приводить в пример праведников и злодеев, ибо он боялся задеть своего бывшего учителя. В действительности раби Акива выражал суть той же диалектики в терминах этики. Бог не определяет заранее, что один станет праведником, а другой злодеем. Но если у человека отнять возможность стать злодеем, он не станет и праведником. Ведь праведником можно стать только в результате сознательного выбора, если есть свобода выбрать противоположное. Если же выбора нет, если человек не имеет возможности стать злодеем, значит у него нет возможности и стать праведником. Этическое значение "неудачной" диалектики раби Меира состоит в том, что быть праведником можно только при условии свободы выбрать путь зла, так же, как понятие "злодей" предполагает свободу выбрать путь добра. Праведник детерминирован существованием злодея и наоборот. Добро является добром пока существует зло. Итак, диалектика Творения возможна без того, что противоположности выражаются в абсолютных категориях. Под словами "Бог создал праведника и злодея" подразумевается, что Всевышний предоставил человеку обе возможности: стать праведником и стать злодеем. Мы уже приводили цитату из книги пророка Иешаягу, где говорится, что Бог создал свет и тьму, добро и зло. Конечно

же, пророк не имел в виду, что Бог создал зло как таковое. Иешаягу выступил против дуализма, отстаивал принципы чистого монотеизма. Он хотел сказать, что Всевышний "создал зло", предоставив людям возможность причинять зло. Это было необходимо, чтобы люди могли бороться против зла, выбрать мир, добро, любовь.

В некотором смысле Бог не может быть ни хорошим, ни плохим. По природе своей Он не способен на зло. Он — единственный, Кто является добром. Но поскольку по сути своей Он не творит зло, Он не создает и добро. Так как Бог никогда не совершит аморальный поступок, Он вообще не является моральным существом. Добро для него — не идеал, не ценность. Это сущность, полностью реализованное бытие. Справедливость, любовь, мир, милосердие — это человеческие идеалы. Только человек может к ним стремиться и их осуществлять. Бог — совершенство. Ему как бы "недостает", если позволено так выразиться, одного достоинства — стремления к идеалу. Бог — весь свет, поэтому Ему "не хватает" того света, который рождается из тьмы. Можно еще сказать, что для человека добро аксиоматично, а для Бога — онтологично. Лишь человеку имеет смысл стремиться к добру, бороться за него; Бог — это и есть Добро. Но раз только человек умеет создавать ценности, стремиться к осуществлению идеалов, значит у него должна быть свобода выбора, свобода принятия решения. И Сам Бог должен уважать эту свободу. Всевышний не может вмешиваться, если даже Ему не нравится, как человек пользуется своей свободой. Конечно, если бы Он вмешался, зло исчезло бы, но исчезла бы и возможность делать добро. Если бы Бог не уважал человеческую свободу выбирать свой путь, то не только добро и зло исчезли бы с лица земли — исчез бы и сам человек. Свобода и ответственность — это самая сущность человека. Без них он не является человеком. Если Бог хочет, чтобы человек существовал, Он обязан дать ему свободу выбора. Используя эту свободу, человек часто выбирает не тот путь, который следовало бы. И тогда невинные страдают.

Вопрос поэтому нужно поставить иначе. Не "Почему существуют незаслуженные страдания?", а "Почему существует человек?". Если мы недоумеваем, почему в истории случаются несправедливости, мы как бы спрашиваем: "Для чего вообще сотворен мир?". Конечно, все эти вопросы не решают нашу проблему веры. Но если мы видим ее в правильном свете, нам легче примириться с обстоятельствами, из-за которых она возникла. Нет большого смысла спрашивать Бога, почему Он сотворил мир. Он решил создать вселенную и человека. Конечно, Всевышний может устранить зло и страдания, творимые человеком, но тогда придется уничтожить и людей, и сам мир.

Эти теологические идеи нашли свое выражение в Торе. Бог восклицает устами пророка Иехезкеля: "Разве Я хочу смерти нечестивого? Только лишь возвращения нечестивого с пути его"$32. Бог назван в Торе "долготерпеливым", причем это слово в оригинале написано в форме множественного числа. Основываясь на имеющей глубокие корни традиции, мудрецы истолковывают это в том смысле, что Всевышний милосерден и к праведникам и к злодеям. Бог склонен прощать, Он не судит человека слишком строго. Творец ждет, пока грешник найдет свой путь к Нему. Мы счастливы, что Бог обладает таким качеством. При этом мы не сознаем, что пока Бог проявляет терпение, злодеи продолжают на земле свое черное дело, и в результате страдают невинные. Пока Бог ждет, чтобы грешник повернулся к Нему лицом, в мире властвует насилие. Но, по-видимому, выбора нет. Раз человек существует, Богу приходится его терпеть. Это неизбежный парадокс Провидения. Пока Бог терпит грешника, Он не помогает жертве; пока Он милостив к злодеям, Ему приходится игнорировать жалобы угнетаемых. Это великая трагедия бытия: милосердие Бога, Его долготерпение, любовь к человеку приводят к тому, что Он вызывает у людей ощущение покинутости на произвол судьбы. Они думают, что Всевышний безразличен к человеческим страданиям. А ведь причина страданий — не что иное, как забота Бога о грешнике!

Вывод таков: тот, кто требует от Бога справедливости, должен отказаться от человека; тот, кто, помимо справедливости, просит у Бога любви и милосердия, обязан принять человеческие страдания. Таков парадокс бытия: милость Бога к одним оборачивается "безразличием" по отношению к другим. Впрочем, в истории этот парадокс находит свое разрешение. Раз человек свободен, сам отвечает за свои поступки, он не должен быть подавлен ощущением Божьего превосходства. Бог вынужден самоустраниться из истории. Но, получив свободу, человек может созидать и может разрушать. История показывает, что, неосторожно пользуясь предоставленной ему свободой, человек в состоянии сам себя уничтожить. Бог же, рискнув связаться с человеком, не может теперь сбросить с Себя ответственность за него. Если нельзя допустить, чтобы человечество самоуничтожилось. Бог обязан сохранить Свое присутствие в мире. С другой стороны, необходимо оставить человеку свободу выбора. Таким образом. Бог должен одновременно присутствовать и отсутствовать в созданном Им мире. Бог прячет Свое лицо. Он присутствует, но так, чтобы не быть заметным; отсутствует, но так, чтобы не стать безнадежно недоступным. Одни находят Его даже в Его отсутствии; другие не видят Его, когда Он рядом. "Сокрытие лица" порождает страдания невинных, но благодаря тому, что Бог никогда не оставит человека, зло никогда не восторжествует окончательно.

Могучий и грозный

Итак, Бог присутствует в истории, но в основном неявно. Однако, возможно, это лишь наше предположение, никак не подтвержденное фактами? Талмуд глубоко понимает эту проблему. Эзра и его соратники, которым удалось сделать великое дело — омолодить иудаизм после возвращения евреев из Вавилона, известны в еврейских источниках как мудрецы Великого собрания. Талмуд говорит, что они заслужили этот почетный титул потому, что "восстановили былую славу Божьего венца". Что имеется в виду? Когда к Богу обращался Моше (Моисей), он называл Творца "великий, могучий и грозный". Пророк Ирмеягу, помня о печальном опыте своего поколения, когда враги захватили Божий Храм, уже не мог именовать Всевышнего "грозным". Даниэль, свидетель изгнания Божьего народа, перестал называть Господа "мощным", но явился Эзра и объяснил, что мощь Бога в том и состоит, что Он подавляет Свои желания и остается долготерпеливым к злодеям. Он по-прежнему грозен. Ведь если бы не страх пред Ним, как мог бы маленький Израиль выжить среди могущественных народов?"(33).

Можно сказать, что во времена пророков проблемы веры оставались теми же, что и сегодня. Правда, пошлая мысль о "смерти Бога" не могла прийди в голову Ирмеягу и Даниэлю. Но и они не могли понять Всевышнего. Почему Он не проявляет Себя в час таких тяжелых испытаний? Если бы враги Бога боялись Его, они не посмели бы насмехаться над Ним. Если бы Бог был мощным, он использовал бы Свою мощь для защиты Своего народа.

Обсуждая эту проблему, мы должны помнить насколько разнятся позиции того, кто задает вопрос, и того, кто пытается на него ответить. Спрашивающие о присутствии Бога в истории исходят из предположения, что страх перед Ним остановит Его врагов, а Его мощь защитит Его народ. Ответ же полностью переосмысливает понятно Божьей мощи. Сила Бога заключается в Его долготерпении. "Это согласуется с той интерпретацией 89-го псалма, которую мы уже приводили: "Кто сильнее тебя. Господи?" То есть, кто так силен, что может выслушивать оскорбления и сдерживаться"? То, что Всевышний по-прежнему грозен, доказывает существование еврейского народа.

Ответ Эзры помогает уяснить, почему мощь Бога не может явно проявиться в истории. Иначе человеку там нечего будет делать. Он жив только потому, что Всевышний отказался от применения всей Своей силы. Явное присутствие Бога в истории уничтожило бы историю. История — это область человеческой деятельности. Когда Бог вмешивается в дела человека, как, например, при исходе из Египта, мы говорим о чудесах. Но чудеса — вне истории, тогда история отходит в сторону. Обычно же Бог проявляет выдержку. Это и есть Его мощь. Всемогущему Богу нетрудно проявить Свое могущество. Но мудрецы видели мощь Господа как раз в том, что Он сдерживает Свое желание судить и наказывать и веде себя в истории так, как если бы не обладал всемогуществом. Ограничить свою власть, когда власть безгранична, терпеть насмешки врагов, когда их с легкостью можно уничтожить, — в этом и заключена сила Всевышнего. Бог мощен потому, что Он пренебрегает своим всемогуществом и становится "бессильным" для того, чтобы человек мог существовать Несмотря на свою бесконечную мощь, Бог не принуждает человека, а дает ему возможность самому искать свой путь. Могущество Бога в том, что Он отказывается от Своего могущества ради человека.

И все же присутствие Творца ощущается в истории. Оно проявляется в том, что народ Израиля не исчезает с лица земли. Бог как бы лишил Себя власти, но все же он руководит событиями. Как иначе мог бы выжить его беспомощный народ? Бог защищает, не показывая Своей мощи. И потому Израиль смог выжить даже в периоды молчания Бога и не отрекся от Него. Поэтому пророки могли сомневаться в справедливости Господа и все-таки верить в Него. Одной философии для этого недостаточно. Только на интеллектуальном уровне этот парадокс трудно разрешить. В самом деле, ни Ирмеягу, ни Хавакук, ни Иов не получили логичного ответа. Вывод в Талмуде сделан правильно: Бог молчит. И все же сама история разрешила парадокс теодицеи. Исторические факты, противоречащие теории, доказывают ее несостоятельность. Но исторические факты, как бы много их ни было, не могут опровергнуть другой исторический факт, даже единичный и нестандартный. Ирмеягу, Хавакук и другие пророки видели, что многие исторические события противоречат фундаментальным идеям иудаизма о благом Провидении: злодеи часто берут верх, а Бог молчит. Но ведь по логике мирового исторического процесса кажется фантастичной сама мысль о народе Бога, живущем по данным свыше законам морали. Весь ход истории этому противоречит. Если бы речь шла только об идее, философии, то исторические факты превратили бы ее в абсурд. Но в нашем случае сама "фантастическая" идея стала фактом истории. Народ Бога в самом деле существует и оказывает огромное влияние на историю, демонстрируя загадочную способность к выживанию. Это не укладывается ни в какие теоретические рамки, но, тем не менее, остается историческим фактом.

Обычно существует такая связь между фактом и идеей. Чем необычнее идея, то есть чем меньше она соответствует наблюдающимся закономерностям, тем менее вероятно, что это правильная идея (то же можно сказать о философии истории: чем больше она противоречит историческому опыту, тем меньше доверия она внушает). Но с фактами все наоборот. Чем необычнее факт, чем меньше он согласуется с опытом, тем больше его значение. Если уникальная историческая реальность, которая противоречит мировому историческому опыту и опровергается всей его мощью, все же существует, то своей удивительной живучестью она доказывает правильность заложенных в ней идей.

Такой "абсурдной" реальностью и является народ Бога. Чем больше испытаний на выживание он проходит, тем непреложнее становится факт его существования вопреки всем теориям исторического процесса. Ирмеягу видел, что злодеи процветают, но не строил на этом факте теорий в духе Макиавелли, так как, несмотря на несчастья, постигшие Израиль, пророк ощущал признаки возрождения. Мудрецы Талмуда могли говорить о молчании Бога после разрушения Храма и все оставались верными Его закону, поскольку Израиль выжил, сохранил свою жизнеспособность, надежды на будущее. Все это означает, что еврейская философия истории основывается не на одной теории. Само учение, казалось бы, опровергается большинством исторических фактов. Но евреи не должны позволить этому противоречию сбить себя с толку, ибо их собственный опыт — живучесть народа, его особая роль в истории, возврат на древнюю родину — доказывает, что есть как бы две истории: общая и еврейская. История народов — это естественный процесс, объяснимый в терминах власти и экономики. Но факт существования Израиля нельзя осмыслить, не привлекая трансцендентные понятия. Конечно, если бы оба исторических процесса шли строго параллельно, не перекрещиваясь, не было бы ни антисемитизма, ни погромов, ни гетто, ни крематориев. Но эти две истории вместе и составляют историю человечества. И вот, в "естественной истории" иногда вдруг слышится Голос с Неба. И наоборот, дикие, необузданные силы часто врываются в ту область нашего мира, которая связана со сверхъестественным.

Евреи запутались, ибо решили, что проблема веры коренится в конфликте между законами иудаизма и всеобщим историческим опытом. На самом же деле, это конфликт между двумя историями. Существуют два мира: того, что есть, и того, что должно быть. Все народы действуют в основном в мире того, что есть, — в мире силы. Израиль же принадлежит к миру того, что должно быть, — к миру веры. История веры не в ладах с историей силы, но пока существует Израиль, мир того, что

должно быть, еще связан с реальностью, пусть и тонкой ниточкой. Пока жив Израиль, сверхъестественное сохраняет связь с естественным. Пока эта связь не порвалась — есть надежда, что два мира в конце концов сольются и то, что должно быть, станет реальностью.

Главным является не конфликт идей и философий, что несущественно, а противоречие между властной реальностью мира того, что есть, и загадкой мира того, что должно быть. Это настоящая борьба, сопровождающаяся неизбежными человеческими страданиями.

Почему Всевышний так устроил мир? Может быть, мы и не найдем ответа. Но нельзя забывать, что несмотря на молчание Бога, мы слышим Его голос, несмотря на видимое отсутствие Бога в истории, мы знаем, что Он здесь. Наш противоречивый опыт вносит хаос в наши мысли. Но как бы серьезна ни была проблема веры, невозможно зачеркнуть факт вечности Израиля. Даже если мы не сможем найти ответы на наши вопросы, все равно нам остается то же, что и Иову: спорить с Богом, веря в Него, вопрошать Его, доверяя Ему, сомневаться умом, зная истину сердцем. И даже в сомнении мы будем прославлять Всевышнего, как это делали наши учителя: "Кто сильнее Тебя, Господи, в молчании?!".

Глава пятая Свидетель

Присутствие Бога в истории подтверждается существованием еврейского народа. Когда Всевышний проявляет свою власть над миром, история молчит. Чудеса — внеисторичны. Единственное исключение из этого правила — существование Израиля. То, что история силы не может стереть с лица земли историю веры, несмотря на бесконечное материальное превосходство первой, — чудо в своем высшем проявлении. Но поскольку при этом не наблюдается явного Божьего вмешательства, чудо остается в рамках истории; это единственное "естественное" чудо, чудо истории, основанной на вере.

Существование еврейского народа — свидетельство присутствия Бога в истории: "Вы свидетели Мои, говорит Господь, и Я — Бог"[1]. Наши мудрецы так комментируют эти слова: "Если вы Мои свидетели, говорит Господь, то Я — ваш Бог. Если же вы не являетесь Моими свидетелями, то Я как бы не Бог вам". Кроме Израиля никто не подтверждает присутствие Всевышнего в истории. Собственно говоря, мир знает о Боге через историю еврейского народа. Великие империи не свидетельствуют о Божьем присутствии. Их возвышения и падения вполне объяснимы с материалистической точки зрения. Они занимают определенное положение в истории силы. Но один маленький народ, постоянно находящийся на грани уничтожения, влияет на мировую историю совершенно непропорционально своей численности и материальной мощи. Разве это не доказывает, что Бог все-таки занимается делами людей? Путь Самого Бога в истории связан с историей Израиля. Только Израиль свидетельствует о присутствии Всевышнего в истории.

В этом, наверное, и состоит предназначение избранного народа. Богу нужен маленький, слабый народ для того, чтобы ввести в историю другую категорию: не силы, не власти, а духа. "Не из-за многочисленности вашей… избрал вас Господь, ибо вы малочисленнее всех народов…"[2]. Для Своих целей Всевышний, ради человека как бы лишающий себя силы, не мог избрать большой и могучий народ. Только малый народ, непропорциональное влияние которого на историю будет заметно, мог стать народом Бога. Взаимоотношения Творца с человечеством построены так, что Ему нужен избранный народ. Через этот народ Бог может удовлетворить свою потребность заботиться обо всем человечестве. Почему Господь выбрал именно евреев? Какой бы народ Он ни избрал, ему бы пришлось стать еврейским народом. На это намекает пророк Иешаягу: "Вы свидетели Мои, говорит Господь, и слуги Мои, которых избрал Я, чтобы Вы узнали [Меня], поверили Мне и поняли, что… до Меня не существовало Бога и после Меня не будет"[3]. Если внимательно вчитаться в эти слова, станет ясно, что Израиль был избран Всевышним не потому, что он знал, верил и понимал. Наоборот, Бог избрал евреев, чтобы они могли знать, верить и понимать. История должна была научить евреев знать, верить и понимать. Они свидетели Бога независимо от того, знают они об этом или нет, согласны ли сознательно свидетельствовать или не согласны. Само существование народа свидетельствует о присутствии Бога в истории. Израиль избран Всевышним, и у него должно хватить нравственной смелости для осознания своей роли в истории. Тогда он научится верить, а вера приведет к пониманию.

Неуничтожаемость Израиля ставит в тупик его врагов и служит для многих народов источником постоянного беспокойства. Это великая загадка мировой истории. Невозможно объяснить, как маленький, лишенный суверенной территории народ жил и сохранял свою уникальность. В средние века христиане пытались объяснить тайну вечности евреев работой дьявола: евреи, мол, вступили в союз с дьяволом или даже сами являются сатаной. Для христиан такая точка зрения вполне логична. Ведь евреям помогает выжить какая-то таинственная сила, неведомая христианству. Если она исходит не от Бога, значит — от сатаны. Ранним христианам просто необходимо было видеть в лице еврея черты дьявола. В такой форме они признавали избранность Израиля. В более поздние времена дьявольскую мощь, приписываемую евреям, пришлось заменить тайным сговором сионских мудрецов. И в этой "теории", несмотря на всю ее дикость, есть определенная логика. Она тоже построена на признании факта, что существование Израиля нельзя объяснить в рамках обычного исторического процесса. Христиане чувствуют тайну в непонятной жизненной силе слабого народа. Они ошибаются лишь в разгадке, которая заключается в скрытом присутствии Бога в истории.

Как ни парадоксально, ярчайшим свидетельством этого "присутствия в отсутствии" является преступление Германии против евреев. Дикая жестокость нацистов — высшая ступень иррациональности. Они сознательно сбросили с себя все остатки моральных ограничений. Они намеренно перевернули все этические ценности, уничтожили все человеческие чувства. Их безграничная бесчеловечность, насаждаемая ими идеология ненависти и религия жестокости не принадлежат этому миру. В них есть нечто трансцендентное, это метафизическое варварство. Немцы убили миллионы людей, но свою сатанинскую ненависть они направили исключительно на евреев. В терминах нашего мира эту ненависть нельзя объяснить. В сущности, нацистская Германия боялась евреев. С точки зрения реальной политики этот страх был совершенно необоснован. Смешно представить себе, что одна из величайших держав мира боялась "мирового еврейства". Сумасшедшее подозрение, что евреи плетут заговор против Германии, не имело под собой никакой почвы. И все же немцы испытывали настоящий ужас перед евреями. Это был метафизический страх перед тайной Божественного присутствия. Ведь существование Бога лишало смысла дьявольское восстание нацистов против человечества. По сути своей это было восстание против Бога, Которого нужно было устранить навсегда. Так зародилась дьявольская идея "окончательного решения еврейского вопроса". Ведь если уничтожить Божьих свидетелей, то и Самого Всевышнего не станет. Сатанинские преступления гитлеровцев и доказывают, что каким-то темным чутьем они ощущали присутствие Бога в истории. Так иногда враги Всевышнего видят Его лучше, чем Его друзья.

Неудивительно, что в тоталитарных странах евреев преследуют больше, чем христиан. Если бы все дело было только в ненависти атеистического общества к религии, то разницы между гонениями на христианство и иудаизм не должно было бы быть. Конечно, тут играет роль традиционный антисемитизм населения. Но этого недостаточно, чтобы объяснить столь жестокие преследования еврейской религии и культуры, массированную антисемитскую (антисионистскую) пропаганду в нацистском духе и пр. Ключ к пониманию государственного антисемитизма в тоталитарных странах дает история самого Карла Маркса, еврея по происхождению и яростного антисемита. Его ненависть к евреям нельзя объяснить его воинствующим атеизмом. Дело в том, что все материалистическое мировоззрение разбивается, натолкнувшись на факт существования еврейского народа. Еврей — свидетель присутствия Бога в истории — опровергает диалектический материализм. Опровергает не теоретически, что уже не может волновать мощную коммунистическую империю, но на практике, в жизни. Пока еврей существует, он свидетельствует, что и Бог существует. А пока существует Бог, любая чисто материалистическая цивилизация остается лишь переходной ступенью в истории. Поэтому отрицающие Бога беснуются, видя еврея — Его свидетеля.

С христианством же дело обстоит иначе. С тех пор, как церковь вооружилась мечом, ее успехи можно объяснить в терминах истории силы. Влияние христиан понятно, учитывая их многочисленность. Силу всегда можно побороть большей силой. А еврей — это загадка. Его жизнеспособность, влияние на ход мировой истории не обусловлены его материальной силой. Его тайну нельзя объяснить с помощью понятий того мира, где властвуют неевреи. Еврей — это загадочный чужак в мировой истории. И все же он существует и свидетельствует о том, что есть другие силы в человеческой истории, есть Бог.

Страх, который некоторые испытывают перед евреем, совершенно иррационален. И все же он в каком-то смысле оправдан. Конечно, убеждение, что евреи имеют цель вредить другим народам, — просто международное сумасшествие. Но реален и понятен метафизический страх перед непреходящей силой еврейского бессилия. Само существование еврейского народа показывает, что у реальности есть какое-то другое измерение. Израиль свидетельствует, что раньше или позже придет день Божьего суда. Бог долготерпелив, но не вечно. Если бы Он терпел вечно, это было бы не Божье милосердие, а Божье равнодушие. Израиль выжил благодаря суду над миром, суду, который никогда не прекращается.

По преданию, первоначально Бог намеревался построить мир на принципах строгой справедливости, но увидел, что такой мир не сможет функционировать. Потому Он сотворил мир, соединив справедливость с милосердием. В этом мидраше заключена и другая мысль: хотя мир, безусловно, не может существовать на одной Божьей справедливости, но маловероятно, что он устоит на одном Божьем милосердии. Ведь именно милость Бога дает людям силы восставать против Него. Именно благодаря долготерпению Бога человек может безнаказанно следовать за своей гордыней. Но бесконтрольная гордость и самонадеянность приведут человека к гибели! Мир, построенный на Божьей справедливости, не смог бы выдержать Божьего гнева, мир, построенный на милосердии, погиб бы из-за человеческой гордыни. Поэтому есть суд и есть Судья. Но суд откладывается благодаря Божьему милосердию и долготерпению. Человек может некоторое время оставаться безнаказанным. Но суд лишь отложен. Человек, полный гордыни, не убежит от него. Существование Израиля подтверждает, что историю вершит долготерпеливый Судья.

Изгнание

Изгнание — основное событие еврейской истории. Еврейский народ живет в диаспоре дольше, чем на родине. Тем не менее, иудаизм считает жизнь в галуте ненормальным состоянием и в политическом, и в социальном, и в духовном смысле. Как же евреи объясняют изгнание? Одни понимают его как часть нескончаемого диалога между Всевышним и Израилем. Моше и пророки предупреждали евреев, что за несоблюдение завета с Богом святая земля "изрыгнет" их и они будут рассеяны между народами. И действительно, евреи всегда полагали, что галут — это наказание за грехи. Такую идею нелегко было переварить. Изгнание продолжалось так долго, страдания были так тяжелы, что неизбежно возникал вопрос: неужели мы настолько виноваты? Немало изобретательности потребовалось, чтобы оправдать идею наказания. Талмуд учит, что Бог взыскивает с праведников "до толщины волоска", то есть избранных судят строже простых людей. Можно также попытаться найти ответ в словах пророка Амоса: "Только вас признал Я изо всех народов земли, поэтому взыщу Я с вас за все грехи ваши"[4]. Несмотря на то, что, как мы уже видели, иудаизм не считает это объяснение единственно верным, оно утешало евреев на протяжении веков. Таким образом можно сохранить уважение к себе и не потерять веру в справедливость Бога. Сама близость Израиля к Богу объясняет судьбу евреев в изгнании.

И другая философская идея — идея о положительной роли страданий — тоже поддерживает такой подход. Если человек достойно выдерживает страдания, его душа очищается и обогащается. Муки заставляют человека заглянуть в самого себя, отказаться от бренных забот и сконцентрироваться на вечных ценностях, может быть, поискать высший смысл там, где только и можно его найти, — вне времени и пространства. Эта мысль часто поддерживала евреев в черные времена галута. И действительно, после каждой катастрофы дух евреев возрождался в вере, что страдания были необходимой ступенью перед приходом Ма-шиаха (мессии). Евреи считали, что страдания очистили их и приготовили к приходу избавителя. Недаром в годы тяжелых испытаний появлялись лжемессии. Настоящий мессия не приходил, но и этому тоже находили объяснение: значит, евреи снова провинились. Не всегда это выглядело убедительным. Галут продолжался слишком долго и был слишком тяжел. В покаянных молитвах слихот в канун Рош а-Шана еврей сетует: "Всем изгнаниям приходит конец, только мое все продолжается; все вопросы находят ответ, только мой постоянно висит в воздухе…".

Теперь мы знаем, что кроме идеи наказания, очищения и ожидания, есть более глубокая идея, имеющая не меньше оснований в учении иудаизма. Изгнание на ограниченный период может быть и наказанием. Но изгнание как форма жизни — это уже нечто совсем другое. Обычно изгнание понимают как ненормальное состояние, следующее за нормальным. Еврейский галут на самом деле не следовал за "нормальным состоянием". Наша история началась с приказа, который дал Всевышний Аврааму: "Иди из страны твоей, от родни твоей, из дома отца твоего в землю, которую Я укажу тебе"[5]. История иудаизма началась с галута. Значит, само учение неотделимо от понятия изгнания. Авраам, чтобы стать прародителем еврейского народа, должен был оставить дом своего отца, свою страну и веру, в которой был воспитан. Авраам ушел в изгнание, потому что в том мире, который в ту пору его окружал, он не мог найти себе дом. Перед ним был выбор: либо сохранить веру в Единого Бога, но превратиться в странника, чужестранца, либо остаться таким же язычником, как его соплеменники. Он выбрал первое, но для этого ему пришлось уйти в изгнание. Когда потомки Авраама еще не появились на свет. Всевышний уже решил, что они будут пришельцами в земле чужой, где их будут угнетать четыреста лет. Очевидно, что это не могло быть наказанием. Сыны Израиля, которых естественный ход событий привел в Египет, могли бы смешаться с местным населением и полностью раствориться в многочисленном народе. Для того, чтобы остаться евреями, верными заветам отцов, они должны были держаться особняком. Перед ними, как перед их праотцем Авраамом, был поставлен выбор: слиться с большинством или сохранить свою уникальность, но стать чужаками, живущими в изгнании.

Каково же значение галута? Можно обобщить и сказать так: существуют идеи, которые с трудом принимаются миром, существуют ценности, чуждые законам истории силы; эти идеи и ценности не могут найти места в современной действительности, и трагическая необходимость заставляет их "уйти в изгнание". Идея, которую несет еврейский народ, и является таким странником в истории человечества. Народ Бога, который видит свое назначение в том, чтобы выполнять волю Всевышнего, не мог не начать свой путь в истории с галута. Так же, как Авраам не вписывался в маленький мир его родины, так же и его дети не вписываются в большое содружество народов, управляемых стремлением к материальной выгоде и власти.

В ежедневных молитвах мы повторяем, что изгнаны из Страны Израиля за грехи. Но на самом деле в период Второго Храма еврейский народ уже полностью оставил все формы идолопоклонства. В то время Израиль был, возможно, ближе к Богу, чем в любой предшествующий исторический период. И все же именно этому поколению евреев пришлось испытать горечь изгнания по причинам, далеким от метафизики. Просто в мире, управляемом Римской империей, и в самом деле не было места народу пророков, народу Гилеля и рабана Гамлиэля.

В Талмуде есть много мест, где говорится, что Бог оплакивает изгнание Своих детей[6]. Это согласуется с нашей идеей о том, что Всевышний, создав человека, как бы лишил себя силы. Почему изгнание привело к таким страданиям, которые пришлось вынести Израилю? Считается понятным, что маленький народ, рассеянный по всему миру и пытающийся сохранить свою уникальность, будет подвергаться преследованиям. Но это может считаться нормой только в больном мире. Когда угнетают меньшинство, справедливость, гуманность, порядочность изгоняются из жизни. То, что происходит с евреями, усугублено еще и тем, что они простым фактом своего существования бросают вызов законам, по которым живут "нормальные" народы. А Бог "бессилен". Он мог бы уничтожить человечество. Но если Он хочет, чтобы человек населял Землю, Он должен "рискнуть" и подождать пока люди достигнут духовных высот.

Все это означает, что изгнание — событие космического масштаба. Сам Бог — странник в этом мире. Таков конечный смысл еврейского понятия Шхинта бе-галута — "Божье присутствие в изгнании". Несмотря на страдания, в изгнании есть и величие: велик народ, который продолжает стремиться к своему идеалу, веками находясь в угнетении. Даже евреи иногда склонны рассматривать изгнание как пустую главу в своей истории. Но ведь на самом деле они всегда сами выбирали свою судьбу. За исключением периода нацизма у евреев всегда была возможность избежать преследований, переменив веру, ассимилировавшись, потеряв свою индивидуальность. Особенно усердствовали в миссионерстве христиане. Из-за постоянного давления каждый день, прожитый евреем в преданности Богу и своему народу, был подвигом. Каждый день на протяжении веков принимать вызов и не сдаваться — это величайший акт мужества, уникальный в истории человечества.

Страдающий раб Божий

Если Бог лишил себя силы, то и народ Его бессилен. Быть народом Бога — это больше чем просто признавать волю Всевышнего. Это значит принимать Божий мир таким, каков он есть. Народ Бога может в отчаянии взывать: "Доколе, о Боже?!" — но он должен смириться с тем, что Творец отсутствует в истории, долготерпеливо молчит. Именно поэтому еврейская история началась с жертвоприношения Ицхака. Авраам ни в чем не был виноват, и жертва, которая от него требовалась, не являлась наказанием. Это было началом жертвенного пути избранных. Бог открыл нашему праотцу судьбу его потомков: "Знай, что потомки твои будут пришельцами в земле чужой, и поработят их, и будут угнетать четыреста лет"". Решение было принято еще до рождения того, кому суждено было стать отцом избранного народа. И так повелось на земле: избранные Богом невинно страдают. В терминах иудаизма это называется гзейра — непостижимый для людей Божий закон. Бог решил, что люди будут страдать, что несмотря на порочность человека Он будет терпеть их, чтобы существовал мир, который и мгновения не устоит без долготерпения Всевышнего. Страдания невинных — неизбежные "издержки" процесса творения. Эта мысль с огромной силой выражена в торжественной литургии Судного дня. Даже ангелы на небесах горько сетуют на мировое устройство, при котором страдают праведники. Но им отвечает Голос с неба: "Если Я услышу еще один звук, Я превращу мир в хаос! Так Я решил. Принимайте же вы, любящие Закон, предшествующий Творению, Мое решение!" Почему же не раздался этот звук, это протестующее "нет"? Ведь если мир так ужасен, то пусть он летит в бездну, превращается в хаос! Святые мученики, раби Акива и его товарищи, не сказали "нет". Они знали, что дело здесь не в их страданиях, что под вопросом все Божье Творение. Избранные знают, что перед ними нет выбора: либо они должны согласиться на Божий эксперимент, либо не будет ничего. Если они отвергнут Творение, мир превратится в хаос. Только если избранные примут гзейру, тогда у мира есть моральное право на существование. И если праведники принимают мир таким, каков он есть, Бог может терпеть остальное человечество. Мир держится на страдании невинных. Избранный народ — это страдающий Божий раб.

В пророчествах Иешаягу описан мученический путь Израиля на протяжении веков. Преследования христиан, обрушившиеся на головы евреев, подтвердили провидения Иешаягу. И все же враги уважали Израиль, "поражаемый, побиваемый Богом и истязаемый"[8] В то же время христиане совершенно не поняли метафизический смысл страданий Божьего народа. Их попытка отобрать у Израиля мученический венец страдающего Божьего раба — ужасное преступление в сфере духа. Что такое одна жертва по сравнению с миллионами еврейских жертв? Что такое одно распятие по сравнению с распятием целого народа? Христиане скажут, что на этот раз распят был бог, а евреи — всего лишь люди. Как будто убийство невинного человеческого существа — это меньшее преступление, чем убийство бога! Бог в конце концов вообще не может умереть. Если его убивают, то потому, что он сам предлагает себя в жертву. Бог сам избирает смерть, он знает, что делает. И умирая, он не страдает как бог. Он страдает только как человек, и это муки одного человека. А когда ребенок у входа в газовую камеру говорит своей матери: "Мама, я же был хорошим мальчиком!" — это нечто иное. Это и есть распятие. Другого одиннадцатилетнего мальчика везли в вагоне для скота в Треблинку. Можно было только стоять, прижавшись друг к другу. Люди задыхались. Трупы сползали на пол, и на них наступали еще живые. Мальчик закричал своему отцу: "Папа! Мы идем к маме. Я вижу ее. Эй, откройте двери! Застрелите нас! Пусть уже будет конец всему!" Это тоже распятие в моем понимании. В лагере восьмилетний ребенок сошел с ума, он бегает и кричит: "Я хочу воровать, я хочу грабить, я хочу есть, я хочу быть немцем!" Это тоже распятие. И страдают не боги, а люди, миллионы людей на протяжении всей еврейской истории. Христианская идея о том, что самое страшное преступление человека — убийство бога, — это опаснейшее заблуждение. На самом деле, самый ужасный грех — убийство человека. Замучить одного невинного ребенка — это бесконечно более тяжкое преступление, чем убийство какого бы то ни было бога. Если бы церковь вместо того, чтобы мстить за мнимое богоубийство, старалась бы не допустить убийства людей, в мире было бы гораздо меньше горя. Может быть, удалось бы избежать Освенцима и Треблинки. Но, к сожалению, учение о богоубийстве стало поводом к убийству людей. Жаль того бога, который предстает в таком неприглядном виде!

Бог не может пострадать от вражды к Нему человека. Разве в человеческих силах повредить Богу? Вот Всевышний страдает, оттого что человек делает зло своему ближнему. Он льет слезы из-за страданий Своих рабов, из-за мучений невинных. В молитвах Судного дня сказано, что Бог страдает, отворачиваясь от восставших на Него. Он долготерпелив и страдает вместе с жертвами, которые расплачиваются за Его долготерпение и милосердие. Как же Он должен любить мучеников, если уж терпит Своих врагов! Народ Израиля делит с Богом все трудности, которые Он переживает, пока человечество движется к своей конечной цели. В любой момент истории положение Израиля показывает, в каком состоянии находится человеческий дух. Бог, который руководит людьми "без применения силы", послал в мир Свой народ, лишенный силы и власти. В этом суть конфликта Израиля с миром. Бог сделал евреев пробным камнем христианства. Всевышний испытал Израилем западную цивилизацию, и она не выдержала проверки. Страшный моральный кризис привел западный мир к величайшей мировой трагедии — Катастрофе европейского еврейства.

Свидетель после Катастрофы

Однако оправдывает ли все, сказанное выше, молчание Бога во время Катастрофы? Как уже было отмечено, мы не пытаемся здесь объяснить, а тем более оправдать поведение Бога. Мы хотим показать, что понимает иудаизм под верой независимо от нашего современного опыта. И конечно, вполне обоснован вопрос: можно ли верить после Катастрофы? Мы, современники трагедии, склонны отвечать на него быстро и очень эмоционально. Это нетрудно понять. Мы слишком близки к Катастрофе, чувствуем себя глубоко причастными к событиям недавнего прошлого. Тем не менее важно прежде всего ясно представить себе проблему, постаравшись на время сдержать эмоции. Еврейские радикальные теологи и многие другие, менее изощренные люди, не находят иного ответа, кроме отрицательного. Но они не видят всей глубины проблемы. Ведь под сомнение ставится способ Божьего руководства миром и человеком. В сущности сомнения в справедливости Бога не могут зависеть от количества невинно пострадавших. Разве существенно, сколько было жертв? Те, кто ставит под сомнение справедливость и милосердие Творца из-за страданий шести миллионов, могут задать те же вопросы в связи с муками одного невинного младенца. Проблема веры не зависит от того, исчисляются жертвы миллионами или сотнями тысяч. Эта мысль четко выражена Рамбаном в его труде "Шаар а-гмуль": "Дилемма теодицеи — это дилемма индивидуума… Проблема не станет менее значительной, если пострадавших будет немного. Она не усложнится, если их количество увеличивается. Ведь мы говорим не о человеке… Все дела Его совершенны, все пути Его праведны. Тут невозможны обман и извращения". Трудно оценить значение этого высказывания, поддавшись эмоциям. Как можно сравнить страдания одного человека и множества людей? Кто посмеет поставить на одну доску смерть одного ребенка и гибель полутора миллионов еврейских детей?! Если мы судим деяния человека, то подобные сравнения недопустимы. Тогда имеют смысл утверждения о большей или меньшей несправедливости. Трагедия одного человека несопоставима с мучениями миллионов. Вина убийцы одного человека отлична от вины убийцы многих людей. Нет более ужасного преступления, чем планомерное уничтожение нацистами евреев. Но когда речь заходит о деяниях совершенного Бога, мы сталкиваемся с абсолютными категориями. Страдания одного невинного так же непостижимы, как страдания миллионов. Разницы нет не потому, что страдания миллионов значат так мало, а потому, что абсолютно справедливый Бог не может быть "чуточку" несправедливым. В сфере абсолютного мельчайшая несправедливость становится абсолютной. Бесконечно милосердный Бог не может иногда проявлять безразличие. Безразличие Бесконечного — это бесконечное безразличие. Так Элиша бен Абуя потерял веру, столкнувшись со страданиями одного невинного. Альбер Камю в своем романе "Чума" касается этой проблемы. Он описывает священника, славящего Бога, пославшего кару на город грешников. Но его вторая проповедь — признание неразрешимости проблемы теодицеи. Что же произошло между двумя проповедями? Священник стал свидетелем мучений одного умирающего от чумы ребенка. Этого было достаточно, чтобы человек совершенно изменился. В конце концов священник умер, не вынеся душевных мук.

При правильной постановке вопроса мы увидим, что Катастрофа укладывается в вечную проблему теодицеи, рассматривавшуюся еще Эпикуром. Если Творец хочет предотвратить зло, но не может, значит, Он не всемогущ. Если Он может сделать это, но не желает, значит, Он не благ. Если же Он и может и хочет, откуда же тогда берется зло? Во все времена все верующие люди задавали себе эти вопросы. Они обсуждаются в "Государстве" Платона. Уже тогда были люди, которые считали, что раз в мире есть зло, значит Бог не участвует в истории, не интересуется земными делами и человеком. Если бы Всевышний знал, разве бы Он терпел зло, которое творится под солнцем? Эти же аргументы послужили последователям Аристотеля, утверждавшим, что Бог не занимается судьбами отдельных людей и ничего о них не знает. Таковы были предвестия того, что в наше время называется радикальной теологией.

Вопросы к Богу по поводу Катастрофы, вызванные только ее масштабами, выглядят этически спорными. Понятен человеческий ужас перед страданиями миллионов, но почему "гуманнее" мучения одного человека? Наоборот, моральнее вопрошать Бога об одной истерзанной душе. В категориях Бога размеры зла не могут иметь цены. Представлять себе это иначе — значит самому быть безразличным к несправедливости и страданиям. Предполагать, что с меньшим количеством зла можно примириться, — аморально. И действительно, трагедия европейского еврейства произошла именно потому, что человечество было готово терпеть зло поменьше Катастрофы. В этом суть вины современного человека. Если мы решаемся вопрошать о путях Всевышнего, сперва следует вникнуть в суть отношения Бога к человеку. Даже если останутся неразрешенные вопросы, правильная постановка проблемы Катастрофы позволит нам осмысленно жить дальше. Лишь представив себе широкий интеллектуальный масштаб нашей проблемы и ее решающее этическое значение, мы обнаружим, что она сводится к извечному вопросу о целесообразности мира, в котором существуют страдания невинных. Это заставит нас задуматься о том, почему и зачем Бог создал мир людей.

Безгранична ли терпимость Всевышнего? Долго ли Он будет ждать духовного возвышения человека? Никто, кроме Творца, не может ответить на этот вопрос. Сколько Бог будет терпеть свое неудачное творение — это тайна бытия. Бог "виновен" в том, что сотворил мир. Но разве Он виновен в безразличии к человеку? Насколько необъятно Его милосердие? Как определить тот момент, когда злоупотребившие данной им Богом свободой люди заслужат Его кару? Можем ли мы измерить силу Его любви даже к злодеям? Мидраш рассказывает, что когда воины фараона тонули в Красном море, ангелы на небесах, как обычно, приготовились петь свою ежедневную хвалу Всевышнему. Но Господь их остановил: "Творения рук Моих тонут в море, а вы собираетесь петь гимн?!" Приговор не исполняется с легкостью. Ведь даже "неудачные творения" — Его рук дело.

Раздумывая над уроками Катастрофы, мы спрашиваем, остался ли еврейский народ свидетелем Всевышнего, существует ли в конце концов возмездие? Нацисты пытались вытравить из человеческой души последние остатки человечности, полностью уничтожить в людях страх перед Богом. Это было восстание против всех форм морали. Однако возмездие настигло Герма-нию. Тысячелетний рейх не простоял и двенадцати лет. Вместо "великой Германии" немцы получили разделенную страну с урезанными границами.

Наказана, в сущности, вся западная цивилизация. Ведь в Катастрофе повинны не только немцы, весь Запад сочувствовал преступникам. На протяжении многих лет народы мира относились к нацизму с пониманием и терпимостью. В этом и заключается самый трагический аспект Катастрофы. Пользуясь попустительством мирового общественного мнения, Германия смогла создать мощную военную машину, отравить умы миллионов людей и развратить правительства и общественных деятелей многих стран. Это стало возможным отчасти потому, что антисемитская пропаганда немцев благосклонно воспринималась большинством стран Запада. С помощью антисемитизма Германия добилась быстрого и эффективного распада морали многих народов. Возвышению Германии способствовали и циничные расчеты политиков. Она должна была защитить Запад от угрозы русского коммунизма. Ради этого европейцы готовы были не обращать внимания на "некоторые" нарушения демократии. Ведь в конце концов гонениям подвергли в основном евреев. Даже после того, как разразилась вторая мировая война, находились влиятельные политики и даже деятели церкви, которые надеялись на сближение между западными державами и гитлеровской Германией. Они продолжали "мудро" не замечать ужасные преступления нацистов, все еще рассчитывая организовать крестовый поход против коммунизма. Так они стали сообщниками создателей газовых камер.

Вместе с тем Запад не добился ничего. Коммунизм, который он старался обуздать, широко распространился по миру. Я говорю это без всякого сочувствия к коммунизму; я только пытаюсь проследить, как осуществляется Божье возмездие в истории. Нацизм можно было остановить раньше, если бы мир понял деморализующую силу антисемитизма. Но насмешки над евреями долго считались на Западе респектабельными. И это определило неизбежность второй мировой войны, в результате которой все прежние великие державы отошли на второй план. Даже Советский Союз и Соединенные Штаты, вышедшие из войны победителями, мало что выиграли, если их потрясающая мощь ставит под угрозу существование человечества. Еще недавно народы радостно или равнодушно наблюдали за "окончательным решением еврейского вопроса". А теперь (и это не случайно) им приходится всерьез беспокоиться о возможном "окончательном решении" судьбы всего мира. История силы обанкротилась. А ведь если бы Запад не потворствовал нацизму, мировая история пошла бы по совсем другому пути и человечество не балансировало бы теперь на грани термоядерной катастрофы. Наступил закат распадающейся цивилизации. Пришел час расплаты.

Евреям пришлось заплатить страшную цену за преступления народов, да и теперь как часть человечества они страдают от кризиса цивилизации. И все же Израиль не только выжил, но и обновился — приобрел собственное государство. Евреи всегда знали, что возвратятся на землю предков, хотя ничто в истории даже не намекало на это. Но Израиль жил верой в освобождение надеясь, что Бог не оставит Свой народ. Для евреев, которые знают, что их история не началась с Освенцима и не кончится им, создание государства после Катастрофы подтвердило уверенность в присутствии Творца. Мы распознали в этом акте Божью волю. Именно государство было необходимо народу после страшной Катастрофы. Сломленные физически и духовно, евреи не смогли бы выдержать, если бы Всевышний не подал им какой-нибудь знак, подтверждающий, что "страж Израиля не спит". Государство появилось как раз в тот момент, когда, казалось, уже ничто не могло спасти народ от исчезновения. Оно — наш спасательный трос, связывающий нас с будущим.

Думая о Катастрофе, мы должны помнить, что на ней не замыкается вся еврейская история. Проблему веры в аспекте Катастрофы нельзя рассматривать так, как будто у евреев не было прошлого и не будет будущего, за которое до определенной степени они сами в ответе. Освенцим — это еще не вся история Израиля, не весь еврейский опыт. В прошлом евреи не только испытали на себе сокрытие Божьего лика, но были также и свидетелями Божьего откровения. История евреев немыслима без деяний праотцев, Исхода из Египта, Синайского откровения, проповедей пророков. Можно, конечно, секуляризировать историю Израиля и отрицать воздействие на нее Провидения, но это никак не связано с Катастрофой. Нет большого смысла в том, чтобы объяснять всю еврейскую историю, исходя из опыта Катастрофы. Если вера в Божье откровение ни на чем не основана, то отнюдь не Освенцим этому виной. С другой стороны, если Божье присутствие в истории — достоверный факт, то Катастрофа не должна оказать на него никакого влияния.

Освенцим не может представлять проблемы с точки зрения веры для человека, отрицающего Божье вмешательство в историю. По его мнению, Бог вообще отсутствует. Лишь верующий в Провидение может быть смущен Освенцимом. Какие выводы сделает он из ужасающего Божьего молчания? Быть может, Всевышний равнодушен к судьбе человека? Но еврей знает, что это не так, ибо его праотцы поддерживали прямую связь с Творцом. Или Бог "умер"? Но разве не странно, что в прошлом Бог интересовался Израилем, а теперь "отошел от дел"? Это человек может потерять веру в Бога, но Вечносущий не может умереть. Либо Бог вечен, либо Его нет вовсе. Может быть, Бог отвернулся от Израиля в Освенциме в наказание за грехи евреев? Такое утверждение было бы осквернением Божьего имени. Какими бы ни были грехи европейских евреев, они не выходили за рамки человеческих слабостей и проступков. Катастрофой нельзя наказывать за человеческие грехи. Можно было бы сказать, что Германия заслужила такое наказание, но даже в этом случае следует быть осторожным.

Таким образом, у религиозного еврея складывается двойственное представление о Боге. Он испытал периоды Божьего откровения и Божьего отсутствия. И не только в Освенциме. Хоть Катастрофа и занимает уникальное место в еврейской истории как, наверное, самое страшное проявление Божьего молчания, все же она — лишь часть этой истории. Еврейский народ начал свое существование благодаря Божьему откровению. Он возник лишь потому, что Всевышний дал человеку частичку своего света. И потому еврей знает, что Бог не может отсутствовать вечно. Многие видели Бога даже на пути в газовые камеры. Они видели Его даже в Его сокрытии. Благодаря своему знанию о Боге еврей может найти Его даже в Его отсутствии.

Нет, Катастрофой не исчерпывается еврейская история. Силам тьмы не удастся "окончательно решить еврейский вопрос". Еврей, знающий о Божьем присутствии, почувствует Его заботу в тот момент, когда будет казаться, что Всевышний покинул Свой народ. Таков еврейский подход к дилемме Освенцима. И все же вопрос об ответственности Бога за страдания невинных остается открытым. Бог создал мир, в котором человек свободно вершит историю. Поэтому должен быть Высший судья вне истории, который искупит все страдания. Это очень важно для верующего еврея. Он не сомневается в Божьем присутствии, хоть и не может определить границы Его долготерпения. Мы не обсуждаем пути Бога, а принимаем их. Мы не пытаемся оправдать гибель шести миллионов, но верим, что в Боге трагедия человека трансформируется. В рамках времени и истории Катастрофу нельзя простить. Один из комментаторов Торы поясняет, что усилительная частица "на"@@na в обращении Всевышнего к Аврааму: "Возьми сына своего единственного, которого ты любишь, Иц-хака…"[9] указывает на просьбу. В этом содержится намек на то, что в рамках истории жертвы невинных не могут найти оправдания. Ведь не случайно Бог обращается с мольбой к Аврааму принести в жертву Ицхака. Всевышний как бы просит прощения у всех страждущих из-за того, что Он создал человека и дал ему право выбора. В рамках времени и истории Бог остается в долгу у своего народа, испытавшего на себе беспредельность Его долготерпения. Это особенно очевидно сейчас, после Катастрофы. Может быть, Бог и хочет, чтобы народ, перед которым Он в долгу, все-таки признавал Его? Чтобы Его сыновья, у которых, казалось, есть все основания осуждать мироустройство, все же верили, что в конце концов Создатель выплатит свой долг?

Возмездие истории силы

Если согласиться с тем, что возникновение государства Израиль свидетельствовало о скрытом присутствии Бога в истории, то возникает вопрос: каково, собственно, значение этого события? Уж поскольку такие некогда влиятельные страны, как Англия, Франция, Германия, отошли сегодня на второй план, уступив власть сверхдержавам — США и СССР, то что говорить о роли крошечного Израиля на мировой арене! История стала полем битвы гигантов. Что может значить такой маленький народ, как евреи, в мире, управляемом несколькими колоссами, обладающими ошеломляющей силой и мощью?

Когда было провозглашено еврейское государство, многие спрашивали: а не слишком ли поздно оно возникло? Ведь если бы оно появилось по крайней мере двести лет назад, то судьба евреев была бы совершенно иной. Раньше сионисты главной проблемой считали бездомность еврейского народа. Они видели решение в создании национального очага на нашей древней родине. Но в век сверхдержав национальная независимость не является гарантией безопасности маленького народа. Мы видим, что несмотря на выдающиеся достижения Израиля, трудолюбие и отвагу его граждан, такое государство не может чувствовать себя намного безопаснее, чем чувствовал себя одинокий еврей в средневековой Европе. В мире гигантов и государство может быть "бездомным". Вопрос о том, что значат евреи в современном мире, встает особенно остро, если мы обратим внимание на их положение в разных странах. В Европе, где евреи были в центре мировых событий, они совершенно потеряли какое бы то ни было влияние. Во многих коммунистических государствах они подвергаются гонениям. Только в США существует большая еврейская община, могущая оказать серьезное воздействие на все сферы американской жизни. Но несмотря на особое положение американских евреев их будущее в плане влияния на мировую историю представляется сомнительным. В результате радикальных изменений, произошедших после второй мировой войны, политикой, экономикой, социальными процессами стали управлять атомные гиганты и страны с огромным человеческим потенциалом. Что же делать еврею на этом пиру победителей?

Немецкий историк Теодор Момзен когда-то назвал евреев ферментом истории. Превратился ли сегодняшний еврей в quantite hegligeable- пренебрежимо малую величину на мировой арене? Если мы будем обращать внимание только на количественные показатели, то покажется, что положение именно таково. Но вдумчивому исследователю откроется нечто другое. Могучие колоссы, правящие миром, вынуждены все чаще и чаще отказываться от силы как средства контроля над народами, ибо стало понятным, что малейшая оплошность может уничтожить все человечество. До сих пор, правда, сила служит сдерживающим фактором, и благодаря балансу сил сохраняется мир. Но ясно, что вечно так не может продолжаться. Страх — слишком зыбкая основа для создания прошого мира. В любое мгновение балансирование может привести к взрыву, которого все так боятся. Подлинные гарантии мира может дать только полный отказ от применения силы в отношениях между народами. А это предполагает глубокое внедрение моральных принципов в жизнь всего человечества. Это уже не проповедь, а железное условие выживания: будь порядочен или погибнешь!

С точки зрения философии истории это нонсенс. Люди уже давно знают, что использовать силу против человека грешно. Но как боролись с этим злом в истории? Использованием большей силы. Так человечество попало в порочный круг. Столкновение сил вело к появлению еще больших сил. Это только обостряло напряженность между народами. Однако со временем люди поняли, что переизбыток силы ведет к бессилию. Сегодня чудовищная сила, собранная в руках человека, заставляет отказаться от ее использования. Сила себя переросла, сама себя победила. С философской точки зрения это довольно забавно. Марксисты считают законы диалектического материализма незыблемыми. Рабовладельческий строй, феодализм, капитализм сменяют друг друга в строгом порядке. Каждая стадия несет в себе семена своего собственного уничтожения; каждый строй погибает из-за пресыщенности и расслабленности. В некотором смысле это отрицание еврейского философского подхода, сформулированного пророком: "Не силой, не властью, а духом Моим", — так говорит Господь". Материалисты отрицают какое бы то ни было влияние духа на ход мировой истории. Но сама диалектика привела мир к такой фазе, когда дух, идеалы, мораль превратились в условия выживания человечества. Диалектический материализм потерпел поражение от диалектики. Научно-техническая революция потребовала духовного изменения человека. Именно тогда, когда материальные силы достигли апогея своего развития, они вынуждены подчиниться более мощной силе духа. В этом ирония истории.

Конечно, человечество в целом еще не готово принять новую диалектику духа. Послевоенная эпоха характеризуется падением идеалов, распространением философии цинизма и отчаяния. Человеку придется еще немало времени жить в страхе, если вообще ему суждено уцелеть. Тем не менее, хотя большинство этого не понимают, эпоха торжества грубой силы уже прошла. У нашего поколения совершенно новая задача: превратить дух в силу, творящую историю. И евреям тут уготована особая роль. Ведь похоже, что по темпераменту и по историческому опыту они идеально подходят для выполнения этой задачи. Разве евреи не выжили, положившись только на силу Божьего духа? Разве они не доказали, что на самом деле являются определяющим фактором истории? И произошло это задолго до того, как власть и сила исчерпали себя в атомный век. Николай Бердяев в работе "Смысл истории" пишет о значении еврейского опыта: "Я помню, как материалистическая концепция истории разбилась, когда я попытался проверить ее, применяя к судьбам народов, об историю евреев, судьба которых кажется совершенно необъяснимой с материалистической точки зрения. И в самом деле, по всем материалистическим и позитивистским законам этот народ должен был давным-давно погибнуть"[10].

По-видимому, новая историческая ситуация требует от человечества того, чего в самом начале требовал от евреев Бог. Мир вступает в "еврейскую фазу" развития, или в эру жертвенного служения. Мы и теперь, как и в прошлом, — народ, не обладающий силой. Неисповедимы пути Господни! Наверно, человечество сможет выжить только тогда, когда пойдет еврейским путем, отказавшись от применения силы. Как удивительно, что Всевышний уготовил еврейскую судьбу в истории всему человечеству! Как многозначительно, что истинность еврейского пути подтвердилась сразу после того, как Израиль пережил страшную Катастрофу!

Освенцим трагически подчеркивает значение новой эры в судьбе человечества. В наше время в руках человека достаточно силы для того, чтобы "окончательно решить" все мировые проблемы. Катастрофа европейского еврейства показала, что развязыванию войн способствует отсутствие морали. В сущности, Катастрофа продемонстрировала, на что способен человек по отношению к своему ближнему, не только еврею. С помощью водородной бомбы "окончательное решение" в глобальном масштабе стало практически осуществимым. А его моральную допустимость обосновал Освенцим.

Катастрофа дала нам ответ на главный вопрос, стоящий перед человечеством в новую эпоху. История выбросила национал-социализм на свалку. Туда же полетели и другие общественные системы, стремящиеся к захвату власти над миром посредством силы. Великие державы были подобны обожествившему себя человеку. Но и им теперь придется действовать в истории примерно так, как действует Бог: сдерживать силу и не использовать всемогущество. Теперь все человечество вступило на тот трудный путь, которым раньше шел только Израиль, и великим державам, нашим земным богам, придется последовать примеру Всевышнего: спрятать силу и относиться к другим народам с долготерпением, даже если кто-то из них и кажется "злодеем".

Когда человек достигает такой материальной мощи, истинная его сила состоит в том, чтобы держать себя в узде. Человечество спасется лишь тем, что на библейском языке называется "страхом перед Господом", который спасал пока только евреев. "Imitatio Dei" — это уже не просто теологический термин, а формула выживания. Квазивсесильный человек тоже должен как бы "скрыться" из истории, как это всегда делал и делает всесильный Бог.

Именно в новую эру вечность Израиля приобретает значение универсального символа. Евреи выжили, будучи на протяжении долгих веков бездомным народом, не обладавшим никакой реальной силой. А остальное человечество все это время питалось иллюзией, что судьба определяется именно теми качествами, которые отсутствуют у евреев. Но вот евреи дождались того момента, когда еврейский путь стал единственно возможным для сохранения жизни на Земле. Примерно таково же значение возникновения государства Израиль. Это произошло тогда, когда человек достиг вершины материального могущества, но в то же время необычайно низко пал морально. Ясно, что будущее не за колоссами власти. Если кто-нибудь из них захочет формировать будущее человечества не по Божьим законам, мир разлетится на куски.

В сущности, и коммунизм, и капитализм уже устарели. Их духовные основы больше не выдерживают человеческой мощи. Мир нуждается в цивилизации, построенной на более высоких принципах. В связи с этим знаменательно, что возрождение Израиля произошло сразу после Катастрофы, в пору всеобщего духовного истощения. Образование еврейского государства — не самоцель. Какой политический вес на мировой арене может быть у маленького Израиля! Независимость — только условие, при котором Божий народ может устроить свою жизнь в соответствии с принципами Торы. Значение Израиля для человечества вовсе не должно быть пропорционально политической мощи или размерам этой страны.

Глава шестая Снова в Сионе

Когда в начале 1967 года я взялся за эту книгу, я не мог предполагать, что через несколько месяцев над еврейским народом нависнет угроза новой Катастрофы. Арабы решили стереть Израиль с лица земли. Эту опасность во всей ее серьезности трудно было предвидеть, но еще труднее было представить, что драма развернется на земле Израиля, именно тогда, когда еврейский народ обрел Сион. До сих пор мы теоретизировали, рассматривая исторический опыт Израиля в моменты тяжелых испытаний. Пришел час, когда Бог в Своей милости дал Израилю насладиться плодами победы. Но действительно ли Господь, "прячущийся Бог Израиля", по выражению Иешаягу, выступил теперь в роли спасителя? Как мы должны оценивать результаты Шестидневной войны в свете всего вышесказанного? Был ли это один из тех редких случаев, когда Бог, почти так же, как в библейские времена, проявил Свое присутствие в мире?

Я еще раз напоминаю, что начал свою книгу о Катастрофе до израильских военных побед. Если наш анализ судьбы еврейского народа после Освенцима верен, то на него не повлияла Шестидневная война. С другой стороны, если мы ошиблись, то никакие ратные подвиги не могут это изменить. Сами военные успехи не могут быть доказательством Божьего руководства историей, так же, как и крематории не могут свидетельствовать о безразличии Всевышнего. Страдания еще не означают, что народ оставлен Богом, а успехи в делах человеческих не обязательно демонстрируют Божью поддержку. Тем не менее для евреев диаспоры и особенно для евреев Израиля молниеносное развитие событий в мае 1967 года имело метафизическое значение, хотя они и не отдавали себе в этом отчета. Но у всех было, пусть и неосознанное, ощущение, что в эти дни Израиль установил связь с другим измерением. Можно ли это доказать? Нет, факт откровения вообще нельзя доказать, можно только свидетельствовать о том, что оно было, — ведь Бог так и сказал: "Вы — мои свидетели!" Снова слова пророка нашли подтверждение в мировой истории.

Теперь мы должны проанализировать события Шестидневной войны в свете учения иудаизма. Для этого следует вспомнить, каково теологическое значение государства Израиль. Евреи верят в то, что вернутся на землю предков. Пророки, говоря об освобождении народа, всегда видят его в Стране Израиля. Сам Бог обещал вернуть Своих детей в Сион. Неверно было бы интерпретировать эти мессианские надежды как националистические стремления. Ясно, что пророки не то имели в виду. Мессианство — идея мирового масштаба. Машиах принесет мир и справедливость всем народам. Но эти надежды крепко связаны с возвращением сынов Израиля домой.

Там, где Иешаягу говорит, что настанут времена, когда "не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать", он говорит и о том, что "из Сиона выйдет Тора и из Иерусалима — слово Божье"[1]. Разумеется, Сион и Иерусалим здесь не универсальные символы, а подлинные исторические места. Всевышний устами пророков говорит о временах, когда мир и братская любовь воцарятся среди народов, когда Его благословение распространится и на Египет, и на Ашшур, и на Израиль[2]. Но все это произойдет только тогда, когда евреи вновь соберутся в стране своих предков. Избавление человечества невозможно без избавления Израиля.

В чем же мессианское значение Эрец-Исраэль? Мудрецы Талмуда писали, что еврей, живущий не на Святой земле, как будто поклоняется идолам. Они связывали Эрец-Исраэль прежде всего даже не с евреями, а с иудаизмом. Часто спрашивают, что, в сущности, обозначает понятие "еврей"? Принадлежность к религиозной или национальной группе? Но иудаизм не может ответить на вопрос, сформулированный таким образом. Термины "религия", "народ", "раса" связаны с традициями западного мира. "Еврей" в иудаизме — не религиозное и не национальное понятие. И все же Израиль — это народ. Нация, сохранившая свою индивидуальность в таких условиях, в каких не выжил бы ни один другой народ. Величайший еврейский мыслитель десятого века Саадия Гаон так определил сущность еврейской нации: "Мы стали народом только благодаря Торе". То есть Тора создала еврейский народ. Израиль — народ Торы. Израиль возник в результате встречи с Богом. Это нация, созданная верой, подчинением воле Всевышнего, выраженной в Торе. Все научные изыскания о происхождении евреев не выходят за рамки антропологии. Исторический же Израиль возник после встречи с Богом, осознав себя как народ Торы. Саадия Гаон в еврейских терминах сформулировал, что такое иудаизм и Израиль. Иудаизм — это религия, создавшая нацию. Израиль — это народ, образованный религией.

Обычно религия не создает нацию. Народы — это биологические, расовые, политические общности. Они принимают какую-то религию, но это происходит более или менее случайно. Благодаря христианству не появилось народа, наоборот, уже существующие народы приняли христианство. То же касается и других мировых религий. Только Израиль Бог предназначил для особой миссии; это народ, который, как говорит Иешаягу, Бог создал для себя[3]. Часто религия определяется национальностью, но для еврея принадлежность к его народу определяется религией. Это верно не только исторически. Так обстоят дела и сегодня. Англичанин может принять в Лондоне буддизм, но не превратится от этого в индуса. Китаец, крестившись в Китае, не станет ни немцем, ни французом, ни вообще европейцем. Но если эти люди примут иудаизм и будут жить по его заветам, они действительно станут частью еврейского народа.

Всевышний создал не церковь, а народ, которому суждено было войти в историю с особой миссией. Таким образом, в основе иудаизма лежит идея союза с Богом. Можно сказать, что если в других религиях союзы заключаются между индивидуумом и его богом, в иудаизме завет скрепил отношения между Всевышним и Его народом. Завет, собственно, и создал еврейский народ. Это сильно отличает иудаизм от других религий. Для всех религий самое главное — правильное верование, кредо. В христианстве именно "правильные" убеждения устанавливают нужные взаимоотношения человека и Бога. В иудаизме же главное — поступки. Согласно Хавакуку, не человек спасется благодаря вере, а, скорее, праведник живет по своей вере[4]. По Торе, вера должна определять всю жизнь человека. Талмуд обсуждает, что важнее: учение или поступки? И вывод таков: учение важнее, если оно приводит к поступкам. То есть поступок, не освященный верой, неосмыслен, но учение, не приводящее к поступкам, пусто.

Теперь мы можем попытаться понять, почему еврейский народ создан в результате завета с Богом. Иудаизм отличается от других религий тем же, чем поступок отличается от веры, действие, вдохновленное учением, от спасения, обусловленного верой. Убеждения, вера — это личное дело каждого. Кредо всегда принадлежит индивидууму. Поэтому религии не создают народов. Даже если весь народ исповедует одну какую-то религию, отношения возникают между отдельными людьми и их богом. Исторически народ складывается на другом уровне, индивидуальные верования мало влияют на этот процесс. В сущности, чем глубже вера, тем более личный, частный характер она носит. Поступок же невозможен в изоляции. Он всегда как-то связан с другими людьми, задевает их жизнь, выходит на общественную арену. Вера — это дело души, поступок же виден всем. Вера связывает душу человека с Богом, а поступок, вдохновленный верой, связывает человека с его ближним. Вера наполняет душу, поступок — историю. Душа может быть спасена одной верой, миру же нужен raison d'etre [5] поступка. А для свершения поступка необходима группа людей, движимых одной верой и связанных общей целью. Какая это будет группа — зависит от области действия. Например, идея профсоюзов осуществляется в определенной социально-экономической структуре общества. Религия же ищет реализации в морали, политике, экономике — во всех сферах человеческой жизни. Значит, и группа должна быть всеобъемлющей, например, человечество. Но человечество не является исторической общностью. Это идея, идеал. Другая всеобъемлющая группа, которая могла бы подойти для осуществления всеобъемлющего поступка, — народ, самостоятельно контролирующий основные сферы человеческой жизни. Иудаизм требует именно такого всеобъемлющего поступка. Его реализация человечеством — идеал. В реальной же истории его может совершить народ. Поскольку мы говорим здесь об иудаизме, то народом является Израиль. Раз возникла идея завета, волей-неволей пришлось создать народ, чтобы было с кем его заключить.

Но если народ Израиля — инструмент для реализации поступка, то необходима почва, где можно его осуществить. Должно быть место на земле, где избранный народ будет распоряжаться своей судьбой. Индивидуумы могут жить в двух культурах одновременно, но там, где царит одна культура, не может расцвести другая, оставшись при этом аутентичной. Еврей вполне может найти себе место в любом демократическом обществе, но иудаизм останется в изгнании везде, кроме земли Израиля. Вне Эрец-Исраэль иудаизм не может реализоваться полностью. В диаспоре коренные культуры контролируют все сферы жизни, для еврейского поступка там не хватает "сырого материала" В других странах иудаизм в какой-то степени остается книжной наукой, ибо многие важнейшие заповеди нельзя реально исполнять. Вследствие этого еврейские ценности вырождаются и становятся только благими устремлениями, лишенными живого смысла.

В Торе записано, что Моше не дано было права войти в страну обетованную. Услышав Божий приговор, он просил: "Дай мне перейти [Иордан] и увидеть эту прекрасную землю…"[6] Почему Моше так важно было вступить на землю Израиля, спрашивает мидраш. Он хотел исполнить ее заповеди, которые Бог заповедал исполнять только в Эрец-Исраэль. Этот комментарий объясняет теологическое значение земли Израиля. Мудрецы не могли предположить, что любовь Моше к Израилю носила светский характер, была следствием националистических стремлений. Эрец-Исраэль — единственное место наиболее полной реализации Божьего закона.

Таким образом, вне Святой земли Тора как бы не полна. Это ведет к постоянной неудовлетворенности духа в диаспоре. Книжная наука, которую нельзя применить к живым, порой противоречивым проблемам, увядает. Иудаизм теряет гибкость, обрекается на застой. Те евреи, которые пытаются отделить иудаизм от Сиона, Тору от земли Израиля, по сути отказываются и от Эрец-Исраэль и от Торы. Невозможность полностью реализовать заповеди иудаизма порождает духовную трагедию. Евреи сжились с этой трагедией, но такую жизнь нельзя считать нормальной. Отрыв Торы от почвы Эрец-Исраэль выхолащивает самую суть иудаизма, низводит его до уровня прочих религий. От него остаются только молитвы и обряды. Конечно, заповеди общегуманного характера можно исполнять и в диаспоре, но уникальное значение иудаизма, вершащего историю, в галуте теряется. То, что было частью общественного сознания, требовало общественного поступка, стало в изгнании личным кредо, индивидуальным стилем поведения. Произошла не реформация классического наследия, а его деградация. То, что по сути своей было религиозной цивилизацией, превратилось в утешительные молитвы в часы тяжких испытаний. То, что исконно было образом жизни, вытекающим из задачи построения в этом мире царства Божия, стало средством успокоения индивидуума, причем все менее и менее успешным по мере упадка религиозного чувства.

Помимо прочего, попытка оторвать Тору от Эрец-Исраэль приводит к катастрофической переоценке всей еврейской истории. На протяжении веков евреи жили и умирали, глубоко убежденные в том, что будущие поколения увидят возрожденный Сион. Они терпели муки, зная, что день окончательного расчета еще не настал. В нашу эпоху миллионы евреев шли в газовые камеры, находя единственную поддержку в вере в приход Машиаха. В сущности, еврейское мессианство никогда не было ни политическим, ни националистическим. Это — проявление самой сути иудаизма: вера в неизбежное торжество Божьего замысла, по которому Израиль вернется на Святую землю для полной реализации заповедей. Иудаизм всегда бестрепетно провозглашал вероятность изгнания и неизбежность возвращения домой. Быть евреем означало принимать первое и ожидать второго. Тогда еврейская история приобретала смысл как часть космической драмы избавления. Даже ужасные муки Израиля не пропадали даром — они предвещали приход Машиаха. Это и понятно: только мессианское избавление может оправдать страшные страдания народа. Так проверяется подлинность избавителя: если он спасает только свое поколение и попытается списать трагедию двух тысячелетий изгнания как неприятный эпизод истории, Израиль будет знать, что он — очередной самозванец. Евреи признают только такое спасение, которое избавит всю еврейскую историю от проклятия бессмысленных страданий. Евреи, которые считают, что возвращение в Сион и Иерусалим не является жизненно важным для иудаизма, разрывают цепь еврейской истории. Они отказываются от еврейского мессианства и принижают таким образом страшную драму избавления до уровня "рядовых" несчастий. Получается, что пророки, мудрецы, миллионы простых людей, погибших в надежде на возвращение в Страну Израиля, — все было напрасно. Мессия изменил направление своего пути и остановился в Новом Амстердаме.

Такова неизбежная логика фальсифицированного учения. Если иудаизм превращается в личное кредо, не требующее коллективного выражения, — тогда действительно две тысячи лет галута — это прискорбный эпизод, неудачное стечение обстоятельств. И чем раньше он будет забыт — тем лучше.

Без Сиона иудаизм и еврейская история теряют смысл. Возвращение — это историческое воплощение веры в то, что наш мир должен стать царством Бога. Эта вера имеет основу в иудаизме, однако она могла бы поколебаться, если бы ее не поддерживала реальность существования еврейского народа и факт его возвращения в Сион. По правилам истории, творимой людьми, живучесть еврейского народа — нонсенс; такой "неправильный" народ просто не может существовать. А уж его возвращение в Сион абсолютно абсурдно: это невероятное сосуществление невозможных идей. Похожая идея есть у Камю: человек — абсурдное явление в абсурдной вселенной. Что ж, быть признанным аномальным абсурдной реальностью, которая сама довольно смехотворна, — это даже вдохновляет.

И все же Израиль существует. Это возможно только потому, что история двояка. Она творится человеком и Богом. Поскольку за построение царства Божия на земле ответствен человек, ход истории может трагически искривляться из-за крематориев и лагерей. И все же царство Божие наступит, оно уже грядет! Развитие этих двух исторических процессов и определяет мессианский ход истории. Израиль — единственный народ, включившийся в оба этих процесса. История Израиля — мессианская история. Для евреев история — мессианский путь к установлению царства Бога на земле. Поэтому Израиль прошел через Освенцим, и поэтому вся история Израиля — путь к Сиону.

Сегодня Израиль наконец пришел в Сион. Вполне возможно что большинство евреев не согласится с нашей интерпретацией иудаизма. Однако события Шестидневной войны были восприняты многими евреями как момент мессианской истории. Во всяком случае в Израиле почти все население было убеждено, что "от Господа это было…" [7]. По-видимому, близко наблюдавшие за поражением арабских армий не могли расценить события иначе. Военные были не в состоянии дать правдоподобные объяснения. Даже нерелигиозные люди настаивали на том, что без чуда здесь не обошлось. Евреи, которые никогда раньше не молились, испытывали огромное желание обратиться к Богу. И вовсе не в окопах, под обстрелом, где многие перестают быть атеистами, а на чистом воздухе победы. Видавшие виды десантники обнимали холодные камни Западной стены древнего Храма, как обнимают возлюбленных. В стране чувствовалось Божье присутствие.

Освобождение Иерусалима может быть поставлено в один ряд с величайшими событиями библейской истории. Ощущение Божьего присутствия безусловно было усилено неожиданностью молниеносной победы. Великие державы легко могли бы предотвратить столкновение враждующих сторон. Но они пренебрегли своей моральной обязанностью и в глупой болтовне потопили возможность сохранить мир. Хотя лидер арабского лагеря угрожал страшной резней, ясно было, что он мог и отступить. Израиль же вообще принял войну как горькую необходимость, к которой его вынуждали абсурдные обстоятельства. Никто не хотел войны, и она свалилась на нас во всей своей драматической неожиданности. Кризис достиг апогея почти за одну ночь. И вдруг произошел резкий перелом. Израилю в руки свалилась самая дорогая награда за всю его долгую историю. И произошло это в тот момент, когда никто ничего подобного не ожидал. Как сказали бы наши мудрецы, спасение пришло, когда мы забыли о нем. Бог спасает в мгновение ока. Древние пророчества приобрели новый смысл.

И тут мы поняли, что неожиданное чудо было на самом деле долгожданным. То, к чему мы меньше всего были готовы, было как раз самым желанным для нас. К своему удивлению мы обнаружили, что, если мы и забыли об этом умом, то не забыли сердцем. Наши сердца оказались мудрее наших умов. В сердце мы ждали не политических преимуществ и военных побед. На это рассчитывает ум, а он как раз был застигнут врасплох. Но сердце ждало Иерусалима с мессианской мудростью. Хочется выразить это состояние строкой "Песни песней": "Я сплю, но бодрствует сердце мое". Наши мудрецы так поясняют эти слова: "Израиль заснул, ожидая конца изгнания, но сердце его не спит и ждет освобождения". Мы пробудились в мессианский час истории и поняли, что сердца наши все это время не спали. Если мы и забыли о свободе, то о ней помнили стоявшие за нами поколения. Если мы и подчинились истории силы, то вся еврейская история не изменила своего направления. Волей-неволей нам пришлось принять то, что было надеждой веков. И то, что произошло у нас на глазах, подтвердило правду, которую всегда чувствовали наши сердца, правду, которую мы так часто отрицали.

После двух тысяч лет изгнания нашему поколению был дарован Сион. В этой точке мы встретились со всей еврейской историей. Мы как будто бы разговаривали с патриархами, гуляли с царем Давидом, слушали пророков, утешали мучеников. Мидраш рассказывает, что на горе Синай в дни дарования Торы присутствовали все еврейские души: и тех, кто умер, и тех, кому предстояло родиться. Когда мы стояли у отвоеванной Стены плача, с нами были все, кто в веках мечтал об этом событии. Стена хранила в себе память обо всех стенах гетто, тюрем, концентрационных лагерей. Стена свидетельствовала, что изгнание не было "просчетом" Бога. Она давала уверенность, что рано или поздно придет избавление. Как? Не так важны подробности. Главное, что "народ, блуждавший в потемках, увидел великий свет…"[8]. И люди испытали такое чувство единения, которое никогда еще не испытывало наше поколение. В эти судьбоносные дни мы действительно были одним народом. Я говорю здесь не о том единстве, которое естественно возникает в моменты угрожающей стране опасности, или о единстве восторга перед общей победой (в Израиле, кстати, не было официального всенародного празднования). Я имею в виду единство духа перед величием мессианского опыта. Ощущение мессианской эры нашло свое выражение в единстве народа. Израиль почувствовал свое всемирное предназначение, и это дало ему новое самоосознание. Возможно, многие не поняли этого так глубоко. И все же это ощущение может стать основой для будущего всего народа.

Разве Машиах уже пришел? Достаточно выглянуть в окно, чтобы убедиться в ошибочности такого предположения. Но мессианская эра настала, и люди с чувствительным сердцем видят, как в результатах человеческой деятельности неожиданно проявляется Божье руководство. Катастрофа унесла целые прославленные общины, и мы знаем, что им больше не возродиться. Пути назад, в прошлое, нет. Но куда мы идем? Раньше нам не хватало уверенности, мы заблудились, потеряли себя. Но разглядев улыбку на лице Бога, мы можем начать сначала. После каждой трагедии иудаизм двигался вперед. Падение Первого Храма привело к созданию синагог, вокруг которых сплотились евреи. После разрушения Второго Храма был записан Талмуд. После Катастрофы евреи вернулись в Сион. Что же это дало современному иудаизму?

Галутному иудаизму не хватало целостности экзистенциальной реальности, в которой мог быть совершен поступок веры. Изгнание постепенно сужало область применения заповедей. Например, в Вавилоне, где обширные территории были густо заселены евреями, им разрешалось жить по законам Торы и под руководством эксиларха [9], власть которого признавалась государством. В средние века, несмотря на гнет, у евреев существовала значительная внутренняя автономия, хотя сфера, где иудаизм мог повлиять на реальную жизнь, весьма сузилась. Возможность совершить еврейский поступок все уменьшалась, но даже в гетто нового времени еврейская жизнь все еще теплилась. Чем меньше евреи были вовлечены в экономику и культуру коренного населения, тем свободнее они были духовно. Когда упали стены гетто, иудаизм стал катастрофически быстро превращаться в обрядовую религию. После уничтожения великих общин Европы возможность творческого развития иудаизма стала проблематичной. В коммунистическом мире еврей попросту лишен еврейской идентификации. А в демократических странах, где на деле существует полная свобода совести, именно эта свобода способствует падению значения иудаизма в жизни еврея. Евреи участвуют во всех областях человеческой деятельности, но происходит это в мире, где невозможен значимый поступок веры. Никогда еще иудаизм не был так лишен живой реальности, как в наши дни. Даже для верующих евреев в галуте иудаизм — их личная забота. Без поддержки истории он обречен на увядание.

Но именно в момент величайшего духовного застоя судьба подарила евреям Сион и Иерусалим. В первый раз после девятнадцати веков постоянного сужения сферы применения заповедей евреям дарована возможность совершить полноценный еврейский поступок. В наши дни вне Страны Израиля иудаизм в основном должен решать проблемы, связанные с вовлечением еврея в нееврейскую культуру и нееврейское общество. Эти проблемы неразрешимы. Иудаизм не может творчески развиваться внутри христианской или атеистической цивилизации. Если бы все евреи продолжали оставаться в диаспоре, будущее иудаизма выглядело бы весьма тревожно. Мы еще не полностью осознаем, что Господь преподнес нам в Сионе. Но теперь трудные проблемы будут ставиться в Сионе, в условиях живой еврейской реальности, для которой и создан иудаизм. Сион — надежда для всех евреев. Поймут ли они это?

Еврей не может обнаружить присутствие Бога в истории других народов и религий. Только история Израиля дает почувствовать руку Всевышнего. Если убрать евреев из истории, необходимость в Боге отпадает. Без Израиля все в мире объяснимо, вполне предсказуемо. Лишь реальность Сиона не укладывается в рамки творимой человеком истории. Только еврей знает, что история (как бы искусно она ни маскировалась под дело человеческих рук) — это мессианский процесс, руководимый Богом.

Эпилог

После Катастрофы евреям удалось увидеть, как сбываются древние пророчества о возвращении в Сион. Девятнадцать столетий скитались сыны Израиля среди народов, оставаясь верными Святой земле. Их молитвы, траур по разрушенному Храму показывали, что они ни на минуту не забывают об оставленном Иерусалиме. Кто бы ни владел Эрец-Исраэль — евреи всегда решительно протестовали. Этот протест не мог что-то значить в истории силы, но был явственно слышен всеми народами. И, как ни странно, они подспудно признавали право евреев на землю предков. Преследуя, дискриминируя, угнетая евреев, народы мира как бы хотели сказать: "Вы чужие, вам нечего здесь делать. Отправляйтесь домой!"[1].

И в христианских и в мусульманских странах к евреям относились примерно одинаково. Мусульмане, правда, были, как правило, терпимее. Но даже в мусульманских государствах происходили погромы и наблюдались случаи насильственного обращения в ислам. Обыкновенно евреи были на положении второсортных граждан, всецело зависящих от милости очередного владыки. До сих пор на Ближнем Востоке есть страны, где по закону еврейских детей, оставшихся без отца, следует забирать у матерей и воспитывать как мусульман. И если этот закон не применяется, то только лишь потому, что после образования Израиля в большинстве арабских государств почти не осталось евреев. Даже история силы, угнетая евреев, признавала за ними право на Эрец-Исраэль. Конечно, явно в этом никто не признается. Ведь лучший аргумент истории силы — газовая камера. Тем не менее народы чувствовали за евреями такие права, которые не отнять никакой силой. В истории были даже моменты, когда народы вдруг публично признавали право евреев на собственный дом. Так, в 1920 году Лига Наций провозгласила право еврейского народа на собственное государство в исторических границах древнего Израиля. В 1948 году ООН признала еврейское государство, правда, меньшего, чем было обещано, размера.

Несмотря на это мир пока еще верит в историю силы. Поэтому еврейский народ снова оказался в положении не менее серьезном, чем непосредственно перед Катастрофой. Международный моральный климат сейчас очень близок к тому, что было в тридцатых годах. Это хорошо показали напряженные недели перед началом Шестидневной войны. Над маленьким Израилем нависли черные тучи. Арабы сжимали вокруг него железное кольцо ненависти. Они поклялись стереть это государство с лица земли, сбросить ненавистных евреев в море. И мир был к этому вполне готов. Государственные деятели, религиозные лидеры, церковь — все равнодушно молчали. Совесть мира готовилась переварить новую Катастрофу, как переварила гитлеровские лагеря смерти.

Арабы просчитались. Но это вовсе не заслуга мирового общественного мнения. Наоборот, история борьбы Израиля за выживание уже после Шестидневной войны показала, что со времен Катастрофы совести у мира не прибавилось. Совет Безопасности ООН дошел до того, что превратился в рупор арабо-советской антиизраильской пропаганды. Это совершенно подорвало влияние некогда уважаемой международной организации. ООН все больше и больше становится похожей на Лигу Наций незадолго перед второй мировой войной.

После Шестидневной войны мы уже видели, как Франция предала Израиль под лицемерным прикрытием "невмешательства". Ненависть к еврейскому государству распространяется как зараза. Появилась новая изощренная форма антисемитизма — антисионизм. В сущности, это та же злобная антиеврейская пропаганда, как во времена нацистской Германии.

Как и в дни Гитлера, ядовитые семена легко находят почву. Их сеют различные борцы за свободу "угнетенных". Анти-

сионизм благосклонно принимается, несмотря на то, что массированную пропаганду ведет самая агрессивная, самая опасная империя современности. Не смешно ли, что эта империя зла называет агрессором маленький Израиль? Однако мир не возмущается, когда евреев обливают грязью в нацистском стиле. Все закрывают глаза, когда агрессия направлена против евреев. В своей животной ненависти к евреям арабы готовы превратиться в марионетку могущественного государства, только бы направить его удар на Израиль. Печальный опыт народов показывает, что, захватив кусок чужой территории, империя зла никогда добровольно его не отдаст. Кто же сможет вырвать у нее жемчужину Средиземноморья? Из-за равнодушия к судьбе евреев мир движется к ядерной Катастрофе. Весь земной шар рискует превратиться в огромный крематорий.

И снова церковь демонстрирует свое традиционное отношение к евреям. Она, конечно, не отваживается на прямые антисемитские выпады. Осуждается "лишь" сионизм. Но это ведь просто очищенный вариант старомодного антисемитизма и антииудаизма. Когда арабские террористы убивают невинных людей, подкладывают бомбы в синагоги, клубы, магазины, Ватикан сохраняет "беспристрастность". Но когда Израиль в ответ на убийство детей уничтожает арабские самолеты, предварительно убедившись, что не пострадают мирные граждане, римский папа шлет сочувственную телеграмму. Христиане осмелились учить евреев гуманизму! Пока гитлеровские армии шли по Европе, они молчали, а теперь вдруг вспомнили о мире и требуют, чтобы Израиль, в ущерб своей безопасности, отдал освобожденные территории.

Наше поколение видело трагедию миллионов беженцев, скитавшихся по всему земному шару. Люди бежали из Греции в Турцию, из Индии в Пакистан, из Пакистана в Индию, из Германии в Польшу, Чехословакию и обратно — десятки миллионов несчастных. Частично эта проблема решена путем обмена населением, но сотни тысяч бездомных людей продолжают страдать. Разве кто-нибудь побеспокоился о судьбе этих жертв нескончаемых войн? Но о палестинских беженцах шумят все средства массовой информации. При желании проблему можно было бы решить очень быстро. Израиль уже принял более миллиона евреев из арабских стран, которые были вынуждены бежать, оставив все свое имущество. О палестинских же беженцах Насер сказал, что если они вернутся в Израиль, то еврейское государство перестанет существовать.

Кто же это осмеливается давать евреям уроки христианской морали? Те люди, которые равнодушно смотрели, как миллионы евреев везли в вагонах для скота в лагеря смерти? Или те, кто попустительствовал убийству полутора миллионов еврейских детей? Теперь все они жаждут решить проблему арабских беженцев ценой разрушения государства Израиль. По-видимому, сегодня мир еще беспринципнее и лицемернее, чем во времена мюнхенского сговора.

По сути, мы все еще живем в атмосфере Катастрофы. То, что случилось тогда, может повториться в любой момент и в любом месте. Это не безумная мысль. Человечество за последнее время привыкло к проявлениям страшной жестокости. Распад системы моральных ценностей зашел очень далеко. Евреи должны быть готовы к новой Катастрофе. Ответ может быть только один: "Никогда больше! Если уж суждено умереть, то лучше умереть с оружием в руках, чем в концентрационных лагерях и газовых камерах". Сопротивляться! Сопротивляться! Эта мысль должна войти в сознание каждого еврея со школьной скамьи. Тогда выработается инстинктивная реакция отвечать ударом на каждое нападение. Но эта реакция не может быть вызвана чувством беспомощности и отчаяния. Такой подход разрушил бы историческую идентификацию еврея. Призыв "Никогда больше!" должен иметь этическую мотивацию и поддерживаться пониманием исторической роли еврейского народа.

Человек морально обязан сопротивляться злу, в каком бы обличье оно ни появлялось. Тот, кто не признает за собой и другим право на жизнь, творчество и свободу, отрицает гуманность. Поскольку безнаказанность способствует распространению зла, человек обязан защищать гуманизм во всем. Особенно это показательно в отношении евреев. Антисемитизм очень давно укоренился в западной цивилизации. И поэтому его нетрудно использовать для деморализации любого общества. Можно сказать, что по положению евреев легко судить о судьбе всего человечества. Мир, невосприимчивый к антисемитизму, станет миром моральной чистоты. Бороться против антисемитизма — значит воевать за общечеловеческие ценности.

Но в пылу борьбы мы не должны забывать о нашей уникальной роли в истории. Еврейский народ и его государство очень одиноки в этом мире. Среди сильных и обладающих властью у нас едва ли есть надежные друзья. Однако на данной стадии развития человеческой цивилизации это естественно, иначе евреи не были бы евреями. Если бы у Израиля была хотя бы половина того оружия и ресурсов, которыми обладает один Египет, еврейское государство вошло бы в историю силы. Но у Израиля нет ни нефти, ни обширных территорий, ни многочисленного населения, ни удобного стратегического положения. Поэтому маленькая еврейская страна не может стать существенным фактором в истории силы. Израиль находится в изгнании, так же как в изгнании был еврейский народ. Сила Израиля, как и сила еврейского народа, не в материи, а в духе. Сегодняшняя изоляция Израиля на международной арене — естественное явление. Пусть даже Давид одержал удивительную победу над Голиафом, но что это значит в мире, где правят гиганты? Даже в качестве государства Израиль живет только силой духа.

За несколько лет до Шестидневной войны я посетил один северный кибуц. Из окна была видна Сирия; прямо перед домом проходила граница. Беседуя со старожилами, я спросил, на что они надеются, подвергая постоянной опасности себя и своих детей. Поскольку кибуц принадлежал к атеистическому левому движению, я добавил, что не понимаю, как горстка израильтян может выстоять против десятков миллионов арабов. Ответ был неожиданным и показательным: "Мы верим в прогресс человечества", — сказали кибуцники. Тут я понял, что даже нерелигиозная часть населения Израиля живет в истории веры.

Ни у одного государства нет армии менее милитаристской, чем у Израиля. Никакая армия-победительница так не жаждала мира, как израильская. Евреи идут воевать по горькой необходимости. Каждый тихо оставляет свой дом, свое рабочее место. В Израиле не принято устраивать шумных проводов на фронт, девушки не бросают новобранцам букеты цветов. И возвращаются солдаты молча, без криков "ура!". Нет другого народа, который бы так не боролся, чтобы не ожесточиться из-за постоянных войн. Всякий, кто стремится к правде, может легко убедиться, как гуманно обращаются с арабским населением на освобожденных территориях. "Порабощенные" арабы пользуются гораздо большей свободой, чем их братья в соседних государствах. Израиль не проповедует историю силы, но он живет в том же континиуме, в котором действует история силы. Трагедия евреев в том, что для собственного выживания им приходится пользоваться оружием истории силы. И слава их в том, что они стараются делать это в духе истории веры.

Израиль постоянно находится под угрозой. Не падет ли он когда-нибудь жертвой неблагоприятной расстановки сил в мире? Этот вопрос оправдан, но не более чем вопрос о выживании самих гигантов власти. Живущие в истории веры всегда служили моральным барометром для всего мира. Пока существуют евреи — существует и человечество. Опасность, угрожающая евреям, — сигнал мировой тревоги. Когда нацисты пришли к власти, народы не восприняли этот знак. В результате разразилась вторая мировая война.

Сегодня мало что изменилось. Мир не хочет прислушаться и катится навстречу термоядерной катастрофе. Никогда сила не была еще так слепа и глупа, как в наши дни. Эпоха истории силы подходит к концу. Если сверхдержавы этого не поймут и будут идти прежним курсом, как будто эпоха истории силы не закончилась, мир будет ввергнут в атомную катастрофу и уничтожен. Мир не может больше держаться на равновесии страха. Настанет день, когда этот тонкий баланс нарушится. Единственная надежда человечества — покончить с историей силы. Способно ли оно на это? Крайне сомнительно.

Катастрофа поставила перед всем человечеством кардинальную задачу: защитить основные моральные ценности. Люди с этой задачей не справились. Современный человек, душа которого отравлена предательством по отношению к его братьям, еще более опасен. Что ждет нас завтра? Отчаяние, нигилизм? Да, международный цинизм может привести к падению Израиля. Но с ним падет и весь мир. Как и в прошлом, когда еврей был лакмусовой бумажкой истории, так и теперь судьба Сиона показывает направление, в котором движется человечество. Но уж теперь все должны понимать, что дорога угроз и политического шантажа ведет в тупик. Угроза Израилю — это угроза человечеству. Та слабая надежда, которая все еще теплится, — это надежда для всех.

Существует ли в действительности эта надежда? Наш мир, мир Катастрофы, дает нам мало оснований для веры. Мы даже не знаем, хватит ли нашим детям воздуха для дыхания. Но дело в том, что проблему загрязнения окружающей среды нельзя решить, не решив проблему загрязнения человеческих умов и сердец. Люди, которые по-прежнему живут в истории силы, не могут питать никаких иллюзий насчет благополучного развития цивилизации. Пожалуй, только евреи в состоянии на что-то надеяться, поскольку всегда жили в истории веры и увидели конец истории силы. Эта надежда, конечно, иррациональна. Но сейчас у еврея даже больше причин верить в счастливый исход, чем тогда, когда праотец Авраам впервые услышал призыв Бога. Если у истории веры нет будущего, значит, у еврея нет прошлого. Для еврея его прошлое — это гарантия не только его будущего, но и будущего всего человечества. Как еврей я могу верить в будущее человечества только потому, что я верю в будущее Израиля. Я верю в человека только потому, что вижу, как история силы уступает истории веры. Я верю, потому что о надежном будущем свидетельствует девятнадцативековое существование Израиля в мире насилия и зла, потому что еврей, помнящий свои корни, дожил до распада современной цивилизации.

Скажут, конечно, что все это трансцендентно. Но разве сегодня можно жить без веры? Во что только верить: в человека истории или в Бога истории? Глядя на человека, я не могу верить в его будущее. И все-таки я в него верю. Еврейская история не дает мне верить в человека, но она же призывает меня верить в его будущее.

Я верю в будущее человечества благодаря Аврааму Зайдману, еврею из Варшавского гетто, праведному, скромному, трудолюбивому отцу семейства. Его собирались отправить в Освенцим. Как провел он последние минуты перед отходом эшелона? Он написал письмо своим детям, попрощался с ними и попросил прощения за все, чем он их когда-либо обидел или огорчил. Из-за того, что сделали люди с Авраамом Зайдманом, я не могу верить в человека. Но благодаря еврею Зайдману я верю в будущее человека.

Я верю в будущее человека благодаря Ицику Розенцвейгу. Ицик жил где-то в Словакии. Он зарабатывал на жизнь разведением домашней птицы. Настал день, когда его и его семью затолкали в вагоны для скота, в которых задыхались сотни других евреев. Снаружи радостные обыватели смеялись над своими бывшими соседями. Ицик попросил их пойти к нему в дом и напоить птиц, которые целый день страдали от жажды. Это было одно из тысяч столкновений между еврейской моралью и западной цивилизацией, между историей силы и историей веры. Из-за того, что человек сделал с Ициком Розенцвейгом, я не могу верить в человека, но благодаря Ицику я все же верю в будущее человека.

Мы ничего не знаем о завтрашнем дне. Сколько еще продлится процесс окончательного распада этой уже отброшенной историей цивилизации? Когда взойдет заря новой, лучшей эры? Неизвестно. Но я уверен в одном: именно сейчас, когда весь мир в опасности, еврей обязан принять на себя свою миссию свидетеля Бога.