/ Language: Русский / Genre:love_detective

Связанные страстью

Элейн Барбьери

Саманта Ригг — одна из первых женщин-детективов агентства Пинкертона — под легендой певички из салуна отправляется в Техас, дабы разоблачить преуспевающего хозяина ранчо Мэтта Стрейта, который, по слухам, виновен в серии дерзких ограблений.

Элейн Барбьери

Связанные страстью

Пролог

Когда нагое мужское тело соприкоснулось с ее обнаженной плотью, мужчина издал приглушенный протяжный стон. Двигался он, повинуясь только инстинкту, ибо его переполняла страсть, а чувства и мысли неслись в бешеном вихре. Она впилась губами в его губы, и поцелуй сразу обрел жар и глубину, особенно когда он начал ласкать кончиком языка влажную изнанку ее рта. Сердцебиение у женщины усиливалось по мере того, как он продолжал исследовать ее жаждавшее близости тело.

Накал страсти все возрастал. С горевших, словно в лихорадке, тел любовников стекал пот. Она с шумом выдохнула, когда мужчина с жадностью начал ласкать ее грудь. Стремление женщины к соитию ничуть не уступало стремлению мужчины. Запустив пальцы в его волосы, она приподняла его голову так, чтобы видеть лицо.

Сладкая пытка продолжалась.

Наконец он вошел в нее.

Она обхватила его ногами, подтягивая поближе к себе, и приняла позу, позволявшую ему проникнуть в нее как можно глубже.

Когда напряжение достигло предела, перед глазами у нее замелькали разноцветные огоньки.

Ей показалось, что сейчас она взлетит на вершину блаженства, и она затаила дыхание. Но мужчина вдруг замер, в его сверкавших от страсти глазах появилось выражение неуверенности.

Чего он ждет? Ведь она любит его и только что доказала ему это. В целом мире ей нужен только он.

Или, быть может, дело не в ней, а в нем?

Глава 1

Нью-Йорк

1866 год

Саманта Ригг решительно захлопнула за собой дверь детективного агентства Пинкертона и стала быстро спускаться с лестницы, направляясь к выходу на улицу. Она была полна решимости не выказывать овладевших ею негодования и разочарования и словно запечатала свои уста наклеенной искусственной улыбкой.

Она вошла в офис Аллана Пинкертона всего полчаса назад. Поначалу ей показалось, что хозяин только что переехал в это помещение, поскольку офис был напрочь лишен каких-либо индивидуальных черт. Девушку окружали лишь голые стены, функциональная, но безликая мебель и горы папок с делами на рабочих столах. Довольно скоро, впрочем, она разобралась, что попала в центральный отраслевой офис учреждения, чьим символом являлось знаменитое «недремлющее око», а заодно узнала кое-что о его владельце. Несомненно, это был человек, преданный своему делу, умный и проницательный, но, к сожалению, он упорно придерживался старомодных шотландских традиций и представлений о жизни.

Когда Саманта оказалась в вестибюле здания, ей подумалось, что Аллан Пинкертон весьма рад ее появлению. По крайней мере, увидев ее, расплылся в улыбке, а его лицо просветлело. Фамилия Ригг была здесь своего рода пропуском, ибо отец девушки Томас Ригг в былые годы считался одним из лучших оперативников конторы.

— Добро пожаловать в агентство Пинкертона.

К сожалению, ничего более приятного Аллан Пинкертон во время их встречи так и не сказал ей.

Поджав губы, Саманта направилась к выходу на улицу, громко стуча каблуками по паркету.

Ее овдовевший отец поступил на службу в агентство Пинкертона, поскольку терпеть не мог беззакония, захлестнувшего, казалось, всю страну. Дочь обожала папочку, и это чувство было взаимным. Догадываясь о ее амбициях, отец ни в грош не ставил ее стройную фигуру, хорошенькое личико и даже пол. Зато его безмерно радовали ее способность обогнать на скачках сверстников, меткая стрельба по мишени и умение постоять за себя в рукопашном бою. Но более всего, похоже, его восхищало то обстоятельство, что она оказалась умнее большинства своих сверстников.

Саманта невольно замедлила шаг, вспомнив, как в возрасте четырнадцати лет получила известие о преждевременной смерти отца, сраженного бандитской пулей. Это был худший день в ее жизни, ибо она поняла, что никогда больше не увидит своего любимого папочку. В то же время эти переживания позволили ей ощутить в себе то, что принято называть призванием.

Дав на мгновение волю нахлынувшей на нее печали, Саманта нахмурилась, взял а себя в руки, толкнула дверь и вышла на шумную нью-йоркскую, улицу. Ей, провинциалке, приехавшей из небольшого городка, располагавшегося на границе штата, этот беспокойный мегаполис с его высокими каменными домами и мощеными мостовыми представлялся незнакомым, чуждым, даже враждебным местом. Несмотря на это, ей удалось проигнорировать целенаправленно двигавшиеся куда-то толпы и мчавшиеся по проезжей части пролетки и экипажи и сосредоточиться на своих собственных делах, не выбиваясь из людского потока и не привлекая к себе внимания. Ее сознание никак не могло примириться с резкой отповедью, которую в ответ на ее просьбу дал Аллан Пинкертон.

Она очень долго сюда ехала, чтобы переговорить с ним, и уж, конечно, никогда не забудет того, что он ей сказал.

«Агентство Пинкертона не принимает на службу молодых женщин, не имеющих опыта работы детективом, или тех, что поставили себе целью отомстить за смерть отца, пусть даже они совершенно искренни в своем намерении».

Последняя фраза специально предназначалась для того, чтобы смягчить удар от отказа принять ее на работу, но ничуть его не смягчила. Девушка сразу поняла, что ей необходимо лично доказать Аллану Пинкертону, что унаследованные ею от отца неординарные способности к аналитическому мышлению, как и досконально изученные с подачи родителя детали находившихся в его ведении десятков уголовных дел, и есть те самые особенности личности, образование и опыт, требовавшиеся хозяину агентства. Ну а врожденные отвага и бесстрашие, которые она демонстрировала с младых ногтей, скажут за себя сами.

Кроме того, ей требовалось доказать Аллану, что она пришла к нему не для того, чтобы отомстить за отца, а чтобы увековечить память о нем и их фамилию, став его достойной преемницей.

Чтобы исполнить все это, она знала только один способ.

Тряхнув светлыми кудряшками, словно в подтверждение серьезности своих намерений, Саманта свернула за угол и двинулась в направлении пансиона, где остановилась. Саманта была уверена, что сможет совершить то, чего не смогли сделать оперативники агентства, поскольку у нее имелось перед ними преимущество, которое Аллан Пинкертон считал недостатком.

Преимущество самое простое.

Она была женщиной.

Уинстон, Техас

Саманта оперлась спиной о стойку бара в салуне «Трейлз-Энд», где трудилась в настоящее время. В Уинстоне влажность оказалась куда выше, нежели она рассчитывала, и ее сиреневое атласное платье для такого климата не подходило. Она попыталась незаметно оттянуть тонкую ткань, чтобы не липла к потному телу, но при этом ее и без того глубокое декольте еще больше бросалось в глаза.

Находившийся в баре мужской контингент заволновался.

Саманта догадывалась, о чем думали эти люди, и ухмыльнулась, Она не позволит никому из них дотронуться до себя даже пальцем, поскольку с детства знала, как манипулировать парнями и натравливать одного поклонника на другого. Правда, делала это она всегда очень умело, не переставая любезно улыбаться всему обществу в целом. Не ударит лицом в грязь и на этот раз.

При всем том ей действительно было жарко и некомфортно.

Не так давно она узнала от близкого друга ее отца по агентству Пинкертона Шона Макгилла, что ограбления банков в Техасе унесли как минимум десятую часть прибылей Лэндоверского синдиката — известного восточного консорциума, вкладывавшего большие средства в развитие штата. Когда силы правопорядка оказались не в состоянии раскопать улики, которые позволили бы вывести бандитов на чистую воду, Лэндоверский синдикат нанял для этой цели агентство Пинкертона, но последнее, увы, тоже не преуспело в этом деле.

Не забывая о полученной в агентстве Пинкертона отповеди и отказе в приеме на работу, Саманта решила воспользоваться доставшимися ей в наследство деньгами, чтобы съездить в Техас, где она намеревалась доказать Пинкертону, что без труда раздобудет необходимые агентству улики.

Оказавшись в Уинстоне, штат Техас, Саманта быстро сообразила, что этот город по сравнению с грандиозным шумным Нью-Йорком представляет собой самую настоящую захолустную дыру без проблеска цивилизации. В этом смысле Уинстон был даже хуже находившегося на границе штата Нью-Йорк крохотного городка Бристоль, где Саманта родилась. По ее мнению, успешный грабитель банков выбрал бы Уинстон в качестве своей базы в последнюю очередь. Но с течением времени девушка, подсобрав кое-какую информацию, пришла к выводу, что Такое вполне может быть. Для этого даже имелся некий резон.

Сомнения, связанные с решением приехать в Уинстон, появились у Саманты месяцем раньше, когда после утомительного, проделанного по духоте и жаре путешествия, она вышла из потрепанного дилижанса и обнаружила, что город состоит всего из двух почти не мощенных улиц. Даже Мэйн-стрит являла собой собрание такого количества ям и колдобин, что после каждого дождя грязь доходила до щиколотки, в чем Саманта убедилась на собственном опыте.

Первым учреждением, на которое она бросила свой отнюдь не благосклонный взгляд, оказался «Трейлз-Энд» — единственный, как потом выяснилось, источник развлечений в городе. Это заведение трудно было не заметить из-за грубо расписанной вывески на фальшивом фасаде, а также по той причине, что рядом с ним в отличие от других городских объектов даже в полуденную жару осуществлялись весьма активные передвижения городского населения и транспортных средств.

Неподалеку от салуна располагалось также коммерческое заведение по торговле товарами, требовавшимися жителям окружающих ранчо. На некотором удалении от этого своеобразного торгового центра находилась городская конюшня, где можно было поставить лошадь в стойло или взять животное напрокат. Нечего и говорить, что старикан по имени Тоби Ларсен, заправлявший всем этим бизнесом, вскоре сделался ее ближайшим приятелем.

Контора дилижансов, куда означенные экипажи прибывали раз в неделю, если вообще прибывали, была зажата с одной стороны маленьким банком, обслуживавшим нужды всего местного сообщества, а с другой — аптекарским ларьком, где у стойки восседал сомнительного вида и квалификации фармацевт. Приемная врача, находившаяся за углом, пустовала по той простой причине что городской терапевт два года назад уволился и уехал из этих мест.

Потом Саманта познакомилась с мускулистым кузнецом по имени Хорас Трим, который обильно проливал пот в своей мастерской в дневное время, а вечером компенсировал перерасход жидкости во все том же «Трейлз-Энде». Девушка решила, что человек он достойный. Некоторое время Саманта бродила по маленькому магазинчику женских товаров, именовавшемуся «Французский бутик», в котором не было ни единой живой души, и уже под конец экскурсии встретилась с его владелицей — некоей высокомерной дамой, говорившей с невнятным акцентом. Церковь неопределенной конфессии, где по воскресеньям выступал странствующий проповедник, повествовавший о воздаянии за грехи, располагалась в дальнем конце улицы.

— Как дела, Саманта? Позволите угостить вас выпивкой?

Саманта улыбнулась и бросила взгляд на подошедшего к стойке молодого парня, который пялился на нее. Ничего не поделаешь. Приехав в этот город, она стала новейшим аттракционом женского пола в «Трейлз-Энде». Быстрый ум, острые и по делу ремарки, а главное — ее очевидные женские достоинства сделали ее настоящей здешней достопримечательностью. Ну и помимо всего прочего, в ее обязанности входило развлекать клиентов. Вопрос, как именно их развлекать, был целиком и полностью оставлен на ее усмотрение.

— Привет, Джим. Что-то ты рановато сегодня заявился, не находишь?

Улыбка на губах Саманты стала еще шире.

— Так оно и есть, мадам. По правде говоря, чуть ли не с самого утра я ждал момента, когда смогу войти сюда и увидеть вас. Последнее время я только о вас и думаю.

Саманта скептически отнеслась к этому признанию, продолжая исследовать, взглядом посетителя, Джим Саттон обладал средним ростом и весом; даже цвет глаз и волос у него какой-то усредненный. Короче говоря, ничем не выдающийся тип, за исключением того, что парень он был прямой, честный и трудолюбивый. Поскольку Саманта считала, что в Уинстоне надолго не задержится, ей не хотелось внушать ему ложные надежды и поощрять его ухаживания.

Одарив его очередной любезной улыбкой, девушка сказала:

— Рада, что ты считаешь меня своим другом, Джим, поскольку мне тоже нравится проводить время в твоей компании. Но между нами говоря, я на твоем месте уделяла бы больше внимания присутствующей здесь Хелен. — Махнув рукой в сторону стройной молодой брюнетки, не имевшей представления, что речь зашла о ней, Саманта многозначительно подмигнула парню. — В последнее время она только о тебе и говорит. Похоже, разглядела в тебе нечто особенное, и если ты воспользуешься моментом и будешь эту ниву возделывать, то она уж точно принесет плоды.

В эту минуту Хелен подняла голову и посмотрела в их сторону, словно услышала слова Саманты. Джим задумчиво вскинул бровь.

Саманта в дружеской манере потрепала его за локоть.

— Я работаю неофициально, формально меня здесь нет, а вот Хелен находится в салуне, так сказать, при должности и во плоти. Так что воспользуйся этим — мой тебе совет.

— Но я пришел сюда, чтобы повидать вас, Саманта.

— Возможно. Но как уже было сказано, официально меня пока не существует. Так что сматывайся.

— Хорошо, я уйду. Но лишь в том случае, если вы пообещаете уделить мне немного времени позднее.

— Обещаю.

Когда Джим отходил от стойки, занятая своими мыслями Саманта бросила взгляд на улицу. Она решила обосноваться в «Трейлз-Энде», поскольку заведение являлось главным источником сплетен и слухов в городе, что устраивало ее как нельзя лучше. Кроме того, она рассматривала это место как наиболее комфортное для вступления в контакт с человеком, которого стремилась передать в руки правосудия.

Этого человека звали Мэтт Стрейт.

При мысли о Мэтте у нее по позвоночнику привычно пробежала дрожь. В этом парне было нечто такое, что заставляло усиленно биться ее сердце. Возможно, подумала она, все дело в его твердой мужской походке и уверенной манере держаться. Или, быть может, молодую женщину привлекала его скупая улыбка, изредка появлявшаяся на устах, или устремленный на нее пристальный, чуть напряженный взгляд. Саманте, однако, не нравилось, что его светлые глаза, когда он смотрел на нее, словно заглядывали ей в душу. При этом в них временами разгорался пожар, способный, казалось, испепелить ее. И еще одно: вне зависимости от того, горел ли в его глазах огонь или в них проступала спокойная мужская уверенность, его взгляд всегда был настолько красноречив, что в общении с Самантой он, казалось, вполне мог обойтись и без слов. Когда он так смотрел на нее, у Саманты захватывало дух.

Приложив максимум усилий к тому, чтобы хотя бы на время забыть о том, как она на него реагирует, Саманта мысленно суммировала то, что ей удалось о нем узнать. Итак, Мэтт Стрейт родился и воспитывался на большом, но обедневшем ранчо, доставшемся ему в наследство от отца. По словам обывателей, Мэтт много и тяжело работал, чтобы возродить семейное достояние, что, впрочем, помогло мало, так как ему удавалось лишь кое-как сводить концы с концами. В скором времени она также узнала, что неблагополучное состояние ранчо являлось главной причиной того, почему Дженни Морган, невеста Мэтта и дочь его ближайшего соседа-ранчеро, так до сих пор и не вышла замуж.

Поговаривали, будто Мэтт Стрейт был парнем непредсказуемым, трудным в общении и, будучи с младых ногтей лишенным материнской ласки, способным на жесткие поступки и даже на насилие. Впрочем, в последнее время в городе стали говорить, что с возрастом он изменился в лучшую сторону, но Саманта знала, что ничего подобного не произошло. Просто Мэтт Стрейт предпочитал вести двойную жизнь и поддерживать свое ранчо посредством доходов, получаемых от грабежей и разбоев.

При всем том добыть доказательства, связанные с его преступной деятельностью, не удалось пока ни полиций штата, ни даже агентству Пинкертона. Мэтт Стрейт переиграл самых опытных и хитроумных агентов, но Саманта была уверена, что переиграть ее ему не удастся.

Неожиданно дверь салуна распахнулась, и Саманта сосредоточила все внимание на новом посетителе.

Как говорится, только подумай о дьяволе, а он тут как тут.

Сердце Саманты забилось с удвоенной силой, по мере того как Мэтт Стрейт, приветствуя кивками приятелей, приближался к стойке. Девушка почувствовала, что ее изнутри словно опалило огнем, а руки задрожали, когда он поднял на нее глаза, хотя в его взгляде ничего угрожающего не было и ее состояние не имело никакого отношения к страху или боязни.

Теперь дыхание вырывалось из ее уст быстрыми неровными толчками. Нельзя отрицать, что мужественная внешность и повадка Мэтта сильно воздействовали на ее сущность и сознание, однако ничего хорошего в этом она для себя не находила. Более того, мысленно ругала себя за то, что чуть ли не с восторгом смотрит на его широкие плечи, узкую талию и мускулистые бедра. Но вот висевший у Мэтта на поясе револьвер вызывал у нее отторжение. Казалось, он должен был свидетельствовать о том, что этому человеку не составит труда расправиться с любой оппозицией. По интенсивности с упомянутым выше отторжением мог сравниться разве что тот интерес, который она проявляла по отношению к выпуклости под брюками у него в паху.

Призвав на помощь всю свою объективность, Саманта не могла отрицать, что мужское обаяние Стрейта проистекает прежде всего из культивируемого им образа честного, работящего, но никем не прирученного и слегка диковатого субъекта. Кроме того, она пришла к выводу, что Стрейт для нее опасен, о чем Саманта прежде не подозревала.

Продолжая внимательно изучать его, Саманта подумала, что через несколько минут Мэтт перенесет заказанный им напиток на столик в углу, где будет дожидаться момента, когда в салуне начнется игра в покер. Он никогда не делал вид, будто хотя бы в малейшей степени заинтригован ею или какой-нибудь другой женщиной в «Трейлз-Энде», хотя авансы ему раздавали довольно щедро. Глядя на него со стороны, можно было подумать, что его верность невесте не подлежит ни малейшему сомнению и способна перенести любые испытания.

«Чушь собачья!» — решила Саманта.

Должна, должна быть в его непроницаемой броне хотя бы крохотная щелочка. И только женщина с нестандартным мышлением и подготовкой способна ее обнаружить.

— Нет, Саманта, таким манером ты парня не подцепишь.

Саманта одна не подпрыгнула, услышав прозвучавший у нее над ухом голос, и лишь в следующую секунду осознала, что старина Тоби — худой, с добрыми глазами, кривыми ногами и седой шевелюрой владелец городских конюшен, стоит рядом с ней.

Подмигнув приятелю, она спросила:

— Неужели так заметно, что я хочу его подцепить, Тоби?

— Да уж заметно. — Старик внимательно на нее посмотрел и прищурился. — Я тебе вот что скажу: если не хочешь, чтобы на тебя обращали внимание, перестань сверлить его взглядом.

— Ты Мэтта Стрейта имеешь в виду?

— Кого же еще? Полагаю, именно из-за него ты отваживаешь всех остальных поклонников.

— Никого я не отваживаю, наоборот, очень мила со всеми.

— Мила… это ты верно заметила. В то время как парням вроде Джима Саттона, Рэнди Джейкобса, Лефти Морса и некоторым другим, о которых, впрочем, не стоит упоминать, требуется нечто большее.

— Тоби, — смеясь, произнесла Саманта, — надеюсь, ты себя к ним не причисляешь?

— Боже упаси, — с ухмылкой ответил Тоби. — Впрочем, будь я на несколько лет моложе и чуть-чуть привлекательнее, глядишь, тоже не устоял бы. Но я таков, каков есть, и свои недостатки знаю. С какой стати такой молодой очаровательной особе вроде тебя обращать внимание на старика, чьи лучшие дни уже в прошлом? Все, что я могу сейчас предложить, — это доброе отношение и полезный совет.

— И какой же совет ты можешь мне дать, Тоби? — спросила Саманта.

— Забудь про Мэтта Стрейта, если желаешь себе добра, — посерьезнев, произнес Тоби. — Я знаю парней вроде него. Он — человек неверный. И если даже тебе удастся пробудить у него в сердце интерес к своей особе, долго это не продлится. Я тебе больше скажу — он обручен, и его нареченная славная девушка, которая станет ему хорошей женой, когда он приведет свое ранчо в порядок и оно начнет приносить доход. Да, она девушка простая — как церковная мышь, а ты — нет. Но тебе не по силам конкурировать с ней в плане того, что она может предложить такому парню, как Мэтт.

— Боюсь, Тоби, мне не слишком понравилось то, что ты, сейчас сказал. Из твоих слов можно сделать вывод, что такая женщина, как я, не способна в один прекрасный день стать хорошей женой.

— Может, способна, а может, и нет. Честно говоря, я не знаю. По мне, ты прекрасна именно в своем нынешнем состоянии. — Сделав к ней шаг, Тоби ещё более тихим голосом добавил: — Я за тобой давно наблюдаю и хочу сказать, что ты далеко не такая умница и всезнайка, как тебе кажется. По мне, ты движешься прямиком навстречу неприятностям, от которых мне бы искренне хотелось тебя оградить. Вот и все.

— То есть ты считаешь, что я должна избегать Мэтга Стрейта?

— Совершенно верно.

— А что будет, если я не захочу отступиться от него?

— Послушай, кажется, этот парень давно уже дал всем понять, что приходит сюда не для того, чтобы любезничать с женщинами, в том числе и с тобой. И если ты будешь на него давить, то это может кончиться для тебя не лучшим образом. Скандалом как минимум.

— И тогда ты вычеркнешь меня из списка своих друзей, да, Тоби?

— Саманта, деточка, — проникновенным голосом произнес Тоби. — Это не в моих правилах. Я уже прикипел к тебе и буду с тобой до конца, что бы ты ни вытворяла.

— Что ж, в таком случае…

Попросив извинить ее, Саманта прямиком направилась к столику, за которым сидел Мэтт. Сердце у нее стучало как сумасшедшее. Но ей надоело терять зря время. Ей требовалось подобраться к Мэтту как можно ближе, чтобы иметь возможность поговорить с ним без обиняков. Последнее, впрочем, было легче сказать, чем сделать.

Саманта продолжала с вызывающим видом надвигаться на Мэтта. Она чувствовала, что Мэтт не сможет сопротивляться ее натиску слишком долго. Особенно если она дойдет до крайности — до чего-нибудь такого, после чего ей останется лишь прыгнуть к нему на колени.

Неожиданно девушке пришло в голову, что ей, быть может, так и надо сейчас поступить.

Комфортно устроившись за угловым столиком, Мэтт потягивал виски и поглядывал на стол, где шла игра в покер. Он знал, что Джейк Уотсон в ближайшее время оставит игру. Так же, как и он, Джейк уделял игре в карты всего пару часов, когда заходил в «Трейлз-Энд». Так что скоро он удалится, Мэтт займет его место и будет играть до наступления темноты. Это был его способ расслабиться, и, Господь свидетель, он заслужил это.

Неожиданно дыхание у него участилось. Мэтт понял, Что Саманта Ригг решила взяться за него всерьез, и, бросив взгляд на девушку, едва слышно выругался. Ему тут же вспомнились обстоятельства их первой встречи. Она стояла у стойки бара, когда он в один прекрасный день вошел в заведение, и созерцание этой особы, подобно удару в солнечное сплетение, вызвало у него мгновенную остановку дыхания. И было от чего. Ее светлые волосы, казалось, окружал золотой ореол, нежная сливочная кожа обрисовывала высокие скулы, а глаза… Он в жизни не видел таких глаз орехового цвета, в них; поблескивали крохотные золотистые крупинки, которые непрестанно двигались, как если бы затеяли танец, призванный приветствовать его появление. Более того, эта стоявшая у стойки красавица сразу устремила на него свой лучистый взор и несколько раз картинно взмахнула длинными ресницами, когда рассматривала его, словно подчеркивая тем самым свой интерес к его особе. Однако несмотря на все ее усилия — а она регулярно делала ему авансы, — он продолжал оставаться верным Дженни и ни на йоту не изменил своей привычной рутины, когда посещал «Трейлз-Энд».

Нельзя, однако, не признать, что начиная с этого дня он не испытывал более в салуне того приятного расслабленного состояния, какое вошло у него в привычку.

Мэтт отвернулся от девушки и стал смотреть в сторону, как если бы ее появление в зале не имело к нему никакого отношения. Между тем Саманта продолжала двигаться в его сторону.

Джим Саттон некоторое время наблюдал за целеустремленным движением Саманты к угловому столику, за которым расположился Мэтт Стрейт. Затем повернулся к сидевшей рядом с ним брюнетке и произнес:

— Нетрудно понять, почему Саманта спровадила меня сюда. Однако по выражению лица Мэтта можно предположить, что ее планы на вечер определенно не совпадают с его планами.

Хелен нахмурилась. Итак, Джим оказался рядом с ней благодаря усилиям Саманты. А она-то думала, почему Джим решил к ней присоединиться?

Хелен равнодушно пожала плечами. По большому счету ей все равно, почему Джим оказался рядом с ней. Ей было приятно проводить с ним время. Он ей нравился. Даже больше, чем нравился.

— Похоже, у Саманты с Мэттом могут возникнуть неприятности, — сказал Джим, не сводя глаз с девушки. — А вот со мной у нее всегда все было бы хорошо.

— Может, потому ей Мэтт и нравится. — Джим повернулся к Хелен и она поторопилась добавить: — Саманта терпеть не может, когда в жизни все происходит слишком просто и гладко.

Джим с озабоченным видом произнес:

— Я за нее беспокоюсь.

— Нечего за нее беспокоиться. Она девушка, конечно, хорошая и к тому же знает, что делает.

Джим, нахмурившись, снова повернулся к ней. Хелен ответила ему улыбкой:

— Такова истина — и с этим ничего не поделаешь.

Джим некоторое время обдумывал ее слова. Затем произнес:

— Ты права. Такова истина. Но мне почему-то от этого не легче.

Хелен тоже не нравилось, как развиваются события.

Остановившись неподалеку от Мэтта, Саманта некоторое время ждала, когда тот удостоит ее взглядом. Когда же он поднял наконец на нее глаза, В них проступило нечто такое, что заставило Саманту замереть на месте.

Впрочем, это не помешало ей игривым тоном осведомиться:

— Мэтт, дорогуша, надеюсь, ты пришел сюда, чтобы повидаться со мной?

Мэтт задышал чуть чаще, что свидетельствовало о воздействии, которое оказывало на него присутствие Саманты.

Полыхнувший при этом в его глазах огонь, казалось, опалил ей лицо, прежде чем он с ней заговорил.

— Я пришел сюда поиграть в карты, как всегда это делаю вечерами.

В ушах Саманты зазвучали тревожные звонки, предупреждавшие об опасности, но она ничем не выдала своего волнения и спокойно произнесла:

— Что ж, полагаю, что смогу внести изменения в твой ежевечерний ритуал, если очень постараюсь.

С этими словами девушка опустилась Мэтту на колени — да так быстро, что он не успел проронить ни слова, ни сбросить ее руку, обнявшую его за плечо. Саманта же не преминула отметить, что выпуклость у него в паху, к которой она прикоснулась бедрами, значительно увеличилась в размерах, и, закрепляя эффект, основательно поерзала в этом месте ягодицами.

Неожиданно на лице Мэтта проступила непривычная холодность.

— Ладно, будь по-твоему. Надеюсь, теперь ты расскажешь, что тебе от меня надо?

— По-моему, это каждому ясно. Мне нужен ты.

— Правда? Ты считаешь меня потрясающим парнем, да? — Мэтт пристально посмотрел на нее: — Что-то мне не верится.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что до сих пор ни одна женщина не находила тебя неотразимым?

Мэтт угрожающе понизил голос:

— Ты играешь с огнем, Саманта.

— Неужели? — произнесла она, приблизив губы к его губам. — Что ж, возможно, так оно и есть. Возможно, мне нравится играть с огнем.

Мэтт посмотрел на нее в упор и выпалил:

— Чтоб тебя черти взяли! С меня довольно такого рода игр!

Мэтт вскочил с места и поставил Саманту на ноги. Затем схватил за руку и потащил к выходу из салуна.

Не слишком хорошо представляя себе, что он собирается делать с ней, Саманта ахнула, когда, оттащив ее в ближайшую аллею, Мэтт прижал ее к стене какого-то дома. Она не ожидала от него проявлений такой страсти, когда он, впившись губами в ее губы, буквально стал терзать ее поцелуем. И, сама того не ожидая, она ответила на его поцелуй.

Как бы то ни было, Саманта утратила инициативу, и ей ничего не оставалось, как поддаться его страстному порыву. Платя поцелуем за поцелуй и лаской за ласку, она обвила его шею руками, требуя большего.

Снедавший их внутренний жар все усиливался.

Саманта уже почти лишилась способности рационально мыслить, когда Мэтт отодвинул ее от стены, просунул руки ей за спину и заключил ее в объятия. Саманта не могла ответить точно, когда захвативший ее ураган стал затихать, уступив место подлинной прелюдии любви, но чувствовала тепло тела Мэтта, крепко прижавшего ее к себе. Она блаженно застонала, ощутив его ладони на своей обнаженной спине. Между тем жажда взаимного физического обладания все возрастала.

Мэтт прижал ее к себе еще крепче, чтобы ему было удобнее исследовать интимные изгибы ее тела. Внутренний жар снедал их все больше, их страсть накалялась, превращаясь в особого рода безумие. Они пребывали в…

Неожиданно Мэтт резко отстранился от нее и хриплым шепотом произнес:

— Только не будь дешевкой, Саманта. Ты хороша во всех отношениях и заслуживаешь большего, нежели лихорадочные объятия в темной аллее. А между тем это все, на что ты можешь рассчитывать, встречаясь со мной.

Мэтт выпустил ее, повернулся и пошел прочь Саманта некоторое время стояла без движения словно сраженная столбняком, наступившую тишину нарушало лишь ее шумное прерывистое дыхание. Судорожно сглотнув образовавшийся в горле ком, стала смотреть, как он удаляется от нее по улице.

Оставив Саманту, Мэтт зашагал к коновязи, где его дожидался жеребец. Отвязав лошадь и вскочив в седло, он еще некоторое время злился на себя за то, что затеял любовную возню в темной аллее. Потом, дав лошади шпоры и переведя ее в галоп, доскакал прочь из города. Приходилось признать, что он едва не попал в ловушку, расставленную для него Самантой, и в этой связи его решимость держаться подальше от этой женщины и игнорировать ее прелести стала еще больше. Особенно с учетом того, что их влекло друг к другу.

В том, что она ему понравилась, не было ничего удивительного. Саманта, можно сказать, являлась воплощением мечты и королевой сновидений любого мужчины. Проблема заключалась в том, что Мэтт знал этот тип женщин. Его мать была того же поля ягода. Работала танцовщицей в одном из танцзалов, охотно принимала ухаживания, была падка на комплименты, но, выйдя замуж за его отца, в скором времени оставила его. Ей не нужен был брак с любившим ее достойным мужчиной. С момента бегства они не получили от нее ни единой весточки, где бы она интересовалась их житьем-бытьем или успехами сына, которого отец воспитывал в одиночестве.

Размышляя над всем этим, Мэтт, однако, не мог не признать, что когда он думал о Саманте Ригг, его захлестывали весьма сильные эмоции. Пробудь он в аллее еще хоть пару минут, то наверняка потерял бы голову.

Испытав облегчение при мысли, что рассудок вернулся к нему, Мэтт перевел свою лошадь на рысь и не спеша затрусил по направлению к своему ранчо. По пути он снова мысленно сказал себе, что Дженни — единственная женщина, которая ему нужна. Конечно, у нее не было таких роскошных, цвета спелой кукурузы, волос и ореховых глаз, в золотистой глубине которых крылись насмешка и нега одновременно, зато он знал ее большую часть жизни и ни секунды не сомневался, что более любящего и преданного существа ему не сыскать.

Дженни обладала всем тем, чего не было у Саманты, и являлась ее полной противоположностью.

Возвращаясь мыслями к Саманте, он решил, что разрешению проблемы с этой женщиной будут способствовать два слова: «Забудь ее».

Полностью отдавая себе отчет в том, что она потеряла контроль над собой, а ее жертва — нет, Саманта, бросив последний взгляд на уезжавшего из города Мэтта, с шумом втянула в себя воздух, после чего начала приводить себя в порядок. Поправила, насколько это было возможно, макияж и растрепанные волосы, одернула платье и с гордо поднятой головой прошла сквозь вращающиеся двери в заведение. Она знала, что думают о ней находившиеся там мужчины, а также и то, что в таких случаях следует делать.

Не моргнув глазом, Саманта храбро пересекла зал и направилась к пианино, где прошептала пару слов на ухо расположившемуся за клавиатурой парню. Затем немного подождала и, когда зазвучал выбранный ею аккомпанемент, громко запела веселую и несколько фривольную песенку. Мужчины, которые не так давно хмуро на нее посматривали, начали улыбаться, а затем весело расхохотались. Последний куплет песенки шел под нескончаемые аплодисменты, и когда все закончилось, Саманта одарила собравшихся благодарной улыбкой.

Хотя ей было совсем не весело.

Глава 2

Солнце, как прежде, ярко сияло на улице за спиной у Саманты, вновь стоявшей на своем посту за стойкой бара в «Трейлз-Энде». По мере того как жара усиливалась, усиливался и растекавшийся по залу запах распаренной человеческой плоти. Но как бы ни был он силен, она все же предпочитала его запаху перегара и прокисшего пива. Кроме того, в силу своей деятельности она вынуждена была сносить стлавшийся по залу густой табачный дым, пронзительный, на высокой ноте, смех здешних обитательниц женского пола: Лолы, Мэгги, Дениз и Полетт — Хелен к чрезмерно смешливым не относилась — и неумолчный шум, проистекавший от шлепанья картами по поверхности стола, которое сопровождалось ворчанием тех, кому не шла карта. Помимо всего прочего, Саманте приходилось мириться и с треньканьем старого расстроенного пианино, на котором наигрывал тапер по имени Отто — парень симпатичный, однако напрочь лишенный таланта к музыке.

Несмотря на ранний час, в зале собралась целая компания из ее наиболее настойчивых и пылких почитателей-ковбоев, веривших в то, что одному из них благодаря постоянным ухаживаниям и оказываемым знакам внимания перепадет в один прекрасный день счастье близкого общения с предметом их обожания. Видимо, ни одному из них не приходило в голову, что во всем городе ее интересовал только один мужчина.

Стараясь поддерживать разговор и с улыбкой отвечая на замечания и реплики посетителей, Саманта осмотрела зал. Заметила, что Хелен и Джим Саттон расположились за столиком в углу. Хотя Джим продолжал считаться поклонником Саманты, он с некоторых пор все больше времени проводил с Хелен. Видимо, тихая немногословная брюнетка стала его конфиденткой в разных секретных делах, и Саманту это порадовало. Хоть одно доброе дело она сделала, зато все остальные дела у нее, можно сказать, шли вкривь и вкось.

Саманта лелеяла в сердце злость на Мэтта с тех пор, как он неожиданно бросил ее в аллее и ускакал домой. Нов отличие от Тоби, продолжавшего порицать избранный ею путь, посещавшие Заведение парни весьма смутно представляли себе положение вещей, не говоря уже о ее истинных намерениях.

Мысли о Мэтте не давали ей покоя еще и потому, что она знала, зачем приехала в Уинстон, но нежданно появившееся чувство к этому человеку могло помешать ей. Там, в аллее, ему удалось вызвать в ее душе целый сонм разнообразных эмоций, и хотя она сама подталкивала его к близкому общению с ней, более того, провоцировала его, эти чувства и эмоции совершенно не входили в ее планы.

Как бы то ни было, образ удалявшегося от нее Мэтта теперь регулярно появлялся у нее перед глазами, и она не могла отделаться от навязчивой идеи, что после приключения в аллее куда чаще, чем обычно, бросает взгляд на входную дверь. Но Мэтт не приезжал, наверное, целую неделю, и она чертовски злилась, когда с течением времени все больше утверждалась в мысли, что и сегодня его не будет. В одно прекрасное утро ей даже пришло на ум, что если он не придет в салун и в этот день, она сама отправится к нему.

— Почему никто меня не приветствует?

Саманта повернулась на голос и узрела предмет своих душевных терзаний. Пораженная, она всмотрелась в его лицо, которое так часто видела во сне, но, к своему удивлению, ничего не почувствовала.

Между тем Мэтт продолжал говорить, пустив в ход все свое обаяние.

— Хочу извиниться, что неделю назад столь неожиданно покинул тебя. Но очень надеюсь, что мы сможем продолжить общение, начав с момента расставания и сделав вид, что этой недели как бы не было вовсе.

Саманта на мгновение лишилась дара речи. Ее не столько удивил сам факт появления Мэтта, сколько его слова, напоминавшие речи записного ухажера. Она так хорошо чувствовала энергетику Мэтта, что знала о его приезде еще до того, как он вошел в дверь салуна. И вот теперь она снова внимательно всмотрелась в его лицо — эти мужественные черты, светлые глаза и полные губы, заставлявшие ее сердце биться с удвоенной силой, и пришла к неожиданному для себя выводу. Складывалось впечатление, что разделявшие их прежде барьеры, которые он создал намеренно, наконец пали.

Но вместе с ними, казалось, растаяло и волшебство.

Между тем прочие поклонники Саманты один за другим разошлись по своим местам. И она осталась лицом к лицу с Мэттом, шокированная тем обстоятельством, что при взгляде на него не испытывает никаких чувств. Быть может, сказала она себе, это следствие освобождения от снедавшего ее чрезмерного эмоционального напряжения? Чуть позже, однако, она обнаружила, что при попытке Мэтта ласково дотронуться до нее испытывает только раздражение.

— Послушай! — с жаром сказала она, нахмурившись. — На прошлой неделе ты оставил меня в тот самый момент, когда наши отношения начали обретать подлинный накал.

Мэтт пожал плечами:

— Что ж, это было не самое лучшее мое решение.

— Не самое лучшее решение?

— Да, я тогда ушел. Но после этого много думал о том, что тогда произошло. И понял, что совершил ошибку. Я приехал, чтобы исправить ее.

— Я тоже много думала о случившемся. И пришла к выводу, что мне тоже стоит кое-что изменить в своей жизни.

— Женщине не следует слишком много думать. Это опасно.

— Ты так, значит, ставишь вопрос? — Мгновенно раскалившись от ярости, она, едва сдерживая себя, произнесла: — А вот я размышляю всю свою жизнь. И мне не хотелось бы думать, что я напрасно потратила столько времени.

— В этой связи могу сказать лишь одно… — Мэтт сделал паузу, словно для того, чтобы внести коррективы в готовую уже реплику. — Если твои размышления навели тебя на мысль, что нам надо быть вместе, то это время уж точно потрачено не зря.

Хорошо сказано, не подкопаешься!

Саманта стиснула зубы и через силу улыбнулась. Ей не нравилась его сегодняшняя манера общения, как и направление, которое стал приобретать разговор. Если честно, сегодня Мэтт не вызывал у нее никаких положительных эмоций.

Понимая, что последняя сентенция Мэтта может создать ей проблему, Саманта сказала:

— Послушай, в тот день мы оба потеряли голову. Поэтому, думаю, нам надо начать все сначала. И первым делом попытаться получше узнать друг друга.

Мэтт наклонился к ней поближе, так что его губы оказались в опасной близости от ее щеки, и прошептал:

— Полагаю, мы уже очень неплохо знаем друг друга.

— А вот я так не думаю. — Понимая, что в следующую минуту Мэтт может поцеловать ее, она торопливо добавила: — Быстро такие дела не делаются.

Мэтт проигнорировал эту ремарку.

— У меня есть гордость, знаешь ли.

— Будь у тебя гордость, ты бы здесь не работала.

Саманта рассердилась не на шутку.

— Насколько я понимаю, не я, а ты должен реабилитировать себя за то недельной давности фиаско в аллее.

— Не надо на меня злиться. Насчет твоего места работы я просто пошутил, — уже примирительно произнес Мэтт.

— Не смешно как-то получилось.

— Возможно. Ты уж меня извини.

— Мне больше не хочется оставаться одной в пустынной аллее, как в прошлый раз. Я должна точно знать, чего могу ждать от тебя. Нам необходимо поговорить.

Мэтт отодвинулся от нее, и его светлые глаза потемнели.

— По правде говоря, я имел в виду отнюдь не разговоры.

— А я, по правде говоря, не думала, что останусь в одиночестве в пустынной аллее, когда познакомилась с тобой. Надеюсь, ты понимаешь, что претендентов на роль моего воздыхателя здесь предостаточно, так что прояснить некоторые вещи мне просто необходимо. Иными словами, серьезного разговора нам не избежать.

— Опять эти разговоры.

— Принимая во внимание случившееся, я должна кое-что узнать о тебе. Хотя бы самую малость. К примеру, о чем ты думаешь…

— Ты знаешь обо мне все, что тебе нужно.

— Как выяснилось, не все. Почему ты меня бросил?

— Я уже говорил тебе…

— Ты сказал, что принял тогда не самое удачное решение. Но не сказал почему.

Саманта поняла, что ведет рискованную игру, когда Мэтт неожиданно поднялся и заявил:

— Возможно, мне тоже стоит пересмотреть некоторые свои выводы. Определенно ты не та женщина, которую я себе представлял.

— Это хорошо или плохо?

— На этот вопрос я отвечу тебе потом.

Не добавив больше ни слова, он повернулся, пересек салун и вышел из него сквозь вращающуюся дверь.

Вновь почувствовав себя покинутой, Саманта хотя и разозлилась, но решила никак этого не демонстрировать. Неожиданно у нее над ухом прозвучал хорошо знакомый голос:

— Только не говори мне, что я тебя не предупреждал.

Саманта повернулась к Тоби и выпалила первое, что пришло ей в голову:

— Сукин сын — вот он кто! Но ничего, я до него еще доберусь!

— Если бы ты сняла с глаз шоры, которые носишь, тебе не составило бы труда понять, о чем он думает.

Саманта всмотрелась в умное спокойное лицо старика. Она уже знала, что он ответит ей, когда задала ему вопрос:

— И что же у него на уме?

— Мэтт пришел к выводу, что с тобой можно провести какое-то время, но только не всю жизнь. Свое будущее он с тобой не связывает.

— А что, если этот субъект в мое будущее тоже не вписывается? — с вызовом бросила Саманта.

— Коли так, то ты отлично изображаешь женщину, желающую получить больше, нежели Мэтт собирается предложить.

— Я всего-то хотела поговорить с ним.

— Он этого не хочет.

— А мне плевать на то, чего он хочет. Главное то, чего хочу я.

— В таком случае найди себе другого парня.

— А если мне не нужен другой?

— В таком случае необходимо найти разумный компромисс между твоими желаниями и тем, что Мэтт согласен тебе предложить. Это единственный выход. Разве что забыть его — и поставить на этом точку.

— Ты, Тоби, все время пытаешься убедить меня в том, что я не могу получить то, что мне хочется, и чтобы Мэтт при этом остался со мной. Так?

— Так.

— Ты ошибаешься, — сказала Саманта с убеждением в голосе. — И я попробую тебе это доказать. Когда придумаю, как это сделать.

— Ты очень решительная и целеустремленная женщина, Саманта. И в этом не может быть никаких сомнений. Пожалуй, Мэтт ошибся, предпочтя тебе Дженни. — Тоби пожал плечами. — Но мне очень хочется знать, чем все это кончится, а потому я намереваюсь продолжать водить с тобой дружбу. Уж больно мне интересно, какой план родится в твоей хорошенькой головке. Надеюсь, ты не против моей компании?

Саманта ни в чем не могла отказать старику.

— Не против. Более того, я пришла к выводу, что мне нравится, когда ты рядом — вне зависимости от того, говоришь ты или молчишь.

— Приятно слышать. Ты не станешь мне лгать, я знаю.

Саманту неожиданно потянуло на откровенность.

— Ах, Тоби, Тоби! Если бы только ты мог сбросить лет двадцать…

— Думаю, тридцать было бы в самый раз. — Повернувшись к усатому бармену, Тоби громким голосом произнес: — Нам с леди срочно требуется выпить, чтобы кое-что отметить. — Помолчав с минуту, Тоби добавил: — Не будем мелочиться. Тащите сюда целую бутылку.

Спустя несколько минут Тоби торжественно поставил бутылку на один из столиков. Саманта присоединилась к нему. Как уже было сказано, старик пришелся ей по сердцу со дня ее приезда в эти края, и она испытывала к нему самые нежные чувства.

Зато понять парня по имени Мэтт Стрейт ей пока не удавалось.

Хелен и Джим в полном молчании следили за словесной перепалкой между Самантой и Мэттом. Когда же Мэтт удалился, а Саманта перебралась за столик к Тоби, они оба только покачали головами.

Прошло несколько часов. Небо потемнело, Саманта шла нетвердой походкой в окружении Лолы, Полетт и Хелен, направляясь к «Слипи реет». Мэгги Денмз ушла из бара в компании своих дружков на час, как ранее и намеревались. Никто не выразил никакого удивления по этому поводу.

Женщины, обретавшиеся при салуне, квартировали все как одна в неуютных комнатах отеля «Слипи реет» — единственной городской гостиницы. Комнаты там еда вались в основном транзитникам и залетным ташкам вроде упомянутых выше девушек. Соответственно помещения в отеле были обставлены и декорированы далеко не лучшим образом, и люди, проживавшие в сравнительно комфортабельных домах на Первой улице, нашли бы их малопригодными для жизни. Примерно то же самое сторонний наблюдатель мог бы сказать и о небольшом ресторанчике, располагавшемся в соседнем здании, где меню было скудным, а пища — невкусной.

Тоби, на которого по старости лет спиртное подействовало куда сильнее, чем на прочих, отправился отсыпаться в свою комнату при конюшне, предоставив Саманте свободу оставшуюся часть вечера самостоятельно отбиваться от настойчивых ухаживаний подвыпивших ковбоев. Девушка мысленно поздравила себя с якобы передавшейся ей от отца способностью неплохо переносить алкогольные напитки, но к концу вечера, когда неожиданно для себя начала пошатываться, пришла к выводу, что голова у нее отнюдь не такая ясная, как ей казалось.

Короче говоря, Саманту основательно мотало из стороны в сторону, и ей пришлось ускорить шаг, чтобы догнать своих товарок, оказавшихся после возлияний куда более трезвыми. Все это Саманте очень не понравилось. Для детектива это недопустимо. Хорошо еще, подумала она, что Аллан Пинкертон не видит ее в этот момент.

— Все это время я ждал тебя, Саманта. Ты же хотела поговорить, не так ли?

Саманта невольно замедлила шаг, когда вынырнувшая из сумрака тень неожиданно материализовалась в образе Мэтта Стрейта. Она вздернула подбородок, чтобы получше его рассмотреть. Вглядываясь в его очерченные тенями выразительные черты, она задавалась вопросом, что именно в этом человеке так сильно привлекло ее. Уж конечно, не его высокий рост, широкие плечи и красивое лицо. Ей случалось встречать мужчин намного интереснее.

Он высился над ней, словно башня, ожидая, когда она заговорит, и ей выпала пара лишних секунд, чтобы закончить свое импровизированное исследование. Он оставался все таким же — красивым, высоким, мускулистым, — короче, мужчиной в полном смысле слова, но исходившая от него магия, окутывавшая ее прежде, словно покрывало, исчезла. Она снова сказала себе, что рада встрече с ним, но уже без большой уверенности.

Потому что, прежде чем творить с Мэттом, ей требовалось кое-что обдумать, и желательно на свежую голову.

Полетт и Лола чуть ли не в унисон сказали:

— До свидания, Саманта. Завтра увидимся.

Схватив за руку Хелен, которая в отличие от прочих уходить, похоже, не спешила, девушки повлекли ее за собой.

Саманта повернулась к ним и, пошатнувшись, крикнула:

— Эй, не уходите…

Хелен повернула было голову через плечо в ее сторону, но Полетт и Лола никак на это не отреагировали и продолжали тащить Хелен к отелю.

Саманта повернулась к Мэтту и, запинаясь, произнесла:

— Что… что тебе от меня нужно?

— Вообще-то я хотел поговорить с тобой, — сказал Мэтт с улыбкой, показавшейся Саманте не слишком искренней. — Но теперь у меня складывается впечатление, что прежде нужно помочь тебе добраться до твоей комнаты.

— Это потому, что я основательно… основательно выпила, да?

Саманта в очередной раз запнулась и мысленно обругала себя за это. Задрав подбородок еще выше, она добавила:

— Как видишь, сейчас не время для разговоров.

Взяв ее за руку, Мэтт сказал:

— Ну, сегодняшний вечер я собирался посвятить не одним только разговорам.

— И что же у тебя на уме? — Саманта высвободила руку и осталась стоять в одиночестве среди улицы. — Если ты думаешь, что сейчас самое подходящее время, чтобы заняться тем, чем мы занимались в аллее до твоего ухода, то сильно ошибаешься.

— Я просто хотел проводить тебя в твою комнату.

— Ну, ясное дело, — кивнула Саманта и криво улыбнулась.

— Я правду говорю.

— А я тебе не верю. Если честно, то я не верю ни единому твоему слову!

Мэтт пожал плечами:

— Но ведь это ты хотела узнать меня получше.

Саманта сделала шаг назад и, прищурившись, посмотрела на Мэтта.

— Да… посредством разговоров.

— Хм… Разговоров, значит?

— Совершенно верно.

— В таком случае у тебя появился шанс.

— Нет у меня такого шанса. Я хотела выяснить, чего можно от тебя ожидать. В широком смысле. А чего ждать от тебя сегодня вечером, я и так знаю.

— Может, знаешь, а может, и нет.

Мэтт сделал шаг в ее сторону. Его светлые глаза и он сам словно стали жестче, когда он снова взял ее за руку. Действительно, на этот раз его хватка оказалась сильнее, а в запоздалой ухмылке даже не было намека на искренность.

— Я только хотел убедиться, что…

Зная, что он сильнее ее и настроен весьма решительно, Саманта поняла: рассчитывать на снисхождение ей не приходится. Бросив свободную руку вдоль тела, она задрала подол юбки и вытащила маленький револьвер, висевший в облегченной кобуре у нее на бедре. Увидев нацеленный на него ствол, Мэтт замер и молча выслушал то, что сказала Саманта.

— Мне бы очень не хотелось стрелять в тебя, Мэтт. Тем более что раньше я никогда ни в кого не стреляла. Но уверяю тебя — если что, колебаться я не стану.

Мэтт выпустил ее руку, а когда заговорил, улыбка с его губ бесследно исчезла.

— Ты же не хочешь этого делать, Саманта.

— Разумеется, не хочу. Но если понадобится — нажать на спуск сумею. Так что забирайся на свою лошадь и проваливай из города. А я отправлюсь спать.

Мэтт ответил ей заговорщической улыбкой.

— Даю тебе последний шанс измелить свое мнение. Ты ведь потом пожалеешь, что повела себя так. Я в этом не сомневаюсь.

— Не пожалею и мнения своего не изменю. По крайней мере сегодня вечером. А завтра — возможно.

— Не уверен, что у нас с тобой будет «завтра».

Саманта перешла на шепот:

— Что ж, мне придется с этим смириться, не так ли? Ну а теперь исчезни, о’кей?

— Предупреждаю тебя… — пробормотал он.

— Проваливай!

Ее указательный палец лег на курок, и Мэтт подчинился — двинулся к своей лошади, привязанной к ближайшей коновязи. Ни разу не обернувшись, он взгромоздился в седло и, дав лошади шпоры, поскакал прочь.

Саманта, окутанная поднятым копытами облаком пыли, проследила за тем, как Мэтт свернул за утл, и лишь после этого направилась к отелю. Для чего собственно, она приехала в Уинстон? Чтобы собрать доказательства причастности Мэтта Стрейта к многочисленным ограблениям. Что же изменилось?

Войдя в номер, Саманта заперла за собой дверь и зажгла стоявшую на прикроватной тумбочке лампу. Затем, глядя на себя в потемневшую поверхность находившегося в комнате старого зеркала, громко произнесла:

— Итак, в какую чертову передрягу я попала?

С этими словами она плюхнулась на постель, и Морфей мгновенно смежил ей веки.

Солнечные лучи позднего утра атаковали Саманту с таким остервенением, какого она и припомнить не могла. Не говоря уже о том, что у нее чертовски болела голова и посасывало под ложечкой. Так что процедуре одевания она не уделила почти никакого внимания. Да что там одевание — она чувствовала себя так плохо, что даже не нанесла на лицо макияж. У нее так сильно болела голова, что она не стала делать высокую прическу, а просто распустила волосы, что никак не гармонировало с ярким пышным платьем, приобретенным ею для того, чтобы изображать «девушку при салуне». Спустившись в холл, Саманта поморщилась от пульсирующей боли в голове, проигнорировав устремленные на нее понимающие и сочувствующие взгляды. Саманта знала, что выглядит не лучшим образом и страдает за ошибки, совершенные прошлым вечером. Все ее помыслы были сейчас сосредоточены на ресторане. Она надеялась, что крепкий кофе восстановит ее силы и избавит от неприятного сосущего чувства в желудке.

Но для начала ей следовало глотнуть воздуха.

Распахнув двери, Саманта вышла на улицу. Помимо всего прочего, ее донимал вопрос, когда она вчера вернулась в номер и легла спать.

Итак, в какую же передрягу она попала?

Помимо этого, Саманта задавалась также вопросом, не зря ли она прогнала вчера от себя Мэтта, особенно если учесть, что он ждал несколько часов, когда она выйдет из салуна. Впрочем, на этот вопрос она нашла ответ очень быстро и сказала себе, что, поступив так с Мэттом, ошибки не совершила. На самом деле он не, собирался с ней разговаривать. Впрочем, она тоже не хотела вчера с ним болтать или делать что-либо другое, ибо ей хотелось одного — спать.

Неожиданно ей пришло в голову, что Мэтт стал ей совершенно неинтересен и ничего ей от него не надо. Странно, если учесть, что поначалу она была просто без ума от него.

Она покачала головой.

Он был такой… такой…

Неожиданно Саманта замерла на месте. В этот самый момент Мэтт пересекал улицу. При этом он кивал в ответ на какой-то вопрос простенькой молодой женщины, которую держал под руку с видом собственника. Она разговаривала с ним так, как если бы делала это чуть ли не каждый день. Все это Саманте очень не понравилось.

Подумать только! Этот тип на равных и совершенно серьезно беседовал с какой-то женщиной, а от серьезного разговора с ней, Самантой, отказался.

С другой стороны, как бы крепко ни прижимал он к себе руку этой особы, далеко не все его помыслы были сосредоточены на ней.

Ибо шедшая рядом с Мэттом женщина наверняка была его невестой Дженни Морган.

Приглядевшись к спутнице Мэтта, Саманта мысленно согласилась с Тоби. Дженни относилась к тому типу женщин, у которых, как говорится, посмотреть не на что.

В это мгновение Мэтт поднял голову, и их с Самантой глаза встретились. При этом молодая женщина ощутила под солнечным сплетением вместо противной пустоты обжигающий жар.

Саманта сама поразилась тому, как вызванный ревностью гнев быстро заполнил все ее существо. Иными словами, она едва не задохнулась от возмущения, когда Мэтт, поприветствовав ее небрежным кивком, зашел в ближайший магазин, вежливо пропустив вперед невесту. Продолжая растравлять в себе гнев, Саманта тоже подошла к магазину. И стала, содрогаясь от злости, ждать снаружи того, что должно было сейчас произойти. Чего именно? Она и сама как следует этого не знала. Надеялась только, что сумеет сохранить контроль над собой и не сделает ничего такого, о чем ей впоследствии пришлось бы пожалеть.

Тем не менее сердце Саманты стучало как сумасшедшее, когда Мэтт несколькими минутами позже вышел на улицу и остановился, увидев ее.

Схватив его за рукав, она потащила его за собой по улице и остановилась там, где от здания падала густая тень.

— Итак, что ты можешь сказать в свое оправдание?

Мэтт ответил с холодностью, не соответствовавшей полыхавшему в его глазах пламени.

— Кажется, я ясно дал тебе понять, что именно мне от тебя нужно, когда мы в последний раз виделись.

— Согласна. Ты ничего не утаил.

— Послушай, к чему все это? Я ведь рассказал тебе о своих чувствах.

Мэтт сделал шаг в ее сторону. Она видела, как блуждали его глаза по ее лицу, и заметила, как он судорожно сглотнул, пытаясь подавить спонтанно возникшее желание, когда его взгляд остановился на ее губах.

Удивительное дело: это спонтанно возникшее желание нашло отклик у нее в груди. Потом, впрочем, она пошла на попятную и с пересохшим от возбуждения горлом произнесла не совсем то, что хотела.

— Ты пытался дать мне понять, что если бы я вчера позволила тебе подняться в свой номер, то сегодня ты стал бы другим человеком? Хотел сказать, что сегодня держал бы под руку с видом собственника меня и слушал бы с серьезным видом мою болтовню? — Саманта хрипло рассмеялась. — Что-то не верится.

— Вчера вечером я…

— Вчера вечером… что? Ты хотел меня получить, но только на своих условиях?

Мэтт промолчал.

— Не хочешь отвечать, не так ли?

Саманта с шумом втянула воздух и неожиданно осознала, что еще немного — и слезы брызнут у нее из глаз. Она не могла больше отрицать главного. Связывавшее их волшебство вернулось — и обрело большую силу, чем прежде. Саманта целиком находилась во власти этого чувства.

— Ты не хотел разговаривать со мной ни в аллее неделю назад, ни вчера вечером у коновязи. Но если бы я не вытащила вчера револьвер, ты лежал бы сейчас у меня в постели, напрочь забыв о своей невесте. Не так ли?

Мэтт не проронил ни слова.

— Так я права или нет?

Проследив за взглядом Мэтта, Саманта увидела Дженни, вышедшую из магазина и стоявшую у дверей. Та колебалась, поскольку, похоже, забыла купить какую-то вещь и теперь задавалась вопросом, возвращаться ли за ней в магазин. Когда она, повернувшись, снова вошла в лавку, Саманта заметила, что Мэтт при виде невесты быстро изменил положение в пространстве и отступил в затененное место, где Дженни не могла его разглядеть. От этого Саманте стало так горько, что ее сердце резанула острая боль.

Вскинув подбородок, она сказала:

— Кажется, тебя очень беспокоит то обстоятельство, что невеста может увидеть нас вместе. Тебе ведь не хочется этого, не так ли? Чтоб тебя черти взяли, Мэтт, — ты не хочешь быть до конца честным ни со мной, ни с ней!

— Послушай, Саманта…

— Можешь не волноваться. Я ей ничего не скажу. По крайней мере до тех пор, пока ты сам не заявишься в «Трейлз-Энд», чтобы серьезно поговорить со мной. Только поговорить. Я не хочу повторения того, что произошло вчера ночью!

Мэтт продолжал молчать. При этом, правда, нижняя челюсть у него словно окаменела, а в глазах появилось странное выражение. Потом, так ни слова и не сказав, Мэтт отвернулся от нее и направился к двери магазина.

Саманта повысила голос:

— Очень надеюсь увидеть тебя сегодня вечером в «Трейлз-Энде»!

Мэтт подошел к выходу из лавки как раз в тот момент, когда в дверном проеме появилась Дженни. Подхватив невесту под руку, Мэтт повел ее прочь от того места, где скрывалась в тени Саманта.

Вечером того же дня Саманта — как обычно — пребывала в «Трейлз-Энде» в окружении своих поклонников. Хотя внешне она была совершенно спокойна, ее била дрожь. Она пыталась заглушить это неприятное чувство, сосредоточившись на том, чтобы как можно острее парировать реплики своих кавалеров, задаваясь при этом вопросом, как долго еще ей — даже при всем ее уме — удастся отражать натиск влюбленных в нее ковбоев.

А потом словно какая-то неведомая сила медленно повернула ее лицом ко входу, и она увидела Мэтта, стоявшего у вращающихся дверей заведения. Поклонники Саманты, заметив Мэтта и то, как девушка при этом судорожно сглотнула, и какое появилось у нее на лице выражение, без особой радости разошлись по своим столикам. Единственный человек из этого кружка, прежде чем отойти от нее, по привычке пробурчал несколько назидательных слов.

— Помни о том, что я говорил, Саманта. Мэтт тебе не пара и совершенно тебе не подходит. — Потом, с минуту помолчав, Тоби с ноткой безнадежности в голосе добавил: — Впрочем, все мы, по-видимому, обречены учиться на собственных ошибках, хотя, казалось бы, нужно делать наоборот.

Саманта отметила где-то в глубине подсознания, что в словах Тоби есть рациональное зерно, но разве это могло отвадить ее от Мэтта, при приближении которого у нее привычно заныло под ложечкой. Так что она не стала удерживать Тоби рядом с собой, тем более что Мэтт, войдя в заведение, направился прямо к ней. При этом ему удавалось скрывать владевшие им противоречивые эмоции.

Саманта, однако, осознавала, что, позволяя чувствам завладеть ею и, более того, демонстрируя их, ведет себя скорее как обыкновенная ревнивая баба, нежели профессиональный агент по части расследования преступлений, каким надеялась со временем стать. Зацепившись за эту мысль, Саманта напомнила себе, что Мэтт — преступник и ее долг вывести его на чистую воду.

— Итак, ты все-таки пришел, — отрывисто произнесла она.

— А что, разве у меня был выбор?

— Был! — неожиданно жестко произнесла Саманта. — К примеру, ты мог рассказать своей ненаглядной о том, как вел себя неделю назад в той темной аллее.

— Не хочу брать вину за произошедшее только на себя.

— А в том, как ты вел себя прошлой ночью, тоже кто- то еще виноват?

— И прошлой ночью тоже.

— Неужели? В таком случае скажи, кому мне верить: парню, который неделю назад удрал от меня, бросил в одиночестве в пустынной аллее, или мужчине, который лишь под дулом пистолета вынужден был отказаться от домогательств по отношению к моей скромной особе. Или, быть может, я должна верить тебе нынешнему — то есть человеку, разговаривающему со мной в данный момент?

— Я пришел сюда сегодня вечером только потому, что ты мне угрожала.

— Начало хорошее. Ну давай, выкладывай, какие еще приятные слова ты для меня заготовил.

Мэтт неожиданно повысил голос:

— Я не позволю тебе разрушить все то, ради чего мне приходится вкалывать от зари до зари!

— Что ты имеешь в виду?

Мэтт клацнул зубами, как затвором револьвера.

— А то, что я работаю как проклятый, чтобы оплатить долги фермы, оставленной мне отцом. Дабы… дабы получить потом возможность жениться на Дженни.

Слова резанули ее словно ножом, и она, не удержавшись, брякнула:

— То есть на той простушке, которую ты именуешь своей невестой?

— Дженни — прекрасная женщина и отличный друг.

— А как любовница она тоже на самом высоком уровне?

Нижняя челюсть Мэтта снова будто окаменела.

— Кажется, я задала тебе вопрос…

— А я не хочу на него отвечать — вот и все.

— Ах, вот в чем дело… Ты никогда не занимался с ней любовью, не так ли? — Сказав это и осознав, что она угодила точно в яблочко, Саманта почувствовала необычайное облегчение и, перейдя на шепот, осведомилась: — А может, ты никогда и не хотел ее по-настоящему?

— Я люблю Дженни. Как я уже говорил, она прекрасный надежный друг, и со временем из нее выйдет образцовая жена.

— Ты действительно ее любишь?

— Да, я люблю ее.

— Но хочешь ли ты ее как женщину? — прошипела Саманта, вглядываясь в помрачневшее лицо Мэтта. Неожиданно она поняла, что перегнула палку, и заговорила с ним более мягко, хотя все так же настойчиво. — Позволь уточнить некоторые детали. Хочешь ли ты ее так, как хочешь меня?

Лицо Мэтта стало наливаться краской, и, прежде чем ответить ей, его губы едва заметно шевельнулись, произнеся то ли неслышное ругательство, то ли проклятие.

— Я уже говорил тебе и скажу еще: ты играешь с огнем.

— Ты не ответил на мой вопрос.

После минутного молчания, показавшегося Саманте вечностью, Мэтт тихо произнес:

— Я думал, ты позвала меня сюда, чтобы поговорить…

— Как ты мог заметить, мы именно этим и занимаемся — то есть разговариваем.

— Это ты разговариваешь — задаешь разные вопросы, на которые мне вовсе не хочется отвечать.

— Просто я пытаюсь прояснить ситуацию. Между прочим, в моих вопросах много здравого смысл а, и тебя это пугает.

— Саманта, уже предупреждал тебя…

— Ты о чем?

Взгляд Мэтта полыхнул так, что прожег ее чуть ли не до костей. В этот момент Саманта вдруг поняла, что готова отдаться ему хоть сию минуту, не требуя никаких объяснений. Тем горше было ее разочарование, когда он неожиданно отвернулся от нее и направился к выходу.

Она некоторое время гипнотизировала взглядом его спину в надежде, что он вернется.

Истина заключалась в том, что ей не хотелось, чтобы он уходил. Более того, ей хотелось, чтобы он…

Подавив в себе усилием воли последнюю мысль, дабы не позволить ей окончательно развиться и сформироваться, она молча наблюдала за тем, как Мэтт, распахнув створки дверей, вышел на улицу, повернул за угол и пропал из виду. Саманта, подавив вздох разочарования, вернулась к действительности и медленно повернулась к бару.

Когда и этот казавшийся бесконечным вечер завершился, Саманта в полном молчании двинулась в компании Лолы, Хелен и Полетт по направлению к гостиничным номерам «Слипи реет». В этот поздний ночной час в городе не горело ни одно окно. Саманта очень устала и смотрела только себе под ноги.

— Хотела бы я, чтобы Дениз и Мэгги наконец поняли, что нужны этим ковбоям только для развлечения и рассчитывать с ними на что-либо серьезное не приходится.

Комментарий Хелен заставил Лолу вскинуть голову и поднять бровь. Будучи старше и значительно умнее и опытнее своей товарки, рыжеволосая Лола сказала:

— А тебе не приходило в голову, что Дениз и Мэгги нравится именно то, что эти парни могут им предложить?

Хелен не нашлась, что ответить, и Саманта на долю секунды ощутила жалость к этой девушке. Молоденькая брюнетка все еще верила в истинную любовь и не сомневалась, что в один прекрасный день встретит в баре «Трейлз-Энда» мужчину своей мечты и выйдет за него замуж.

Тут Саманте пришло в голову, что не так давно она, как и Хелен, беззаветно верила в счастливое будущее и тоже надеялась встретить мужчину своей мечты, которого должна узнать с первого взгляда. Ясное дело, этот мужчина должен был любить ее всем сердцем, и она отвечала бы ему взаимностью. Но вот она встретила Мэтта, и все, во что она верила раньше, словно встало с ног на голову.

Саманта напомнила себе, что Мэтт — преступник, она же надеется стать со временем сотрудником агентства Пинкертона, и эти факты несовместимы с ее чувствами.

Саманта побрела дальше. В эту ночь ей приходили в голову на удивление трезвые рассудочные мысли. Что ж, она хорошо затвердила свой урок. К этому неплохо было бы присовокупить ничем не замутненное рациональное мышление, чтобы иметь возможность непредвзято смотреть на вещи и…

— Ты победила, Саманта.

Саманта замерла, увидев вынырнувший из темноты мужской силуэт. По мере того как она с товарками приближалась к отелю, этот силуэт все больше увеличивался в размерах и скоро навис над ней подобно высокой башне. Прочие женщины, заметив мужчину и не произнеся при этом ни единого слова, заторопились ко входу в гостиницу, таща за собой словно на прицепе романтичную Хелен. Саманта же словно прикипела к месту, когда Мэтт, сделав несколько шагов, приблизился к ней вплотную. Она смотрела на него в упор, исследуя взглядом широкие плечи и выбивавшиеся из-под полей поношенной шляпы густые темно-русые волосы. Основное же внимание она сосредоточила на его резких чертах, устремленных на нее светлых глазах и красивых полных губах, которые так волновали ее женское естество.

Сердце у нее забилось с удвоенной силой, когда Мэтт прошептал:

— Я убеждал себя, что пришел сегодня вечером в салун лишь для того, чтобы поговорить с тобой. Это представлялось мне вполне разумным, поскольку я считал, что должен объяснить тебе некоторые вполне очевидные вещи. Но все изменилось, стоило мне только увидеть тебя во плоти. Ты, знаешь ли, во всем права. Я не занимался любовью с Дженни, поскольку никогда не вожделел ее так, как вожделею тебя. Истина же заключается в том, что сейчас я хочу тебя больше, чем когда-либо, хотя и понимаю, что не имею на тебя никаких прав. Говоря по правде, с тех пор, как мы познакомились, я только о тебе и думаю. Не знаю, что это может означать в плане чувств, но…

Саманта перебила его и быстро произнесла:

— Я тоже не представляю, что бы это значило, но одну вещь знаю совершенно точно…

Мэтт молча ждал продолжения.

Хрипловатым от страсти голосом Саманта договорила:

— Вне зависимости от того, что значат все эти владеющие нами противоречивые чувства, я — твоя, Мэтт.

Время пошло куда быстрее, когда Мэтт захлопнул за собой дверь принадлежавшего Саманте небольшого гостиничного номера. Накаленная их взаимной страстью комната словно увеличилась в размерах, когда их губы слились в чувственном поцелуе, а руки принялись лихорадочно расстегивать одежду в бессознательном стремлении быстрее соприкоснуться с нагой плотью.

Впервые дотронувшись до тела Саманты, Мэтт издал приглушенный протяжный стон. Охвативший его жар мгновенно передался Саманте, а производимые мужчиной торопливые инстинктивные действия взбудоражили до крайности все ее чувства. Она с еще большей силой прижалась губами к его губам, отчего поцелуй мгновенно обрел страстность и глубину. В следующее мгновение Мэтт начал ласкать языком изнанку ее рта, а затем стал пробовать на вкус те участки ее нагого тела, которые она с готовностью ему предлагала. При этом сердце у нее забилось с удвоенной силой, и она уже не могла отрицать, что вожделеет его как безумная.

Между тем их взаимное притяжение все усиливалось. Помимо объятий, мужчину и женщину объединял и стекавший по их разгоряченным телам пот.

Самантас шумом втянула в себя воздух, когда он взял в рот ее сосок, и поняла, что ее бешеная страсть наконец-то сравнялась с его страстью, особенно теперь, когда он проникся наконец вкусом и ароматом ее грудей. Запустив пальцы в его густые волосы, она чуть приподняла его голову, чтобы лучше видеть выражение его лица.

Страсть и вожделение все возрастали.

Стремление к соитию усиливалось.

А в следующую минуту их шумное прерывистое дыхание обрело общий ритм, когда он наконец вошел в нее.

Саманта чуть выгнулась и обхватила его ногами, чтобы подтянуть поближе к себе и острее ощущать удары его возбужденной плоти внутри промежности. При этом она двигалась с такой четкостью, быстротой и так уверенно, как если бы ею руководило отдававшее неслышные команды некое третье лицо.

Когда они начали приближаться к пику наслаждения, у нее перед глазами, словно в калейдоскопе, замелькали разноцветные сполохи.

Еще секунда — и она взлетит на вершину блаженства. Саманта предчувствовала это и даже на какое-то время перестала дышать. Но Мэтт неожиданно замер и перестал двигаться. Он смотрел на нее сверху вниз, и она видела в его глазах страсть и какое-то внезапно появившееся чувство, подозрительно напоминавшее неуверенность.

Но чего, черт возьми, он ждет? Она любит его и только что это ему доказала. Продемонстрировала, что он — единственный мужчина, который ей нужен и которого она видела в своих девичьих снах. Да что там говорить — они просто созданы друг для друга!

Но если разобраться — так ли это?

А потом на ее затуманенное страстью сознание обрушился главный вопрос: это ли ей требовалось? К подобному ли разрешению событий она стремилась?

Зная, что сходная неопределенность и двойственность терзает и ее мужчину, Саманта неожиданно пришла к выводу, что ей необходимо сказать несколько слов, которых Мэтт от нее ждет.

Но мыслить дальше того, что совершалось сию минуту, она была не в состоянии и охрипшим от страсти голосом произнесла:

— Продолжай совершать движения любви, Мэтт. Люби меня. Обещаю, что тоже буду любить тебя.

Его глаза словно осветились изнутри, а их выражение сказало больше, чем любые слова. Пробормотав в ответ нечто невразумительное, он произвел в ее теле еще несколько резких движений.

И тогда окружавший их мир начал раскачиваться.

А мелькавшие в глазах цветные сполохи превратились в радугу!

Наслаждение наконец пробило себе дорогу, и на мгновение их тела слились.

Саманта крепко прижала к себе Мэтта, и они оба взлетели на вершину блаженства. Когда все кончилось, Саманта некоторое время лежала без движения, не выпуская из объятий Мэтта.

Прошло еще какое-то время, и Саманта почувствовала, что Мэтт поднял голову и всматривается в ее измененные страстью черты. Не желая выпускать ее из своих объятий, он прошептал:

— Мне кажется, что я никогда не смогу насытиться тобой.

Саманта впилась губами в его губы. По мере того как их поцелуй становился все более глубоким и страстным, Саманта ощутила возобновление движений внутри ее тела и почувствовала, что желание возвращается и она снова вожделеет его.

А потом, когда они вновь взлетели на вершину блаженства, она ощутила, что взлетает и парит над обыденностью еще выше и свободнее, чем прежде! Признаться, она не верила, что второй оргазм окажется лучше первого. Это не говоря уже о том, что производимые в ней Мэттом движения любви разбудят в ней тысячу новых чувств и ощущений, после того как она, казалось, выплеснула всю себя наружу без остатка. Да еще все это произошло так быстро!

Несколькими минутами позже, когда все закончилось, она снова лежала в его руках без движения и шумно и глубоко дышала. Ей было хорошо, и все, что она сделала, казалось ей правильным и единственно возможным.

Но так ли это на самом деле?

Подождав, пока сладкие судороги любви окончательно завершились, Мэтт приподнялся на руках, чтобы еще раз взглянуть на Саманту. Она показалась ему удивительно красивой. Ее обнаженное тело словно светилось в темноте комнаты, а разбросанные по подушке пряди золотистых волос напоминали солнечные лучи, принадлежавшие ему одному. На щеках лежали тени от густых ресниц, а влажные губы — такие восхитительно-сладостные и желанные — находились в паре дюймов от его губ.

Она принадлежала ему одному. «Я — твоя, Мэтт!» Ведь это ее слова, не так ли?

Неожиданно Мэтт осознал, что все, сказанное им этой женщине, больше похоже на правду, нежели ему хотелось. Он действительно испытывал к ней подлинную страсть и никак не мог насытиться ею. Он и сейчас ее хотел — даже после двух соитий, — но ему требовалось не только тело, но и теплота, щедрость души и продемонстрированная ею искренность, пробившаяся сквозь одолевавшие ее поначалу сомнения, каковые он тоже сумел распознать.

Мэтт увидел, как у Саманты затрепетали ресницы. Она подняла веки, и он заметил в глубинах ее ореховых глаз отблеск некоего подлинного чувства. Но глубины эти были затенены, так что ответить со всей уверенностью на вопрос, какое это чувство, он бы не смог. Впрочем, его собственным чувствам тоже не хватало ясности.

— Могу только сказать, что мои мысли и душа переполнены тобой, — прошептал он.

Он заметил, как в чертах Саманты проступили смятение и неуверенность. Похоже, она ожидала услышать от него нечто совсем иное. Тем не менее он инстинктивно сознавал, что попытка объясниться, с тем чтобы устранить существовавшие между ними недопонимание и различные шероховатости, сейчас явно не ко времени.

Вновь почувствовав сделавшееся ему уже хорошо знакомым желание обладать этой женщиной, он снова устремил на нее взгляд, вспоминая, как она изнывала от страсти в его объятиях. Такая красивая, такая чувственная, такая… хм… искренняя. Он вдруг подумал, что она слишком хороша для той жизни, которую избрала для себя.

Приблизив к ней губы, Мэтт запечатлел на ее щеке нежный поцелуй. Она лежала под ним, как если бы была частью его самого. От щеки его губы двинулись дальше — к ее приоткрытым губам. Тут он подумал, что она и впрямь является его нераздельной частью — очень важной, необходимой для интимной жизни частью — и что он должен ей куда больше, нежели она ему отдала.

Ну ничего… Он так или иначе уладит все свои проблемы с ней завтра. А пока, хотя ночь уже на исходе, эта женщина будет принадлежать ему.

Глава 3

Саманта отходила от сна и возвращалась к реальности довольно медленно. Все ее тело болело, но это была приятная боль, связанная с еще более приятными воспоминаниями…

Наконец она распахнула глаза и удивилась: вся комната была залита солнцем, проникавшим в номер сквозь раздвинутые занавески. Она лежала на постели с краю, вторая часть постели пустовала.

Осознав это, Саманта пришла в замешательство. Может, все, что произошло ночью, ей просто-напросто привиделось? Неужели она и вправду позволила Мэтту заниматься с ней любовью, как будто он был ее любовником, а не преступником, которого она собиралась вывести на чистую воду, для чего, собственно, и приехала в Уинстон?

Тем не менее свойственный Мэтту мужской запах все еще витал в комнате, а ее тело сладко ныло от любовных утех, каковой факт наводил на мысль, что они занимались любовью до полного изнеможения.

Еще больше сконфузившись, Саманта покачала головой. Какие уж тут сны… Мэтт обладал ее телом столь нежно, искусно и с такой страстью, что она до сих пор не могла в это поверить. Кроме того, она вдруг осознала, что отвечала на его объятия с ничуть не меньшей страстью.

Все так. Но куда же он подевался?

Минутой позже Саманта припомнила, что она, словно повинуясь какому-то импульсу, неожиданно открыла под утро глаза и увидела в предрассветном сумраке, как он одевается. Впрочем, девушка была так утомлена, что не придала этому значения. Единственное, что она помнила, как хлопнула дверь.

Окончательно избавившись от чар Морфея, Саманта, даже не набросив на себя халат, обыскала вею комнату в надежде обнаружить записку, объяснявшую неожиданное исчезновение Мэтта. Записку она довольно быстро нашла, поскольку Мэтт оставил ее на туалетном столике рядом с зеркалом, и прочла:

«Вчера ночью я получил привилегию, каковой не совсем достоин.

Благодарю тебя. Мэтт».

Саманта стояла нагая посреди комнаты с запиской в руке, отказываясь верить в то, что опять осталась в одиночестве.

Неужели она до сих пор так ничему и не научилась?

Позже она очень тщательно вымылась, словно желая смыть с себя даже само воспоминание о Мэтте. При этом у нее в ушах звучали наставления Тоби, оказавшиеся как никогда к месту.

«Да, ты способна пробудить в; нем интерес к своей особе, но помни, что это не продлится долго»: И еще:

«Мне представляется, что ты не столь уж мудра и всеведуща, как это тебе, возможно» кажется».

Увы, Тоби совершенно прав. Каким-то образом ей удалось убедить себя, что ее чувства к Мэтту способны убрать стоявшие между ними препятствия и недоговоренности и разрешить все проблемы. Именно по этой причине она отдалась ему душой и телом и теперь раскаивалась в этом.

Все еще раскаиваясь в содеянном, Саманта подумала: «Полный провал». А ведь она профессиональный сыскной агент. Что ж, на ошибках учатся. Больше она не повторит подобной оплошности.

Саманта мысленно повторила добытый ею компромат на Мэтта, надеясь в ближайшее время разоблачить его. К наиболее инкриминирующим относились факты его идентификации сотрудниками нескольких ограбленных банков. При этом, как ни странно, у Мэтта всегда оказывалось алиби, подтвержденное другими свидетелями, якобы видевшими его в день того или иного ограбления в совсем другом месте.

В этой связи возникал ряд вопросов.

Не слишком ли она самоуверенна? Не слишком ли много взяла на себя, решив, что умнее Мэтта и сумеет переиграть его?

Почему она сразу не приняла в рассуждение, что Мэтт, грабя банки, отлично умеет разыгрывать невинность и изображать кристально честного человека?

Почему не поговорила с ним серьезно, как намеревалась? Уж не его ли напускная страсть отвратила ее от этого намерения и заставила поверить в то, что он проявляет по отношению к ней отнюдь не сиюминутный интерес?

Когда Саманта оделась, причесалась и привела себя в порядок, у нее уже имелись ответы на все эти вопросы.

Интересно, что Мэтт так и не сказал ей те три заветных слова, которые она мечтала от него услышать. У него просто не хватило духу. Значит, она как минимум не слабее его, а раз так, она возьмется за него по-настоящему. А ошибки… Что ж, их допускают даже опытные агенты.

Успокоившись, Саманта надела свое самое нарядное платье, вышла на улицу и отправилась завтракать. Есть ей не хотелось, но чтобы победить в затеянной игре, требовались силы.

Когда утро окрасило небо в светлые розоватые тона, Мэтт мчался на рысях по едва различимой тропинке в прерии. Поднявшись с постели Саманты с первыми рассветными лучами, он повернулся и всмотрелся в ее лицо. Ночь, проведенную с ней, Мэтт вспоминал с восторгом. Он и сейчас готов был лечь с ней в постель и начать все сначала. Желание обладать ею снедало его.

При всем том его терзали муки совести. Как-никак его невестой считалась Дженни. Он знал ее с детства и даже был с ней обручен, но не стремился обладать ею, хотя любил ее и был ей предан.

Истина, однако, заключалась и в том, что он сразу же положил глаз на Саманту, когда в один прекрасный день вошел в салун «Трейлз-Энд». С осознанием того, что она ему понравилась, пришло и постоянно возраставшее желание физического обладания, которое, похоже, Саманта с ним разделяла. Так что он знал об опасности, которую она для него представляла, чуть ли не с первого дня их встречи. После их противостояния в темной аллее он дал себе зарок избегать ее, и лишь брошенная ею вскользь некая ремарка заставила его через неделю вернуться в салон, чтобы снова увидеться с ней.

Так ли это было на самом деле, он не знал, но постоянно внушал себе эту мысль, пока, как говорится, не попробовал Саманту на вкус. С этого момента все изменилось. Он допустил большую ошибку, полагая, что одноразовая физическая близость уменьшит его влечение к этой женщине. Но оно росло с каждым днем.

И Мэтт решил срочно заняться каким-нибудь делом, Возможно, это поможет ему не думать о Саманте.

Солнце уже высоко стояло в небе, когда Мэтт придержал лошадь на некотором расстоянии от одинокой, хижины, являвшейся целью предпринятого им путешествия. Соскочив с коня и достав из кобуры револьвер, Мэтт стал приближаться к хижине. Со стороны хижина казалась пустой и заброшенной, но за ней помещалось подобие сарая, в котором, судя по доносившимся оттуда звукам, определенно находилась лошадь.

Мэтт глубоко вздохнул. Сейчас или никогда!

Держа оружие наперевес, он ворвался в хижину и остановился как вкопанный, ибо увидел направленный на него револьверный ствол. И что интересно, в него целился человек, похожий как две капли воды на его собственное отражение в зеркале.

Переведя дух, Мэтт опустил оружие и прорычал:

— Такер! Какой же ты сукин сын…

— Да, это я. А что касается сукиного сына, братец, так ты ничуть не лучше меня.

Мэтт некоторое время смотрел в упор на своего брата-близнеца, думая о том, что если бы их безответственная легкомысленная мать забрала с собой не Такера, а его, то сейчас вся полиция штата разыскивала бы Мэтта Стрейта.

Заметив краем глаза, что нацеленный на него ствол тоже опустился, Мэтт двинулся навстречу Такеру Конрою.

Такер остановил на приближавшемся старшем брате холодный оценивающий взгляд. Они были похожи друг на друга как две капли воды, причем до такой степени, что сами подчас отказывались верить в столь разительное сходство. Даже стрижка-ежик по какой-то неведомой причине была у них совершенно одинаковая, не говоря уже об идентичном изгибе темных бровей, нависавших над светлыми глазами, и повторявших друг друга вплоть до мельчайших подробностей чертах лица, линии губ и подбородке. И хотя они зарабатывали себе на жизнь разными способами, да и думали по-разному, отличить их было практически невозможно.

Тем не менее Мэтт считался «избранным», то есть первым в плане старшинства, хотя и появился на свет всего на несколько минут раньше Такера. Иными словами, он был в семье первенцем, и отец, возможно, именно по этой причине решил оставить его у себя.

Когда они оказались друг против друга, первым заговорил Такер, словно выплевывая из себя короткие рубленые фразы.

— У меня пара вопросов к тебе, братец. Почему ты здесь и какого дьявола решил меня разыскать, хотя прежде никаких попыток к этому не предпринимал?

— Прежде я избегал тебя — поскольку, как мне казалось, ты точно так же не демонстрировал никакого желания встретиться со мной, — холодно произнес Мэтт.

— А знаешь почему? Потому что ты старший сын Джереми Стрейта. По этой причине он оставил тебя при себе, а мать и меня предпочел выгнать из дому.

— Предпочел выгнать мать и тебя из дому? — Мэтт покачал головой. — Ты сам-то веришь в то, что говоришь? Если мне не изменяет память, это наша мать сбежала из дома, когда дела на ранчо пошли совсем плохо. А тебя она прихватила с собой, чтобы использовать потом как предлог для примирения, если бы дела наладились или если бы ей вдруг захотелось вернуться.

— Она описала мне ситуацию совсем по-другому.

Мэтт криво улыбнулся:

— И ты ей поверил.

На красивом лице Такера проступил гнев, и он шагнул навстречу брату.

— Наша мать сделала все, что могла, учитывая те жалкие центы, которые у нее еще оставались. Джереми Стрейт обобрал ее — вот что я тебе скажу.

— Все это ложь от начала и до конца.

— Ничего подобного. Я являюсь доказательством правдивости этих слов.

— Возможно, ты и впрямь являешься своего рода доказательством, только чего-то другого, — помрачнев, протянул Мэтт. — Скажи, тебя никогда не удивляло, что мать оказалась совсем не той женщиной, за которую себя выдавала? Она отказалась выйти за отца замуж, даже точно зная, что беременна.

— Джереми Стрейт никогда не собирался жениться на ней!

Мэтт промолчал.

Неожиданно на губах у Такера появилась улыбка — точь-в-точь такая, как у Мэтта.

— Скажи, а тебя не удивило бы, если бы ты узнал, что мать сообщила мне о твоем существовании лишь незадолго до своей смерти, и что я пытался тебя разыскать? Но сразу же прекратил эти попытки, когда выяснил, что отец назвал тебя своим единственным сыном и наследником.

— Отец и впрямь считал, что после бегства матери у него никого, кроме меня, не осталось. Что же до наследства, то ранчо было разорено вчистую, и мне досталась от отца лишь пряжка литого серебра от пояса, которым он поддерживал брюки. Он еще в детстве обещал мне ее подарить — потому, должно быть, и не продал. Уж больно мне на ней узор нравился. Кроме того, он, лежа на смертном одре, рассказал мне и о тебе, и о матери, и выразил сильнейшие сомнения относительно того, что кто-то из вас двоих еще жив.

— Но найти меня все эти годы он даже и не пытался, верно?

— Он был слишком занят, ибо у него на руках остался крошечный ребенок, а ведь ему надо было еще спасать ферму, которую расточительные привычки матери довели до полного разорения. Он был в долгу как в шелку.

— Я тебе не верю.

— А я от тебя этого и не ждал.

Такера снова обуял гнев.

— Может, оно и к лучшему, что все так вышло. По крайней мере известие о том, что у Джереми Стрейта только один сын, сослужило мне неплохую службу. Я воспользовался этой тайной к своему преимуществу.

— Стало быть, все, что ты делал, было тщательно спланировано? — осведомился Мэтт с недоверчивой улыбкой.

— Разумеется! Да и жил я, не как ты. Я ушел из того подобия дома, которое смогла создать мать, как только у меня начали пробиваться усы, но никогда окончательно не терял ее из виду и приходил на помощь, когда ее положение становилось совсем уж невыносимым. Когда же вернулся к ней в последний раз, выяснилось, что она, пьяная, попала под колеса экипажа и находится при смерти. Однако прежде чем испустить дух, она успела рассказать о тебе.

— Значит, ты использовал наше поразительное сходство, чтобы ловчее и легче нарушать закон?

— Да, подумал, что быть твоим близнецом довольно удобно — особенно в некоторых щекотливых ситуациях.

— Сукин сын!

— Должен тебе заметить, что ты мог с легкостью снять с себя подозрения и расставить все точки над i, сообщив кому надо о брате-близнеце. Но ты, к большому моему удивлению, почему-то этого не сделал. Интересно, насколько тебя еще в этом смысле хватит, учитывая выпавшие по моей милости на твою долю неприятности?

— Пока я никому ничего не сказал.

— Потому что не хочешь публично признавать существование брата, могущего предъявить права на часть доставшегося тебе наследства.

— Ты прекрасно знаешь, что не в этом дело.

— А в чем же? Ответь!

Мэтт понизил голос, так что к его словам теперь приходилось прислушиваться.

— Если не догадываешься, то и объяснять незачем. Все равно не поймешь… — Тут он сделал паузу, перевел дух и снова заговорил в своей привычной решительной мужской манере. К тому же в его речи стали слышны угрожающие нотки. — Ну так вот: я приехал сюда для того, чтобы сказать одну вещь, о которой тебя давно следовало поставить в известность.

— Надеюсь, братец, эти сведения никак не связаны с твоей бабой из салуна, сделавшейся местной достопримечательностью?

Мэтт вспыхнул.

— Саманта Ригг — не моя баба из салуна, как ты изволил выразиться, но и не твоя тоже!

— Не могу не признать, что сплетни о твоей интрижке с этой женщиной звучат в моих ушах как музыка. Они доказывают, что ты отнюдь не такой цельный и положительный тип, какого из себя изображаешь. Короче, ты точная копия нашего отца.

— Не смей говорить об отце! Ты его совсем не знал и не представляешь, каким он был в действительности.

— Это не моя вина. — Удостоверившись, что его сарказм достиг цели, Такер продолжил: — Насколько я донимаю, милашка Дженни не в курсе твоих похождений и ничего не знает о Саманте, не правда ли? Ты демонстрировал по отношению к ней такую несокрушимую верность и преданность в прошлые времена, что у нее на этот счет даже малейшего подозрения не возникло. Уже одно это представлялось мне достаточно серьезной причиной, чтобы полюбоваться собственными глазами на женщину, которой удалось пробить твою оборону. Должен тебе, заметить, что мой визит к Саманте успешным никак не назовешь. Если не считать того, что ради нее ты притащился ко мне и нацелил на меня револьвер.

Мэтт с угрожающим видом шагнул к брату, и Такер поднял свой револьвер.

— Не подходи ко мне слишком близко!

— Как я предупреждал, нам нужно прояснить одну вещь, — сказал Мэтт, понизив голос, очень похожий на голос Такера. — Мне, честно говоря, плевать, как ты распорядился собой. Главное, чтобы ты не лез в мою жизнь. Иными словами, я не хочу, чтобы ты изображал перед Самантой меня. Считай, что она неприкасаемая.

— Это почему же?

Проигнорировав направленный на него ствол, а также вопрос брата, Мэтт сделал еще один шаг в его сторону.

— Говорю тебе: держись подальше от Саманты!

Такер не проронил ни слова.

— Ты мне не ответил.

— Я обдумываю твое заявление.

Мэтт снова шагнул вперед, но в следующее мгновение замер на месте, поскольку Такер неожиданно расхохотался.

— Хорошо. Считай, что мы заключили сделку. Начиная с сегодняшнего дня никаких контактов с моей стороны с Самантой не будет. Ты доволен?

— Как я смогу удостовериться, что ты соблюдаешь условия сделки?

— Тебе придется поверить мне на слово, братец, — ответил Такер.

Мэтт промолчал.

— Итак, раз уж ты сказал все, что хотел, то можешь выйти отсюда тем же путем, каким вошел.

— Послушай ты, придурок… — начал было Мэтт.

— Нет, это ты меня послушай! — неожиданно вспылил Такер. — Я всю свою жизнь был младшим братом, хотя и не знал об этом. Но из этого вовсе не следует, что я позволю тебе пользоваться эфемерными преимуществами старшинства. Стану поступать так, как мне будет угодно. Уяснил? Ну а коли уяснил, можешь проваливать.

— Не раньше, нежели утрясу с тобой все важные для меня вопросы.

— Только не надо мне угрожать.

— Я не угрожаю. Просто пытаюсь с тобой разговаривать. Если ты действительно заботишься о своем благе, придерживайся условий договора и не приближайся больше к Саманте. Ты не должен встречаться с ней, разговаривать. Это понятно?

— Как ты ее от меня защищаешь…

Мэтт некоторое время смотрел на своего брата-близнеца в упор. Он до сих пор не мог взять в толк, почему отец так долго скрывал от него существование Такера. Кроме того, ему не нравилось откровенно враждебное выражение, появившееся на лице его абсолютной копии.

Тут на него неожиданно нахлынуло чувство вины: Ведь он, Мэтт, несмотря на многочисленные трудности, выпавшие на его долю, прожил все эти годы гораздо лучше Такера и знал это. Пока он, как всякий честный фермер, в поте лица обрабатывал собственную землю, его брат стал грабителем банков, и ему удавалось ускользать от закона лишь благодаря потрясающему сходству с Мэттом. Последнему не нравилось, что его использовали подобным образом, но он также знал, что наставить брата на путь истинный не в его власти. Пусть так, но в своих попытках соблазнить Саманту Такер зашел слишком далеко.

— Предупреждаю тебя в последний раз, — произнес с клокотавшей в горле яростью Мэтт, — держись подальше от Саманты! Иначе ты здорово пожалеешь — будь ты хоть трижды мой брат!

Повернувшись к двери, прежде чем Такер успел как- либо отреагировать на его слова, Мэтт вышел из хижины, направился к своей лошади и вскочил в седло. Отъезжая от домика Такера, он втайне надеялся, что посещать это место ему больше не придется.

Такер наблюдал за тем, как его старший брат, повернувшись на каблуках, вышел из хижины и захлопнул за собой дверь. Чуть позже, когда затих топот копыт его лошади, Такером снова овладел гнев, и он за неимением собеседника стал разговаривать сам с собой, озвучивая владевшие им мысли так громко, что ему в пустой хижине вторило эхо.

— Не беспокойся, Мэтт. Я не нарушу договор и не стану больше строить куры Саманте. Я сделаю другое: докажу, что вопреки тому, во что верил наш отец, ты ничуть не лучше меня.

Тут Такер улыбнулся, и его лицо просветлело до такой степени, что его сходство с хмурым старшим братом основательно поубавилось.

— Странное дело, но ты забыл упомянуть о Дженни, — пробормотал он. — Милой доброй простушке Дженни. Причем совершенно невинной, насколько я понимаю.

Такер сделал паузу, и его черты снова посуровели и отвердели.

— Полагаю, настало время свести с ней знакомство.

Глава 4

Дженни медленно шла по Мэйн-стрит. По мере того как день вступал в свои права, на проезжей части стало обозначаться некоторое подобие уличного движения. Она уехала в город одна под предлогом покупки некоторых необходимых припасов. Это была ложь, но Дженни понимала, что без нее не обойтись.

Привязав запряженную в фургон лошадь к коновязи, Дженни зашагала по дощатому настилу тротуара. Время от времени она дотрагивалась рукой до пучка волос на голове, прикрытого широкополой соломенной шляпой, задаваясь вопросом, не растрепалась ли прическа. Когда солнце начинало бить в глаза, Дженни невольно хмурилась. Дженни знала, что обладает простой, ничем не примечательной внешностью: каштановыми, без блеска, прямыми волосами, небольшими карими глазами, невыразительными чертами лица. Кроме того, она даже по местным стандартам была малость худовата, если не сказать костлява. Платья она тоже носила простенькие, из обычного хлопка неярких тонов, должно быть, подсознательно считая, что такие наряды как нельзя лучше подходят к ее заурядной внешности.

В детстве она пришла к выводу, что ее судьба была предопределена еще до того, как она родилась. Воспитывал ее отец, причем воспитывал с любовью и нежностью, считая, должно быть, что только так и можно воспитывать сиротку, чья мать умерла при родах. Однако все работы по дому легли на ее хрупкие плечи, как только она оказалась в силах осуществлять эту деятельность, но она не возражала и считала это единственно возможным. Более того, она чуть ли не с детских лет знала, что ей суждено выйти замуж за Мэтта, принеся ему в качестве приданого свой земельный участок, поскольку придет время, когда ее отец состарится и будет не в силах обрабатывать землю сам. Мысль взять отца на иждивение в собственную семью, надо сказать, грела ее, ибо только так она могла отдать долг заботы своему любящему родителю, поскольку ничего другого сделать для него оказалась не в состоянии.

Ничего лучшего она и желать не могла, если бы… если бы не была такой простушкой, а Мэтт — признанным красавцем и покорителем женских сердец.

Дженни припомнила с легким чувством ностальгии тот день, когда впервые встретилась с Мэттом. Тогда ей исполнилось восемь, и она была такая маленькая, тоненькая, тихая и безответная, что ребята, с которыми ей довелось учиться в школе, с первого дня взяли себе за правило потешаться над ней. Однажды, обиженная до такой степени, что ей захотелось бежать куда глаза глядят, она бросилась к двери и… наткнулась на входившего в классную комнату высокого красивого мальчика, который совершенно неожиданно задал ей довольно странный по ее меркам вопрос:

— Тебе еще не надоело от них бегать? Не лучше ли повернуться и попытаться дать сдачи?

С тех пор Дженни помнила этот заданный ей Мэттом вопрос — ну и, разумеется, самого Мэтта. Почувствовав в его словах поддержку, она остановилась, повернулась и бесстрашно посмотрела в упор на толпу своих мучителей. Те довольно быстро поняли, что отныне Дженни не одна, и со временем оставили ее в покое. Девочка же уяснила себе, что при такой поддержке можно держать себя достойно и уверенно. При этом она отдавала себе отчет в том, что в связи с нехваткой собственных сил опиралась на силу Мэтта, но чувства вины не испытывала. Более того, вопросы, заданные Мэттом, стимулировали в ней собственные смелость и отвагу. Дженни сразу же все это поняла и оценила, но еще больше она оценила самого Мэтта.

— Ты слишком доверчива, Дженни.

Мэри Сирс, ее лучшая подруга школьных лет, бросила будто вскользь эти слова пару дней назад. Больше Мэри ей ничего не сказала, но пущенная ею стрела, надо сказать, попала в цель, поскольку Дженни и сама стала замечать, что Мэтт в последнее время изменился. Он стал избегать смотреть ей в глаза и уже без прежней охоты обсуждал их совместное будущее. А поскольку они дружили чуть ли не целую вечность, Дженни не могла не осознавать, пусть даже на инстинктивном уровне, что происходит нечто не слишком для нее хорошее.

Так что слова Мэри, направленные на разжигание ревности или других не самых лучших чувств, лишь подтвердили собственные мысли и ощущения Дженни.

«Тебе еще не надоело от них бегать? Может, повернешься и дашь сдачи?»

Слова Мэтта из детства снова зазвучали колоколом у нее в ушах. Между тем она была уверена, что ей не придется выслушивать их снова.

Внезапно остановившись, словно прикипев к месту, Дженни устремила взгляд на женщину, которую искала, выходившую в данный момент из отеля. Прежде чем перейти улицу, Саманта Ригг некоторое время осматривалась, и Дженни успела осознать, что, несмотря на пестрый, несколько вульгарный наряд и наложенный на лицо макияж, эта женщина красива по-настоящему.

Дженни набрала в грудь побольше воздуха, подобралась к сопернице с фланга и остановилась от нее в нескольких футах, помня вопрос, заданный ей Мэттом в день знакомства.

Ей и в самом деле надоело бегать от неприятностей.

Когда Саманта столкнулась нос к носу с не очень привлекательной и скромно одетой молодой женщиной с выражением решимости на лице, сердце у нее забилось с удвоенной силой. Она узнала эту особу и, снедаемая чувством вины и одновременно злостью, ждала, когда та заговорит.

— Мне известно, кто вы. Вас зовут Саманта Ригг. Мое имя — Дженни Морган, полагаю, вы догадываетесь, зачем я здесь, — покраснев, произнесла Дженни. — Уинстон — город маленький. Сплетни распространяются быстро. Я уже наслушалась всевозможных историй, в которых фигурируете вы с Мэттом, и знаю, что он симпатизирует вам, а вы ему. Вы оба чрезвычайно привлекательны внешне и, как говорят, буквально созданы друг для друга.

Сделав паузу, Дженни судорожно сглотнула и продолжила:

— Но истина прямо противоположна сплетням. Мэтт не заслуживает такой, как вы, женщины. Мэтт, которого я знаю, хороший порядочный человек, и идеи преданности, верности и постоянства для него не пустой звук. Чтобы понять это, ему пришлось пройти долгий трудный путь. Судя по вашей внешности и повадкам, вы не имеете ни малейшего представления о верности и постоянстве.

— Вы пришли к такому выводу, глядя на меня?

Саманта прищурилась и холодно посмотрела на невесту Мэтта.

— По-моему, вы очень постарались, чтобы это впечатление стало очевидным для всех. Так что прошу вас оставить Мэтта в покое и сосредоточиться на каком-нибудь другом парне. Что же касается Мэтта, он не для вас.

— Занят? — переспросила Саманта. — Вы верите в то, что говорите?

— Да, верю. Как я уже говорила, Мэтт — порядочный мужчина, ведет себя соответствующим образом и не нарушает своих обещаний.

— Вне зависимости от того, нравится ему это или нет?

Дженни еще больше покраснела.

— Все это его очень даже устраивало, пока не появились вы.

— Но сейчас не устраивает.

Не слишком хорошо понимая мотивацию, двигавшую Дженни, Саманта с решительным видом шагнула ей навстречу. Потом, заметив, что их своеобразное противостояние привлекает взгляды прохожих, понизила голос и добавила:

— Если бы Мэтт действительно любил вас, не провел бы прошлую ночь со мной.

— Вы лжете! Мэтт не спал с вами!

Саманта не удосужилась сказать хотя бы слово в ответ.

Дженни, сотрясаясь от ярости, прерывающимся голосом бросила:

— А если даже и спал, то это всею лишь означает, что вы воспользовались моментом его слабости… присущим мужчине желанием обладать женщиной, которое Мэтт не смог сдержать.

— Он и не пытался ее сдерживать.

— Уверена, он раскаивается в том, что произошло.

— Сильно в этом сомневаюсь.

Вновь взяв себя в руки, Дженни довольно спокойно произнесла:

— Так вот, ваши отношения с Мэттом закончены. Вы никогда больше его не увидите.

Поскольку Саманта вновь предпочла не отвечать ей и продолжала хранить молчание, Дженни добавила:

— У нас с Мэттом за плечами история давних отношений, которая в определенной степени гарантирует наше совместное будущее. У вас же ничего подобного нет.

— Ничего, кроме страсти.

— Страсть слабеет, тускнеет и проходит.

— Наша не потускнеет.

— Если вы так считаете, вас в будущем ждет неприятный сюрприз, — предупредила Дженни.

— Это вас ждет неприятный сюрприз.

Дженни прошипела:

— Короче говоря, держитесь подальше от Мэтта. Поймите, так будет лучше не только для нас с Мэттом, но и для вас.

Дженни развернулась и пошла в направлении торговых рядов, оставив Саманту переваривать сказанное, а также один крайне неприятный факт.

Саманта вдруг поняла, что чертовски ревнива.

Она решила остаться в Уинстоне даже при самых неблагоприятных обстоятельствах и любой ценой добиться своей цели. В то же время она не могла не думать, что ее методы как-то не вяжутся с избранной ею благородной миссией по увековечиванию памяти ее отца.

Она знала только одного человека, с которым могла все это обсудить. Это был Шон Макгилл.

Боясь передумать, Саманта направилась в контору дилижансов и отравила телеграмму по нужному адресу. Но когда выходила из конторы, пожалела о содеянном. Шон, конечно, приедет — он не мог не откликнуться на ее призыв — тем не менее ей не следовало втягивать его в это дело. Она должна разрешить ситуацию самостоятельно, а тот факт, что она позвала его для совета, косвенным образом свидетельствовал о неудаче, в чем ей, разумеется, не хотелось никому признаваться.

Поэтому Саманта приняла еще одно основополагающее решение: обыскать каждый дюйм земельных владений Мэтта Стрейта и найти материальные свидетельства его причастности к ограблениям еще до приезда Макгилла.

И начать расследование необходимо прямо сейчас.

Дженни улыбалась, отвязывая лошадь от коновязи, но как только город скрылся из вида, улыбка исчезла с ее губ. Послеполуденное солнце освещало землю и ласкало ее тело, но она не чувствовала его теплых лучей. После разговора с Самантой Ригг ее сердце было разбито. Завершив разговор с соперницей, Дженни отправилась делать необходимые покупки. Выбирая нужные товары, а также отвечая на приветствия знакомых, она все время внушала себе, что ничего особенного не произошло. Но как бы молодая женщина ни храбрилась, нельзя было не признать, что беседа с кокоткой из салуна шокировала ее куда больше, нежели она могла себе это представить.

Ей трудно далось признание, что Саманта Ригг, несмотря на вульгарный наряд и яркий, грубовато нанесенный на лицо макияж, была необычайно привлекательной. Более того, настоящая красавица. Не говоря уже о том, что, рассуждая о Мэтте и о своих чувствах к нему, женщина из салуна, похоже, не кривила душой, говорила одну только правду.

И снова в ушах Дженни прозвучал знакомый вопрос:

— Тебе еще не надоело бегать от них?

Дженни не хотела копаться в скрытой подоплеке этого вопроса, заданного Мэттом в детстве. Но догадывалась, что ей следовало разговаривать о своих проблемах не с Самантой, а с Мэттом. Он единственный мог сказать ей правду, какой бы неприятной она ни была и сколько бы горя ни принесла им обоим.

Исполненная решимости Дженни прищелкнула языком и хлестнула поводьями по спине старину Сторми, стремясь к тому, чтобы пожилой мерин бежал порезвее. Ей хотелось побыстрее приехать домой, разложить покупки по полкам и отправиться на ранчо Мэтта. Обычно на ранчо, помимо Мэтга, находились два его наемных работника — Уилли и Нэт, но па отпустил бы дочь к суженому, даже если бы знал, что тех нет дома. Его мысли не шли дальше гою, что девочке хочется поболтать со своим парнем. Он думал, что…

В этот момент Дженни увидела на дороге впереди себя Мэтта. Это было так неожиданно, что сердце у нее трепыхнулось и пропустило удар.

Подъехав через некоторое время к девушке, Мэтт улыбнулся ей.

— Привет, Дженни. Я как раз собирался встретиться сегодня с тобой, чтобы поговорить.

— Мне тоже нужно поговорить с тобой, Мэтт, — ответила Дженни.

— В таком случае надо найти такое место, где нам никто не помешает.

— Согласна.

Через несколько минут они обнаружили уединенную поляну, и Дженни, слезая с облучка фургона, почувствовала, как сильно у нее забилось сердце. Когда же Мэтт взял ее за руку, у нее перехватило дыхание. Но в его глазах было столько тепла, что она не могла не улыбнуться ему в ответ, после чего уже довольно спокойно позволила обнять себя за талию и увлечь на нагретую солнцем поляну, где они и расположились.

Дженни молчала, ждала, когда Мэтт заговорит.

С минуту поколебавшись, он начал:

— Мне необходимо кое-что сказать тебе.

— Кажется, я догадываюсь, что именно.

Если разобраться, Дженни не хотелось выслушивать сейчас его исповедь, которая наверняка вызвала бы у них обоих неприятные чувства. Поэтому она отвернулась от Мэтта и стала смотреть в сторону. Когда же Мэтт взял ее за подбородок и повернул лицо так, чтобы видеть ее глаза, они моментально наполнились слезами.

— Ну, что такое ты знаешь? — осведомился он.

— Я знаю о Саманте Ригг. О том, в частности, что она тебе нравится, и о том, что ты… спал с ней.

— И кто тебе об этом сказал?

— Саманта.

Мэтт очень удивился, потом сказал:

— Извини, Дженни, что причинил тебе боль.

— Значит, это правда?

— Да.

По выражению его лица Дженни поняла, что он не собирался скрывать от нее правду, и это до определенной степени обезоружило ее. Она точно знала, что он не хотел причинить ей боль.

— Но почему, Мэтт? — спросила Дженни. — Разве ты забыл, как мы планировали прекрасное совместное будущее, в котором взаимная верность и преданность должны были играть главную роль? Ты мог бы прийти ко мне больным и оборванным, и я приняла бы тебя, ни о чем не спросив и не бросив ни слова упрека. Разве ты не, знал, что я была готова на все, чтобы помочь тебе? Ну и помимо всего прочего… Неужели ты не понимаешь, как мне было обидно узнать обо всем в последнюю очередь, в то время как весь город уже знал о ваших отношениях с Самантой?

— Признаться, не понимаю, зачем я это сделал. Знаю только, что сделал — и пожалел об этом сразу же после того, как это произошло. Более того, возненавидел себя.

Неожиданно ей открылось в Мэтте нечто новое, чего она прежде не замечала. На мгновение он показался ей маленьким и беззащитным, и это удивило ее. Не говоря уже о глубочайшем чувстве раскаяния, которое он демонстрировал. Все это тронуло ее до глубины души, и она прошептала:

— Ты сделал это, потому что Саманта Ригг очень красивая, да? Я-то простушка и внешне ничего собой не представляю. Всегда об этом знала, как знала и то, что ты заслуживаешь большего.

— Ты не простушка, Дженни, — ласково, сказал Мэтт. — Возможно, некоторые так считают, но только потому, что плохо знают тебя и не умеют разглядеть в тебе лучшее. Между тем ты добрая, у тебя прекрасная душа. Я понял это, когда мы впервые встретились. А ведь тогда я был всего лишь юнцом, но теперь, когда повзрослел и стал умнее, оценил эти твои качества по достоинству. Духовная красота прекраснее красоты телесной. Я в этом уверен, как и в том, что ты слишком хороша для парня вроде меня.

— Значит ли это, что?..

— Если ты полагаешь, что я таким способом пытаюсь отказаться от всех связывавших нас столь долгое время отношений, то сильно ошибаешься, — заявил Мэтт.

Дженни облегченно вздохнула.

— Рада, если это так, — сказала Дженни, и голос ее дрогнул. — Честно говоря, я не знала, что буду говорить и делать, когда увидела тебя сегодня в прерии, но теперь кое-что поняла и считаю, что в праве узнать, зачем ты это сделал. Итак, зачем ты это сделал, Мэтт?

Мэтт покачал головой:

— Мне бы очень хотелось рассказать тебе обо всем прямо, без утайки. — В его глазах блеснул огонек, которого Дженни раньше не замечала. — Но сейчас у меня накопилось множество вопросов, на которые я не нахожу ответа. Так что пока могу сказать тебе только одно: то, что я чувствовал к Саманте, можно назвать преходящим, поверхностным. Но мои чувства по отношению к тебе совсем иного свойства.

— Ты в этом уверен?

— Я всегда искал такую женщину, как ты, Дженни. Женщину, которая бы меня понимала, с которой я всегда мог бы поговорить, зная, что она искренне беспокоится обо мне и готова ради меня на все. Я мечтал о такой женщине, а ты именно такая.

Околдованная его ласковыми словами и теплым чувством, поднимавшимся помимо воли у нее изнутри, Дженни не отодвинулась от него, когда Мэтт приблизил губы к ее губам. Тем не менее она не была готова к сонму обрушившихся на нее чувств, когда их губы слились в поцелуе. Но по мере того как его ласки становились все более настойчивыми, а поцелуи — страстными и обжигающими, она начала отвечать на них, и ее охватило желание так же, как и Мэтта.

Пораженная тем, что с ней происходит, Дженни вдруг резко отодвинулась от Мэтта и сказала:

— Я… Мне надо домой, Мэтт.

Мэтт не проронил ни слова, лицо его потемнело. Дженни ощутила поднимавшийся в нем скрытый протест, когда он помогал ей забраться на облучок фургона. Еще больше ее удивило, когда он, прежде чем позволить ей уехать, поднялся на облучок вместе с ней и прикипел к ее губам поцелуем, в котором сквозила неподдельная страсть.

После этого слегка подрагивавшими от чувств руками он вручил ей поводья и соскочил на землю.

Не зная, как быть и что сказать на прощание, Дженни инстинктивно цокнула языком, пробуждая к жизни своего старого мерина. Старина Сторми сдвинул фургон с места, и Дженни покатила дальше по прерии, глядя прямо перед собой и опасаясь оглянуться, чтобы не встретиться глазами с Мэттом.

Такер чувствовал себя не лучшим образом, направляясь к своей хижине, находившейся в самом диком и заброшенном: углу владений брата. Приняв решение встретиться с Дженни, он, не откладывая дела в долгий ящик, воспользовался, для этого первой же возможностью и подкараулил ее на дороге, пересекавшей прерию.

И Дженни приняла его за Мэтта.

Такер еще больше помрачнел. Он собирался соблазнить ее, чтобы насолить Мэтту, но проблема заключалась в том, что Дженни нисколько не походила на созданный его воображением образ суженой брата. Разумеется, тот факт, что внешне она оказалась ничем не выдающейся женщиной, иначе говоря, «простушкой», как ее обычно называли, подтвердился на все сто процентов. По крайней мере так мог думать всякий, кому столь односторонний подход казался удобнее. Из-за этого бедняжка имела склонность к самоуничижению, и это казалось Такеру несправедливым, поскольку он считал, что у нее, если не обращать внимания на внешность, много прекрасных качеств. Истина же заключалась в том, что ему не приходилось прежде встречать женщин, похожих на Дженни, которые способны смотреть собеседнику в глаза, задавая ему даже очень непростой вопрос. Это не говоря уже о ее способности понять человеческую душу и стремлении оправдывать поступки других людей, что подтвердилось, когда он, изображая Мэтта, сознался в связи с Самантой Ригг.

Странное дело, он сочувствовал ее душевной боли, хотя никоим образом не был в ней повинен.

Неожиданно Такер разозлился. Дженни ответила на его спонтанный страстный порыв — и в этом невозможно было усомниться, — но только потому, что видела в нем Мэтта Стрейта, его «привилегированного» старшего братца.

Такер снял широкополую шляпу и провел ладонью по потемневшим от пота темно-русым волосам. Потом расправил широкую грудь, к которой ему на очень короткое время удалось прижать Дженни, и задался вопросом, каково это, когда тебя любит такая прекрасная женщина, чьи прирожденные мягкость и нежность были, казалось, способны унять и успокоить даже самую сильную душевную боль. Тут он подумал, что если бы уделял меньше внимания владевшему ей стрессу и больше налегал на чувственный, эротический аспект их общения, то ему, весьма вероятно, удалось бы овладеть ею.

Тем не менее он позволил ей уехать.

Почему?

Тут в поле зрения Такера появилась его хижина, и он посвятил некоторое время исследованию прилегавшей к ней территории. Поскольку вокруг все было тихо, он подъехал к полуразвалившейся лачуге вплотную, соскочил с седла и привязал лошадь.

Итак, почему он отпустил Дженни, даже не прикоснувшись к ней?

Вопрос повис в воздухе.

Глава 5

Саманта спустилась в холл в гостинице «Слипи реет». Час был ранний — слишком ранний для женщины, имевшей обыкновение ложиться спать под утро, — но она делала ставку именно на это! К счастью, место за конторкой регистрации пустовало — клерк еще спал, — и Саманте оставалось только порадоваться своей Предусмотрительности. Проскользнув мимо конторки, она вышла на улицу и направилась в сторону строения, занимавшего важное место в ее планах.

Ступив на тротуар, Саманта отметила тот факт, что рассветные солнечные лучи едва успели окрасить небо, и город только еще пробуждался к жизни. Это также порадовало ее, поскольку прохожих на улице не было и задавать вопросы, куда она собралась в столь ранний час, было некому. Это тем более устраивало молодую женщину, поскольку удобоваримого ответа на подобный вопрос у нее не было. Когда же она вернется, высыпавшие на улицу обыватели будут заняты собой и своими делами и вряд ли обратят внимание на нее.

Саманта шла по дощатому тротуару быстрым решительным шагом. Прошло уже довольно много времени с начала ее сыщицкой деятельности, а между тем ничего важного достигнуто не было. Что же касается Мэтта, то он, проведя с ней ночь в гостинице, в городе с тех пор больше не появлялся. Его суженую — после состоявшегося между женщинами объяснения — она тоже не видела несколько дней. Так что Саманта не знала, устроила ли Дженни из-за нее сцену своему жениху, но это не имело большого значения. Похоже на то, что Мэтт решил с ней больше не встречаться, и это являлось главной причиной его отсутствия в Уинстоне.

Шон Макгилл пока ответа на ее телеграмму не прислал, и Саманту такого рода задержка не могла не радовать. Как уже было сказано, она намеревалась к моменту его приезда запастись доказательствами своей теории, оправдав тем самым свою поездку в Уинстон, к которой старый детектив относился скептически.

Так что Саманта продолжала играть роль кокотки в салуне «Трейлз-Энд», хотя с отсутствием Мэтта вечера там стали казаться унылыми и бесконечно длинными. Но как бы то ни было, ее миссия окончательно стала ей ясна, и хотя чувства к Мэтту продолжали до определенной степени довлеть над ее женским началом, она тем не менее решила, несмотря ни на что, добиваться осуществления своей мечты — стать штатным детективом агентства Пинкертона. И поэтому не могла позволить себе совершать новые ошибки.

Размышляя об этом, Саманта приобрела тусклых тонов простую блузку, юбку с разрезом для верховой езды и высокие сапоги, зная, что все эти вещи понадобятся ей во время верховых поездок, целью которых являлась разведка владений Мэтта. Она потратила на Исследование территории его ранчо вот уже три утра и считала, что, если ей повезет, она обязательно обнаружит там необходимые ей доказательства. Из-за этих ранних поездок она все время не досыпала, но всякий раз, с нетерпением дожидалась раннего утреннего часа, когда могла отправиться в путь, чувствуя себя полноправным сотрудником агентства Пинкертона, находящимся на задании.

Добравшись, не будучи замеченной, до конюшни Тоби, Саманта резко повернулась на голос, принадлежавший, по счастью, владельцу стойла.

— Ты, что ли, Саманта? Опять притащилась ни свет, ни заря. Не надоело еще?

— Да, это я.

Саманта не могла сдержать улыбки, глядя на припухшее со сна недовольное лицо пожилого приятеля, который явно не одобрял ее действий. Но хотя ему и не нравилось, что она уезжала рано утром верхом из города в полном одиночестве, он всегда находился в нужном месте в нужное время, когда она приходила к нему, с тем чтобы арендовать лошадь. Нечего и говорить, что Саманта поэтому испытывала к нему самые теплые чувства.

— Моя лошадь готова? — спросила она.

Тоби проигнорировал ее вопрос и, сердито встопорщив седую щеточку усов над верхней губой, заговорил о другом:

— Если заметила, я не расспрашиваю тебя, куда ты ездишь верхом в такую рань, особенно если учесть, что после «Трейлз-Энда» ты возвращаешься в гостиницу в первом, а то и во втором часу ночи.

— Я это заметила.

— Я также не спрашиваю тебя, почему ты всегда возвращаешься к началу работы в салуне и почему никогда не говоришь о том, куда ездишь.

— Я и это заметила.

— А не спрашиваю я тебя об этом потому, что это касается только тебя. Никто не должен совать нос в чужие дела. Я в том числе.

— Совершенно справедливо.

Тоби еще что-то пробормотал, после чего резюмировал:

— Иначе говоря, я уважаю твою частную жизнь, и ты отлично об этом знаешь.

Саманта заметила занесенный топор и почувствовала, что Тоби собирается заговорить с ней о главном только тогда, когда его лицо раскраснелось, а в голосе проступили несвойственные старику сильные эмоции.

— Но мне надоело созерцать тени у тебя под глазами, которые с каждым днем все больше наливаются синевой. Не знаю, чем ты занимаешься, но сопровождающая твои действия секретность кажется мне ненормальной, и сердце подсказывает мне, что рано или поздно ты с этими поездками попадешь в большую беду.

— Мне не хочется говорить об этом, Тоби. Не забывай, ты сказал, что уважаешь мою частную жизнь.

— Уважаю, но хочу предупредить, что у Мэтта Сгрейта имеются определенные обязательства, которые сковывают его вне зависимости от того, насколько близки ваши с ним отношения. Так что рано или поздно ты будешь несчастна, а я не могу смотреть, как ты движешься к этому, и ничего не делать.

— Тебе не следует беспокоиться обо мне, Тоби. — Саманта проглотила появившийся в горле комочек и уже более уверенным голосом закончила: — Несчастной я никогда не буду.

— Тогда заболеешь. Ведь человек не может совсем не спать.

Саманта решила перейти в наступление.

— Откуда ты знаешь, что я делаю там, куда езжу? Может, сплю все время?

— Спишь, как же… Синяки под глазами говорят сами за себя, — проворчал Тоби. — Они не умаляют, конечно, твоей красоты, но придают твоему облику черты хрупкости и беззащитности.

Теперь настал, черед Саманты сделать Тоби внушение.

— Я могу быть кем угодно, но только не беззащитной и хрупкой. — Стремясь побыстрее завершить эту бессмысленную дискуссию, но так, чтобы не обидеть Тоби, она едва слышно произнесла: — Давай заключим сделку, Тоби. Через пару дней я сделаю в своих поездках перерыв и отосплюсь. Только чтобы угодить тебе.

— Меня это не устраивает.

— Ну а что тебя устраивает?

— Я хочу, чтобы ты дала мне обещание.

Саманта нахмурилась.

— И что же я должна тебе пообещать?

— Обещай не предпринимать никаких действий, грозящих тебе опасностью, не посоветовавшись предварительно со мной.

Саманта помолчала. До сих пор ей жаловаться на Тоби не приходилось. Он действительно не задавал лишних вопросов и на щекотливые темы не говорил. Повинуясь внезапно возникшему импульсу, она сказала:

— Хорошо, обещаю.

— Ты уверена?

Саманта сделала паузу и всмотрелась в лицо старика; Оно выражало тревогу. Самое малое, что она могла для него сделать — избавить от страха за нее.

— Да, — ответила Саманта.

После этого Тоби молча отвел ее в стойло, где всадницу дожидалась взнузданная и оседланная верховая лошадь. Вновь поддавшись внезапно нахлынувшим чувствам, Саманта поцеловала старика в щеку, а взобравшись в седло, повернулась к нему и сказала:

— Не беспокойся за меня, Тоби. У меня все будет хорошо.

Эти слова, которые она сказала Тоби перед отъездом из города, эхом отзывались у нее в ушах, когда она пересекала широкое поле с попадавшимися чуть ли не на каждом шагу сусличьими норами. Ко все усиливающейся жаре ближе к полудню прибавилась влажность, и жаркая влажная погода не лучшим образом воздействовала и на всадницу, и на лошадь, которую Саманта вела за собой под уздцы. Не так давно она довольно уверенно внушала Тоби, что ее поездки сродни легким верховым прогулкам, но и представить себе не могла, насколько жарким, влажным и душным будет это утро. Не говоря уже о том, что в спешке она забыла наполнить водой флягу, а между тем ее мерин потерял подкову и захромал. Так что ей пришлось соскочить с седла и большую часть пути идти пешком. Вдобавок она оказалась в глухом и незнакомом ей прежде углу необъятного ранчо Мэтта и заблудилась.

Когда солнце достигло Зенита, с Саманты градом лил пот и тонкая материя блузки прилипла к телу. Так что ей оставалось только корить свою злосчастную судьбу за стекающие по спине горячие струйки, влажную растрепавшуюся прическу и прочие неприятности, выпавшие в это утро на ее долю. Нечего и говорить, что настроение у нее упало. Оно упало у нее еще больше, когда она, сдвинув шляпу на затылок и поведя глазами по сторонам, осмотрелась. Вокруг простиралась совершенно незнакомая ей местность, и не приходилось сомневаться в том, что она не успеет вернуться в город к началу работы салуна. Хотя многие не придадут никакого значения ее отсутствию, Тоби уж точно заметит это и еще, не дай Бог, снарядит спасательную группу на ее розыски. Последнее же никак не входило в ее планы, поскольку привлекло бы повышенное внимание к ее деятельности, которую она старалась держать в секрете.

Едва передвигая ноги и продолжая жмуриться от солнца, Саманта наконец достигла края поля, и тут ее сердце встрепенулось от радости. На некотором расстоянии от того места, где она находилась, показался редкий штакетник, обозначавший, по-видимому, границу владений Мэтта. Кроме того, она увидела там какого-то парня, ремонтировавшего этот импровизированный забор. Саманта быстро направилась к работнику, но остановилась как вкопанная, когда он разогнулся, встал в полный рост, и она узнала его.

Это был не кто иной, как Мэтт Стрейт собственной персоной.

Сообразив, однако, в следующую секунду, что она тоже обнаружена, Саманта продолжила движение в ту сторону, хотя уже не столь активно, как прежде. Мужчина потянулся за своей лежавшей на земле рубашкой с видом, не предвещавшим ничего хорошего. Саманта же, лихорадочно придумывая объяснение своего неожиданного появления на этих землях, не могла тем не менее Отвести глаза от его сильных рук и мускулистой груди, покрытой бисеринками пота. Она слишком хорошо запомнила эти ласкавшие ее руки и тяжесть этого сильного тела, когда они с Мэттом занимались любовью, и поняла, что они останутся в ее памяти навечно.

Между тем дневное светило продолжало сжигать землю, и Мэтт сильно щурился от бивших ему в лицо солнечных лучей. Когда он натягивал на себя рубашку, солнце, словно играя с ним, мешало ему видеть петельки, не давая застегнуться. Процесс одевания в буквальном смысле этого слова тормозила его мокрая от пота кожа. Так и не успев окончательно привести себя в порядок, он предстал перед Самантой с обнаженной грудью, что еще больше распалило ее чувственные воспоминания. Глядя на тонкие струйки пота, сбегавшие по его груди и исчезавшие за поясом брюк, Саманта, подойдя к нему, не без труда изобразила у себя на губах театрально-смущенную улыбку.

Но Мэтт не улыбался. Он наблюдал за тем, как она приближалась к нему, ведя за собой в поводу хромавшую лошадь. Неожиданно ему пришло на ум, что он никогда не видел эту девушку без макияжа, и его поразило, насколько она красива без своей фирменной «боевой» раскраски. Даже зеленовато-карие глаза казались гораздо ярче, оттененные естественного цвета темными ресницами, а на щеках распустились алые розы, но не от румян, а от жаркого солнца прерии. Потом его взгляд переключился на ее губы, показавшиеся ему без помады еще более полными, чувственными и выразительными. Когда же она сняла шляпу, не сдерживаемые прической волосы рассыпались по ее плечам, светясь и переливаясь в ярких лучах дневного светила. Это было так красиво, что он лишь усилием воли не позволил себе поднять руку и прикоснуться к ним.

Но то, как на ней сидела одежда в стиле вестерн, ему не понравилось. Совершенно очевидно, она приобрела уже готовый костюм в местной лавке и он был ей слишком узок. Особенно выделялись груди, почти выпрыгивавшие из обтягивающей, мокрой от пота блузки. Юбка е разрезом для верховой езды также не могла похвастать избыточным количеством материи и облегала ее ягодицы так, что Мэтта это покоробило.

Тем не менее он никак не мог прогнать воспоминания о том, сколь сладостными казались ему эти груди, когда они с Самантой лежали в постели, прижавшись друг другу, и сколь совершенными представлялись ему очертания ее округлых ягодиц, когда он покрывал их поцелуями.

Отогнав навязчивые мысли и едва слышно обругав себя за недостаток твердости, из-за которого в его теле вновь стала пробуждаться чувственность, он еще раз мысленно сказал себе, что любит одну только Дженни. Хотя та никогда не возбуждала его до такой степени. Если разобраться, она вообще его не возбуждала, а вот у Саманты это почему-то получалось. Иными словами, он хотел ее постоянно. Он и сейчас вожделел ее. Она знала и умела нечто такое, отчего он подчас испытывал чувство, сходное с сильнейшим шоком или потрясением. При этом не мог отделаться от мысли, что они находятся лишь в самом начале процесса взаимного узнавания и глубины, которые лежат под ними, бездонны. По его мнению, чтобы исследовать и познать друг друга как должно, им понадобилось бы любовное путешествие длиной в годы.

Годы…

Приближавшаяся к нему женщина в смысле любви привыкла оперировать совсем другими временными категориями.

Понимая, что непослушное тело может выдать его мысли на ее счет, он не стал заправлять ковбойку в брюки, а лишь застегнул ее на нижние пуговки, после чего, дождавшись, когда она подошла к нему достаточно близко, чтобы при разговоре не надо было повышать голоса, холодным тоном осведомился:

— Что ты здесь делаешь?

Саманту смутила его нелюбезная манера приветствия, и она пробормотала:

— Я… видишь ли, моя лошадь неожиданно потеряла подкову, захромала и…

— Зачем ты сюда приехала? — продолжал гнуть свою линию Мэтт.

— Просто отправилась на верховую прогулку и случайно оказалась здесь…

— Ты находишься на моей земле.

— Сбилась с дороги и не знала, куда заехала, — в замешательстве ответила Саманта. — Говорю же тебе — я заблудилась.

Мэтт молчал, покусывая губы. Видимо, он ей не верил.

Он и в самом деле не поверил ей.

Саманта сразу заметила это, стоя в нескольких футах от человека, чей образ заполнял ее сны после проведенной ими в гостинице ночи. А еще она заметила, что он вовсе не рад их встрече и ее присутствие вызывает у него раздражение.

Когда Саманта осознала это, ее охватил гнев, который она, впрочем, постаралась скрыть. По ее мнению, это она должна была демонстрировать недовольство при встрече, а уж никак не он. Ведь не она же, в самом деле, оставила его в одиночестве в постели, еще теплой после занятий любовью. Не говоря уже о том, что она неожиданно оказалась в его власти и зависела теперь от его решений, в то время как ей лишь хотелось восстановить свое реноме агента, провёдя необходимую для дела рекогносцировку.

— Хм… Значит, говоришь, заблудилась? Впрочем, по какой бы причине ты здесь ни оказалась, тебе необходима лошадь, чтобы вернуться в город.

Саманта гордо вскинула подбородок и с саркастическими нотками в голосе произнесла:

— В любом случае я не собиралась причинять тебе беспокойство.

— Тебе следовало подумать об этом раньше.

После этих слов Саманта окончательно поняла, что не нужна ему и он не желает ее видеть.

Между тем Мэтт привязал ее мерина к репице своей лошади и вскочил в седло. В следующее мгновение наклонился, подхватил Саманту с земли и усадил на своего коня. Она оказалась не готова к тому, что прикосновение его рук вновь разбудит в ней все прежние чувствам и поэтому сидела тихо, как мышка. Секундой позже, когда он чуть наклонился вперед, чтобы взять поводья и перевести лошадь на рысь, ее окутало исходившее от него влажное тепло. Его руки оказались такими же сильными, какими запечатлелись в ее памяти, а прикосновения ног к задней части бедер разожгли в ее чреслах пожар. Но более всего ей доставляла беспокойство выпуклость у него в паху, которая, когда лошадь перешла на рысь, стала ритмично соприкасаться с ее телом, сводя девушку сума.

Так что ее негативный настрой по отношению к Мэтту полностью улетучился, когда они достигли его ранчо и он сказал:

— Вот мы и приехали.

Саманта не произнесла ни слова, когда он, соскочив на землю, снял ее с лошади. Она не отреагировала даже на эротичное прикосновение, когда, соскальзывая на землю, на долю секунды прижалась к его торсу и его губы оказались в непосредственной близости от ее губ. На мгновение заколебавшись, словно раздумывая, поцеловать ее или нет, он произнес:

— Мои люди погнали небольшое стадо на железнодорожную станцию. Так что их не будет несколько дней.

Саманта продолжала хранить молчание.

Выпустив ее наконец из рук, он добавил:

— Если хочешь, можешь посидеть в доме, пока я буду перековывать твоего мерина.

Саманта все так же молча двицулась в указанном направлении, слыша у себя за спиной шаги хозяина ранчо.

— Дома никого нет, — повторил Мэтт, закрывая за собой дверь.

Она повернулась к нему, услышав, как шумно и часто он стал дышать. Его взгляд в полумраке комнаты сообщил ей о том, о чем она постоянно думала в последнее время.

— Я, знаешь ли, вовсе не хотел уезжать от тебя в то утро. — Потом, не дожидаясь ответа или какой-либо реакции с ее стороны, продолжил: — Никогда еще не говорил тебе «прости меня», а вот теперь говорю. Прости меня, Саманта, за то, что произошло. Я искренне сожалею о том, что мы никогда не сможем быть вместе. И причина, насколько я понимаю, тебе понятна… Ты уж извини, что все так вышло.

— Только не надо снова передо мной извиняться. — Саманта, как ни старалась, не могла скрыть пробивавшуюся в голосе дрожь. — И вообще: не надо больше ничего говорить, Мэтг. Просто люби меня, как если бы на свете не существовало никакого «завтра», а я постараюсь как можно искуснее притвориться, что так оно и есть на самом деле.

Мэтт, казалось, на долю секунды потерял дар речи, а потом заключил девушку в объятия.

Саманта не противилась, когда Мэтт прикипел к ее губам поцелуем, после чего не менее минуты стояла неподвижно в его объятиях в полумраке комнаты, словно дегустируя его поцелуй. Вкус поцелуя оказался восхитительным, и она не стала возражать, когда Мэтт начал развязывать завязки и отстегивать крючки на ее платье. Расстегнув на ней блузку, Мэтт припал губами к ее груди, выказав при этом такое страстное желание, какое могло сравниться лишь с желанием Саманты продемонстрировать ему во всей красе свой бюст. Она все крепче прижималась к нему по мере того, как желание его возрастало и стремление к физической близости становилось все неуемнее.

В этой связи она упустила момент, когда Мэтт совлек с нее юбку с разрезом и избавил от прочих менее значимых предметов гардероба, мешавших лицезреть ее нагую плоть. То почти гипнотическое состояние, в котором она находилась, заставляло ее вести себя тихо и смиренно принимать предназначавшиеся ей ласки — все эти поцелуи, нежные пожатия и влажные прикосновения, когда он проводил кончиком языка по ее телу.

Однако она затрепетала, словно осина на ветру, когда он добрался до ее промежности и его губы коснулись заветной расселины у нее внизу живота. В этот момент ею овладело такое острое желание принадлежать ему, что она не оказала своему похитителю почти никакого сопротивления, пролепетав лишь несколько неразборчивых слов. Тогда он поднял на нее глаза и прошептал:

— Сколько бы ни продолжалась наша любовь, я хочу, чтобы это было истинное, ничем не замутненное чувство, о котором мы могли бы потом вспоминать с восторгом и счастливой улыбкой. Позволь же мне доказать, Саманта, что такое возможно.

Его взгляд, казалось, околдовал ее, и Саманта лишилась последних сил к сопротивлению. Покорно прикрыв глаза и держа его за плечи, она позволила ему делать с ней все, чего он пожелает.

Влажные поцелуи Мэтта в область промежности разбудили в ней неведомые доселе чувства и ощущения, и она полностью растворилась в них. Лишь усилилась бившая ее дрожь, а ноги сделались словно ватные, и ей пришлось крепче ухватиться за его плечи. Само собой, ни о каком противодействии с ее стороны не могло быть и речи.

Страстное неконтролируемое желание близости с этим человеком продолжало расти у нее внутри, и она начала тихонько постанывать, когда поцелуи, которыми награждал ее Мэтт, становились все более обжигающими и настойчивыми. Теперь ее сотрясала уже не мелкая, а крупная дрожь, от которой колебалось все её тело, а ноги стали подгибаться, поэтому он поддерживал ее корпус в вертикальном положении, крепко ухватив за ягодицы. Помимо всего прочего, эта позиция обеспечивала ему более удобный доступ к ее гениталиям. Нечего и говорить, что эта обрушившаяся на нее волна страсти вознесла ее чуть ли не на вершину блаженства.

Окружающий мир расцветился у нее перед глазами, краски стали переливаться словно в калейдоскопе, когда она почувствовала начавшие охватывать ее первые сладостные судороги. Полностью отдавшись завладевшему ею наслаждению, она перенеслась в некие горние выси, где не было ничего материального, а существовали лишь чувства и эмоции.

Судороги страсти оказались настолько сильными, что она была в полном изнеможении и рухнула на колени. А когда открыла глаза, то оказалась лицом к лицу с Мэттом, который, держа ее голову в ладонях, прошептал:

— Это только начало, Саманта.

Позабыв про валявшуюся на полу одежду Саманты, Мэтт подхватил ее на руки и отнес в небольшую спальню, захлопнув за собой дверь. Там он разделся, затем, обнаженный и напряженный, как стальной прут, проследовал к постели, куда перед этим положил Саманту, и возлег с ней рядом. Ему понадобилось не более нескольких секунд, чтобы сорвать одежду, которая еще оставалась на ней, и войти в нее одним быстрым и резким, если не сказать грубым, движением. Когда она застонала, ощутив внутри себя его напряженное мужское естество, он напомнил ей:

— Этот отрезок времени принадлежит нам и только нам, Саманта.

Саманта застонала громче, когда он начал двигаться внутри ее со все увеличивающейся скоростью, и скоро присоединила к его движениям движения собственного тела, отчего овладевшие ею эмоции стали еще острее и глубже. Она словно взбиралась на высокую гору, и исход этого крутого подъема мог быть только одним.

Судороги оргазма сотрясли ее снова, когда она заметила, как стал содрогаться от оргазма лежавший на ней сверху Мэтт. Они взлетели на вершину блаженства одновременно и теперь, усталые и довольные, лежали рядом.

Секундой позже, ощутив легкое движение, Саманта открыла глаза и увидела лицо Мэтта, который пристально смотрел на нее.

— Сейчас мир опустел, и в нем нет никого, кроме нас с тобой.

Саманта судорожно сглотнула — до того торжественными и важными показались ей эти слова.

— Правда? — только и смогла она произнести.

Мэтт улыбнулся ей и уверенно ответил:

— Правда.

Такер медленно ехал по Уинстону. Мэйн-стрит бурлила от происходившей здесь с самого утра активной деятельности. Постоянно приезжали и уезжали грузовые фургоны, доставлявшие в местные магазины и на склады продукты и товары. Жители города спешили по своим делам, надеясь завершить их до наступления темноты, с тем чтобы встретить вечерние часы за столиками заведения с подачей горячительных напитков.

Истина заключалась в том, что Такер любил Уинстон. Ему нравился и этот город, и тот факт, что он в числе прочих гостей и ковбоев мог проводить время в салуне за столиком, уставленным крепкими напитками, когда рабочий день заканчивался. Он, разумеется, знал, что Мэтта здесь не будет. Хорошо изучив распорядок дня брата, Такер приезжал в город лишь когда был уверен в его отсутствии, дабы их пути случайно не пересеклись и обоюдная абсолютная идентичность не стала явью. Для него не являлось секретом, что старший брат, отправив работников со стадом на железнодорожную станцию, останется на ранчо до их возвращения, чтобы присматривать за своими владениями, а значит, сегодня ему опасаться нечего.

Надо сказать, что Такер уделял довольно много времени, практикуясь в точном воспроизведении жестов и манер старшего брата, чтобы иметь возможность выдавать себя за него. Это не представляло для него большого труда, особенно учитывая тот факт, что тембр голоса был у них одинаковый. Что же касается черт лица, то ему иногда казалось, что и сам он, даже в случае необходимости, вряд ли сумел бы отличить себя от брата. Чтобы еще больше подчеркнуть их сходство, Такер носил поношенные, но идеально чистые рубашки — точь-в-точь как его брат. То же относилось и к брюкам, которые у Мэтта от частой стирки сидели в обтяжку и имели несколько выцветший и полинявший вид. Такер даже перестал стричься и добился того, что волосы у него на затылке отросли и лежали кольцами на воротнике рубашки, как у Мэтта, который никак не мог найти время, чтобы сходить к цирюльнику. Так что в их внешнем виде даже самый внимательный глаз не обнаружил бы никаких различий. Единственная вещь, которую Такеру не удалось дублировать, была гравированная, литого серебра ременная пряжка, доставшаяся Мэтту в наследство от отца.

И все же, несмотря на столь всеобъемлющее сходство, Мэтт, подобно отцу, отказывался признавать его.

Осознание этого не давало Такеру покоя и раздражало его, а позже навело на мысль, как воспользоваться их сходством к своему преимуществу. Он решил в некоторых щекотливых ситуациях выдавать себя за брата, прикрываясь его безупречной репутацией. Быть может, достав таким образом Мэтта, он все-таки заставит его обратить на себя внимание?

Такер хмыкнул. У него был план, что, когда Мэтт объявит наконец во всеуслышание о своем брате-близнеце, он, Такер, ударится в бегство, заставив своего законопослушного родственничка доказывать факт его существования.

Когда же сей факт будет признан, он затребует у Мэтта половину ранчо как часть полученного от отца наследства. Мэтт мог думать о Такере что угодно, но этого он уж точно от него не ожидает.

Такер расплылся в улыбке. Интересно, что тогда его братец будет делать?

Воистину люди говорят правду, когда утверждают, что месть слаще меда.

— Мэтт, подожди минуточку!

Такер придержал коня, огляделся и заметил Тоби Ларсена, призывно махавшего ему рукой с противоположной стороны улицы. Такер досконально изучил места, которыё посещал братец, и знал, что этот старикан — знакомый Мэтта, поскольку в прошлом был другом его отца. Однако другом Мэтта он бы его не назвал. Тем не менее старикан отчаянно пытался привлечь его внимание.

Такер, наклеив на лицо любезную улыбку, соскочил с коня и подошел к старику. Последний, нахмурившись, выпалил:

— Ну вот! Опять ты ввел меня в заблуждение! Я-то думал, что знаю, куда Саманта ездит по утрам вот уже на протяжении трех дней. Но похоже, ошибся, что заставляет меня беспокоиться за девушку даже больше, чем прежде.

Мало что поняв из этой сумбурной речи, Такер спокойно осведомился:

— Ты о ком это толкуешь, Тоби?

. — О Саманте Ригг — о ком же еще? Она не так давно поступила в услужение в салун «Трейлз-Энд». Только не делай вид, что не имеешь о ней никакого понятия.

— Разумеется, я знаю ее.

Тоби кивнул:

— Еще бы тебе ее не знать…

Такер окрысился:

— Говори, что хотел, но только по делу. У меня нет времени на досужие разговоры. Нужно посетить местный магазин, к тому же у меня пересохло в глотке и хочется глотнуть чего-нибудь крепкого.

— Ну, если ты слишком занят для разговора о…

Такер прищурился:

— Ладно, выкладывай, что у тебя там.

Маленькие глазки Тоби исследовали его каменную физиономию.

— Мне не нравится твой тон и выражение лица, но сейчас у меня на уме кое-что поважнее. А именно: уже становится поздно, а Саманта так и не вернулась до сих пор в город.

— И что с того?

— А то, что она уже третье утро уезжает верхом из города и возвращается к началу работы в «Трейлз-Энде». А вот сегодня не вернулась. Я-то думал, она навещает тебя, но, как выяснилось, ошибся.

Такер испытал тревожное чувство.

— Значит, говоришь, она уезжает по утрам из города?

— Три последних утра, во всяком случае, уезжала. — Тоби покачал головой. — Говоря по правде, я очень за нее беспокоюсь, поскольку она никогда не говорит, куда едет. А коль скоро она ездит не к тебе, то…

Тоби говорил что-то еще, но Такер думал о другом. Саманта отвергла его, когда он приехал в город и подкараулил ее после закрытия салуна, когда она возвращалась в отель. При всем том у него не было никаких сомнений, где она находится в настоящий момент.

Тоби продолжал говорить:

— Я сделал все, что мог, чтобы прекратить досужие разговоры о твоих отношениях с Самантой. Отчасти мне это удалось, поскольку меня здесь все уважают и никто не хочет противоречить мне в открытую. Но хочу тебя предупредить, что она со дня вашего знакомства стала совсем другой, забрала что-то ненужное себе в голову и, насколько я понимаю, решила взять дело в свои руки. Хотя я с самого начала говорил ей, что ты решил связать свою жизнь с Дженни и никто не сможет сбить тебя с этого пути.

— С Дженни, говоришь?

— Но если даже ты не знаешь, куда она ездит верхом по утрам, то…

— А кто тебе сказал, что я об этом не знаю?

— Ты же сам и сказал, черт тебя побери! — ответил Тоби, яростно блеснув глазами.

— Ты просто вбил себе в голову, что Саманта ездит ко мне, и не дал мне ни малейшего шанса объясниться. Между тем я действительно встретил Саманту сегодня утром во время верховой прогулки, и она сказала мне, что не вернется вечером в город, поскольку отправилась навестить подругу.

— Подругу? Саманта здесь никого не знает.

— Как и ее подруга. Раньше они работали вместе, но потом подруга вышла замуж и родила двух шустрых ребятишек, с которыми ей трудно управляться. Вот она и пригласила Саманту помочь утихомирить ее озорников.

— Я ничего не слышал о людях, которые недавно обосновались в нашей местности.

Проигнорировав слова Тоби, Такер продолжал:

— Саманта не хочет, чтобы жители нашего городка узнали об этом. Излишнее любопытство может вызвать определенные трудности у ее подруги, так что никому не рассказывай об этом. И уж конечно, не вздумай ее разыскивать. Она сказала, что вернется, как только уладит некоторые маленькие проблемы, связанные с ее знакомой.

— Хм…

Такер сделал паузу, наблюдая, как Тоби переваривает его историю. Он знал, что его импровизация грешит многими пробелами и недостатками, но ничего лучшего выдумать за пару минут не смог.

Такер знал, где находится Саманта, и это знание постепенно расшевелило его чувства и дало новую пищу мозгам. Он-то думал, что Мэтт действительно ценит Дженни и собирается посвятить ей свою жизнь; но, как только что выяснилось, это не так.

Теперь Такер точно знал, что ему делать, и вновь переключил внимание на Тоби, когда услышал сказанные последним слова:

— Ну, если ты уверен в этом, Мэтт…

— Уверен, — быстро произнес Такер и добавил: — Думаю, Саманта не хотела бы, чтобы по ее следу отправили поисковую партию.

— Хорошо, в таком случае я не стану ее искать. Я уже говорил ей, что уважаю ее частную жизнь.

— Понятно…

— Просто буду сидеть и ждать, когда она вернется.

Старик, впрочем, произнес это с таким видом, как если бы сам не очень-то верил в то, что говорил.

Не имея ни малейшего желания развивать эту тему, Такер привязал лошадь к коновязи и зашел в магазин. Потом, быстро сделав несколько покупок, вышел на улицу и, не заходя в салун, вскочил на коня.

У него уже был готов план действий. Он всегда считал Мэтта счастливчиком и не сомневался в том, что из них двоих старшему брату повезло гораздо больше, чем ему. Но похоже, близится время, когда ему будет больше везти.

Прошлого не существовало, как не существовало будущего. Только настоящее. Содрогаясь от желания и прижимаясь губами к горячей плоти Саманты, Мэтт в глубине души лелеял эту мысль. Простая деревянная кровать, на которой они расположились, раскачивалась, как лодка в бурю, отзываясь на страстные движения любви, когда он исследовал нагое тело Саманты, которым однажды уже обладал. Только сейчас, однако, он обнаружил у нее в промежности бутон чувственности, и страсть; мгновенно достигла почти непереносимого накала, когда он, работая губами и языком, стал испытывать его на вкус. По мере того как его любовные атаки становились все более настойчивыми и продолжительными, она стонала все громче. Теперь она отдавалась ему более осознанно и с большей полнотой, чем в прошлый раз, но и он, исследуя ее тело, не опасался в своей любовной экспансии забраться в ее недра слишком глубоко или нанести им какой-либо ущерб.

Ее стоны и крики воспламеняли его чувства, и он, продолжая ласкать бутон плоти у нее между ногами, давал все больше воли губам и языку, ибо вкус бутона был прекрасен и он никак не мог им насытиться.

Наконец оба взлетели на вершину блаженства.

Саманта все еще сотрясалась от спазмов любви, когда Мэтт, поднявшись выше по ее телу, вслушивался в ее дыхание, совпадавшее по ритму с его собственным до такой степени, что подчас ему казалось, что он слышит отзвуки эха. Ему нравилось чувствовать любовную влажность между ее ног и то, как ее нежные груди прикасались к его мускулистому торсу.

Осознавая, что такого рода занятия любовью сблизили их больше, чем ему хотелось, он поцеловал ее в закрытые веки, потом обвел губами контуры глаз и уж после всего этого прижался губами к ее полураскрытым губам.

Жар и напряжение поцелуя все нарастали. Соответственно стало нарастать напряжение и у него в паху. И тогда он резким, почти грубым движением ввел член ей во влагалище.

Саманта широко распахнула глаза, как если бы это вторжение в ее недра оказалось для нее полной неожиданностью, а когда он перекатился на спину, села на него сверху, устремив взгляд на его лицо. Мэтт же, чуть приподнявшись на локтях, затеял игру с ее сосками, которые он попеременно брал в рот и сосал.

За этой увлекательной игрой он проглядел тот момент, когда Саманта, дав волю своей фантазии и чувственности, начала подскакивать и извиваться на его природном стержне, углубившемся в ее недра. Так что Мэтту довелось лицезреть лишь тот эпизод, когда она, откинувшись назад, насколько это было возможно, ликующим жестом вскинула вверх руки, ознаменовав момент соприкосновения головки его жезла с дном своей заветной впадины.

В этот момент Мэтт взлетел на вершину блаженства и извергнул в ее глубины свое семя; Саманта же при этом чувствовала, как содрогается и трепещет находившаяся у нее внутри его раскаленная плоть. В следующую же секунду она, истомленная и в то же время окрыленная произошедшим, обрушилась на Мэтта сверху, и они некоторое время лежали так без движения, словно пораженные грандиозностью того, что свершилось в святая святых их переплетенных между собой тел.

Ему хотелось, чтобы Саманта полежала так хоть немного еще, но она задвигалась и, подняв голову, посмотрела на него в упор.

Он ответил на ее невысказанный вопрос простыми словами, которые без конца повторял про себя:

— Нет прошлого… нет будущего… существует только «сейчас».

— Согласна, — пробормотала она, но глаза ее наполнились слезами.

Он заключил ее в объятия. Ему не хотелось анализировать свои чувства. Он хотел наслаждаться.

Такер избрал самую узкую, полускрытую высокой травой тропинку. Жаркое солнце второй половины дня основательно нагрело его широкополый стетсон, когда он скакал по направлению к ранчо Мэтта. Прошло уже несколько дней после того, как он отпустил Дженни нетронутой, не столько пытаясь соблазнить ее, сколько поговорить с ней, что называется, по душам. И что самое интересное, этот разговор буквально потряс его и надолго запал ему в душу. За это время имели место и бессонные ночи, когда он, ворочаясь на постели в жалкой хижине, которую избрал своим убежищем, вопрошал себя, почему дал ей уехать непорочной, хотя было совершенно ясно, что еще несколько нежных слов и прикосновений изменили бы ситуацию и позволили бы ему овладеть ею.

Во время этих бессонных ночей он и пришел к ответу на мучивший его вопрос, оказавшийся до удивления простым. Он, Такер, проявил благородство, которого старший брат в нем, само собой, не замечал, да и сам наверняка им не обладал.

Благородство было для Такера чем-то совершенно новым, и по некотором размышлении он решил, что такому качеству в этом мире места нет. Иными словами, отпустив Дженни, он совершил ошибку и должен ее исправить. Но прежде Такеру хотелось кое в чем убедиться.

Такер ехал небыстрой рысцой, внимательно поглядывая по сторонам; Он отлично изучил местность и все особенности рельефа во владениях старшего брата и хотел подобраться к ранчо так, чтобы это стало для его обитателей полной неожиданностью.

Соскочив с коня на значительном удалении от ранчо, он стал осторожно красться к дому, который вскоре увидел. Когда он увидел его впервые, дом произвел на него удручающее впечатление. Видно было, что он постепенно разрушается. В таком же состоянии находились и примыкавшая к дому лужайка, и служебные постройки — конюшня и амбар. Загон для скота также представлял собой довольно жалкое зрелище, что же касается сада, то его остатки мало походили на то, что мы подразумеваем под этим словом, хотя, возможно, в прошлом он был густым и тенистым и обладал многочисленными плодоносящими деревьями. Короче говоря, чтобы привести его в порядок, требовалась немало сил и денег. То же самое относилось и к ранчо в целом. И помимо всего прочего, здесь особенно остро чувствовалась нехватка заботливой женской руки.

В силу ряда причин эта мысль показалась Такеру забавной. Уж его-то мать точно не стала бы пачкать в земле свои холеные руки, зато она отлично умела транжирить деньги и делать долги, которые никогда не отдавала, предпочитая вместо этого просто поменять место жительства. Оставалось лишь удивляться, что она вообще прожила на этом ранчо какое-то время.

Такер нахмурился, увидев двух лошадей, привязанных к коновязи у входа. Неслышно подобравшись к окну, он некоторое время стоял неподвижно и смотрел на то, что происходило внутри.

В доме находились Саманта Ригг и Мэтт. Волосы у Саманты пребывали в полном беспорядке и торчали в разные стороны. Крайне небрежно одетые, они оба стояли у камина и гипнотизировали взглядом сковородку с какой-то снедью, готовившейся на огне. Неожиданно Саманта повернулась к Мэтту, и тот заключил ее в объятия. Значит, то, о чем толкуют в городе, правда!

Такер отошел от окна, обуреваемый противоречивыми чувствами.

Он знал, что такое страсть, и, если это касалось других людей, узнавал ее по внешним проявлениям. Тем не менее тот факт, что старший брат ничем по большому счету не лучше его самого, удивил его.

Ему почему-то хотелось, чтобы это было не так. Постояв у дома еще с минуту, Такер вернулся к своей лошади, вскочил в седло и уехал, продолжая размышлять над увиденным. И не только.

Его мать и отец рассказывали об одних и тех же событиях по-разному.

Старший брат говорил одно, а делал другое.

Его, Такера, благородные порывы, похоже, никому не требовались.

Короче говоря, его одолевали сомнения. Только в одном он не сомневался — в том, что овладеет Дженни, чего бы это ему ни стоило.

Такер прискакал на ранчо Дженни, все еще находясь под впечатлением того, что увидел в доме старшего брата. Поскольку он изучил здешний край и хорошо знал все дороги, то домчался до ранчо Дженни довольно быстро.

Дженни и ее жизнь не представляли для него никакой тайны или загадки. Он знал, что отец — единственный близкий человек, который у нее остался, и что она большую часть времени занимается хозяйством и готовит для своего родителя и трех работников, населявших их ранчо, именовавшееся «Серкл-О». Подъезжая к дому, он встретил по пути работников — Барта, Лефти и Майка, занимавшихся починкой штакетника. Что же касается главы семейства — Рэндольфа Моргана, — то, по мнению Такера, тот трудился в каком-то другом месте. Так что если ему повезет…

Такер соскочил с коня и постучал во входную дверь. Дженни отреагировала на его появление всегдашней любезной улыбкой, но ответная улыбка Такера, что называется, примерзла к губам, когда он увидел ее отца. Последний вышел в прихожую вслед за дочерью и протянул гостю руку.

— Мы с Дженни давно ждем твоего визита, ибо ты давненько у нас не появлялся. Был очень занят, не так ли?

— Да, сэр. Я вообще провожу на ранчо больше времени, нежели мне хотелось бы. — Потом, придумав предлог для своего неожиданного приезда, он добавил: — Но я надеялся оправдать свое долгое отсутствие, предложив Дженни прокатиться верхом по вечерней прохладе.

Рэндольф с любопытством посмотрел на гостя.

— Остается только удивляться, как ты в разгар рабочего дня решил выкроить несколько часов для развлечений.

— Я сделал то, что запланировал на сегодня, и хочу провести остаток дня с Дженни, если она, конечно, свободна.

— Разумеется, у меня найдется для тебя время! — включилась в разговор Дженни, затем, повернувшись к отцу, сказала: — Я скоро, па. Хотя к ужину все готово, вернусь домой задолго до него.

Рэндольф улыбнулся, но довольно сухо.

— Боюсь, я уже забыл, что значит быть молодым.

Такер чувствовал на себе взгляд старика все то время, пока взнуздывал для Дженни лошадь и подсаживал ее в седло. Когда молодые люди выехали наконец за околицу и проскакали какое-то время по залитой солнцем тропе, Такер предложил:

— Вон отличная поляна для отдыха. Мы можем расположиться на ней и поговорить.

— Поляну вижу. Не понимаю только, о чем таком важном ты хочешь со мной поговорить, коль скоро ради этого бросил работу в середине дня.

Такер неопределенно пожал плечами, направляя тем не менее лошадь к упомянутой поляне.

— А ты можешь себе представить, что я просто соскучился по тебе?

— Ну и что? Мне тоже часто тебя не хватает. Но работа есть работа.

Такер поднял на девушку глаза и понял, что Дженни настроена весьма серьезно.

— Скажи лучше, не случилось ли что-нибудь дурное?

— Уверяю тебя, что ничего дурного не случилось. — Когда они достигли облюбованного затененного места, Такер соскочил с коня, помог Дженни вылезти из седла и еще более мягким голосом произнес: — Если, конечно, желание повидать тебя не считается у вас в доме чем-то дурным.

Дженни находилась так близко от него, что временами их тела соприкасались.

— Раньше тебе не нужен был предлог, чтобы повидать меня, Мэтт. И ты никогда не забывал пристегнуть к ремню пряжку, доставшуюся тебе по наследству от отца. — С минуту помолчав, Дженни добавила: — С некоторых пор я чувствую себя с тобой как-то по-другому.

Такеру вдруг ужасно захотелось узнать, как именно она себя с ним чувствует.

— И что же ты с некоторых пор чувствуешь, Дженни?

— Мне почему-то кажется, что ты об этом знаешь. — Карие глаза Дженни, казалось, просветили его насквозь. — Я люблю тебя, Мэтт. И всегда любила. Когда ты заговаривал о нашем браке, я рассматривала это как ответ на свои молитвы. Пусть ничего особенного волшебного между нами и не было, мы так давно друг друга знали, что я считала подобное развитие наших отношений неизбежным и вполне справедливым. Моей единственной заботой было то, что ты очень красив, а я обыкновенная простушка.

— Ты не простушка.

— Увы, я именно такая.

— Ничего подобного! — вскричал Такер, беря девушку за руку. — Я уже говорил тебе, что ты удивительно нравственное, чистое и светлое существо. Бывают моменты, когда твои глаза сверкают, как драгоценные камни, а лицо светится.

— Оно светится лишь для тебя, Мэтт.

Такер смигнул, когда она назвала его Мэттом.

— Что случилось?

— Не знаю.

Такер отступил от нее на шаг и покачал головой. Затем повернулся и направился к протекавшему поблизости ручью. Их лошади двинулись за ними, а достигнув источника, начали пить. Такер некоторое время смотрел на лошадей, а затем повернулся к Дженни, которая как раз в этот момент подошла к нему.

— Думаю, то, что я испытываю по отношению к тебе, — сказал он с чистосердечием, какого сам от себя не ожидал, — совершенно новое для меня чувство.

— Такого быть не должно, поскольку мы знаем друг друга очень давно. — Она покачала головой, признаваясь в том, чего не могла больше таить. — Но между прочим, то, что я испытываю по отношению к тебе сейчас, тоже иногда кажется мне новым и неизведанным.

Такер с минуту смотрел на Дженни в упор, потом спросил:

— Что же нового появилось в твоих чувствах по сравнению с тем, что было?

— Не знаю точно. Но у меня появляется странное чувство предвкушения чего-то всякий раз, когда я тебя вижу, — Дженни покраснела. Ее лицо окрасилось розовым, когда она стала развивать свою мысль. — Ну и конечно, особое чувство, которое я испытываю, когда ты меня целуешь, Оно такое… Такое… Возможно, ты сам его испытываешь в этот момент… оно сродни голоду, что ли…

— Голоду, говоришь?

— Но не такому, когда хочешь есть, особого рода голоду…

Теперь Такер смотрел на нее не отрываясь. Ему не доводилось прежде встречать женщину, хотя бы в малой степени похожую на Дженни. Она говорила с ним совершенно открыто и, рассказывая о своих эмоциях, не испытывала никакого стыда. Ему казалось, что он тонет в теплой глубине ее глаз. Ее взгляд затронул такие чувства и эмоции, о существований которых в себе он даже не подозревал.

— Поцелуй меня, Мэтт.

— Дженни…

— Я хочу понять, не нафантазировала ли я все эти чувства или они существуют на самом деле.

— Дженни, я приехал сюда, чтобы…

Встав на цыпочки, Дженни обвила его шею руками и прижалась губами к его губам. Ее целомудренный чистый поцелуй вызвал у него внутри настоящую бурю. Такер не выдержал и прижал Дженни к себе так сильно, как только мог. Поцелуй между тем становился все более горячим и страстным, как становились все более горячими и страстными их объятия. Прошло совсем немного времени, и их губы и тела слились в неразрывное целое, и они начали задыхаться.

Наконец Такер, издав протяжный стон, оторвался от девушки. Он никогда еще не чувствовал себя подобным образом в объятиях женщины. Дженни словно стерла его проклятое прошлое, очистила от всех совершенных им дурных деяний и позволила ощутить себя обновленным человеком, не похожим на того, каким он был прежде.

— Я люблю тебя, Мэтт.

Эти слова мгновенно вернули Такера к реальности.

— И жду, когда ты скажешь, что тоже любишь меня.

Такер устремил взгляд на Дженни… Милую, любящую Дженни, не имевшую никакого представления о том, что она оказалась в руках жулика и самозванца. Она определенно этого не заслуживала.

— Мэтт…

— Мне пора ехать, Дженни…

— Ехать?

Такер нетрепетной рукой отодвинул Дженни со своего пути.

— Я… У меня есть кое-какие важные дела, о которых мне необходимо позаботиться.

— Я сказала или сделала что-нибудь не так? — спросила Дженни.

— Нет. Это не имеет к тебе никакого отношения.

— Я не понимаю тебя, Мэтт…

— Тут и понимать нечего. Просто мне надо ехать.

Игнорируя ее вопросы и протесты, он посадил ее в седло и сам вскочил на лошадь. Затем развернул своего коня и поехал по тропе в обратную сторону, зная, что Дженни следует за ним. Слезы у нее на глазах были слов, но острый нож, вонзившийся в его сердце, когда она, подъехав к нему, прошептала:

— Объясни, что я сделала не так, Мэтт.

Такер промолчал. Он не отвечал на ее вопросы, пока они не доехали до ее ранчо. Но даже поворачивая лошадь и отправляясь в обратный путь, он слышал ее жалобные вздохи и исполненные недоумения и обиды слова.

Тоби, до крайности обеспокоенный судьбой Саманты, нервно расхаживал по своей конюшне, где каждый желающий мог арендовать лошадь, и чуть ли не поминутно поднимал голову, чтобы бросить взгляд в закатное небо. Краски на небе менялись и тускнели, свидетельствуя о том, что день подходит к концу, между тем Саманта все не возвращалась. Тоби корил себя, что так и не удосужился спросить у девушки, куда или к кому она направляется. С другой стороны, Саманта с самого начала их знакомства дала ему понять, что привыкла жить своим умом и не любит, когда другие вмешиваются в ее дела. Так что задать вопрос относительно того, куда она держит путь, Тоби так и не отважился.

Но он верил ей и считал, что все ее планы, какими бы они ни были, имеют под собой основательную добротную мотивацию.

А потом появился Мэтт и объяснил, куда и зачем она уехала. И тем не менее…

Тоби вышел из конюшни на заполненную людьми Мэйн-стрит. Окна салуна «Трейлз-Энд» уже зазывно светились, обещая посетителям очередной веселый вечер. Постоянные посетители наверняка будут сожалеть об отсутствии Саманты, если она не вернется хотя бы ко второй половине рабочей смены. И он, Тоби, тоже будет сожалеть об этом. Хотя Саманта числилась, что называется, «девицей при салуне», она разительно отличалась от всех своих товарок, и ее красота была здесь совершенно ни при чем. Тоби понял это с первого дня их знакомства, но облечь в слова свои ощущения так и не смог.

Тоби так держался за Саманту еще и потому, что она стала ему как дочь, заменив другую девушку, которая действительно была его дочерью и умерла много лет назад под чужим небом вдали от этого города. Хотя это произошло, как принято говорить, в другой жизни, Саманта самим фактом своего существования напоминала Тоби о его потере, хотя он дал себе зарок не вспоминать об этом. Но поскольку Саманта ему нравилась, то такого рода воспоминания не вызывали у него тягостного чувства.

Сейчас, однако, мысли у Тоби были довольно мрачные, ибо он никак не мог избавиться от ощущения, что с Самантой что-то случилось.

— Не беспокойся обо мне. Со мной все будет в порядке. Я скоро вернусь.

У Тоби неожиданно запершило в горле, когда он вспомнил эти слова, сказанные ею перед отъездом. Она не хотела, чтобы он страдал из-за нее, и Тоби очень дорожил этим.

Оставалось лишь надеяться, что Мэтт сказал ему правду, и Саманта не сидит сейчас на его ранчо, дожидаясь возвращения хозяина. Он видел, как молодые люди смотрели друг на друга, когда встречались в салуне. Кроме того, он знал и об обязательствах Мэтта перед другой женщиной. Так что старик не мог отделаться от мысли, что его «дорогой девочке» угрожает серьезная опасность, о которой, возможно, она даже не подозревает.

Саманта была настроена весьма решительно, когда уезжала. Он заметил это по ее взгляду. Следовательно, она вернется, лишь когда добьется своего. Или будет считать, что добилась. Что же касается Тоби, ему оставалось только ждать ее возвращения.

Небо над ранчо уже потемнело, когда Саманта встрепенулась и вернулась к реальности. Но Мэтт так нежно сжимал ее в объятиях, что она не могла не улыбнуться. Сегодня он был совсем не такой, как в прошлый раз, когда бросил ее и уехал.

Но Саманта не открывала глаз, борясь с охватившим ее вдруг чувством неопределенности. Вообще-то она не собиралась ложиться с Мэттом в постель, когда утром выезжала из города. Она даже не смогла бы объяснить, как и почему оказалась у него на ранчо. Если разобраться, она просто заглянула поглубже в глаза Мэтта, поняла, как сильно он ее вожделеет, и тоже захотела его.

Она старалась не думать о том, что испытала, когда Мэтт, овладев ею, уехал из гостиницы, оставив у нее в груди ощущение горечи и одиночества. При желании это можно было назвать аберрацией или отклонением от нормы, поскольку сегодня, находясь в нежном плену его сильных рук, прижимаясь к его мускулистому телу и слыша его исполненные подлинной страсти слова, она чувствовала себя совершенно по-другому. Более того, сегодня она могла признаться себе, что любит его.

Мэтт, разумеется, ничего о своей любви к ней не сказал. И возможно, никогда не скажет. Все-таки, как ни крути, между ними продолжало оставаться препятствие.

И имя ему было Дженни.

Подумав об этом, Саманта вздрогнула. Или ей это только приснилось?

— Что случилось?

Подняв веки, она увидела знакомые светлые глаза. Потом в поле ее зрения оказались столь же знакомые твердые и одновременно нежные губы, которые, прежде чем произнести ответные слова, на мгновение прикоснулись к ее губам. Инстинктивно поеживаясь от легкого озноба, сопровождавшего пробуждение, она неожиданно обнаружила, что лежит под тонким покрывалом совершенно голая. В следующее мгновение она поняла, что Мэтт в этом смысле ничем не отличается от нее, и порозовела от смущения.

— Я умираю с голоду.

— Я тоже.

Мэтт снова прикипел к ней поцелуем. Но поскольку поцелуй начал приобретать затяжной характер, Саманта отодвинулась от Мэтта и сказала:

— Мне есть хочется, а не то, о чем ты подумал.

— Ты и раньше это говорила. Но надеюсь, ты понимаешь, что, прежде чем твое желание осуществится, необходимо отскрести сожженную сковородку.

Саманта решила его поддеть.

— Помнится, когда она сгорела, ты особого неудовольствия не выразил.

— Это точно.

Он опять поцеловал ее, потом отбросил покрывало, встал с кровати и вытянулся во весь рост, не испытывая ни малейшего смущения или стыда от своей наготы.

— По-моему, я тоже не прочь что-нибудь съесть. Сейчас посмотрю, что хранится у меня в буфете.

Через полчаса они уже сидели за столом и с огромным аппетитом поедали копченую ветчину, отваренные сушеные овощи, горячие бисквиты, запивая все это кофе. При этом они ухитрялись еще разговаривать и даже смеяться. Однако когда поели, выяснилось, что тот, иной голод, о котором упоминалось прежде, отнюдь не притупился.

Так что в скором времени они снова оказались в постели, а еще через некоторое время Саманта, выглянув из окна, обнаружила медленно всходившую в черном небе луну.

— Похоже, мне придется остаться у тебя на ночь.

— Похоже на то, — пробормотал Мэтт.

Саманта сама удивилась собственной смелости, когда, повинуясь неожиданно возникшему порыву, выпалила:

— Надеюсь, по этому поводу возражений нет?

— А что — у тебя возникло впечатление, что они у меня есть?

С этими словами Мэтт заключил ее в объятия, и Саманта с готовностью приняла их, как и те радости, которые за ними последовали.

Только много позже, неожиданно пробудившись в темноте ночи, Саманта подумала, что Мэтт, в сущности, так и не ответил на ее вопрос.

Глава 6

Мэтт что-то скрывал.

— У меня нет времени на разговоры.

Ответ Мэтта на какой-то банальный вопрос Саманты отличался осторожностью и лапидарностью. Занимался новый день. Они оба уже поднялись с постели, оделись й позавтракали. Стоя у стола с остатками еды, Мэтт смотрел на Саманту так, словно у них не было ни совместного почти семейного завтрака, прошедшего в сердечной приятной обстановке, ни совместно проведенной исполненной страсти ночи.

Произнеся показавшуюся Саманте странной короткую фразу, Мэтт счел нужным добавить:

— Мне необходимо идти кормить животных.

Она поняла это так, что больше вопросов ему задавать не следует.

Когда он вышел во двор, Саманта бросила взгляд в окно на сиявшее в небе солнце. Проникавшие в комнату яркие солнечные лучи казались неким диссонансом в сравнении с настроением Мэтта.

Саманта без особого желания поскребла сковородку, которую они по беспечности сожгли вчера вечером, и от этих воспоминаний ее сердце радостно трепыхнулось, несмотря на овладевшую ею усталость. По правде говоря, Саманта не ожидала, что ее реакция на Мэтта будет столь всеобъемлющей и потребует от нее так много энергии. Тем не менее прошедшая ночь того стоила.

Они проснулись на рассвете, после чего не торопясь, словно семейная пара в воскресный день, позавтракали, съев яичницу из принесенных Мэттом из птичника яиц, поджаренных на беконе из его собственной коптильни. Затем выпили крепкий горячий кофе — на этом особенно настаивал Мэтт. Саманта даже испекла к кофе бисквиты, припомнив старый, врезавшийся по непонятной причине в память рецепт, Мэтт рассказал ей, что они с отцом имели обыкновение просыпаться до восхода и в предрассветной мгле собирали овощи для завтрака на огороде, разбитом на заднем дворе дома. Саманта живо представила себе эту сценку и улыбнулась, но улыбка быстро погасла, когда она вспомнила, как мало знает о Мэтте и его прошлой жизни, тем более что Мэтт не торопился делиться с ней даже ничтожными подробностями из своего прошлого существования.

Она все ждала, когда он начнет расспрашивать о ее прошлой жизни, о которой сообщила ему прежде лишь несколько малозначащих разрозненных фактов. Готовясь к этому разговору, она даже придумала вполне правдоподобную историю, которая могла удовлетворить и взыскательного слушателя.

Но он ни о чем у нее не спросил.

Саманта еще немного поскребла, сковородку, вспомнив, что, когда они позавтракали Мэтт механически, вероятно, в силу давней привычки, собрал со стола грязные тарелки и отнес на кухню. Он бы и сковородку почистил, но Саманта вызвалась помочь, и возражений с его стороны не последовало.

Продолжая работать, она шмыгнула носом и подумала, что никогда не будет чистить чугунных сковородок.

Пришел со двора Мэтт и объявил, что дверь заедает. Но Саманта не удивилась. Она уже заметила, что, несмотря на героические усилия хозяина ранчо, ветхий дом постепенно приходит в негодность, да и в плане уюта оставляет желать много лучшего. Вообще-то во внутренних помещениях было чисто, но покрывало на кровати в спальне прохудилось, и никто не потрудился его заштопать. Это не говоря уже об отсутствии занавесок на окнах, пропускавших слишком много света с самого раннего утра, и голых дощатых полах, не покрытых ни коврами, ни дорожками. Иными словами, здесь не хватало заботливой женской руки.

Саманта к тому же заменила бы щербатые тарелки и старую, пришедшую в негодность кухонную утварь. Она сделала бы это обязательно — даже при недостатке бюджета, просто это потребовало бы больше времени.

А еще она выбросила бы из гостиной старую полуразвалившуюся кушетку, едва державшуюся на ножках, а со временем купила бы и новую мебель. Разномастная старая, кустарного производства, хотя была крепка и удобна, никак не соответствовала женскому представлению о красоте и изяществе. Не требовалось быть слишком наблюдательным человеком, чтобы понять, что на ранчо уже много лет не проживало ни одной особы, принадлежавшей к прекрасной половине человеческого рода.

Осознание этого принесло Саманте неожиданное облегчение, которое, впрочем, оказалось временным. Ибо она очень скоро стала задаваться вопросом, какие изменения произведет здесь Дженни, когда выйдет за Мэтта замуж.

Потом она представила Дженни в постели Мэтта, чего ни в коем случае не следовало делать, поскольку ей тут же пришло на ум, что он будет заниматься с Дженни любовью совершенно по-другому, не так, как с ней.

Сама мысль об этом была для Саманты невыносима. Она попросила Мэтта заняться с ней любовью, он согласился, делал все умело, со страстью. О большем она просить не отважилась, а он… ничего не предложил.

Взяв себя в руки, Саманта пожала плечами — наплевать, мол, но эта мысль жгла ее, словно огнем. А ведь следовало не думать об этом, а, напротив, рассматривать эпизод с Мэттом как своего рода передышку в расследовании, которым она занималась. Пока Мэтт не сказал и не сделал ничего, что заставило бы ее и агентство Пинкертона поверить, что он непричастен к ограблениям. Более того, когда она задавала ему вопросы, пусть даже самого невинного свойства, он неожиданно умолкал и замыкался в себе. Значит, он боится проговориться — сболтнуть нечто такое, о чем пожалеет впоследствии.

Хотя их занятия любовью отличались полной раскованностью, сказать то же самое о разговорах, которые они вели, нельзя. Тем не менее его объятия настолько вскружили ей голову, что она не видела в нем преступника, которого необходимо вывести на чистую воду и передать в руки правосудия.

Господи, как же она противоречива в своих выводах!

Саманта прислушалась к шагам Мэтта. Он снова вышел на улицу и направился к скотному двору. Саманта старалась внушить себе, что простая традиционная жизнь ранчеро, к которой приучил его отец, являла собой разительный контраст с существованием и действиями дерзкого преступника. Но как бы она себя в этом ни убеждала, ее не оставляла мысль, что он скрывает что-то важное.

Саманта подошла к окну и увидела, как Мэтт скрылся в черном провале ворот скотного двора. Там он будет заниматься животными — задавать им корм, чистить их и так далее. Стало быть, у нее есть время, чтобы продолжить расследование. Признаться, ей очень хотелось, чтобы ее подозрения насчет Мэтта не оправдались. Но чтобы окончательно прояснить этот вопрос, она должна получить подтверждение, что преследует не того, кого следует.

Подождав еще немного, она поставила сковороду на полку, вытерла руки и приступила к поиску улик.

Она что-то скрывает.

Эта мысль не давала покоя Мэтту, когда он работал на конюшне. Он уже прибил на копыто лошади Саманты подкову, из-за которой все и произошло. Оставалось лишь кое-что доделать.

Затем Мэтт принялся чистить собственную лошадь, приговаривая:

— Ну как я расскажу Дженни о себе и Саманте? Между тем я должен быть с ней абсолютно честным. Может, сказать ей, что она заслуживает лучшего — человека, который будет любить ее со всей страстью души, а не просто восхищаться ее добротой и способностью понимать и сочувствовать? Удовлетворится ли она одной только братской приязнью? Кроме того, как мне сказать Саманте, что у нас с ней, несмотря на страстные занятия любовью, нет будущего? Поскольку это тоже правда.

Жеребец прядал ушами и с любопытством поглядывал темным глазом на хозяина. «Ну вот, — подумал Мэтт, — я уже начал с лошадьми разговаривать. А что? Очень может быть, что мне только это и останется, когда Дженни отвернется от меня, а Саманта пошлет ко всем чертям и уйдет».

Истина заключалась в том, что Саманта являла собой сочетание всех тех качеств, которые настораживали его в женщине. Она была слишком красивой, слишком страстной и слишком умной, чтобы это пошло ей на пользу. Иначе говоря, она была слишком похожа на его мать. И подобно отцу, он страшно увлекся ею. И точно так же, как отец, считал, что может верить ей лишь тогда, когда она лежит у него в объятиях.

Фрустрация у Мэтта все усиливалась. Он уже начал подумывать о том, что единственный выход для него рассказать Саманте всю правду — о том, в частности, почему он не может ей доверять.

Глубоко вздохнув, Мэтт пришел к выводу, что самое время рассказать ей об этом случае.

Мэтт повесил скребницу на гвоздик, поставил грабли у стены, вышел из конюшни и направился к ранчо. Ему и в голову не приходило, что он делал все очень тихо — тихо шел, тихо открыл дверь, — пока не наткнулся на Саманту, тщательно обыскивавшую его письменный стол.

Пораженный увиденным, Мэтт гаркнул:

— Что, хотелось бы знать, ты тут ищешь?

Саманта повернулась к нему с виноватым выражением на лице. Определенно, она не ожидала его появления, поэтому, прежде чем заговорить, пару раз запнулась.

— Я… видйшь ли… искала чистый лист бумаги, чтобы написать бармену «Трейлз-Энда» объяснительную записку относительно своего отсутствия. Хотела также предупредить, что буду на работе самое позднее завтра.

— И как же ты собиралась доставить ему эту записку?

— Я… боюсь, я еще не успела об этом подумать.

— Похоже, ты действительно не успела подумать. — Лицо Мэтта окаменело, когда он едва слышно произнес: — Мне необходимо знать правду, Саманта. Зачем ты обыскивала мой письменный стол? Что в нем искала? Деньги или ценности, чтобы проведенная со мной ночь принесла хоть какую-то прибыль?

Саманта судорожно сглотнула.

— Итак, правду, Саманта. Я жду.

Сказать ему правду она не могла.

Мэтг терпеливо ждал, когда Саманта заговорит. Но поскольку она молчала и не двигалась, он через пару минут повторил свою сакраментальную фразу:

— Я хочу услышать от тебя правду, Саманта.

И тогда Саманта выпалила то, что ее более всего волновало и шло от самого сердца:

— Правда в том, что ночь, которую мы провели вместе, привела меня в полнейший восторг. Мне даже не верится, что такое может повториться. И вероятно, правильно не верится, поскольку ты обручен и скоро женишься на девушке, которую действительно любишь всей душой, а не так, как меня. Я же отказываюсь быть «женщиной на стороне», даже если ты меня об этом попросишь. Итак, правда в том, что у нас действительно нет будущего, и эта правда для меня непереносима.

Мэтт побледнел.

Саманта же улыбнулась ему дрожащими губами и прошептала:

— Думаю, мне пора возвращаться в город. Ты ведь уже подковал мою лошадь, не так ли?

Мэтт кивнул.

Саманта бросила взгляд на стул, куда положила шляпу. Радуясь тому, что, если не считать головного убора, она одета, Саманта ухитрилась изобразить на губах улыбку и произнесла:

— Ну, кажется, я все сказала. Добавить нечего.

Мэтт схватил ее за руку прежде, чем она успела шагнуть к двери.

— Не уезжай, — вырвалось у него, прежде чем он успел понять, что именно говорит.

— Но я должна.

— Извини…

— Я уже просила тебя не извиняться больше передо мной.

Мэтт еще сильнее сжал ее руку.

— Все, что ты сказала обо мне, правда. Я обручен с другой женщиной… чудесной женщиной, которой я не хотел бы причинить боль.

Саманту бросило в дрожь. Она знала, что этот момент настанет. Ее предупреждали.

— Но теперь, зная, что ты сейчас исчезнешь, я вдруг понял, что не хочу, чтобы ты уезжала. — Он судорожно сглотнул. — Ну так вот: я собираюсь рассказать Дженни о нас в самое ближайшее время.

— Нет… то есть да… Я хочу сказать, что… — Саманта покачала головой. — Честно говоря, не знаю, что и сказать…

Мэтг подтянул женщину поближе. Когда его губы находились на расстоянии нескольких дюймов от ее уха, он свистящим шепотом произнес:

— Есть еще одна правда, о которой ты не упомянула. Все то, о чем ты говорила, не стоит ни гроша. Чувства — это все, и лишь они имеют цену. Взять хотя бы тебя, Саманта, скажи, что ты чувствуешь? — Продолжая гипнотизировать ее взглядом, он осведомился: — Так ли сильно ты меня вожделеешь, что можешь забыть обо всем другом? Хочешь ли ты, чтобы мы занимались с тобой любовью до тех пор, пока окружающий мир не отодвинется от нас и не превратится в некую иллюзию? Не знаю, как ты, но я хочу именно этого.

Саманта посмотрела на Мэтта в упор. У нее перехватило горло, и она на несколько секунд лишилась способности озвучивать свои мысли. Да, она любит его. Да, она его вожделеет, нуждается в нем. Да, она хочет все то, чего хочет он, хотя цена всего этого может оказаться для нее слишком высокой.

Если разобраться, она мысленно ответила на все его вопросы, хотя не произнесла ни слова. Ну а поскольку говорить она не могла, ей оставалось лишь обвить его шею руками и прижаться губами к его губам. Вспыхнувшая в ней страсть превратилась в костер, когда он ответил на ее поцелуй, подхватил ее на руки и отнес на кровать.

Любовь победила все — страстная, бездумная, сводящая с ума любовь.

Безответный вопрос: «Что ты тут ищешь?» — приобрел, казалось, совсем иное значение.

Яркие лучи полуденного солнца заливали кухню, по которой расхаживала Саманта, облаченная, по ее собственному выражению, в любовь Мэтта. Она и впрямь чувствовала собственное тело, некое энергетическое поле, оставшееся после их занятий любовью. И на Мэтта, она знала, их физическая близость подействовала точно так же. Она видела это по его глазам, когда он исподтишка бросал на нее взгляды, желая убедиться в том, что она все еще здесь. Она также видела в его глазах немой вопрос: так ли сильно ты хочешь меня, как я хочу тебя. Это не говоря уже о том, что он все время старался держаться ближе к ней, как если бы мысль о том, что они физически отделены друг от друга, была для него невыносима.

Она точно это знала, поскольку испытывала те же самые чувства, а ощущения от его прикосновений были еще слишком свежи, и ей…

Саманта вскрикнула от неожиданности, когда дверь ранчо распахнулась и в дверном проеме возник силуэт человека. И этот человек настолько походил на Мэтта, что она, как ни приглядывалась, не заметила ни малейшего различия между ними.

Это явление настолько ее шокировало, что она, забыв обо всем на свете, лишь переводила взгляд с одного мужчины на другого. У незнакомца были такие же темно-русые волосы и светлые глаза, как у Мэтта, и столь же привлекательные черты лица и полные губы. И он обладал точь-в-точь таким же сильным мускулистым телом, которое так часто возлежало на ней, когда они с Мэттом занимались любовью.

Осознав это, она от изумления приоткрыла рот и снова тихонько вскрикнула.

Между тем двойник Мэтта со злобой в голосе произнес:

— Она все еще здесь? Ах ты, ублюдок!

Гневливые нотки в его голосе до такой степени напоминали некоторые интонации Мэтта, что Саманта, отстранившись от Мэтта, переводила взгляд с Мэтта на его двойника, поскольку ни на что иное не была способна.

— Да, ублюдок… такой же, как ты.

Саманта округлила глаза, когда двойник Мэтта расхохотался, после чего, наклеив на губы улыбку, заявил:

— Странное дело, но твое признание не принесло мне того удовлетворения, на которое я рассчитывал. Но все-таки мне хочется, чтобы ты знал, что я ответствен за два благородных деяния, которые совершил. Впрочем, оба эти деяния оказались ошибкой. В любом случае спасибо тебе, братец, что сказал мне правду и избавил от ненужных иллюзий на твой счет, которые иногда меня посещали. Ты действительно ничем не лучше меня.

С этими словами он повернулся и вышел из прихожей через ту самую дверь, которую распахнул ударом ноги всего несколько минут назад.

Близнецы!

Пораженная этим открытием, Саманта пробормотала себе под нос:

— Теперь я понимаю, почему он всегда выходил сухим из воды после ограбления банков.

Слишком поздно сообразив, что она проговорилась, но слово не воробей, вылетит — не поймаешь, Саманта посмотрела на Мэтта и увидела, что тот округлил от удивления глаза.

— Итак, ты узнала мою тайну. Действительно, банки грабил мой брат-близнец, но до сих пор о его существовании не подозревала ни одна живая душа, в то время как я обеспечивал алиби. Ну, Саманта, быть может, ты откроешь мне теперь свою тайну? Зачем ты рылась у меня в столе? Что надеялась там найти? Возможно, нечто такое, что объяснило бы тебе, какую роль играл в этих ограблениях я?

— Возможно.

— Но кто ты? И что тебе от меня нужно?

— Ты знаешь, что мне нужно.

— Нет, не знаю.

Саманта не без смущения в голосе произнесла:

— У тебя свои секреты, а у меня — свои. Но теперь я понимаю, как вам с братом удавалось проворачивать ваши дела и уходить от ответственности.

Не потрудившись подтвердить или опровергнуть ее заявление, Мэтт спокойно сказал:

— По-моему, настало время выяснить, что ты от меня скрываешь.

Поколебавшись, Саманта ответила:

— Я не та, за кого ты меня принимал. Не девочка для танцев и развлечении из салуна.

— Ну, это для меня не новость.

— Я приехала сюда, надеясь раздобыть улики, связывающие тебя с ограблением банков, ибо другим детективам не удалось этого сделать.

— Почему ты на это согласилась? Надеялась получить награду?

— Деньги не имеют к этому никакого отношения.

— Тогда зачем тебе это понадобилось?

— Хотела доказать, что, несмотря на свой пол и возраст, могу работать не менее эффективно, чем детективы из агентства Пинкертона.

— Ты работаешь на Пинкертона?

Удивлению Мэтта не было предела.

— Тебе этого не понять…

— Возможно. Да плевать я на это хотел. Теперь я знаю, кто ты, чем занимаешься, какие чувства испытываешь. Из чего напрашивается вывод, что все, происходившее между нами, было хорошо продуманным и просчитанным действием с твоей стороны. Полагаю, ты готова на все, чтобы добыть необходимые тебе сведения.

— Это не так, Мэтт.

— Может, да, а может, нет. Знаю точно лишь одно: ты лгала мне е первого дня нашего знакомства. Я же не смог распознать лжи и увлекся тобой. Более того, из-за тебя я готов был пожертвовать доверием брата и любовью доброй хорошей женщины.

— Мэтт послушай меня…

— Нет уж. Я наслушался тебя досыта. Теперь пора действовать.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что тебе надо убираться отсюда. — Жесткие линии пересекли в нескольких местах красивое лицо Мэтта. — Ты вынюхала то, что хотела. Так что можешь отправляться к своему Пинкертону и объявить, что ты расколола орешек, о который другие детективы обломали зубы.

— Ничего из того, что ты сказал, не имеет теперь для меня смысла, Мэтт. Мне нужно…

— Ты получила всю необходимую информацию, которую собиралась у меня выудить. Как ею распорядиться — дело твое.

— Но я не хочу…

Понимая, что сейчас она завершит фразу словами «от тебя уезжать», Саманта неожиданно задалась вопросом, а так ли это. Кто знает, насколько глубоко увяз Мэтт в трясине уголовных дел и почему он защищает брата, который, судя по всему, терпеть его не может?

— Ты начала: «Но я не хочу…» Чего ты не хочешь? Уезжать отсюда? — резко, как удар хлыстом, прозвучал заданный Мэттом вопрос. — Ты это собиралась сказать, не так ли? Но истина заключается в том, что ты не прочь разузнать, почему никто не догадывается, что у меня есть брат-близнец. Полагаю, вопрос о родственниках обязательно всплыл бы, когда ты в очередной раз попыталась бы навести меня на разговор о моей семье. Но теперь загадка разрешилась, и ты в курсе, что у меня есть брат-грабитель. Если разобраться, ты, сама того не ведая, больше интересовалась им, а не мной.

— Для начала я просто хотела установить, в этих ли краях обитает преступник, и занялась тобой, когда поняла, что ты что-то скрываешь.

Услышав ее прямой и честный ответ, Мэтт поджал губы, помолчал и уже более мягким тоном сказал:

— Поезжай. Твоя лошадь уже оседлана и ждет тебя.

— Оседлана, говоришь?

— Думал, ты не откажешься отправиться со мной на верховую прогулку. Вот и заседлал ее. — Тут Мэтт неожиданно рассмеялся, и его резкий громкий смех до такой степени напомнил Саманте смех другого Мэтта, что она невольно попятилась. — Езжай. Пора тебе сматываться отсюда!

Саманта отреагировала на командные нотки в его голосе гордо вздернутым подбородком. Итак, он сказал ей, чтобы она убиралась. Но ведь этот тип, как ни крути, преступник. И она должна проследить за тем, чтобы правосудие в данном случае восторжествовало. Саманта, ни разу не обернувшись, вышла на улицу, вскочила на лошадь и пустила ее рысью. Но если бы обернулась, увидела бы в дверном проеме Мэтта, смотревшего ей вслед.

Стоя в дверях ранчо и глядя на удалявшуюся по тропе в облаке пыли фигурку всадницы, Мэтт испытывал ощущение огромной душевной пустоты. Хотя правда наконец выплыла на поверхность, все его чувства словно отмерли. Как выяснилось, томные взгляды, которые Саманта с самого начала исподтишка бросала на него в «Трейлз-Энде», и несомненная, казалось бы, заинтересованность, продемонстрированная ею по отношению к его особе — все это была ложь. К тому же, ложь хорошо продуманная и просчитанная. Саманта с холодным сердцем претворяла в жизнь свой тщательно разработанный план, вполне достойный профессионального сыскного агента. Следовало признать, что в такого рода деятельности она проявила себя очень неплохо.

Мэтт вошел в дом и захлопнул за собой дверь. Интересно, использовала ли она аналогичную стратегию с Пинкертоном, чтобы убедить последнего в своей компетентности? Так ли вела себя с другими мужчинами, как в случае с ним, Мэттом?

Нет, не может этого быть!

Впрочем, относительно Саманты он ни в чем уже не был уверен.

Расхаживая по полутемной комнате и размышляя, Мэтт пришел к не слишком лестному для себя выводу. Он позволил Саманте использовать его, потому что воспылал к ней страстью. Увы, не ему, а Такеру придется первым пострадать из-за проявленной им слабости.

В следующее мгновение он подумал, что вне зависимости от отношения к брату он просто обязан предупредить того о грозящей ему опасности.

Через несколько минут Мэтт вышел из дома и вскочил на лошадь. Бедное животное сплошь покрылось пеной, когда он, проскакав галопом немалое расстояние, отделявшее ранчо от заброшенной хижины в лесу, где жил его ближайший родственник, соскочил на землю. Приближаясь к домику, он проявил привычную уже осторожность: то есть передвигался тихо, а на случай не слишком дружественного приема вынул из кобуры и поставил на боевой взвод револьвер. Мэтт не знал, как встретит его Такер, но все-таки надеялся, что тот согласится его выслушать. Хотя бы этого он, Мэтт, заслуживал.

Разумеется, он не смог бы досконально объяснить Такеру все причины произошедшего с ним, особенно факт предательства по отношению к нареченной невесте и верной подруге. Но предупредить Такера об опасности и объявить, что, несмотря на разное воспитание и выбранные ими разные жизненные пути, он не считает себя лучше, Мэтту было вполне по силам. Это Такер уж точно сумел бы понять.

Набрав в грудь побольше воздуха, Мэтт влетел в хижину брата.

Никого!

Но Мэтт не сомневался, что братец все еще пребывает на территории ранчо, поскольку большая часть его вещей находилась в домике. Интересно, где он сейчас и чем занимается?

С минуту Мэтт обдумывал, как ему быть дальше. Потом вздохнул и уселся на топчан — ждать.

Гоня лошадь галопом по прерии, Такер не особенно задавался вопросом, куда направляется, пока не увидел вдалеке ранчо «Серкл-О». Тут его мысли приобрели совершенно определенное направление, и он перевел лошадь на шаг. В данной ситуации требовалось подумать, не действовать, повинуясь мгновенному импульсу. Он должен был изыскать способ, как рассказать Дженни правду о себе и внушить ей, что Мэтт вовсе не тот человек, за которого она его принимает, поскольку изменил ей с городской женщиной.

Странное дело, но он не находил для себя большой радости в этой миссии. Как ни крути, Мэтт считался «хорошим» старшим братом, достойным всяческого доверия и работавшим с утра до ночи, чтобы освободить семейное ранчо от долгов и наладить на нем жизнь. По неизвестной причине какая-то часть сознания Такера безумно хотела, чтобы все именно так и было.

Но Мэтт не стоил Дженни. Да и он, Такер, тоже.

Странное дело, прежде он никогда не думал о себе как о человеке нестоящем. Просто он выбрал путь наименьшего сопротивление в стремлении обеспечить содержание себе и матери, которая, впрочем, частенько выливала и не смогла оценить его усилий.

Не удивительно, что при такой жизни ему не довелось встретить столь цельную и честную женщину, как Дженни. Он даже не верил, что такие существуют в реальности.

Неожиданно Такеру пришла в голову запоздалая мысль, что его жизнь, возможно, сложилась бы совсем по-другому, если бы он встретил ее или подобную ей раньше. Но эта мысль не стоила ни гроша, поскольку все получилось как получилось и изменить что-либо было невозможно.

Интересное дело: разговаривая с Дженни, он совсем не думал а сексе с ней.

«Но это не так», — поправил себя Такер. Он, конечно, думал о сексе, но меньше всего, ибо другие аспекты ее личности оттесняли такого рода мысли на задний план. Но это вовсе не означало, что он ее не вожделел. Такеру хотелось обладать ею столь глубоко и всеобъемлюще, чтобы находившееся у нее внутри добро хотя бы в малой степени передалось ему. Он хотел, чтобы ее добродетель стала частью его самого.

Он многого хотел от нее.

Но она любила Мэтта.

Его лошадь остановилась в тот момент, когда Такер осознал, что у одолевавших его проблем есть только одно решение. Он должен рассказать Дженни о своей двойной идентичности, пока ее не просветил на этот счет кто-нибудь другой. Он расскажет ей всю правду о себе и будет при этом смотреть в ее добрые карие глаза, которые, казалось, способны заглянуть прямо ему в душу.

С мыслью об этом Такер снова дал шпоры коню. Не прошло и четверти часа, как он уже подъезжал к дверям ранчо «Серкл-О».

Дженни услышала топот копыт раньше, чем увидела всадника. Отца дома не было, но она ожидала его приезда каждую минуту и поэтому подбежала к окну. Когда она увидела, что к ранчо приближается Мэтт, сердце чуть не выпрыгнуло из груди.

Милый, любимый Мэтт…

Дженни сделала глубокий вдох и попыталась взять себя в руки. Эмоции, которые она с недавних пор стала испытывать при появлении Мэтта, были ей незнакомы. Предощущение того, что он скоро заключит ее в объятия и поцелует, явилось непростым испытанием для чувств.

Тут она вспомнила, что забыла привести себя в порядок, и устремилась к мутноватому зеркалу. Карие глаза, каштановые, без блеска, волосы, бесцветное, в общем, лицо… Боже, какая же она заурядная и какой он, Мэтт, красавчик! Правда, он говорил, что когда смотрит на нее, перед его взором возникает совсем другой — чистый и прекрасный образ. И она ему верила, поскольку его ясные глаза просто не могли лгать.

Стук копыт раздавался уже совсем близко, и Дженни, встрепенувшись, сорвала с себя фартук, торопливо разгладила руками выцветшее серенькое платье из дешевого ситчика и поспешила к двери. Стоя в дверном проеме, она приветствовала широкой улыбкой слезавшего с коня своего нареченного жениха, который, торопливо привязав животное к коновязи, устремился к ней.

В следующее мгновение улыбка исчезла с губ Дженни — слишком строгое и серьезное выражение лица было у гостя. Девушка инстинктивно поняла, что он приехал сообщить нечто важное, и не без страха задавалась вопросом, какого рода могли быть эти сведения.

Без всякой преамбулы Мэтт осведомился:

— Отец дома, Дженни?

— Его сейчас нет, но он может вернуться с минуты на минуту, — ответила девушка и с надеждой в голосе спросила: — Ты приехал поговорить с ним?

— Нет, я приехал поговорить с тобой, но для этого нам необходимо уединиться. Мне нужно… хм… кое-что тебе рассказать.

Надежды Дженни растаяли без следа. Строгость и серьезность предназначались ей.

— Сейчас я заседлаю твою лошадь, и мы ненадолго отъедем, чтобы поговорить наедине.

Настроение у Дженни окончательно испортилось, когда Мэтт через несколько минут подвел к крыльцу оседланную лошадь.

Дженни, несмотря на то, что носила платье, вскочила на лошадь по-мужски, верхом, и они с Мэттом некоторое время ехали молча, пока впереди не замаячила знакомая им поляна, где они и остановились, после чего Мэтт помог ей слезть с седла. Дженни не подозревала, что у нее по щекам текут слезы, пока Мэтт не спросил:

— Почему ты плачешь, Дженни?

Он продолжал держать ее за талию, дожидаясь, когда она заговорит.

— Плачу? — Пришедшая в крайнее смущение Дженни сделала попытку вытереть слезы рукой. — А я даже не почувствовала. Я хотела сказать, что…

Неожиданно тяжело вздохнув, Дженни посмотрела на него в упор и прошептала:

— А ведь я догадывалась, что рано или поздно это случится. Когда ты обнимал меня на этой поляне, мной вдруг овладели слишком сильные чувства, и я поняла, что такой мужчина, как ты, не может испытывать ничего подобного — во всяком случае, по отношению ко мне.

Мэтт покачал головой, но ничего не сказал, и Дженни продолжила:

— Раньше, когда ты целовал меня, я чувствовала себя довольно спокойно и считала, что так будет продолжаться вечно. Я выйду за тебя замуж, буду уважать тебя и любить все то хорошее, что есть в тебе, не ощущая какой-то особенной страсти. Но вот все волшебным образом изменилось, и я обрела в твоих объятиях совершенно новые чувства, которые никогда не надеялась испытать. Я наконец поняла, что такое вожделение, страсть и жажда физической близости.

Воспользовавшись возникшей секундной паузой, Мэтт уже хотел заговорить, но Дженни ласково запечатала ему ладонью рот.

— Молчи, не надо ничего говорить. Я обещала, что всегда буду с тобой честна, и мне пришлось это рассказать. Но ты вовсе не обязан говорить мне, что испытываешь то же самое. Проблема в том, что это я внушила себе представление об идентичности наших эмоций. Тогда, на поляне, мне почему-то показалось, что ты чувствуешь так же, как я, и даже, возможно, еще сильнее и глубже. И решила, что мы наконец достигли такой стадии отношений, когда нас связывает не только давняя дружеская и душевная близость, но еще и подлинная страсть.

Он привлек ее к себе и прошептал:

— Дженни, умоляю, позволь мне рассказать тебе…

— Я же говорила: не надо ничего объяснять. Я и так все поняла. Ты нашел себе другую женщину.

— Нет!

— Но ты приехал, чтобы поговорить со мной наедине. А это может означать только одно…

Он покачал головой:

— Это может означать все, что угодно. И не обязательно то, о чем ты думаешь. Я приехал сюда вовсе не для того, чтобы отрицать силу своих чувств по отношению к тебе. Ты, Дженни, для меня как глоток свежего воздуха. Каким-то образом тебе удалось сделать из меня цельного человека, разительно отличающегося от того пустого эгоистичного субъекта, каким я был всю свою жизнь.

— Ты никогда не был эгоистом!

— Нет, был. Да еще каким! Но я не хочу причинять тебе душевную боль. Кому угодно — только не тебе. Мне невыносимо видеть, как свет уходит из твоих глаз, когда ты плачешь. Я бы хотел, чтобы он лился вечно.

— Повторяю, тот свет, что в моих глазах, предназначен одному тебе.

— Одному мне, Дженни? — внезапно охрипшим голосом произнес он.

— Да, одному тебе.

Дженни снова упустила момент, когда у нее из глаз потекли слезы. Он вытер их и сказал:

— Ты уверена в этом?

— Я не говорю того, в чем не уверена.

Он приблизил губы к ее губам и страстно поцеловал ее.

Она не смогла бы рассказать в деталях, что произошло потом, и не помнила, как он расстегнул на ней лиф, а потом припал губами к ее обнаженной девственной плоти.

Она не помнила, как он стащил с нее платье и избавил от тонкой нижней рубашки. Поглощенная новыми для нее ощущениями — страстью и вожделением — Дженни никак не могла потом вспомнить, как опустилась на землю, ощутив под лопатками нагретую солнцем траву, но хорошо запомнила тяжесть накрывшего ее тела.

Прижимая его к себе изо всех сил, Дженни почувствовала, как ее захлестнула буря ощущений, и с шумом втянула в себя воздух, когда наконец он вошел в нее.

Он мгновенно отреагировал на это.

— Я причинил тебе боль? — едва слышно спросил он.

— Удовольствие превыше боли, — шепотом ответила Дженни. А потом добавила: — Я люблю тебя, Мэтт.

Услышав это, он нахмурился и некоторое время хранил молчание, а потом произнес:

— Я сделаю так, что у тебя всегда все будет хорошо. Обещаю.

Затем, углубившись в ее недра, он начал любовный танец, от которого ее сердце заколотилось, как бешеное.

Затем Дженни ощутила, что сейчас взлетит на вершину блаженства.

— Мэтт… прошу тебя…

— Обещаю… всегда доставлять тебе удовольствие, такое же, как получаю сам. Произошедшее сегодня не только останется у тебя в памяти, но будет продолжаться вечно.

— Ты способен это продлить?

Однако тихий прерывающийся голос Дженни был в следующий момент заглушен ее же собственными выкриками, сопровождавшими всплеск страсти, когда он полностью погрузился в нее, и они оба взлетели на вершину блаженства.

Когда сладкие судороги любви завершились, они некоторое время лежали без движения в объятиях друг друга, поэтому Дженни очень удивилась и даже чуточку испугалась, когда он, с силой сжав ей руки, прошептал:

— Мне необходимо кое-что сказать тебе, Дженни. Слушай меня и не перебивай, пока не закончу. И не сердись. — Секунду помолчав, он повторил: — Не сердись, очень прошу тебя.

Хотя от подобной преамбулы Дженни бросило в дрожь, она молча ждала, когда он заговорит.

Глава 7

Саманта ехала по направлению к городу. Мэтт прогнал ее, иначе говоря, поступил с ней, как с врагом. Но поскольку ей удалось наконец выяснить, как происходили ограбления банков, она намеревалась дать ход полученной информации вне зависимости от обуревавших ее чувств.

А какие, собственно, чувства она испытывала?

Поскольку этот вопрос являлся самым главным, Саманта даже потянула за поводья, чтобы замедлить бег лошади. От высокой влажности в атмосфере у девушки на коже выступили бисеринки пота, блузка прилипла к груди, и ей пришлось оттянуть материю от тела. При этом она вспомнила, что Мэтт в эту ночь любил ее так страстно, что она…

Вспоминать дальше ей не хотелось, тем более на горизонте уже показался Уинстон, а у нее в голове все еще царила сумятица. Нужно было срочно придумать какой-нибудь план, имея при этом в виду, что Мэтг знает о ее желании проявить себя, чтобы поступить в агентство Пинкертона.

Но теперь она знала и его тайну. Обдумав все перипетии этого дела, девушка задалась вопросом, почему мысль о братьях-близнецах раньше не приходила ей в голову.

Неожиданное появление знакомой фигуры на тропе впереди нее, заставило девушку остановиться. Некоторое время она исследовала взглядом пожилого всадника, который, увидев ее, дал коню шпоры и, преодолев галопом разделявшее их расстояние, остановил лошадь рядом с ней.

Видимо, что-то случилось. Неожиданно Саманту охватил страх.

Запыхавшись, Тоби пролепетал:

— Шон Макгилл в городе!

У Саманты под ложечкой появилась противная пустота. Она совершенно про него забыла.

Между тем Тоби продолжал:

— Когда я увидел его и он осведомился о твоем местонахождении, я понял, что все мои подозрения подтвердились. Ведь это ты вызвала его в город, не так ли?

Не желая разоблачения и продолжая по инерции изображать из себя простую девушку для развлечений, Саманта с удивлением на него посмотрела.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, Тоби.

Сквозь озабоченную мину на лице Тоби проступило лукавство. Перейдя на конспиративный шепот, он произнес:

— Я, дорогая, с самого начала знал, что ты не тот человек, за которого себя выдаешь. Поначалу никак не мог взять в толк, зачем ты приехала в Уинстон, но потом, заметив твой интерес к Мэтту, у меня появились на твой счет кое-какие мыслишки.

— Тоби, я…

— Только не пойми меня превратно. Я знаю, что ты испытываешь к нему искренние чувства. Не такой уж я старый, чтобы не понять, какую бурю в твоей душе вызвал этот человек, В скором времени, однако, ты пришла в уныние, поскольку осознала — во многом благодаря моим разъяснениям что Мэтт обручен с Дженни и имеет обыкновение держать слово и выполнять свои обязательства. Единственное, я не принял в рассуждение, что его чувства по отношению к тебе могут быть такими же сильными.

— Тоби…

— Но ведь ты сейчас была там, верно? На ранчо у Мэтта?

Саманта не стала этого отрицать.

Тоби снова заговорил:

— Вне зависимости от того, что произошло, я тем не менее не сомневаюсь в том, что чувства Мэтта по отношению к Дженни остались прочными и глубокими. Однако я допустил ошибку в своих логических построениях, и теперь Мэтт в опасности.

— В опасности?

— Ты ведь знаешь правду об ограблениях, не так ли?

Саманта сразу же сникла, поскольку догадывалась, какой будет ответ на ее вопрос. Свистящим шепотом она осведомилась:

— Ты ведь знал обо всем с самого начала, да?

— О том, что у Мэтта есть брат-близнец? Разумеется.

— Но как… и почему?

— Я давно уже живу на свете, Саманта. И между прочим, был другом Джереми Стрейта, а стало быть, в курсе всех жизненных коллизий этого семейства, в том числе его отношений с женой. Кстати сказать, я, практически, был свидетелем того, как она убежала из дома.

— Значит, ты знал о существовании близнецов, а все прочие об этом не подозревали?

— Фло родила их на ранчо Джереми. Ей даже врач не понадобился. Во всяком случае, так она говорила. В любом случае старый доктор Стоун уже умер, так что поговорить с ним на эту тему нет возможности. Фяо ушла из салуна и сидела безвылазно на ранчо с тех пор, как забеременела. Обещала Джереми выйти за него замуж, когда разрешится от бремени. Полагаю, он не верил, что она сбежит от него, как только встанет на ноги. Тем более не ожидал, что она прихватит с собой одного из младенцев. Как бы то ни было, назад она не вернулась, и все считали, что у нее родился один ребенок — Мэтт. После исчезновения Фло сына воспитывал Джереми. Казалось, он вообще забыл о ее существовании, а жители города — и подавно.

— Но Мэтт должен был подозревать, что здесь что-то нечисто.

— Джереми рассказал ему правду о матери. О том, в частности, что она была девушкой для развлечений из салуна и они с ней так и не поженились. Он лишь умолчал о том, что у Фло было двое детей. Вероятно, хотел, чтобы правда выплыла позже, когда Мэтт будет в состоянии правильно понять и оценить произошедшее. Но Фло ни разу к ним не заехала и словно растворилась в воздухе с младшим сыном, и, полагаю, Джереми считал, что они оба умерли. Впрочем, он не уделял всему этому особого внимания, потому что вкалывал как проклятый, чтобы ферму не продали за долги. Ну и воспитывал в одиночку сына, что тоже нелегко. — Тоби откашлялся и продолжил: — По правде говоря, для таких испытаний Джереми был слишком молод и упрям. Полагаю, он хотел, чтобы Фло в один прекрасный день сама вернулась к нему. Более того, искренне на это рассчитывал. Хотя все знали, что она запойная пьяница и вряд ли способна вести дом и ухаживать за близкими. Если честно, я до сих пор не пойму, что он в ней нашел и зачем ему было нужно, чтобы она вернулась.

— Но должна ведь для этого быть причина? Разумеется, — сказал Тоби, — и я догадываюсь какая.

— Лучше скажи, почему, когда начались ограбления и представители закона стали подозревать Мэтта, ты умолчал о его брате-близнеце?

— Поначалу мне не приходило в голову, что это может быть как-то связано. К тому же, в скором времени после бегства Фло, я уехал из этого города, долго жил в другом месте и вернулся сюда лишь потому, что моя новая жизнь совершенно расстроилась, а возвращаться мне, кроме как в родные края, было некуда. Как я уже говорил, к тому времени я давно забыл и о Фло, и о втором ребенке. Когда же я осознал, что к чему, оказалось, что я единственный человек в городе, который знает о существовании близнецов. Ко всему прочему никаких официальных записей о рождении близнецов не имелось, потому что Фло не хотела их никуда вписывать. Я же не считал нужным рассказывать обо всем. Я молчал и тогда, когда в город приехал Шон Макгилл и начал задавать разные вопросы.

— Шон… это…

— Агент Пинкертона, я знаю. Сразу взял его на заметку, хотя сомневаюсь, что он помнит о моем существовании. — Тоби пожал плечами. — Кроме меня, никто не догадался, какую контору он представляет. Но я, послушав его и кое-что сопоставив, понял, в чем суть происходящего. Когда же я сегодня увидел его снова, то ни минуты не сомневался в том, что ты послала за ним и что ты тоже агент Пинкертона, как и Макгилл.

— Нет, это не так. — Саманта заметила в глазах Тоби удивление и поторопилась добавить: — Правда, я намеревалась стать оперативником Пинкертона, но Аллан Пинкертон не захотел принимать в ряды своих агентов неподготовленную женщину. Вот я и подумала, что лучший способ доказать свои способности к работе агента — это собрать улики, связанные с ограблением банков.

— А какое отношение ко всему этому имеет Макгилл?

— Мой папочка тоже работал у Пинкертона и дружил с Макгиллом. Я видела его так же часто, как собственного отца. Это не говоря уже о том, что после смерти па, он стал мне кем-то вроде приемного отца. Ну так вот: когда мне показалось, что здесь, в Уинстоне, у меня ничего не получается и все выходит из-под контроля, я послала Шону телеграмму и сразу пожалела об этом. Я знала, что Шон непременно приедет, но надеялась перед этим сама во всем разобраться.

— Как быть с Мэттом, ты имеешь в виду?

— Совершенно верно. Я понятия не имела о том, что у Мэтта есть брат-близнец — особенно такой, как Такер, который, похоже, его ненавидит.

— Если Такер и впрямь ненавидит Мэтта, то это потому, что Мэтт — человек чести и долга и Такер в душе тоже хотел бы быть таким же, как он.

— Думаю, что под этим кроется что-то еще, — пробормотала Саманта.

Проигнорировав ее ответ, Тоби спросил:

— Теперь, когда ты все знаешь, как собираешься поступить?

Глаза Саманты наполнились слезами, но она сморгнула их и прошептала:

— Не знаю.

— А пора бы, — наставительно произнес Тоби. — Шон Макгилл жаждет крови, и кто-то обязательно должен стать его жертвой.

— Это моя вина, — со вздохом произнесла Саманта. — Во всем виновата я, не знаю, что теперь делать.

— Необходимо срочно что-нибудь придумать, разумеется, если ты не собираешься говорить Макгиллу о Такере.

С минуту помолчав, Саманта не очень уверенным голосом произнесла:

— Вообще-то я ничего не хочу говорить Шону… пока.

— Тогда думай — и как можно быстрей. — Бросив взгляд на дорогу, Тоби добавил: — Потому что, сдается мне, сюда направляется Шон Макгилл собственной персоной.

Саманта побледнела при виде высокого, хорошо сложенного пожилого джентльмена, который скакал на лошади прямиком в их сторону. На Саманту нахлынули воспоминания. Она вспомнила, какими близкими друзьями были ее отец и этот человек, которых роднили не только возраст и общее дело, но честное отношение к работе и присущий им обоим боевой дух. Она помнила, как отец взял с Шона слово, что тот будет заботиться о ней, если с ним что-нибудь случится. Под широкими полями поношенного «стетсона» Макгилла, ставшего его своеобразным фирменным знаком, скрывались снежно-белые густые волосы, морщинистое лицо и ярко-синие, словно сапфиры, глаза с умным и строгим выражением, говорившие о том, что он воспринимает свою миссию — заботиться о дочери умершего друга — со всей серьезностью. Именно этой его серьезности Саманта и опасалась, когда в последнюю минуту давала срывающимся голосом инструкции Тоби:

— Слушай меня внимательно. Вот как обстоят по легенде дела: ты знаешь, что Шон — агент Пинкертона, но не знаешь, как я сюда попала. Ты наткнулся на меня случайно, поскольку Шон расспрашивал обо мне, и ты поехал меня разыскивать, опасаясь, не попала ли я в какую-нибудь передрягу.

— Все понятно.

— Исходя из этого, мы и будем разговаривать с Шоном.

Когда Шон подъехал к ним, Саманта приветствовала его словами:

— Здравствуй, дя… здравствуй, Шон. Давно не виделись.

Шон улыбнулся. Саманта помнила прелесть и силу его улыбки, когда он сверкал белоснежными зубами из-под полоски седых усов, отчего его ярко-синие глаза делались еще ярче.

— Подумал вот, что пришла пора проведать тебя, Саманта, Ты это верно заметила: давно не виделись. Тем более сейчас мне нужна хорошая компания, а ты одна из самых красивых и умных женщин, известных мне.

— Польщена, — сказала Саманта, а потом, словно между прочим, добавила: — Возможно, ты знаком с Тоби Ларсеном — моим добрым другом. Он знает, что ты агент Пинкертона. Услышав, что ты меня разыскиваешь, он решил, что мне лучше узнать об этом заранее.

— Моя профессиональная деятельность не имеет никакого отношения к желанию повидаться с тобой, Саманта.

У Саманты пересохло в горле, когда она всмотрелась в лучистые сапфировые глаза Шона и вслушалась в его внезапно сделавшийся медоточивым голос. Хотя Шон был в возрасте, девушка с удивлением подумала, что он до сих пор очень привлекательный и сексуальный мужчина. Наверняка в молодости был сердцеедом.

И тут ей пришло в голову, что он и сейчас еще весьма опасен для представительниц женского пола.

Неожиданно Шон спросил:

— Когда у тебя начинается работа, Саманта?

— Через несколько часов. А что?

— А то, что у нас еще есть время для личного общения. Я, собственно, для этого сюда и приехал. — Он подмигнул ей и добавил: — Где твоя комната?

Саманта постаралась скрыть удивление перед той частью натуры Шона, о которой прежде ничего не знала, и, судорожно сглотнув, ответила:

— Я остановилась в гостинице «Слипи реет». Уж и не знаю, сочтешь ли ты ее достойной столь важного джентльмена, как ты.

— Все в порядке. — Повернувшись к Тоби, Шон сказал: — Рад, что у Саманты нашлись в городе хорошие друзья. — Затем, снова переведя взгляд на Саманту, добавил: — И все же я тебе лучший друг, чем Тоби Ларсен.

В ответ на эту ремарку Саманта изобразила на губах улыбку и, дернув лошадь за поводья, поехала в город между двумя мужчинами. Распрощавшись у гостиницы с Тоби, которого это обстоятельство нисколько не обрадовало, Саманта под ручку с Шоном поднялась по лестнице в свою гостиничную комнату. Пока за ними не захлопнулась дверь, Саманта постоянно чувствовала на себе взгляд Шона, который сторонний наблюдатель назвал бы как минимум нежным.

Но, как только в двери щелкнул замок, выражение лица Шона изменилось. Строгим, если не сказать суровым тоном, который она так хорошо помнила, старый детектив осведомился:

— Итак, юная леди, что у тебя случилось, почему ты попросила меня приехать?

После занятий любовью они некоторое время лежали на нагретой солнцем поляне и не двигались. Мэтт находился так близко от нее, что ей достаточно было повернуть голову, чтобы заглянуть ему в глаза. Дженни так и сделала — всмотрелась в его лицо и задумалась, задаваясь множеством разных вопросов. К примеру, почему она раньше ничего подобного не испытывала и начала ощущать себя женщиной лишь последние несколько дней? Теперь ей достаточно было его увидеть и почувствовать прикосновение его руки, как сердце у нее начинало биться с удвоенной силой. Но почему раньше его взгляд не ласкал ее, как нынче? Почему те же самые светлые глаза видят в ней сейчас не просто хорошую добрую женщину, но достойное страстного чувства существо, способное понимать и дарить любовь?

Все эти вопросы очень волновали Дженни, зато ее нисколько не беспокоил тот факт, что они оба лежали обнаженными. Не говоря уже о том, что ей даже в голову не приходило просить у него прощения за маленький размер своих грудей и простоватые черты лица. А все потому, что он сумел внушить ей, что она прекрасна. Она знала, что он искренен с ней во всем — и когда занимался с нею любовью, демонстрируя неподдельную страсть, и когда говорил ласковые слова, восхваляя ее достоинства. Некоторые его фразы ей особенно запомнились.

«Я грезил об этом с первой минуты, когда увидел тебя».

Или: «Ты, Дженни, воплощение в жизнь моей заветной мечты, которая, как я считал раньше, никогда не осуществится. Я хочу, чтобы ты была рядом со мной вечно».

Лишь одно мучило Дженни: ей все время казалось, что в его речи проскальзывала какая-то странная неуверенность, как если бы он не был убежден, что сумеет сохранить ее при себе. Но какие могут быть по этому поводу сомнения? Ведь они обручены? К тому же они любят друг друга. Причем так сильно, что прежде даже в самых смелых мечтах Дженни не могла себе этого представить. И все это реальность, а не сон.

Мэтт спросил:

— Что-нибудь не так, Дженни? Ты сожалеешь о том, что мы?..

— Не смей задавать мне такие вопросы, Мэтт! — Запечатав ему рот ладошкой, она прошептала: — Какие ужасные слова ты произнес! Тем не менее… если желаешь знать наверняка, то вот мой ответ: Я ни о чем не жалею. Благодаря тебе я пережила несколько лучших мгновений в жизни, которых мне никогда не забыть. Между тем бывали минуты, когда я не верила, что со мной может случиться подобное. И я люблю тебя за то, что ты позволил мне избавиться от этих мыслей. — Минуту помолчав, она сказала: — Истина заключается в том, что я просто тебя люблю. Ни за что.

Неожиданно Мэтт нахмурился.

Заметив эту внезапную перемену в его настроении, Дженни спросила:

— Я сболтнула какую-нибудь глупость?

— Не называй меня Мэтт.

А как тебя называть?

— Меня зовут Такер.

— Такер?

Ошеломленная, Дженни через силу улыбнулась. В следующее мгновение к ней пришло ощущение того, что она не одета, и девушка попыталась прикрыть свою наготу измятым, небрежно отброшенным в сторону платьем.

— Не делай этого. Я вовсе не хотел, чтобы ты начала меня стесняться. — Схватив за край и потянув на себя платье, он произнес: — Я… это… должен сказать тебе… хм… кое-что. — Отбросив платье и крепко взяв ее за руку, он продолжил: — Возможно, я выбрал для этого не самый подходящий момент, но мне, поверь, и в голову не могло прийти, что наша поездка получит такое завершение. Я всего-навсего собирался исповедаться тебе в том, о чем давно должен был рассказать. Просто у меня не хватало смелости.

— Тебе вовсе не надо исповедаться передо мной, Мэтт. Ни в чем. Ибо все, что мне нужно знать о тебе, я уже знаю.

— Меня зовут Такер, и ты не знаешь обо мне всего того, что тебе нужно знать.

— Я тебя не понимаю.

— Прежде всего Мэтт — мой родной брат-близнец.

Глаза у Дженни округлились. Такер заметил ее реакцию, едва слышно выругался, после чего приблизил губы к ее уху и прошептал:

— Не смотри на меня так, Дженни, умоляю. У меня и в мыслях не было тебя пугать.

Дженни сделала попытку подняться, но Такер крепко держал ее и продолжал говорить:

— Выслушай меня до конца, прощу тебя. А потом решай, что будешь делать дальше. Каким бы ни было твое решение, я приму его, обещаю.

Дженни промолчала, и Такер на мгновение закрыл глаза, словно собираясь с силами. Затем поднял веки и прошептал:

— Но ты ведь мне веришь, Дженни, не так ли? Я ведь еще не полностью лишился твоего доверия?

Поскольку Дженни продолжала хранить молчание, Такеру ничего не оставалось, как продолжать.

— Если тебя смущает вопрос, как все это произошло, скажу так: Мэтт не подозревал о моем существовании, и я тоже ничего не знал о нем. Сначала. Если разобраться, я узнал правду совсем недавно, когда наша умирающая мать поведала мне со своего смертного одра о том, что у меня есть старший брат. Но тогда уже было поздно что-либо предпринимать. История ее романа с Джереми Стрейтом, в результате которого на белый свет появился ребенок — то есть дети, — уже не могла на меня сильно повлиять, особенно учитывая тот образ жизни, который я для себя избрал. Я грабил банки, Дженни, и быстро спускал награбленное, тратя деньги на всякие мерзости, о которых ты, к счастью, даже не имеешь представления.

Такер продолжал свою исповедь все тем же суровым тоном, как если бы осуждал себя за содеянное.

— Однако история, рассказанная матерью, засела у меня в подсознании и по мере того, как шли годы, волновала меня все больше и больше — до такой степени, что я наконец решил повидаться со своим отцом и братом. Начав поиски, я в скором времени; узнал о смерти отца, заставившего всех своих друзей и знакомых уверовать в то, что у него был только один ребенок, которому он и оставил в наследство все ранчо целиком как единственному сыну и наследнику. Разумеется, это известие привело меня в ярость. Я плевать хотел на то, что ранчо заложено-перезаложено, а Мэтт вкалывает на нем от зари до зари, чтобы его не выставили на торги. Короче говоря, я отверг и Мэтта, и присущие ему трудолюбие и добропорядочность, поскольку считал его неправедно избранным. И поставил себе целью доказать, что он ничем не лучше меня. Кроме того, я довольно быстро понял, какое преимущество в моей деятельности дает мне наше поразительное сходство. Я начал грабить техасские банки, позволяя свидетелям созерцать собственную физиономию, чтобы внести еще больше сумятицы в ряды местных обывателей. Полагаю, что, помимо этого, я подсознательно хотел таким образом напомнить братцу о своем существовании.

Немного помолчав в ожидании комментария Дженни, какового, впрочем, не последовало, Такер после паузы сказал:

— Признаю, что когда я узнал о тебе и той роли, которую ты играешь в жизни брата, мои мысли были далеко от твоего ранчо. Я первым делом поехал в Уинстон, поскольку до меня дошли слухи, что новая девушка для танцев из салуна «Трейлз-Энд» положила на Мэтта глаз. Мне хотелось ввести его в смущение, а заодно малость отщипнуть для себя. Скажу сразу: мой план провалился, поскольку всякий раз, когда я начинал за ней ухаживать, она меня отвергала. А потом Мэтт взял с меня слово, что я не буду приставать к ней, выдавая себя за него. Я с легкостью согласился на это, поскольку он, вырвав у меня упомянутое обещание, тем самым оставлял открытой дверь для моих визитов к тебе. Иначе говоря, я намеревался основательно приударить за тобой, пользуясь его отлучками в город. — Такер заметил, как на лице Дженни проступила боль, и прошептал: — Мне очень жаль, что подобная мысль посетила меня, пусть и на очень короткое время. Но у меня есть оправдание: тогда я еще не знал, какая ты на самом деле.

Судорожно сглотнув, Дженни едва слышно произнесла:

— То есть ты не рассчитывал, что я могу быть желанной… чувственной… и готовой к любви?

— Я не рассчитывал, что ты окажешься такой честной… доверчивой и… добродетельной.

— Как говорится, спасибо на добром слове.

— Только не надо иронизировать над моими словами. Я сказал то, что думал. Мне в жизни не приходилось встречать женщину, подобную тебе, которая даже если и называла меня чужим именем, смотрела, казалось, прямо мне в душу. Я чувствовал, что мы внутренне близки, но хотел еще большей близости. Ты была мне нужна как ни одна женщина из тех, с кем я прежде водил знакомство. Более того, моя тяга к тебе увеличивалась е каждой нашей встречей.

— Насколько я понимаю, — с сарказмом произнесла Дженни, — симпатичные парни вроде тебя всегда тянутся к девушкам попроще.

— Я и сейчас к тебе тянусь. Всей душой, всем сердцем, — прошептал Такер. — Только простушкой тебя не назовешь, я не раз говорил тебе об этом. Время, которое мы провели в объятиях друг друга, занимаясь любовью, навеки отпечаталось в моем сердце. Мне никогда не забыть об этом.

У Дженни задрожали губы.

— Позволь мне подняться, Мэтт… я хотела сказать — Такер. Мне необходимо одеться.

— Нет.

— Прошу тебя!

— Нет. Мне хочется хоть еще немного подержать тебя в объятиях. А еще мне хочется, чтобы ты простила меня.

— Простить тебя? — Дженни покачала головой. А когда заговорила, в глазах ее заблестели слезы. — Я разделась донага и отдалась тебе — и не один раз. Кроме того, сказала, что люблю тебя и мне нравятся чувства, которые ты во мне пробудил. Тебе этого мало?

— Это очень много для меня значит. И все равно я хочу, чтобы ты простила меня.

Дженни произнесла сквозь зубы:

— Ладно, прощаю. Могу я теперь одеться?

— Мне нужно, чтобы эти слова шли от сердца, Дженни.

Карие глаза Дженни вновь наполнились слезами, когда она со всей присущей ей искренностью произнесла:

— Возможно, когда-нибудь я тебя прощу. Но сейчас ты слишком многого от меня хочешь. Меня использовали — неужели не понимаешь? Я позволила некоему субъекту, который вовсе не мой суженый, заниматься со мной любовью. Я во всеуслышание заявляла, что это доставляет мне огромное наслаждение. Можно ли оправдать то, что ты сделал со мной?

— Но твой суженый сделал то же самое.

— Что ты имеешь в виду?

Глаза Такера потемнели.

— Я ездил в дом Мэтта как раз перед тем, как отправиться к тебе. Ну так вот: там находилась Саманта Ригг. И они… скажем так… были вместе.

— Ты лжешь!

— Я не лгу. Но лучше бы это была ложь.

Дженни закрыла глаза, а Такер сказал:

— Когда я вошел туда и понял, что к чему, то совершенно потерял над собой контроль. В моей груди вскипела страсть, которую ты разбудила во мне. И я захотел заняться с тобой любовью, а когда ты, похоже, тоже захотела этого, вся моя сдержанность по отношению к тебе слетела словно шелуха.

— Пожалуйста, не напоминай мне о том, что я сотворила.

— Мне никогда этого не забыть.

Избегая смотреть ему в глаза, Дженни холодно произнесла:

— Ты все сказал?

— Все.

— В таком случае позволь мне подняться.

— Дженни…

— Дай мне встать, я сказала!

Настойчивость Такера улетучилась словно сама собой, и Дженни получила наконец возможность подняться на ноги и одеться. Она не отдавала себе отчета в том, что он делает то же самое, поэтому, повернув к нему голову и увидев его полностью одетым, несколько удивилась.

— Я отправляюсь домой, Такер, — проговорила она. — А отцу скажу, что ты уехал на ранчо, поскольку у тебя не было времени его дожидаться. Мне бы не хотелось ставить отца в двусмысленное положение, тем более сегодня я без его ведома уже сделала это.

— Дженни…

— В том случае, если ты не понял, что я имела в виду, попробую высказаться яснее. Я не стану говорить отцу о том, что произошло. Ни за что! Но скажу об этом Мэтту. Я никогда ему не лгала. Да и он, я уверена, расскажет мне правду о своей интрижке с той девушкой из салуна, после чего мы расстанемся, и каждый пойдет своей дорогой.

— Прощу тебя, Дженни, выслушай меня…

— По-моему, ты все сказал, что хотел. Признает тебя Мэтт в конце концов, когда страсти улягутся, или нет — дело его. Но я больше не желаю участвовать в маскараде, в котором, кстати, повинны вы оба.

Взобравшись на лошадь, Дженни заставила себя произнести слова прощания:

— Будь здоров, Такер. Очень надеюсь, что мы с тобой никогда больше не встретимся.

С этими словами Дженни дернула за узду и поскакала по направлению к дому, даже не оглянувшись на оставшегося на поляне Такера. Не поняла она и того, что его сердце, так же, как и ее собственное, вдребезги разбито.

Саманта несколько театрально улыбнулась седовласому синеглазому господину, чей взгляд внимательнейшим образом ее исследовал. Она хорошо знала Шона. Проблема заключалась в том, что и он знал ее ничуть не хуже. Нехарактерное для нее поведение, а именно: отправка телеграммы с просьбой приехать и помочь разобраться с делом, которым он тоже когда-то занимался, пока ему не дали новое, несколько его удивило. Но не только. Он не сомневался в том, что произошло нечто серьезное, иначе Саманта не стала бы его беспокоить.

Поскольку Саманта не захотела сразу ответить на его вопрос, первым пришлось заговорить Шону:

— Я же говорил тебе, что твоя идея продемонстрировать Пинкертону свои способности в корне ошибочна, но ты ничего не желала слушать. А теперь рассказывай, что случилось.

Саманта снова не выказала желания откровенничать. Шон был умным, проницательным и жестким, к тому же интуиция никогда его не подводила. Все эти его качества восхищали Саманту, но сейчас она рассматривала их как угрозу Мэтту. Не зная, правильно ли поступает и почему ее вообще это волнует, Саманта точно знала, что предательства не совершит, не станет рассказывать о раскрытой ею тайне.

Молчание затянулось, и Саманта решила блефовать.

— Похоже, я впала в депрессию, дядя Шон.

Брови Шона грозно сошлись на переносице.

— Не называй меня «дядя», по крайней мере временно. Не хочу, чтобы это кто-нибудь услышал.

— Хорошо, дя… я хотела сказать — Шон.

— Ну вот, об этом мы, кажется, договорились. Теперь, юная леди, изволь ответить на мой вопрос.

— Думаю, тебе больше не следует называть меня юной леди. Это тоже может вызвать недоумение у местного населения.

— Согласен. — Упрямый Шон продолжал гнуть свою линию. — Но я все еще жду твоих объяснений.

Саманте, хочешь не хочешь, пришлось отвечать.

— Как я уже сказала, на меня навалилась депрессия. Фактически я никуда не продвинулась. Сделала все возможное, чтобы заставить Мэтта разговориться, но он не поддался на мои уловки. Это из-за его нареченной невесты. Он делает вид, будто хранит верность ей одной.

— Должен признать, это меня озадачивает, особенно если принять во внимание репутацию его «альтер эго».

Саманте едва удалось продемонстрировать соответствующее случаю удивление, когда Шон для красоты слога упомянул о «втором я» Мэтта, каковое выражение представляло собой лишь образца не намек на реального человека.

Не ведавший о том, какая буря бушует в душе Саманты, Шон покачал головой:

— Алиби, которое представил Стрейт, можно назвать железным. Как я ни старался, мне не удалось дезавуировать показания самых разных людей, заявлявших, что он был с ними всякий раз, когда происходило то или иное ограбление.

— Я-то как раз намеревалась найти что-нибудь такое, что пропустил ты, когда некоторое время занимался этим делом. Поскольку мне это не удалось, я расстроилась и отправила тебе депешу.

Шон внимательно на нее посмотрел.

— Странно, на тебя это не похоже. Обычно ты не сдаешься.

— Я не сдалась. Просто попросила о помощи.

Шон все также внимательно смотрел на нее.

Саманта спросила:

— Ты сердишься на меня, дя… то есть Шон?

— Нет.

— Тогда почему смотришь на меня так?

— Задаюсь вопросом, что, по твоему мнению, нового я могу сделать сейчас по сравнению с тем, что сделал во время прошлого расследования?

Неожиданно вспомнив ковбоя, бывшего в городе проездом в начале месяца, Саманта сказала:

— Парень по имени Джош Харден объявлялся в «Трейлз-Энде» пару недель назад. Я слышала, что он приезжает в город каждый год. В этот раз он сказал, что ему не нравятся чужаки, поселившиеся в хижине на севере от Уинстона. По словам этого парня, они выгнали его, когда он явился к ним с визитом, а между тем люди, проживающие в здешней округе, славятся своим гостеприимством. Когда я завела с ним разговор на эту тему, Джош ответил, что, насколько ему известно, чужаки переехали в эти места в прошлом году, поскольку раньше он никогда их не видел. Он также сказал, что женщин среди тех, кто поселился в хижине, он не заметил, и это навело меня на подозрения. В той глуши поселенцам без женщин не обойтись, особенно если они решили обосноваться надолго. А поскольку их появление совпадает по времени с ограблениями, я задалась вопросом, уж не та ли это банда, которую выслеживали агенты Пинкертона.

— В этом рассказе мне показалось подозрительным еще и то, что, по описаниям Джоша, один из этих парней здорово смахивал на Мэтта Стрейта. И я подумала, что этого парня, возможно, свидетели ограблений принимали за Стрейта, и именно поэтому и произошла вся эта сумятица в умах полицейских и местных жителей. На мой взгляд, все это требовало основательного разбирательства, но я не смогла его осуществить, поскольку в это время действовала согласно своему плану, то есть тайно исследовала территорию ранчо Стрейта в поисках изобличающих его улик.

Щон ответил ей удивленным взглядом.

— Если ты сама все это раскопала, тем более странно, что тебе пришло на ум вызвать меня. Ты могла бы завершить свои нынешние изыскания, а затем отправиться с визитом в хижину, о которой сообщил твой знакомый Джош, чтобы все разнюхать на месте. Так по крайней мере поступил бы твой отец.

Когда прозвучало упоминание об отце, лицо Саманты на секунду словно окаменело. Посмотрев за окно, она снова перевела взгляд на Шона и сказала:

— По-моему, ты кое-чего недопонимаешь. Дело в том, что мне становится все труднее держать на расстоянии вытянутой руки своих почитателей из «Трейлз-Энда». Особенно, учитывая то обстоятельство, какие мысли бродят у них в головах на мой счет.

Шон побагровел.

— Если кто-либо из этих парней начал распускать руки, то я…

— К счастью, до этого еще не дошло. — Саманту удивила столь резкая негативная реакция Шона на ее слова. Тем не менее она продолжила: — Дело в том, что изображать девушку для развлечений в «Трейлз-Энде» долгое время, чтобы иметь возможность завершить расследование, мне, возможно, не удастся. Это небезопасно.

— Понятненько… — протянул Шон и спросил: — И где говоришь, эта пресловутая хижина находится?

— Представления не имею.

— Ты это не выяснила?

— Джош сказал, что где-то на севере, но не стал ничего уточнять.

— Это большой штат, Саманта, — произнес Шон, скривив в иронической улыбке губы. — И слова «где-то на севере» отнюдь не указывают на конкретную географическую точку на карте.

— Извини, но это все, что я смогла разузнать. Так что представь себе, в каком я состоянии.

Шон некоторое время молчал, о чем-то размышляя.

Саманта судорожно сглотнула. Эта история и впрямь звучала не слишком правдоподобно, и она сама не знала можно ли принять ее на веру. Но очень надеялась, что Шон примет.

Неожиданно Шон спросил:

— А что ты думаешь о парне по имени Тоби?

— Ничего плохого. Как я уже говорила, он мой друг.

Шон кивнул:

— Я немного покопаю вокруг всего этого.

— Что ты имеешь в виду?

— То что немного покопаю вокруг это го.

Поскольку выбора у нее не оставалось, Саманта пробормотала:

— Надеюсь, дашь знать о результатах? Возможно, мне удастся что-нибудь придумать, если у тебя дело не выгорит.

Шон промолчал, повернулся к двери и после минутной паузы осведомился:

— Когда ты должна появиться в «Трейлз-Энде»?

— Примерно через час.

Он кивнул и вышел из комнаты.

Когда дверь захлопнулась, Саманта с облегчением вздохнула. Чем Шон дальше от нее, тем лучше. Пока что все складывалось не так уж плохо.

Шону история Саманты не понравилась. У него появилось чувство, что она по какой-то причине солгала ему, а интуиция редко его подводила.

Он отправился на прогулку по Мэйн-стрит, стараясь не попадать ногами в выбоины. Ему довелось побывать в десятках, если не в сотне городков вроде этого, и все они, за редким исключением, представлялись ему совершенно одинаковыми. Одной из характерных особенностей подобных населенных пунктов было то, что городской салун являл собой центр всех местных сплетен. Саманта знала об упомянутой особенности и пошла работать в салун именно по этой причине.

Шон вступил на замощенный «пятачок» перед входом в «Трейлз-Энд» и, толкнув вращающиеся двери, вошел в заведение. Он отлично знал, как вести себя в подобных местах.

— Послушайте, вы, случайно, не тот самый агент Пинкертона, который заезжал к нам несколько месяцев назад?

Шон посмотрел на усатого бармена и подошел к стойке, отметив про себя, что у парня хорошая память.

— Тот самый.

— Ну как, поймали грабителей банков, за которыми охотились?

— Нет, не поймали.

— Плохо. — Бармен поставил перед Шоном порцию виски, когда тот знаком дал ему понять, что хочет выпить. — Но ничего не поделаешь. Даже пинкертоны не всегда добиваются успеха.

— Увы, не всегда. Но я вот о чем хочу поговорить. Недавно прошёл слушок о некоем парне по имени Джош Харден. Вы его знаете?

— Знаю, — ухмыльнулся бармен. — Приезжает в Уинстон раз или два в год. Насколько я в курсе, он повредил ногу и теперь работает лишь от случая к случаю.

— Саманта поведала мне, что какие-то чужаки вытолкали его из дома чуть ли не взашей, когда он пришел к ним узнать насчет работы.

— Да, они с Самантой болтали какое-то время, и, как мне кажется, парень рассказывал ей именно об этом случае.

— Саманта рассказала вам о Джоше?

Шон повернулся к брюнетке небольшого роста, неожиданно присоединившейся к разговору, и, выгнув дугой седую бровь, произнес:

— Саманта — моя давняя знакомая, и я зашел к ней в гостиницу, чтобы поболтать о добрых Старых временах и узнать, как она поживает. — Вздохнув, добавил: — Не думаю, что подобные истории положительно характеризуют местное население.

Черноволосая Хелен нахмурилась.

— Я только хотела сказать, что Джошу эта выходка очень не понравилась.

Шон переключил внимание на какого-то парня, который подошел к стойке и встал рядом с брюнеткой, как если бы хотел помочь ей.

— Вообще-то люди, живущие в наших краях, всегда встречают Джоша с распростертыми объятиями, — включившись в разговор, заметил он. — Так что подобный эксцесс — исключение из правил. Наверное, поэтому Джош об этом и рассказал. Считал, что эти люди были чужаками.

— Это правда?

— Правда. Джош переделал столько работы для местных ранчеро, что имел полно право пожаловаться на подобный нелюбезный прием. На своих ему бы жаловаться не пришлось.

Шон согласно кивнул и, допив виски, со стуком поставил стакан на стойку. Затем, повернувшись к собеседникам, произнес:

— Полагаю, все именно так и было. Джош, случайно, не упоминал, где эти чужаки обосновались? Может, где-нибудь на юге?

— По-моему, он сказал, что их хижина находится где- то на севере, — пробормотал приятель Хелен. — На подробностей не знаю, поскольку Джош разговаривал все больше с Самантой.

— Значит, говорите, где-то на севере?

— Я лично ничего о местонахождении хижины не слышала, — сообщила черноволосая Хелен.

— Я слышал, — пропел из-за стойки бармен, — он сказал: «к северу от города».

Ухмыльнувшись, Шон с минуту помолчал, а затем довольно бесцеремонно осведомился:

— А где, между прочим, Тоби? Когда я был здесь в прошлый раз, мы с ним очень мило побеседовали. Складывается впечатление, что он хорошо относится к чужакам.

— Это верно, но лишь отчасти. Я бы даже сказал, что в знакомствах он излишне разборчив, — ответил бармен. — Впрочем, с Самантой он сразу подружился.

Шон кивнул:

— Похоже, мне придется держаться северного направления, чтобы узнать что-то новое. Что ж, спасибо за информацию.

Швырнув на стойку монету и вежливо приподняв свой «стетсон» перед брюнеткой, Шон вышел из заведения.

Через несколько минут он уже входил в гостиницу «Слипи реет», а еще через минуту стучался в знакомую дверь. Когда Саманта, облаченная в платье для работы в салуне, открыла ему, Шон нахмурился.

— Твой отец не одобрил бы подобное декольте.

— Мой па все бы отлично понял.

— Думаешь? — Шон пожал плечами. — Возможно, твой па широко смотрел на такие вещи. А вот я — нет. — Затем, не позволив Саманте вставить хотя бы слово, добавил: — Отправляюсь на север отыскивать ту чертову хижину с чужаками.

— Вот и славно.

— Ты будешь здесь, когда я вернусь?

— Я тебя подожду.

— Хорошо. — Шон чмокнул Саманту в щеку и с нехарактерным для него смущением произнес: — Пока меня не будет, изволь вести себя прилично.

— Обещаю.

— Смотри, я на тебя надеюсь.

Одарив ее взглядом, в котором проступало нечто большее, нежели просто надежда, Шон повернулся, двинулся по коридору в направлении лестницы и исчез за углом.

— Ну что — уехал?

Саманта, чуть не подпрыгнув от неожиданности, повернулась на голос. В коридоре появился Тоби, скрывавшийся до этого момента за шторой в холле.

— Уехал, — ответила Саманта.

— Искать к северу от города хижину с чужаками?

— Именно.

— Благодаря этому ты получишь в свое распоряжение какое-то время.

«Интересно знать, для чего?» — подумала Саманта.

Словно прочитав ее мысли, Тоби сказал:

— Ты сможешь все обдумать и решить, что делать, к тому времени, как он вернется. — С минуту поколебавшись, он продолжил: — Думаю, ты примешь правильное решение.

Саманта честно сказала ему то, что думала:

— Уж и не знаю, что в данной ситуации правильно, а что нет.

— Хотел бы тебе помочь, но это такое дело, где решение можешь принять только ты. Помни, с этим решением тебе придется жить до конца своих дней.

Произнеся эти исполненные мудрости слова, Тоби вежливо приподнял шляпу, ухмыльнулся и произнес:

— Оставляю тебя наедине с твоими мыслями.

Саманта стояла не двигаясь, до тех пор, пока Тоби, пройдя по коридору, не скрылся за углом.

Саманта знала, что Шон навел кое-какие справки, чтобы проверить истинность ее заявления, и порадовалась, что рассказала ему правду об инциденте с Джошем и о дружеских отношениях с Тоби. Впрочем, она почти не сомневалась, что Шон это сделает, ибо проверка даже незначительных на первый взгляд деталей суть профессии сыщика. Ее, однако, не оставляло ощущение, что старый друг отца уловил в ее речах некую недосказанность. Иными словами, догадался, что она что-то от него скрывает. Поэтому Саманта обрадовалась, что ей не пришлось ничего придумывать и Джош, а не она, использовал такие слова, как «чужаки» и «к северу от города», которые слышали другие посетители «Трейлз-Энда», о чем не преминули сообщить Шону. В этой связи последнему придется затратить какое-то время, возможно, немалое, чтобы прояснить эту проблему… Во всяком случае, она очень на это надеялась.

Саманта закрыла дверь номера, прошла по коридору, спустилась с лестницы и вышла на улицу как раз в тот момент, когда Шон отъезжал от гостиницы. С одной стороны, она радовалась, что ей удалось спровадить его из города под надуманным предлогом; с другой — ее несколько коробило от необходимости посылать старого друга в погоню за химерами. Ведь Шон приехал в город, как только получил ее телеграмму, почувствовав, что у нее неприятности. Он знал ее с того дня, как познакомился с ее отцом, а когда отец умер, со всей серьезностью принял на себя обязанности ее негласного опекуна и наставника. И в данном случае, даже подозревая, что она что-то от него скрывает, готов был сделать максимум возможного при сложившихся обстоятельствах.

Но ей, как ни крути, требовалось время, чтобы во всем разобраться и начать действовать, а присутствие Шона заставило бы ее торопиться и, как следствие этого, возможно, принять неверное решение. Продолжая размышлять об этом, Саманта вышла на Мэйн-стрит и двинулась в сторону «Трейлз-Энда». Бармен уже знал, что она в городе, так что хочешь не хочешь, а появиться в салуне просто необходимо. Тем более эта работа все еще нужна ей для прикрытия.

Как бы ей ни хотелось жить по высоким стандартам отца, отдавшего жизнь за свои убеждения, она знала, что не может раскрыть секрет Мэтта. И не только ради него, но и для своей собственной пользы.

Или она не права и занимается самообманом?

Джим оттащил Хелен от окна в «Трейлз-Энде», когда та во все глаза пялилась на Саманту, наблюдавшую за отъездом Шона из города. Потом отвел девушку за свободный столик, усадил и сел сам. Так что когда Саманта вошла в заведение, они сидели рядышком как голубки и о чем-то беседовали. Саманта сразу прошла к бару, где ее встретили приветственными возгласами ее почитатели. Неожиданно Саманта повернулась, отыскала взглядом в зале Джима и, кивнув ему, улыбнулась.

Джим расстроился: Саманта и не думала ревновать eгo. Она вообще была не ревнива. А вот Джим ее ревновал.

Повернувшись к Хелен, Джим тихо произнес:

— Спасибо, что придерживалась моей линии разговора, когда агент Пинкертона беседовал с барменом.

— Между прочим, Саманта и моя подруга.

— Что бы там Саманта ему ни наболтала, это было ей зачем-то нужно, а значит, кому-то требовалось подтвердить ее слова. Я счел это своим долгом.

— Я тоже.

— Ты тоже?

— А что особенного? Саманта всегда относилась ко мне по-доброму. Не то что другие женщины в этом заведении. По-моему, она не разделяет их мнение на мой счет, хотя ничего по этому поводу мне не говорила. — Хелен пожала плечами. — Для меня эта работа внове, и я надеюсь многому научиться у Саманты, которая, как мне кажется, много всего знает и побывала в разных штатах и городах.

— Саманта себе на уме, и у нее всегда свое мнение по всем вопросам. Только она его держит при себе.

— Зато она никого не осуждает, и меня это радует.

Джим промолчал.

— Нечего кукситься, Джим, — сказала Хелен. — Саманта — свободная душа. Летит, куда хочет, и жить где-нибудь постоянно пока не собирается.

Джим откровенно сказал ей то, что думал:

— Хочешь сказать, что у нее и в мыслях нет осесть здесь и выйти за меня замуж?

— Нет… я имела виду совсем другое… — Хелен ободряюще ему улыбнулась. — Ты прекрасный человек, Джим, обладаешь всеми положительными качествами, о которых может мечтать женщина. И Саманта об этом знает.

— Что-то я сильно в этом сомневаюсь.

— Возможно, она еще не готова обзавестись семьей. А возможно, понаблюдала за тобой и решила, что ты тоже к этому не готов.

— Возможно.

— Быть может, она предложила тебе поухаживать за мной, поскольку знает, что я ценю тебя и не поверю никаким наговорам на твой счет.

Джим заметил по глазам Хелен, что та говорит искренне, и улыбнулся:

— Ты тоже хорошая девушка, Хелен.

— Спасибо, Джим. Это комплимент. А мне здесь комплименты говорят редко.

— Уж и не знаю почему, — ответил Джим.

Хелен вспыхнула.

— Парни говорят, что я хорошенькая, неплохо танцую, ценю и понимаю юмор и со мной приятно проводить время. Это то, что мне нужно, считают они. Между тем я стараюсь быть им приятной просто потому, что у меня такая работа.

— Ты лучше, чем о тебе говорят. — При взгляде на нее карие глаза Джима потеплели. — Ты заботишься о людях и искренне предана Саманте.

— Да, я стараюсь по мере сил делать Саманте добро и не сомневаюсь, что она при необходимости тоже помогла бы мне.

— Именно поэтому ты мне нравишься.

Хелен снова покраснела.

— Вот еще несколько приятных слов, которые я так редко здесь слышу. Особенно, когда парень вроде тебя говорит: «Ты мне нравишься».

— Поскольку у нас с тобой есть кое-что общее, давай выпьем за это.

Джим поднял стакан и залпом выпил содержимое.

— В этом салуне нет парня, с которым мне было бы приятнее проводить время, чем с тобой. Так что давай выпьем за нас.

Хелен тоже опустошила стакан, после чего икнула. Затем поднесла ладошку ко рту и рассмеялась. Должно быть, потому, что на нее напала икота, она не стала возражать, когда Джим накрыл своей широкой ладонью ее руку.

Мэтт выглянул из окна полуразрушенной хижины Такера, когда солнце начало садиться. Он ждал брата давно, но тот пока не объявлялся. Между тем над прерией скоро сгустится тьма и тогда ему будет трудно отыскать тропу, которая ведет к дому. Кроме того, зная Такера, он не мог сказать со всей уверенностью, что тот вернется ночевать в хижину.

Закрыв за собой дверь домика, Мэтт направился к коновязи. Вскочив в седло и еще раз внимательно обозрев окружающее пространство, дал коню шпоры. Он ехал уже довольно долго ходкой рысью, когда неожиданно осознал, куда направляется.

А потом осознал, зачем он туда едет.

Глава 8

Мэтт медленно въехал в Уинстон, мысленно отметив, что город ночью выглядит куда пристойнее и достойнее, чем днем. Должно быть потому, что все его недостатки скрывали густые тени. По крайней мере дощатый настил тротуара уже не казался неровным и таившим в себе опасности для незнакомого с его особенностями пешехода: Пустоты из-за нехватки булыжника на замощенной части Мэйн-стрит и даже глубокие ямы и колдобины, которые следовало избегать любой ценой, в темноте образовывали прихотливый узор, напоминавший разводы ковра. Галантерейный магазинчик, выглядевший при свете дня жалкой пародией на настоящий «Французский бутик», ласкал взгляд подсвеченной изнутри витрины шторой, казавшейся в сумраке скорее пикантной, нежели пестрой и вульгарно разукрашенной. Торговавшая припасами для ранчеро лавчонка, проход в которую был заставлен разнокалиберными ящиками и бочками, производила впечатление изобильного товарами коммерческого павильона, хотя всякий покупатель в городе знал, что это не так. И наконец салун — последнее в смысле расположения на улице, но никак не в смысле популярности здание — своими освещенными окнами с доносившимися из них музыкой и веселыми голосами представлялся истинным приютом усталого странника, а никак не дешевым притоном с девками и выпивкой, каким, в сущности, являлся.

Эффект, производимый ночным городом, разительно отличался от впечатления, которое оставляло его созерцание при свете дня, но это не шокировало местного обывателя, а скорее приносило ему успокоение и своего рода ощущение комфортности. Ощущение комфортности появлялось еще и потому, что многие местные жители возвращались в город только с наступлением темноты, сулившей приятное расслабление и отдохновение от дневных трудов. Медленно ехавший по Мэйн-стрит Мэтт испытывал сходные чувства, ибо Уинстон до определенной степени являлся и его родным городом, а возвращение в родные места действует успокаивающе.

Но вот у него в голове промелькнула некая мысль, после чего овладевшее им было чувство успокоенности мгновенно испарилось, а ему на смену пришла озабоченность. Он вспомнил, что ему необходимо прояснить одно дело, и если он этого не сделает, покоя ему не видать.

Соскочив с коня у салуна «Трейлз-Энд», Мэтт привязал его к коновязи и вошел в заведение. Там он с нарочитым спокойствием, которого не чувствовал, обозрел шумный зал, остановив наконец взгляд на красивой блондинке, стоявшей у стойки бара в окружении поклонников-ковбоев. Он вспомнил, что когда впервые увидел Саманту, тоже восхищался ею. Надо сказать, что это восхищение отнюдь не исчезло, а с течением времени трансформировалось в другое, куда более сильное чувство, хотя он всячески этому противился.

Глубоко вздохнув, чтобы успокоиться, Мэтт подошел к женщине и остановился у нее за спиной, помня, что до сих пор ему не приходилось объявлять о своем появлении или привлекать к себе внимание, ибо раньше она всегда чувствовала его присутствие. Хотелось бы знать после того, что произошло, это изменилось?

Саманте не требовалось смотреть на дверь или рыскать взглядом по залу, чтобы понять, что Мэтт здесь. Она чувствовала его приближение. Поскольку выбора у нее не оставалось, она повернулась к нему и, прервав на секунду беседу с поклонниками, словно мимоходом бросила:

— Рада видеть тебя, Мэтт.

— Мне необходимо поговорить с тобой, Саманта.

Голос Мэтта звучал спокойно. Прорывавшиеся в нем нотки возмущения, когда она узнала о существовании его брата-близнеца, сейчас полностью отсутствовали.

Поскольку их слушали, Саманта, изображая хозяйку положения, ответила:

— Буду рада поговорить с тобой, Мэтт, но, как видишь, в настоящее время я занята. Не возражаешь, если мы пообщаемся позже?

— Мне нужно сейчас.

— Это невозможно.

— Саманта…

— Ты ведь слышал, парень, что она сказала? — с вызовом произнес худощавый ковбой, расправив плечи. — Сейчас у нее для тебя времени нет. Она занята… хм… беседой с нами. Не так ли, Саманта?

Мэтт напрягся.

— Она в состоянии сама высказать свое мнение.

— Она его уже высказала. Сообщила, что пообщается с тобой позже.

Мэтт уже хотел было сказать в ответ что-то резкое, когда Саманта со смехом произнесла:

— Поскольку Мэтту необходимо поговорить со мной прямо сейчас, то чем раньше мы начнем, тем лучше.

Мэтт заметил, как при этих словах нахмурился худощавый ковбой, но Саманта что-то шепнула ему на ухо, и он рассмеялся.

Не зная, злиться ему или радоваться подобному разрешению ситуации, Мэтт тем не менее позволил Саманте взять его за руку и увести в угол зала, где они могли поговорить без свидетелей, насколько это возможно в подобном заведении. Повернувшись спиной к бару и напустив на лицо серьезное выражение, она спросила:

— Чего ты добиваешься, Мэтт? Кажется, ты уже сказал мне все, что хотел.

Владевший Мэттом гнев утих, как только он всмотрелся в ее глаза. В них не было больше золотистых искорок, вспыхивавших в глубине, когда он появлялся.

Мэтт, стараясь, чтобы его голос звучал убедительно, произнес:

— Я приехал сюда сегодня вечером, чтобы извиниться за свои слова. Признаю, я был в ярости. Не мог поверить, что ты специально приехала в Уинстон, чтобы вывести меня на чистую воду. Не хотел принимать за истину тот факт, что твоя заинтересованность мной шла не от сердца, а была хорошо продумана и сыграна. Когда я все это осознал, появилось ощущение, будто меня ограбили… или основательно надули.

— К чему все это? Разве ты не высказал уже то, о чем говоришь сейчас?

Мэтт подошел на шаг ближе и прошептал.

— Нет. Я должен объяснить тебе кое-что, о чем умолчал в гневе и теперь жалею. Истина же заключается в том, что, насколько я знаю, никто в течение многих лет не подозревал о существовании моего брата-близнеца. Даже я сам. И смею тебя заверить, что когда узнал об этом, то был поражен, более чем кто-либо. Я не знал, что мне делать, особенно учитывая тот факт, что моего брата разыскивала полиция. Но был уверен в одном — что не предам его, чего бы мне это ни стоило. И вот появляешься ты — женщина, которую я вожделел так сильно, что даже представить себе трудно. И полагал, что ты отвечаешь мне взаимностью. Поэтому когда ты увидела Такера и правда о твоей миссии выплыла наружу, это было для меня сильнейшим ударом.

Саманта сделала было попытку вклиниться в исповедь Мэтта, но тот жестом отмел ее поползновения и продолжил:

— После того как ты уехала, я подумал, что Такеру неизвестно о том, что ты имеешь отношение к агентству Пинкертона, и решил его предупредить. Однако у меня ничего не получилось, поскольку я не застал его в хижине, где он прятался, и мне неизвестно, где он сейчас. Но как бы то ни было, я совершил только одну глобальную ошибку — когда прогнал тебя. Я занимался с тобой любовью лишь по той причине, что сам этого хотел, и должен извиниться перед тобой.

Шум заведения словно растаял в ушах Саманты, когда Мэтт шепотом произнес:

— Я должен просить у тебя прощения, поскольку искренне сожалею о том, что тогда наговорил тебе. И еще одно: как бы ни жгла правда мне сердце, я по-прежнему хочу заниматься с тобой любовью. И полагаю, так будет всегда.

Саманта судорожно вздохнула. Она не могла рассказать ему о встрече с Шоном и о том, что тот является старшим агентом Пинкертона, который обязательно проверит ее действия и рано или поздно узнает все, что узнала она, пусть даже ей удалось на время спровадить его из города.

Она все еще надеялась изыскать способ изменить ситуацию, но сомневалась, что ей это удастся. И об этом она тоже не могла рассказать Мэтту.

Уклонившись от прямого ответа, Саманта произнесла:

— Есть вещи, о которых ты не имеешь представления, но которые всегда будут стоять между нами.

— Но сейчас ничего такого нет, Саманта.

Саманта ничего не ответила, только покачала головой:

— Всю жизнь я хотела стать сотрудником агентства Пинкертона, и ты был моим пропуском туда. Я сделала такое…

— Но я тоже много чего сделал, о чем сейчас сожалею, Саманта.

— А вот я не уверена, что сожалею о своих деяниях. В этом-то и заключается проблема, Мэтт!

С минуту помолчав, Мэтт не слишком уверенно произнес:

— Если все-таки не уверена, то, возможно, это шаг в правильном направлении?

— Уж и не знаю, так это или нет.

Между ними установилось тягостное молчание, которое неожиданно нарушил неприятный мужской голос:

— Все еще разговариваете?

Мэтт и Саманта чуть ли не синхронно перевели глаза на подошедшего к ним ковбоя, пытавшегося затеять с Мэттом ссору около бара. Изобразив на губах улыбку, Саманта сказала:

— Я же говорила, что вернусь, не так ли, Тед?

— Совершенно верно. Но я хочу, чтобы вы вернулись немедленно. Мне и парням вас не хватает.

Вновь повернувшись к Мэтту, Саманта произнесла:

— В любом случае мы сказали друг другу все, что хотели. Ну, почти все. — Потом с напускным энтузиазмом добавила: — Итак, будь здоров, Мэтт. Можешь считать, что твои извинения приняты.

Возвращаясь с Тедом к своим поклонникам, Саманта ни разу не оглянулась, вследствие чего не видела расстроенного лица Мэтта, который еще с минуту не двигался, пораженный тем, с какой легкостью она оставила его и ушла. Не видела она и того, как он, резко повернувшись на каблуках, вышел из салуна, чтобы поскорее оставить за спиной огни «Трейлз-Энда».

Время тянулось как резиновое по мере того, как вечер переходил в ночь. В салуне густел и столбами вздымался к потолку табачный дым, а дребезжание разбитого пианино почти невозможно было расслышать из-за то- пота ног танцующих, непрестанного щелканья карт по поверхности столов и громких раскатов смеха.

Саманта очень сожалела, что ей не удалось перемолвиться словом с Тоби после ее встречи с Мэттом. Сидя за столиком, Тоби исподволь наблюдал затем, как развивалась их беседа, а затем толкался в баре среди поклонников Саманты, явно желая пообщаться с ней. Саманте же не хватало его умных трезвых советов, позволявших ей посмотреть под иным углом зрения на ту или иную проблему, представлявшуюся ей неясной или запутанной. Но для серьезного разговора им обоим не хватало уединения, добиться которого в ночные часы в «Трейлз-Энде» совершенно невозможно.

Через некоторое время усталый Тоби отправился на покой, но Саманта запомнила прощальный взгляд, адресованный ей. В его глазах можно было прочесть, что он верил и будет верить в нее вне зависимости от того, какое решение она примет. Когда же наконец он покинул помещение, неожиданно пришло озарение. Она надеялась, что он поймет и утешит ее, несмотря на выбранный ею трусливый выход. А она — что греха таить — поступила довольно трусливо. Выслушав доводы Мэтта и приняв его извинения, не предложила взамен своих собственных объяснений и доводов. Не спросила даже, как он собирается поступить с Дженни — а это была серьезная проблема, по поводу которой ей очень хотелось получить разъяснения, хотя она и не испытывала уверенности в том, что ответ Мэтта в данном случае будет иметь большое значение.

Короче говоря, после разговора с Мэттом и ухода Тоби Саманта испытывала смущение и неуверенность.

Между тем вечер в «Трейлз-Энде» продолжался, и ей приходилось улыбаться, реагировать на пьяные реплики и различные, часто нескромные предложения, задаваясь вопросом, как долго ее поклонники будут терпеть ее отказы, мотивированные надуманными предлогами. Она знала, что пока ее спасает лишь их количество, и старалась проявлять внимание к максимальному числу обретавшихся в салуне мужчин. Даже спела для посетителей своим фальшивым контральто несколько песенок под аккомпанемент расстроенного пианино. Хотя большинство окружавших ее регулярных посетителей заведения ей, в общем, нравились, существовал только один мужчина, вызывавший у нее сильные чувства, и с этим она ничего не могла поделать.

Огни «Трейлз-Энда» стали один за другим гаснуть, когда Хелен, Мэгги и Саманта часом позже двинулись по ночному городу в сторону своего отеля. Мэгги что-то сердито бормотала себе под нос относительно того, что ей приходится тащиться в гостиницу в одиночестве, в то время как все нормальные женщины запаслись на этот вечер компанией. Даже Хелен удалось с разрешения Саманты пошептаться наедине с Джимом в коридорчике у выхода из салуна, хотя это и продолжалось недолго. Саманта же, направляясь в гостиницу, неожиданно испытала чувство вины, задавшись вопросом, где проводит эту ночь Шон, отправленный ею на ловлю призраков.

Направляясь к отелю, Саманта старалась думать о ком и о чем угодно, только не о Мэтте, — особенно о том, состоялось ли у него примирение с Дженни, приняла ли последняя его оправдания и собираются ли они и впредь поддерживать отношения.

Неожиданно в темноте послышалось:

— Саманта!

Саманта быстро повернулась на голос и увидела появившийся из густой тени знакомый силуэт. Она очень старалась не реагировать на слова Мэтта, когда тот с полуулыбкой на губах продолжил:

— Решил вот использовать еще один шанс, чтобы поговорить с тобой.

Дженни рядом с ним не было.

От облегчения у Саманты на глаза навернулись слезы. Затем она судорожно сглотнула, когда он шепотом снова позвал ее по имени:

— Саманта?

Ответить было выше ее сил, и она молча бросилась в его объятия.

Тоби стоял в тени на некотором удалении. Он так и не смог уснуть, ибо мысли о Саманте не давали ему покоя. Он видел выражение ее лица, когда она после разговора с Мэттом в затененном углу салуна вернулась к своим поклонникам, и появившаяся у нее на губах улыбка не ввела его в заблуждение. Хотя он не слышал разговора, у него не было ни малейших сомнений в том, что у этой парочки отношения еще не закончились, несмотря на существовавшие между молодыми людьми разногласия.

Покинув «Трейлз-Энд», Тоби очень скоро осознал, что заснуть ему не удастся. Какой уж тут сон, если Саманте — в чем он был уверен — требуется поговорить с ним? Выбравшись из постели и одевшись, он вышел на улицу, чтобы перехватить девушку, когда та будет возвращаться после работы в гостиницу. Прошло еще некоторое время, и он понял, что поговорить им так и не придется.

Зато он заметил, как сощурились у Мэгги глаза, когда Саманта, не произнеся ни слова, шагнула в объятия Мэтта. Хелен молча выслушала наставления Мэгги, произнесенные тоном, не терпящим возражений, после чего Хелен взяла подругу за руку и буквально потащила к гостинице.

Так что Саманта и Мэтт остались наедине в темноте улицы.

Тоби нахмурился, когда увидел, что находящаяся у него под наблюдением парочка несколькими минутами позже двинулась в том же направлении.

Не зная, права Саманта или нет, Тоби не сомневался только в одном: девушка шла туда, куда ее влекло сердце. И в этом по крайней мере заключалась известная честность. Тоби очень надеялся, что сердце и врожденная честность помогут ей принять правильное решение.

Едва за ними захлопнулась дверь, как Мэтт сжал Саманту в объятиях и страстно поцеловал. Саманта ответила ему поцелуем. Чувствуя себя уверенной и свободной, когда покровы упали к ее ногам, она, не испытывая ни малейшего стыда, избавилась от последних одежек и даже помогла раздеться Мэтту, который дрожащими от нетерпения руками расстегивал пуговицы на рубашке и распутывал шнуровку на крагах. Когда наконец они полностью разоблачились и остались совершенно нагими, Саманта даже выкрикнула какое-то ликующее слово, значение которого, впрочем, во всей этой сумятице было утрачено.

Побуждаемая огромным желанием и таким же, как у Мэтта, нетерпением, Саманта не протестовала, когда они опустились на пол и Мэтт накрыл собой ее тело. Затем она с шумом втянула в себя воздух и вскрикнула, знаменуя таким образом торжественный момент проникновения в ее святая святых. Проникновение осуществилось торопливо, резко и грубовато, но она не возражала, поскольку тоже изнывала от страсти, которая усилилась, когда он начал продвижение вглубь.

Она была полностью готова и присоединила собственные движения к толчкам, осуществлявшимся внутри ее тела, дабы они с Мэттом могли двигаться в одном ритме. Ее ресницы затрепетали, когда она почувствовала, что готова взлететь на вершину блаженства. По напряженному выражению лица Мэтта она поняла, что он готов последовать за ней. Так и случилось.

Она молчала и тогда, когда Мэтт подхватил ее на руки, отнес на постель, лег рядом и они продолжили заниматься любовью. Саманта лепетала что-то неразборчивое, когда Мэтт снова был готов взлететь вместе с ней на вершину блаженства, а потом делал это еще и еще раз, сдерживая усилием воли собственную потребность выплеснуть семя в ее лоно.

Лишь парой часов позже, когда утомленный Мэтт заснул рядом с ней, Саманта попыталась отвлечься от происходящего и тоже смежила веки, но сон ее был поверхностным, и она часто просыпалась. Мэтт засопел во сне, придвинулся к ней и обнял за плечо, и тут она пробудилась окончательно, ибо реальность снова властно заявила о себе и на нее нахлынули воспоминания. Прежде всего она вспомнила о том, какое огромное удивление испытала, когда увидела Мэтта, поджидавшего ее в густой тени за пределами «Трейлз-Энда».

Черт побери! С самого начала он заставил ее идти по ложному следу, ибо хранил от нее в секрете существование брата-близнеца. Не говоря уже о том, что он предал свою нареченную невесту — женщину, которую наверняка уважал больше, чем Саманту.

А что же остается на ее долю? Буйный чувственный восторг, бесконечное вожделение, торжество плоти и мысль о том, что время останавливается, когда они занимаются любовью, наплевав на все разделяющие их обстоятельства? Чем все это закончится?

Неожиданно Саманта осознала истину, причем с такой ясностью, что у нее перехватило дыхание. Положив голову на плечо Мэтта, она втянула исходивший от него мужской запах и подумала о том, какой он великолепный мужчина и как его мужественность и красота шокируют ее, заставив на время забыть обо всем на свете, даже о миссии, представлявшейся ей прежде самой важной в ее жизни.

А все потому, что она его полюбила, причем полюбила по-настоящему.

Только вот Мэтт, хотя и испытывал к ней аналогичные чувства, в чем не могло быть никаких сомнений, ни разу не сказал, что любит ее.

Самантас силой смежила веки, пытаясь сдержать слезы, которые при мысли об этом текли у нее по щекам.

Шон отдыхал во временном импровизированном лагере. Он долго жил на свете, и ему было не впервой созерцать у себя над головой вместо потолка звезды и чувствовать под собой вместо перины грубошерстное походное одеяло, покрывавшее твердую поверхность земли. Нельзя также сказать, что он был новичком по части поисков интересовавшего его объекта, скрывавшегося в дикой местности, каковые поиски обычно начинались с рассветом и заканчивались, когда усталое солнце садилось за гору или холм.

Задание у него было не из легких. Фактически Саманта предложила ему найти незнакомых людей, живших в какой-то заброшенной хижине, расположенной, по ее собственному выражению, «где-то к северу» от города. Она также сказала, что, согласно собранной ею информации, эти люди вполне могли оказаться грабителями банков, разыскиваемыми агентами Пинкертона. Сама она, правда, от поисков отказалась, мотивируя это тем, что занялась расследованием на предмет обнаружения улик на территории ранчо, принадлежавшего человеку, которого подозревала в причастности к ограблениям.

Несомненно, Саманта вряд ли рассчитывала, что он быстро найдет этих людей, или «чужаков», как их здесь называли, поскольку предложенный его вниманию адрес отличался, мягко говоря, полной неопределенностью. Все это настраивало Шона на скептический лад, Тем более шестое чувство говорило ему, что ответ на загадку, которую она собиралась разгадать, находится под подушкой у Мэтта Стрейта.

И тем не менее он решил действовать согласно сделанному ему Самантой предложению.

Ответ на вопрос «почему» напрашивался сам собой. Он дружил с Томасом Риггом, но тот уже умер, остались лишь воспоминания об их дружбе. Иными словами, он любил Саманту так же преданно, как и ее отца, хотел, чтобы мечты девушки воплотились в жизнь, и ради этого готов был на любые жертвы.

Однако реакция Саманты на его появление озадачила Шона. Прежде всего он не поверил в ее объяснения относительно отправленной ему телеграммы, Она всегда была весьма самостоятельной девицей и привыкла рассчитывать на себя. Возможно, она отправила пресловутую телеграмму в момент душевной слабости и теперь сожалеет об этом? К моменту его приезда она уже знала, какое примет решение, и в помощи Шона не нуждалась. Но как бы то ни было, жребий брошен, и он оказался здесь. Если разобраться, его мгновенную реакцию спровоцировал сам факт того, что она послала за ним, поскольку он просто-напросто испугался за Саманту — уж слишком это было для нее нехарактерно и, возможно, свидетельствовало об опасности. Так что, какой бы ни была причина вызова, он не уедет отсюда, пока не убедится, что девочке никто и ничто не угрожает.

Подтвердив мысленно свое решение помогать Саманте при любых условиях, он расслабился и стал готовиться ко сну. Глаза у него затуманились, и когда он смотрел на небо, ему казалось, что луну будто затянуло облаком, каковой факт, по его мнению, знаменовал скорый приход Морфея.

Ночь окончательно вступила в свои права, и все вокруг было окутано мраком.

Разведенный Шоном костер потрескивал.

Ночной ветерок шелестел в листве деревьев.

Но Шону все эти звуки были хорошо знакомыми он, проигнорировав их, погрузился в глубокий сон.

Саманта чувствовала себя очень комфортно в объятиях Мэтта, лежавшего рядом с ней. Его тело излучало тепло и особый мужской запах, присущий лишь ему одному. Она вдыхала этот запах полной грудью, надеясь запомнить его. А потом высунула язык и лизнула Мэтта в плечо, желая попробовать на вкус плоть, находившуюся так близко от нее.

— Мм… Как вкусно! А главное…

Уж не грезит ли она, вдруг задалась вопросом Саманта и открыла глаза. Затем бросила взгляд на постель рядом с собой. Тусклый свет занимающегося утра проникал в комнату сквозь щели висевших на окнах штор. А потом она увидела наблюдавшие за ней знакомые светлые глаза. В следующее мгновение губы Мэтта соприкоснулись с ее губами, и Саманта, желая продлить поцелуй, буквально впилась губами в его губы. Итак, после всего того, что у них было, он ее не оставил. Осознание этого внушало надежду.

— Я должен ехать, Саманта.

Ах, какой тяжкой порой бывает реальность!

Нахмурившись, Саманта вслушивалась в слова, которыми он счел нужным завершить первую ужасную фразу.

— Не могу больше откладывать разговор с Дженни. Очень важно, чтобы мои объяснения опередили гадкие сплетни и слухи на наш счет, которые до нее непременно дойдут.

Но иногда реальность поворачивается к нам и своей светлой стороной.

— Что с тобой, Саманта?

— Ничего. Я хочу, чтобы ты поговорил с ней. — Саманта нервно убрала со лба золотистую прядь, упавшую ей на лицо. — Не представляю только, что именно ты ей скажешь?

Поскольку Мэтт промолчал, Саманта снова задала этот вопрос.

— Итак, что ты собираешься ей сказать, Мэтт?

— Я… собираюсь ей сказать, что… — Мэтт замолчал и покачал головой. — Это не так просто, Саманта. Мы с Дженни всегда были очень дружны и ничего не скрывали друг от друга.

— Стало быть, она твой лучший друг, на котором ты собирался жениться? — не без иронии осведомилась Саманта.

— Я знаю, что тебе трудно это понять, но раньше для меня быть с женщиной означало чувствовать себя цельным человеком. Она же дополняла меня, являлась своего рода моим вторым я, а посему такие вещи как страсть или вожделение по отношению к ней казались мне просто недопустимыми. Если разобраться, я вообще не испытывал подобных чувств ни к одной женщине и считал, что так будет всегда. Когда умер отец и ответственность за сохранность ранчо перешла ко мне, я стал думать, как жить дальше. Я тогда мало что понимал, но знал точно одно: ранчо необходимо сохранить любой ценой. Ведь отец вкалывал всю жизнь только для того, чтобы передать его мне. Кроме того, оно было и остается моим единственным домом, поскольку я нигде, кроме этого ранчо, не жил. После некоторых размышлений я пришел к выводу, что для спасения ранчо необходимы весьма значительные усилия и один я такую работу не потяну. Дженни же находилась в сходном со мной положении, поскольку у нее престарелый отец, а братьев, которые могли бы унаследовать его ранчо, нет.

Последняя ремарка заставила Саманту нахмуриться еще больше, и Мэтт поторопился объяснить ей свою точку зрения.

— Это трудный для проживания край, Саманта, и земля здесь тяжела для обработки. Так что без близкого мужчины жизнь Дженни после смерти отца превратится в тяжкое испытание, даже, я бы сказал, непосильное. Между тем их ранчо граничит с моим, а ее отец, насколько мне известно, очень хорошо ко мне относится. Так что решение проблемы для меня было очевидным. При этом я совершенно искренне считал, что преданной дружбы вполне достаточно для заключения брака. Тем более хранить ей верность не составляло для меня никакого труда. До встречи с тобой.

Мэтт помолчал и едва слышно добавил:

— Но после этого все изменилось.

Сердце Саманты забилось с удвоенной силой. Она ожидала от него слов любви и приязни, которые так хотела услышать, но Мэтт как ни в чем не бывало продолжил:

— Короче говоря, я должен сказать Дженни, что нашим планам не суждено осуществиться. Так по крайней мере будет честно.

Саманта мрачно кивнула. Все, что говорил Мэтт, заключало в себе истину. Он просто обязан сказать Дженни правду. Но всей правды он бы все равно сказать ей не смог. Того, к примеру, что она любит его и, хотя приехала в Техас с совсем другой целью, страсть к нему заставила ее изменить свои первоначальные намерения и пожертвовать всем, ради чего она жила на этом свете.

Саманта не произнесла ни слова, когда Мэтт встал в полный рост и пробивавшийся из щелей в шторах свет позолотил его нагую плоть. Не имея сил отвести от него глаз, она исследовала взглядом его сильное мускулистое тело, ставшее таким благодаря неустанным тяжким трудам. Хотя она всегда знала, что он малость ниже ее ростом, раньше ей как-то не приходило на ум, насколько широки и мощны его плечи. Такими же мощными и сильными были у него руки и торс, а ноги казались высеченными из твердых пород дерева.

Потом Саманта перевела взгляд на его тонкую талию, испытав привычное возбуждение при виде темной волосяной дорожки, шедшей по животу и окружавшей те части его тела, которые, как она какое-то время думала, принадлежали ей одной. Она боготворила его плоть, как и он боготворил ее тело — до такой степени, что склонялась перед ним, как перед святыми дарами. Она вдруг вспомнила, как он проникал в ее лоно — резко и торопливо, словно опасаясь, что ее у него отберут. Но поскольку никто этого делать не собирался, его мужское естество в скором времени обретало подлинную свободу и увеличивалось у нее внутри до весьма внушительных размеров. А еще она вспомнила, как его мужское естество содрогалось у нее внутри за мгновение до того, как он взлетел на вершину блаженства вместе с Самантой.

Неожиданно, она задалась вопросом, насколько значимы для него все эти важные для нее вещи, навеки врезавшиеся ей в память. Возможно, у него все по-другому и он ценит в физической близости совсем не то, что ценит она.

Чувство страха перед грозным и неопределенным будущим, ощущения которого она счастливо избегала, находясь в его объятиях, вновь стало постепенно завладевать ею. К примеру, Мэтт не спросил, есть ли у нее какие-нибудь другие тайны, когда она поведала ему о причинах своего приезда в Уинстон. А между тем она еще ничего не сказала ему о Шоне или о том, что Тоби, старый друг его отца, знает о его прошлом значительно больше, нежели он может себе представить.

Пребывая в сильнейшем внутреннем конфликте с самой собой и устыдившись вдруг своей наготы, Саманта, натянула на себя покрывало чуть ли не до шеи, когда Мэтт подошел к постели, чтобы попрощаться с ней. Более того, она не проронила ни слова, даже когда он поцеловал ее, и продолжала хранить молчание, когда он вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь.

Шон не верил своим глазам. Заброшенная хижина, находившаяся, если верить Саманте и показаниям завсегдатаев «Трейлз-Энда», «где-то к северу от города», стояла перед ним во всей своей сомнительной красе на участке земли, частично очищенном от зарослей. Он обнаружил хижину совершенно случайно, но гораздо раньше, чем думали некоторые.

В то утро он проснулся на рассвете. Занимался день, обещавший быть более жарким, чем предыдущие. Пока он готовил на костре нехитрый завтрак путешественника, легкий бриз вяло шевелил листья деревьев. Покончив с едой и тщательно затоптав костер, Шон возобновил поиски хижины, все больше утверждаясь в мысли, что она есть не что иное, как плод воображения Джоша Харденса.

Короткая остановка в городишке — таком маленьком, что он, по мнению Шона, названия города не заслуживал — помогла ему тем не менее выйти на тропу, по которой он без большого воодушевления и двинулся. Тем не менее она вывела его прямо к хижине, каковую он в данный момент и разглядывал, укрываясь в зарослях поблизости. По его мнению, это должен был быть тот самый домик, который он разыскивал.

Удивление, испытанное Шоном при виде хижины, не помешало ему, как опытному оперативнику агентства Пинкертона, тщательно исследовать окружающую территорию. Несколько пеньков от свежесрубленных деревьев навели его на мысль, что обитатели домика начали культивировать примыкавший к домику земельный участок, но поскольку поселились здесь совсем недавно, то и сделать успели не очень много. Недостроенные амбар и скотный двор лишь утвердили Шона в этой мысли, как и свежевскопанная полоска земли за домом, предназначавшаяся, по-видимому, для сада или огорода. Что же касается самой хижины, то окна в ней если и не были вымыты дочиста, то по крайней мере старательно протерты, что позволяло обитателям не только смотреть в них, но даже видеть то, что происходило во дворе, а порожек довольно тщательно подметен. По некоторым признакам Шон решил, что уборка производилась и внутри хижины, причем совсем недавно. Об обитаемости постройки свидетельствовал также легкий дымок, который шел из каминной трубы.

Проведенные Шоном изыскания показали, что дом скорее всего обитаем и его жители собираются обосноваться на этой земле. С другой стороны, ему пока не довелось увидеть ни единой живой души — как поблизости от дома, так и на некотором от него удалении. Еще больше его озадачило то, что в загоне для скота не оказалось ни одного животного, даже коровы, позволявшей разнообразить пищевой рацион семьи молоком. Более того, по двору не бегали цыплята и куры, а между, тем большинство ранчеро начинали обустройство своих владений, именно с приобретения кур, чтобы иметь под рукой собственную домашнюю птицу. По мнению Шона, полоска взрыхленной земли за домом, предназначенная для посадки различных растений, могла свидетельствовать о присутствии женщины, но…

Что-то здесь все-таки было не так.

Словно в ответ на его мысли дверца хижины неожиданно распахнулась, и из нее вышел мужчина лет сорока. Он был небрит и носил непричесанные длинные волосы. Когда он махнул кому-то, находившемуся в домике, на белый свет из полумрака выскочил подросток лет шестнадцати. Оба двинулись к недостроенному скотному двору. Почти одновременно до слуха Шона из близлежащей рощицы донеслось лошадиное ржание, после чего перед его взором предстали выходившие из-за деревьев и сами кони.

При виде животных молодой человек рассмеялся и, изменив направление, направился к ним. Тот, что постарше, продолжал идти к скотному двору.

Одно Шон определил совершенно точно: оружия при них не имелось. Так что время для его появления на сцене событий было самое удачное.

Выехав из своего укрытия, Шон очень быстро оказался в нескольких футах от обоих мужчин, которые, увидев его, словно по команде устремились к своим ружьям, стоявшим у стены рядом с дверью домика.

— Даже не пытайтесь добраться до них! — гаркнул Шон. Обитатели домика сразу поубавили прыти и стали с опаской посматривать на непрошеного гостя, успевшего к тому времени достать из кобуры револьвер и поставить его на боевой взвод. — Это было бы большой ошибкой с вашей стороны.

Обозленный до крайности из-за того, что его застали с голыми руками, старший мужчина прорычал:

— Это вы ошиблись, думая, что сможете здесь чем-нибудь поживиться! Я скорее умру, нежели уступлю вам хоть одну оставшуюся у нас вещь!

Юноша с не меньшей решимостью во взоре и голосе поддержал своего партнера:

— Вы не сможете сразу убить нас обоих. Оставшийся в живых доберется до своей винтовки и одним выстрелом ссадит вас с лошади.

— Давайте завершим на этом обмен воинственными заявлениями и побеседуем.

Шон, держа револьвер на изготовку, прищурился и окинул обитателей хижины оценивающим взглядом.

— Во-первых, грабить вас никто не собирается — если вас волнует именно это. А револьвер я достал для того, чтобы остудить головы некоторых субъектов, имеющих склонность к необдуманным действиям.

— Те парни тоже так говорили…

— Я не имею никакого отношения к тем парням.

— В таком случае кто вы?

Инстинкт велел ему не торопиться раскрывать свою принадлежность к агентству Пинкертона.

— Просто человек, приехавший к вам, чтобы задать несколько вопросов.

— Несколько вопросов? А пушку зачем вынули из кобуры?

— В целях самозащиты. Я же сказал, вы, ребята, имеете репутацию парней, у которых вошло в привычку выгонять взашей незнакомых путников. Я же не уеду отсюда, пока не получу ответы на свои вопросы.

— Ну и какие у вас к нам вопросы? Мы обыкновенные переселенцы в поисках куска земли, чтобы обосноваться на ней.

— А зачем тогда было бросаться к ружьям? — осведомился Шон.

Старший мужчина ответил на вопрос вопросом:

— Как, говорите, ваша фамилия, мистер?

Поскольку у Шона было какое-то время, чтобы оценить эту парочку, он решил сказать правду:

— Мое имя Шон Макгилл. Я сотрудник агентства Пинкертона и разыскиваю банду грабителей банков, скрывающуюся, по слухам, в этой местности. Имеющаяся у меня на ваш счет информация наводит на мысль, что вы весьма подозрительные типы.

Выслушав Шона, старший мужчина расхохотался, причем в его смехе явно слышалась горечь.

— Мы жертвы, мистер Макгилл, а не грабители. — Немного поколебавшись, он добавил: — Меня зовут Хэрри Мартин, а это мой сын Джефф. Моя жена Мэри находится сейчас в хижине.

Шон бросил взгляд в дверной проем.

Отвечая на его невысказанный вопрос, Мартин произнес:

— Она неважно себя чувствует. А все из-за этих ублюдков, ограбивших нас по пути сюда.

— Что с ней? — спросил Шон.

Проигнорировав его слова, Мартин сказал:

— Предлагаю вам, мистер Макгилл, сойти с лошади, чтобы мы могли нормально поговорить — так, как вы хотели.

Шон соскочил с седла и подошел к нему, пряча на ходу в кобуру револьвер. Маячившее за окном женское лицо и стальной отблеск на продолговатом предмете, который женщина держала в руках, явились для этого решающими аргументами. Если бы она захотела, ей не составило бы труда пристрелить Шона.

Он не пожалел о принятом им решении, поскольку глава семьи поведал ему много интересного.

— Прости меня, Дженни. Мне нечем оправдать свои поступки.

Мэтт и Дженни сидели на ранчо в полном одиночестве. Когда он постучал и она открыла ему, лицо у нее было печально. У Мэтта на душе тоже скребли кошки, поскольку он приехал к ней прямиком от Саманты и ее вкус все еще оставался у него на губах. А ее запах, казалось, сопровождал его и здесь. Тем не менее он чувствовал себя прескверно, держался настороженно и был настроен скептически ко всему миру.

Его отец любил мать до самой смерти, но его жизнь была разрушена. Саманта же слишком походила на его мать. Отец говорил, что мать была очень красива. Саманта тоже. Отец также упоминал, что она могла быть совершенно очаровательной женщиной, а в следующий момент неожиданно становилась язвительной и грубой. А еще он говорил, что ее очень ценили в каждом салуне, где ей доводилось работать. Вероятно, отец говорил правду, ибо мать, убежав из дома, имела возможность поддерживать собственное существование, равно как и существование Такера. Все это вполне можно было отнести и к Саманте. Обе рассчитывали только на себя. По крайней мере никто не обвинял его мать в том, что она, убегая из дому, прихватила с собой все сбережения семьи. Лично Мэтт в этом не сомневался, ибо помнил, что за годы жизни с отцом им не удалось скопить ни цента.

Хотя Мэтт догадывался, какое тяжкое бремя пришлось нести отцу, когда тот жил с матерью, он лишь недавно узнал, какой груз взвалил на свои плечи его младший брат-близнец, о существовании которого он долгое время и не подозревал. Втайне он даже радовался, что мать к ним так и не вернулась. Радовался потому, что боялся повторить ошибку отца и полюбить ее. А еще он радовался, что у него не было такого печального детства, как у его младшего брата.

Как бы ни нравилась ему Саманта, он никогда не забывал, что она являлась точной копией его матери. Ни у одной женщины из тех, что он знал до нее, не было такого выразительного взгляда. Но как выяснилось позже, ее взгляд оказался лживым. Ведь эти глаза говорили, как она его вожделеет, но теперь-то он знал, что его соблазнение с самого начала входило в ее планы. Сейчас ее взгляд говорил, что он нужен ей, но он, честно говоря, сомневался в ее искренности. Ее взгляд раздавал обещания, не облекая их в слова, и он верил этим обещаниям. Но сейчас, оказавшись от нее на некотором удалении, он не мог не задаваться вопросом, будет ли она исполнять данный ею бессловесный обет.

Дженни же представляла собой женщину совсем другого типа. Она была проста, надежна и излучала покой. Тихая и застенчивая, она ни разу не посмотрела ни на одного мужчину. Ни разу не соврала. Она была беззаветно предана только своему отцу и ему.

Он тоже очень любил ее — как мог, однако предал ее.

Не пытаясь скрыть владевшего им стресса, Мэтт тихим голосом продолжил:

— Сам не знаю, что случилось со мной. Знаю только одно: ты этого не заслуживаешь.

Глаза Дженни наполнились слезами, когда она поняла, что он еще не закончил свою исповедь. Прервав его излияния печальной улыбкой, она едва слышно произнесла:

— А вот я тебя понимаю, Мэтт. Ты вынужден был сделать то, что сделал, поскольку нашим взаимоотношениям многого не хватало.

— Ничего подобного! Не вздумай винить в этом себя.

— Я не собираюсь винить себя без причины, Мэтт. И повторяю, мне понятны мотивы твоих поступков, поскольку я сама поступила точно так же с одним близким тебе человеком.

Пораженный ее словами, Мэттна мгновение лишился дара речи.

— Я не знала, что у тебя есть брат-близнец, Мэтт. И даже на мгновение не могла предположить, что Такер — это не ты.

Это была истинная правда.

— Он выглядел, как ты, и его голос ничем не отличался от твоего.

— Ты не должна ничего объяснять.

— Нет, должна! Поскольку, принимая его за тебя, я восторгалась его словами, которых ты никогда в жизни мне не говорил. Он и целовал меня иначе — совсем не так, как ты, ну а потом… потом…

— Такер воспользовался своим положением и овладел тобой.

— Нет, не он овладел мной. Это я ему отдалась.

В душе у Мэтта поднялась буря.

В прошлом они с Дженни всегда откровенно говорили друг другу обо всем, что их волновало или смущало. Она умела слушать и была его преданной конфиденткой, ни разу не злоупотребившей его доверием, да и сама частенько рассказывала ему о сокровенном. К тому же она всегда прислушивалась к его советам и поступала согласно его рекомендациям. Кроме того, сама давала ему советы, весьма разумные и дельные. Иными словами, являлась стабилизирующим фактором его жизни, особенно когда он попадал в трудное положение или у него в силу тех или иных причин душа была не на месте.

Если разобраться, она занимала в его жизни место преданной любящей сестры.

Сестры…

— Дженни, тебе не надо ничего больше мне говорить, — взмолился он. — Я знаю, что произошло. Такер пытался точно так же обработать Саманту.

— Только она оказалась ему не по зубам. Он рассказывал мне, как пытался завлечь ее, а она его прогнала. А вот я не прогнала, Мэтт.

— Ты симпатизировала ему. Ведь ты думала, что он — это я.

— Нет… не имела в этом полной уверенности.

Мэтт погрузился в молчание.

— Я реагировала на него совсем не так, как на тебя, хотя и неосознанно. С одной стороны, он как бы был тобой, с другой — сильно от тебя отличался. И не был мне как брат. И смотрел на меня по-другому. А малейшее его действие по отношению ко мне, каждое, даже самое невинное прикосновение вызывало у меня сильнейшее сердцебиение. Ну а когда он признался мне, кто он такой…

— Он сказал тебе об этом?

— Он приблизился ко мне и хотел рассказать все, я же поначалу отказывалась его слушать. Я люблю его, Мэтт, и так прямо ему и сказала. А еще я хотела его, и он об этом знал. Он просто… взял то, что я ему предложила.

— Он взял то, что ты ему предложила, принимая его за меня.

— Нет… то есть да…

Дженни покачала головой. Несколько шелковистых каштановых прядок выбились из тугого пучка у нее на голове, и Мэтт инстинктивно, с какой-то братской приязнью, заправил их в прическу.

— Вот что я имела в виду, Мэтт. Он не так прикасался ко мне. Он дотрагивался до меня как… как любовник.

— Ты не сомневалась, что помолвлена с ним.

— В конце он попросил у меня прощения, и я поверила ему. Каждому его слову.

— И ты простила его…

— Да.

— И меня ты тоже простила?

— А ты не сделал ничего дурного, Мэтт. Просто следовал за своим сердцем туда, куда я не могла тебя привести.

— Дженни, прошу тебя, не прощай меня с такой легкостью.

— Ты что же — хочешь, чтобы я тебя выбранила? Я могу это сделать, но что бы я тебе при этом ни сказала, будет несправедливо. Только сейчас я поняла, что у нас с тобой ничего бы не вышло. Хотя мы очень хорошо относимся друг к другу. — Она покачала головой, как если бы желала внести коррективы в свои слова. — Нет, не то. Мы любим друг друга, но платонической любовью, не имеющей ничего общего со страстью, которую мы оба в состоянии испытывать. Ты всегда был частью меня, но не той частью, которой так быстро завладел Такер.

— Опять Такер!

— Не сердись на него, Мэтт. Он сам на себя злится.

— Сильно в этом сомневаюсь.

— Полагаю, он говорил искренне, когда просил у меня прощения. — С минуту помолчав, она добавила: — Однако я сказала ему, что не желаю его больше видеть.

— Почему же, если все дело в неверной идентификации? Тем более ты прониклась к нему чувствами.

— А потому, что я показала себя полной дурой. Я искренне верила каждому его слову, хотя позже поняла, что его речи были во многом спровоцированы эмоциональным напряжением момента, и пожалела об этом. Ну и кроме того, Мэтт, я сама предложила ему заняться со мной любовью.

— Ты знала, что я никогда не лгу тебе, поэтому и поверила ему.

— Интуитивно я догадывалась, что Такер — это не ты, но заставила себя поверить в обратное. В определенном смысле я тебя предала.

— Это не соответствует истине.

— Еще как соответствует.

С минуту помолчав, Мэтт осведомился:

— А что обо всем этом думает твой отец?

— Я не собираюсь рассказывать ему правду. Не хочу ставить его в неловкое положение. Он этого не заслужил. Но со временем, когда мы с тобой расторгнем нашу помолвку, он сам все поймет. Такеру я сказала, что мне не хотелось бы с ним больше встречаться. Ну а как поладишь с ним ты, Мэтт, меня не касается. Это ваше семейное дело.

— Я позабочусь о Такере.

Его грозный тон испугал Дженни, и она запротестовала:

— Прошу тебя, Мэтт, не причиняй ему зла.

— Я сделаю то, что посчитаю нужным, Дженни.

— Но я же сказала тебе, что это моя вина!

— Позволь мне с этим не согласиться.

Проигнорировав призывы девушки к милосердию, Мэтт вежливо приподнял шляпу и повернулся к двери. Она схватила его за руку, как если бы пыталась таким образом еще раз воззвать к его лучшим чувствам, но он молча высвободил руку и вышел на улицу.

Мэтт думал сейчас только об одном: она простила его потому, что сама чувствовала себя виноватой. Но ему лучше знать, кто главный виновник в сложившейся ситуации.

— Итак, Саманта, что у вас происходит? Что новенького?

Вечернее солнце начало катиться к горизонту, когда Саманта, открыв дверь своего номера, увидела стоявшего в коридоре Шона собственной персоной. Она приложила максимум усилий, чтобы скрыть удивление перед его столь ранним возвращением, на которое никак не рассчитывала. Похоже, что после возвращения в город он направился прямиком к ней. По крайней мере об этом свидетельствовали его одежда и сапоги, покрытые слоем пыли. С другой стороны, куда еще было ему идти, коль скоро считалось, что Саманта ждет его и как никто заинтересована в результатах его изысканий. Однако выражение лица Шона свидетельствовало о том, что он не очень-то в это верит.

Саманта, полагавшая, что маскарад в «Трейлз-Энде» должен продолжаться еще некоторое время, готовилась к выходу на работу и оделась соответствующим образом. На ней было кричащее ярко-красное платье с большим декольте, долженствовавшим притягивать взгляды посетителей. Шон посчитал нужным в очередной раз наградить ее неодобрительным взглядом, каковой Саманта предпочла проигнорировать.

Она ощутила укол вины. Прежде всего ей претило обманывать старого друга, тем более после того как он примчался в этот городишко до первому же ее зову. Но Мэтт до сих пор не вернулся, и у нее не было возможности переговорить с ним, а раз так, она понятия не имела, как реагировать на вопросы Шона. Между тем последний после смерти отца являлся единственным человеком, которого она по- настоящему уважала. Помимо всего прочего, она только недавно поняла, что он в своем Преклонном возрасте все еще весьма привлекательный мужчина. Ведь в молодости он покорил не одно женское сердце. Шон обладал огромной физической силой, и это тоже влекло к: нему женщин.

— Кажется, я задал тебе вопрос, Саманта…

Саманта сразу узнала этот тон. У дяди Шона имелись очень строгие критерии относительно того, что такое хорошо и что такое плохо, и он в этой связи не раз поругивал свою названую дочь, а бывало, давал ей советы, которые обычно шли ей на пользу.

Саманта ответила уклончиво:

— Полагаю, прежде всего мне следует расспросить тебя о том, что ты обнаружил в своих странствиях и почему так быстро вернулся.

— Я вернулся, поскольку нашел так называемых чужаков, на розыски которых ты меня отправила.

— Неужели нашел? — Проступившее на лице Саманты удивление без слов сообщило ее собеседнику, что она на это вовсе не рассчитывала. — И что же?

Глаза Шона обратились в две узкие щелки.

— А ведь ты отлично знала, что они вовсе не грабители банков, за которыми мы гонялись, не правда ли?

— Скажем так: я не была в этом уверена и считала, что такой шанс, пусть минимальный, все-таки есть.

— Эти люди оказались жертвами, а не разбойниками. Их ограбили по пути в те края, в результате чего они остались без гроша. Некие джентльмены под видом усталых путников подъехали к ним и забрали у них все деньги и имущество. Жертвы, ясное дело, пришли в дурное расположение духа и поклялись, что второй раз такой номер с ними не пройдет. Вот по какой причине они в весьма грубой форме изгоняли из своих владений каждого, кого не знали лично.

— Откуда такая уверенность, что они сказали тебе правду?

— Да я собственными глазами видел мать семейства по имени Мэри, которую грабители избили до полусмерти, после чего она в буквальном смысле возненавидела всех чужаков. Она пряталась в хижине, держа в руках заряженное ружье, и, глядя в окно, контролировала ситуацию. Стоило ей захотеть, и она первым же выстрелом убила бы меня. Но, как видишь, не убила, что служит прямым доказательством благонамеренности этого семейства.

— Понятненько…

— И это все, что ты можешь мне сказать?

Саманта неожиданно устыдилась своей лжи и недомолвок и выпалила:

— Все дело в том, что мне вообще не следовало просить тебя приехать, дядя… то есть, извини, Шон. Я была в полном смятении, когда отправила тебе эту телеграмму, но стоило мне затратить на это дело еще немного времени, и я, возможно, разобралась бы во всем сама.

— Уверен, что в подобном состоянии ты не могла поступить иначе.

— Нет, я должна была все утрясти сама. Это для меня очень важно.

— А я полагал, что для тебя важно стать агентом Пинкертона.

— Совершенно верно.

— До сих пор? — осведомился Шон.

— Это было целью моей жизни.

— В таком случае позволь помочь тебе.

— Нет.

— Не волнуйся. Никто не узнает, что я принимал участие в этом деле.

— В таком случае я никогда не буду уверена, что могу заниматься этой работой.

Шон одарил побледневшую Саманту таким проницательным взглядом, что мог, казалось, заглянуть в тайники ее души. Затем произнес:

— Что ж, похоже, мы все сказали друг другу. Добавить нечего. Видно, придется мне возвращаться туда, откуда приехал.

— Спасибо, Шон.

— Когда буду готов, тогда и поеду.

Саманта поморщилась.

— Задерживаться нет необходимости, Шон.

Шон, проигнорировав ее слова, расплылся в улыбке.

— Думаю, еще увидимся, Саманта.

— Но, Шон…

Шон повернулся и быстро вышел из комнаты. Оставшись в одиночестве, Саманта по некотором размышлении решила, что Шон, выслушав ее, принял какое-то решение и, не откладывая дело в долгий ящик, отправился его выполнять, не надеясь услышать от нее напоследок ничего ценного.

Чувство нависшей опасности надвигалось на нее по мере того, как затихал стук каблуков Шона. Уж слишком хорошо она знала этого человека, чьи слова никогда не расходились с делом.

— Ты не видела Саманту? — спросил Тоби, подходя в «Трейлз-Энде» к Хелен, Близился вечер, и Тоби стал нервничать.

— Не видела. Но уверена, что она будет здесь с минуты на минуту.

Хелен посмотрела на стоявшего рядом с ней парня. С некоторых пор Джим сделался одним из ее постоянных ухажеров, причем из разряда самых любимых и преданных. Они пришли к выводу, что между ними гораздо больше общего, нежели можно подумать. Оба получили в детстве очень строгое воспитание и начали самостоятельную жизнь в сравнительно раннем возрасте в силу независящих от них причин. Оба зарабатывали на жизнь как и чем могли, хотя нетрудно предположить, что выбор Хелен в этом смысле был более ограничен. А еще им часто снились одинаковые сны, каковой факт Хелен рассматривала как свидетельство родства душ.

Пока молодые люди узнавали друг друга и все больше сближались, Хелен часто думала, что обязана Саманте за те радости, которые ей дарил Джим. Будучи существом благодарным, она знала, что никогда не забудет об этом и при необходимости поможет, если понадобится. Придя к такому выводу, Хелен пристальнее следила за происходившими с Самантой изменениями, казавшимися ей тревожными. Так, по ее мнению, в рабочее время улыбки на лице Саманты становились все более фальшивыми, а реплики и реакции на слова и поступки посетителей слишком резкими.

А еще ее снедало чувство вины. Она помнила, какое выражение появилось на лице у Саманты, когда они в последний вечер все вместе возвращались в гостиницу и та встретилась с Мэттом, поджидавшим ее неподалеку от «Трейлз-Энда». Хелен думала, что тогда она была просто обязана что-нибудь сделать — например, напомнить Саманте, что Мэтт обручен. Однако настойчивость Мэгги лишила ее такой возможности.

— Мне необходимо с тобой поговорить.

— Что-нибудь случилось, Тоби? — спросила Хелен.

— Ничего такого, чего нельзя было бы исправить.

Тоби улыбнулся — как раз в тот момент, когда двери распахнулись и Саманта вошла в салун. Устремляясь к ней, Тоби тем не менее не забыл повернуться к собеседнице, вежливо приподнять перед ней шляпу и сказать:

— Прошу извинить за доставленное беспокойство, Хелен.

Хелен обратила внимание на взволнованное лицо Тоби, после чего повернулась к Джиму и произнесла:

— Похоже, случилось что-то нехорошее, Джим. И мне кажется, это связано с Самантой.

Джим застенчиво улыбнулся ей.

— Насколько я знаю Саманту, ей не составляет труда оценить ситуацию и принять правильное решение. Между прочим, это она предложила мне пересесть за твой столик и присмотреться к тебе, за что я ей весьма благодарен.

Сердце Хелен забилось с удвоенной силой. Ничего более приятного Джим ей еще не говорил.

— Спасибо, Джим, — прошептала она, после чего повернулась в сторону бара, где между Тоби и Самантой шел напряженный разговор. — И все-таки я беспокоюсь за Саманту.

— Помнится, ты говорила, что Саманта в состоянии о себе позаботиться. Но если честно, я тоже за нее тревожусь.

Потом они словно по команде замолчали и начали со все возрастающим волнением следить за обменом мнениями между Тоби и Самантой.

— Ну и что ты теперь собираешься делать?

Саманта бросила взгляд на Тоби. Судя по выражению его лица, он был чем-то взволнован. Саманта только что вошла в «Трейлз-Энд» после разговора с Шоном.

— Я думаю об этом деле день и ночь, — начал Тоби, — и решил, что мне просто необходимо поведать Мэтту кое- какие сведения о его брате.

— Зачем?

— А затем, чтобы он сделал то, что хотел его отец.

— А именно?

— Не знаю. Надеюсь, Мэтт поймет.

Саманта посмотрела на Тоби и сразу поняла, что он чем-то очень озабочен. Она не думала, что в Уинстоне, могут бушевать такие страсти, когда ехала сюда. После смерти отца она жила на те деньги, что он ей оставил, в пансионе при закрытой школе, куда ее пристроил Шон. Он регулярно навещал ее до тех пор, пока ей не исполнилось восемнадцать, когда она вышла из школы с дипломом в кармане и заветной мечтой в душе.

Приехав в Уинстон с придуманным ею «гениальным» планом, она никак не ожидала, что Мэтт окажется «ее Мэттом», в которого она влюбится. Она искренне верила, что ее женская привлекательность, холодный аналитический ум и врожденная независимость, не говоря уже о полученных от отца знаниях, обеспечат ей скорый и полный успех в затеянном расследовании. Она и помыслить не могла, что ее мечта стать агентом Пинкертона может вступить в противоречие с чувствами, которые она стала испытывать к Мэтту со дня их первой встречи, сделавшими ее совершенно беззащитной перед этим человеком.

Не знала она и того, что у Мэтта есть брат-близнец, чье рождение не было зафиксировано ни в каких документах и с которым Мэтт никогда не встречался, пока Такер сам не появился в его владениях.

Зато сейчас Саманта знала, как сильно она сама зависит от расследования, проводившегося пару месяцев назад агентством Пинкертона, работавшим до нее над этим делом, поскольку сотрудники агентства допустили тогда ошибку, полностью исключив возможность неверной идентификации любого типа.

Саманта вспомнила о собственной беспомощности, охватывавшей ее всякий раз, когда она видела Мэтта. Именно поэтому она отправила телеграмму Шону, ей действительно нужна была помощь. Но теперь, оказавшись перед лицом надвигающейся опасности в виде подозрений Шона и появления на сцене событий якобы умершего брата-близнеца Мэтта, чья тайна была раскрыта и стала достоянием Тоби, она почувствовала себя в ловушке.

Понимая, что Тоби дожидается ее ответа, Саманта, изобразив на губах улыбку, произнесла:

— Полагаю, Тоби, тебе незачем торопиться.

Тоби, достаточно поживший на белом свете, чтобы понимать, когда женщина хитрит, осведомился:

— Чего ты добиваешься?

— Я хочу, чтобы ты никому ничего не говорил. Пока.

— Это почему же?

— Потому что у Мэтта на уме и без того множество важных дел, чтобы обременять его еще и этим.

— Ты имеешь в виду Дженни?

Улыбка на лице Саманты погасла.

— Он собирается рассказать ей о ваших отношениях?

Саманта уныло кивнула.

— И чем все это кончится?

— Понятия не имею.

С минуту помолчав, он с сочувствующей улыбкой резюмировал:

— Короче говоря, ты не знаешь, что делать и что будет, а находиться в состоянии неопределенности тебе непривычно, не так ли?

— Вроде того.

— Дорогая! Я не сделаю ничего, что может тебя хотя бы в малой степени опечалить, — пропел Тоби со смягчившимся выражением лица. — Другими словами, я буду нем как рыба, пока ты сама не дашь мне разрешения говорить. Такой вариант тебя устраивает?

Саманта сморгнула слезу.

— Спасибо тебе, Тоби.

— Не надо меня благодарить. Судьба предоставила мне второй шанс, и я пытаюсь быть достойным его.

Не слишком хорошо понимая, что он имеет в виду, Саманта тем не менее снова сморгнула слезу, поскольку глаза у нее, как говорится, находились на мокром месте. Но Тоби не дал ей возможности что-либо выяснить, поскольку, вежливо прикоснувшись рукой к краям шляпы, неожиданно произнес:

— Пойду-ка я посплю. Ведь всю ночь глаз не сомкнул. Между тем чем старше я становлюсь, тем больше нуждаюсь во сне. Так что отправлюсь-ка я в свою комнату при конюшне. Завтра увидимся…

С этими словами Тоби заковылял к двери. Саманта какое-то время смотрела ему вслед, а потом отправилась в бар, где ее давно дожидались поклонники.

Хелен и Джим, наблюдавшие из своего угла за ходом беседы, переглянулись. Их подозрения относительно того, что у Саманты неприятности, подтвердились. Так по крайней мере им казалось. Они всей душой были рады помочь ей, но не знали, что делать. Поэтому решили остаться за столиком и подождать дальнейшего развития событий.

Завершив разговор с Дженни, Мэтт пустил свою лошадь в галоп. Когда он исповедался ей в своих грехах, ему неожиданно пришлось выслушать и ее исповедь, и его переполняли чувства, из которых доминирующим была ярость. Да, они занимались любовью с Самантой по обоюдному согласию. Такер же воспользовался овладевшим Дженни смятением, своим поразительным сходством с ним и таким образом обманул ее. Подобные действия со стороны его так называемого брата не должны были остаться безнаказанными.

Выхватив из кобуры револьвер, когда хижина Такера оказалась в его поле зрения, он слез с коня и, едва слышно ступая по траве, прокрался к домику. Затем заглянул в окно в надежде рассмотреть, что там внутри, но поскольку окно не мыли целую вечность, ничего не увидел. Тогда, держа револьвер наизготовку, он ворвался в хижину, ударом ноги распахнув дверь.

В хижине никого не было.

Мэтт громко выругался, задаваясь вопросом, где может находиться Такер. Он сомневался, что Такер отправился в город, поскольку тот не хотел подвергать угрозе свою анонимность в случае неожиданной встречи с братом. Но как бы то ни было, Мэтт не сомневался в том, что рано или поздно Такер вернется в хижину.

Вечерело. И Мэтт понял: сегодня Такер в хижину не вернется. Не раздумывая о том, куда Такер мог пойти, Мэтт вышел из хижины и направился к рощице, где находилась его лошадь. Медленно пробираясь в темноте среди деревьев, он молил Бога, чтобы лошадь оказалась там, где была привязана, и с ней ничего не случилось.

Добравшись наконец до своего ранчо, Мэтт первым делом отвел лошадь в стойло, запер его и зашагал к домику. И неожиданно замер, чувствуя, как волосы у него на голове зашевелились. На ранчо, где по идее не должно было быть ни единой живой души, тускло светилось одно окно, озаренное крохотным пламенем керосиновой лампы. В следующее мгновение на смену оцепенению пришла ярость. Вытащив из кобуры револьвер, Мэтт ворвался в свое жилище и быстрым шагом прошел из прихожей в гостиную, где к огромному своему удивлению обнаружил Такера, сидевшего на старой продавленной кушетке.

Первым заговорил Такер:

— Спрячь пушку, братец. Она тебе не понадобится.

Мэтт, выгнув дугой бровь, бросил:

— Не хочу зря рисковать, знаешь ли…

— Что бы ни случилось, я не стану в тебя стрелять. Ведь мы с тобой братья.

— Ты мой брат только тогда, когда тебе это выгодно.

Такер поднялся с места и свел на переносице брови.

— Ты разговаривал с Дженни, не так л и?

— Разговаривал.

— И она тебе все рассказала.

Мэтт, чей указательный палец подрагивал на спусковой скобе револьвера, гаркнул:

— Ну и сукин же ты сын, Такер!

Такер, спокойно выслушав его, повторил:

— Спрячь пушку, Мэтт, она тебе не понадобится. Я собираюсь пойти к шерифу и сдаться властям. Специально приехал к тебе, поскольку решил, что ты заслуживаешь первым узнать об этом.

— Я тебе не верю.

Удивленный откровением брата и не зная, говорит ли тот правду, Мэтт тем не менее не мог не признать, что у Такера оружия при себе не было. Засунув наконец револьвер в кобуру, он произнес:

— С первого же дня нашей встречи ты повел себя как самый отъявленный наглец. Сказал, к примеру, что будешь и впредь пользоваться всеми преимуществами нашего сходства, пока мне это не надоест и я не заявлю на тебя в полицию. Ты все время пытался доказать мне, что я ничем не лучше тебя. Ну так вот: должен по этому поводу заметить, что ты выиграл. Однако теперь, когда все вроде как складывается в твою пользу, неожиданно выясняется, что ты собираешься сдаться шерифу. Не вижу в этом особого смысла.

— Все-таки ты поверил мне. Хотя бы в часть из того, что я сказал. Иначе револьвер остался бы у тебя в руке.

Помолчав, Мэтт спокойно спросил:

— Ты зачем сюда приехал?

— Ведь я уже сказал тебе зачем.

— Мало ли что. Ты и раньше мне врал.

— После разговора с Дженни ты отправился в мою хижину и ждал меня там, верно? А я все это время сидел здесь. Бессмысленная потеря времени!

— Ты хотел сказать, что я отправился в свою хижину на заброшенном участке своего ранчо, не так ли?

— Совершенно верно. Наш отец позаботился об этом. Сначала меня задевал тот факт, что отец перестал думать обо мне с того самого дня, когда мать от него ушла. Но честность и благородство Дженни, ее стремление творить добро так на меня повлияли, что я впервые в жизни решил хотя бы в малой степени уподобиться ей и попытаться изобразить из себя благородного. И когда я ощутил в себе это самое благородство, то пришел к выводу, что даже если мать и лишила меня лучшей доли в жизни, то произошло это не по твоей вине и ты здесь ни при чем. А потом я сказал себе, что ты заработал это ранчо, поскольку долгие годы вкалывал бок о бок с отцом. А я — нет.

Мэтт прищурился и бросил на Такера скептический взгляд.

— С чего такая перемена, хотелось бы знать?

— Я же сказал тебе — из-за Дженни.

Мэтт вспыхнул.

— Ты не достоин произносить это имя. Ты знал, что мы помолвлены, и использовал это к своему преимуществу.

— По-моему, ты и думать забыл о вашей помолвке, когда спал с женщиной из салуна.

Мэтт сделал шаг назад.

— Я уже поставил тебя в известность, что ты прав и я ничем не лучше тебя. По крайней мере в отношении женщин.

— На самом деле Дженни предал ты, а не я.

— Ты воспользовался преимуществом, доставшимся тебе не по праву. Я же, несмотря на помолвку, ничего подобного с ней себе не позволял!

— У меня и в мыслях этого не было, когда я впервые увидел ее, но когда мы узнали друг друга получше и она предложила мне себя в день нашей последней встречи…

Чтобы не позволить Такеру завершить эту фразу, Мэтт быстро шагнул вперед и изо всех сил ударил его кулаком в лицо. Такер упал, и из уголка его рта закапала кровь. Мэтт посмотрел на него сверху вниз и произнес:

— Вставай! Поднимайся, черт тебя побери! Ты заставил Дженни почувствовать себя дешевкой… принудил впервые в жизни скрыть правду от отца, которого она боготворит.

— Красиво излагаешь, особенно если принять во внимание, сколько времени ты проводил в постели Саманты Ригг. — Такер поднялся. — Но ты прав. Мы оба недостойны Дженни.

— Мне бы хотелось узнать у тебя одну вещь, — сказал после минутной паузы Мэтт, глядя на Такера в упор. — Ты действительно настолько меня ненавидишь, что попытался измазать дегтем лучшие чувства, какие я когда- либо испытывал к женщине?

— Разумеется, ты имеешь в виду Саманту Ригг, поскольку Дженни, насколько я знаю, ты не любишь.

Мэтт побагровел, но все-таки ответил на эту язвительную ремарку:

— Я люблю Дженни. И всегда любил. Между тем Саманта вовсе не та женщина, за которую ты ее принимаешь. Она приехала сюда, чтобы собрать улики против тебя… меня… или против нас обоих, поскольку работает на Пинкертона. И для того, чтобы сделать свою работу и заручиться благодарностью босса, она была готова на все.

— Почему в таком случае она меня прогнала, когда считала, что я — это ты? Между прочим, я предоставил ей второй шанс, но она им не воспользовалась.

— Вот почему ты отправился наводить мосты к Дженни?

Такер выпятил подбородок.

— Во всяком случае, она меня не прогнала.

Не слишком доверяя своему зеркальному отражению, гипнотизировавшему его взглядом, Мэтт ответил:

— Так вот, значит, зачем ты сюда приехал… Позлорадствовать захотелось?

— Я приехал сюда, чтобы сказать: ты прав, брат. Я действительно самый настоящий ублюдок, которого воспитала и выбросила в жизнь пустая, ни на что не годная женщина. Она приложила максимум усилий к тому, чтобы передать мне все эти качества, в то время, как ты остался с работящим отцом, не жалевшим времени, чтобы научить тебя отличать добро от зла. Я ушел из дома так рано, как только смог, и время от времени возвращался домой, чтобы поддержать маму, особенно когда у нее бывали трудные времена.

— Она была алкоголичкой.

— Она была алкоголичкой и к тому же обладала всеми существующими на свете пороками.

Мэтт покачал головой:

— Мне очень жаль.

— Мне тоже. Хотя я практически не пью, мне нет равных по части оправданий. Всю свою жизнь я только и делал, что оправдывал себя, выдумывая для этого различные причины и предлоги. Оставив мать, я мог пойти по пути честного человека, но она так меня воспитала, что я считал себя слишком умным для этого.

— Я сожалею и об этом тоже.

— Да ладно тебе, Мэтт. Не сожалей. Радуйся лучше, что она взяла с собой не тебя, а меня.

Совершенно неожиданно для себя Мэтт произнес:

— Пока ты чист и против тебя не выдвинуто никаких обвинений. Так что можешь уехать отсюда, если хочешь. Саманта еще не успела никому рассказать о том, что у меня есть брат-близнец. Об этом знает только Дженни, ну а она, разумеется, ничего никому не расскажет.

Такер нахмурился.

— Вообще-то я рассчитывал услышать от тебя совсем другое.

— Интересно, что именно? — холодно поинтересовался Мэтт. — Что я приветствую твое намерение сдаться властям? Мне это не нравится.

Такер передразнил его, с соответствующей мимикой и интонацией повторив его слова:

— С чего такая перемена, хотелось бы знать?

— Честно говоря, не знаю, — пожал плечами Мэтт. — Возможно, потому что ты мой брат и тебе здорово досталось в этой жизни.

Такер промолчал.

Мэтт добавил к уже сказанному следующее:

— Ничего пока не делай. Дай мне переговорить с Самантой… и с Дженни. Посмотрим, что они скажут по этому поводу.

— Не пойму, зачем тебе это нужно?

— А затем, что, как я уже говорил, ты мой брат и тебе в молодые годы пришлось туго.

— По-моему, для меня уже слишком поздно выбираться на прямую дорогу.

— Я просто обязан хоть что-то для тебя сделать.

— Слишком поздно.

— Предоставь мне такую возможность, Такер. Прежде ты мне такого шанса не давал, А теперь дашь, потому что время пришло.

Такер устремил взгляд на Мэтта, и две пары абсолютно идентичных светлых глаз встретились. Потом Мэтт сказал:

— В конце концов, ты мне брат или нет?

Глава 9

Саманта пробудилась в одиночестве в своей узкой гостиничной кровати, когда взошло солнце. Прошлый вечер в «Трейлз-Энде», казалось, никогда не кончится, и она очень устала. Девушку угнетала необходимость участвовать в затянувшемся маскараде, который закончится, лишь когда так или иначе разрешится ситуация с братьями-близнецами. Она так часто бросала взоры на входную дверь, что Барт — ее самый старый, но все еще не потерявший надежды поклонник, елейным голосом осведомился, кого, собственно, она с таким нетерпением ждет.

Эта ремарка навела ее на мысль, что сегодня она ведет себя необдуманно, позволяя чувствам прорываться наружу. Она напомнила себе, что ни один мужчина не польстится на женщину, которая слишком рьяно демонстрирует свою в нем заинтересованность, и ее отношения с Мэттом — лучшее тому подтверждение. Нельзя также слишком откровенно выказывать свою страсть, а между тем более всего на свете ей сейчас хотелось, чтобы он заключил ее в объятия. И уж конечно, ни в коем случае нельзя показывать мужчине, что ты мечтаешь связать с ним свою судьбу — за исключением тех случаев, когда тебя по-настоящему любят.

Неужели ей действительно хочется, чтобы Мэтт ее полюбил?

Саманта наградила Барта самой ослепительной улыбкой из своего арсенала и даже покрутила у него перед носом своим декольте. Барт пришел в восторг и от этого зрелища, и от проявленного по отношению к нему внимания, которым Саманта не баловала, и ему даже в голову не пришло, что подобные методы применяют для того, чтобы скрыть более сильные эмоции, предназначенные другому.

Когда вечер развлечений был в самом разгаре, в салун неожиданно заявился Шон. Саманта удивилась, заметив, что никто из ее поклонников не продемонстрировал особого желания бросить ему вызов, хотя он держал себя с ней весьма фамильярно. Равным образом никто не сказал ни слова и не выразил неудовольствия, когда Шон отвел ее к стоявшему в углу свободному столику, где, заказав напитки, сделал вид, что не прочь основательно выпить в ее компании. Было в его взгляде нечто такое, что внушало невольное уважение всем людям, с которыми ему доводилось общаться. Саманту этот маневр Шона только порадовал, поскольку она действительно нуждалась в передышке.

Несмотря на маневры Шона, Саманта отлично понимала, зачем он пришел в салун. Хотел лично убедиться в том, что она не воспринимает затеянное ею расследование с излишней серьезностью и не позволяет себе чрезмерных вольностей с посетителями заведения, которые все до одного мечтали о встрече с ней в уединенном месте. Это как минимум.

Саманта, кроме того, знала, что весь день он провел в разговорах с людьми, которые были не прочь поболтать о ней и Мэтте. Она не сомневалась, что за это время он собрал все сплетни, ходившие в городе на их счет, а также насчет Дженни, и теперь стремится понять, есть ли во всем этом рациональное зерно.

Неожиданно Саманте пришло в голову, что хотя они с Шоном разыгрывают из себя людей, связанных чем-то большим, нежели обычная дружба, она чувствует себя с ним в публичном месте вполне комфортно. Тем более Шон на серьезном разговоре не настаивал, в результате чего их общение свелось к вполне безобидной беседе о здешнем житье-бытье. Через некоторое время, однако, у нее появилось ощущение, что его интересовал не ее банальный треп, а то, что она пыталась под завесой банальных фраз от него утаить.

Спустя час или полтора Шон удалился, пообещав вернуться и прихватив с собой бутылку, за которую заплатил заведению. Без сомнения, он взял бутылку с собой, чтобы не афишировать тот факт, что за время их довольно продолжительного сидения за столиком уровень жидкости в ней остался практически без изменений. Саманта же вернулась в бар донельзя довольная тем, что этот двусмысленный разговор наконец закончился.

Чуть позже в салуне появился Тоби, правда, на короткое время. Присоединившись к спутникам Саманты, он выпил вместе с ними и посмеялся над их шутками.

Саманта, однако, не могла отделаться от чувства, что он тоже явился в салун на разведку— исподволь поглядывал на дверь, как и она, и чего-то или кого-то ждал.

Что ж, она тоже ждала, тем более до конца рабочей смены оставалось еще некоторое время.

Когда «Трейлз-Энд» закрылся наконец на ночь и Лола, Мэгги, Хелен и Саманта направились к отелю, Саманта вертела головой по сторонам, с надеждой вглядываясь в те места, где тени лежали особенно густо.

Но Мэтт так и не объявился, и оставшейся в одиночестве Саманте ничего не оставалось, как пожелать девушкам спокойной ночи, когда они добрались до гостиницы и стали расходиться по комнатам.

Теперь, когда раннее утреннее солнце позолотило стоявшую у нее в номере старую обшарпанную мебель, Саманта гнала прочь от себя мысли о любви и прошлых любовных утехах. Вместо этого она решила трезво проанализировать ситуацию.

Приходилось признать, что она любит Мэтта. Последний, однако, ни единым словом не обмолвился, что испытывает по отношению к ней аналогичные чувства. Тем не менее она не сомневалась, что он без ума от их занятий любовью. Ему также нравилось, как она выглядит, как двигается, как пахнет ее кожа. Кроме того, он испытывал к ней постоянное физическое влечение — как, впрочем, и она к нему. Но чувства — совсем другое дело. Саманта сомневалась, что владевшие им эмоции составляют в совокупности ту самую любовь, которая наполняла ее сердце. Интересно, задалась вопросом девушка, думает ли он о ней на протяжении дня, фантазирует ли на тему о том, что стоит только захотеть, и ее прелести будут принадлежать ему одному на веки вечные? Опять тот проклятый временной фактор! Именно мысли о будущем вызывали у нее главную озабоченность. Интересует ли его, что будет с ней в дальнейшем? Она оказалась бы на седьмом небе от счастья, если бы он начал свыкаться с мыслью, что каждое утро будет просыпаться с ней в одной постели, держа ее в объятиях и испытывая совершенное чувство полноты бытия, достижимое лишь в том случае, если они будут жить вместе. Впрочем, будущее казалось ей неопределенным, и об этом оставалось только мечтать.

Любопытно, что она будет делать, если он вдруг согласится связать свою жизнь с ее жизнью? А если не согласится — тогда что?

Владевшее ею чувство неопределенности все усиливалось, она, пытаясь взять себя в руки, произнесла:

— Спокойствие, Саманта. Нельзя требовать всего и сразу. Продвигайся вперед постепенно, шаг за шагом. И запомни: что сделано, то сделано.

Это был совет отца, всплывший в памяти подходивший, казалось, к любой жизненной ситуации, в том числе и к нынешней. Его слова напомнили ей, что нет смысла изводить себя печальными мыслями и надо действовать, если ты действительно хочешь добиться поставленной перед собой цели.

При воспоминании об отце глаза Саманты наполнились слезами. Ее старик всегда давал ей добрые советы, направленные на то, чтобы облегчить ей жизнь.

Вздохнув, Саманта отбросила одеяло, поднялась е постели и направилась к умывальнику, наполненному свежей чистой водой. Неожиданно она вспомнила еще один совет Томаса Ригга.

«Если не знаешь, как быть, обретись за советом к лошади».

Надев костюм для верховой езды, Саманта вышла из гостиницы и отправилась, в конюшню Тоби. Тот, казалось, был безмерно удивлен, увидев ее.

— Хачешь, чтобы я оседлал для тебя лошадь? Неужели опять отправляешься в одно из своих загадочных путешествий?

— Ты угадал.

Тоби некоторое время ждал, не скажет ли Саманта, куда именно она собралась, и, сжалившись над ним, Саманта пропела:

— Хочу покататься верхом, понимаешь?

Тоби молча ждал, когда она выскажется более определенно.

— Мне необходимо уладить кое-какие дела.

Тоби продолжал хранить молчание.

— Я еще не решила, куда поеду, но собираюсь вернуться к началу рабочей смены в «Трейлз-Энде».

Тоби, изобразив на губах подобие улыбки, соизволил наконец заговорить:

— Не стану притворяться, что полностью разобрался в твоей ситуации, поэтому можешь не рассказывать, куда едешь. Хочу только одного: чтобы ты была в безопасности.

Саманта ответила ему с самым серьезным видом.

— Не беспокойся за меня, Тоби. Я вооружена, причем мой арсенал достаточно разнообразен.

Похлопав ладонью по маленькому «дерринджеру», висевшему у нее на поясе, она выехала из конюшни, вспоминая слова Тоби, сказанные ей на прощание. «Будь осторожна. Дело, в которое ты ввязалась, может оказаться серьезнее, чем ты думаешь».

Солнце было в зените, когда Саманта подъехала к нужному ей ранчо. Со скотного двора не доносилось ни звука, а в открытом загоне для животных не было ни одной лошади. Вообще, за исключением вившегося из каминной трубы дымка, ни во дворе, ни в доме не наблюдалось никаких признаков жизни. Дым тем не менее свидетельствовал о том, что на ранчо кто-то есть и подбрасывает в камин поленья. Саманта тем не менее приближалась к дому не быстро и, что называется, с оглядкой, поскольку ее, как это часто бывало в последнее время, одолевали сомнения. Как только она подъехала к ранчо и привязала лошадь к коновязи, дверь неожиданно отворилась.

Саманта подняла глаза на открывшего дверь человека, вздохнула и спокойно произнесла:

— Мы встречались однажды, но нельзя сказать, чтобы эта встреча имела приятное завершение. Очень надеюсь, что на этот раз мы сможем поговорить без эмоций.

Саманта исследовала взглядом худую молодую женщину, стоявшую в дверном проеме. Дженни — а это была она — ответила ей с неожиданной доброжелательностью в голосе:

— С тех пор как мы разговаривали, многое изменилось. И теперь нам с вами необходимо кое-что уладить. Входите, пожалуйста.

Саманта вошла в домик, гордо выпятив подбородок. Разглядывая гостиную, объединенную с кухней, она услышала, как у нее за спиной щелкнул замок. Заставленная открытыми полками с металлической посудой, небольшая кухня с маленьким камином занимала лишь угол большой комнаты. В другом углу стояли обеденный стол и стулья, изготовленные, без сомнения, деревенским столяром. Диванчик, два кресла и вытертый ковер с национальным индейским орнаментом находились в той части помещения, где, похоже, местные обитатели собирались по вечерам, чтобы отдохнуть и расслабиться в благодатном тепле почерневшего от сажи и времени камина. В противоположном конце комнаты помещалась дверь, за которой, вероятно, скрывались спальные помещения.

В доме стояла тишина, так что, кроме Дженни, здесь, без сомнения, никого не было.

Саманта повернулась к Дженни.

— У вас довольно уютный дом. И теплый, что, без сомнения, является отражением вашей личности.

Дженни промолчала.

Саманта торопливо заговорила, с тем чтобы дать расширенное толкование сказанного ею, чего за минуту до этого у нее и в мыслях не было.

— На тот случай, если вы не знаете, как расценивать мои слова, хочу заметить, что это комплимент.

Дженни не шелохнулась, молча вбирая в себя то, что Саманта сочла нужным ей сообщить. Ее тусклые каштановые волосы были собраны на затылке в пучок, черты лица к числу запоминающихся не относились, фигурка же отличалась такой худобой, что невольно наводила на мысль о постоянном недоедании. Иными словами, Дженни никак не являлась воплощением красоты и мужских желаний. При всем том Саманта точно знала, что желанной для одного мужчины Дженни все-таки была. Как- никак Мэтт обручился с ней и в будущем даже собирался на ней жениться.

Эта мысль неприятно ее поразила, поэтому, когда она вновь заговорила, в ее голосе слышалось раздражение.

— Надеюсь, Мэтт вам все рассказал?

— Если вы намекаете на вашу с ним близость, то разговор на эту тему у нас действительно состоялся.

Слова Дженни показались Саманте слишком обтекаемыми, и она решила расставить все точки над i.

— Близость? Что вы имеете под этим в виду?

— Я имею под этим в виду прелюбодеяние.

Саманта едва заметно поморщилась, поскольку ее малость покоробило выбранное Дженни слово. Догадываясь, что ответит Дженни на ее следующий вопрос, она тем не менее спросила:

— И вы его простили?

— Да.

Проглотив разочарование, Саманта преисполнилась решимости и задала ей еще один важный для себя вопрос:

— И как вы собираетесь после этого жить?

— Полагаю, так же, как вы. Привычной жизнью.

— Так же, как я? — переспросила Саманта, которую захлестывали эмоции. — Лично я была бы в шоке и пришла в дикую ярость, если бы Мэтт заявил, что предал меня.

— Ну а я не пришла.

— Вы не испытали шока и чувства ярости?

— Ни того, ни другого.

— Но почему? Морально подготовились к этому, наслушавшись сплетен на наш с Мэттом счет?

— Я знала, почему Мэтт согрешил, с того самого дня, когда впервые увидела вас на улице. Вы красивы и женственны даже без макияжа и вызывающего покроя платьев, которые носите, чтобы подхлестнуть чувства собирающихся в салуне мужчин. Я же — обыкновенная простушка и знаю об этом. Так что сразу поняла, что не смогу с вами конкурировать.

— Вы отлично умеете конкурировать в других отношениях.

— Я сказала все, что думала о вас, когда мы впервые встретились для разговора. Те же слова я повторила Мэтту, когда он пришел ко мне и признался, что циркулирующие в городе слухи справедливы, но он сожалеет о своем грехе и просит меня простить его. Подумав, я решила, что по-прежнему верю ему и что он после этого случая полностью осознал, до какой степени любит меня. Так что когда я увидела его в следующий раз, мои чувства к нему стали еще сильнее, чем прежде. И я ему об этом сказала.

Почувствовав, что у нее стали слабеть ноги, Саманта пролепетала:

— Вот почему вы все ему простили…

Огромным усилием воли заставив себя продолжать, Саманта гордо вскинула подбородок и осведомилась:

— А как поживает ваша помолвка?

— Не расторгнута и существует по-прежнему, если вас это интересует.

Эти несколько простых слов поразили Саманту в самое сердце.

— Я затем и пришла к вам, чтобы все это узнать.

Дженни нахмурилась.

— Разве Мэтт ничего вам не объяснил?

— Это уже не имеет значения, — ответила Саманта с вымученной улыбкой. — Спасибо за разговор. Поверьте, я высоко ценю вашу честность.

Повернувшись на каблуках, Саманта вышла из домика и вскочила в седло. Она дала лошади шпоры раньше, нежели Дженни успела сформулировать ответ.

Домик Дженни исчез из виду, когда по щекам Саманты скатились первые слезы. Они катились из глаз все быстрее и быстрее, увлажняя щеки и застилая поле зрения, так что ей пришлось съехать с тропы и остановиться, чтобы подождать пока иссякнет этот бурный поток.

Хватая ртом воздух, Саманта приложила к лицу платок. Что это с ней? Разве она не ожидала чего-то подобного? Она должна быть благодарна Мэтту за то, что он предпочел ей Дженни, избавив ее тем самым от проклятой неопределенности.

Стук конских копыт заставил ее повернуться на звук как раз в тот момент, когда некий всадник выехал на тропу из окаймлявших ее зарослей. Подъехав к Саманте и придержав лошадь, он произнес:

— Саманта! Я слышал, как кто-то едет, но и представить себе не мог, что это ты. Что ты здесь делаешь?

Это был Мэтт… или она ошиблась?

Саманта посмотрела на всадника и спросила:

— Ты который из двух?

В следующее мгновение она заметила, как посуровело его лицо.

— Никогда не думал, что придется отвечать на этот вопрос тебе.

— Нет уж, ты мне скажи… Ты кто — Мэтт или Такер? Хотя, признаться, с некоторых пор большой разницы в этом не вижу.

— Ты что — пытаешься меня разозлить?

— Я пытаюсь говорить правду. Вы оба предатели и обманщики. Оба старались затащить меня в постель, но только у одного это получилось. Так кто ты такой?

— Если мне не изменяет память, ты хотела меня ничуть не меньше, чем я тебя.

Саманта решила прекратить перебранку. Она уже поняла, кто перед ней. На самом деле она знала это, как только увидела всадника.

Удивляясь собственному спокойствию, она произнесла:

— Я разговаривала с Дженни.

Мэтт помрачнел.

— Я не могла больше ждать. А она ответила на все мои вопросы.

— Правда? Что-то я сильно в этом сомневаюсь. — Полные губы Мэтта вытянулись в нитку. — Дженни не знает тебя, а она не из тех, кто говорит о наболевшем первому встречному, справедливо опасаясь, что над ее чувствами могут посмеяться.

— Я не собиралась смеяться над ее чувствами. Просто хотела узнать, какое место занимаю в вашей теплой компании.

— Не могла, значит, подождать, пока я скажу тебе об этом?

— Не могла.

Мэтт удивил ее, сказав с неожиданной нежностью:

— Извини, Саманта. Я бы вернулся к тебе в самое ближайшее время, но возникло важное дело, которое требовалось уладить. Я сам хотел тебе рассказать, чтобы не причинять больше страданий Дженни.

Его забота о Дженни только подбросила угольку в топку ее эмоций, и Саманта почувствовала, что начинает терять контроль над собой.

— Значит, говоришь, не хотел причинять ей страданий?

Подметив, что в ее голосе появились визгливые нотки, Саманта глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, после чего попыталась продолжить свою мысль уже более спокойным тоном:

— Я полагала, что ты вернешься вчера вечером. Ждала. Надеялась. Но даже надежда стала покидать меня, поскольку близилась ночь, а тебя все не было. А между тем окружавшие меня люди смеялись, шутили, короче, хорошо проводили время. Я тоже шутила и смеялась, но это касалось лишь моей бренной телесной оболочки. Внутренне же я страдала. Но даже пребывая в таком состоянии, я никак не ожидала, что, помимо всего прочего, ты можешь поведать мне о нерушимости твоей с Дженни помолвки.

— Это она тебе сказала?

У Саманты перехватило дыхание, она потеряла дар речи.

Соскочив с седла легким привычным движением, Мэтт стащил Саманту с лошади и заключил в объятия. Она попыталась высвободиться, но он так крепко прижал ее к себе, что у нее не хватило сил.

— Мне очень жаль, что все так получилось, — прошептал Мэтт. — Это единственное, в чем я совершенно уверен в данную минуту. — Он пристально посмотрел на нее и добавил: — Я люблю тебя. И думаю, это навсегда.

Саманта замерла в его объятиях.

— Дженни рассказала тебе далеко не все. Полагаю, ей просто не хватило для этого душевных сил, поскольку она и мне рассказала об этом в основном намеками.

— Дженни сказала, что простила тебя и ваша помолвка по-прежнему действительна.

— Дженни простила меня, потому что винит себя в аналогичном грехе. Такер…

Саманта едва слышно прошептала:

— Он тоже стал приставать к ней, позабыв представиться?

Светлые глаза Мэтта наполнились болью.

— Такер сообщил Дженни, кто он такой лишь после того, как они переспали.

Саманта не сдержала слез, представив себе, какое унижение пришлось претерпеть Дженни.

— Разумеется, я разозлился на Такера, хотя он уверял меня, что все вышло совершенно случайно и он очень об этом сожалеет.

— Поздно сожалеть, — пробормотала Саманта.

— Я пытался втолковать Дженни, что это не ее вина, но она ничего не желала слушать. Сказала, что ты каким-то образом разглядела душу Такера сквозь мою телесную оболочку, инстинктивно поняла, что перед тобой другой человек, и прогнала его. А вот она позволила ему обмануть себя, поскольку он говорил только приятные ей вещи.

Следующий вопрос Саманты больше походил на констатацию факта:

— И его она тоже простила?

Мэтт с минуту помолчал, затем продолжил:

— Потом она сказала мне, что не хочет огорчать отца и сохранит все в тайне. Что же касается помолвки, то она еще некоторое время будет считаться действительной, но естественный ход событий постепенно поставит на ней крест. Я так был зол на Такера, что не стал с ней спорить, выскочил из домика и отправился искать братца. Самое забавное заключатся в том, что когда мы наконец с ним встретились…

Саманта стала нежно поглаживать Мэтта по исказившемуся от душевной боли лицу, стремясь разгладить образовавшиеся на нем резкие складки, и он скомкал окончание своего рассказа. Добавил только в качестве объяснения:

— Как-никак он мой брат, Саманта, и я совершенно точно знаю, что если бы мать забрала с собой меня, а не его, я стал бы им.

У Саманты от этого печального вывода засосало под ложечкой, и она, стремясь его успокоить, прикоснулась губами к его губам и произнесла множество ласковых утешений, хотя и понимала, что все ее усилия бесполезны. Он бормотал нечто бессвязное, когда она целовала его, зная, что Мэтт ненавидит себя за преимущества по части воспитания и общественного положения, доставшиеся ему волей судьбы, которых Такер был лишен. Но Саманта продолжала его ласкать, поцелуями заглушая слова самоосуждения, не желая слышать, как он корит себя за то, в чем, по ее глубочайшему убеждению, совершенно не виноват. Мэтт считал, что стал бы вором и грабителем, окажись он на месте Такера. Интуиция подсказывала ей, что это неправда, но она не могла ему это доказать. А также не могла лишить его права выказывать сочувствие по отношению к брату.

Как бы то ни было, Саманта продолжала целовать его, покрывая поцелуями сначала лицо, потом шею и наконец грудь, для чего ей пришлось расстегнуть ему рубашку. Она осознала, что состояние его души изменилось, лишь когда ее руки начали расстегивать ремень у него на брюках.

Она сама не заметила, как сбросила с себя одежду и оказалась на земле, но тепла солнечных лучей на своем теле не ощущала, ибо чувствовала на себе только губы Мэтта, чей мрачный настрой постепенно улетучился, сменившись пробудившимся вожделением. Затем она почувствовала, как напряглось его тело, и ахнула, когда он вошел в нее.

Она крепко сжимала Мэтта в объятиях, надеясь, что время, когда ей придется отпустить его, не настанет никогда. Однако в глубине души она — даже в разгаре любовной игры — осознавала, что неизвестно как сложатся обстоятельства и повторится ли этот прекрасный момент соития с Мэттом.

Ну а пока… Частое шумное дыхание, сопровождавшее восхождение к вершине блаженства, представлялось Саманте гимном их страсти, получившей желанное удовлетворение.

Когда акт любви завершился, Саманта, все еще трепеща от возбуждения, всмотрелась в лицо Мэтта, не выпуская его из объятий. Он опустил голову и вновь прикоснулся губами к ее губам, страсть снова захлестнула их, словно волной, причем с такой силой, что Саманта очень скоро вообще утратила способность думать. Во всяком случае, на какое-то время.

— Что случилось, дорогая?

Понимая, что она вела себя непривычно тихо, когда отец с работниками вернулись с поля, Дженни тем не менее продолжала хранить молчание. Работники Лефти и Марк после ужина отправились в свою пристройку во дворе раньше обычного, сославшись на незаконченные дела. Дженни была благодарна им за это, поскольку чувствовала, что выдерживать их вопрошающие взгляды выше ее сил.

Затем она подумала, что ей не удастся избежать разговора с отцом, особенно когда он заявил:

— Ты и вчера сидела тихо, как мышка, а сегодня вообще весь вечер молчишь. Это на тебя не похоже.

— Наоборот. Все знают, что я не слишком разговорчива.

— Возможно, так считают посторонние, но со мной-то ты всегда разговаривала, рассказывала, что у тебя на душе. А сейчас молчишь, и у меня из-за этого неспокойно на душе.

— Не понимаю, что ты хочешь этим сказать.

— Странно. Раньше ты всегда меня понимала. Даже когда я не мог внятно выразить свою мысль или говорил намеками. Между нами всегда существовала некая внутренняя связь, позволявшая понимать друг друга почти без слов. — Отец подошел к Дженни, отвел с ее лица выбившуюся из прически каштановую прядку и прошептал; — Давай не будем изменять этой традиции, хорошо?

Резко взмахнув рукой, как это, бывало, делал Мэтт, Дженни воскликнула:

— А может, у меня просто нет желания разговаривать? Может, я не хочу говорить, что твоя дочь совсем не та особа, за которую ты ее принимаешь?!

— У меня нет претензий к дочери. Она точно такая, какой я всегда хотел ее видеть. — Нахмурившись, Рэндольф Морган добавил: — Но она, помимо всего прочего, еще и женщина с присущими женщине чувствами, чаяниями и налагаемыми на себя этим полом ограничениями. Возможно, мне не дано осознать всего этого в полной мере, поскольку я, как мужчина, чувствую и думаю по-другому, но я настолько люблю свою дочь, что готов тем не менее попробовать ее понять.

— Если ты думаешь по-другому, то нечего об этом говорить, па.

— Но я сказал именно то, что думаю, дорогая.

— Ох, па… — Не выдержав снедавшего ее напряжения, Дженни позволила Рэндольфу заключить ее в объятия и, всхлипнув, произнесла: — Я тебя подвела.

— Расскажи мне об этом, Дженни…

— Мэтти я… мы…

Рэндольф с шумом втянул в себя воздух и осведомился:

— Хочешь сказать, что ты переспала с Мэттом?

— Не с Мэттом. Это был совсем другой человек.

Дженни почувствовала, как напрягся отец, а потом услышала, как его голос, в котором проступили резкие нотки, произнес:

— Что ты имела в виду, когда сказала, что это был совсем другой человек?

— Это тайна, па.

Дженни ощутила волнение отца еще до того, как он заговорил.

— Ты знаешь хоть один случай, чтобы я выдал какую-нибудь тайну или секрет?

— Нет, но…

— Итак?

— Наверное, это все-таки не совсем тайна. Разве тебе не приходилось слышать… был ли ты в курсе… — Она замялась, не зная, в какую удобоваримую форму облечь свой вопрос, и в следующую секунду выпалила все напрямую: — Ты знал, что у Мэтга есть младший брат-близнец?

Ответом ей послужило глубочайшее удивление, проступившее на лице Рэндольфа.

— Выходит, ты об этом не знал.

— А ты в этом уверена? — спросил Рэндольф.

— Сейчас — да. Они похожи друг на друга как две капли воды, и я не могла их различить.

— Ох, Дженни…

— Действительно не могла… пока Такер не сообщил, кто он такой. Честно говоря, мне не хотелось верить, что это правда.

— Дженни…

— Извини, па. Я не только тебя, я всех подвела.

До крайности сконфуженный, взволнованный Рэндольф не хотел тем не менее замалчивать эту ситуацию.

— Расскажи мне, что произошло, Дженни, — попросил он. — Но только подробно и медленно. Старики, знаешь ли, не всегда быстро схватывают суть вещей.

Напустив на лицо скорбное выражение, Дженни с полными слез глазами начала свое повествование. Пока говорила, ни разу не присела, а завершив рассказ, осталась стоять напротив отца чуть ли не навытяжку.

Рэндольф, пытаясь скрыть овладевшее им злое удивление, произнес:

— Что-то… я в это не верю. — Потом добавил: — А Мэтт знает о том, что случилось?

— Вчера я рассказала ему о произошедшем, после чего он выбежал из дома, вскочил на коня и ускакал. С тех пор я его больше не видела.

— И что же он сказал?

— Он сказал… — Дженни, всхлипнув, втянула в себя воздух, — Он сказал, что сам разберется с Такером.

Рэндольф согласно кивнул. Видимо, этот ответ вполне его устроил.

— Я попросила его не совершать поступков, о которых он впоследствии пожалеет. Так что дело еще далеко от разрешения. Наша помолвка пока действительна, но это все, что я знаю на данный момент. За исключением того, что мы с Мэттом любим друг друга, но это не та любовь, когда люди выходят замуж или женятся.

— Ваша любовь со временем станет только сильнее.

— Нет, потому что существует нечто большее — у каждого из нас.

— У каждого из вас?

— У меня — это мои чувства к Такеру, па. Хотя я знаю, что Такер лгал мне, он тем не менее успел растопить мое сердце ласковыми словами, которых Мэтт мне никогда не говорил. Кроме того… когда дело было сделано и я узнала его настоящее имя, он попросил меня простить его. И я сказала, что прощаю. Хотя лжи, конечно, я простить ему не могу, и он знает об этом.

— А что у Мэтта?

— Все слухи и сплетни, которые ходят о нем в городе и от которых ты пытался меня уберечь, подтвердились.

— Ты намекаешь на его связь с девушкой из салуна?

— Но это не его вина, па. Ни он, ни я до нынешнего времени не знали о том важном, что отсутствует в наших отношениях.

— Но это… хм… важное в твоих отношениях с Такером есть?

Устремленный на отца взгляд Дженни молил о понимании. Продолжая гипнотизировать Рэндольфа взглядом, она прошептала:

— Не знаю, что и сказать, за исключением следующего: Такер — такой же, как Мэтт. Он красив, смел и искренен. Когда я была с Мэттом, у меня голова кружилась от счастья, что он выбрал меня. Но Такер обладает способностью воспламенять мои чувства, заставляет биться сердце с удвоенной силой. С Мэттом я ничего подобного не испытывала.

Рэндольф никак не отреагировал на ее слова, и Дженни только и оставалось, что сказать:

— Мне очень жаль, что все так случилось, папочка.

— Не надо ни о чем жалеть, Дженни. — Хотя Рэндольфу пришлось нелегко, ему удалось найти слова сочувствия и ободрения. — Ты сказала правду — а это главное. Я, конечно, не все понял из того, что ты мне тут наговорила о своих чувствах, но ты женщина, стало быть, чувства — твоя епархия и тебе лучше знать, как распорядиться ими. Об одном тебя прошу — будь предельно честной со всеми, кого затрагивает эта история.

Дженни смутили слова отца, между тем Рэндольф продолжал:

— По-твоему, Такер не поверил тебе, когда ты сказала, что прощаешь его. Но если твои слова действительно шли от сердца — заметь, я не говорю, что ты обязана его простить; лично я уж точно буду иметь на него зуб, — следуй его велениям, не позволяй гордыне одержать над собой верх. Со временем обиды стираются из памяти, а вот сожаление по поводу утраченных чувств — никогда.

Поскольку Дженни по-прежнему пребывала в смущении и нерешительности, Рэндольф счел своим долгом уточнить:

— Мэтт так или иначе уладит отношения с братом но я больше всего полагаюсь на твое суждение. Ты сказала что Такер — близнец Мэтта, и если младший хоть немного похож на старшего, значит, он не из тех, кто обижается на правду. Другими словами, Такер не будет думать о тебе хуже, если ты скажешь ему о том, как относишься к нему и каково, на твой взгляд, положение вещей.

Дженни пристально посмотрела на отца.

— Похоже, девочка, я сказал не совсем то, что ты рассчитывала услышать, не так ли?

— Да уж… Совсем не то.

— Просто я люблю, когда играют в открытую, хотел прояснить это дело до конца и показать, какие нити протянулись между всеми его участниками, включая тебя. Надеюсь, в нем нет больше тайн?

— Как же нет, па? До сих пор никто не знает, что у Мэтта есть брат-близнец. Даже Мэтт не знал о его существовании, пока он не объявился в этих краях.

— Теперь я понимаю, что ты имела в виду, когда говорила о тайне. — Рэндольф нахмурился и продолжил: — Но все по-прежнему зависит от тебя, Дженни. Я пока воздержусь от дальнейших комментариев по этому поводу, а ты хорошенько подумай над моими словами. Что бы ни случилось, поступая согласно велениям своего сердца, ты никогда не ошибешься.

Дочь кивнула, ушла в свою комнату и прикрыла за собой дверь.

Рэндольф не сдержал слез. Он мог бы сказать Дженни гораздо больше, но положение, в котором она оказалась, потрясло его.

Одно, впрочем, он знал твердо.

Если Дженни, Мэтт и его брат Такер не примут разумного решения, чтобы найти выход из создавшейся ситуации, это сделает он — Рэндольф Морган.

Солнце уже клонилось к закату, поэтому Саманта и Мэтт, одеваясь, почти не разговаривали. Теперь, когда они удовлетворили свою страсть, можно было подумать и о другом.

Наконец Мэтт с задумчивым видом произнес:

— Пока ничего не предпринимай, Саманта. Дай мне время урегулировать дела с Такером, ведь он — мой брат. Я не могу оставить его без поддержки и помощи.

Саманта кивнула.

— Я разыщу тебя, как только ситуация мало-мальски прояснится.

Саманта снова согласно кивнула, потом сказала:

— Прости меня, Мэтт… За все.

Мэтт взял ее за руки, поцеловал, после чего поднял и посадил на лошадь.

— Постараюсь уладить все проблемы как можно быстрее.

Саманта вцепилась в поводья, когда Мэтт хлестнул по крупу ее лошадь, заставив животное с места перейти на крупную рысь. Через некоторое время на горизонте показался Уинстон, но на этот раз Саманта въезжала в него без прежних тяжелых мыслей, связанных с Мэттом.

Последнее, впрочем, не отменяло реально существовавших проблем. Она совершила ошибку, вызвав дядю Шона, человека принципиального, не терпевшего нарушителей закона. И просить Шона изменить своим принципам было все равно, что просить о том же самом ее отца. Именно в силу этого дядя Шон, сам того не желая, мог навлечь на них серьезные неприятности.

Между тем Саманта до сих пор не сказала Мэтту, что послала Шону телеграмму и вызвала его в город. Не смогла, не нашла для этого подходящих слов. Равным образом она не сказала Мэтту, что Тоби знает о существовании Такера. Саманта, кроме того, не знала, как собирался Мэтт «уладить» проблемы Такера. Он часто повторял это слово, но его смысл представлялся ей весьма неопределенным. В настоящий момент Саманта не сомневалась в том, что дядя Шон не станет колебаться, если узнает правду и у него появится шанс задержать преступника.

Глава 10

Дженни выехала с заходом солнца, хотя имела некоторые сомнения насчет того, как все обернется и удастся ли ей осуществить свой замысел. Некоторое время она провела в спальне, обдумывая, как велел ей отец, сложившееся положение, и вышла из домика часом позже. Мигом заседлав лошадь, она покинула ранчо, прежде чем отец и его работники успели вмешаться и отговорить ее от задуманного. Дженни отлично знала, куда направляется и что ей предстоит сделать.

Девушка с облегчением вздохнула, когда в поле ее зрения появилось ранчо «Дабл-Эс». Горевшая в окне лампа свидетельствовала о том, что Мэтт дома. Дженни порадовалась, что его рабочие находились в отлучке и ей не придется с ними встречаться. Она не очень хорошо представляла себе, что должна говорить молодая женщина, чтобы оправдать свой визит к одинокому мужчине после заката солнца. Просто хотела сообщить Мэтту о том, что сказал ей отец. Мэтт имел право это знать.

Дженни подъехала к ранчо, соскочила с коня и направилась к домику, но на полпути остановилась, поскольку дверь неожиданно распахнулась и в дверном проеме появился Мэтт. Дженни молча вошла в дом и повернулась к его хозяину, когда он закрыл за ней дверь.

— Что ты здесь делаешь, Дженни?

Дженни судорожно сглотнула.

— А ведь ты не Мэтт, не так ли?

— Не Мэтт.

Братья походили друг на друга как две капли воды. За исключением одного: Такер не носил на поясном ремне гравированную серебряную пряжку, доставшуюся Мэтту по наследству от отца. Дженни усмотрела в этом определенную иронию: Джереми Стрейт, пусть и мертвый, изыскал тем не менее способ, как различать сыновей.

Впрочем, Дженни все равно узнала бы Такера, хотя, возможно, не сразу.

— Ты не ответила на мой вопрос, Дженни.

Дженни и не могла сразу ответить ему. У нее накопилось слишком много других вопросов. Почему в Такере было все то, что ей так хотелось видеть в Мэтте? Или нежность и страстное желание близости с ней, отсутствовавшие у Мэтта, но проступавшие в его взгляде, были лишь плодом ее воображения?

— Дженни!

— Я хотела поговорить с Мэттом.

Такер отступил на шаг.

— Его здесь нет. Он сказал, что ему нужно кое-что сделать, и ускакал. Не знаю, где он сейчас.

— Прежде всего я хотела ему рассказать о состоявшемся у нас с отцом разговоре.

— Стало быть, он знает о том, что произошло? Я почему-то не сомневался, что именно так все и будет.

— А потом я хотела разыскать тебя.

— Тебе захотелось меня увидеть? Почему?

Дженни опустила глаза.

— Я хотела извиниться перед тобой, поскольку оставила тебя в состоянии неопределенности. Кое-что между нами так и осталось непроясненным.

— Я так не считаю. Мэтт, прежде чем уехать, сказал мне, что ваша помолвка не расторгнута.

— Сейчас это лишь своего рода временная декорация.

Пораженный услышанным, Такер прошептал:

— Мне очень жаль.

— А мне — нет. — Понимая, что удивила его, Дженни добавила: — Ты недооцениваешь себя, Такер. Хотя я не в восторге от твоих деяний и отнюдь не горжусь тем, что отдалась тебе, ты тем не менее сделал благое дело. Доказал нам с Мэттом, что мы с ним не пара.

— Не говори так, Дженни.

— Но это правда. Теперь я точно это знаю. И Мэтт тоже.

— Дженни, я приехал сюда вовсе не для того, чтобы усложнять тебе жизнь.

— А зачем ты сюда приехал, Такер?

— Я приехал… — Тут Такер вздохнул. — Полагаю, я приехал сюда, потому что завидовал Мэтту, Мне казалось, что он незаслуженно получил множество привилегий, от которых я бы тоже не отказался, — к примеру, ничем не замутненное детство, лишенное горестных воспоминаний, и будущность, дарованную ему любящим отцом. Но все сложилось совсем не так, как я рассчитывал.

— Что ты имеешь в виду?

— Все пошло наперекосяк с первой минуты, как я его увидел. Я знал, что он мой близнец, но одно дело — знать, и совсем другое — видеть перед собой свою точную копию. Скажу честно, это поразило меня до глубины души. Это не говоря уже о том, что чувства, испытанные мной, отличались от тех, какие я ожидал. Я не чувствовал радости, которую надеялся испытать, сделав Мэтта несчастным. Поэтому предпринял следующий шаг. По городу распространялись слухи о его связи с девушкой из салуна, и я решил выяснить, правда ли это. Полагал, что соблазнить ее не составит большого труда.

— Да, в этом смысле она оказалась куда более твердым орешком, чем я.

— У тебя искаженное представление о ситуации, Дженни.

— Искаженное? Хочешь сказать, не ожидал, что у тебя со мной все так легко сладится, да?

Такер вдруг понизил голос и едва ли не шепотом произнес:

— Все вокруг словно лишилось смысла и перестало существовать, когда я впервые встретил тебя.

— Не думала, что окажусь такой простушкой или озабоченной? — продолжала наседать на него Дженни.

— Как уже было сказано, я не думал, что ты будешь такой — честной, откровенной, без намека на кокетство. Тебе даже в голову не приходило, что человек может быть не столь правдивым и доброжелательным, как ты. И уж конечно, я никак не ожидал, что ты будешь верить каждому моему слову. Прежде ни одна женщина на свете не смотрела на меня с такой беззаветной верой во взгляде, а я видел все это — и сходил с ума от злости, поскольку знал, что этот взгляд предназначается не мне, а Мэтту. Я все больше и больше ревновал тебя к Мэтту, но продолжал этот маскарад, поскольку ты глубоко затронула мои чувства — но по-другому, не так как прочие женщины. Скажу прямо, я пытался сопротивляться твоему воздействию, хотел даже сказать тебе правду о себе, но не решился, а когда все-таки собрался с силами, то было слишком поздно.

Дженни упорно хранила молчание, и Такер продолжил:

— Я предал твою веру, Дженни, твое доверие — и никогда не прощу себе этого.

— Даже если я прощу тебя?

— Твоего прощения — если ты предлагаешь именно это — мне недостаточно.

— Чего же ты хочешь?

— Я сделал нечто такое, что слишком даже по моим стандартам. Поэтому сначала я должен простить себя сам.

— И что же ты должен сделать Такер, чтобы заслужить собственное прощение?

— Полагаю, для начала мне нужно разобраться со своим прошлым, очиститься от него. Чтобы из подозрительного типа, каким я, в сущности, являюсь, превратиться в честного человека. Ведь я вор, Дженни. Вор и грабитель. За мной охотится полиция штата.

— Предлагаю тебе прощение, в котором ты себе отказываешь, вне зависимости от твоих мыслей по этому поводу. Я и раньше говорила, что прощаю, хотя и злилась на тебя. Ну так вот: теперь я прощаю тебя по-настоящему, без всяких оговорок.

— Ты, случайно, не забыла, что не с Мэттом разговариваешь?

— Не забыла.

— Я не такой, как он.

— Я и это знаю.

Такер не на шутку разволновался.

— Знаешь что, Дженни? Может, тебе лучше уехать отсюда? — прошептал он. — Хотя я исполнен самых лучших намерений, боюсь, что не выдержу.

— Послушай, Такер…

— Уезжай, Дженни. Ну пожалуйста!

— Такер…

— Уезжай!

Дженни улыбнулась:

— Благодарю, что был честен со мной.

Такер никак на эти слова не отреагировал.

Не имея сил даже на то, чтобы сказать пару слов на прощание, Дженни повернулась, вышла из домика и через несколько минут уже гнала свою лошадь по тропинке в обратный путь. Она не оглядывалась и стоявшего в дверном проеме Такера, смотревшего ей вслед, не видела. А также не могла видеть отразившегося у него на лице страстного желания и не слышала, как он пробормотал себе под нос:

— Так и надо. Уезжай отсюда, Дженни, и побыстрей. Я знаю, что недостаточно хорош для тебя. Но постараюсь стать лучше.

Дженни ехала домой, совершенно уверенная в одном: Такер ее не хочет.

Саманта замедлила шаг у двери гостиничного номера Шона. Вообще-то ей уже следовало находиться на своем рабочем месте в «Трейлз-Энде», поскольку маскарад требовалось продолжать, но ей было необходимо переговорить с Шоном.

Наклеив улыбку на старательно накрашенное лицо, Саманта постучала в дверь. Хмурая физиономия, являвшаяся стереотипной реакцией Шона на вызывающее «салунное» платье и яркий макияж Саманты, неожиданно осветилась удивленной улыбкой, сопровождавшейся соответствующей репликой:

— Вот это да, вот это сюрприз!

Саманта вошла в номер, повернулась к Шону и, когда он закрыл за ней дверь, сказала:

— Я пришла сюда, дядя Шон, чтобы еще раз попросить тебя покинуть это место. Я, конечно, очень благодарна тебе, что ты прикатил в Уинстон по первому моему зову, но моя телеграмма была непродуманной, и я, вызвав тебя сюда, допустила ошибку. В этой связи вторично прошу тебя позволить мне урегулировать это дело самостоятельно.

В следующее мгновение Саманта ощутила на себе проницательный взгляд сапфирово-синих глаз дяди Шона и постаралась придать лицу выражение уверенности.

— Сказано же, что я уеду, как только буду готов, — ответил Шон.

— А я хочу, чтобы ты уехал как можно быстрее. Мне необходимо знать совершенно точно, что если события начнут развиваться не так, как я планировала, то поддержки в твоем лице у меня уже не будет.

— Нет.

— Нет?

— Ты удивлена?

— Да… то есть нет… Я имела в виду…

— Ты от меня что-то скрываешь.

— Ничего подобного!

— Лжешь и сама это знаешь. Так что я покину это место, лишь когда ты расскажешь мне правду.

Саманта посмотрела на Шона, пораженная его интуицией. Но как объяснить ему, что ни в одной книге записи рождений нет упоминания о брате-близнеце Мэтта, грабившем банки? Шон — сыщик, агент Пинкертона. Он не поверит, что Мэтт не подозревал о существовании Такера. Как же ей рассказать ему о запутанных обстоятельствах, связанных с этим родством? Это уже не говоря о том, что он откажется предоставить ей время, необходимое для того, чтобы решить, как распорядиться этим знанием.

— Дядя Шон… — Даже не подумав откорректировать обращение, Саманта, сморгнув слезы разочарования и фрустрации, прошептала: — Я прошу тебя уехать не потому, что не ценю твою заботу о моей безопасности, но потому…

— Я никуда не уеду.

— Дядя Шон!

— И прекрати называть меня «дядей», в противном случае разоблачишь затеянный здесь тобой маскарад.

— Еще не время. Я пока не могу этого сделать.

— А я пока не могу отсюда уехать.

Саманта разозлилась не на шутку.

— Мне жаль, что я обратилась к тебе с просьбой! Мне жаль, что ты приехал! Я хочу… нет, я требую, чтобы ты уехал! Надеюсь, я достаточно ясно выразила свою мысль?

— Я не стану вмешиваться, если ты расскажешь мне всю правду.

Злость так же быстро покинула ее, как и появилась. Саманта вопросительно посмотрела на Шона и прошептала:

— И ничто из того, что я скажу, не заставит тебя изменить свое решение?

— Ничто.

Расчувствовавшись, Саманта всхлипнула, бросилась Шону на шею и заключила его в объятия. Затем, взяв себя в руки, сказала:

— Извини, дядя Шон. Я наговорила тебе столько глупостей… Клянусь, я так не думаю.

— Знаю, — сказал Шон, поглаживая ее по голове.

— И уж тем более я не хотела тебя обидеть.

— Это я тоже знаю.

Саманта заметила, как предательски заблестели у Шона глаза, и овладевшее ею раскаяние стало еще сильнее.

— Просто забудь о том, что я приходила сюда сегодня вечером, ладно? Забудь мои несправедливые слова. Забудь само это дело… Считай, что я растерялась и без всяких на то причин запаниковала.

— Я все отлично понимаю и могу помочь тебе, если позволишь.

— Но я…

— Но ты хочешь разобраться с этим делом самостоятельно. — Выражение лица Шона смягчилось. — Не возражаю. Просто поброжу по городу, пока у тебя все не закончится.

Саманта, высвободившись из объятий дяди Шона, вытерла платком лицо и с едва заметной улыбкой сказала:

— Честно говоря, хотя я очень старалась убедить тебя держаться подальше от этого дела, мне до последнего момента не верилось, что ты согласишься. Ты ведь такой въедливый. Настоящий Пинкертон.

— Да, я такой. Въедливый.

Преувеличенно доброжелательная улыбка на лице Шона погасла, как только за Самантой захлопнулась дверь. Глядя прямо перед собой, Шон произнес:

— И не только.

Небо уже начинало наливаться предвечерней синевой, когда Мэтт вернулся наконец к себе на ранчо. При виде стоявшей у коновязи лошади он, нахмурившись, вошел в дом, зная, кто его там ждет.

— Кстати, Такер, я думал, что ты уехал, — сказал Мэтт, закрывая за собой дверь.

— Как ты и просил, я предоставил тебе время обдумать создавшееся положение и предпринять кое-какие шаги. Но теперь, насколько я понимаю, мне пора собираться и ехать сдаваться властям, что я и намеревался вчера сделать.

— Кажется, мы договорились подождать и не делать ничего такого, чего потом нельзя было бы исправить.

— Дело в том, что я смотрю на проблему несколько иначе. Рано или поздно полицейские докопаются, что у тебя есть брат-близнец. Вне зависимости от того, что я думая вначале, сейчас мне уже не хочется втягивать тебя в свои дела. Кроме того, я не собираюсь нарушать закон ни при каких обстоятельствах.

— Ты очень изменился. С чего бы это?

— Действительно, у меня в душе и впрямь произошли большие перемены. — Поскольку Мэтт никак на эту реплику не отреагировал, Такер пожал плечами и рассмеялся. — Полагаю, винить в этом надо Дженни.

— Кажется, я уже просил тебя не упоминать этого имени, — сурово заявил Мэтт. — Я не забыл то, что ты сделал. И хотя ничего в связи с этим не предпринял, это не значит, что я тебя простил.

— Правда? Значит, нас уже двое, поскольку я тоже все время себя за это корю. Из чего следует, что мы больше похожи друг на друга, чем можно подумать. — С минуту помолчав, Такер добавил: — Пока тебя не было, сюда приезжала Дженни. Хотела поговорить с тобой.

— Надеюсь, ты не…

— Нет, я не пытался изображать тебя, если ты подумал именно об этом. Кроме того, сомнительно, что мне удастся хотя бы еще раз надуть Дженни.

— Да, она далеко не дура, хотя ты и обошелся с ней как с наивной сельской простушкой.

Такер нахмурился.

— Возможно, и я охарактеризовал бы ситуацию подобным образом, если бы был таким же ранчеро, как ты. Но я не такой и твои слова с негодованием отметаю. Лично я никогда не считал Дженни глупой или ограниченной, тем более она добилась того, чего не удавалось другим.

— И чего же она добилась?

— Того, что заставила меня взглянуть непредвзято на собственную особу и понять, кто я такой в действительности. Нравится тебе это или нет, но именно наша последняя встреча, когда мы с ней были вместе, помогла мне заглянуть в тайник своей души и ужаснуться увиденному.

Мэтт одарил брата нелюбезным взглядом и, сжав кулаки, шагнул было к нему. Такер сказал:

— Придержи коней, братец. Ты должен понять, что Дженни доверилась мне. Я же, устыдившись того, что сотворил, хотя и не сразу, стал просить у нее прощения. Говорил такие жалкие слова, что сам не знал, откуда они у меня берутся. А уж после этого все ей честно о себе рассказал. Не могу забыть взгляда, которым она меня тогда наградила. Боюсь, он будет преследовать меня до конца дней.

Мэтт, определенно борясь с собой и в значительной степени отвечая на собственные мысли, процедил сквозь зубы:

— Ну и ублюдок же ты, Такер.

— Ты прав. Но дело в том, что быть ублюдком с Дженни я не собирался. Просто так получилось.

— Ничего удивительного нет. Мы с Дженни знали друг друга целую вечность, много чего претерпели вместе, и она не сомневалась в том, что ты — это я.

Позиции антагонистов неожиданно поменялись, когда Такер сказал:

— Значит, говоришь, знали друг друга целую вечность и много чего претерпели вместе. Поэтому, что ли, ты переключил внимание на девушку для развлечений из салуна?

— Как я уже тебе говорил, Саманта — не девушка из салуна.

— Совершенно верно. Она хочет стать агентом Пинкертона. Кажется, использовала это в качестве оправдания, когда объясняла, почему обманывала тебя. Кстати, проявила при этом ничуть не меньше коварства, чем я, обманывая Дженни. Но если это так, то она непременно расскажет в своем агентстве, что у тебя есть брат-близнец, чтобы заработать необходимые очки. Стало быть, арест для меня — лишь вопрос времени.

— Она не скажет об этом своим людям, не посоветовавшись предварительно со мной.

— Ты для того с ней и спал, чтобы она считала себя морально обязанной сообщить тебе, что собирается предпринять, прежде чем приступить к исполнению своего замысла?

— Я спал с ней по той же причине, что и ты с Дженни. Потому что мне так хотелось. Сам же говорил, что мы больше похожи друг на друга, чем можно себе представить.

Неожиданно разозлившись, Такер заявил:

— Да. Только ты не отбирал трудовые деньги у простых работяг, чтобы пропить их гроши в салуне. Ты не разыскивал парней со сходным образом мыслей, чтобы, сбившись в шайку, легче обделывать свои делишки и получать больший доход. И ты не был настолько самоуверенным, чтобы считать, что умнее других, поскольку промышляешь воровством и разбоем.

— Я действительно ничего этого не делал, но если бы меня воспитали так, как воспитывали тебя, то…

— Только не надо этого говорить. Это не аргумент, а жалкая попытка оправдаться. Мне необходимо верить в тебя. И не только потому, что тебе верит Дженни. Просто я должен иметь близкого человека, на которого мог бы опереться.

— Мне кажется, Дженни тоже верит тебе, Такер, — произнес Мэтт. — Она определенно что-то в тебе разглядела. В противном случае никто и ничто не могло заставить ее сделать то, что она сделала.

— Ты уже объяснил мне причины. В тот момент она принимала меня за тебя.

Мэтт покачал головой.

— Я помню, что сказал. Но я также сказал, что Дженни — далеко не дура.

— Возможно, ее смутило то, что я — впервые в жизни — был абсолютно честен.

— Честен?

— Относительно того, что чувствовал по отношению к ней.

— И что, по-твоему, это должно означать?

Такер покачал головой:

— Странно, что ты спрашиваешь меня об этом сейчас. — Такер не стал распространяться на эту тему, просто сказал: — Ответ прост — возможно, даже слишком прост.

Мэтт некоторое время молчал, пытаясь оценить сказанное Такером, вернее то, чего тот не сказал. Затем произнес:

— Полагаю, ты должен поставить ее в известность о том, что решил сдаться властям.

— Зачем?

— А затем, что она отсоветует тебе это.

— Нет. Во всяком случае, сейчас.

— Это почему же? — спросил Мэтт. — Или ты успел наговорить ей мерзостей, когда она приехала пообщаться со мной? Если это так, то…

— Я велел ей уехать. Боялся, что если она останется, я не выдержу и начну приставать к ней.

— Ты что — не доверяешь себе самому?

— А ты можешь со всей уверенностью сказать, что полностью доверяешь себе, когда дело касается твоей знакомой, будущего агента Пинкертона?

— Это мои проблемы. Но я точно знаю, что Дженни будет страдать, если ты не объяснишь ей, куда и зачем идешь. Она должна быть уверена, что ты всегда говоришь ей правду. Только в этом случае она сможет примириться с тем, что случилось.

— Пусть уж лучше она немного пострадает сейчас, чем после…

— Дженни вообще не должна страдать. Она этого не заслуживает!

Не имея возможности опровергнуть это заявление, Такер лишь покачал головой. Между тем Мэтт сказал:

— Всю жизнь ты только и делал, что убегал. От полиции, забот, разговоров, объяснений… Хочешь присовокупить к списку еще и это?

— Ну, это совсем другое.

— Ничего подобного.

Такер открыл было рот, чтобы возразить, но не произнес ни слова. Вдруг он схватил шляпу.

— Скоро станет совсем темно. Я возвращаюсь в свою — вернее, твою хижину, чтобы немного поспать.

— Мы не договорили и не пришли ни к какому решению.

Такер вышел за дверь, ничего не сказав в ответ.

Когда солнце всходило в чистом утреннем небе, Такер сидел в засаде в небольшой рощице неподалеку от ранчо «Серкл-О». После напряженного разговора с братом он плохо спал, а проснувшись, понял, что Мэтт все- таки прав. Ему необходимо поговорить с Дженни.

Работники на ранчо «Серкл-О» съели приготовленный Дженни завтрак, вышли из дома и, вскочив на коней, разъехались по рабочим местам. Такер подождал, пока стук копыт растаял в воздухе, и начал подтягивать подпругу на своей лошади. Он не знал, что именно скажет Дженни, зато хорошо понимал, как чувствует себя человек, отказывающий себе в прощении за неприглядное деяние, о котором ему напоминала непрекращающаяся душевная боль. Неужели у Дженни, если он откажется от разговора с ней, будет так же болеть душа? Нет, этого он допустить не мог.

Подождав еще немного, Такер вскочил в седло, выехал из рощицы и направил лошадь к дому, как только после отъезда жильцов на работу в нем снова воцарилась полная тишина. И тут неожиданно он увидел Дженни. Она стояла в дверях и спокойно смотрела на то, как он привязывает лошадь к коновязи. Подойдя к Дженни, он сказал:

— Мне необходимо поговорить с тобой.

Дженни не сдвинулась с места.

— Может, я ошибаюсь, но ведь это ты потребовал от меня вчера, чтобы я убиралась с ранчо «Дабл-Эс».

— Да, я хотел, чтобы ты уехала. Думал, что так будет лучше для всех — и для тебя, и для меня. Но за ночь у меня, в мозгах прояснилось, и я понял, что есть сведения, которые я просто обязан тебе сообщить.

— Ладно.

Дженни прошла в гостиную, давая тем самым понять, что Такер может войти. Заперев за ним дверь, девушка, однако, не предложила ему присесть и в весьма лапидарной форме осведомилась:

— Итак, что ты хотел мне сказать?

Такер повернулся к ней.

— Мне очень жаль, Дженни, что все так получилось.

— Ты уже говорил это мне.

— Говорил, но не объяснил почему.

— А по-моему, объяснил. Не смог удержаться. Вероятно, подобное происходит с большинством мужчин, если женщина открыто предлагает себя.

— Ты предлагала себя не мне, Дженни. Ты предлагала себя Мэтту.

— Нет, — ответила девушка. — Я предложила себя именно тебе.

Такер невесело улыбнулся:

— Не увидел разницы.

— Между тем она была. Дело в том, что я с самого начала заметила странные изменения в своем суженом. Я никогда не испытывала таких чувств к Мэтту, какие испытывала к тебе. Да, внешне вы неотличимы, но у тебя другое нутро, и я сразу это почувствовала. — Она рассмеялась и в ее смехе проскользнула самоирония. — В этом я не ошиблась, тем не менее попыталась внушить себе, что мы с Мэттом неожиданно обнаружили друг в друге нечто, существовавшее в нас изначально, о чем мы до поры до времени просто не подозревали. Иными словами, я занималась самообманом, но ты себя не обманывал, ты обманывал меня.

— Я действительно обманул тебя, Дженни. — Признание далось ему нелегко. — И хочу, чтобы ты поняла, что твоей вины в случившемся нет, и простила себя.

— Самопрощение — не признак ли это гордыни? Не самовозвеличивание ли это? Не слишком ли это?

— Не слишком. Сейчас мне это точно известно. Возможно, я так бы и думал, если бы оставался тем человеком, каким не так давно был. Но теперь осознал, насколько это важно. Дело в том, что удовольствие, которое я испытывал, считая себя умнее других, честных людей, довольно быстро потеряло остроту и стало проходить. Если разобраться, то, как я жил, перестало меня устраивать к тому времени, когда я узнал о существовании Мэтта. Возможно, именно по этой причине я и был так зол. И на него, и на весь мир.

Дженни хотела его перебить, но Такер многозначительно посмотрел на нее и продолжил:

— Мне хочется, чтобы ты простила себя, поскольку я виноват в случившемся. Я приехал в Техас, чтобы, отомстив брату, вернуть покинувшее меня чувство удовлетворенности жизнью. Но мне это не удалось. А потом я встретил тебя.

Такер с минуту помолчал, а потом, густо покраснев и с трудом выговаривая слова, произнес:

— Я люблю тебя, Дженни… это говорю тебе я, Такер Конрой. Вчера я попросил тебя уехать. Но только по одной причине: почувствовал, что теряю над собой контроль. Я хотел, чтобы между нами снова произошло то, что уже один раз имело место. Но знал, что это невозможно. Я хотел, чтобы ты простила меня, хотя понимал, что тебе не следует этого делать. При этом мне хотелось верить, что наши отношения продолжатся, мы сможем воссоединиться и жить вместе. Короче говоря, вопреки всему я думал о том, что у нас может быть будущее.

Поскольку при этих словах Дженни побледнела, Такер подошел к ней и нежно сказал:

— Все дело в том, что сейчас я недостоин тебя и знаю об этом.

— Такер…

У Такера стали непроизвольно подрагивать руки, когда он заметил, что холод в глазах Дженни начал постепенно таять. С огромным чувством он произнес:

— Мне никогда не забыть совершенные мной дурные деяния. Особенно хорошо я понимаю это теперь, когда могк во всей полноте оценить тяжесть сельскохозяйственных работ и понять, какого огромного труда стоит ранчеро накопить хотя бы небольшую сумму, чьи трудовые сбережения я без зазрения совести крал или отбирал у их владельцев; Увы, я не смогу предложить тебе совместное будущее, ибо меня преследуют силы закона.

— Такер, ты говоришь мне правду?

— Чистую правду. Наконец-то сподобился, хотя уже слишком поздно.

— Ничего еще не поздно. Как ты не понимаешь? Ведь сейчас ты стал совсем другим человеком!

— Вероятно, однако это не может изменить того, что я сделал.

Дженни перешла на шепот:

— Сможет ли изменить тебя тюрьма, если ты уже сам изменился?

— Я должен понести наказание.

— Наказание тоже ничего не изменит.

— Я не могу компенсировать причиненный мной ущерб иначе, как отбыв наказание.

— Послушай, Такер, что ты хочешь от меня услышать? — спросила Дженни, едва сдерживая слезы, и подошла к нему. — Хочешь, чтобы я заявила, что ты — дурной человек и никогда не исправишься? Но ведь я знаю, что это не так. Какие бы чувства ты ко мне ни испытывал, тот факт, что ты пришел сюда и говорил со мной, демонстрирует твою искренность и полное внутреннее перерождение. Возможно, ты впервые в жизни задумался о чувствах других, а это дорогого стоит.

— Это произошло только потому, что я полюбил тебя.

— Не говори больше эти слова. Ты меня не любишь.

— Только не надо рассказывать мне о том, что я чувствую, Дженни. Ты заставила меня задуматься о совершенных мной ужасных поступках и пробудила в душе желание каким-то образом загладить их.

— Твое прошлое сделало тебя тем, кто ты есть.

— Мое прошлое сделало меня недостойным тебя.

— Глупости.

— Ничего подобного.

— А между тем ты брат Мэтта.

— Опять этот Мэтт…

Дженни не сдержала улыбки.

— Мэтт отзывается о тебе в той же примерно манере.

— Неужели?

С минуту помолчав, Дженни наконец ответила:

— Он сказал так, когда я сообщила ему, что люблю тебя.

Такер на мгновение замер. Потом его губы задрожали, он судорожно сглотнул и едва слышно произнес:

— Ты испытала это чувство, когда думала, что я — Мэтт.

— Я никогда не думала, что ты — Мэтт.

— Не выдумывай, Дженни. Я приехал сюда лишь для того, чтобы ты поняла, что я пошел на близость с тобой потому, что был не в силах отвергнуть тебя.

— Я тоже особа не очень-то сильная.

— Ты так не думаешь, Дженни.

— К сожалению или к счастью, я произнесла эти слова вполне искренне.

— Ты уверена?

— Ни в чем не была так уверена, как в этом.

— Дженни…

Мигом преодолев разделявшее их расстояние, Такер заключил Дженни в объятия. Затем прижал губы к ее губам, и она ответила на его поцелуй. Продолжая сжимать ее в объятиях, он неожиданно прервал поцелуй и всмотрелся в ее глаза. Они излучали некое особенное сияние, и Такер неожиданно осознал, что это сияние предназначено ему одному.

Он поцеловал Дженни в глаза, она прикрыла веки, и он ощутил губами трепет ее ресниц. Его поцелуи быстро согрели девушку, поскольку он каждый раз прижимался горячими от страсти губами к еще не целованной части ее лица. Закончив покрывать поцелуями лицо, он напоследок облобызал ушко, После чего снова переключился на рот.

Неожиданно Такера пронзил страх, и он поднял голову. Неужели из всего, что ему наговорила Дженни, он услышал только то, что хотел услышать? Неужели Дженни и в самом деле хочет его, Такера — человека, воплощавшего в себе дурное прошлое и неопределенное настоящее?

Такер опустил голову и вновь всмотрелся в глаза Дженни, но они излучали лишь свет любви — то особое золотистое свечение, которое невозможно ни с чем спутать.

Такер крепко прижал ее к себе. Отныне Дженни — его Дженни — принадлежит ему одному.

Мейсон Лайт повернулся к человеку небольшого роста, вошедшему в хижину, где они оба остановились. Мужчины были в полном изнеможении и находились в незнакомом месте в диком заброшенном краю среди прерий. Мейсону Лайту это не нравилось. Он был среднего роста, черты лица мелкие, острый, заросший щетиной недельной давности подбородок. Одежда покрыта пылью, что неудивительно, ибо ему с приятелем пришлось-таки попутешествовать. Угрюмо посмотрев на своего компаньона, Мейсон осведомился:

— Ну, что тебе удалось выяснить?

— Такер проезжал по этой дороге, это точно. Грабил небольшие банки в близлежащих городках, выдавая себя за брата-близнеца, и таким образом вводил в замешательство полицейских и шерифов. Но в одиночку ему не удалось провернуть ни одного крупного дела, какие, бывало, мы проворачивали, когда работали вместе. Так что денег у него скорее всего кот наплакал. — Коротышка снял свою широкополую шляпу, грязной рукой отер пот с преждевременно полысевшей головы и добавил: — Не понимаю я его. Дела у нас шли хорошо, проблем с представителями закона не было, а он вдруг взял — да и отчалил, не сказав никому ни слова.

Мейсон ухмыльнулся:

— Видимо, рассчитывает в одиночку сорвать большой куш — ведь у него объявился брат-близнец, обеспечивающий ему прикрытие. Признаться, мне бы хотелось участвовать в этом деле. Ведь я это заслужил, мы с ним были друзьями задолго до того, как он узнал о существовании брата.

— Полагаю, ты хотел сказать: «мы» это заслужили?

— Разумеется. — Мейсон одарил неласковым взглядом своего спутника. Ему не нравилось, когда в его слова пытался вносить коррективы парень, явно уступавший ему по уровню умственного развития. Особенно если учесть, что Мейсон до сих пор задавался вопросом, нужен ли ему этот тип и зачем вообще он с ним связался.

Откашлявшись, Мейсон добавил:

— Такер делиться не любит.

— Это точно. Но…

— Главное, чтобы он сказал нам, где деньги, а остальное можно провернуть и без его участия.

Регги Ларкс расплылся в улыбке.

— Во-во, именно это я и хотел услышать. Вообще-то мне надоело, что он путается у нас под ногами.

Мейсон пренебрежительно посмотрел на своего клеврета.

— Может, тебе он и мешал, а вот я, напротив, держал его за дельного парня и партнера.

— Но теперь, когда он исчез, мы с тобой партнеры, не так ли?

Мейсон усмехнулся. У Регги все-таки было одно достоинство: в его присутствии он чувствовал себя чрезвычайно умным, опытным и дальновидным человеком. Не то что с Такером, подавлявшим его своим интеллектом. Мейсон догадывался, что они с Регги были нужны Такеру для крупных дел, к примеру, для ограбления крупных банков, когда можно было сорвать большой кущ. До недавнего времени именно так все и происходило, пока Такер вдруг не отвалил от них. У Мейсона имелись на этот счет кое-какие мыслишки, частично озвученные им в присутствии Регги, но он дорого бы дал, чтобы узнать, что именно двигало Такером.

Обдумав все это, Мейсон снова воспрянул духом. Только они с Регги были в курсе, что у Такера неожиданно обнаружился брат-близнец. Помнится, Такер, узнав об этом, чрезвычайно оживился, а однажды вскользь упомянул о том, что, используя брата как прикрытие, можно водить полицию за нос и проворачивать неплохие дела. Идея отличная — слов нет, — но она могла стать грандиозной и принести им хорошую прибыль, если бы Такер включил в схему его и Регги. Такер, однако, не захотел, этого сделать и скрылся, так что за ним остался должок, который необходимо получить, желательно с процентами. Мейсон решил, что не пожалеет усилий, чтобы найти бывшего партнера.

— Такер где-то в этих краях. Я в этом уверен, хотя он не сообщил нам название ранчо своего па, чтобы мы не увязались за ним.

— Наплевать на название ранчо, — вмешался в разговор Регги. — Он и так оставляет за собой след, грабя окрестные банки и сваливая вину на своего брата.

— Да, сваливая вину на брата, — повторил со смешком Мейсон. — Благодаря этому я его и найду.

— Ты имел в виду, «мы» его найдем?

Мейсон метнул в Регги злобный взгляд.

— Да, я имел в виду именно это.

Про себя же Мейсон добавил: «И когда я его найду…»

Хотя тропинка, которая вела к ранчо «Дабл-Эс», была теперь хорошо знакома Саманте, в это утро она ехала по ней с чувством неуверенности в душе. Вчера они с Мэттом занимались любовью. Встреча носила случайный характер, но Саманте удалось убедить себя, что все идет хорошо и рано или поздно их с Мэттом проблемы уладятся. От эйфории не осталось и следа, когда она вернулась в город и поняла, что, по сути, ничего еще не решено и не сделано. Она до сих пор не сказала Мэтту о Шоне и Тоби, и это ее угнетало. Как ни крути, Мэтт мог оказаться в весьма неприятном положении — уж слишком опытным и настырным агентом был Шон, который, если не уедет, как обещал, обязательно докопается до правды. Кроме того, не следовало сбрасывать со счетов и Тоби, он мог выдать тайну Саманты, заботясь о ее благополучии. В любой момент он мог решить, что брат-близнец Мэтта — слишком опасный субъект, и растрезвонить об этом по всему городу.

Иными словами, Мэтта было необходимо предупредить о возможном неблагоприятном развитии событий. Тем более его работники через несколько дней вернутся на ранчо и тогда пообщаться наедине с Мэттом будет нелегко. Итак, сейчас — или никогда.

С мыслью об этом Саманта въехала во двор ранчо. Почти сразу после этого дверь домика распахнулась, и в дверном проеме появился Мэтт. Он показался ей слишком напряженным, кроме того, его широкополая шляпа была сильно надвинута на лоб. И взгляд у него был странный. Он смотрел на нее так, словно в данную минуту его занимали куда более важные дела, а она как бы находилась на втором плане. Саманта полагала, что при виде Мэтта ее сердце всякий раз будет биться с удвоенной силой, но, заметив его взгляд, сразу же задалась вопросом, всегда ли он будет встречать ее с радостью, так же как она его.

— Мне нужно поговорить с тобой, Мэтт. Во время наших последних встреч мы почти не разговаривали, и я поняла, что есть вещи, которые нам необходимо выяснить.

— Сегодня утром я тебя не ждал. На северном пастбище у меня срочная работа, но поскольку тебе не терпится, мы можем недолго поговорить, только недолго.

Когда же Саманта соскочила с лошади, Мэтт осведомился:

— Итак, что ты хотела сказать?

Саманта никак не ожидала, что их разговор состоится на пороге ранчо при ярком свете утра и что Мэтт будет куда-то торопиться.

— Я вижу ты очень занят. Если я не вовремя, мы можем поговорить позже.

— Это время ничем не хуже другого.

Нет, хуже, подумала Саманта, но решила тем не менее продолжать.

— Я должна кое о чем рассказать тебе.

После этого она сделала паузу, ожидая, как он отреагирует на ее слова. Но поскольку с его стороны никакой реакции не последовало, Саманта продолжила:

— В городе появился новый человек. Его зовут Шон Макгилл. Полагаю, ты слышал о нем.

Мэтт несколько секунд хранил молчание. Потом сказал:

— Уж не тот ли это любознательный парень, который имеет привычку задавать множество вопросов?

Саманта внутренне напряглась.

— Это я его вызвала. Он был другом моего отца.

— Твоего отца… агента Пинкертона?

— Шон тоже агент Пинкертона.

Мэтт промолчал.

— Шон изображает моего старого приятеля, когда заходит в салун, где я устроилась для вида работать. Но на самом деле я называю его дядя Шон, и он мне не приятель, а скорее родственник, и я призвала его на помощь, когда находилась в состоянии фрустрации из-за того, что никак не могла разобраться с делом, ради которого сюда приехала. Это произошло еще до того, как мы сблизились. Шон тоже занимался этим делом, но недолго, поскольку агентство дало ему другое задание. Я знала, что он приедет, если я попрошу, но отправив телеграмму, я сразу пожалела об этом.

— Но почему ты говоришь мне об этом только сейчас?

— Я ничего не сказала Шону. Я даже попросила его уехать, сама хочу закончить то, что начала. Но он отказался. Он догадывается, что я что-то скрываю. Если Честно, мне никогда не удавалось обмануть его, а он — такой въедливый и непреклонный. И обязательно узнает про твоего брата. Шон представляет большую опасность.

— Это все?

— Нет.

— Что еще?

— Тоби Ларсен знает, что у тебя есть брат-близнец.

— Это ты ему рассказала?

— В молодости он был другом твоего отца, — быстро ответила Саманта. — Он знал об отношениях твоего отца и матери, а также о ее беременности. /Похоже, он единственный из местных знает, что у нее родилась двойня.

— Тогда почему ему понадобилось так много времени, чтобы разобраться в сути дела?

Саманта с удивлением посмотрела на Мэтта.

— Мне показалось, или я слышу в твоем голосе нотки недоверия?

Мэтт повторил вопрос:

— Почему ему понадобилось так много времени, чтобы протянуть ниточку от меня к брату?

— Тоби считал, что младший брат-близнец умер. Как и твой отец, между прочим. После бегства матери отец всерьез занялся спасением ранчо и твоим воспитанием. У него оставалось слишком мало времени для встреч с друзьями, и их с Тоби пути разошлись. Тем более последний надолго уехал из этих мест и забыл о том, что произошло.

— А почему он никому ничего не сказал, когда вспомнил о ней?

— Потому что я попросила его держать рот на замке.

— Ты попросила его об этом?

— Мэтт, я…

— И теперь, значит, когда мы… хм… сблизились, ты мне все это говоришь?

Ей не понравился его тон. Глядя на него со стороны, можно было подумать, что он чуть ли не намеренно пытается ее разозлить, продолжая в том же духе:

— Рассказываешь о своих двух приятелях, представляющих угрозу для меня и моего брата и способных в любой момент обнародовать наш секрет, который мы, между прочим, хотели бы сохранить?

— Так уж получилось.

Откуда мне знать, всю ли правду ты мне сказала сейчас?

— Как ты смеешь разговаривать со мной таким тоном после… после вчерашнего?

— Ты прекрасная актриса. Это всем известно.

Саманту поразили неожиданные изменения в его настроении и отношении к ней. Если б она знала, что такое возможно…

— Это я, Саманта, Мэтт… говорю на тот случай, если ты кое-что забыл. Только вчера ты мне признался в любви. Я тебя просто не узнаю! — воскликнула она.

— Как ты верно заметила, это было вчера.

С минуту помолчав, Саманта осведомилась:

— Что-то случилось? Что могло за одну ночь испортить наши отношения?

Мэтт не ответил.

— Мэтт…

Поскольку тот продолжал хранить молчание, Саманта ледяным тоном произнесла:

— Я приехала сюда, чтобы сообщить тебе о дяде Шоне и Тоби. Я исполнила задуманное, так что могу теперь с чистой совестью возвращаться в город.

Саманта забралась на лошадь и, прежде чем пустить ее рысью, посмотрела на Мэтта. Через несколько минут, когда лошадь проскакала по тропе двести или триста ярдов, Саманта оглянулась и бросила взгляд на ранчо: Мэтт даже не пытался ее догнать. И она в очередной раз задалась вопросом, касавшимся ее и Мэтта: когда и по какой причине их отношения дали трещину?

Разговор прошел весьма неудачно, и Мэтт понимал это, но предыдущий день, после того как уехала Саманта, завершился для него не лучшим образом. Поговорив с Такером, он окончательно утвердился в мысли, что за деяния брата ему скорее всего придется лично объясняться с властями, а возможно, и ответить за укрывательство. Именно тогда он понял, что Саманту необходимо держать на расстоянии вытянутой руки, чтобы не впутать в эту историю еще и ее.

Это решение далось Мэтту нелегко. Но Саманта пока не стала агентом Пинкертона и не имела жетона агентства, способного защитить ее от различных неприятностей, могущих возникнуть в связи с этим делом. Такер раскаивался, что вовлек ее в это дело, но это уже ничего не меняло. Положение и так было напряженным, а с неожиданным появлением Шона Макгилла и Тоби Ларсена усложнилось. Короче говоря, Мэтт не мог рисковать.

Некоторое время Мэтт созерцал пустую тропу, по которой Саманта ускакала в город. Он исполнил то, что намеревался: заставил ее резко изменить к нему отношение. Ведь от любви до ненависти — один шаг. Осознав это, Мэтт почувствовал себя несчастным.

Мэтт все еще находился во дворе, когда услышал стук копыт. Он очень удивился, увидев, что к ранчо подъезжают Дженни и Такер, но не сказал ни слова, когда они въехали во двор и Такер помог Дженни слезть с лошади. Дженни что-то прошептала Такеру на ухо и вложила ладошку в его руку.

Первой заговорила Дженни:

— Хочу сообщить, что Такер поставил меня в известность о своем намерении сдаться властям. Честно говоря, не представляю, каковы будут последствия того, что он собирается сделать. — Дженни густо покраснела и повернулась к Такеру. — Но как бы то ни было, с этого дня мы вместе и питаем друг к другу нежные чувства.

Заметив, как помрачнел Мэтт, Дженни скороговоркой продолжила:

— Знаю, что ты — в силу множества причин — не ожидал услышать от меня такие слова. Извини, Мэтт. Возможно, тебе показалось, что мы пришли к вышеупомянутым выводам слишком поспешно, но это не так. У меня такое чувство, что я знала Такера всю свою жизнь. Встретив его, я познала внутреннюю суть человека, мужчины. И тогда все мои мысли о счастье и мечты об идеальной любви стали явью. Более того, реальность превзошла воображение. Такер говорит, что испытывает то же самое, и я верю ему. С ним, Мэтт, у меня появилось ощущение, что мы созданы друг для друга и ждали определенного судьбой срока, чтобы соединиться.

Сделав паузу в ожидании реакции Мэтта, каковой, впрочем, не последовало, Дженни снова заговорила:

— Я хотела уехать с Такером, чтобы избежать преследования властей, по эгоистическим причинам: я люблю его и не хочу, чтобы нас разлучили на срок, который должен определить закон. Но Такер с этим не согласился. Он сказал, что при таком раскладе я стану частью его прошлого, а он этого не хочет. Он сказал, что хочет рассчитаться с законом раз и навсегда, чтобы в дальнейшем нам не пришлось ничего скрывать.

Поскольку Мэтт продолжал хранить молчание, Дженни с надеждой в голосе произнесла:

— Полагаю, ты понимаешь, что к чему, Мэтт. Такер хочет, чтобы прошлое не тянулось бесконечно за ним, мешая ему двигаться вперед. Он хочет, чтобы мы без страха смотрели в будущее.

Мэтт отреагировал на все это следующим образом — бросил взгляд на брата и осведомился:

— Полагаешь, это справедливо — просить Дженни ждать столько, сколько определит для тебя закон?

— Нет, но…

Перебив Такера, Дженни произнесла:

— Справедливо. По крайней мере с моей точки зрения, Мэтт. Я люблю Такера. И готова ждать его сколько угодно, ибо без него для меня нет будущего. Но тебя я тоже люблю и хочу, чтобы ты пожелал нам добра и удачи.

— Дженни…

— Прошу тебя, Мэтт.

Мэтт глубоко вздохнул. Он видел, как пальцы Такера сжимали руку Дженни. Это была демонстрация нежности, но со значением. Такер тем самым как бы обещал любить, поддерживать и защищать ее.

Обдумав все это, Мэтт сказал:

— Если вам требуется мое благословение, то считайте, что оно у вас в кармане. Надеюсь, вы не сомневаетесь, что я желаю вам счастья? Благословение, однако, сопряжено с одним условием.

— Каким условием? — спросил Такер.

— Я хочу, чтобы ты выждал некоторое время, прежде чем идти сдаваться. — Бросив взгляд в сторону тропы, по которой полчаса назад ускакала от него Саманта, Мэтт, поколебавшись, произнес: — Прежде я хочу уладить кое-какие дела.

— Со своим Пинкертоном?

— С Пинкертоном? — встревожилась Дженни. — О каком Пинкертоне ты говоришь, Такер?

— Я, Дженни, никогда не сделаю ничего, что могло бы причинить вред тебе или брату, — заявил Мэтт. Потом, одарив Дженни ободряющим взглядом, добавил: — Когда уеду, Такер расскажет тебе все, что знает об этом.

— Все, что знаю? Немного, надо признать.

Мэтт не отреагировал на комментарий Такера.

Такер сказал:

— Хорошо, Мэтт. Я подожду. — Затем, повернувшись к Дженни, сменил тему: — Нам с тобой, между прочим, предстоит еще объясняться с твоим папашей.

Мэтт смотрел вслед Дженни и Такеру, которые, вскочив на коней, двинулись в обратный путь в сторону ранчо «Серкл-О».

Глава 11

— Что это за типы?

В ожидании ответа Хелен посмотрела на Джима, после чего снова перевела взгляд на двух ковбоев, заехавших в «Трейлз-Энд» получасом раньше. Девушке не понравилось, как они выглядели. Оба были в пыли и грязи. Видимо, им не приходило в голову, что после дальней дороги следует помыться, привести себя в порядок и лишь после этого идти в приличное заведение. Из-под пыльных, декорированных пятнами пота широкополых шляп на лица чужаков свешивались сальные пряди волос неопределенного цвета. Пристегнутые к сапогам колесцовые шпоры, равно как и сами сапоги, покрывали засохшая грязь и навоз. Нечего и говорить, что их мешковатого покроя штаны из грубой материи также не отличались чистотой. Лишь висевшие на поясе револьверы, лоснившиеся от оружейного масла, представлялись единственными аксессуарами их гардероба, которым они уделяли должное внимание.

Как бы то ни было, Мэгги и Дениз подошли к ним и во имя исполнения долга попытались вовлечь в разговор, но были сразу же отвергнуты ковбоями: Женщины их, похоже, не интересовали, так же как и местные сплетни. Вскоре выяснилось, что они уделяют повышенное внимание только выпивке и проскальзывавшей в разговорах посетителей отрывочной информации, касавшейся Мэтта Стрейта.

Хелен снова посмотрела на сидевшего рядом с ней Джима, последний, отвечая на вопрос, покачал головой и сказал:

— Не знаю, но мне они очень не нравятся.

Надо сказать, что разделявшее Хелен и Джима за столом расстояние было несколько меньше, чем дозволялось правилами хорошего тона. Не говоря уже о том, что Джим то и дело ласково пожимал руку девушки, как если бы хотел ободрить ее, и это согревало Хелен сердце, но озабоченности, которая овладела ею, не уменьшало.

Хелен заметила определенные изменения в поведении Саманты. Свойственная молодой женщине некоторая игривость, которую местное сообщество считало частью характера и чуть ли не ее основной отличительной чертой, в тот день достигла апогея и была сродни фривольности. Шутки же, обычно острые и по делу, сегодня, наоборот, казались надуманными и не очень смешными. Сторонний наблюдатель мог бы подумать, что она по неизвестной причине чрезмерно напряжена и это напряжение может в любой момент прорваться, вылившись, например, в неожиданную истерику. Хелен, само собой, такой исход не устраивал. Саманта по-прежнему была для нее почти богиней, которая помогла ей сойтись с мужчиной ее мечты.

Хелен почувствовала, как пальцы Джима в очередной раз ласково сдавили ее кисть, и покраснела от удовольствия. Хелен ничего не имела против того, чтобы быть номером вторым в списке Джима, особенно с тех пор, как он ей сказал, что она ему нравится.

— Ты беспокоишься за Саманту, не так ли, Хелен?

— Да, беспокоюсь.

— Я тоже. У меня сложилось впечатление, что эти двое задают слишком много вопросов о единственном парне, к которому Саманта проявляет повышенный интерес.

— Ты так спокойно об этом говоришь. Значит, Саманта тебе разонра…

Она замолчала, не закончив фразы, и Джим улыбнулся.

— Да, я больше не испытываю к Саманте чувств как к женщине. Но из этого вовсе не следует, что мне на нее наплевать. Она для меня как друг.

— Я питаю к ней чисто дружеские чувства.

— Я тоже.

Неожиданно обе осознали, что в цепи общих интересов, которые сближали их, обнаружилось еще одно звено. При мысли об этом Хелен улыбнулась, но ее улыбка довольно быстро погасла, поскольку двое чужаков в этот момент поднялись с места и направились к дверям салуна. Определенно они узнали то, что им было нужно, поскольку у них на губах змеились довольные ухмылки.

— Ну и куда, по-твоему, они сейчас поедут?

Джим покачал головой.

— Понятия не имею, — ответил он и добавил: — В настоящий момент нам остается только ждать и наблюдать затем, что происходит вокруг. Вдруг высмотрим что-нибудь любопытное?

Саманта шла к выходу по коридору гостиницы «Слили-рее» в полном боевом облачении особы, развлекающей в салуне клиентов. На ней было платье из золотистого атласа, и на лицо нанесен яркий, несколько вульгарный грим, характерный для представительниц этого цеха. B который уже раз она прокручивала в мозгу разговор с Мэттом о Шоне и Тоби, пытаясь выяснить причину негативной реакции Мэтта, но терялась в догадках.

Несмотря на бушевавшую у нее в груди злость на любовника, она надеялась, что Мэтт сожалеет о ссоре с ней. Говоря по правде, ей очень хотелось начать их роман с чистого листа — без отрицательного воздействия прошлого, то есть, вне стен салуна и без носимой ею атрибутики женщины сомнительного поведения и ремесла. Увы, она знала, что это невозможно, тем более сама затеяла весь этот маскарад, а опускать занавес было еще не время.

Найти дядю Шона ей так и не удалось. Что же касается Тоби, то последний рано или поздно объявится в «Трейлз-Энде», чтобы повидаться с ней. Как ни крути, но только в баре «Трейлз-Энда», где подробно обсуждались происшествия в городе и его окрестностях, она могла следить за развитием событий, не вызывая подозрений и не демонстрируя слишком явно свою заинтересованность.

Саманта вышла на улицу и отправилась в «Трейлз-Энд», демонстрируя манерами и походкой уверенность в собственных силах, но это было притворство. Более того, внутренний голос не уставал нашептывать ей, что в ближайшее время должно произойти что-то дурное.

Войдя в заведение, Саманта, как обычно, услышала со стороны бара приветственные возгласы поклонников и мгновенно расплылась в счастливой улыбке. Однако уже в следующую секунду сосредоточила внимание; на своих приятелях Хелен и Джиме, которые, увидев Саманту, стали незаметно для окружающих дрейфовать в ее сторону. Выражение их лиц не предвещало ничего хорошего.

Задержав Саманту у вращающихся дверей, приятели вступили с ней в разговор. Говорила в основном Хелен, Джим поддакивал ей, вставляя время от времени соответствующие ситуации реплики. Хотя рассказ молодых людей вызвал у Саманты тревогу, она попыталась скрыть ее, чтобы не афишировать своих чувств перед посетителями, более того, призвала Хелен и Джима к спокойствию. При всем том, добравшись до бара, она завела серьезный разговор с барменом, завершившийся тем, что последний разрешил ей ненадолго отлучиться по делам. Саманта вышла из бара через черный ход и быстрым шагом двинулась к принадлежавшей Тоби конюшне.

Войдя в помещение, она обнаружила там не Тоби, а его помощника, сообщившего ей, что Тоби ушел, никому не сказав, куда направляется. Поскольку времени переодеваться не было, Саманта не без труда вскарабкалась в седло в своем декольтированном золотистом «салунном» платье и, дернув за поводья, выехала из конюшни.

Мэтт в задумчивости мерил комнату шагами, и стук его каблуков эхом отдавался в стенах пустого ранчо. В голову Мэтту приходили мысли, вызывавшие у него если не смятение, то сильнейшее смущение. Подумать только, Такер и Дженни уехали с его ранчо вместе! А уж их совместное появление в качестве влюбленной пары поразило Мэтта почти так же сильно, как решение Дженни ждать Такера, сколько бы тому ни пришлось отдавать свой долг обществу. Это не говоря уже о том, что сейчас им предстояло решить, возможно, даже более сложную проблему — объясниться с отцом Дженни.

При мысли об этом Мэтт даже покачал головой. Старику понять и принять выбор дочери будет гораздо труднее, чем ему самому. Временами Мэтт даже злился на молодую пару. Ведь все эти разговоры не могли не сказаться на физическом и моральном здоровье престарелого человека, который после смерти Стрейта — старшего фактически заменил Мэтту отца.

Помимо всего прочего, его угнетала собственная реакция на рассказ Саманты о Шоне Макгилле и Тоби. Зная, что сложившаяся ситуация может представлять для нее определенную опасность, он решил избавить ее от излишних сложностей тем способом, который счел наиболее адекватным, учитывая упрямство Саманты и ее склонность к поспешным, не всегда продуманным действиям. Но из всего этого вовсе не следовало, что ему нравилось, как он с ней обошелся.

Сообщение Саманты о том, что она вызвала себе на подмогу Шона Макгилла, который тоже был агентом Пинкертона, оказалось для Мэтта полной неожиданностью. Но не только, ибо появление детектива сулило дополнительные трудности. Мэтт не мог позволить Шону арестовать Такера прежде, чем тот добровольно сдастся властям.

По некотором размышлении Мэтт пришел к выводу, что все зависит от того, полностью ли была честна с ним Саманта, когда говорила о Шоне Макгилле. Ведь нельзя сбрасывать со счетов и тот вариант, что она работает с ним в паре. Несмотря, на то, что произошло между ними, Мэтт все еще сомневался в ней.

Кроме того, ему предстояло предупредить Такера о том, что хотя последний и считал их с Мэттом родство тайной для всех, на самом деле правду о рождении близнецов знал также и Тоби.

В данный момент Мэтт был убежден лишь в одном: как бы ни сложились обстоятельства, он сделает все, чтобы обеспечить безопасность Саманты.

С мыслью об этом Мэтт проверил свой револьвер, нахлобучил на голову шляпу, захлопнул за собой дверь и, вскочив на коня, погнал в сторону ранчо «Серкл-О».

У Саманты, выехавшей с непокрытой головой, растрепались от ветра волосы. Она нахлестывала лошадь, заставляя ее идти галопом. Нечего и говорить, что ее золотистое атласное платье во время этой бешеной скачки тоже все пропиталось потом и покрылось пылью; туфли же на высоких каблуках, которые она надевала всякий раз, когда отправлялась на работу в «Трейлз-Энд», очень мешали ей, поскольку плохо помещались в стремена. Наконец она достигла ранчо «Дабл-Эс» и осадила лошадь прямо перед дверью.

Проигнорировав звук рвущейся материи, сопровождавший прыжок из седла на землю, Саманта испытала сильнейшее огорчение, лишь когда не заметила ни малейшего движения внутри дома. Впрочем, надежда умирает последней, и она, приоткрыв дверь, окликнула Мэтта. Поскольку ответа не последовало, она побежала на Конюшню, спотыкаясь на высоких каблуках и игнорируя то обстоятельство, что при этом подол ее длинного платья буквально купался в пыли и грязи. Распахнув двери стойла, Саманта замерла на месте, словно пораженная громом, поскольку сразу поняла, что жеребец Мэтта исчез.

Она запаниковала. От Хелен Саманта узнала, что два подозрительного вида незнакомца в испачканной от долгой скачки одежде, с револьверами за поясом, сидевшие за столиком в «Трейлз-Энде», расспрашивали посетителей о Мэтте. Все это явно неспроста, подумала Саманта. Хелен подробно описала внешность этих парией, по описанию это были подельники Такера, грабившие с ним банки, пока он не подался в Техас.

Опять же, если верить Хелен, пришельцы покинули салун вполне удовлетворенные полученной там информацией, и Саманта очень встревожилась. Если эти угрожающего вида парни и вправду бывшие подельники Такера и приехали в эти края, чтобы найти его, скажем, в силу какой-то причины, связанной с совместными незавершенными делами, то Саманта просто обязана предупредить Мэтта, что они разыскивают его или его брата.

Тут ей пришло на ум, что, предупредив Мэтта, она, возможно, поможет скрыться Такеру, уголовному преступнику, которого хотела разоблачить, для чего и приехала в Уинстон. Тем не менее она понимала, что, несмотря на это, предупредить Мэтта необходимо. И чем раньше, тем лучше.

Сейчас Мэтта на ранчо не было, и она сильно сомневалась, что он работает на северном пастбище, как говорил. А чтобы узнать, где он сейчас, нужно обратиться к единственной женщине, на которой Мэтт собирался жениться.

К Дженни.

Саманта вновь забралась в седло и после поездки, показавшейся ей настоящим мучением, добралась до ранчо «Серкл-О». Нечего и говорить, что продолжительная скачка по прерии не отразилась положительно на ее внешнем виде, который и без того оставлял желать лучшего. Волосы у нее растрепались еще больше, платье было сплошь покрыто пылью, а лошадь тяжело дышала и роняла на землю белую пену. Тем не менее Саманта считала, что ей повезло. Въехав во двор ранчо Дженни, она увидела нескольких лошадей, привязанных к коновязи, и узнала среди них жеребца Мэтта, Саманта соскочила с лошади, распахнула дверь, буквально ворвалась во внутреннее помещение и… замерла.

Она увидела двух практически одинаково одетых Мэттов и бледную молчаливую Дженни, стоявшую в углу комнаты рядом с весьма худым и весьма пожилым человеком.

Саманта смутилась, ибо в первый момент никак не могла понять, кто из двух молодых людей Такер, а кто «настоящий» Мэтт.

Тем более оба парня хранили молчание.

И тут она поняла, что все эти люди поражены и смущены ее неожиданным появлением в этих стенах ничуть не меньше ее самой и их молчание — реакция на ее вторжение.

Разозлившись, Саманта бросила:

— У меня нет времени для игр! Один из вас точно знает, что агент Пинкертона по моей просьбе приехал в город и, вполне возможно, уже вышел на след Такера. Вы можете молчать, сколько вам угодно, но я все равно скажу, что Такеру в настоящий момент угрожает опасность, о которой вы все не имеете представления, И эта угроза исходит отнюдь не от агента Пинкертона.

Оба Мэтта никак не отреагировали на ее слова.

Мэтт молчал, призвав на помощь всю свою силу воли. Но глаза у негр были открыты, и он видел что, судя по растерзанному, запыленному виду, Саманта скакала сюда во весь опор, причем не один час. Тем не менее заговорить он не решался, ибо знал, что как только откроет рот, Саманта сразу узнает его, и он лишится тактического преимущества, которое ему обеспечивало ее временное смущение и нервное, возбужденное состояние.

Последующие несколько секунд он задавался вопросом: имеет ли он право рискнуть, поверив в то, что Саманта говорит одну только правду? Он уже подверг опасности брата, позволив чувствам последнего возобладать над здравым смыслом. Но он находился перед братом в долгу и должен был обеспечить ему второй шанс. Между тем говорившее о близкой опасности эмоциональное выступление Саманты игнорировать было трудно.

— Кто из вас Мэтт? — снова спросила она.

Сердце Мэтта забилось с удвоенной силой, когда она приблизилась к ним. Затем, внимательно исследовав взглядом обоих братьев, подошла к нему и прошептала:

— Только попробуй сказать мне, Мэтт, что я и сейчас солгала!

Мэтт одарил ее взглядом, в котором проступило вожделение, ибо иначе смотреть на нее он не мог. Все остальные, находившиеся в гостиной, до такой степени сосредоточились на предстоящем ответе Мэтта, что не расслышали негромкий скрежещущий звук, раздавшийся из-за двери. В следующий момент дверь распахнулась, и в дверном проеме появились двое вооруженных мужчин.

Тот, что повыше, заявил:

— Стойте там, где стоите. Но свои пушки бросьте на пол — сию же минуту!

Револьверы один за другим полетели на пол, и Саманта в сердцах едва слышно выругалась. По описаниям Хелен она сразу узнала пришельцев. Увы, как она ни старалась, ее предостережения прибыли с опозданием.

Мейсон обратился к братьям с некоторым удивлением в голосе:

— Вы двое действительно очень похожи. — Затем, но уже с нотками угрозы, добавил: — Итак, кто из вас Такер?

— Что ты здесь делаешь, Мейсон? — холодно осведомился Такер.

— Я тоже здесь, Такер. Ты что — не видишь меня? Слава Создателю, я не человек-невидимка!

Такер проигнорировал слова Регги и снова повернулся к Мейсону.

— Если мне не изменяет память, я оставил тебя в Оклахоме.