/ / Language: Русский / Genre:love_history

Поцеловавший эти губы (Аврора Шернваль)

Елена Арсеньева

Эпатаж – их жизненное кредо, яркие незабываемые эмоции – отрада для сердца, скандал – единственно возможный способ существования! Для этих неординарных дам не было запретов в любви, они презирали условности, смеялись над общественной моралью, их совесть жила по собственным законам. Их ненавидели – и боготворили, презирали – и превозносили до небес. О жизни гениальной Софьи Ковалевской, несгибаемой Александры Коллонтай, хитроумной Соньки Золотой Ручки и других женщин, известных своей скандальной репутацией, читайте в исторических новеллах Елены Арсеньевой…

Поцеловавший эти губы (Аврора Шернваль)

– Куда ж это он так гнал, страдалец?

– Ой, жалостливый какой, гляньте на него…

– А чего ж не пожалеть? Молодой, красивый, жить бы да жить, кабы не эта коряжина. Вот так несся сломя голову – и принесся. А там, может, матушка ждет, а то и барышня пригоженькая в окошко глядит: где ты, мой суженый? А суженый – вот он, с проломленной головой на дороге лежит.

– У всякого судьба своя, хватит тебе причитать. Ты вот что… коня расседлай, да в табор сведем его. Мол, по дороге мчал, знать, от какого-то табуна отбился. Цыгане, конечно, народ воровской, настоящую цену не дадут, да ладно, хоть какие-то деньги… К себе ж на двор привести его мы не сможем, верно? Пойдут расспросы: чей да откуда… Привяжутся, глядишь, донесут, понаедет полиция – не отмоешься вовеки. Еще и скажут, что мы этого бедолагу уходили. Поди докажи, что сам он упал!

– Так ведь ежели тело отыщут, все равно станут искать виновных. А цыгане возьмут да и скажут, что крестьяне из Ивановки им коня приводили. И скрутят нас, и в каторгу! Нет, пошли лучше отсюда подобру-поздорову!

– Глупый ты, брат, глупый да трусливый. Сними седло, сними уздечку – да в воду. Коня цыганам сведем. А этого… раба божьего… и его в воду, на глубину на самую. Поди набери камней, насуем ему в карманы, чтоб не всплыл. Ему-то, страдальцу, уж теперь все равно, а нам с тобой деньги позарез жизни нужны. Тебя от рекрутчины откупим, а я… а я женюсь! Расседлывай коня! Ну, чего стал, о чем задумался?

– Да я все про барышню беленькую, красивенькую, с длинной косой, какая его ждет… В окошко, может, глядит, ладошкой вот этак подперлась: где ты, мой суженый, где мой ряженый? А он, вишь…

– Тьфу, ты, пропасть! Умолкни! Не было никакой барышни. Не было – и все тут!

А барышня между тем была! Была барышня, и в самом деле беленькая и красивенькая. Такая красивенькая, что люди при взгляде на нее напрочь теряли головы, а глаза их слепли, словно смотрели на солнце, хотя имя ее – Аврора – значило не «солнце», а «заря».

Прекрасная барышня Аврора и впрямь сидела у окошка, подпершись ладошкой, уныло склонив свою обвитую черной косой голову, смотрела вдаль невидящим взором и думала свою грустную думу о пропавшем бесследно женихе.

Звали жениха Карл Маннергейм. Был он богатым шведом, и его сватовство очень польстило бы отцу Авроры, выборгскому губернатору Карлу Иоанну Шернвалю фон Валлену, кабы оный губернатор к тому времени еще оставался в живых. Однако он покинул мир сей, и теперь судьбой двух его дочерей, Авроры и Эмилии, занимался их отчим.

Красота сестер могла вполне называться сказочной. Очень может быть, подобных им в мире не было красавиц… вот разве что Елена Прекрасная, из-за которой рухнул Илион. Но была ли от этого счастлива сама Елена? Не зря говорят: не родись красивой, а родись счастливой.

Разница между сестрами была в два года, и первой начала выезжать Аврора. В 1824 году на балах в Гельсингфорсе [1] взошла новая звезда. Звезде было шестнадцать, звали ее Аврора Шернваль, и люди трезвомыслящие, едва уняв головокружение, наступившее от ее баснословного очарования, вздыхали с сожалением:

– В ней так много говорит душе… и ничего – карману!

В самом деле, красавицу никак нельзя было отнести к числу богатых невест. На счастье, трезвомыслящих людей в те поры в Гельсингфорсе оказалось удивительно мало, а потому вокруг Авроры закружился целый хоровод молодых красавцев, преимущественно офицеров, потому что Финляндия лишь недавно вошла в состав Российской империи, и «право сеньора» требовалось непрестанно укреплять с помощью военной силы.

В это время в Гельсингфорсе появился новый генерал-губернатор – граф Арсений Закревский. Он привез сюда жену – Аграфену Федоровну, заслужившую феерическую славу своей красотой, обольстительностью и исключительным свободомыслием – не в политике, о нет, а в вопросах любви. Не зря же ее называли Клеопатрой! Три самых блестящих офицера – Николай Путята, Евгений Боратынский, Александр Муханов – немедленно сделались ее верными и неизменными адъютантами, то есть кем-то вроде денщиков. Ну, так вот они были не только денщики, но заодно и ночевщики belle Аграфены. Однако при появлении Авроры Шернваль в трех этих головах, как и во всех прочих, сделался сильнейший умопомрачительный порыв, и молодые люди задергались, забились, заплясали, словно дергунчики-марионетки, совершенно не зная, куда кинуться – к прельстительной опытной Аграфене или к невинной обворожительной Авроре, от которой и в самом деле невозможно, ну просто невозможно было отвести глаз, как если бы она и впрямь была утренняя золотисто-розовая заря, только что взошедшая на востоке…

Поскольку Евгений Боратынский был поэтом, и даже приобретшим некую известность, он немедленно написал мадригал для красавицы и на одном из балов улучил минутку передать ей записку, на которой значилось следующее:

A. Aurore C…

Oh, qu’il te sied ce nom d’aurore,

Adolescente au teint vermeil!

Verse lumi?re, et plus encore

Aux, c’urs dont tu romps le sommeil,

Entends la voix d?jа souffrante 

De la jeunesse pr?voyante;

«Pour qui se l?ve ce beau jour?

Pour qui cette Aurore charmante

Sera-t-elle soleil d’amour?» [2]

Стихотворение сие было написано именно по-французски, поскольку прекрасная Аврора не знала русского языка. То есть вообще ни слова не знала! Однако Боратынский был все же русский поэт милостью Божией, а потому он немедленно создал вариант сего стихотворения на русском языке, весьма далекий от унылого подстрочника, и назвал его: «Девушке, имя которой было Аврора». Под этим названием оно и войдет затем во все собрания сочинений господина Боратынского:

Выдь, дохни нам упоеньем,

Соименница зари;

Всех румяным появленьем

Оживи и озари!

Пылкий юноша не сводит

Взоров с милой и порой

Мыслит, с тихою тоской:

«Для кого она выводит

Солнце счастья за собой?»

Боратынский был красив: он обладал весьма модной во всякое время романтической внешностью и печальным, даже трагическим обаянием, которое обращало к нему сердца дам и девиц. Путята был веселый клоун. Взгляд щеголеватого Александра Муханова искрился бесовским синим пламенем. И черные, роскошные очи Авроры (и как только умудрился породить белобрысый швед Шернваль этакую итальяноподобную красоту?! Эмилия была синеглазая блондинка, ну а Аврора… Аврора-то в кого такая пошла?) зажглись ответным этому пламени сиянием. Муханов записал в свой дневник косноязычный отзыв о красоте избранницы: «Она хороша, как бог!», немедленно позабыл всех своих многочисленных любовниц (он был не только бретер, игрок, фат, щеголь, но и отъявленный ловелас, неутомимый волокита, способный дать фору самому Казанове!) в Петербурге, Москве, Гельсингфорсе, Выборге, Риге, Вильно, Христиании, Тарту и так далее и тому подобное – и посватался к Авроре. Но едва получив ее согласие и собравшись за благословением к маменьке и отчиму Авроры, Муханов внезапно спохватился. Да что ж он делает, несчастный?! Сам без гроша в кармане (всего богатства – убогое Успенское, однодворное именьице) и невесту за себя берет такую же? Одумайся, пока не поздно, Муханов! Что? Слово дал? Слово, оно, конечно… Но ведь не зря же, не случайно написал его мудрый друг Боратынский:

Невластны мы в самих себе

И, в молодые наши леты,

Даем поспешные обеты,

Смешные, может быть, всевидящей судьбе.

Вот и Муханов оказался в себе невластен, вот и он дал поспешные обеты, над которыми сейчас, конечно, хохочет всевидящая судьба. И, чтобы не слышать этого хохота, он немедленно объявил себя чахоточным больным, просто-таки умирающим, а потом пустил в ход все свои связи, вплоть до слезной просьбы к Аграфене-Клеопатре, перевести его из «гибельной финляндской сырости»… в Петербург. Ну да, там ведь сушь каракумская… Накануне отъезда друга из Гельсингфорса Евгений Боратынский, который как раз находился в это время в Петербурге, прислал Александру стихотворное послание, которое так и называлось: «Запрос Муханову». Боратынского очень интересовала судьба этой любовной истории:

Что скажет другу своему

Любовник пламенный Авроры?

Сияли ль счастием ему

Ее застенчивые взоры?

Любви заботою полна,

Огнем очей, ланит пыланьем

И персей томных волнованьем,

Была ль прямой зарей она

Иль только северным сияньем?

Муханов только вздохнул, прочитав эти строки, и писать в ответ ничего не стал. Все равно они с Евгением скоро увидятся и объяснятся.

Итак, Муханов уехал.

Аврора была слишком горда, чтобы выказывать свое горе. Теперь ее красота казалась броней, пробить которую представлялось невозможным. Уврачевать оскорбленное сердце помогла тревога за сестру.

Эмилия появилась на гельсингфорском горизонте спустя два года – и немедленно влюбилась. Предметом ее страсти сделался граф Владимир Алексеевич Мусин-Пушкин, который был сослан туда за связь с декабристами. Конечно, можно было бы ожидать для такой красавицы более блестящей партии, однако ведь любовь! Отчиму девушек было жаль Аврору, которая втихомолку страдала, и он не мог заставить страдать и Эмилию… Правда, влюбленных попросили подождать с венчанием, пока с Мусина-Пушкина не будет снят полицейский надзор. В 1828 году они обручились, в 1831 – повенчались. Теперь уже Эмилия – вполне счастливая Эмилия – ничего так не желала, как устроить судьбу сестры. Нет, ну в самом деле, не совсем хорошо складывается: младшая сестра замужем, а старшая – все еще нет. Это даже считается неприличным… Ах, ну почему на пути Авторы не встретится человек, столь же благородный и красивый, как граф Мусин-Пушкин? Он – живое опровержение истины, что никому из мужчин нельзя верить. Выходит, нельзя верить только подлому изменнику Александру Муханову, который разбил сердце Авроры. И надо же было такому статься, чтобы первая любовь ее оказалась несчастной! Может быть, повезет со второй?

Эмилия так старательно молилась о счастье сестры, что небеса услышали ее. Карл Маннергейм, богатый и знатный швед, отпрыск знатного рода, пленился красотою девицы Шернваль и немедленно сделал предложение, которое было благосклонно принято.

Эмилия вздохнула с облегчением. А Аврора… Аврора просто вздохнула. В этом вздохе было смиренное согласие с судьбой, которая именно таким образом решила устроить ее счастие. Да, сердце ее рвалось от любви в Александру Муханову, однако Аврора прекрасно знала, что станет Карлу Маннергейму хорошей женой. Будет верна ему до смерти, никогда в сторону не взглянет, и даже появись прямо вот сейчас перед нею синеокий демон-искуситель Александр Муханов, ему придется уйти ни с чем.

Синеглазый демон, слава тебе, Господи, не появился, день венчания был назначен. Незадолго до него Карл решил съездить в отдаленное имение своей прабабушки, которая была еще жива и очень жалела, что не сможет побывать на свадьбе любимого внука. Карл хотел получить ее благословение. Он уехал… и не вернулся. Доподлинно было известно, что в имении он побывал, с прабабушкой встретился, благословение получил, но…

Куда он пропал потом? Что с ним случилось? Погиб, наверное, но где и как – осталось неизвестным для всех. В том числе и для его невесты, о которой снова заговорили в гельсингфорском обществе… причем теперь с этаким многозначительным пожатием плеч, с закатыванием глазок, с сочувственными интонациями, за которыми крылось неприкрытое злорадство.

Красавица, да? Ну, а толку с той красоты? Не иначе как злая королева троллей качала ее колыбель, вот и наградила свою подопечную горькой судьбой!

Когда такие разговоры дошли до ушей матери Авроры, она зарыдала. Обеспокоенный супруг долго спрашивал, отчего она плачет, и наконец услышал вот какую историю: когда Аврора еще только появлялась на свет, в дом выборгского губернатора постучала уродливая старуха. Она представилась повитухой и предложила свои услуги. Шернваль был вне себя от страха за жену: врач задерживался, на служанок он не надеялся, а тут неожиданно помощь подоспела. Он допустил старуху до ложа будущей матери. Всю ночь длились схватки, а когда с первыми лучами солнца родилась очаровательная девочка, старуха плюнула на младенца и прошипела: «Так пусть же твоя красота будет достойна тех несчастий, которые она принесет!» И убежала. Ошеломленный Шернваль кликнул слуг, чтобы задержали ее да надавали тумаков, однако те побоялись, уверяя, что повитухой была злая троллиха. И вот теперь… Неужели начало сбывать проклятье?!

Именно в эти печальные дни граф Владимир Алексеевич Мусин-Пушкин получил известие о том, что ему дозволено вернуться в Россию. С него было взято обязательство поселиться в Москве и не выезжать за границу. Однако навещать северную столицу не возбранялось. Эмилия решительно заявила, что берет с собой сестру. Она была убеждена, что проклятье королевы троллей не будет иметь власти вдали от ее шведских, финских и норвежских владений.

И вот прекрасные сестры, как две звезды, взошли на светском небосклоне, появились в салонах старой и новой столиц и были представлены ко двору. Даже насмешница Александра Смирнова-Россет, фрейлина императрицы, как ни рылась в безднах своего злоехидства, не смогла найти уничижительного слова для совершенной красоты обеих: «Тут явилась в свет Аврора в полном цвете красоты. Особенно у нее был необыкновенный цвет лица и зубы как жемчуг. Сестра ее Эмилия была хороша и еще милее Авроры».

Александр Тургенев, видевший сестер еще прежде, называл Эмилию «прелесть во всем» и писал другу своему Булгакову: «Поклонись милой красавице Эмилии, скажи ей, что у меня сердце дрогнуло при виде Авроры, которая не вдруг узнала меня. Я не мог собраться с духом, чтобы начать разговор, но она сама начала его. Еще сердце бьется при воспоминании о ней».

У обеих сестер, замужней и остававшейся еще в девушках, немедля нашлись обожатели. Петр Вяземский совместно с композитором Виельгорским сочинил романс в честь старшей и сообщил об этом Александру Тургеневу в таких выражениях: «Здесь проезжала финляндская красавица Аврора, воспетая и Боратынским. Дурная погода и хорошенькое лицо ее, к тому же имя, которое ей по шерсти, так в рот и влагали стихи».

Вот они:

Нам сияет Аврора,

В солнце надежды нам нет:

Для души и для взора

Есть и пламень, и свет…

Один из поклонников сестры младшей писал так:

Графиня Эмилия

Белее, чем лилия.

Стройней ее талии

На свете не встретится,

И небо Италии

В глазах ее светится.

Но сердце Эмилии

Подобно Бастилии!

Да, ничего не обломилось злоехидному ловеласу Лермонтову: графиня Эмилия любила только своего мужа. Граф Мусин-Пушкин был человек известный, всеми уважаемый, к тому же над его головой сиял ореол мученика за связь с декабристами, и в его дома в Москве и в Санкт-Петербурге зачастили Петр Вяземский, Александр Тургенев, Александр Пушкин… ну, и старые знакомые: Евгений Боратынский и Александр Муханов.

Боратынский был теперь человек женатый, забывший (вернее, старательно делавший такой вид) свою губительную страсть к жестокосердной Аграфене Закревской. С Авророю он встретился как старый друг. Муханов держал себя как ни в чем не бывало, словно и не объяснялся некогда в любви Авроре. Он всматривался в ее лицо, пытаясь найти в нем следы страданий (вспоминал, должно быть, письмо друга своего Путяты, писанное еще в 25-м году, после бегства Муханова: «Она похудела и потеряла несколько своей прежней свежести; теперь она заря осенняя».), но не находил. Красота Авроры по-прежнему слепила взор и туманила голову.

И Муханов вдруг за эту самую голову схватился почти в отчаянии: так чего же еще он ищет на свете, какой любви, какого богатства?! Минуло почти десять лет после их разлуки, а ведь не нашел никого, кто стал бы милее и желаннее, чем эта Краса Ненаглядная!

Он посватался немедленно – как в омут бросился. Аврора и глазом не моргнула – пообещала подумать. Рассказала сестре. Эмилия подивилась человеческой наглости и сообщила сестре, что она на ее месте – никогда, ну, ни-ког-да в жизни… Аврора кивнула.

На другой день осунувшийся Муханов (ни маковой росины во рту не было, и ни минуты ночью не спал) явился за ответом. Черные глаза Авроры были непроницаемы.

– Я… я просил вас… быть моей… – начал он напоминать, заикаясь и глупо переминаясь с ноги на ногу.

В горле пересохло. В голове билось: «Откажет, откажет…»

Она молчала, глядя неподвижно в некогда синие, дерзкие, а теперь поблекшие от страха глаза.

Муханов медленно начал поворачиваться к выходу, словно неживой, забыв даже проститься. Все ясно. Все ясно! Упустил ты свое счастье, Муханов!

– Я согласна, – вдруг сказала Аврора.

Вскоре была назначена свадьба. И, едва осмыслив свое счастье, непостоянный Муханов снова начал хвататься за голову и сокрушаться: да что ж он делает, безумец?! Сам лишнего рубля за это время не нажил, да и Аврора ведь не разбогатела! И в панике он пишет приятелю: «На днях нелегкая дернет жениться. Пришлось подыматься на аферы: вообрази, в теперешний холод езжу здесь по городу в холодной шинели, и то в чужой, не на что сшить теплой…»

Ну вот он и доездился!

Муханов отправился на холостяцкую пирушку к приятелю. Всю ночь пили шампанское и развлекались стрельбой по пустым бутылкам. Под утро разгоряченный жених возвращался домой в холодной пролетке в одном мундире – шинель давно в карты проиграл. Простудился – и на глазах сгорел от воспаления легких.

Это было в студеном, ветреном апреле 1834 года. До свадьбы оставалось каких-то два дня…

Теперь о «роковой Авроре» зашептались и в Петербурге, и в Москве. Она не хотела слушать никаких утешений, не хотела даже с сестрой говорить: уехала в крохотное именьице Муханова – в село Успенское, которое теперь по закону принадлежало ей. Затворилась там, скрылась от всех, от молвы, сочувствия, злословия на два года.

Разумеется, Эмилия понимала горе сестры, ее страх перед ударами судьбы, но она не могла смириться с тем, что красавица Аврора заживо похоронила себя в такой-то глуши. У нее у самой жизнь складывалась прекрасно: она была любящей и любимой женой, заботливой матерью, блестящей светской дамой. Ей было стыдно своего счастья, когда она задумывалась о сестре! С помощью графа Ребиндера, друга отчима, Эмилия стала хлопотать о том, чтобы Аврору зачислили в штат фрейлин императрицы. Та любила окружать себя прекрасными дамами, несмотря на то что Николай Павлович порою вдруг принимался повесничать. Хлопоты увенчались успехом, и Аврора принуждена была покинуть глушь и мрак заточенья, чтобы явиться на фрейлинскую службу.

Между прочим, это была весьма выгодная служба, не говоря уже о ее почетности. Фрейлины жили во дворце на всем готовом и получали от двух до четырех тысяч рублей в год. Жалованье сие было сравнимо с генеральским. Как правило, императрица, которая своего мужа обожала и считала, что ее семейная жизнь складывается весьма счастливо, с удовольствием устраивала личную жизнь своих фрейлин. Так что, послужив при дворе, у каждой имелся шанс весьма выгодно выйти замуж.

При виде прекрасной и печальной Авроры сердце добродушной Шарлотты, пардон – императрицы Александры Федоровны, дрогнуло от жалости. Она немедленно перетасовала мысленно колоду всех женихов (такая колода непременно хранится в голове у каждой светской женщины, совершенно как у цыганки – колода карт в кармане ее необъятной пестрой юбки) и, с негодованием отбросив одних королей и валетов и с сомнением отложив в сторону других, вдруг с восторгом уставилась на пикового короля, имя которому было – Павел Демидов.

Ему недавно исполнилось тридцать восемь, и он происходил из семьи знаменитых уральских заводчиков, некогда получивших дворянство и титулы из рук самого Петра I. Павел Николаевич был старшим сыном Николая Никитича Демидова, тайного советника и камергера, российского посланника во Флоренции. Его мать происходила из древнего рода Строгановых.

Николай Демидов слыл большим оригиналом и страстным коллекционером, который не жалел ни денег, ни времени на приобретение редкостей. Вообще он был горазд на эпатаж общественного мнения. Когда в Париже скоропостижно скончалась его супруга, Николай Демидов решил возвести на кладбище Пер-Лашез роскошную усыпальницу в память о покойной. Вскоре пронесся слух, будто экстравагантная русская княгиня завещала два миллиона рублей золотом смельчаку, который отважится провести у ее надгробия 365 дней и 366 ночей. Сначала склеп сделался местом истинного паломничества, однако вскоре количество соискателей этого приза уменьшилось: к смельчакам являлся призрак усопшей княгини, предвещавший страшные несчастья. Младший брат Павла Николаевича, Анатолий, будущий герцог Сан-Донато, решил проверить слухи. Устроившись в углу усыпальницы, он вдруг увидел силуэт матушки, появившийся из легкой дымки у надгробия. Призрак княгини принялся отговаривать Анатоля от брака с особой императорской крови и уверять: брак сей грозит ему большими неприятностями… В 1840 году герцог Сан-Донато обвенчался с Матильдой Бонапарт, племянницей Наполеона, чем вызвал крайнее неудовольствие Николая I. В самых жестких выражениях император потребовал от Демидова расторжения брака с представительницей семейства заклятого врага…

Матушка, значит, не обманула!

Если Анатолий являлся олицетворением пословицы «В семье не без урода», то Павел Демидов отнюдь не был в этой семье паршивой овцой. Он получил блестящее образование. Проявляя «патриотическую ревность», в четырнадцать лет решил отправиться воевать против французов и для этого в 1812 году сформировал на средства отца специальный Демидовский егерский полк. Павел Демидов участвовал в Бородинском сражении. Однако затем карьеру Павел Николаевич сделал на гражданской службе. Он получил титул действительного статского советника, стал камергером двора, был награжден множеством орденов. В наследство Демидов получил горнорудные прииски на Урале и в Сибири, а также восемь фабрик, работавших на нужды армии.

Павел Демидов известен был своей страстью к коллекционированию. Его дом на Большой Морской больше напоминал восточный дворец, наполненный несметными сокровищами. Античные вазы, драгоценные полотна итальянских мастеров эпохи Возрождения, инкрустированная мебель красного дерева и столовое серебро, принадлежавшие когда-то Людовику XIV, Демидов в свое время выкупил у герцогини Беррийской. Венцом его приобретений был знаменитый алмаз «Санси», некогда принадлежавший Карлу Смелому, затем утерянный, вновь найденный… легендарный, волшебный камень. Некоторое время он принадлежал барону Ниола де Санси, по его имени его и стали называть впоследствии. Герцогиня Беррийская продала Демидову алмаз за пятьсот тысяч франков, однако на самом деле камень обошелся ему гораздо дороже: пришлось ввязаться в многолетнюю судебную тяжбу с французским двором, считавшим камень достоянием короны.

Увлечение собирательством Павел Николаевич унаследовал от отца – Николы Демидова, приписанного к российскому дипломатическому корпусу во Флоренции.

Свои богатства – поистине несметные! – Павел Николаевич тратил отнюдь не только на коллекционирование, но и не на кутежи и красоток, хотя и того, и другого в его жизни было много. Он стал одним из крупнейших российских меценатов и благотворителей. В 1831 году по его инициативе Академия наук учредила специальные Демидовские премии, присуждавшиеся «за оригинальные творения во всех отраслях человеческих знаний, словесности и промышленности в своем Отечестве». Однако здоровье его было слабым. Чем дальше, тем меньше времени он проводил без инвалидного кресла.

Правда, явиться по приглашению императрицы во дворец он смог на своих ногах. Выслушал просьбу Александры Федоровны, а затем ее приглашение на придворный бал. Явился туда. Посмотрел в прекрасное, печальное лицо Авроры. И между двумя вальсами, которые не танцевал, конечно, из-за своей болезни, сделал предложение.

И тут же Демидов выставил свои требования: он обеспечивает жене роскошное существование, а она никак не вмешивается в его жизнь, не пристает с разговорами и как можно реже появляется в гостиной.

Аврора так удивилась, что дала согласие…

9 ноября 1836 года они обвенчались. Поскольку слух о том, что Аврора – женщина роковая, смертельно опасная (ну как же, ведь двух женихов со свету сжила!), ожил в это время, на них держали пари: хватит Демидова удар в церкви или уже по выходе из нее? Ничего, и там, и там обошлось. Правда, во время свадебной церемонии Павел Николаевич сидел в инвалидном кресле, ну так что ж, дело житейское…

Свадьбу устроили в Гельсингфорсе, и по великолепию равных ей не было. Небо полыхало от огней фейерверка, столы ломились от диковинных яств, из фонтанов, сложенных по приказу Демидова, круглые сутки лилось французское шампанское.

Когда вернулись в Петербург, Аврора, соблюдая договор, старалась не надоедать супругу и как можно меньше показывалась ему на глаза, благо в огромном особняке на Морской имелось достаточно комнат, чтобы уединиться. А Павел Николаевич вдруг начал злиться на себя за эти дурацкие условия. Ему, наоборот, хотелось видеть жену как можно чаще. Своей утонченной, безусловной красотой она напоминала ему знаменитый алмаз Санси. В конце концов он подарил ей камень – и отменил свое категоричное распоряжение. Сам себя не узнавая, он вдруг взялся наряжать Аврору: подобрал ей гардероб, раздав горничным большинство ее старых платьев. А потом приказал (другого слова не подберешь) знаменитому живописцу Карлу Брюллову написать портрет несравненной красавицы, своей супруги.

…Светлое атласное платье с большим декольте, модный тюрбан (именно Павел Николаевич настоял на том, чтобы его водрузили на голову Авроры), дорогой соболиный палантин… Изумительные черты, совершенная линия покатых плеч, точеная шея… Портрет был написан Карлом Брюлловым в Петербурге в 1837—1838 годах.

(Кстати, интересна его судьба. Портрет находился в Италии на вилле Пратолино, которой до 1955 года владела Мария Павловна Демидова, в замужестве Абамелек-Лазарева, внучка Авроры Карловны. Вилла досталась по наследству ее племяннику из рода Карагеоргиевичей. Потом вилла была продана, и все фамильные портреты остались в югославской королевской семье Карагеоргиевичей. В 1995 году портрет попал на аукцион «Сотбис». Торг за него напоминал настоящее сражение, ведь портреты кисти Брюллова очень редки на аукционах. Самыми серьезными покупателями, кроме Галины Вишневской, были заведующая отделом XVIII – начала XIX веков Третьяковской галереи Людмила Маркина и известный коллекционер Валерий Дудаков, представлявший один из банков, который был самым упорным соперником. В итоге портрет купила Галина Павловна Вишневская за 120 тысяч фунтов стерлингов, и ныне он находится в ее зарубежном собрании.)

Но вернемся в девятнадцатый век.

Демидов обращался с женой, как с драгоценной игрушкой, и дорого он дал бы, чтобы проникнуть за неподвижную маску ее красоты! Впервые Демидов понял, что не совсем безразличен жене, когда упал с лошади и сильно растянул связки. Целый месяц ему пришлось проваляться в постели, и Аврора, отсылая прислугу, проводила все время рядом с ним…

Вскоре родился сын, и Аврора настояла, чтобы его назвали в честь отца – Павлом. И тогда Демидов возблагодарил императрицу, которая когда-то уговорила его жениться на своей прекрасной, печальной фрейлине.

Никто из них не думал о роке. Никто не ждал беды. Однако вдруг началась у Павла Николаевича горячка.

Чахотка плюс костный туберкулез… Болел Павел Николаевич всего только месяц. Уже с трудом удерживая карандаш, он написал на книге: «Моя любимая Аврора!» Это он рано утром, придя ненадолго в сознание, перед тем как отойти в мир иной, позвал жену, не замечая, что та сидит рядом…

Похорон Аврора почти не помнила – она превратилась в тень. Оставаться в особняке было тошно, страшно, холодно. Аврора приказывала день и ночь топить камины: все время зябла и не могла согреться. Она постоянно носила на руках сына, только в этом находя успокоение. Лишь миновал девятый день после кончины мужа, она уехала на Урал, в Нижний Тагил. Надо было вступать во владение делами покойного супруга. Брат его, Анатолий Николаевич, почти все время жил за границей, в Италии, помочь не мог – галерея искусств во Флоренции, которую основал, и крошечное княжество Сан-Донато, владетельным герцогом которого он являлся, отнимали все его свободное время. Совладельцем имущества и прибылей он был лишь формально, на бумаге.

Следовало или нанять умелого директора, или… Аврора захотела попробовать вникнуть в дела сама и приняла на себя всю тяжесть управления и забот. Она ложилась спать за полночь, почти все время просиживала в кабинете, над бумагами, в обществе многочисленных управляющих и приказчиков. Разумеется, приняли вдову почтительно, но в то же время скептически. Однако вскоре все были изумлены ее неожиданной деловой хваткой!

Писатель Дмитрий Мамин-Сибиряк записывал то, что удалось узнать о деятельности Авроры в качестве горнозаводчика: «Как никто из владельцев до нее, она умела обращаться с людьми. Она крестила детей рабочих, бывала посаженой матерью на свадьбах, дарила бедным невестам приданое, по ее инициативе построены богадельня, родильный дом, несколько школ и детский приют, стали выделять пособия при несчастных случаях».

Лето и часть осени Аврора проводила за границей и на Урале, зиму и весну – в Петербурге, в особняке на Дворцовой площади.

Она потихоньку смирилась с жизнью и начала забывать о тяготеющем над ней роке. Однако судьба как будто наблюдала за ней, чтобы нанести жестокий удар в самую счастливую, спокойную минуту.

По отзывам знавших Аврору людей, сестра ее, Эмилия Карловна, была «непритворно добра». В 1846 году, когда разразилась эпидемия тифа, Эмилия ухаживала за больными крестьянами, заразилась… и вскоре умерла. Ей было тридцать шесть лет. Хорошо знавший ее Владимир Соллогуб писал: «Графиня Мусина-Пушкина умерла еще молодою – точно старость не посмела коснуться ее лучезарной красоты».

Горе Авроры не поддавалось описанию. Утешение в это время она находила во встречах с людьми, которые хорошо знали Эмилию и любили ее. К счастью, таких было много. Слушать восхваления (совершенно справедливые!) младшей сестры ей было необычайно приятно. Люди охотно радовали прекрасную госпожу Демидову и сами, первые, начинали разговоры о ее сестре. Но внезапно один человек начал говорить не об Эмилии, а о самой Авроре…

Звали этого человека Андрей Карамзин. Он был сыном знаменитого историка Николая Михайловича Карамзина, автора «Истории государства Российского». И при этом являлся кадровым офицером русской армии, адъютантом графа Алексея Федоровича Орлова. И следовал устному завету своего отца, историографа Николая Михайловича Карамзина, и вполне мог бы подписаться под его словами: «Служить Отечеству любезному, быть нежным сыном, супругом, отцом, хранить, приумножать стараниями и трудами наследие родительское есть священный долг моего сердца, есть слава моя и добродетель».

Андрей был сильной личностью, однако его очень мучило то, что всю жизнь – всю жизнь! – его воспринимали прежде всего как сына знаменитого отца…

Женщины обожали светлоглазого высокомерного красавца, бегали за ним и досаждали своим вниманием. Однако сам Андрей Карамзин среди сонма поклонниц предпочитал не столько красавиц, сколько по-настоящему сильных личностей (да-да, находились такие женщины и в те времена!), любовью которых он мог бы гордиться. Среди его любовниц была знаменитая поэтесса Евдокия Ростопчина, родившая от Андрея двух внебрачных дочерей. Любила она его страстно, до сумасшествия, и много чудесных стихов было посвящено этой любви.

Когда б он знал, что пламенной душою
С его душой сливаюсь тайно я!
Когда б он знал, что горькою тоскою
Отравлена младая жизнь моя!
Когда б он знал, как страстно и как нежно
Он, мой кумир, рабой своей любим…
Когда б он знал, что в грусти безнадежной
Увяну я, непонятая им!..
Когда б он знал! 
Когда б он знал, как дорого мне стоит,
Как тяжело мне с ним притворной быть!
Когда б он знал, как томно сердце ноет,
Когда велит мне гордость страсть таить!..
Когда б он знал, какое испытанье
Приносит мне спокойный взор его,
Когда взамен немого обожанья
Я тщетно жду улыбки от него.
Когда б он знал! 
Когда б он знал… в душе его убитой
Любви бы вновь язык заговорил,
И юности восторг полузабытый
Его бы вновь согрел и оживил!
И я тогда, счастливица!.. любима…
Любима им была бы, может быть!
Надежда льстит тоске неутолимой;
Не любит он… а мог бы полюбить!
Когда б он знал!

Он знал. Конечно, знал… Но забыл все это ради несравненной красавицы Авроры Демидовой. Причем Андрей был влюблен в нее давно, уже десять лет, но решился заговорить о своей страсти только сейчас, когда она овдовела и когда он уже мог явиться перед ней не юношей, а зрелым мужчиной: ведь Андрей был младше Авроры на восемь лет. В те времена разница эта была почти неодолима…

Аврора выслушала его признание со странной смесью изумления и негодования. Придя домой, уже не слишком сердилась, а больше изумлялась и то и дело пожимала своими восхитительными плечами: да неужели этот красивый мужчина возомнил, что для нее еще возможно счастье?!

Она приближала к зеркалу свое похудевшее, помрачневшее лицо, всматривалась в свои вдруг оживившиеся глаза, ловила эхо голоса, все еще отдававшегося в ушах: «Люблю вас… люблю вас единственную на свете…»

Голова кружилась!

К утру Аврора до изнеможения влюбилась в Андрея Карамзина. Однако еще два месяца мучила его отказами: не из кокетства, а из страха за него же…

В конце концов согласилась, и хотя родные Андрея вовсе не в восторге были от предстоящей женитьбы, поделать они ничего не могли. А Аврора была сама себе хозяйка. Себе – и своему счастью, которое состояло отныне в Андрее Карамзине.

Фамилию, кстати, Аврора после венчания с Андреем не изменила и во всех официальных бумагах подписывалась длинно: «Аврора Демидова-Карамзина, урожденная Шернваль», поясняя: «Я горжусь фамилиями, которые ношу!»

Почти десятилетие брака пролетело как одно счастливое, безоблачное мгновение. Супруги подолгу жили в Нижнем Тагиле, где Андрей Николаевич позаботился об открытии для рабочих столовых, школ, больниц и даже городской читальни. Именно Карамзин установил на заводах Демидова восьмичасовой рабочий день. Эта новая деятельность интересовала его необычайно, жену он любил… все предрасполагало к долгому и безмятежному счастью.

Но вскоре младшая сестра Алина (третья из красавиц Шернваль фон Валлен) получила от Авроры такое письмо: «В Андрее снова проснулся военный с патриотическим пылом, что омрачает мои мысли о будущем. Если начнется настоящая война, он покинет свою службу в качестве адъютанта, чтобы снова поступить в конную артиллерию и не оставаться в гвардии, а командовать батареей. Ты поймешь, как пугают меня эти планы. Но в то же время я понимаю, что источником этих чувств является благородное и мужественное сердце, и я доверяю свое будущее провидению…»

Увы, предчувствия оказались вещими.

В феврале 1854 года, сразу по объявлении Турцией войны России, Андрей Николаевич подал прошение зачислить его в военную службу и получил назначение в Александрийский гусарский полк, дислоцировавшийся в Малой Валахии и входивший в состав тридцатитысячного корпуса под командой генерала Липранди.

В полку Карамзина встретили не слишком приветливо. Некоторые офицеры смотрели на него как на «петербургского франта, севшего им на шею», недовольны были скорым его продвижением в полковники, считали выскочкой. Андрей Николаевич сразу это заметил, переживал и очень хотел на деле доказать, что он не тот человек, за которого его приняли. Вскоре он сблизился и подружился с поручиком Вистенгофом.

«Случалось мне по целым ночам просиживать в его палатке, – вспоминал Павел Федорович встречи с Карамзиным, – и я со вниманием слушал интересные рассказы про заграничную жизнь и Кавказ, где он служил. Карамзин говорил иногда со вздохом, почему его нет там, где более опасности, но зато более и жизни!» Тут он показал Вистенгофу золотой медальон с портретом жены-красавицы и сказал, что эту вещицу у него могут отобрать лишь с жизнью.

…Командование решило провести тщательную разведку в районе города Каракала, занятого противником. Осуществить это мероприятие, не исключающее участия в боевых действиях, поручили Карамзину. Он ликовал: сбылось его желание на деле проявить себя и показать, на что он способен.

Рано утрам 16 мая отряд вышел в поход. Карамзин успел шепнуть Вистенгофу, что он принятым решением доволен и во сне видел своего отца, вероятно, считая это добрым предзнаменованием. На деле же оказалось иначе. Как командир Андрей Николаевич обязан был предусмотреть и меры предосторожности для обеспечения безопасности отряда, но он этого не сделал. Отряд проходил по дороге в болотистой низине. На пути было два узких моста, и последний перед Каракалом переходить бы не следовало.

Представитель Генерального штаба Черняев предложил отойти обратно. Карамзин возмутился: «Чтобы с таким известным своей храбростью полком нам пришлось отступать, не допускаю этой мысли – с этими молодцами надобно идти всегда вперед!» И дал приказ переходить мост, не послав вперед лазутчиков. А сразу за мостом стояли колонны турецкой конницы. Отряду Карамзина пришлось принять бой, заранее обреченный на поражение. И отступить не было никакой возможности: турки отрезали путь назад, захватив злополучный мост.

Во время боя Андрея сбросила лошадь и умчалась. Ему подвели другую, но в этот момент наскочили турки и плотным кольцом окружили Карамзина. Стали снимать с него саблю, пистолет, кивер, кушак, взяли золотые часы и деньги, чтобы затем гнать в плен. Когда коснулись золотой цепочки с медальоном, где хранился портрет Авроры, Карамзин в отчаянии выхватил у стоящего рядом турка саблю, нанес ему сокрушительный удар по голове, другому перешиб руку…

Андрея Карамзина нашли бездыханным – с восемнадцатью колотыми и резаными ранами. Вначале он был похоронен там же, в Малой Валахии, вторым дивизионом, которым командовал. Известие о его гибели дошло и до Петербурга, и до Нижнего Тагила. На сороковой день состоялась панихида во всех тагильских заводах.

Ф.И. Тютчев, хорошо знавший и Карамзиных, и Аврору, писал дочери:

«Это одно из таких подавляющих несчастий, что по отношению к тем, на кого они обрушиваются, испытываешь, кроме душераздирающей жалости, еще какую-то неловкость и смущение, словно сам чем-то виноват в случившейся катастрофе… Был понедельник, когда несчастная женщина узнала о смерти своего мужа, а на другой день, во вторник, она получает от него письмо – письмо на нескольких страницах, полное жизни, одушевления, веселости. Это письмо помечено 15 мая, а 16-го он был убит… Последней тенью на этом горестном фоне послужило то обстоятельство, что во всеобщем сожалении, вызванном печальным концом Андрея Николаевича, не все было одним сочувствием и состраданием, но примешивалась также и значительная доля осуждения. И, к несчастью, осуждение было обоснованным. Рассказывают, будто Государь (говоря о покойном) прямо сказал, что поторопился произвести его в полковники, а затем стало известно, что командир корпуса генерал Липранди получил официальный выговор за то, что доверил столь значительную воинскую часть офицеру, которому еще недоставало значительного опыта. Представить себе только, что испытал этот несчастный А. Карамзин, когда увидел свой отряд погубленным по собственной вине… и как в эту последнюю минуту, на клочке незнакомой земли, посреди отвратительной толпы, готовой его изрубить, в его памяти пронеслась, как молния, мысль о том существовании, которое от него ускользало: жена, сестры, вся эта жизнь, столь сладкая, столь обильная привязанностями и благоденствием».

Спустя несколько дней Ф.И. Тютчев сообщил жене своей: «Завтра, 18 июля, мы приглашены на печальную церемонию, похороны бедного Андрея Карамзина, тело которого, однажды уже погребенное и отрытое, только что прибыло в Петербург. А я вижу, словно это было вчера, как он в военной шинели расстается с нами на вокзале и я говорю ему на прощание – воротитесь. И вот как он вернулся!»

В Нижнем Тагиле рабочие по подписке собрали деньги, чтобы хоть малой толикой поучаствовать в сооружении памятника Андрею Карамзину. Памятник отлили сами, на одном из заводов. За высокохудожественную и добросовестную работу, исполненную заводчанами, Анатолий Демидов подарил создателям памятника образ Святого Андрея Критского в драгоценном окладе, равный стоимости памятника – деньги рабочие брать отказались.

Образ был освящен в церкви и установлен в часовенке, неподалеку от площади. На открытие часовни и памятника приехала из Петербурга семья Карамзиных, прибыл из Флоренции брат Демидова, герцог Сан-Донато.

Аврора смотрела на бронзовую статую мужа, думала о роке, который преследовал ее, и уповала лишь на то, что не выдержит этой боли и умрет – не сегодня так завтра!

Она прожила почти 94 года. Похоронила сына – ему было тридцать с небольшим, когда он в одночасье сгорел от лихорадки, наверное, наследственной. А потом доживала одна, пеклась о заводах, о делах благотворительных, о детях сестры… Уже начался новый век, когда умерла Аврора Шернваль-Демидова-Карамзина, одна из прекраснейших женщин своего времени, с отчаянием и горечью носившая титул «смертельной красавицы».

Красота обладает странной властью над людьми. Мир страстей Авроры остался далеко позади, когда молодой красноярский поэт Георгий Маслов увидел репродукцию ее портрета в каком-то журнале, прочел воспоминания о ее жизни – и заболел запоздалой любовью к этой роковой красоте. Чем больше он смотрел на прекрасное лицо, тем чаще думал, что не жаль и жизнью заплатить за обладание ею. Он начал писать поэму «Аврора» – о судьбе «смертельной красавицы» и о своей любви к ней. Там были такие строки:

И на смерть роком обречен

Поцеловавший эти губы…

Можно себе представить, сколько раз Георгий целовал в воображении своем эти губы, прежде чем внезапно умер от тифа! Еще одна жертва роковой красавицы, «черной вдовы», как ее иногда называли, – или просто несчастное совпадение?

Аврора в свое время ни за что не соглашалась признавать, что в ней, в ее жизни есть что-то роковое, мистическое, как считали некоторые. «Просто Судьба! Таков мой удел, определенный Богом, – жить за всех, кого я любила и сейчас люблю. Я будто бы обручена с Жизнью!»

А между тем…

Вот строки из современного гороскопа, составленного для Авроры Шернваль: «В гороскопе Авроры Солнце в 10-м разрушительном доме Льва. Венера в соединении с Солнцем, сожженная. Меркурий в 5-м Льва на вершине тауквадрата между Ураном и Лилит. С Лилит квадратура точная. Градус Лилит – «Вдова над открытой могилой» – непостоянство всех материальных и социальных связей. Отказ от прошлого. Южный Узел в градусе разрушения дома…»

Господи Боже, «вдова над открытой могилой»… Да, видимо, именно это и имела в виду та повитуха, «королева троллей», когда пророчила: «Так пусть же твоя красота будет достойна тех несчастий, которые она принесет!»