/ Language: Русский / Genre:love_contemporary

Горы любви

Элен Алекс


Алекс Элен. Горы любви: Роман. М.: Издательский Дом «Панорама», 2009, - 192 с. (Панорама романов о любви, 09-098)

ISBN 978-5-7024-2549-8

Горы любви

Часть 1

Ни за что не угадаете, где я сейчас живу, но пусть вас это особо не смущает. Если бы какой-нибудь всезнающий человек сказал мне, что я буду здесь однажды жить, я бы ему ни за что не поверила.

Все-то нам кажется, что нас минуют все напасти. Слишком грустно для одной жизни находиться там, где не хочешь находиться. Общаться с теми людьми, которые не очень нужны.

И думать о том, о чем иногда приходится думать.

Грустно сознавать, что мало что зависит от тебя, а жизнь тем временем идет к концу.

С каждой новой мыслью, с каждым новым шагом и каждым прошедшим днем жизнь неминуемо идет к концу. И все, что ты знаешь, чувствуешь и собой представляешь, в один прекрасный миг тоже уйдет с тобой.

Не каждому удается изменить свою жизнь после сорока. Моя толстая сестра Роза утверждает, что я свой шанс упустила.

События, о которых я хочу рассказать, вмещаются в одно лето. Солнечное, яркое и неповторимое лето. В то время я работала учительницей литературы, и у меня были каникулы.

А потому я полностью принадлежала себе, своим мыслям, делам и поступкам.

Теперь мне иногда кажется, что моим предназначением в жизни было именно то лето.

И мое существование на земле сводилось только к тому, чтобы в те жаркие месяцы сделать именно то и именно так, и никак иначе. А вся моя жизнь до того лета и мои мысли и чувства после него были уже мало кому нужны, понятны и интересны.

Сейчас у меня тоже много времени на всякие бестелесные размышления. Плотной белесой дымкой они ограждают меня от окружающей действительности, и мне в них уютно, спокойно и хорошо.

И все больше и больше я прихожу к выводу, что наша жизнь – это мираж, в котором мы сами редко принимаем активное участие. Обычно все зависит от каких-то проходящих мимо нас людей, от их взглядов, мыслей, желаний и поступков.

К тому же нам даются слишком слабые тела для тяжелой жизни на этой прекрасной земле. Мы разбиваем всласть свои сердца ради каких-то неоправданных надежд, о которых завтра уже и не вспомним.

Мы сами придумываем себе тот нереальный мир, в котором хотели прожить, и ждем счастья, мало представляя, что это такое. Но теперь-то я точно знаю, что счастье – это и есть то, чего ждут всю жизнь. И чем больше нам кажется, что мы вот-вот его настигнем, тем оно становится дальше и нереальнее для нас.

То же самое и с горами любви. Все знают, что они где-то существуют, но еще ни один человек их не видел. Моя сестра всегда говорила, что я вру про эти горы, и неизвестно откуда такое вранье пришло мне на ум. Но я точно это знаю, всю жизнь со мной была эта мысль. Она проста, как мир. Вот она:

«И когда поднимутся в тебе горы невостребованной любви, кто придет на помощь – сладить с этим?»

Наверное, это мне внушили ангелы. Я этого не помню, но наверняка все было именно так. И было это тогда, когда мир только начинал открываться мне, и я начинала его познавать. И когда моя мама была только моей мамой и больше никем, и моя маленькая комната вмещала в себя целый мир. И моя детская кровать, которую мы долго не выбрасывали только потому, что я никак не могла этого представить, была той вселенной, которая вмещала в себя огромную человеческую жизнь, и эта жизнь только начиналась.

Все, что было со мной потом, тут же растворялось в тумане времени и лишалось всяческого смысла. И несколько строк, наскоро записанных в дневник, казались тогда чем-то мимолетным и неважным. А потом вдруг оказывалось, что именно эти строки и были самым существенным в тот год, который, кстати, тоже давно канул в Лету.

И однажды детство кончилось, и я поняла, что мне уже не семнадцать лет, а намного больше. А потом настал в моей биографии и такой момент, когда я смогла запросто выговаривать вслух, что мне давно за сорок, и быть гордой и счастливой оттого, что мне еще не восемьдесят.

А недавно я подумала, что когда мне действительно исполнится восемьдесят лет, то и в этом возрасте я останусь самой собой. И мир вокруг меня никак не поменяется, и мое отношение к этому миру останется таким же, каким было совсем недавно, в детстве.

А разговоры о том, что, когда человек стареет, его мысли начинают останавливаться и мир вокруг него становится другим, так это, мои дорогие, пустая болтовня. Я знаю, что и в восемьдесят лет черное для меня останется черным, а белое – белым.

И небо за моим окном будет голубое, как и за вашими окнами, а трава у моего дома будет такая же зеленая, как и в ваших палисадниках. И сердце мое будет так же замирать, если я представлю себе образ человека, который всю жизнь хотел быть рядом со мной, да только никак не мог на это решиться.

Под конец жизни я мечтаю вытворить что-нибудь эдакое, чтобы запомниться миру. Ведь смог наш сосед спрыгнуть с парашютом в девяносто один год, а он был уже совсем плох, у него даже один глаз не открывался. Но зато его потом несколько раз показывали по телевизору, и он был очень горд этим, когда после своего подвига долго лежал в больнице, из которой, правда, так и не вышел.

А еще я собиралась составить список дел, которые нужно будет сделать в следующей жизни, а также записать, какие дела делать не следует. Знать бы только, где этот список нужно будет оставить, чтобы непременно найти его в следующей жизни, и быть там самой умной и своих ошибок больше не повторять.

Но одно я знаю точно. Я знаю, что в следующей жизни буду высокой и длинноногой блондинкой, и один человек, имя которого Мэл Рэндон, наверняка обратит на меня свое внимание.

И тогда у него не будет никаких существенных причин для того, чтобы не быть со мной. Ни в виде его больной жены, которая, кажется, будет жить вечно и переживет всех нас вместе взятых. Ни в виде его любимой работы, которой он с таким остервенением и безысходностью отдает всего себя и которая его просто поедом ест без всякого зазрения совести.

Моя толстая сестра Роза любит рассказывать мне, что я совсем не так прожила свою жизнь. Что я все делала не то и не так, а надо было делать то и так и быть от этого счастливой, толстой и довольной, как она.

Обычно я выслушиваю ее тирады молча и даже не пытаюсь в очередной раз объяснить ей, что человек в любых обстоятельствах ощущает себя достойным человеком. И я бы ни за что не променяла свою одинокую жизнь на ту шумную компанию, которую наплодила себе моя сестра и которой теперь решительно не было до моей сестры никакого дела.

И как-то раз произошел между мной и моей сестрой один разговор, которому мы обе не придали никакого значения, но который всплыл немного позже, пару месяцев спустя, и был отправной точкой в суде, когда слушалось самое громкое дело в нашем городе в то лето. Бог мой, с тех пор уже столько времени прошло, а мне кажется, это было вчера.

Я вообще прекрасно все помню, я даже помню, как родители возили нас с сестрой на большую красочную ярмарку в соседний город, и нам было тогда очень мало лет. Ездили мы туда на нашей старой зеленой машине, и на нас с сестрой были яркие оранжевые платья.

Хотя, когда я рассказываю об этом сестре, которая в упор ничего не помнит, ведь у нее память совсем никуда не годится, она говорит, что все это неправда. И что этого не было, и я совсем спятила, и наша мать никогда так безвкусно нас не одевала, хоть нам и было очень мало лет.

Так вот, плохая память плохой памятью, а о том разговоре моя сестра быстро вспомнила, как только судья торжественно попросил ее говорить правду и только правду, и ничего кроме правды. Да я ее и не виню, мою сестру, кто ж знал тогда, чем все это впоследствии обернется.

Зимой серое небо за моим окном сливается с горизонтом, и если отойти от окна на несколько шагов, то не видно, идет на улице снег или уже не идет. А летом небо ярко голубое, и ослепительные белые облака изящны и свободны, как никто на земле. Они грациозно плывут по своим делам, и им глубоко наплевать на наши земные страсти, заботы и законы. И так все продолжается: зима – лето, зима – лето, все очень быстро. И продолжается моя жизнь.

Но, несмотря ни на что, меня утешает то обстоятельство, что моя любимая племянница Нэнси сейчас счастлива и спокойна, и она не повторяет моих ошибок. Хотя в чем все-таки заключается самое настоящее счастье и правда жизни, никто толком ничего не знает.

Как не знает этого и моя сестра, хоть она и считала себя всегда самой умной, и по этому поводу она частенько приходила ко мне почитать лекции о смысле жизни. А я ей не перечила, я думала, пусть говорит, ведь у нее дома ее давным-давно никто не слушал.

* * *

День, когда произошел тот разговор, был самым обыкновенным. День как день, просто подошла его очередь, и он настал. Правда, с утра мне принесли цветы, белые лилии. Мэл Рэндон всегда присылал мне цветы, когда появлялся в городе после долгого отсутствия. Но в этом давно не было ничего необычного, ведь со временем чувства притупляются, какими бы сильными они ни были.

Так же и у Мэла Рэндона, я думаю, тоже давно должны были угаснуть его невероятные эмоции по поводу меня. И сейчас у него должна была остаться лишь одна идея-фикс, что вот, мол, он такой весь из себя распрекрасный, яркий и неповторимый блондин, а любит ничем не примечательную смуглую и темноволосую женщину. То есть меня.

– О, Мэл опять прислал тебе белые лилии, – сказала сестра, шумно вторгаясь в то утро в мою тихую жизнь и царственно усаживаясь в огромное кресло, одно их двух, доставшихся нам с ней в наследство от родителей.

У нее дома стояло такое же, и на нем было написано: «Розе от родителей». Это было очень трогательно, наши родители были мастера на подобные штуки. На моем кресле когда-то было написано «Анне от родителей», но мою надпись сестра давным-давно просидела.

– Он всегда присылает мне белые лилии, – сказала я.

– А тебе не кажется, что ты давно превратилась для него в идею-фикс? – сказала Роза и попала в точку.

Но я не стала ей потакать.

– Нет, не кажется, – ответила я.

Роза была толстой, расплывшейся и уставшей от жизни женщиной. Но она была моей единственной сестрой, и другой сестры у меня никогда не было. И потому я всегда мирилась со всеми ее взглядами и предположениями и в большинстве ситуаций старалась ей не перечить.

– Ты думаешь, он к тебе действительно до сих пор что-то испытывает? – продолжала выпытывать Роза, бережно поправляя примятые рукава платья.

– Это пусть тебя не волнует, – сказала я.

За сестрой было интересно наблюдать, она уютно вписывалась в мое огромное кресло.

– Как с тобой скучно, – сказала она и надулась.

– А ты пришла сюда повеселиться?

– А ты считаешь, в твоей биографии можно найти что-то веселое?

Я возвела глаза к потолку. Это означало, что данную тему я не хочу больше развивать, и Роза по этому поводу даже немного помолчала.

Я сварила ей кофе и налила его в маленькую чашку. Я протянула чашку с горячим кофе сестре, она отпила маленький глоток и блаженно улыбнулась.

– А тебе не кажется, – сказала она, уютно устроившись в моем кресле и потягивая кофе, – тебе не кажется, что, если бы он не был женат, у него нашлась бы тысяча других причин, чтобы не быть с тобой?

– Все может быть, я не ясновидящая, – сдержанно ответила я, намекая, что данный разговор нам тоже не имеет смысла продолжать.

Но на Розу было весьма трудно воздействовать подобными уловками.

– Совершенно не обязательно быть ясновидящей, чтобы понять это, – сказала она.

Я промолчала. Тогда сестра решила продолжить такую увлекательную тему без моего участия.

– И тебе вовсе не обязательно столько лет ждать, пока она умрет, – сказала она.

– Кто умрет? – не поняла я.

– Как кто? Его жена, разумеется.

– Что ты, бог с тобой, я вовсе не жду, пока она умрет, – напряглась я.

– И ты могла бы ее запросто уже давно, ну хотя бы, на худой конец, отравить, – невозмутимо закончила мысль сестра.

Я в ужасе посмотрела на нее.

– Ну и как ты себя теперь чувствуешь после подобного заявления? – спросила я.

– Нормально чувствую, – ничуть не смутилась Роза и отпила еще глоток кофе, – больше всего в данной ситуации меня волнует, как чувствуешь себя ты. Ведь он столько лет не может с тобой быть только потому, что у него такая больная жена, и он никак не может ее по этому поводу бросить, а то ее, видите ли, это очень расстроит. Но все эти годы я наблюдаю за этой дамочкой и вижу, что ничего с ней не случается, жива-живехонька!

Я не стала делать резких движений и отвечать что-либо сестре на подобные инсинуации. Я молча встала, открыла входную дверь и вышла из дома.

Прямо перед домом у меня был разбит маленький сад. Этим садом я занималась много лет, об этом моем увлечении знал весь наш маленький город.

И почти все наши жители из своих путешествий привозили мне разнообразные семена и луковицы невообразимых цветов и растений. Большинства из них мы и названий-то никогда не знали, многие из этих растений были однолетними, и больше мы их никогда не встречали, об их великолепном цветении город еще долго вспоминал.

Вот и сейчас, когда я вышла из дома, на моем заборе висела одна из соседок и любовалась садом.

– Скажи, Анна! – крикнула она мне. – А что, твой розовый куст, кажется, больше не будет цвести?

– Да, по-моему, больше не будет.

Я посмотрела на огромное розовое дерево, которое в прошлом году цвело удивительными розовыми цветами. А в этом году время цветения давно прошло, а на нем так и не появилось ни одного бутона.

– Как ты думаешь, Анна, он будет еще жить? – спросила соседка про розовый куст.

– Думаю, больше не будет.

– Он, кажется, вот-вот засохнет, – высказала предположение соседка.

– Да, кажется, вот-вот, – сказала я, оглядывая удивительное розовое дерево. Почему они называют его кустом?

Дерево было большое, нежное и прекрасное. Но помимо сухих листьев на нем сейчас были заметны высыхающие ветки.

Из дома на улицу вышла моя сестра Роза. Они с соседкой приветственно покивали друг другу головами.

– Единственное приятное место в нашем городе, – сказала соседка, указывая носом на мой сад, – только здесь я отдыхаю душой.

– Так разведи себе такой же, – предложила сестра.

– Что ты, – возмутилась соседка, – откуда у меня столько свободного времени?

Соседка еще несколько секунд поотдыхала душой, а потом со всех ног бросилась по своим неотложным бесконечным делам.

– Нужно прислать к тебе Нэнси, – сказала сестра, – а то у нее, я думаю, слишком много вопросов к тебе в последнее время накопилось.

– Каких вопросов?

– Сами разберетесь, у вас ведь с ней много общего.

Сестра еще некоторое время побыла со мной, а потом тоже ушла. И я опять осталась одна.

Солнце золотило листья деревьев и лепестки цветов в саду, а в доме меня ждали белые лилии. И это были самые прекрасные в мире цветы, присланные самым непоследовательным и очень дорогим мне человеком.

* * *

Сегодня у города был праздник. Не каждый день сюда приезжает известный и популярный актер, добившийся катастрофической славы и умопомрачительного признания.

Тем более, этот актер родом из нашего города, здесь его частенько видят на улице, знают в лицо, любят и почитают. И каждый булочник, продавцы мороженого и газет, таксисты и чистильщики обуви стремятся пожать ему руку и выразить уважение и почтение.

Мэл Рэндон – имя этого человека. Рэндон Мэл. Удивительное сочетание звуков и букв, о котором мне стоит только подумать или услышать, как я начинаю ощущать плоть, суть, дух и присутствие этого человека.

Девицы начинали рвать на себе одежду, как только он приезжал в город после съемок очередного фильма, а подростки всеми правдами и неправдами зависали на высоком заборе, окружающем его большой дом. Городские домохозяйки жадно ловили последние сплетни о нем, и только я одна во всем городе была спокойна, как никто и никогда.

Мне не нужно было закрывать глаза, куда-то бежать и что-то предпринимать. Ведь этот человек и так всегда был рядом со мной. Он никуда от меня не уезжал, не улетал и не уплывал.

С первой нашей встречи и с первого взгляда он навсегда остался рядом со мной, а я – с ним. И, чтобы уже никуда не уйти друг от друга, он поселился в моем сердце, а я – в его.

Но только это – наш с ним секрет от всего города, от всего мира, да и всей нашей галактики. Ведь у него больная жена, карьера и проблемы, и в этой жизни нам от них уже никуда не деться.

И потому-то мы с Мэлом Рэндоном, этим удивительным и дорогим мне человеком, в нашей будущей жизни сбежим от всех на необитаемый остров в огромном голубом океане. И пусть только попробует нас там хоть кто-нибудь найти.

Над нашими головами будет синее небо, под ногами будет рассыпаться золотой песок, а наши сердца будут распахнуты, чисты и нежны. И нам не нужно будет больше ни изворачиваться, ни врать, ни банально отворачиваться при встрече.

И тогда-то мы встретим их, горы любви. Все знают, что они где-то есть, и именно об этом рассказали мне в детстве ангелы на своем неповторимом и непонятном языке. И было это в то время, когда взрослый мир с его притворством, условностями и неразрешимыми проблемами был от меня еще так нереален и далек.

После ухода сестры я некоторое время стою на улице, а потом захожу обратно в дом. Я набираю чашку жареной кукурузы, сажусь в кресло и включаю телевизор.

У города сегодня праздник, приезд известного актера, и это событие будет весь день смаковаться местным телевизионным каналом. А через пару дней они забудут о существовании известного актера, ведь этот человек – житель нашего города, здесь его дом, семья, он никуда отсюда официально не переезжал и переезжать не собирается.

Но не может же город испытывать по этому поводу постоянную агонию счастья, это было бы противоестественно. И послезавтра все будут обсуждать новость про размножившегося в местном зоопарке редкостного зверька или какую-нибудь другую ерунду.

А Мэл Рэндон сможет опять принадлежать самому себе, спокойно выходить из дома, заниматься делами на своей чайной фабрике и встречаться со мной.

Сегодня по телевизору только о нем и говорят. Почти каждые полчаса показывают, как он спускается по трапу самолета и сразу попадает в теплые объятия друзей, родственников и журналистов. И ему тут же приходится отвечать на глупые вопросы последних.

– О, Мэл Рэндон, это вы? – восторженно спрашивают журналисты.

Мэл Рэндон улыбается.

– Да, кажется, это я.

– В последнем фильме вы удачно станцевали румбу, кто вас этому научил? – спрашивают журналисты.

– Не скажу, – честно отвечает Мэл.

Солнце слепит ему глаза, ветер обдувает лицо, но Мэлу Рэндону все нипочем. Он улыбается нам с экрана так, как будто он первый мужчина во вселенной, и не страшны ему ни бури, ни снега, ни мировой потоп.

– Чем вы красите волосы? – не унимаются журналисты.

– Вы постоянно меня об этом спрашиваете, – обижается Мэл Рэндон, – я ничем их не крашу, как вы могли такое подумать?

Мы с Мэлом не виделись ровно два с половиной месяца, и я вижу, что он изменился ровно на два с половиной месяца, и у его глаз появились новые, едва заметные морщинки.

Я слегка наклоняю голову, внимательно смотрю на экран, и мне кажется, что ресницы и волосы у него на солнце – золотые.

– О чем будет ваш новый фильм и куда вы поедете на его съемки? – спрашивает, прорвавшись вперед, хорошенькая журналистка.

– Я, кажется, еще приехать не успел, – подмигивает ей Мэл Рэндон, и дома он наверняка получит за этот необдуманный жест грандиозную выволочку от своей дражайшей половины.

– Планируете ли вы какие-нибудь мероприятия в нашем городе? – спрашивают уставшего Мэла Рэндона любознательные журналисты. – Что намерены делать с последним гонораром? Собираетесь ли поддерживать отношения с партнершей по последнему фильму, если да, то какие, и как к этому отнесется ваша жена, как вы думаете?

И Мэл Рэндон, умница и красавец Мэл Рэндон, терпеливо отвечает на их повторяющиеся от раза к разу односложные вопросы. Но родственники и друзья Мэла Рэндона не выдерживают этого затянувшегося мероприятия и, окружив Мэла плотным кольцом, вталкивают его в машину.

Журналисты долго бегут за ними по летному полю с протянутыми микрофонами, а потом кидаются к своим машинам и мчатся вдогонку за известным актером. Ведущий телепередачи, комментируя эти события, использует такие слова:

– Наши корреспонденты присоединились к кортежу машин Мэла Рэндона и последовали за ним.

Чуть позже нам показывают вереницу машин, подъезжающих к дому Мэла Рэндона.

У его ворот, оказывается, терпеливо расположилась еще одна команда неугомонных журналистов, а может, они просто были у начальства на понижении.

Они сфотографировали, как Мэл Рэндон выходит из машины, но его тут же окружает плотное кольцо друзей и родственников. И через несколько секунд толпа журналистов остается перед захлопнувшимися воротами дома Рэндонов.

И этот сюжет местный канал будет транслировать раз двадцать пять сегодня и почти столько же завтра. А через пару дней это всем окончательно надоест, и неповторимый Мэл Рэндон сможет спокойно выйти из дома.

А еще через пару дней на каком-нибудь из потрепанных временем автомобилей, не боясь быть узнанным, он сможет подъехать к моему дому и сделать три долгих гудка и два коротких. И тогда я вновь увижу его лицо, улыбку и почувствую его сильные, крепкие руки. Но только уже не во сне, а в жизни, наяву.

* * *

К вечеру ко мне приходит моя любимая племянница Нэнси. Я ее обнимаю и глажу по голове, а она утыкается лицом ко мне в грудь. Нэнси – восемнадцать лет, а это очень сложно.

– Тетя Анна, как хорошо, что ты у меня есть, – говорит она.

– А как хорошо, что ты у меня есть, дитя мое, – отвечаю я.

И мы друг другу улыбаемся, и нам очень здорово.

Потом некоторое время я наблюдаю, как Нэнси ходит по дому в прострации и отрешенно рассматривает все предметы, которые она вообще-то уже видела и даже не один раз. И я понимаю, что у нее есть вопросы, но когда их нужно будет задать, может решать только она сама.

Пока она ходит по дому, я завариваю чай с тонизирующими травами. Нэнси отпивает пару глотков и расслабляется.

– А может, я зря так переживаю, – говорит она, – может, все нормально?

– Ты о чем?

– Меня замуж выдают, – спокойно сообщает Нэнси.

Я чуть не давлюсь чаем.

– Быть не может, – говорю я.

– Правда-правда, – улыбается Нэнси.

По-видимому, ее чересчур расслабил мой чай, раз она начинает относиться к подобным вещам с таким спокойствием.

– Но мы не в Средневековье живем, твои родители не могут с тобой так поступить, они не могут сделать это без твоего согласия.

– А я, наверное, соглашусь.

– Но почему?

– Все к этому идет, я не могу их огорчать, они же мои родители.

Я ничего не говорю ей на это.

– Почему ты молчишь, – спрашивает меня Нэнси, – почему ничего не говоришь?

– Не могу же я сейчас за полминуты растолковать тебе прописные истины, которые каждый человек в своей жизни должен понять самостоятельно.

– Но никто все равно не знает, где правда в этой жизни. И никто не знает, права ли моя мама, выйдя замуж по расчету без любви, или права ты, всю жизнь любящая человека, которого по-прежнему нет рядом с тобой.

Я опять некоторое время молчу.

– Вот именно поэтому я и не набрасываюсь на тебя, чтобы делиться соображениями по поводу того, что ты собираешься сделать, – говорю я, – потому что никто не знает, где правда.

– Тогда давай пока оставим все, как есть. Тем более мне дали время подумать до конца лета.

– Ах, тебе еще дали время на размышление, – пытаюсь иронизировать я, – как это мило с их стороны, значит, все не так печально.

– Они уверены, что я не буду их огорчать.

– А почему твоя мать, когда была у меня сегодня утром, не рассказала об этих их чудесных родительских планах насчет тебя?

– Она боялась, что ты запустишь в нее этим креслом, – говорит Нэнси и указывает на огромное кресло, которое вообще-то могут сдвинуть с места четверо упитанных мужчин.

– Можешь передать ей, что я всегда успею это сделать, – говорю я, и мне совсем не до смеха.

Нэнси же, наоборот, долго хохочет.

– Почему ты не спрашиваешь, кто этот счастливчик? – говорит чуть позже Нэнси.

– Потому что мне решительно все равно, – отвечаю я, глядя в окно, – в любом случае они все тебя недостойны.

За окном едва заметно темнело, солнце осторожно собирало с земли последние лучи.

Я постаралась обратить внимание на ближайшие деревья.

– Это Билл, – говорит Нэнси.

От неожиданности я не сразу понимаю, что к чему.

– Какой Билл? – спрашиваю я.

– Страшила Билл.

А мои деревья неплохо смотрятся в надвигающихся летних сумерках.

– Какой Страшила Билл? – спрашивает кто-то вместо меня.

– Билл Корриган, – отвечает Нэнси и тоже начинает смотреть в окно.

– Билл Корриган? – Я прихожу в ужас. – Ты собираешься выйти замуж за одного из Корриганов?

– По крайней мере, мы – одного круга.

– О чем ты?

Нэнси вздыхает.

– Еще никому из Корриганов не удалось толком даже школу закончить, – говорю я.

– Что такое два плюс два они прекрасно знают, – заступается за бездарных Корриганов моя любимая племянница, – и бизнес у них неплохо процветает.

– Ты собираешься им помогать?

– Нет, я собираюсь сидеть дома с детьми.

– С их детьми? – уточняю я.

– Нет, со своими.

– И как долго?

– Пока им не надоем.

– Кому? Корриганам?

– Нет, своим детям.

– А как же Корриганы?

– Корриганы будут сами по себе, а я – сама по себе.

– Но ты же собираешься стать их частью.

– Значит, наверное, я их, в конце концов, полюблю.

– Что, всех сразу?

– Ну, может быть, некоторых из них, – размышляет моя любимая племянница.

– Нэнси, разве ты об этом мечтала?

Нэнси замолкает и опять отворачивается к окну.

– Ты же хотела учиться, – говорю я, – еще не конец света, тебе только восемнадцать лет. Зачем выходить замуж за неизвестно кого? А как же Толстой, Достоевский, Сэлинджер, Фицджеральд, Пруст? А как же все, чему я тебя когда-либо учила?

– Не беспокойся, тетя Анна, все это всегда будет жить в моем сердце.

– А как же любовь? – спрашиваю я тогда.

Нэнси замолкает.

– О чем ты, тетя Анна, – тихо говорит Нэнси, – любовь даже не знает о том, что я существую.

И я наблюдаю, как Нэнси опускает глаза.

– Любовь прекрасно знает о твоем существовании, – говорю я, – только один человек об этом пока не догадывается.

– Я это и имею в виду.

– Но еще не поздно что-нибудь придумать или немного подождать. Совсем не обязательно по этому поводу выходить замуж за каких-то там страшил.

Нэнси сокрушенно пожимает плечами.

– Что мы можем придумать? Я жду этого человека всю жизнь. Сколько себя помню, где бы я его ни встречала, я забывала обо всем на свете, застывала на месте и начинала смотреть на него, раскрыв рот. А он ни разу на меня так и не взглянул.

– Значит, нужно придумать что-нибудь другое, а не застывать при виде него, раскрыв рот.

Нэнси улыбнулась.

– Ты предлагаешь мне как-то действовать? – говорит она.

– Пока не знаю, надо подумать.

– Он всегда в обществе каких-то девиц.

И не таких, как я, а нахальных, красивых и роскошных.

– Если он всегда в обществе каких-то девиц, это говорит только о том, что он еще не встретил ту, одну-единственную, на поиски которой у иных людей уходит вся жизнь.

– Да, но этой одной-единственной вряд ли когда-нибудь буду я, – вздыхает Нэнси, – любовь так немилосердна.

– Любовь очень милосердна. Но только то, как она милосердна, ты поймешь не сейчас.

– А когда? – поднимает на меня Нэнси свои печальные глаза.

– Гораздо позже.

– Когда будет уже слишком поздно?

Я улыбаюсь.

– И тогда, – говорю я, – ты поймешь, что слишком поздно не бывает никогда.

Под конец разговора я вижу, что Нэнси действительно гораздо легче.

– Я пока тебе ничего не скажу, – говорит она, прощаясь со мной у порога, – но, кажется, я уже что-то придумала.

– И что же?

– Пока не скажу.

А затем она целует меня и уходит. После ее ухода я еще несколько раз вижу по телевизору, как умница и красавец Мэл Рэндон спускается по трапу самолета и терпеливо отвечает на глупые вопросы хорошеньких журналисток.

Но уже слишком поздно, и я ложусь спать. Я укрываюсь разноцветным одеялом и думаю о том, что завтра нужно встать пораньше и, пока весь город будет спать, полить мой экзотический сад. А то дождя в этом месяце, по всей видимости, не предвидится.

А когда я уже почти сплю, мне начинает сниться огромный самолет и трап, по которому спускается удивительный человек Мэл Рэндон. В руках у него огромные белые лилии, он улыбается и подмигивает кому-то, кто стоит внизу и ждет его у трапа.

И я вижу, что это я стою внизу и жду его у трапа, и я тоже улыбаюсь ему и прикрываю рукой глаза от утреннего солнца.

* * *

Так потихоньку и закончился этот день, и город, не спеша, отходил ко сну. И только в одном из домов праздник еще продолжался.

И этот дом был домом Рэндонов.

Бесчисленные друзья и родственники Рэндонов были от всей души рады очередному поводу для праздника. А потому, казалось, и не собирались до утра покидать только сегодня прибывшего и уставшего после двух перелетов известного и популярного актера.

В самый разгар веселья папа Мэла Рэндона Тим Рэндон самый старший даже позволил себе встать на стул и произнести длинный монолог о красоте жизни, о знаменитом сыне и о себе любимом.

– «Как ты можешь встречаться с парнем по имени Тим?» – спрашивали мою тогда еще будущую жену ее подруги, – откровенничал папа Тим. – Но мы с моей милашкой Ирмой прекрасно знали, – и тут он подмигнул своей милашке Ирме, а она подмигнула ему, – мы знали, что из нашего брака должно выйти что-то путное. И вот, посмотрите, – папа Тим Рэндон самый старший вдохновенно обвел одной рукой вокруг себя, а другой рукой погладил свой добротный живот, – посмотрите, – повторил он, – у меня все хорошо. У нас, то есть, все хорошо, – вспомнил он об остальных членах семейства, – у нас есть прекрасный дом, у нас есть прекрасная фабрика, у нас прекрасный сын и у нас прекрасный внук. А так же у нас прекрасные друзья и родственники, – вспомнил он о друзьях и родственниках. – А еще наш брак с моей милашкой Ирмой продолжается умопомрачительно долго и счастливо, и наша жизнь идет по плану, и больших неприятностей мы пока не испытывали, и крупные камни под колеса нашей жизни судьба нам еще не закидывала.

Папа Тим Рэндон самый старший, чтоб не сглазить все вышесказанное, постучал себя кулаком по голове, и все ему закивали и зааплодировали. А колоритная мама Ирма, пока никто не видит, поглощала, не могла остановиться, белоснежно-сказочный воздушный торт.

Закончив праздничную речь, папа Тим Рэндон молодецки спрыгнул со стула, и все ему опять зааплодировали. А его внук Стив Рэндон, окруженный в углу комнаты неизвестными девицами, которых он успел натащить сюда даже в двенадцать часов ночи на сугубо семейный праздник, восторженно сказал:

– Ну ты даешь, дед, в твои годы вредно так прыгать со стульев.

– Твой дед – еще молодец, – заявил внуку Тим Рэндон самый старший и направился к милашке Ирме, чтобы помогать ей поедать вкусный торт.

Жена Мэла Рэндона Амалия Рэндон возлежала здесь же, в гостиной, полной народу, на белоснежной праздничной кушетке и периодически подносила к носу огромную бутыль с лекарством. И вряд ли она сама помнила, от каких болезней было то лекарство.

Но Амалии Рэндон нужно было быть бдительной в любых обстоятельствах и показывать окружающим, а знаменитому мужу – особенно, какая она больная и беззащитная, а то бы он ее давным-давно бросил. О, в этом Амалия Рэндон была больше чем уверена, она это знала наверняка.

И собравшиеся гости, согласно неписаному в этом доме этикету, периодически останавливались около ее кушетки и спрашивали бедную-несчастную Амалию о том, как она себя чувствует. На что бедная-несчастная Амалия недовольным голосом отвечала: мол, неужели и так не видно, что, конечно же, неважно и не так, как хотелось бы.

Мэлу Рэндону в родном доме было скучно и тоскливо. Он любил заниматься тем, чем хотел заниматься сам, а не тем, что навязывали ему другие. Но все эти люди собрались здесь только ради него, и Мэл Рэндон не мог пока на все плюнуть и уйти спать. Ближайшие пару часов, по крайней мере, еще не мог плюнуть.

Амалия незаметно наблюдала за мужем. Она прекрасно видела, что ему тоскливо, и думала: пусть он хоть тут теперь помается, а то слишком уж он там резвится во время своих бесконечных съемок.

А еще она думала о том, что пора у него наклянчить очередное кругосветное путешествие. Нужно только найти врача посолидней, который мог бы ей это путешествие для поправки здоровья прописать, а то местным докторам ее драгоценный Мэл Рэндон уже, кажется, не доверяет.

Рядом с Амалией стояла ее подруга Клара и подливала масла в огонь. Клара всегда была рядом с Амалией, никто уже не задумывался, как она попала в этот дом, что она тут делает и этично ли ее проживание здесь вообще.

Клара наклонилась к Амалии и сказала:

– Кажется, наш талантливый артист в родном доме очень скучает?

– Да, в родном доме на Мэла Рэндона нападает вселенская тоска, роль примерного супруга оказалась самой трудной из всех его ролей.

– Я думаю, он неплохо отдохнул во время своих последних съемок, – беззаботно сказала Клара, – а, судя по тому, с каким вдохновением он танцевал румбу с той красоткой на корме корабля, он ни в чем себе не отказывал.

– Да, – сердито сказала Амалия, – он даже не старается делать вид, что безумно рад оказаться в семейной обстановке.

– Вы – его семья, – пожала плечами Клара, – и вам этого вполне достаточно, зачем ему делать вид, что он безумно этому рад?

* * *

Через пару дней Мэла Рэндона уже почти не показывали по телевизору, и он вполне мог позволить себе совершить вылазку из дома к своей чайной фабрике. Значит, мне осталось ждать еще дня два, не меньше.

Именно на этих мыслях прервал меня шум распахнувшейся входной двери, и перед моим взором предстала навьюченная, как двугорбый верблюд, пакетами с продуктами моя толстая сестра Роза.

– Если бы ты имела привычку стучаться ко мне в дверь, я могла бы радостно узнавать тебя по стуку, – сказала я.

– Еще чего, стану я стучаться к тебе в дверь.

Роза поставила пакеты с продуктами прямо на пол и сердито оглядела комнату.

– Ну и где я могу тут присесть? – заявила она.

Я тоже старательно оглядела комнату.

– Чем тебя эти два дивана не устраивают? – поинтересовалась я.

На что сестра еще больше рассердилась.

– Ты прекрасно знаешь, что меня выдерживает только это кресло.

Она указала пальцем на кресло, но на нем сидела я и вставать не собиралась.

– Это просто блажь. Эти два дивана тебя тоже прекрасно выдерживают.

– Но я люблю сидеть только в кресле, а ты мне его сегодня специально не уступаешь только потому, что мы решили выдать нашу Нэнси замуж за одного из Корриганов, – сообщила сестра.

– Что ты, дорогая, моя месть будет гораздо более жестокой. Тем более что она не только ваша Нэнси, она еще и моя.

Роза не стала ничего отвечать, так как для нее еще не была исчерпана тема с креслом и переходить на другую тему было для нее слишком сложно. Таким глубоко последовательным человеком она была.

Чтобы не расстраивать ее окончательно, мне пришлось встать и уступить кресло сестре. А то она так и будет стоять целый день у входной двери и зеленеть от злости.

После того, как она радостно добилась кресла, Роза демонстративно обратила внимание на кофейник. Все понимая, я стала делать кофе, как она любит, с сахаром и сливками.

– Ну что, – сказала тем временем моя сестра, – как твои дела, как каникулы, не скучаешь ли ты без своих благодарных учеников?

Я рот раскрыла от ее наглости.

– Ты разговор не переводи и от темы не уклоняйся, – сказала я.

– А я и не перевожу разговор.

– Вот и не переводи.

– Вот и не перевожу.

– Что вы там с Нэнси собираетесь сделать?

– Ах, с Нэнси, ах вот ты о чем, – прикинулась дурочкой сестра.

– Я тебя слушаю.

– А тебя что, собственно, в этой истории больше всего не устраивает? То, что мы ее выдаем замуж вообще? Или то, что мы выдаем ее замуж за одного из Корриганов?

– Этот Страшила Корриган наш с тобой ровесник, – в сердцах сказала я.

– Какой страшила, – не поняла сестра, – это ты про Билла? Ну что ты, ему лет сорок, не больше, а кто тебе сказал, что он страшила? Нэнси? Ха-ха-ха! Не слушай ее, она, как всегда, все преувеличивает.

Кофе уже готов, но я и не думаю подавать его сестре. Тогда она, немного подождав, привстала сама, налила его в маленькую чашечку, а затем опять села, поднесла чашку с кофе ко рту и блаженно отпила глоток.

– Зря ты так нервно ко всему относишься, – сказала она, – на самом деле мы с Вилли очень долго обо всем думали. Мы думали, думали и обоюдно пришли к выводу, что мы не хотим, чтобы наша родная и любимая дочь повторила судьбу одной несчастной, одинокой и небезызвестной нам женщины.

И нагло уставилась на меня. Далеко ходить не надо.

– То есть мою судьбу? – спокойно уточнила я.

– Это не я сказала.

– Вы со своим луковицей Вилли лучше бы поменьше о чем-то думали. Поверьте, от этого вашим близким людям жилось бы гораздо легче.

– Ты моего Вилли луковицей больше, пожалуйста, не называй. Он мне муж все-таки, а не неизвестно кто.

– Ты же сама его всю жизнь луковицей зовешь, – удивилась я.

– Раньше звала, а теперь не буду.

– Что так?

– Все-таки столько лет совместной жизни, – сказала сестра, глядя в потолок.

– Пора бы начать уважать собственного мужа?

– Я его всегда уважала, с самого начала.

– Ага, – кивнула я, – и называла всю жизнь луковицей.

– Ладно, хватит о луковицах.

– Хорошо, – согласилась я, – давай тогда поговорим о Страшиле Билле.

– За ним Нэнси будет как за каменной стеной, – набросилась на меня сестра, – и не такой уж он страшила.

– Ты это Нэнси попробуй доказать, а не мне.

– Нэнси – умная девушка. Она поймет, что из двух бед лучше выбрать меньшую.

– Но наша жизнь – не беда, и с ней не нужно бороться.

– Тебе с твоей философией легко об этом говорить, – перебила меня сестра, – ты всю жизнь жила в мире своей драгоценной литературы, а также в мире фантазий и иллюзий.

А мы – люди простые, нам нужна реальная почва под ногами, и те же пресловутые приземленные Корриганы нам для этого вполне подойдут. Они – то, что нам нужно.

– Это нужно вам, тебе и твоей луковице, а Нэнси – девушка особенная, она из другого материала создана, она погибнет без любви.

– Из какого такого она материала создана, если мы – ее родители, – удивилась сестра, – и мы ее с моим луковицей и создали, тьфу, то есть с моим дорогим мужем Вилли.

Я еле удержалась от смеха. Сестра тоже чуть не лопалась от хохота, но ей нужно было держать себя в руках, потому что она пришла сюда бороться со мной, а не хихикать тут.

– Но Нэнси – действительно особенная девушка, – сказала я.

– Это все твои фантазии, лучше бы ты поменьше забивала ими голову моей дочери.

– Твоя дочь и без меня прекрасно разбирается, что к чему.

– И учиться ей вовсе не обязательно, – продолжила сестра.

– Это тебя умницы Корриганы надоумили, – понимающе спросила я, – по принципу: зачем в этой жизни чего-то добиваться, все равно придется умирать?

– Это не Корриганы, это я сама, я с ними еще по этому поводу не разговаривала.

– А ты поговори, – предложила я, – может, они тебя еще чему-нибудь научат.

– Короче, хватит, – махнула Роза толстой рукой, – я устала с тобой спорить и бороться.

– А ты и не борись ни со мной, ни с Нэнси, а дай ей право на собственную жизнь.

– И проживет она свой век в мечтах о светлом и умопомрачительном счастье в будущей жизни и о том, что в этой будущей жизни некий непутевый Стив Рэндон наконец-то обратит на нее свое внимание. И они будут счастливы и неповторимы, между ними не будет никаких условностей и преград, а будет только солнце, море и золотой песок. Только вот что я тебе скажу, – наклонилась в мою сторону сестра, – я скажу, что даже если представить в самом сказочном сне, что он вдруг обратит внимание на вздыхающую по нему столько лет Нэнси, счастья у них все равно не будет.

– Это почему?

– Потому что между ними много условностей, барьеров и преград. Они – люди разных миров. Не говоря уже о том обстоятельстве, что он даже не подозревает о ее существовании.

– Так может, ты позволишь событиям развиваться так, как есть, и не будешь все еще больше усугублять?

– Я ничего не усугубляю, я спасаю свою дочь.

– От кого ты ее спасаешь, от нее самой?

– Да, – не задумываясь, ответила Роза, – от нее самой, от ее фантазий и от твоей литературы.

– Моя литература еще никому вреда не принесла. А что касается фантазий Нэнси, в них нет ничего противоестественного. Она хочет быть счастливой, и все. Только тебе это не понять, ты никогда не любила своего луковицу Вилли, и единственная мысль, которая согревала тебя всю жизнь, это то, что ты ничем не выделяешься из толпы, ты живешь как все, у тебя есть дом, семья и запеченный гусь в духовке по праздникам. Только это не твои представления о счастье, это общепринятые представления, а свои личные мечты ты закопала в огороде под кукурузой. Вспомни, как ты мечтала быть врачом, как ты плакала, когда наши родители не пустили тебя учиться в медицинский институт.

– Ничего страшного не произошло, как видишь, я прекрасно эту трагедию пережила.

И весь мир я все равно бы не спасла, но зато за спиной моего драгоценного Вилли я живу как за каменной стеной.

– Вот именно, ты прожила свою жизнь как за каменной стеной, так дай свободу хотя бы дочери.

– Ладно, милая, – опять махнула рукой сестра, – у нас все лето впереди для того, чтобы вести эти душещипательные разговоры, потому что Корриганы попросили нас только к сентябрю дать ответ. Так что у нас будет достаточно времени, чтобы прийти к общему знаменателю.

– Нэнси погибнет без свободы.

– Без свободы еще никто не погибал, а от свободы, по-моему, как раз погибнуть можно. Ты вспомни, сколько парней сваталось к тебе когда-то, ты самая красивая была, а что теперь? Живешь в своей свободе и целыми днями ждешь мужа чужой жены, а тебе уже за сорок, пора подводить итоги.

– Я не жду его целыми днями. Если он не придет, со мной ничего не случится.

Роза даже как-то обиделась.

– Почему с тобой ничего не случится? – поинтересовалась она.

– Потому что он и так всегда со мной.

– А-а, вон ты о чем.

Для нее такие отношения были за гранью ее понимания.

– Я знаю, что тебе трудно это понять, ты и представления не имеешь, что это такое.

– Конечно, куда мне, – вздохнула сестра, – это только вы с Нэнси – великие мастера довольствоваться безответными чувствами, а мне за моей глухой стеной по имени Вилли неведомы никакие эмоции, кроме огорчения по поводу подгоревшего гуся в духовке.

Я улыбнулась.

– Кстати, как он поживает, – поинтересовалась сестра, – твой великолепный Мэл Рэндон?

– Думаю, нормально.

– Он придет?

– Может, придет, – пожала плечами я.

– А что, может не прийти? – удивилась сестра.

– Да, может настать и такой момент в наших биографиях.

– И ты так спокойно об этом говоришь?

– У меня нет другого выхода.

Роза недоуменно пожала плечами, ее всегда удивляло мое спокойствие. Но бросаться ей на грудь и горько плакать оттого, что моя жизнь сложилась так, а не иначе, я не собиралась.

– За прошедшие два дня его раз пятьдесят показывали по телевизору, мой Вилли пытался подсчитать, да сбился, – сказала Роза, чтобы как-то меня поддержать, – а как сегодня? Его показывают сегодня?

– Уже не показывают, сегодня весь день показывают потоп на Двадцать второй улице.

– А-а, – кивнула сестра, – тоже весьма примечательное событие для нашего маленького городка.

Затем она еще немного посидела, повздыхала, позаглядывала в пустую чашку из-под кофе и, решив, что своим человеческим теплом и участием она меня на сегодня достаточно согрела, стала собираться домой.

– Я пошла, – сказала она, – а то я у тебя засиделась. А ты не скучай, заходи в гости, человек не должен постоянно быть один.

– Зайду как-нибудь, ты слишком обо мне не беспокойся.

Я проводила сестру до двери и помогла собрать ее многочисленные пакеты.

А потом я вышла из дома проводить ее взглядом до калитки и увидела, что розовое дерево почти совсем засохло и скоро настанет такой день, когда его в моем саду не будет больше никогда.

* * *

Три длинных и два коротких автомобильных гудка я услышала через два дня утром. Я мыла посуду, и у меня выпала чашка из рук. Она упала на пол и разбилась на тысячу мелких осколков, но это было уже неважно.

Я подошла к двери, но не стала ее открывать, а встала рядом, прислонившись спиной к стене, и закрыла глаза. Надо мной тут же нависла оглушающая тишина моего одинокого дома. Только стук моего сердца нарушал эту тишину.

Через некоторое время дверь отворилась, и я услышала чьи-то осторожные шаги и почувствовала теплое дыхание совсем близко. Знакомые сильные руки обняли меня, огромное теплое счастье поглотило, накрыло собой и разлилось по каждой клеточке моего уставшего тела.

– Слушай, бэби, – произнес голос Мэла Рэндона, – а вдруг это не я?

– Какой я тебе бэби, – сказала я, не открывая глаз, – мне уже давно за сорок.

По нахлынувшему на меня дыханию я поняла, что он смеется. Мэл осторожно постучал подушечками пальцев по моей щеке и сказал:

– Открой глаза.

– Ни за что, – сказала я.

Тогда он поднял меня на руки и понес в глубь дома. Я осторожно открыла глаза. О, эти его складки на лбу и морщинки около глаз. Нет ничего прекраснее на свете, чем видеть так близко рядом с собой лицо дорогого тебе человека.

Мэл положил меня на кровать.

– Ваше последнее слово, бэби? – сказал он мне, тяжело дыша.

Я чуть качнула головой, я не в силах была говорить какие-то слова, и он это понял. Я опять закрыла глаза, погружаясь все глубже и глубже, на самое дно его тепла, дыхания и естества.

А так же на дно моих безумных грез, мечтаний и несбывшихся снов.

Мы с ним редко виделись. И поэтому каждая встреча была, как в первый раз. Наши тела и души успевали настолько истосковаться друг по другу, что каждый раз все было как взрыв, как наводнение, как неизлечимая болезнь, безмерное счастье и все стихийные бедствия мира вместе взятые.

Тяжесть разлуки и упоительное счастье каждой новой встречи ходили рука об руку. Думаю, именно это давало нашим отношениям такую долгую жизнь. Когда человек, которого ты хочешь видеть рядом с собой каждую секунду, вынужден месяцами быть где-то вдали от тебя, тогда каждое мгновение ваших встреч – дорогого стоит.

Так что неизвестно сколько времени прошло, пока мы с Мэлом не обнаружили себя мирно лежащими под моим разноцветным одеялом. Мы молчали, у нас не было слов, а мимо окна спальни по своим неземным делам влажно проплывали большие белые облака.

– Вон то облако похоже на тебя, – сказала я Мэлу.

– Чем же? – удивился Мэл.

– Просто похоже.

– Своей неповторимостью, – догадался он.

– Ага, – улыбнулась я, – неповторимостью.

– Ну тогда вон то, большое, похоже на твою толстую сестру Розу, а маленькое, рядом с ним, на тебя.

Я улыбнулась.

– Странно, – сказала я, – мы в кои-то веки находимся рядом друг с другом, а смотрим на какие-то облака.

– Такова человеческая натура, – сказал он, обнимая меня, – не замечать того, что рядом, и безумно скучать по этому на расстоянии.

– И если бы я сейчас была ежесекундно рядом с тобой, ты скучал бы по кому-нибудь другому? – поинтересовалась я.

– Нет, что ты, как можно? Ты – совсем другое дело, с тобой у нас все было бы по-другому, – стал отвечать благородный Мэл Рэндон. – Да ты и так ежесекундно со мной, ты всегда со мной, какие бы расстояния нас не разделяли, ведь ты живешь в моем сердце, – наконец-то выкрутился он.

– Очень мило с твоей стороны говорить мне это, – улыбнулась я.

– Слушай, давай поедем куда-нибудь, – предложил Мэл.

Он ни секунды не мог сидеть на одном месте.

– Прямо сейчас? – удивилась я.

– Да, сейчас, я тебя давно не видел, и у меня в машине есть все для завтрака.

Мэл сел на кровати, уже приготовившись куда-то бежать.

– Но, дорогой мой, не забывай, что ты пришел ко мне рано утром, когда город еще спал. А сейчас все давно проснулись, и наверняка народ только и занимается тем, что теряется в догадках, чья это потрепанная машина стоит у меня перед домом, и благородные соседи уже навели на мою входную дверь фотоаппараты.

– Я думаю, весь город и так прекрасно знает, чья машина может стоять у тебя перед домом. Так что мы не прибавим масла в огонь, если спокойно выйдем, сядем в эту машину и поедем, куда захотим.

Мэл все-таки уговорил меня, и мы начинаем собираться.

Мы нисколько не волнуемся о том, что подумают люди, но перед выходом из дома все же решаем надеть на голову Мэла черный чулок, чтобы обеспечить себе какую-то защиту от посторонних любопытных глаз. На плечи Мэл накинул клетчатый плед.

И в таком виде мы выходим из дома.

– Что у тебя тут росло? – спрашивает Мэл, указывая пальцем на то место перед входом в дом, где совсем недавно росло мое розовое дерево. Теперь только сухие коричневые ветки склонялись к земле.

– Здесь в скором времени я похороню свои мечты.

– Не вздумай этого делать, – совершенно серьезно сказал Мэл, – как мы будем без них жить?

Я улыбнулась, взяла его под руку, и мы важно двинулись по узкой каменной дорожке к калитке, за которой стояла его развалюха.

Я ничего не понимаю в его старых автомобилях, по-моему, Мэл коллекционирует их только для того, чтобы ездить ко мне на свидания.

Где-то с середины дорожки мы заметили группу подростков, которая стояла недалеко от моего забора и вела оживленную беседу, издалека разглядывая неизвестный на этой улице автомобиль.

– Не обращай внимания, – сказала я Мэлу, – это мои ученики.

– Но, я надеюсь, у них тоже хватит такта не обратить на нас внимания?

– Даже не сомневайся в этом, – заверила я.

И в тот же самый момент подростки удивленно застыли, глядя в нашу сторону, и одновременно несколько голосов на всю улицу возбужденно произнесли:

– О, глядите, это же Мэл Рэндон!

На что Мэл схватил меня за руку, и мы побежали к машине. Он втолкнул меня в машину, залез сам и завел мотор. И мы, задыхаясь от смеха, быстро поехали по улице, пока сюда не сбежался любопытный народ.

– Ты скоро окончательно погубишь мою репутацию, – сказала я.

Мэл улыбнулся. Он так и не снимал чулка с головы всю дорогу, мы так и ехали. А прохожие, встречавшиеся по пути, ничего не понимали и застывали на месте вне себя от радости, что увидели такое своеобразное привидение за рулем.

* * *

Мэл привез меня в славное место за городом. Прямо на отвесном берегу реки мы расстелили скатерть и разложили продукты, которые Мэл извлек из большой корзины, стоявшей на заднем сиденье его машины.

Мэл постелил на траву плед, я легла и закрыла глаза.

– Чувствую себя королевой, – сказала я.

Мэл улыбнулся. Сквозь прищуренные ресницы я наблюдала за каждым его движением. Он достал из корзины бутылку вина, фужеры, сыр, листья салата, ветчину, маленькие булки и многое другое. Он делал бутерброды и раскладывал их на небольшое блюдо, которое тоже извлек из корзины.

– Почему ты улыбаешься? – спросил он.

– Представляю, как ты собирал эту корзину.

– О, часа в три ночи я пробрался на кухню и сам все это упаковал.

– А кроме тебя никто не мог туда пробраться и подсыпать нам яду?

– Нет, что ты, не волнуйся, во-первых, никто из домашних никогда не спускается на кухню, в доме считается, что кухня – это территория прислуги. А во-вторых, никому нет резона таким образом избавляться от меня, ведь я – их золотая жила, кроме меня в доме никто не работает и работать не собирается.

– Как дела на твоей чайной фабрике? – спросила я только для того, чтобы отвлечь его от мыслей о домочадцах, да и мне, пожалуй, ни к чему было что-либо о них знать.

– Все хорошо, – стал добросовестно рассказывать Мэл, – я заключил договора на новые поставки и пригласил специалистов с медицинским образованием.

– Зачем?

– Хочу выпускать различные упаковки чая, это будет не просто чай, а нечто вроде панацеи от всевозможных болезней и состояний духа.

– И как ты этого добьешься?

– Различные добавки в чай, в основном травы.

– Это еще зачем? Чай должен быть чаем и больше ничем, это идет испокон веков.

– Цивилизация, – развел руками Мэл.

Я рассмеялась.

– Только не впутывай сюда цивилизацию, при чем здесь она?

– Но то же самое ты делаешь на своей кухне. К тебе приходят люди, и ты делаешь им чай с травами от всех недугов.

– Может, возьмешь меня к себе на работу?

– Ты будешь главным консультантом. Так вот, дальше. Ты думаешь, не будет пользоваться успехом успокаивающий чай с тонизирующими травами, чай с листьями боярышника для сердечников, чай с корнями одуванчика…

Мэл Рэндон крепко задумался, для чего нужен чай с корнями одуванчика, а я, вместо того чтобы его поддержать, мило продолжила:

– Чай из кукурузных рылец для больших любителей кукурузы.

Мэл внимательно посмотрел на меня.

– Мэл, лечебные травы как-то издревле принято покупать в аптеках, а чай люди пьют только потому, что хотят пить чай.

– Но сейчас людям лень и некогда идти в аптеку, они недооценивают лечебные возможности трав.

– А твой чай они непременно будут покупать?

– Я же не собираюсь весь мир заполонить своим чаем, я хочу сделать пробную партию.

– И какова моя задача?

– Твоя основная задача – поддержать меня.

Я откинулась на спину и закрыла глаза.

– Мэл, ты замечательный актер, зачем тебе еще и это?

– Мне это нужно. Я должен постоянно что-то делать, я не могу без дела. Ты в меня веришь?

Наступила тишина. Ему это было важно.

Я открыла глаза и посмотрела на него.

– Мэл, в сердцах стольких людей оставляют глубокий след замечательные фильмы с твоим участием, а тебе важно, верит ли в тебя учительница литературы из крохотного провинциального городка?

– Мне это очень важно.

Он откинул со лба светлые волосы и смотрел мне в глаза. Тогда я привстала на локте и сказала:

– Мэл Рэндон, я просто верю в тебя. Не в твои дела, в твои дела пусть верят другие люди, я верю в тебя как в человека, и все. А еще я верю в то, что в будущей нашей жизни я буду высокой длинноногой блондинкой, и ты наверняка обратишь на меня свое внимание. И тогда мы сбежим от всех на необитаемый остров в огромном голубом океане, над нашими головами будет синее небо, под ногами будет золотой песок, а еще мы встретим горы любви.

Мэл улыбнулся.

– Горы любви?

– Да, горы любви. Все знают, что они где-то существуют. Правда, ни один человек их еще не встретил.

Мэл подошел ко мне и лег рядом.

– Вся моя жизнь, – сказал он, – это одна сплошная неопределенность, но ты у меня – прелесть. И в будущей нашей жизни тебе совершенно не обязательно быть высокой длинноногой блондинкой, я обращу на тебя внимание в любом случае. Кем бы ты ни была, я непременно узнаю, что это – ты.

– Ты уверен?

– О да, конечно, – улыбнулся он.

И он наклонился ко мне, прижался к моему лицу и закрыл мне солнце.

– Ты закрыл мне солнце, – сказала я и почувствовала, что он опять улыбается.

* * *

Вечером ко мне пришла Нэнси, и вид у нее был – счастливей некуда.

– Привет, тетя Анна, – сказала она еще с порога, – поздравь меня, я познакомилась со Стивом Рэндоном, и он теперь знает, что я существую.

– Да ты что, быть не может, – поразилась я, – как тебе это удалось?

– Я устроилась на работу.

– Куда, дитя мое?

– Я устроилась горничной в один богатый дом.

– Зачем тебе это, – удивилась я, – ты бы лучше к поступлению в университет готовилась. С твоими способностями к языкам и знаниями в области литературы не стоит разбрасывать себя по пустякам.

– Моя жизнь остановлена, никакие университеты меня не интересуют.

– В восемнадцать лет твоя жизнь остановлена? Не смеши меня.

– Да-да, – покивала головой Нэнси, – в конце лета я выхожу замуж, это последнее лето моей свободы.

– И ты проведешь это лето, работая горничной в каком-то чужом доме?

Я увидела, как Нэнси улыбнулась сама себе.

– Это дом Рэндонов, – сказала она.

– Это дом Рэндонов?

Я чуть не упала.

– Да, – спокойно сказала Нэнси.

– И как это тебе удалось, – я села рядом с Нэнси, – как тебе удалось попасть туда?

– Все очень просто. Амалия Рэндон подала заявку в местное бюро услуг, что ей нужна помощница по хозяйству. Я узнала, что она постоянно подает туда заявки, она меняет работников, как перчатки, такой у нее неуживчивый характер. Я предложила им свою кандидатуру, и они послали меня в их дом. Амалия Рэндон оглядела меня и сказала, что я ей подойду. Так вот, сегодня меня ввели в курс дела и познакомили со Стивом Рэндоном, с папой Тимом Рэндоном и его милашкой Ирмой. Только одного популярного актера почему-то весь день не было дома, – остановила на мне проницательный взгляд чувствительная Нэнси.

Я не стала развивать тему сегодняшнего местопребывания одного популярного актера и перевела разговор.

– Что входит в твои обязанности?

Нэнси пожала плечами.

– Не знаю, какая разница, – беззаботно ответила она, – я буду видеть Стива Рэндона собственной персоной.

– А также всех его девиц, – попыталась я опустить ее на землю.

– Как ты, однако, неромантична, тетя Анна.

– Это я-то неромантична? – улыбнулась я.

Когда я провожала Нэнси до ограды, на крыльце дома напротив появился толстяк Хаггард.

Он улыбнулся нам и помахал рукой. Не так часто мы встречались на улице, хотя наши дома стояли друг напротив друга.

– Мама сказала, что он сватался к тебе лет двадцать тому назад, – сказала Нэнси.

Я улыбнулась.

– Эта цифра кажется тебе баснословной?

– Нет, что ты, – Нэнси тоже улыбнулась, – я понимаю гораздо больше, чем ты думаешь.

– Что еще тебе сказала твоя мама?

– Что этот толстый человек до сих пор в тебя влюблен. Это так?

– Да. Целыми днями я так и чувствую, как он постоянно наблюдает за мной там, за своими выцветшими занавесками.

– Как грустно… Нам отпущен какой-то миг для жизни, но еще практически никому не удалось прожить этот миг так, как ему хотелось.

– Ого, – сказала я, – а ты действительно понимаешь гораздо больше, чем кажется.

Толстяк Хаггард дождался, пока Нэнси уйдет, и подошел ко мне. Не часто он решался на такой шаг.

– Здравствуй, Анна, – сказал он.

– Здравствуй, Фил, – сказала я.

– Не часто мы с тобой встречаемся на улице.

– Не часто.

– Хотя наши дома стоят напротив друг друга.

– Да.

– Я хотел тебе сказать, – начал он.

Он смотрел на меня так, как будто хотел дотронуться до моего лица, моих волос, но было видно, что именно это желание является для него самым неосуществимым желанием на свете.

– Что ты хотел сказать?

– Я хотел сказать, – повторил он, – если с тобой что-нибудь случится, знай, что ты всегда можешь рассчитывать на меня.

– Я знаю, Фил, ты говорил мне это.

– Говорил, – подтвердил он.

– Лет двадцать назад.

– Совсем недавно, – улыбнулся он.

– Да.

– Просто я думал, ты забыла.

Он отвел от меня глаза и стал смотреть на ближайшее дерево.

– Я не забыла, Фил.

– Или, может, ты подумала, что для меня это больше не важно.

Он вновь посмотрел на меня.

– Думаю, со мной ничего не случится, особенно этим летом.

– Я просто хотел, чтобы ты знала.

Ситуация была неловкая, я не имела права злоупотреблять его расположением, это было нечестно.

– Мне нужно идти, – сказала я.

– Да-да, конечно, – заторопился он, – да и меня ждут мои стулья.

И Фил Хаггард, махнув на прощание рукой, пошел к своему дому. Он держал мастерскую в гараже и целыми днями мастерил стулья, табуретки и кресла; говорят, он разговаривал со своей мебелью и даже давал ей имена. Но вы же знаете, нашим людям только дай волю о чем-нибудь поболтать. Они вам еще и не такое расскажут.

Я немного постояла на улице и тоже пошла домой. Солнце уже почти ушло за горизонт, и на темном розовом небе теперь отчетливо была видна круглая луна.

* * *

В доме Рэндонов никто не работал и работать не собирался. Ведь пока был известен, любим зрителями и популярен в обществе замечательный актер Мэл Рэндон, деньги в семью текли сами собой. Так, по крайней мере, многие члены этой экстравагантной семьи предпочитали думать.

Кинофильмы с участием Мэла Рэндона имели большие сборы. Пачки чая с его автопортретом раскупались с молниеносной быстротой, а заказы на новые поставки раз от раза увеличивались.

Папа Тим Рэндон самый старший вместе со своей милашкой Ирмой радостно прожигали свои жизни, а Амалия Рэндон плела интриги и не гнушалась получать от жизни все, чего бы ни пожелала. Да и Мэлу Рэндону вроде бы тоже не на что было жаловаться. Словом, все в этом семействе было спокойно, хорошо и так, как надо.

Но оставалась в этой благополучной семейке одна маленькая неразрешимая проблема.

И этой проблемой был Стив Рэндон. О да, Стив Рэндон, этот умопомрачительный молодой человек с голубыми небесными глазами, легкой улыбкой и не изведанными никем мыслями в белокурой голове.

Стив Рэндон все еще не имел конкретной цели в жизни. Он почти смирился с тем, что ему так и придется всю жизнь оставаться в тени знаменитого отца, но все это было не то, не то.

Стив Рэндон всегда подозревал, что он явился на эту землю для чего-то важного и существенного. Но его звездный час все не наступал, и это обстоятельство создавало в душе Стива разлад и дискомфорт.

Все, что угодно: кража века, полет на луну, невероятное смятение чувств… Все, что угодно. Но только не эта пустота и повседневность, а иначе зачем все тогда? Зачем луна, звезды, солнце и ветер? Неужели только для того, чтобы сидеть здесь, внизу, в теплом уютном кресле с сигаретой в зубах и с фужером вина в руках?

Однако внешне Стив был вполне спокоен, сдержан и умиротворен. И любой, кто бы ни взглянул на этого холеного белокурого красавца, точную копию его экстравагантного отца, сразу видел, что у этого спокойного парня с его голубыми бездонными глазами и в жизни, и на душе полный порядок и окей.

– Стив понятия не имеет, кем он хочет быть и чем будет заниматься, – жаловалась Амалия Рэндон подруге Кларе, – он ждет, когда ему на голову упадет звезда.

– Может, пусть так и будет, может, ему действительно однажды упадет на голову эта самая звезда?

– В этой жизни нельзя сидеть и чего-то ждать, – набросилась на подругу Амалия, – в этой жизни надо действовать.

Она машинально взяла с тумбочки бутыль с лекарством и поднесла ее к носу. Хотя разлюбезных родственников в комнате не было, и показывать, какая она вся из себя несчастная и больная, было некому.

– У Стива не голова, а компьютер, неужели он не может придумать, чем ему заниматься, – сказала Клара, – он мог бы делать большие деньги.

– Все эти меркантильные заботы не для него, – задумчиво сказала Амалия Рэндон.

– Что же тогда для него?

– Ах, если бы я знала, я бы, конечно, помогла ему, чем смогла.

Амалия Рэндон лежала на кушетке в своей комнате перед раскрытыми дверями веранды. И сквозь редкие стальные прутья ограды веранды ей было прекрасно видно все, что творилось на улице перед особняком.

Она видела, что Стив с закрытыми глазами сидел в шезлонге под навесом возле бассейна и курил сигарету. Вокруг него расположилось несколько белокурых одинаковых девиц в некотором подобии купальников. У девиц с невероятной скоростью раскрывались и закрывались рты: они самозабвенно изощрялись в остроумии перед равнодушным Стивом.

На другом конце бассейна папа Тим и мама Ирма ныряли в бассейн. Специально для этого мероприятия они задействовали едва ли не всю прислугу, которую можно было найти в доме. Все должны были бросить дела, стоять тут же, охать, ахать, вздыхать и аплодировать.

Амалия Рэндон с отвращением глядела на водные процедуры свекра и свекрови и не было предела ее тоске и возмущению. И, чтобы как-то успокоить свои нервы, Амалия вновь перевела взгляд на любимого сына.

Стив Рэндон в это время открыл глаза и разглядывал склонившуюся над ним тоненькую девушку, которая принесла на подносе прохладительные напитки. У девушки были темные волнистые волосы намного ниже талии, и, на взгляд Амалии, она неплохо смотрелась на фоне семейного благополучия Рэндонов с их мраморным бассейном, экзотическими пальмами, голубым небом и высокой каменной оградой.

Амалия видела, что Стив подмигнул девушке, чем явно ее смутил. А белокурые девицы еще долго смотрели девушке вслед, когда та, мило улыбнувшись Стиву, направилась предложить напитки папе Тиму и маме Ирме.

– Кто это милое создание? – спросила Клара.

От нечего делать она тоже наблюдала за происходящим на улице.

– Это Нэнси Рубенс, племянница Анны Лассаль.

Стив Рэндон наконец-то бросил своих девиц на произвол судьбы и присоединился к деду с бабкой, они всегда забавляли его своей непосредственностью.

Клара поразилась:

– Племянница Анны? Зачем ты ее наняла?

– Почему бы мне не взять на работу племянницу Анны Лассаль? – отмахнулась Амалия.

Все девицы Стива Рэндона сидели, вывернув головы в ту сторону, куда ушел их драгоценный Стив. Жизнь интересовала их только в этом направлении.

– Ты что-то придумала? – спросила Клара.

Амалия вздохнула.

– Почему я должна непременно что-то придумывать? Вы меня за человека совсем не считаете? Она пришла наниматься ко мне на работу, девушке нужна была работа. По крайней мере, во всей этой истории она вообще ни при чем.

– Но, может, это они что-то придумали? – предположила Клара.

– Что ты, Анна Лассаль всегда довольствовалась только тем, что имеет, и никогда не претендовала на большее.

– Мэл все еще с ней встречается? – осторожно спросила Клара.

– А как ты думаешь? Зачем ему нужен этот автопарк ржавых и поношенных машин?

– И ты совсем ничего не боишься?

– Чего мне бояться?

– В нашей жизни нечасто встретишь такое постоянство чувств.

– Но речь идет не только о постоянстве чувств, но так же и о постоянстве нерешительности. Если бы Мэл был чуть-чуть решительнее, он давно бы стал жить так, как хочет он сам, а не так, как указывают ему другие люди.

– Так может, это все-таки ответственность, а не нерешительность?

– Нерешительность – характерная черта всех Рэндонов, передающаяся из поколения в поколение. Я удивляюсь, как папа Тим в свое время настоял на свадьбе со своей милашкой Ирмой, ты бы знала, как все их респектабельные родственники были против этого брака, даже войну им объявили. Но папа Тим настоял на своем решении и, как видишь, ничего хорошего из этого не получилось.

– Как ты можешь так говорить, все видят, как они счастливы друг с другом, их счастью не помешали даже долгие годы совместной жизни.

– А счастье, моя милая, понятие растяжимое. Если счастья слишком много, человек расслабляется, а отсутствие счастья заставляет человека держаться в напряжении и добиваться невероятных достижений и высот. Ты думаешь, Мэл достиг бы того, чего он достиг, если бы он был сейчас с Анной? Ничего подобного. Он поливал бы цветочки у нее в саду, а по вечерам его бы тошнило от неповторимого ежедневного заката, который он имел бы честь наблюдать изо дня в день.

– Но это и была бы любовь.

– Любовь? Но любовь – понятие еще более относительное, чем счастье, – покачала головой Амалия, – ведь никто и никогда не может предсказать, чем эта любовь однажды сможет закончиться.

– И ты уверена, что человек может изменять судьбы других людей? Ты уверена, что имеешь на это право?

– Если бы все люди сидели целыми днями на одном месте и задавали себе такие вопросы, мир давно бы застыл без движения. Люди, подобные мне, вертят эту землю, а все остальные только следят за тем, как бы с нее не свалиться.

Клара промолчала и только покачала головой, ибо способность Амалии управлять мужем и окружающими людьми выходила порой за все границы. И буквально несколько дней спустя этому было очередное подтверждение.

* * *

А несколько дней спустя к Амалии Рэндон были приглашены два чуть ли не мировых светила в области медицины. И эти два светила долго не могли понять, что за болезнь скрутила эту несчастную женщину.

Клара молча вытащила из шкафа две пачки новеньких банкнот и положила их в дорожные сумки врачей. Врачи сделали вид, что ничего не заметили, но много что поняли.

– Вы, наверное, очень давно болеете? – спросили они Амалию.

– Да, – слабым голосом произнесла Амалия, – слишком давно.

– И вы уже заметили, что вам помогает больше всего? – поинтересовались врачи.

– Самое благотворное влияние на мое здоровье, – выразительно простонала Амалия, – оказывает смена окружающей обстановки.

– О, да-да, – тут же закивало головой одно из светил, – я тоже сразу понял, что вам необходимо переменить окружающую обстановку. Я знаю, что это является лучшим средством в лечении такой тяжелой болезни.

– Полностью с вами согласен, коллега, – положительно замотало головой другое светило, – думаю, ваши родственники тоже должны понять, как вам это необходимо, – обратился он к Амалии.

– Ах, – простонала Амалия, – мои родственники мне не доверяют, они уверены, что я притворяюсь.

– Что вы, – поспешили ее утешить оба светила, – разве смог бы нормальный человек столько лет так искусно притворяться? Нет, вы действительно сильно, тяжело, а главное, очень честно больны. А ваших родственников, поверьте, мы возьмем на себя.

И они краем глаза посмотрели, не прибавит ли Клара что-нибудь дополнительно в их дорожные врачебные сумки. Но поняв, что женщины решили остановиться на том, что есть, врачи кивнули друг другу головами, мол, и этого будет вполне достаточно.

За семейным ужином два светила в области медицины сделали торжественное заявление. Они объявили Мэлу Рэндону, что его жене необходимо сию минуту сменить домашнюю обстановку.

– Вы поймите, – сказали оба мировых светила, обращаясь к Мэлу Рэндону, – вашей жене нужно немедленно отправиться в кругосветное путешествие, пока ее болезнь не стала еще больше прогрессировать.

Мэл Рэндон устало внимал докторам.

– Вы хотите спросить нас, как именно, а главное – почему на течение ее болезни так благоприятно может повлиять кругосветное путешествие?

И оба светила выразительно посмотрели на Мэла Рэндона, хотя он ничего не собирался спрашивать.

– Дело в том, – продолжили они, – что нервная система вашей жены подорвана тяжелым течением болезни, в клетки ее организма давно не поступают заряды положительных эмоций, а однообразие климата вызывает застой кровяных телец в сосудах. Ее болезнь до конца не изучена, но именно такие общеукрепляющие методы обычно оказывают самое положительное воздействие на уставшие организмы пациентов с такими тяжелыми болезнями.

И оба светила в области медицины облегченно перевели дух после столь утомительной лекции, а заодно посмотрели друг другу в тарелки, чтобы убедится, так ли же у одного из них все вкусно, как и у другого.

– Но моя жена только полгода назад вернулась из последнего кругосветного путешествия, – начал было Мэл Рэндон.

– Полгода? – Оба мировых светила от наигранного ужаса едва не подавились своей замечательной едой. – Такой большой срок? Для такой тяжелой болезни? И вы целых полгода ее больше никуда не отпускали?

– Что вы, дело не во мне, она сама не любит никуда ездить, она так расстраивается, когда врачи прописывают ей путешествия, правда, дорогая? Вы только посмотрите, как она расстроена.

Все посмотрели на Амалию. Она очень даже неплохо для такого расстройства ела.

– Да, мы прекрасно понимаем, – сказали мировые светила, строго глянув на Амалию, – но ей это необходимо. Ее изможденному организму нужна смена окружающей обстановки. Точно так же как свежий ветер, капли дождя и лучи солнца необходимы молодым росткам деревьев и цветов после долгой тяжелой зимы.

И светила вытащили носовые платки и тщательно оттерли пот со своих трудолюбивых лысин, а заодно незаметно покивали Амалии Рэндон и ее подруге Кларе, мол, деньги они сегодня вполне отработали.

– А мы с папой Тимом все равно считаем, что наша дорогая невестка слишком часто для такой тяжелей болезни путешествует. Наш сын не успевает оплачивать счета, присылаемые из разных уголков земли, – сбила праздничный настрой нетактичная мама Ирма. – Я, например, на месте нашей дорогой невестки лежала бы тихонечко где-нибудь у камина и вязала, а не следовала нелепым врачебным инструкциям, которые она слишком часто в последние годы получает.

Ты на своем месте будешь тихонечко лежать где-нибудь у камина, старая коряга, а я в своей жизни буду делать то, что хочу я сама, а не то, чего хотите вы, мои дорогие родственники, с чувством подумала Амалия Рэндон.

Вслух же, обращаясь к Мэлу Рэндону, она горестно сказала:

– Да, мама права, слишком много средств уходит на мою болезнь из семейного бюджета.

– Простите, – обратились к маме Ирме врачи, – у вас какое медицинское образование?

– Нулевое, – мило улыбнулась та, – но я думаю, мне этого вполне достаточно для того, чтобы понять, что тут что-то не так. Тут, по всей видимости, какой-то заговор.

– Что ты, дорогая, – возразил ей наевшийся папа Тим, – не могла же наша дорогая Амалия подкупить всех врачей в стране.

– Мама, – обратился к маме Ирме Мэл Рэндон, – по-моему, счета моей жены – это мое личное дело.

– Милый, – слабым голосом обратилась к Мэлу Рэндону несчастная Амалия, – по-моему, твоя мама абсолютно права, нам совершенно не обязательно так заботиться о моем здоровье.

Клара ела молча, она испытывала не самые плохие чувства от еды и от бесконечного фарса и недоверия, который царил за столом.

– Ты будешь делать то, что пропишут тебе доктора, – сказал Мэл Рэндон Амалии.

– Но я так не люблю отлучаться из дома, я люблю быть здесь с вами, – пожаловалась Мэлу Рэндону Амалия.

– Но я тоже уезжаю на съемки, неужели ты забыла?

– Как, уже уезжаешь? – притворно ужаснулась Амалия.

– Да, уже уезжаю.

– И сколько продлятся съемки, сынок? – спросил Мэла Рэндона заботливый папа Тим.

– Месяца четыре.

– Так долго? – сказала Амалия.

– Там будет несколько серий, – не моргнув глазом, соврал Мэл, – так что можешь спокойно ехать и поправлять здоровье.

– А мы опять одни останемся? – вдруг окончательно расстроилась мама Ирма, – одни, в таком огромном и пустом доме?

– Что ты, дорогая, – поспешил ее утешить папа Тим, – у нас ведь есть внук, мы будем заниматься его воспитанием.

– Ну уж нет, – подал голос возмущенный Стив Рэндон, – что угодно, только не это, а то я тоже куда-нибудь уеду.

А Стив в это время уже встал из-за стола и последние слова произносил, стоя в дверях гостиной. И так получилось, что в это самое время недалеко от него проходила по своим делам новая горничная Рэндонов, симпатичная темноглазая девушка, кажется, ее звали Нэнси Рубенс. И на последних словах Стива о том, что он уедет, девушка вдруг слегка вздрогнула и посмотрела на него.

Стив тоже посмотрел на девушку. Доли секунды продолжался этот взгляд, в котором молодые люди принадлежали только друг другу и никому больше. И все. Больше ничего интересного, пожалуй, в этот день в особняке Рэндонов, да и во всем остальном мире, не случилось.

Стив Рэндон направился дальше по своим делам, а Нэнси Рубенс – по своим. Мэл Рэндон, посадив двух светил в области медицины на такси и отправив их в аэропорт, тоже куда-то укатил на одном из старых потрепанных временем автомобилей.

Папа Тим и мама Ирма отправились в сад, чтобы в сотый раз рассказать садовнику, какие цветы как полагается поливать. А Амалия Рэндон со своей подругой Кларой поднялись наверх в комнату Амалии, где они так и повалились на ближайшие кушетки и кровати вне себя от хохота.

Часть 2

Еще через день был день рождения Стива Рэндона. И с самого раннего утра в дом стали приноситься и привозиться разнообразные свертки и коробочки. И эти свертки и коробочки складывались под дверь комнаты Стива, да так, что в конце концов, когда Стив проснулся, он не смог открыть дверь и выйти из комнаты.

Весь день был наполнен праздничными хлопотами и поздравлениями. Обычно в такие дни в дом Рэндонов съезжались все, кому не лень. Сам виновник торжества выглядел уставшим, и единственным его желанием было успеть где-нибудь уединиться, пока его до потери пульса не заобнимал какой-нибудь очередной незнакомый седовласый господин, неизвестно каким образом пробравшийся в их дом.

Обычно эти господа представлялись Стиву давними приятелями его отца, и они, конечно же, всегда прочили его папе замечательное и блистательное будущее, а Стива Рэндона помнили еще «вот таким». После столь торжественных и утомительных приветственных речей стародавние друзья спокойно разбредались по дому и саду Рэндонов совершенно самостоятельно. Их даже не нужно было никуда провожать, потому что они и так помнили, что и где здесь находится еще «вон с каких пор».

Мэла Рэндона не было дома, Амалия видела в окно спальни, как он выезжал за ворота особняка на потертом красном автомобиле еще в шесть часов утра.

– Надо же, как обнаглел, – громко сказала сама себе Амалия, – он уже в такую рань на свидания отправляется!

Еще Амалии из окна ее спальни были прекрасно видны папа Тим и мама Ирма, которые по поводу очередного выдавшегося на их славном веку праздника ели пирожные на теннисном корте уже с самого восхода солнца.

– И только этим ненормальным, как всегда, радостно и беззаботно, – констатировала сама себе Амалия.

К середине дня именинника никто не мог найти, но всем было хорошо и так. В саду были накрыты большие столы, на которых были расставлены блюда с фруктами и легкими закусками.

Многочисленные гости гуляли по саду, знакомились друг с другом и уединялись в отдаленных уголках. Самые вежливые периодически подходили к выставленной в саду для всеобщего обозрения белоснежной праздничной кушетке и спрашивали о здоровье у нарядной Амалии.

– Конечно же, неважно, – возмущенным голосом произносила Амалия, – если бы не день рождения моего дорогого Стива, вряд ли я сегодня, такая больная, вообще встала бы с постели.

– Очень хорошо, что вы придумали лежать именно здесь, в саду, – говорили Амалии вежливые гости, – свежий воздух полезен для здоровья, особенно такого слабого, как ваше.

– Ах, – говорила несчастная Амалия, – меня это совсем не волнует, у меня почти не осталось никаких радостей в жизни.

И вежливые гости, терпеливо выслушав предназначенные им трагические монологи хозяйки дома, потихоньку ретировались спиной куда-нибудь в ближайшие кусты и беспрепятственно растворялись на бескрайней территории особняка.

Далеко за полдень симпатичная горничная Нэнси Рубенс, набрав в кухне еды и напитков, оглядываясь, чтоб ее никто не видел, незаметно подошла к двери библиотеки на втором этаже и тихо постучала.

– Я принесла вам еду, и меня никто не видел, – негромко сказала Нэнси Рубенс.

Дверь тут же отворилась, и изумленный Стив Рэндон быстро взял Нэнси за локоть, втащил в библиотеку и вновь закрыл дверь за замок.

– Но как вы догадались? – спросил Стив.

– О чем?

Нэнси Рубенс невозмутимо прошла к письменному столу, заваленному книгами, и поставила на него поднос с едой.

– Во-первых, что я здесь, а во-вторых, что я ужасно хочу есть?

– Сама не знаю, – улыбнулась Нэнси Рубенс, – догадалась и все.

Стив Рэндон сложил руки на груди и наблюдал за Нэнси. Ему было приятно смотреть на эту девушку, и Стив пока еще не мог себе объяснить, почему.

Нэнси тем временем отодвинула книги и расставила на столе еду.

– Даже не рассказывайте мне, что там происходит, – сказал Стив.

– Все только и спрашивают друг друга о вас.

– Не думаю, что их всерьез интересует этот вопрос.

Стив подошел к Нэнси.

– Мне нужно идти, – сказала она.

– Честно говоря, я надеялся, что вы составите мне компанию.

– Но вы же любите одиночество, – подняла на него Нэнси свои огромные темные глаза.

– Просто удивительно, как вы это заметили, – улыбнулся Стив, – судя по тому, сколько народу меня целыми днями окружает, об этом очень нелегко догадаться.

– Что вы, об очень многих вещах в этой жизни догадаться гораздо легче, чем кажется.

Нэнси отошла от стола.

– Значит, вы уходите?

Она кивнула.

– У меня много работы.

Нэнси подошла к двери и остановилась. Стив немного помедлил, потом тоже подошел к двери и открыл ее.

– Спасибо, – сказал Стив.

Нэнси кивнула и вышла из библиотеки. Она слышала, как Стив вновь запер дверь на замок. Тогда Нэнси остановилась и закрыла на время глаза. Ей нужно было прийти в себя и вновь возвратиться на землю.

К Амалии Рэндон в этот день приехали несколько давних друзей, которые по приглашению Амалии привезли своих в меру привлекательных дочерей. Дочери находились в том цветущем и прелестном возрасте, который приводил их престарелых родителей в лихорадочные размышления, как бы всю эту прелесть и неповторимость упаковать в выгодное и удачное замужество.

Стародавние приятели вежливо крутились вокруг Амалии, краем глаза незаметно определяя стоимость ее особняка.

– Ах, Амалия, как ты прекрасно выглядишь, – говорили приятели, – мы так давно не виделись, а ты нисколько не изменилась, ни капельки.

Ничтожные лгуны, думала Амалия, трогательно улыбаясь на их лицемерные приветствия.

Ближе к вечеру в дом вернулся Мэл Рэндон. Все тут же набросились на него с расспросами, где он был, и рассказами, как они его целый день ждали.

– Я был на фабрике, – сказал Мэл Рэндон, – перед отъездом на съемки решил упорядочить оставшиеся дела, – обратился он к Амалии.

Так я тебе и поверила, ядовито подумала Амалия, а вслух сказала гостям:

– Мэл опять уезжает на съемки. Это будет сериал.

– О, Мэл, – тут же запричитали гости, – ты ни секунды отдыха себе не даешь, все работаешь и работаешь.

– Моя жизнь – это работа, – сказал замечательный человек Мэл Рэндон.

Столы, выставленные в саду с раннего утра, были составлены в один длинный ряд, а именинник Стив Рэндон был найден в библиотеке дома и торжественно усажен во главе столов. Со всех сторон ему улыбались какие-то сахарные девицы, за спинами девиц бдительно дежурили их бесцветные, как опавшие прошлогодние листья, неугомонные мамаши.

Стив с тоской взирал на предназначенное ему великолепие и где-то в глубине подсознания наверняка даже несколько сожалел, что однажды решил появиться на этот скучный и безликий свет. Он встретился взглядом со своим отцом Мэлом Рэндоном, но тот в знак поддержки только развел руками, как бы говоря, мол, все, Стив, что с нами в этой жизни происходит, зависит от кого угодно, только не от нас.

Стив заметил, как из дома вышла симпатичная горничная Нэнси Рубенс. Так получилось, что в этот день она была единственным человеком, кто хоть немного его понял. Нэнси подошла к Амалии Рэндон и сказала ей, что на сегодня она сделала все дела и уходит домой. Амалия кивком головы ее отпустила.

Но, прежде чем уйти, Нэнси подняла голову и посмотрела на Стива, как будто почувствовала его взгляд. И тогда Нэнси подмигнула Стиву и только после этого развернулась и пошла к воротам дома.

А Стиву заботливые гости надели на шею какую-то пышную гирлянду из фиолетовых листьев и цветов. И от этого его тоска и одиночество еще больше усугубились.

* * *

На следующий день весь дом провожал в дальнюю дорогу Амалию Рэндон. Утром она вызвала к себе горничных, охранников и поваров и выдала им огромные списки дел, которые каждый из них будет делать в ее отсутствие.

– Никто в доме не будет отдыхать только потому, что меня здесь не будет, – сказала Амалия, – помните, я и вдалеке буду знать обо всем, что творится в доме.

И горничные, охранники и повара выразительно покивали Амалии Рэндон: мол, хорошо, мы все поняли и полностью с вами согласны, никто из нас теперь не будет отдыхать вообще никогда.

А про себя горничные, охранники и повара облегченно вздохнули. Ибо одной проблемой в их биографиях в связи с отъездом Амалии будет меньше, ведь этой проблемой была сама Амалия.

Не забыла Амалия проститься и со Стивом. Она отлучилась с ним в сад.

– Стив, – сказала Амалия, – мне нужно поговорить с тобой об одном важном и деликатном деле.

– Мама, – сказал Стив, – только не надо со мной опять об этом разговаривать.

– О чем? – удивилась Амалия.

– О моей женитьбе, – невозмутимо сказал Стив, – о чем же еще?

– С чего ты взял, что я об этом собираюсь говорить?

– А о чем еще способна разговаривать заботливая мамаша со своим безалаберным сыном?

– Ну, например, о погоде.

Амалия стала усердно обдумывать ход дальнейших действий.

– Учти, ближайшие сто лет я жениться не намерен, впрочем, я тебе об этом неоднократно говорил.

– А обо мне ты подумал? – сорвалась Амалия, – Ты подумал, что я одной ногой стою в могиле? Ты подумал, как я переживаю о том, что ты до сих пор не нашел места в жизни?

– Мама, я тебя умоляю, – взмолился Стив, – это нечестно. Мы все стоим одной ногой в могиле, в этом смысле мы равны, так что это обстоятельство не является решающим аргументом для вмешательства в мою личную жизнь и мои планы на эту жизнь. И о каком месте в жизни ты говоришь? Мое место там, где я существую, каждый человек является тем, кем он сам себя видит и ощущает, а не тем, кем его стараются сделать другие люди. И пытаться вогнать свою жизнь в какие-то общепринятые и определенные рамки – это не самое правильное решение, которое придумало наше общество.

– Но я не вмешиваюсь в твою жизнь, я желаю тебе только добра.

– Бог мой, какая знакомая фраза.

– Да, обычно ей пользуются все хлопотливые престарелые мамаши, когда хотят исковеркать жизнь своих великолепных сыновей.

– Совершенно верно.

– Но я действительно не лезу в твою жизнь, ты глубоко ошибаешься.

– Зачем тогда сюда приехало это сборище твоих престарелых друзей? Ведь ты столько лет их не видела и дальше бы с удовольствием ничего о них не слышала, если бы у тебя не было каких-то собственных планов на их упитанных дочерей.

– Неужели я обращаюсь к людям только в том случае, если у меня на них есть какие-нибудь планы? – притворно ужаснулась Амалия.

– Только не говори мне, что это для тебя новость.

– Может, для меня это не новость, но как ты об этом догадался?

– Об очень многих вещах в этой жизни догадаться гораздо легче, чем кажется, – сказал Стив и крепко задумался о том, где он слышал эту фразу.

– На чем мы с тобой остановились? – сказала тем временем Амалия.

– На том, что твои мнимые друзья привезли сюда своих расфуфыренных дочерей.

– Стив, милый, – взмолилась Амалия, – неужели тебе никто из них не понравился?

– Нет, мама.

– Ну хоть одна, – клянчила Амалия.

– Нет, – твердо сказал Стив, – и нам пора заканчивать этот беспредметный разговор.

– Они такие начитанные, образованные, – расхваливала Амалия каких-то неизвестных девиц.

– Надеюсь, они тоже сегодня уезжают?

– А может, они пару недель здесь поживут? – осторожно спросила Амалия.

– Что? – в ужасе сказал Стив.

– Ты бы получше к ним присмотрелся? – попросила Амалия.

– Я уйду из дома. А ты опоздаешь на свой самолет.

– Хорошо, они тоже сегодня уедут, только дай слово, что, когда я вернусь, мы продолжим этот разговор.

– Я согласен, учитывая, что ты приедешь только осенью.

– Может, я приеду раньше, – обиделась Амалия. – Если мне будет позволять здоровье, я, конечно, попутешествую подольше, как рекомендуют врачи, но все может случиться.

– Только не начинай опять жаловаться. Мы знаем, как эти путешествия благотворно влияют на твое здоровье, так что наслаждайся красками мира и ни о чем не беспокойся.

Амалия благодарно смотрела на своего заботливого сына. Он был у нее самый лучший сын в мире. Он был – то, что надо.

В полдень Мэл Рэндон посадил дорогую жену и ее не менее дорогую подругу Клару в машину и отвез их в аэропорт. В аэропорту Мэл Рэндон в очередной раз заверил Амалию, что он тоже завтра уезжает из города, после чего Амалия со спокойным сердцем села в самолет.

Гости тоже постепенно покинули дом Рэндонов. Кто уехал вчера, кто – сегодня. Обиженные девицы, которым совершенно напрасно было обещано замужество с самым лучшим молодым человеком на этом полушарии, высокомерно рассаживались в дорогие автомобили своих благополучных родителей.

Папа Тим и мама Ирма второй день без устали выходили помахать новым и старым знакомым и терпеливо объясняли, какой следующий праздник намечается в их гостеприимном доме. И что все они – и папа Тим, и мама Ирма, и все остальные члены семьи с нетерпением будут ждать этих малознакомых людей к себе в гости.

Мэл Рэндон загрузил свои вещи в один из старых автомобилей и в один прекрасный миг тоже отправился из дома в неизвестном направлении.

* * *

И жизнь в особняке Рэндонов потекла своим чередом. Папа Тим и мама Ирма целыми днями создавали себе ощущение полноценной жизни путем преодоления различных трудностей.

– Эй, Стив, идем к нам, – периодически зазывали они любимого внука Стива, выглядывая из какой-нибудь драгоценной машины Мэла Рэндона, к которым тот вообще-то не подпускал никого из посторонних, а папу Тима и маму Ирму – особенно.

– Идем к нам, Стив! – кричали папа Тим и мама Ирма. – Мы будем заниматься твоим воспитанием.

– Не дождетесь, – отвечал Стив.

Он с ужасом наблюдал, как они с ветерком проносились мимо него на автомобиле и со всего ходу благополучно въезжали в какое-нибудь неожиданно расположившееся на пути непреодолимое препятствие. Стив содрогался при виде этой сцены и закрывал рукой глаза. Но уже в следующую секунду из машины радостно неслось:

– Доктор! Доктор! Позовите доктора! Мы целых пятнадцать минут не измеряли давление!

Но доктора и не нужно было долго звать, он и так целыми днями бегал за ними, выпучив глаза, и даже, если было нужно, нырял в бассейн прямо со своим чемоданчиком с лекарствами. Но доктор и не жаловался, ведь именно за эти трудности ему так неплохо и платили.

Стив Рэндон брал компьютер и необходимые книги и отправлялся куда-нибудь далеко в глубину сада. И буквально за месяц такой нелегкой жизни он разработал одну программу, которую, как он прекрасно знал, у него с руками и ногами оторвут несколько компьютерных компаний. Эти компании давно и самого Стива приглашали на работу, да только ему было неохота впутывать себя в какие-то рамки и ограничения, которые навязывали человеку рабочие контракты.

Стив был свободным и независимым человеком. Он сам должен был выбирать в жизни то, что считал нужным и приемлемым для себя, и то, что его больше всего в этой жизни устраивало.

Правда, с выбором жизненного пути у Стива была одна небольшая проблема. Он и сам толком не знал, что ему было необходимо и в чем он был бы действительно счастлив. Но не мог же он теперь бросаться в туманные и неопределенные мероприятия, которые предлагали ему другие люди. Будь то женитьба непонятно на ком или работа неизвестно где.

Нет, он ждал. Вот-вот его жизнь изменится, в ней откроется что-то важное, и тоненькое счастье подойдет к нему мягко и бесшумно, осторожно ступая нежными ногами по колючей зеленой траве, и тронет задумавшегося Стива за правое плечо. И тогда Стив очнется от ежедневной бессмысленности существования, и перед ним откроется великая тайна его предназначения в этом прекраснейшем из миров.

К концу месяца Стив Рэндон сделал открытие, что симпатичная девушка Нэнси Рубенс работает в доме через день. Кто-то, не она, принес ему однажды в сад поднос с прохладительными напитками и тронул задумавшегося Стива за правое плечо, чем до смерти его перепугал.

Стив поднял глаза и увидел, что перед ним стоит высокий повар, говорили, что он был большой романтик и по ночам пишет стихи.

– А где эта девушка? – неожиданно для себя спросил Стив.

– Если вы о Нэнси Рубенс, – догадался повар, – то она работает у вас в доме через день.

– А-а-а, – протянул Стив.

– Просто сегодня пасмурно, вот вам и грустно, – сказал повар, чем еще больше Стива удивил.

– А почему вы сами разносите напитки?

– Потому что все остальные в доме очень заняты, ваша мама задала им столько работы, что они вряд ли справятся до ее приезда.

– Но она приедет осенью.

– Да, мы знаем, но за это время мы с большим удовольствием перестроили бы заново ваш особняк, чем сделали то, что она каждому из нас написала.

Стив улыбнулся.

– Сегодня, и правда, очень пасмурно, – сказал он, – я думаю, что вы можете устроить себе выходной.

– О нет, это сразу станет известно вашей маме.

– Каким образом?

Большой повар пожал плечами и развел руки в стороны.

– Не знаю, но каким-то странным и непостижимым образом ей становится обо всем известно.

Стив улыбнулся, кивком головы отпустил повара и снова уткнулся в компьютер.

* * *

Симпатичную горничную Нэнси Рубенс Стив Рэндон встретил на следующий день в библиотеке. Она вытирала пыль с верхних книжных полок. На полу рядом с Нэнси лежала раскрытая книга.

Стив подошел к книге и взял ее в руки.

– Девушка, читающая Борхеса и вытирающая пыль с книжных полок чьей-то библиотеки? – сказал Стив Рэндон.

– Совсем несовместимые понятия? – улыбнулась Нэнси.

– Абсолютно несовместимые.

– Должна же я где-то работать.

– Но почему ты не идешь учиться?

– Долгая история.

– У меня есть время.

Стив присел на край стола.

– Хорошо, – кивнула Нэнси, – в двух словах: для полноценного счастья в жизни человеку нужно, чтобы между собой были переплетены очень многие составляющие этого счастья. Скажем даже, все составляющие, все до одной.

– Как узнать, что это за составляющие?

– Каждый человек определяет их для себя сам.

– Ты думаешь, что так бывает?

– Я думаю, что так должно быть.

Стив внимательно на нее посмотрел.

– А почему ты так думаешь?

Нэнси Рубенс пожала плечами.

– Чувствую. И потом, считаем же мы этот мир самым совершенным из миров.

– Да, наверное, мы считаем его самым совершенным из миров, – улыбнулся Стив, – но слишком много в нем всяких неувязок.

Нэнси Рубенс опять пожала плечами.

– Наверное, нужно немного подождать, – сказала она.

– И пока в твоей жизни не переплетутся все составляющие счастья, жизнь полноценной для тебя не будет, а довольствоваться отдельными элементами счастья ты не собираешься?

– А зачем? Ведь это будет уже не счастье.

– А что?

– Так, осколки… – Нэнси Рубенс принялась дальше вытирать пыль с верхних полок библиотечных шкафов.

Стив еще некоторое время постоял в раздумье, но так и не нашелся, что он мог бы сказать этой симпатичной тоненькой девушке и как убедить ее, что в этой жизни лучше ничего не ждать, а нужно довольствоваться тем, что есть. Пока и то, что есть, вдруг не уплыло куда-то далеко за горизонт.

Стив ничего не мог возразить этой девушке, потому что по большому счету он был полностью с ней согласен. И Стив так ни с чем и вышел из библиотеки, он даже забыл, зачем туда приходил.

А еще через день Стив Рэндон уезжал на компьютерную выставку в Европу. И многие люди вышли его проводить и помахать ему руками.

Здесь были и охранники, и повара, и горничные, и домашний доктор. На улице Стива Рэндона ждала толпа городских девиц. Вот только Нэнси Рубенс Стив встретил в этот день в холле дома совершенно случайно.

– До свидания, – сказал Стив Рэндон Нэнси Рубенс.

И Стив вдруг заметил, что он почему-то даже замедлил шаги, проходя мимо этой девушки. Как будто он хотел вспомнить что-то важное и далекое, наверное, из детства, и было весьма странно, что он никогда не подозревал о том, как ему необходимо об этом вспомнить.

Нэнси Рубенс подняла на Стива большие темные глаза и сказала ему:

– До свидания.

И все. И в следующее мгновение Стив прошел мимо нее. Он ничего не вспомнил.

На улице Стива Рэндона ждала огромная толпа народа. Стив вышел на крыльцо дома и приветственно взмахнул руками, чем сорвал бурные аплодисменты всех присутствующих. Он сел в машину и выехал за ограду. И там за оградой он оглянулся назад и еще раз посмотрел на свой дом и на людей, оставшихся во дворе.

Стиву вдруг показалось, что он сейчас упустит что-то главное в своей жизни, то, что он позабыл там, позади себя. И если он сейчас же немедленно не осознает, что его вдруг так растревожило, то потом в тумане будущего он не встретит и не осознает это никогда.

Но Стив ничего так и не вспомнил. Да и это странное видение продолжалось всего какой-то краткий миг. Стив тряхнул головой, и все прошло. Впереди его ждала дальняя даль, новые события и осуществимые мечты.

* * *

После отъезда Стива во дворе особняка Рэндонов начался праздник. Какие-то люди ходили по газонам, пили коктейли и ели выставленную в саду еду. Папа Тим и мама Ирма торжественно возлежали в креслах под деревьями.

Они принимали поздравления по неизвестному поводу от малознакомых гостей и жаловались на то, как им будет скучно без их ненаглядного внука Стива и что теперь даже не на чем покататься. Ведь меньше чем за месяц они, оказывается, расколотили весь дорогой автопарк своего любимого сыночка Мэла Рэндона.

И все это сборище никому не известных людей вероятно так бы и поселилось в огромном доме Рэндонов и спокойно коротало там свои неинтересные дни до самого второго пришествия. Да к вечеру вдруг произошло нечто непредвиденное: в дом неожиданно вернулась Амалия Рэндон, и Амалия в два счета разогнала весь этот сомнительный сброд.

– Где мой муж?! – орала Амалия Рэндон, яростно носясь по ступеням, холлам и комнатам особняка, хлопая массивными дверьми и кидаясь дорогими вазами во всех встречающихся на ее пути людей.

Многочисленная толпа гостей взирала на хозяйку дома с непреодолимым изумлением: никто никогда не видел в таком состоянии жену замечательного актера Мэла Рэндона. Обычно тихая, печальная и больная Амалия Рэндон мило возлежала на кушетке и смиренно подносила к перепудренному носу бесконечные микстуры.

А сейчас она бодро носилась по всему дому и посылала яркие и красочные ругательства своим близким, пропавшему мужу и еще, если внимательно вслушаться, всему остальному народонаселению планеты. И что было совсем из ряда вон выходящим: она, оказывается, прекрасно стояла на ногах.

– Ого, – в восторге говорили друг другу гости дома, – а мы несколько лет назад поспорили с тобой, что она не может ходить, так что ты мне теперь должен с процентами.

– Еще чего, – сердито отвечали те, кто на этом обстоятельстве, как выяснилось, когда-то неплохо заработал, – это чудесное исцеление, правильно врачи говорили, что ей необходимы длительные кругосветные путешествия, а мы думали, что они в сговоре и помогают ей обманывать мужа.

– Но это и было обманом, – говорили третьи, – какое чудесное исцеление? В жизни таких чудес не бывает.

Верная подруга Амалии Клара преданно бегала по дому за Амалией и уговаривала ее прекратить так убиваться по поводу исчезновения мужа и взять себя в руки хотя бы на время, пока дом заполнен таким количеством посторонних людей.

Папа Тим и мама Ирма тихо сидели в креслах, потрясенные ужасным поведением невестки, и на тот момент не могли даже представить, что им теперь по этому поводу думать. Они только что проводили в далекое путешествие любимого внука Стива и на сегодняшний день особых впечатлений и потрясений уже не планировали.

– Где мой муж?! – орала на папу Тима и маму Ирму бесконечно пробегающая мимо них всклокоченная Амалия. – Вы же знаете, где мой муж, отвечайте, где ваш избалованный жизнью сыночек?

Мало того что они и понятия не имели, где спасается от этой ужасной женщины их сын. Ни папа Тим, ни мама Ирма в этот момент вообще не могли произнести ни звука, до того они были расстроены так неожиданно завершившимся очередным безоблачным и счастливым днем.

Гости в спешке покидали дом, пока об их головы торжественно не раскололся на миллион осколков какой-нибудь очередной хрупкий и дорогой предмет, и еле сдерживали довольные улыбки. Добрая половина народа, чтобы не быть вконец уличенными в полнейшем бесчувствии к разыгравшейся на их глазах трагедии, придерживали радостные рты обоими руками.

Но, в конце концов, Амалия устала упиваться собственной трагедией и остановилась посреди холла на первом этаже особняка, словно вспомнив что-то важное. А потом, вскрикнув что-то типа: «Ой, а где моя кушетка?», рухнула прямо на холодный пол.

Тут же к месту падения хозяйки была доставлена одна из лучших в доме кушеток, и уморившую себя своим безобразным поведением Амалию торжественно унесли наверх. Так что через некоторое время в доме вновь воцарились тишина, мир и благоденствие.

Гости разошлись, следы погрома поспешно убирались. Потрясенные поведением невестки папа Тим и мама Ирма тоже вскорости пришли в себя.

Как ни странно, во всем доме только один человек ничего не слышал о происходящем. И этим человеком была Нэнси Рубенс. Она не слышала ни криков, ни звона бившейся посуды, ни всего прочего инородного ее миру шума вторжения.

Нэнси Рубенс сидела на втором этаже в библиотеке около раскрытого окна и смотрела вдаль. К сердцу она прижимала ничем не примечательную книгу Борхеса. Вы думаете, ей был дорог Борхес? Отнюдь. Просто ей был бесконечно дорог один человек, который – вечность? – нет, всего лишь два дня тому назад держал эту невзрачную книгу в своих руках.

Нэнси казалось, что этот человек оставил ее, Нэнси Рубенс, где-то там, в детстве, за поворотом, и теперь он никак не может об этом вспомнить. И может быть, он еще вспомнит об этом тогда, когда будет слишком поздно.

А быть может, он не вспомнит об этом никогда.

Нэнси Рубенс в отчаянии прикладывала ладони к тому месту, где, как ей казалось, должен был остаться незримый след от ладоней Стива Рэндона, а потом подносила свои ладони к лицу. Она прижималась лицом к своим ладоням, и ей казалось, что она чувствует суть, плоть и дыхание этого человека.

Этого непутевого и прекрасного парня с неповторимыми небесными глазами, парня, который много лет назад позабыл где-то ее, Нэнси. И поэтому теперь он тоже, как и она, не может найти тихую пристань в своей непутевой и суматошной жизни.

Нэнси казалось, что своим присутствием, своим вторжением в его жизнь она хотя бы напомнит ему о чем-то важном, что он когда-то позабыл. Она думала, он ощутит, что то, что он так долго не может в своей жизни найти, это и есть она, тоненькая темноволосая девушка с печальными глазами и мечтами только лишь о нем.

Но она ошибалась, бог мой, как она ошибалась. Все было не так, как она думала, мечтала и надеялась. И быть всего в нескольких шагах от этого человека было еще печальнее, чем если бы, как и раньше, она просто встречала бы его где-нибудь на улице, в городском клубе или, на худой конец, в магазине.

Да, о чем это мы? Так вот, Стив Рэндон так и не вспомнил Нэнси Рубенс, не узнал ее и не почувствовал. А знойное лето уже догорело до самой середины, и в конце лета где-то там, у осени, Нэнси уже поджидали практичные и расчетливые Корриганы. Они собрали к тому времени урожай и стояли в два ряда у кромки своего огромного поля, нагло ухмылялись и потирали натруженные большие ладони.

А впереди всех стоял их ненаглядный и великовозрастный Страшила Билл с косой наперевес.

Да, именно такие невообразимо печальные картины рисовало расстроенное воображение романтичной Нэнси Рубенс, когда она в пылу печали совершенно позабыла о том, где она, а главное, зачем она здесь находится. Она держала в руках книгу одного весьма сложного для понимания потрясающего писателя и всем сердцем ощущала, как с обложки этой книги постепенно испаряются и так практически неощутимые следы рук одного-единственного во всем мире человека.

Человека, который, наверное, к тому времени о ней, о Нэнси Рубенс, уже знать и думать позабыл.

* * *

А Стив Рэндон был в это время очень далеко. Стив любил путешествовать и загружать себя разнообразной информацией. Только так к нему приходило ощущение полноты жизни.

Той жизни, когда все тело казалось заполненным солнцем, ветром и морским прибоем, а соль на губах давала изматывающую сладость наслаждения, которая была человеку так необходима. Хотя бы для подтверждения того, что человек еще жив.

Только бы не останавливаться на одном месте, о нет, только не это. Ощущение тщетности жизни могло захлестнуть в любой момент кого угодно, как бы твердо и уверенно человек ни стоял на земле. Составляющие счастья никогда не переплетутся воедино в этом совершенном из миров… Бог мой, где Стив это уже слышал?

И только по ночам, когда жизнь, казалось, замирала и чуткий мир за окном прислушивался к мерцающему шепоту звезд, человеку тоже было позволено остановиться, расслабиться и немного подумать. О смысле своего существования, непостижимых тайнах жизни и, в конце концов, о том, что такое счастье и почему оно без конца так безнадежно ускользает куда-то далеко за горизонт?

В роскошном номере комфортабельной гостиницы, мерцающей в ночи огоньками бесконечных этажей, Стив Рэндон тоже думал об этом. Он пытался соединить в своем мироощущении составляющие счастья и никак не мог понять, почему эта задача так трудна и непосильна для него.

Лежа ночами в кровати и наблюдая за еле видимыми сквозь городской туман далекими звездами, Стив задавал себе множество вопросов. О том, что он не понял в жизни, не осознал и упустил.

И так продолжалось до тех пор, пока однажды он не проснулся посреди ночи в холодном поту, как будто и беда, и счастье в одном лице постучали случайно в дверь его гостиничного номера всего миг тому назад.

Стив резко встал с кровати, побросал вещи в дорожную сумку и бегом спустился в холл гостиницы, чем сильно удивил портье. Стив заказал билет на самолет, поймал на ночной улице такси, бросил сумку с вещами на заднее сиденье, сел в машину и только теперь немного расслабился.

Мягкая улыбка тронула уставшие губы Стива. Он вспомнил. Сегодня ночью он вдруг все вспомнил, понял и осознал. Неразрешимые задачи сошлись с ответами, а недостающие составляющие существования наконец-то переплелись воедино.

Теперь Стив Рэндон твердо знал, что его земное счастье зависело только от одного человека. От тоненькой и хрупкой девушки, которую он когда-то уже знал и где-то встречал.

И, может быть, все это было в далеком детстве, а быть может, даже во сне.

Но именно эта хрупкая и печальная девушка с непостижимыми, как жизнь, глазами, должна быть рядом с ним, со Стивом Рэндоном.

И только тогда ему откроются и врата земного откровения, и необъяснимые дали небес, и те простые и великие истины, разгадать которые приходит на эту землю каждый человек.

Стив сел в самолет и умиротворенно откинулся на спинку сиденья. Теперь он точно знал, что от самой несбыточной мечты его отделяет несколько быстротечных земных часов. И имя этой мечты Стив Рэндон знал всегда.

Ведь эта тоненькая девушка жила со Стивом Рэндоном в одном городе. И всю жизнь их дороги пересекались либо на улице, либо в городском клубе, либо, на худой конец, просто в магазинах. И имя этой девушки было – Нэнси Рубенс.

Стив закрыл глаза и почувствовал, как самолет с бешеной скоростью пробежал по взлетной полосе и взмыл в непостижимую небесную даль. Теперь Стив Рэндон точно знал, что его история в этой жизни только начиналась.

Часть 3

Вот уже больше месяца, как мы с Мэлом Рэндоном скрывались ото всех на этой земле. И небо, и звезды в ночной тиши слышали мои благодарные молитвы. Я была самым счастливым человеком, и моему быстротечному земному счастью не было ни края, ни конца.

Мне не нужно было ни о чем-то думать, ни чего-то бояться, ни что-либо загадывать наперед. Ведь только сегодня утром самый замечательный человек на свете, имя которого Мэл Рэндон, подносил мои руки к своему лицу и восклицал на весь мир:

– О, к черту мою чертову жизнь и карьеру, только бы ты вот так всегда была со мной!

– Мэл, – смеялась я, – ты согласен послать к черту свою карьеру?

– Да, я сделаю это, не задумываясь.

– Но ты же отдал работе всю свою жизнь.

– Я поумнел, моя потрясающая карьера вовсе не стоит того, чего она стоит.

Я смеялась, мне было хорошо и спокойно, и я отгоняла от себя мысли, что счастья не бывает много, а главное, оно никогда не длится долго. Я старалась не думать о том, что все должно будет когда-нибудь закончиться, и мне это вполне удавалось.

Вот уже больше месяца прошло с тех пор, как мы с Мэлом сняли небольшой уютный коттедж на берегу горного озера в долине Больших Лилий. Это место было не так далеко от нашего города, и если бы его родственники выстроились дружным строем на крыше особняка, они могли бы радостно увидеть огромные синие горы, за этими горами мы и прятались.

Вообще-то Мэл Рэндон предлагал мне в то лето поехать куда угодно.

– Мы можем поехать с тобой в Париж, Венецию, Рим, – говорил он мне, – любые города мира я могу бросить к твоим ногам, я хочу выполнять все твои желания, почему ты не хочешь никуда ехать?

– Милый, – отвечала я ему, – в этом мире мне достаточно солнца и тебя, поэтому мне совершенно безразлично, в каком месте земного шара мы будем с тобой находиться.

Вообще-то меня несколько удивляло легкомыслие Мэла Рэндона, который предлагал мне путешествовать по Европе, забывая, что там отдыхает от неимоверного семейного счастья его жена и мы можем с ней где-нибудь встретиться. Но мужчины отличаются завидным легкомыслием, они всегда пытаются соединить несоединимое, совершенно забывая о том, что весь мир – это сплошные глаза и уши. И практически обо всех мужских замыслах буквально в ту же секунду становится известно их мрачным и бесцветным женам.

Долина Больших Лилий была когда-то известным местом из-за того, что там с сотворения мира росли огромные белые лилии. Прямо в лесу, на берегу озера и даже на скалах.

Потом люди нашли в горах какую-то руду и накопали много штолен. Руда, как и все в этом мире, быстро закончилась, а заброшенными штольнями никто не хотел заниматься. Они так и зияли огромными ранами посреди этой величественной красоты.

Небольшой пансионат, находившийся в долине, принадлежал правительству. Но у правительства в последние годы было много других забот и проблем, чтобы еще и тут всем заниматься. А потому коттеджи стояли заброшенные и никому не нужные. Да и туристы, которых раньше в этих местах было полным-полно, тоже скоро позабыли, как хороши бывают горные цветы в утренней росе, как нереальна и прозрачна вода в глубоком горном озере и как невозможно прекрасен морозный утренний рассвет.

По утрам здесь было около нуля градусов, и вся трава и деревья были покрыты нежным серебряным инеем. К полудню солнце нагревало горный воздух почти до тридцати градусов, чтобы всем было понятно, что на календаре – лето. А к ночи воздух вновь наполнялся морозом.

Мэл Рэндон говорил, что в горах всегда так бывает.

– Я выкуплю эту долину у правительства, – говорил он, – и назову ее Долиной Моей Анны.

Не знаю почему, но меня это очень веселило.

– Я закопаю штольни, отремонтирую дорогу, – мечтал Мэл.

– И сюда придут толпы туристов, – продолжала я.

– Они же вытопчут наши лилии! – ужасался Мэл. – Что ты постоянно смеешься?

Да, по большей части я, конечно, старалась держать себя в руках, но все это было действительно очень весело. Короче, мы с Мэлом капитально расслабились в этот месяц. Мы совершенно позабыли о долге, о работе и его карьере. А так же о правилах приличия и положении в обществе.

К пансионату не было никакой дороги, все прилетали сюда на вертолетах, ведь ближайшие склоны и подъездные пути были испещрены штольнями и изрыты бульдозерами. А потому мы с Мэлом могли совершенно не волноваться, что сюда приедет кто-нибудь посторонний.

Мы заказывали вертолет через соседний город, Мэл летел под чужой фамилией и в темных очках, чтобы даже любознательные пилоты не догадались, кто он такой.

В пансионате помимо нас загорали еще две парочки, по-моему, у них в жизни тоже все было не так, как надо. Одна пара была совсем молода. Интересно, какие обстоятельства пригнали молодых людей в этот забытый миром уголок, ведь у них все было впереди.

Вторая пара была совсем старой. Наверное, старики только сейчас смогли окончательно разделаться со своими обязанностями и скучными делами и наконец-то нашли время обратить внимание друг на друга. Они ходили по лесу, лазали по горам, держась за руки, как молодые влюбленные, и радостно любовались какой-нибудь совершенно незначительной ерундой, попадающейся им на пути.

Жил здесь и управляющий пансионатом со своей женой. Они жили среди природы, и их существование не было опутано условностями, правилами и преградами. И потом, природа никогда не предает, с ней легко.

Как только мы с Мэлом прибыли на место, вся компания была потрясена появлением в этом глухом уголке такого известного актера и абсолютно ничем не примечательной женщины вместе с ним.

– Привет, – помахал рукой Мэл Рэндон, как только мы вышли из вертолета.

Мэл всегда умел быть обворожительным.

– Вы же Мэл Рэндон! – радостно вскричал управляющий пансионатом, фамильярно тыча в Мэла пальцем. – А ну-ка, снимите темные очки, я докажу этим людям, что вы Мэл Рэндон, я узнал вас еще в окно вертолета. Мы с женой часто смотрим по видео фильмы с вашим участием.

Мэлу пришлось сдаться.

– Да, – сказал он, – я – Мэл Рэндон.

Он снял темные очки, все равно было некуда деться, мы приехали в это место спокойно пожить до конца лета и не думали, что здесь окажутся помимо нас другие скрывающиеся от всего мира люди.

– А это моя сестра, – сказал Мэл Рэндон, обняв меня за талию.

Я тоже помахала рукой. Представьте: высокий голубоглазый блондин и смуглая темноволосая женщина. Конечно же, брат и сестра, кто бы мог усомниться… Мы с Мэлом пронаблюдали, как у впечатлительных старичков глаза полезли на лоб от удивления, но они взяли себя в руки. Молодую пару тоже обрадовало наше сообщение, но они продержались до своего домика и дали волю радости уже там.

Управляющий пансионатом подмигнул нам с Мэлом. Думаю, немало тайн помимо этой он знал на своем веку. А еще вся компания тут же взяла у Мэла Рэндона по четыре автографа на брата.

* * *

Не скажу, что мы с Мэлом до потери сознания бездельничали этот месяц в горах, нет. Помимо того, что мы едва ли не впервые в жизни были так долго вместе, мы умудрялись заниматься каждый своим делом.

Я много читала и думала о жизни. О жизни всегда приходится что-то думать, но чем больше о ней думаешь, тем сильнее тебя охватывают самые противоположные выводы и мысли. И в конце концов ты совершенно не знаешь, что нужно делать в следующую секунду, чтобы быть правой перед всем миром и самой собой.

Мэл писал сразу два сценария. Один сценарий он писал утром, а другой – вечером.

И поэтому у него благополучно не продвигался вперед ни один его сценарий, ни другой.

– Не могу писать, – жаловался он мне, – хотел сделать два дела одновременно, но ничего не получается.

– Так всегда бывает, когда пытаешься найти в жизни золотую середину.

– И вообще, я приехал сюда отдыхать и ни о чем не думать, это мой первый отпуск за последние сто лет.

– Тогда забрось сценарии и думай обо мне.

– Но мои сценарии о тебе. Все мои фильмы о тебе, и вся моя жизнь – только о тебе.

– Это ты уже слишком.

– Это правда, ты мне не веришь?

– Конечно же верю, куда я денусь?

А куда я действительно денусь?

По телефону Мэл отдавал распоряжения управляющему на чайной фабрике. Его нововведения с чаем, помогающим от всевозможных болезней и состояний души, имели успех, заказы возрастали все больше и больше. Мэл оказался прав, людям было лень идти в аптеку, они предпочитали закупать лекарства от всех недугов в продуктовых магазинах.

Еще, насколько я знаю, Мэл общался со своим продюсером, который должен был поддерживать у его семьи видимость, что их ненаглядный Мэл Рэндон снимается в очередном фильме, а не пропадает неизвестно где и непонятно с кем. И на протяжении целого месяца, как я поняла, это ему неплохо удавалось.

Но пару дней назад, стоя в лодке посреди озера и разгоряченно разговаривая с кем-то, Мэл Рэндон вдруг выбросил в сердцах телефон прямо в озеро. Быть может, он и сам не уловил своего состояния на тот момент, но тем не менее он сделал это, а значит, у него появились проблемы, и эти проблемы были не маленькие.

Быть может, мировая общественность во главе с его неунывающей женой устроила где-то там далеко от нас большой скандал. Думаю, они с удовольствием обратились бы в Интерпол, если бы он занимался поисками сбежавших от семейного счастья мужей.

Но, так или иначе, теперь я точно знала, что скоро наше благополучие подойдет к концу.

– Как ты теперь будешь жить, – спросила я, – без своего телефона?

– Я хочу остаться здесь с тобой навсегда, – ответил он.

– На такой большой срок нам не хватит продуктов, – улыбнулась я.

– Мы посадим огород.

– Ты будешь этим заниматься?

– Я могу заниматься чем угодно. Лишь бы это гармонировало с моими личными представлениями о счастье и смысле жизни.

– И в чем твой смысл жизни?

– В любви, как и у всех.

– Как и у всех?

– Да, – сказал Мэл Рэндон.

– Интересно, почему тогда большинство людей на этой планете абсолютно не понимают друг друга и мешают друг другу жить, если, как выясняется, у всех совершенно одинаковые представления о смысле жизни и любви?

– У людей не совпадают точки приложения этой любви.

– Точки приложения?

– Да. Кому-то нужна твоя любовь, а тебе нужна любовь совершенно другого человека.

И так до бесконечности.

– И что, – улыбнулась ему я, – совершенства не бывает?

– Почему же, – серьезно сказал Мэл Рэндон, – в нашем с тобой случае все совпало.

Мы сидели на берегу озера и наблюдали, как солнце освещает безмятежную гладь воды.

– О чем ты думала сегодня утром?

Мэл лег на спину и взял мою руку.

– Тебя интересует именно сегодняшнее утро?

– Ты стояла здесь и смотрела, как восходит солнце, я наблюдал за тобой из окна.

– Я думала о том, что мы с тобой будем жить очень долго, потому что нашей истории нет конца.

– Ну, наша история совершенно особенная.

– Я не о том, – перебила его я, – все гораздо серьезнее.

Мэл это понял и вопросительно посмотрел на меня.

– Очень многие люди умирают молодыми, пережив в жизни какую-нибудь совершенно невероятную историю любви. Вся их жизнь равна этой истории любви, весь жизненный запас испит до дна, и большего им не дано.

Я долго думала об этом, я знаю, что так бывает.

– Тебе надо поменьше смотреть телевизор.

– Просто удивительно, как вы, мужчины, легкомысленно относитесь к жизни, – надулась я.

Мэл расхохотался, взял меня за руку и положил на землю рядом с собой. Птичьи голоса были слышны высоко над нашими головами, а далекие макушки елей, склоняясь все ниже и ниже, закрывали нас собой.

– Да, – сказал Мэл, – наша история будет длиться еще очень долго, я тебе обещаю.

– Я это запомню, – улыбнулась я.

* * *

Спустя несколько дней в долине приземлился вертолет. Из окна коттеджа я видела, как Мэл Рэндон подошел к этому вертолету и о чем-то помахал руками с вышедшими из него людьми. Чуть позже люди пожали плечами, сели в вертолет и улетели.

Когда Мэл вошел в коттедж, я сделала вид, что не заметила никакого вертолета. Мэл внимательно посмотрел на меня и тоже ничего об этом не сказал.

Но еще через пару дней, когда Мэл был с самого раннего утра далеко в лесу на охоте, в долине приземлился тот же самый вертолет, и из него вышли те же люди. На этот раз помахать руками к ним вышел управляющий пансионатом. Люди опять пожали плечами и улетели.

Я вышла из коттеджа и внимательно посмотрела на управляющего. Он немного походил по примятой траве, потом оглянулся и встретился со мной взглядом. Я увидела, что он опустил глаза, а потому вздохнула и сама направилась к нему. Когда-то я должна была что-нибудь узнать.

Я подошла к управляющему. Он улыбнулся мне и возвел глаза к небу.

– Сегодня особенно сильно жарит солнце, – сказал он, и радости его не было предела.

– Этот вертолет прилетал за Мэлом? – спросила я.

– Вчера солнце так сильно не жарило, – сообщил управляющий.

– Я понимаю, Мэл просил вас не говорить со мной на эту тему.

– Не знаю, какая погода будет завтра, – не унимался управляющий, – думаю, тоже неплохая.

– Его разыскивает жена?

– Очень скоро нас всех поглотят зыбучие пески времени, – сказал управляющий, внимательно посмотрев на меня, – никто из нас и не вспомнит о тех мелочах, которые не давали нам жить так, как мы хотим.

Я помолчала.

– А что говорит Мэл? – спросила я.

Управляющий вздохнул.

– Мэл говорит, что эта история ему порядком надоела.

– Но это его история, он должен разобраться в ней сам.

– Не всегда человек может разобраться со своей историей сам.

– Вы живете среди природы. Здесь все совершенно по-другому.

– Человек тоже вышел из природы.

– Человек считает себя умнее всех, а потому он придумал для себя новые законы существования и строго их придерживается.

– Все равно никто не знает, – сказал он мне, – как именно надо жить.

– А потому надо жить так, как требуют обстоятельства, человек всю жизнь зависит от обстоятельств, а также мыслей и желаний других людей.

– Иногда совершенно не обязательно слушать других людей, достаточно быть правым перед самим собой.

– У меня нет другого выхода, – сказала я, – мне надо уйти.

Управляющий вздохнул

– Может, все-таки лучше подождать, пока не вернется с охоты Мэл?

– Нет, – сказала я, – ведь времени у меня больше нет.

А потому я собрала свои вещи, и через некоторое время вертолет управляющего поднял меня на такую высоту, откуда как на ладони были отчетливо видны и зеленая долина, и голубое озеро, и снежные вершины скал.

Где-то далеко внизу, наверное, уже возвращался с охоты уставший Мэл Рэндон, и, должно быть, он видел взлетающий над горами вертолет. Но вряд ли он мог предположить, что это я улетала от него.

Но у меня не было другого выхода, я должна была дать Мэлу Рэндону возможность самому разобраться с этой ситуацией. Да, наша с ним история была патологически обречена на провалы. Но, быть может, именно поэтому она и не заканчивалась?

* * *

Не поверите, но не прошло и пяти минут после того, как я переступила порог родного дома, как ко мне пришла моя сестра. И я в очередной раз подивилась тому, как быстро распространяются в этом мире сплетни. Ведь в этот самый момент о том, что я наконец-то появилась в городе после столь неожиданного отъезда, наверное, знали даже те люди, которые совершенно не собирались ничего об этом знать.

– Где тебя черти целый месяц носят? – набросилась на меня Роза еще с порога.

Судя по возбужденному виду, у нее были какие-то важные новости, которые заставили ее покрыть весьма неблизкое расстояние между нашими домами буквально за несколько минут.

– Что у тебя опять случилось? – спокойно спросила я.

– У Нэнси завтра свадьба! – радостно вскричала Роза.

У меня остановилось сердце.

– Но еще ведь не конец лета, – слабым голосом произнесла я.

– Ну и что?

– Но Корриганы давали вам время подумать до конца лета.

– О, Корриганов можно прекрасно понять, их очень беспокоило то, что будущая невестка работает горничной у чужих людей, ведь это так не престижно, – стала делиться новостями сестра, – а потому они решили перенести день свадьбы.

Но я закрыла лицо руками, потому что больше ничего не хотела видеть, знать и ощущать.

Я чувствовала, что Роза еще немного потолклась возле меня и даже пошумела кое-какими предметами в моем доме, но больше она не стала ничего говорить. С трудом верилось, что она чувствовала себя виноватой, ведь у нее были собственные планы на жизнь единственной дочери, и она не собиралась от них отступать.

Через некоторое время я услышала, как громко хлопнула входная дверь. Сестра ушла восвояси, ведь делать ей в моем доме было больше нечего. А я опять осталась одна, и мне нужно было приходить в себя.

Вечером ко мне пришла Нэнси, она вошла в мой дом и улыбнулась, и все более-менее встало на свои места.

– Привет, – сказала Нэнси.

– Привет, – сказала я.

– Ну что, мы будем пить твой лечебный чай? – сказала Нэнси.

Я отвернулась и стала заваривать чай.

– Ты так и будешь сегодня молчать? – спросила Нэнси.

– Нет, конечно, быть может, ближе к ночи я тоже что-нибудь скажу.

– В любом случае надо жить дальше, – сказала Нэнси, – ведь жизнь такая замечательная штука.

– Да, особенно когда тебе всего восемнадцать лет.

Я повернулась к Нэнси.

– У меня все нормально, – сказала она, – когда не удаются одни планы на эту жизнь, нужно строить другие, когда не удаются другие, надо строить третьи.

– Значит, твое решение – окончательное?

– Да.

Она подошла к окну и стала водить пальцем по стеклу.

– Целый месяц я находилась в одном доме рядом с ним, а он так ничего и не заметил.

– Быть может, у него было слишком мало времени? – осторожно сказала я.

– Целый месяц! – Нэнси в сердцах повернулась ко мне. – Я думаю, этого времени более чем достаточно для того, чтобы заметить человека рядом с собой. Но он так меня и не заметил.

– Поступай в университет, займись каким-нибудь делом. Выходить замуж – это значит в корне менять свою жизнь, значит избирать в жизни тот путь, по которому придется идти всегда.

– А может, я хочу в корне поменять свою жизнь, может, я хочу пойти по этому пути. Хоть ты-то должна понять, что для меня это действительно серьезно.

Я налила ей чай. Нэнси села за стол и тут же обожглась горячей чашкой.

– Ты извини меня, – сказала она, – но ты всю жизнь пряталась от жизни за своей литературой, а твой великолепный Мэл Рэндон прятался за своими фильмами. Всю жизнь вы делали вид, что вы вместе, но вам так и не хватило смелости посмотреть друг другу в глаза и сказать, что вместе вы по-настоящему так и не были. Так дайте мне спрятаться в замужество, быть может, именно это мне нужно?

Я села напротив нее и вздохнула.

– Девочка моя, – сказала я, – если ты способна так здраво рассуждать, то, может, ты выберешь для изменения жизни кого-нибудь другого?

– Пока только Корриганы предлагают, – улыбнулась Нэнси.

– А ждать мы уже не будем?

– А зачем чего-то ждать, если тот, кого мы любим, вовсе не любит нас?

Я задумалась.

– Быть может, в чем-то ты права, – сказала я.

– Я тоже думаю, что я права, в любом случае я останусь самой собой, и у меня всегда будешь ты, и я буду приходить к тебе в гости каждый день.

– Каждый день – это слишком часто, боюсь, в конце концов мы надоедим друг другу.

– Хорошо, я буду приходить к тебе через день, договорились?

– Хорошо, договорились.

– А Билл, – сказала Нэнси задумчиво, – он, в сущности, неплохой парень.

– Ты о Билле Корригане?

– Да. Привыкай, теперь я буду говорить только о нем. Так вот, он работящий, трудолюбивый, в какой-то степени даже симпатичный и, наверное, заботливый. Правда, он счел своим долгом залезть в мой шкаф и посмотреть на свадебное платье, этих Корриганов всегда волнует, как они будут выглядеть. Ничего, что он увидел мое платье, или это какая-то плохая примета?

– Не знаю, говорят, какая-то примета, но современный мир мало обращает внимания на приметы.

– Я тоже так думаю. В любом случае, это не моя проблема, – добавила она, – это проблема Корриганов.

– Ты же собираешься стать их частью, – грустно улыбнулась я.

– Думаешь, у меня не получится?

– Я не знаю, что об этом думать. В любом случае, если это твой выбор, знай, что я всегда тебя поддержу.

– Да, – твердо сказала Нэнси, – это мой выбор. Тем более у меня больше нет никакого выбора, – добавила она спустя секунду.

– Ты правда хорошо обо всем подумала?

– Да. Я прекрасно понимаю, что после завтрашней свадебной церемонии у меня не будет дороги назад.

Наш чай давно остыл, а мы с Нэнси еще долго обо всем в тот вечер разговаривали. Наша жизнь продолжалась дальше, хотя она совершенно не соответствовала нашим планам и мечтам.

– Расскажи, как ты познакомилась с Мэлом Рэндоном, – сказала Нэнси в тот вечер.

– Я сто раз тебе об этом рассказывала.

– Расскажи еще раз.

– Это длинная история.

– У нас есть время.

– Это история всей моей жизни.

– У нас вся ночь впереди, – улыбнулась Нэнси.

Я тоже улыбнулась. А потом рассказала ей историю, которая произошла со мной казалось бы совсем недавно, но из которой росла вся моя жизнь и сегодняшнее существование.

– Хорошо, слушай. Это было совсем недавно, больше двадцати лет тому назад. Я была молода, неопытна и наивна. Твоя мать, хоть и была моей ровесницей, по поступкам и отношению к жизни выглядела гораздо старше меня. Она всегда знала, что ей нужно, а потому нашими действиями обычно руководила она. Она-то и привела меня в тот вечер в центральный городской клуб.

* * *

Как только мы пришли туда, то сразу поняли, что в тот вечер должно случиться что-то необычное. Может быть, я сейчас с течением времени несколько преувеличиваю, но мне кажется, даже воздух тогда был накален тайной и неопределенностью.

Когда мы вошли, то узнали, что этот вечер был объявлен вечером Мэла Рэндона. Я немного слышала об этом парне из нашего города, которому в столь юном возрасте удалось сняться в нескольких известных фильмах. Это было из ряда вон выходящим для обычного парня из провинции, но меня эти страсти вокруг его имени никак не волновали.

И вот после такого большого успеха он вновь появился в нашем городе. В мире любят и почитают знаменитостей, город умирал от счастья, что этот удачливый парень когда-то решил здесь родиться. Фоторепортеры заняли первые места, девицы добрачного возраста надели лучшие наряды, герой вечера вышел на сцену, подошел к микрофону и поздоровался с присутствующими. Зал взвыл от счастья.

– Кто это такой? – спросила я Розу, чем несказанно ее удивила.

– Ты не знаешь, кто он такой? – зашипела на меня Роза. – Он учился с нами чуть ли не в одной школе, а теперь ему пожимают руку известнейшие люди мира кино. Что ты смеешься?

– Представляю, как все люди в нашем городе – и молодые, и старики – теперь будут непременно рассказывать, как они учились с этим славным парнем в одной школе и все годы сидели с ним за одной партой.

– Хорошо, он учился в соседней школе, но это ничего не меняет, сейчас его приглашают сниматься в своих фильмах самые известные режиссеры, а ты спрашиваешь, кто он такой!

– Ничего особенного в его биографии не нахожу. Если бы он открыл тайну вавилонской библиотеки или выучил наизусть в подлиннике «Илиаду», я бы, может, еще проявила к нему какой-то интерес. А в том, что он старается как можно обаятельней улыбнуться взирающей на него с этой стороны экрана публике, не вижу ровным счетом ничего выдающегося. Я уверена, что в скором времени отменят кино, запретят снимать фильмы, и тогда люди опять будут читать книги.

Я собиралась высказать еще много умных и интересных мыслей, но Роза самым невежливым образом толкнула меня локтем в бок и зашипела:

– Он смотрит на тебя.

– Кто? – не поняла я.

– Как кто? Сам Мэл Рэндон! – шипела Роза.

– Какой Мэл Рэндон?

– Да Мэл же, черт возьми, Рэндон, – возмутилась моя сестра, – ради которого здесь собрался весь город.

– Ради него собрался весь город, а ты уверяешь, что он смотрит только на меня?

– Удивительно, но это так.

– Но мы пришли сюда не из-за него и поэтому можем быть совершенно спокойны.

Однако я все-таки повернула голову и нашла взглядом всеобщего кумира Мэла Рэндона. Он действительно смотрел в нашу сторону.

– Убедилась? – порадовалась за меня Роза.

– Ему же оттуда нас не видно.

– Он смотрит не на нас, а на тебя.

А мы были очень далеко от сцены, ведь мест в тот вечер не было совсем.

– Он смотрит на тебя с самого своего появления на сцене, – сообщила сестра.

– Ну и что, – беззаботно сказала я, – Фил Хаггард тоже на меня смотрит, что ж теперь?

А Фил Хаггард, надо сказать, к тому времени уже сделал мне два предложения руки и сердца и получил на них два вежливых отказа. И теперь он ходил за мной по городу блеклой и унылой тенью и гордо страдал.

Куда бы я ни обращала свой взор, я всегда натыкалась взглядом на его несчастную физиономию. Даже в тот вечер он каким-то образом оказался неподалеку от нас. Мы с Розой посмотрели в его сторону и приветственно помахали ему руками, чем его совсем смутили.

И тут ведущие вечера сообщили, что они приготовили нам всем великий, ну просто невероятный сюрприз. И этим замечательным сюрпризом будет то, что красавец и умница, неповторимый Мэл Рэндон сейчас спустится со сцены, выберет первую понравившуюся девушку и пригласит ее на танец. По залу пронесся стон совершенного отчаяния.

– Да они все сейчас поубивают друг друга, – совершенно справедливо заметила моя сестра, – как только Мэл Рэндон пригласит на танец эту девицу.

– Уйдем отсюда, – сказала я, – не могу больше выносить этого идолопоклонничества.

– Что ты, – попыталась возразить Роза, – это даже интересно.

Но я уже направилась к выходу. Розе ничего не оставалось делать, и она последовала за мной. Мы стали пробираться сквозь толпу.

А народу к тому времени набилось так много, что нам приходилось расталкивать их чуть ли не локтями.

За нашими спинами творилось что-то невообразимое, по аханью, оханью и душераздирающим вздохам я догадалась, что мечта всех женщин, голубоглазый Мэл Рэндон продвигается по залу в поисках той одной-единственной, которую он, так и быть, пригласит на танец.

В глубине души я даже пожалела эту несчастную девушку, которую тут же зашвыряют камнями остальные чувствительные особы женского пола, несправедливо обделенные вниманием знаменитого артиста.

И едва ли не у самого выхода он все-таки догнал меня и крепко схватил за руку. Я не поняла, кто схватил меня за руку, и даже мельком подумала, что это несчастный Фил Хаггард под давлением патетической обстановки вновь решился сделать мне очередное предложение.

– Я знал, что успею поймать вас, – сказал он мне.

О мой бог, я вдруг поняла, что это голос вовсе не Фила Хаггарда, это голос какого-то другого, неизвестного мне человека. И разрази меня на месте все громы и молнии мира, если мое сознание не начало догадываться, кто был этот человек.

Я ощущала тепло его руки. Крайне пораженная происходящим, я стала медленно поворачиваться в его сторону, все больше и больше осознавая, что меня почему-то уже тянет к этому незнакомому мягкому голосу.

И каково было мое удивление, когда, повернувшись, я увидела перед собой того самого белокурого молодого человека, который только что стоял на сцене и по которому все сходили с ума.

Передо мной стоял Мэл Рэндон. Он крепко сжимал мою руку. Он вздохнул и улыбнулся.

– Привет, – сказал он мне.

Спустя несколько мгновений я тоже смогла ему ответить.

– Привет, – сказала я.

Прямо между нами, широко раскрыв от удивления рот, стояла моя толстая сестра Роза. Во все глаза она взирала на Мэла Рэндона, как когда-то Алладин взирал на джинна, вдруг выросшего перед ним из маленькой неприметной бутылки. Мне стало неудобно за нее.

– Это моя сестра Роза, – сказала я Мэлу Рэндону, чтобы как-то вывести ее из того глупого полубессознательного состояния, которое на нее напало.

– Очень приятно, – сказал Мэл Рэндон.

Свободной рукой он пожал руку моей толстой сестры Розы, даже не взглянув на нее. Он смотрел на меня.

– А как зовут тебя? – сказал он.

Он стоял так близко, мне были прекрасно видны его голубые бездонные глаза, неприметные веснушки и тончайшие молодые морщинки вокруг глаз.

– Меня зовут Анна, – сказала я, – но я совсем не собиралась с вами сегодня знакомиться.

– Знаешь, Анна, – серьезно сказал он, – я тоже не предполагал, что встречу здесь сегодня тебя.

Он крепко держал меня за руку. Я вдруг стала осознавать, что краски мира вокруг стали потихоньку размываться, люди куда-то исчезать, а время медленно останавливаться. Этот неизвестный человек держал меня за руку, а я поняла, что не хочу никуда идти, я теперь не смогу просто так развернуться и куда-то уйти.

Даже наоборот, мне захотелось прислониться к нему как можно ближе и больше ни о чем не думать. Так я в один прекрасный день и миг тоже попала под обаяние замечательного артиста Мэла Рэндона. И я этому совсем не сопротивлялась.

В тот момент в клубе, до отказа наполненном народом, когда Мэл Рэндон держал меня за руку, я почувствовала, что моя жизнь разделилась на две половины, и теперь у меня все будет по-другому. Теперь я буду по-другому чувствовать, смотреть на мир и даже дышать.

Я поняла, что больше никогда не вернусь к тому, что было со мной до того мгновения, как он взял меня за руку. Потому что теперь моя жизнь повернулась совсем в другую сторону.

И хотя в тот момент я не знала, что мне принесет встреча с ним, я поняла, что отныне все, что произойдет со мной когда-либо в будущем, будет во власти моих зыбких и едва зарождавшихся чувств к этому человеку. Я прекрасно понимала нелепость и беспомощность своего дальнейшего существования, которое целиком и полностью будет зависеть от его взгляда, голоса, улыбки, от его сильных и крепких рук, но ничего поделать с этим уже не могла. Тяжелые пески времени в один миг засыпали мое прошлое, отрезав раз и навсегда пути назад.

– Знаешь, Анна, – сказал Мэл Рэндон, – я думаю, что у нас с тобой появилась небольшая проблема, и лучшим ее разрешением будет, если мы немедленно уйдем отсюда.

– У нас появилась какая-то проблема?

– О да, я думаю, небольшая.

Роза так и стояла практически между нами в оцепенении и взволнованно ловила каждое наше слово, думаю, она старалась все запомнить для истории. Когда она поняла, что мы собираемся бежать, она покачала головой. Она обвела взглядом застывший в ожидании дальнейших событий зал и опять покачала головой.

– Да, ребята, – сказала она, – полагаю, у вас появилась очень большая проблема: просто так вы отсюда не выберетесь.

Мэл Рэндон смотрел только на меня, и как он понял, что я пойду за ним хоть на край света, думаю, знал один лишь Бог на небе.

– Ты готова? – спросил Мэл.

– Да, – сказала я.

– Тогда бежим, – сказал он и, продолжая крепко держать меня за руку, резко развернулся к выходу и потащил меня за собой. Какую-то секунду все присутствующие в клубе находились в онемевшем состоянии. Но спустя мгновение зал опомнился и взревел.

– О нет, только не это! – кричал зал.

За нашими спинами послышался шум падающих стульев и столов. У меня было такое ощущение, что вся неугомонная толпа идолопоклонников в один миг снялась со своих мест, и эти люди собрались последовать за нами на край света, и теперь они будут преследовать нас всю жизнь. А впрочем, так оно, в конце концов, и вышло.

Девицы стали истошно визжать и грохаться в обмороки. Но все они, к их величайшему сожалению, были не в том месте и не в тот час: они были далеко за спиной своего ненаглядного Мэла Рэндона, и никто ничем уже не мог им помочь.

И только одной девице повезло в тот вечер больше других, и этой девицей была некая Амалия. Эта Амалия постаралась упасть в обморок так удачно, что доблестно вывернутой вбок головой она умудрилась разбить входную стеклянную дверь, а свое отчаявшееся тело грациозно распластала чуть ли не между мной и Мэлом Рэндоном.

Это произошло в тот самый момент, когда нам с Мэлом Рэндоном до выхода оставался всего какой-то шаг.

Что тут началось. Зал вопил, повсюду падали стулья и столы, у девицы, лежащей перед нами на полу, из головы шла кровь. Мэл Рэндон продолжал крепко держать меня за руку. Но отчаяние нашего положения было очевидно, никакое чудо не помогло бы нам в тот момент.

Откуда ни возьмись, появились родители лежащей на полу девицы, по-видимому, они просчитали ситуацию заранее на домашнем калькуляторе. Эти родители стали кричать, что гениальный артист Мэл Рэндон погубил их молодую дочь, и теперь он в ответе перед ними, перед обществом и перед тем, кто наблюдает за этим безобразием с небес.

Какие-то люди пытались оттащить нас с Мэлом друг от друга. Нам намекали, что в данной ситуации неприлично держаться за руки, на что Мэл Рэндон сжал мою руку еще крепче. Тут же появились и врачи. Было такое ощущение, что эти ребята все тонко продумали и хорошо организовали.

В какой-то момент людская толпа, как море, оторвала нас с Мэлом друг от друга, казалось, что нас размыло волной по разные края пропасти. И последнее, что я видела, это его взгляд. Он обреченно смотрел на меня, он даже не мог что-либо сказать мне.

Как я попала в тот вечер домой, не помню. Всю ночь я не могла заснуть, сестра Роза поила меня водой со льдом, чтобы как-то привести в чувства. А я смотрела на черное небо за окном и сквозь неясный проблеск редких звезд пыталась представить, что со мною будет дальше. Хотя по большей части мне это было безразлично. Ведь к тому времени я ясно сознавала, что судьба человеческая зависит от кого угодно, только не от самого человека.

* * *

Следующий новый день принес нам новые огорчения: наутро было продолжение истории. Утренние газеты пестрели жизнерадостными заголовками: «Первая жертва известного артиста», «Несчастная девушка на грани смерти от любви», «Головокружительная карьера Мэла Рэндона на грани заката». И даже: «Врачи борются за жизнь подруги известного артиста», что нас с сестрой очень удивило.

Роза сходила в город посмотреть, что там творится. Она рассказала, что у входа в больницу, где лежит некая Амалия, стоит большая толпа народа. И эта неунывающая толпа второй день подряд активно переживает за нелегкую судьбу потерпевшей девушки, а бюллетень о состоянии ее здоровья вывешивается на входные двери больницы каждые полчаса.

Мэл Рэндон, по слухам, находился в полицейском участке. И данное обстоятельство нас с Розой удивило больше всего.

Еще через некоторое время мы узнали, что в наш маленький городок приехали два известных продюсера, дело в том, что буквально накануне Мэл Рэндон заключил с ними контракт. И продюсеры приехали выручать из большого скандала своего ведущего артиста, в имидж которого они вложили большие деньги.

Как рассказал мне Мэл Рэндон много позже, после того как с ним мило побеседовали в полицейском участке и тут же отпустили, так как не нашли, к чему придраться, он стал везде искать меня. Но, разумеется, нигде не мог меня найти.

Он обращался в полицию и городское детективное бюро. Он искал «Анну или хотя бы ее толстую сестру Розу», но никто ему ничем не мог помочь.

А тем временем город сделал его своим безжалостным героем. И хотя Мэл Рэндон пытался втолковать этим людям, что он понятия никогда не имел о существовании некой Амалии, а потому не может нести за нее никакой ответственности, его никто не слушал. Мэлу объясняли, что теперь-то он прекрасно осведомлен о существовании бедной девушки, и это обстоятельство накладывает на него большую ответственность

Надо отдать должное самой Амалии, она вела свою роль тонко и продуманно и во всей истории практически ничего не делала собственными руками. Точно так же весьма организованно вели себя ее родители. Они уже не орали на Мэла Рэндона почем зря, а наоборот, очень извинялись за то, что случилось с их единственной дочерью, и просили такого известного артиста не загружать свою голову этой проблемой.

– Наша дочь сама выберется из этой ситуации, – скорбно сообщали они в интервью журналистам, – мы хотим, чтобы ничто не омрачало дальнейшего жизненного пути талантливого артиста.

Мэл Рэндон искал меня и не мог найти. А я совершенно не была уверена в том, должна ли искать его сама. Ведь мои чувства к нему были только моими чувствами, и о том, что они значили для него, я не имела никакого представления.

Он рассказал мне потом, что хотел найти меня, дав объявление по телевизору, но ребята местной телестудии сказали ему:

– О нет, только не это. Если мы сделаем это, нас тут же выкинут с работы, нас уже об этом предупредили.

– Но почему? – сказал Мэл.

– Это окончательно испортит твой имидж.

– Какое вам всем дело до моего имиджа?

На что ему ответили:

– Мэл Рэндон, ты теперь себе не принадлежишь, а потому не рассчитывай, что что-либо в своей жизни ты будешь решать сам. В данной ситуации было бы лучше для тебя, если бы ты явился в больницу к несчастной девице с цветами и радостной улыбкой, чем продолжал забивать голову какими-то проходящими капризами.

Маститые продюсеры тоже сказали Мэлу Рэндону:

– Мы подняли тебя на большую высоту, Мэл Рэндон, и если ты сейчас с нее соскользнешь, обратно тебе не подняться никогда. Зрители не прощают падений героям, и завтра тебя вполне сможет заменить миллион таких славных парней, как ты. Единственной сложностью для них будет, что для того, чтобы оказаться на твоем месте, им нужно будет перегрызть друг другу глотки, а ты уже стоишь на этом месте. Так в чем дело? Почему ты растерялся? Какое мимолетное видение привиделось на твоем пути? Это жестокие законы жизни: если ты вышел на старт, то ничто, запомни, ничто не должно помешать тебе на пути, поверь нам, мы знаем, о чем говорим.

– И что я должен делать во всей этой истории? – сказал Мэл Рэндон.

– Ничего особенного, – сказали Мэлу Рэндону маститые продюсеры, – кроме того, что ты должен выйти из данной ситуации героем, твои зрители верят в тебя. Люди верят, что ты поступишь благородно по отношению к девушке, трагически упавшей к твоим ногам. Запомни, Мэл Рэндон, в данной ситуации ты должен повести себя именно благородно, ведь этот поступок повлияет на всю твою дальнейшую работу и жизнь.

– О чем вы, – не понял изумленный Мэл Рэндон, – вы намекаете, что я должен на ней жениться?

На что опытные и мудрые продюсеры сказали:

– О! – и закурили модные сигары, – это будет твоим личным решением, поверь нам, в этом вопросе никто не будет на тебя давить. Никто, а особенно – мы. Но учитывая то, что мы тебе сказали, думаем, ты и сам сможешь найти правильное решение этой маленькой проблемы, появившейся на твоем пути.

– Судя по тому, какой поднялся вокруг этой проблемы шум, она не такая уж и маленькая, как мне по наивности показалось, – сказал Мэл Рэндон.

Так или иначе, время не стояло на месте, и через несколько дней Мэл Рэндон должен был улетать на съемки трех фильмов подряд. И по этому поводу он был предупрежден продюсерами, что если хоть одно темное пятно упадет на строгий костюм его безупречной репутации, они будут вынуждены найти ему на смену какого-нибудь другого, более порядочного актера.

А порядочность Мэла Рэндона по определению общественности заключалась в том, что он должен был обратить внимание на несчастную девицу, которая так удачно рухнула ему в ноги в городском клубе и теперь старательно болеет в местной больнице.

Местные газеты трудились вовсю. Они сообщали благодарным читателям о том, что их любимый актер Мэл Рэндон переживает за бедную девушку, которая по его вине коротает грустные дни в местной городской больнице, и готов пожертвовать чем угодно, лишь бы она поправилась.

Но Мэл Рэндон и так чувствовал себя скверно из-за этой проблемы, которая так безжалостно свалилась на его безмятежную голову.

И потому буквально через день местное телевидение смогло показать верным зрителям трепетные кадры, как глубоко виноватый актер Мэл Рэндон, держа в руках покаянный букет цветов, пришел в городскую больницу проведать несчастную девицу.

Добросовестные камеры местных операторов запечатлели, как великолепный Мэл Рэндон вошел в палату к растерявшейся девице. На что такая впечатлительная Амалия, увидав кумира грез и снов у безгрешных ног своих, тут же постаралась глубоко и надежно запасть в очередной обморок.

Мэл Рэндон возвел глаза к потолку больничной палаты и произнес что-то типа:

– О, мой бог, когда все это закончится?

Через несколько дней Мэл Рэндон улетел на съемки. А всем его бесчисленным поклонникам в утешение остались только радостные публикации в газетах о том, что «замечательный актер, как и ожидали зрители, оказался таким благородным человеком».

Как говорил мне гораздо позже сам Мэл, к тому времени необратимых перемен в своей жизни он был слишком угнетен ситуацией, в которой оказался. И, в конце концов, он твердо уверовал в то, что существуют цели гораздо более важные, чем собственная жизнь.

А после того, как вышел на экраны и имел огромный успех фильм с его участием и он согласился на съемки еще в двух фильмах, к нему неожиданно приехало одно скромное семейство, которое хотело от всей души поблагодарить замечательного артиста за внимание к их такой теперь больной по его вине дочери.

Дочь, кстати, они тоже захватили с собой, потому что она была слишком слаба для того, чтобы обходиться без присутствия у девичьей кровати своих ненаглядных родителей. А всему остальному народонаселению было приятно узнать о примирении популярного актера и его бескорыстной поклонницы.

Рейтинг второго фильма с участием Мэла Рэндона вырос до невероятных высот, потому что он вышел на экраны как раз перед ожидаемой всем обществом помолвкой ведущего актера и его милой спутницы. А третий фильм с его участием побил все рекорды по продажам на тот год, потому что в прокат он был выпущен аккурат в день их шикарной свадьбы.

Никто и никогда, я думаю, так и не поймет, как всем этим коммерческим людям от искусства удается рассчитать и организовать безошибочный успех своих мероприятий. Если всем актерам всегда было разрешено делать все, что бы они ни пожелали, то только одному человеку нужно было сделать то, чего ждал от него в тот момент едва ли ни весь мир. Мэл Рэндон должен был жениться на этой девице, и все тут.

И если все остальные актеры безраздельно владели сердцами зрителей именно из-за полной свободы и нарочитой доступности, то Мэл Рэндон был возведен на пьедестал только потому, что он якобы оказался таким честным, порядочным и благородным. Пожилое население мечтало видеть похожими на этого достойнейшего человека своих детей и внуков.

Женщины не прекращали по ночам рыдать в свои многострадальные подушки, что ни их мужья, ни друзья мужей не идут ни в какое сравнение с этим самым порядочным человеком на свете. Молодые почитатели Мэла Рэндона пытались на его примере взрастить и укрепить в своих незрелых душах такие давно позабытые человеческие качества, как ответственность, самоотверженность и бескорыстная любовь к ближнему.

Не знаю как, но моя жизнь продолжалась дальше. Я жила, дышала и улыбалась людям.

Я посмотрела все фильмы с участием популярного актера Мэла Рэндона и в конце концов пришла к мысли, что моя жизнь без остатка будет связана с ним в любом случае, несмотря на все преграды, условности и расстояния, которые отделяли его от меня.

Когда его показывали по телевизору, мне даже не нужно было смотреть на экран, я знала наизусть каждое его движение, его руки, глаза, брови, улыбку. Я понимала, что произошла ошибка, что этот человек не может существовать где-то вдали от меня, потому что он – часть меня самой, моя жизнь и судьба.

Когда я ложилась спать, я желала ему спокойной ночи, когда просыпалась вместе с птицами и солнцем, я желала ему удачного дня.

А когда мне было тяжело, только его я спрашивала в моем сердце, как мне быть.

Мои родители были вне себя оттого, что я не выхожу замуж, в то время под моими окнами крутилось много молодых людей, весьма достойных, по их родительскому мнению, для моей дальнейшей тихой, безоблачной и обычной жизни. Но в моем сердце теперь был Мэл Рэндон, и это был кратер вулкана, марево огня и бесконечно далекая гладь океана, что я могла еще желать?

Даже Роза, недолго думая, выскочила замуж за первого попавшегося парня. Ведь годами проверенные человеческие истины о том, что наивысшим счастьем для женщины являются не какие-то заоблачные надежды и мечты, а тихая размеренная жизнь возле закопченных кастрюль, подгоревших ужинов, необузданных мужей и неблагодарных детей, царили и будут царить во все времена.

Но в конце концов все махнули на меня рукой, а сердобольные пауки времени в одночасье свили уютные гнезда в каждом углу моего одинокого дома. И тогда я стала мечтать.

Я стала мечтать о том, что в будущей жизни у меня все будет абсолютно по-другому. В будущей жизни у меня сбудутся все мечты, осуществятся самые нереальные встречи и разрешатся самые сложные проблемы.

Я представляла, как пройдусь босиком по золотому песку на берегу самого голубого в мире океана, а навстречу мне пройдет сильный, надежный и самый замечательный человек на земле. И в будущей нашей жизни мы с ним сможем легко постоять за свою судьбу, мечты и любовь.

* * *

Я встретилась с Мэлом Рэндоном в центре города три года спустя. Моя сестра Роза к тому времени была на последнем месяце беременности, а в тот день она надумала погулять по магазинам, потому что ей до смерти надоело сидеть дома у телевизора.

Мы бездумно ходили по магазинам, а Роза тем временем старалась делать вид, что мы с ней придумали самое увлекательное и умное занятие на свете, которое только могли придумать.

И таким образом мы ходили бы с ней до самого конца света. Да только в один прекрасный миг на противоположной стороне улицы вдруг громко заскрипели тормоза резко остановившегося автомобиля.

Мы не поверили своим глазам, когда увидели, что из автомобиля вышел Мэл Рэндон и сквозь большой поток машин пошел в нашу сторону.

– Да это же тот самый артист, – ахнула Роза, – который познакомился с тобой в тот безумный вечер в клубе, – пояснила она мне.

Я молчала, мне не нужно было ничего говорить. Навстречу мне шел Мэл Рэндон, и это был какой-то удивительный сказочный сон, увиденный мною в центре нашего маленького города, среди белого дня, наяву.

Мэл Рэндон подошел близко-близко, яркое солнце золотило его непослушные волосы.

В его голубых глазах было столько грусти и тоски, с трудом верилось, что мы видим перед собой лицо того самого благополучного на экранах Мэла Рэндона, по которому отчаянно страдала вся женская половина человечества.

Мэл подошел ко мне, молча обнял меня и крепко прижал мою голову к своему сердцу.

– О, мой бог! – только и сказала Роза.

Вокруг нас стал собираться народ.

– Идите все сюда, – раздавались со всех сторон крики сердобольных любителей сенсаций, – здесь, кажется, сам Мэл Рэндон! Он обнимает какую-то неизвестную женщину!

Мэл пришел в себя, посмотрел вокруг и быстро оценил ситуацию.

Он сказал моей сестре Розе:

– Сестра Роза, ты как-нибудь доберешься до дома сама?

Толстая Роза по привычке наблюдала за событиями, широко раскрыв рот. Она в прострации покивала Мэлу головой.

Тогда Мэл Рэндон взял меня за руку, и мы побежали к его машине. Он посадил меня в машину и увез далеко за город, где мы могли на некоторое время остаться наедине друг с другом.

Отъезжая, мы видели, как Розу окружила обескураженная толпа. И еще долго народ расспрашивал ее, не сам ли Мэл Рэндон тут был и с кем он тут обнимался.

– Я везде тебя искал, – сказал Мэл Рэндон мне далеко за городом, – я все эти годы искал тебя.

Я видела, что он очень повзрослел и изменился.

– Но я не знала о том, что ты искал меня.

– Ты должна была найти меня сама.

Мы смотрели друг на друга, он держал мои руки в своих руках.

– Я не была уверена, что имею на это право.

– О, мой бог, но ты же видела тогда мои глаза, неужели ты могла сомневаться в том, насколько все это было серьезно для меня.

– Но вас, мужчин, никогда невозможно понять.

Он грустно улыбнулся.

– В конце концов, мне стало казаться, что ты мне всего лишь приснилась.

Он крепко сжимал мои руки, словно боясь, что я снова куда-нибудь исчезну.

– Я даже не подозревала о том, насколько для тебя все это серьезно.

– За эти три года я постарел лет на пятьдесят. Потому что в конце концов понял, что нет цели выше, чем собственная жизнь.

Я смотрела на него и не могла насмотреться. Я ничего не могла ему сказать, потому что сама слишком много думала о том, что с нами постоянно происходят такие вещи, которые мы совершенно не планировали в начале жизненного пути.

Мэл Рэндон собрался развестись со своей женой Амалией. Но Амалия предпочла бы скорее умереть у всего мира на глазах, чем дать развод человеку, которого она с таким трудом когда-то получила. Да и продюсеры известной компании, с которой у Мэла Рэндона был заключен длительный контракт, тоже настоятельно советовали ему этого не делать.

– О, Мэл, что ты наделаешь, ты развеешь миф о своем благородстве, – сказали они, – ты загубишь всю карьеру, на твои фильмы не придет ни один человек.

– При чем тут благородство? – возмутился Мэл Рэндон. – Мы знали с самого начала, что все было построено на лжи, вы заставили меня построить свою жизнь на лжи.

– Мы-то это знали, – закивали продюсеры, – но твои зрители об этом даже не подозревают.

На что Мэл Рэндон сказал, что он плюет на дальнейшую карьеру, и ушел с киностудии, сильно хлопнув входной дверью.

Но эти ребята с известной киностудии вовсе не собирались из-за какого-то минутного состояния одного из актеров терять свои большие миллионы. А потому в скором времени они сами вышли на меня и объяснили, что если я позволю знаменитому актеру Мэлу Рэндону испортить его замечательную карьеру сейчас, то нам с ним придется кусать локти в таком недалеком будущем. Ведь испокон веков повелось так, что чувства – чувствами, а великие цели и достижения – отдельно.

Да я и сама об этом прекрасно знала. Я сказала Мэлу Рэндону, что, если мы оставим все как есть, у нас будет меньше шансов совершить какие-нибудь новые ошибки в будущем.

– Большей ошибки, чем та, что уже произошла, и быть не может, – сказал Мэл Рэндон.

– Откуда ты можешь об этом знать? Только прожив свою жизнь, в старости, мы сможем точно сказать, что было в нашей жизни ошибкой, а что – нет. А сейчас мы не можем объективно оценить ситуацию.

– Один принц отрекся когда-то от престола только для того, чтобы провести жизнь рядом с любимой женщиной, – сказал тогда Мэл.

– Он бросил все ради такой малости, сказала в конце концов его любимая женщина, – напомнила ему я.

На что Мэл Рэндон только грустно улыбнулся.

– По крайней мере, теперь я точно знаю, где ты живешь и что ты не сон, – сказал он мне.

* * *

Нэнси сидела рядом со мной тихо-тихо, уже давно была глубокая ночь.

– Вот так мы с Мэлом Рэндоном и оставили все как есть, – сказала я, – ведь никто все равно нам с ним ничем уже не смог бы помешать.

– Как все сложно, – сказала Нэнси, – а в детстве казалось таким простым.

– Да, слишком сложно для одной человеческой жизни.

Под утро нас нашли родители Нэнси. Мы сидели на крыльце моего дома, прямо на ступенях, а небо над городом начинало медленно светлеть, звезды угасали, и сквозь утренний туман и прохладу было видно, что на востоке еле заметно собирался бледно-розовый свет.

Пробираясь к моему дому по спящему городу, родители Нэнси с опаской озирались по сторонам. Но это было зря, ведь сплетни все равно сейчас бежали за ними чуть ли не по пятам.

Родители Нэнси осторожно открыли калитку. Если бы она заскрипела, их хватил бы удар. Ведь, не дай бог, сейчас проснутся все, кому в это время положено крепко спать, а не наблюдать за проблемами соседей.

– Вы представляете, что с нами будет, если Корриганы узнают, что Нэнси не ночевала дома в последнюю предсвадебную ночь? – зашипели на нас с Нэнси ее чувствительные родители.

– Что же с вами будет? – сочувствующе спросили мы.

Но родители только замахали на нас руками, чтобы мы не очень-то шумели в пятом часу ночи.

– У вас вся жизнь впереди, думаете, не успеете наговориться? – набросилась на меня моя толстая сестра Роза. – Нэнси всего-навсего выходит замуж, а не умирать собирается, – назидательно добавила она.

В конце концов они проворно схватили Нэнси за руки и поволокли домой, пока их любимые Корриганы не прознали, что их будущая невестка проводит свою последнюю предсвадебную ночь неизвестно где и непонятно с кем.

Уходя, Нэнси оглянулась и улыбнулась мне, и я тоже улыбнулась ей. Я хотела сказать, что все будет хорошо, но, думаю, она и сама об этом знала.

Я еще немного посидела на крыльце, а потом пошла в дом. Мне нужно было немного поспать, чтобы не заснуть на праздничной церемонии, которая должна будет состояться через несколько часов.

Я завела будильник и легла в кровать. Город и деревья за окном понемногу заливал первый солнечный свет.

Часть 4

На свадьбе у Нэнси было много народа, Корриганы всегда любили шумные сборища. Да и само их семейство включало в себя человек пятьдесят.

У моей сестры Розы семья была гораздо меньше, помимо Нэнси у нее было двое старших сыновей, которые давно имели свои семьи, и по трое детей на каждого брата. Но все они до сих пор жили в одном огромном шумном доме и безнадежно надоедали друг другу каждый день.

Они и меня нередко звали поселиться вместе с ними. Но как я могла поменять свое насыщенное одиночество на их необоснованную каждодневную болтовню?

Да и моей сестре, как я видела, в этом доме было несладко. Все давным-давно поумнели, и к ее ценным советам и неординарному мнению никто не прислушивался.

Так что моя сестра Роза тоже давно существовала сама по себе. Правда, ее одиночество было не так наглядно, как мое, но от этого, я думаю, ей было не легче.

А впрочем, я немного отвлеклась. Я говорила о Нэнси.

На своей свадьбе она была как первая роза в утреннем тумане, когда капельки росы на тонких лепестках еще очень трудно отличить от слез. И когда уставший путник, увидевший этот божественный цветок на своем одиноком пути, начинает гореть единственным желанием: в кровь изранить свои грубые руки о его нежные шипы.

После официальной церемонии бракосочетания гости собрались за огромными праздничными столами. Столы были выставлены прямо на улице, большой гремучей змеей они опутывали безразмерные дома семейства Корриганов.

Нам, немногочисленным родственникам невесты, практичными Корриганами были отведены не самые плохие места за столами. Чтобы позже в каких-нибудь многочисленных семейных склоках они могли нам важно говорить:

– Да! Но зато вам были отведены лучшие места во время свадьбы!

Так что мы сидели недалеко от молодоженов. В отличие от некоторых не таких уж маловажных родственников жениха, которым для того, чтобы поделиться со всеми какой-нибудь совершенно ненужной мыслью, надо было преодолевать чуть ли не несколько кварталов.

Обычно они выходили к микрофону с одной и той же бумажкой, которая, судя по ее заезженному виду, досталась Корриганам еще от пращуров. Я, конечно, за соблюдение традиций, но не до такой же степени.

– Берегите друг друга, вы же такие красавцы, – говорили родственники Корриганов.

Видимо, слово «красавец» была для них самая крутая похвала.

Жених Билл Корриган был даже несколько симпатичен в модном черном смокинге, белой накрахмаленной рубашке, с ярким галстуком на шее. И лицо Билла совсем не портили следы пережитого в глубоком детстве фурункулеза. Да, он и вправду был несколько симпатичен. Просто это был не тот человек в жизни Нэнси. Не тот, и все.

Моя толстая сестра Роза, сидевшая рядом со мной, позаботилась о том, чтобы нам перепали и куски свадебного пирога, и всевозможные пирожные, и экзотическая рыба, и всякая другая новомодная снедь, которой были заполнены столы практичных Корриганов. Никто потом не мог сказать, что они чего-то не предусмотрели на свадьбе.

По другую руку от моей толстой сестры сидел ее луковица Вилли, и в плане питания он тоже был ею обеспечен.

– Мы с Вилли договорились все тут попробовать, – поделилась сестра, – чтобы потом было, что вспомнить. Я хочу попробовать вот это, это и это. И Вилли тоже хочет, – говорила она, беря «это» и для Вилли.

Неплохо подкрепившись, они обратили внимание на новобрачных.

– Посмотри, – прошептала сестра Роза, – посмотри, какой он симпатичный, этот Билл Корриган, ведь правда?

– Правда, – ответила я, – просто это не тот человек в жизни Нэнси. Не тот, и все.

– Много ты понимаешь, – хмыкнула моя сестра, – наши старшие сыновья тоже женились, следуя нашим с Вилли советам, и, как видишь, они вполне счастливы и благополучны. И с Нэнси в скором времени будет то же самое, она поймет, как мы были правы, что так устроили ее судьбу, она поймет, что мы желали только добра.

По мельканию головы луковицы Вилли из-за мощного плеча его жены было понятно, что он с ней полностью согласен.

– Твоим сыновьям в свое время было абсолютно безразлично, как сложатся их жизни, – сказала я сестре, – а у Нэнси были планы, мечты, была надежда.

И сестра, и ее луковица Вилли несколько секунд беспомощно взирали на меня, как бы соображая, в чем, собственно, дело?

– Роль женщины в нашем обществе должна сводиться только к рождению детей и мытью посуды после ужина, – изрек наконец луковица Вилли, – и убейте меня, если это не так.

Моя толстая сестра несколько раз одобрительно кивнула, а мне на тот момент ну совершенно было нечем убить его, как он просил.

– В этом мире каждый человек по большому счету живет не в обществе, а на земле, – сказала я, – поясняю: на этой неповторимой и единственной планете, которая управляется и дышит по законам космоса и звезд. И никакие общественные правила и законы не имеют права распоряжаться хрупкими людскими судьбами.

– Мы люди маленькие, – тут же сказал луковица Вилли, отправляя себе в рот кусок жирного кальмара, – нам не с руки жить по законам звезд. Уж лучше мы соразмерим свою жизнь по придуманным людьми законам и тем самым не обретем на свои головы дополнительных хлопот о том, что мы что-то сделали не так, как полагается.

– И потом, – сказала моя сестра, – ничего страшного не происходит, посмотри на Нэнси: она улыбается.

Я посмотрела на Нэнси, она и правда улыбалась. Симпатичный Билл Корриган наклонялся к ней почти вплотную своим грузным туловищем и туманным взором ловил ее ускользающий взгляд. Он что-то шептал ей на ухо, наверняка всякие дерзости, и о чем думала в тот момент утонченная Нэнси, было известно только ей одной.

– Так что в конце концов мы с Вилли окажемся правы, вот увидишь, – докончила речь моя неугомонная сестра.

– Жизнь покажет, – сказала я и, не желая ее больше видеть, отвернулась в другую сторону.

Мою сестру это никак не остановило.

– Корриганы решили, что новобрачные пока не смогут поехать в свадебное путешествие, потому что еще не окончены работы по сбору урожая, – сказала Роза, – а потому медовый месяц Билл и Нэнси, скорее всего, перенесут на конец этого года.

Но это было слишком много для меня, а потому, когда кто-то из гостей пригласил меня на танец, я тут же пошла с ним на это сомнительное мероприятие. Хотя это противоречило моему воспитанию и мнению о танцах на улице между домами.

* * *

Через день после свадьбы ко мне пришла Нэнси. Я увидела на ее лбу едва заметные капельки холодного пота. Она была настолько бледна, насколько это было возможно при ее смуглом цвете кожи.

– Да у тебя лихорадка, дитя мое, – сказала я.

Нэнси меня не слышала.

– Он любит меня, – сказала она.

– Кто?

– Он, – еле выговорила Нэнси.

– Кто, – не поняла я, – Страшила Билл?

Нэнси несколько секунд смотрела на меня, вспоминая, кто такой страшила Билл.

– Нет, – вспомнив, в сердцах сказала она, – при чем тут Страшила Билл?

– Тогда кто? – вновь спросила я, хотя какая-то часть моего сознания уже начинала догадываться о том, что в жизни Нэнси случилось что-то непоправимое.

– Он, – сказала Нэнси, – Стив Рэндон.

Несколько мгновений я не могла сказать ни слова. Мало того, мне показалось, что Нэнси бредит. Потом я нашлась, что сказать.

– Не может быть, – сказала я.

Нэнси грустно улыбнулась.

– Да, – сказала она, – это так.

Нэнси все еще стояла около моей двери, прислонившись к ней. Я поняла: у нее не было никаких сил для того, чтобы двигаться дальше. Было удивительно, как она вообще дошла до моего дома, узнав, что ее любит Стив Рэндон.

Я подошла к Нэнси, взяла ее за руку и повела в глубь дома. Нэнси села в кресло, безжизненно откинулась на его спинку и закрыла глаза.

Я закрыла входную дверь на замок, сейчас было не время уделять внимание каким-нибудь непрошеным гостям, а тем более пускать сюда разыскивающих свою невестку Корриганов.

Я заварила Нэнси чай.

О том, что происходило в доме Рэндонов, мы с Нэнси могли только догадываться. Точно мы с ней знали только то, что Стив Рэндон прилетел в наш город рано утром на следующий день после свадьбы Нэнси.

Мы не знали о том, что он поймал такси в аэропорту и по пустынным утренним улицам на большой скорости поехал домой. Его дом с раннего утра был полон народу. Неугомонная Амалия Рэндон всегда приказывала горничным и поварам приниматься за работу как можно раньше, и с каждым днем делать больше, чем накануне.

Стив вбежал в особняк и бросил сумку с вещами прямо в холле. А потом он стал ходить по дому, открывать двери во все комнаты и растерянно оглядывать людей, встречающихся на его пути.

В одной из комнат дома он неожиданно обнаружил свою маму Амалию. Мама Амалия лежала в трагической позе на кровати и старательно умирала от бесчисленных страданий по поводу исчезновения мужа.

И хотя Амалия должна была еще несколько месяцев путешествовать по экзотическим странам и континентам, и еще ни разу не было случая, чтобы она прервала путешествие, Стив ничуть не удивился. У него не было в тот момент на это никаких свободных чувств.

Около Амалии Рэндон сидела верная подруга Клара, и на ее голове была надета тщательно продуманная траурная повязка.

– Привет, мам, – рассеянно сказал Стив Рэндон маме Амалии и тотчас вышел из комнаты.

Амалия и Клара удивленно переглянулись. Амалия Рэндон хотела спросить у сына, что случилось, но сдержалась, ведь она прикидывалась на этот раз как-то по-особенному больной. Ей нужно было уверить окружающих людей в том, что на этот раз у нее со здоровьем настолько плохо, что никакие самые невероятные события не смогут вернуть ей интереса и вкуса к жизни.

Однако когда Стив рассеянно заглянул в ее комнату в третий или в четвертый раз, любопытство Амалии одержало верх над притворством.

– Что случилось, Стив? – слабым голосом по правде умирающего человека спросила Амалия.

Стив недоуменно посмотрел на Амалию. Он не подозревал, что его проблемы могут разрешиться так просто, стоит спросить о них у кого-нибудь из окружающих.

– А где эта девушка? – спросил Стив.

– Какая девушка? – насторожилась Амалия.

– Эта девушка, – повторил Стив, – Нэнси Рубенс.

– Нэнси Рубенс, – не поняла Амалия, – зачем она тебе? Она у нас больше не работает, она вчера вышла замуж. Вчера? – уточнила Амалия у Клары.

– Вчера, – утвердительно кивнула головой Клара, все-то они знали.

Амалия испуганно проследила за изменившимся лицом сына и настороженно спросила:

– А что, собственно, случилось?

– Этого не может быть, – не слыша ее, сказал сам себе Стив.

– Чего не может быть? – еще больше разволновалась Амалия, – что, в конце концов, случилось?

От любопытства Амалия на какой-то миг забыла о том, как она серьезно на этот раз болеет. Она присела на кровати и впилась взглядом в лицо Стива.

– Этого не может быть, – повторил Стив, – ведь я люблю ее.

– Кого? – не догадалась сразу мама Амалия.

– Нэнси Рубенс, – сказал Стив.

Амалия схватилась одной рукой за голову, а другой – за сердце.

– О нет, только не это! – сказала Амалия и рухнула навзничь на кровать.

Стив еще немного постоял в дверях, а потом развернулся и вышел из комнаты. Стив Рэндон вышел на улицу и сел прямо на холодные ступени дома, ведь идти куда-то дальше у него не было никаких сил. Да и идти ему по большому счету было больше некуда.

Солнце грело белокурые волосы Стива, мягкий ветер шевелил листья деревьев в саду. Со своих ступеней Стив видел, как в глубине сада папа Тим и мама Ирма катали друг друга на качелях, и им было, как всегда, весело, тепло, беззаботно и вкусно.

* * *

Держа Нэнси за руку с чашкой и за голову, я помогла ей отпить горячий чай. Некоторое время спустя она могла говорить.

– Он нашел меня в магазине, – сказала Нэнси, открыв наконец-то глаза.

Он нашел ее в магазине.

– Правда, я заметила его машину еще вчера.

Значит, о том, что Стив Рэндон появился в нашем городе, она узнала еще вчера.

– Билл Корриган возил меня по каким-то семейным делам, но я видела, что за нами почему-то едет машина Стива.

Она видела только машину Стива.

– Я не могла даже предположить, что он делает это из-за меня.

Она не могла это предположить.

– А сегодня утром обнаружилось, что в доме нет хлеба, и кому-то нужно идти в магазин. И я вызвалась идти за хлебом, мне хотелось выйти на улицу.

Ей хотелось выйти из дома Корриганов.

– Подходя к магазину, я опять увидела машину Стива, я очень испугалась.

Его машину. Она испугалась.

– Я увидела, что он вышел из машины и направляется в мою сторону. Тогда я резко зашла магазин, я не могла отдышаться.

Она не могла дышать.

– Но я увидела, что он тоже входит в магазин. Тогда я быстро подошла к кассе, заплатила за хлеб и побежала к выходу.

Бедное мое дитя, она все еще надеялась убежать. И от него, и от себя.

– На какой-то миг я потеряла его из виду, но уже в следующее мгновение он поймал меня за руку около стены.

Нэнси с трудом перевела дыхание.

– Он оперся руками о стену, он смотрел мне прямо в глаза. Я не могла вымолвить ни слова и поняла, что он тоже не в силах что-либо сказать мне.

Они не в силах были вымолвить ни слова.

– Тогда я вырвалась от него и выбежала из магазина. На улице он вновь поймал меня. Он взял меня за руку, он сказал мне, чтобы я не убегала и что он любит меня больше всей своей жизни.

Нэнси опустила глаза.

– Вот и все, – сказала Нэнси, – а больше я ничего не помню, потому что я бежала от самого магазина до твоего дома.

Нэнси попыталась улыбнуться.

– Я подумала, может быть, ты знаешь, как мне теперь жить дальше? – сказала она.

Она смотрела на меня так, как будто я и правда это знала. Но, бог мой, что я могла сказать ей в тот момент?

Нэнси просидела у меня весь день, а к вечеру за ней пришли ее Корриганы. Они были в недоумении, куда пропала их невестка, которая утром ушла в магазин за хлебом?

Впереди всех Корриганов стоял Страшила Билл, он даже не догадывался, насколько он был чужой и ненужный человек в жизни Нэнси. Позади Билла стояли и радостно улыбались его братья: Корриганы любили ходить по городу шумными компаниями.

И они увели Нэнси опять в тот мир, где людям совершенно безразлично, с какой стороны земного шара встает солнце и куда оно уходит ночевать. И похожа ли роса на лепестках цветов на человеческие слезы. И обязательно ли нужно срывать первый встретившийся в утреннем тумане цветок, чтобы убедиться в том, как он прекрасен.

* * *

В силу некой своей природы Корриганы всегда замечали только видимые вещи, и никто из них так и не заметил, как изменилась их невестка, вернувшись однажды из магазина домой. И что теперь ее жизнь пошла по-другому, не понял даже заботливый Страшила Билл.

А еще Корриганы любили сплетни. Они тщательно следили сами за собой и никакие секреты не могли долго держать в тайне. Все, что они с таким трудом друг о друге узнавали, тут же становилось известно всему городу.

В основном же все Корриганы, и старшие, и младшие теперь следили за молодой невесткой. В их доме появился прекрасный цветок, струя свежего воздуха, Корриганы чувствовали себя очень ответственными. И куда бы ни шла теперь бедная Нэнси, изо всех углов на нее блестели чьи-нибудь внимательные глаза.

Одна из моих соседок, например, рассказала мне, что Нэнси на следующий день, после того как за ней по всему городу ездила какая-то машина, кажется, это была машина Стива Рэндона, стояла в большом сарае Корриганов. Нэнси сложила руки перед собой и, глядя на солнце, освещавшее ее сквозь маленькое окно, горько сказала:

– Бог мой, как мне перенести это?

Но тут же сзади к ней подкрался ее муж Страшила Билл и, повалив Нэнси на стог свежего сена, изрек:

– О нет, ты это никак не перенесешь!

И даже не попытавшись разобраться, что так тревожит его молодую жену, накрыл ее своим чужим ненужным телом.

А за окном сарая в то же самое время стояли несколько других Корриганов, которые радостно хихикали и заговорщически перемигивались друг с другом. И им в тот момент было ох как радостно, весело и пусто.

Еще через пару дней весь город узнал, что у семейства Корриганов возникли серьезные неприятности на почве семейного бизнеса.

А именно: одна крупная фирма решила не продлевать с ними многолетний, удачный для Корриганов контракт на закупку их урожая.

И на семейном совете было решено послать на эту фирму Страшилу Билла. Чтобы он там как следует все узнал и постарался заставить вышеупомянутую фирму возобновить контракт.

– Мы поручаем тебе, сынок, разрешить эту проблему, – сказал на семейном совете самый старший Корриган, – ведь ты у нас самый умный, ты даже в университет восемь лет подряд поступал. Ты должен там во всем разобраться, почему мы не можем посылать наш урожай этой фирме, почему они отказались работать с нами после стольких лет плодотворного сотрудничества. Ты должен убедить их, что вкуснее наших овощей и фруктов они вряд ли что-либо найдут, ведь мы очень ответственные люди, мы дни и ночи проводим на своих полях.

– Папа, но неужели нам обязательно иметь дело именно с этой фирмой, – поморщился Страшила Билл, которого вовсе не вдохновляла идея о предстоящей поездке, – мы прекрасно можем сдавать овощи кому-нибудь другому.

– Нет, сынок, – вздохнул папа Корриган, – никто не сможет заплатить нам так много сразу за весь товар, это очень крупная фирма, только она способна выплатить такие большие деньги.

Страшила Билл после этого разговора еще несколько раз поморщился, но ничего не оставалось, он стал собираться в дорогу. Он наскоро простился со своей молодой женой и поспешил на городскую пристань, потому что по реке было гораздо быстрее добираться до места назначения. Ведь Билл хотел поскорее вернуться домой к жене, которой за первую неделю совместной жизни он еще толком не насладился.

А прямо к отплытию парохода каким-то неизвестным человеком была доставлена на борт маленькая посылка, к которой прилагалась яркая красочная открытка. Такие открытки продавались в нашем городе на каждом углу, на ней были нарисованы цветы и были написаны какие-нибудь имена. На открытке, которую получил наш Страшила Корриган, было написано: «Дорогому Биллу».

Билл Корриган очень обрадовался неожиданно настигшему его подарку. Он открыл посылку и обнаружил внутри оригинальную коробочку с чаем, который, кстати, тоже выпускался на местной чайной фабрике.

Билл открыл коробочку и сладостно вдохнул непередаваемый аромат цветов, исходивший из нее. Загадочно улыбаясь и вспоминая аромат молодой жены, ответственный Билл Корриган тут же в каюте заварил чай и отхлебнул горячий глоток.

Не прошло и нескольких секунд, как Билл Корриган добросовестно выпил весь чай залпом, до того он был вкусен, воздушен и приятен. А еще через несколько секунд Билл Корриган вдруг схватился за горло, а может, за сердце, а может, и за живот, точно этого никто не знает.

И уже в следующий миг он упал на пол и тут же умер, потому что, как было установлено несколько позже, в чай был подмешан сильнейший яд неизвестного происхождения. Правда, вскоре было установлено растительное происхождение яда, но что это было за растение, так никто в городе и не узнал.

* * *

И вечером того же дня после столь печального происшествия Нэнси Рубенс собрала немногочисленные вещи и ушла из дома Корриганов к своим родителям. Ведь больше в доме Корриганов ей было делать нечего.

А еще вечером того же дня меня пришли арестовывать двое людей в штатском. Они зачитали мои права и дали некоторое время на сборы. Я взяла книгу, которую в последнее время читала, и последовала за пришедшими людьми.

Ко мне никого не пропускали, но уже на следующий день один человек все-таки ко мне прорвался, только он сумел ко мне пройти.

И этим человеком был Мэл Рэндон.

Его пропустили всего на три минуты.

– Я знал, что что-то должно произойти, – сказал он мне.

Нам разрешили подойти близко друг к другу, я смотрела на него и не могла насмотреться.

– В этом мире всегда что-нибудь случается, – сказала я.

– Ты должна была подождать меня. Мы с тобой должны были вместе решать, что делать дальше.

– Ты считаешь, что мы могли что-то сделать?

– Да, мы обязательно нашли бы способ, как разобраться в этой ситуации.

– Милый мой, ты столько лет не можешь разобраться в собственной жизни, неужели ты думаешь, что смог бы разобраться в жизни других людей?

– В жизни других людей всегда легче разобраться, – грустно улыбнулся Мэл Рэндон, – ты не должна была этого делать, – тихо добавил он.

– Я не хочу об этом разговаривать.

– Ты не должна была это делать без меня.

– Об этом я тоже не хочу разговаривать.

– А о чем ты хочешь разговаривать?

– О том, что в следующей нашей жизни я буду высокой длинноногой блондинкой и ты обратишь на меня свое внимание. Над нашими головами будет голубое небо, под ногами будет рассыпаться золотой песок, а наши сердца будут распахнуты навстречу счастью.

– В нашей будущей жизни тебе совсем не обязательно быть высокой длинноногой блондинкой, – вздохнул Мэл Рэндон, – я обращу на тебя внимание в любом случае, кем бы ты ни была, я сразу пойму, что это именно ты и никто другой.

– Ваше время истекло, – сказали охранники, стоявшие возле нас, которым надоело слушать этот бред.

* * *

Суд состоялся месяц спустя. Небольшое здание суда не вмещало в себя и малую часть желающих быть свидетелями чужой беды.

Первый акт комедии начался тогда, когда меня торжественно спросили, обязуюсь ли я говорить правду, только правду и еще раз правду.

– Нет, – сказала я.

По залу пробежал душераздирающий вздох, и я увидела, что Мэл Рэндон, который сидел где-то там далеко в предпоследнем ряду, схватился руками за голову.

– Тогда защита не будет ничего спрашивать у обвиняемой, раз она отказывается говорить правду, – сделал вывод судья.

По залу пробежал второй душераздирающий вздох.

– Предлагаю перейти к опросу свидетелей, – сказал судья.

Все, что происходило дальше, я вспоминаю, как сквозь туман. Помню, как перед залом вдруг объявилась одна из моих соседок. И эта соседка с пеной у рта стала рассказывать о том, что в моем маленьком саду за все эти годы было столько всевозможных неизвестных растений и цветов, что добрая половина из них вполне могли оказаться ядовитыми.

Я не могла понять, к чему они клонят, а между тем они не теряли времени зря.

– Вы вспомните, вспомните, – тыкала соседка пальцем в народ, – какое у нее росло возле порога огромное и удивительное розовое дерево. И что? Где оно теперь? От него даже корней не осталось, и кто нам теперь докажет, что оно не было ядовитым?

Выступила перед народом и моя толстая сестра Роза.

– Я так плохо все помню, я практически ничего не помню, у меня всегда была плохая память, – пожаловалась суду моя сестра, – так что я вряд ли чем могу помочь следствию.

Но, как выяснилось позже, моя толстая Роза очень даже могла помочь следствию.

– А вы попробуйте вспомнить, – стал допытываться у Розы обвинитель, – был ли у вас когда-нибудь с присутствующей здесь на скамейке обвиняемых вашей сестрой Анной Лассаль разговор об отравлениях?

Сестра Роза просияла.

– А как же, – радостно сказала Роза, – конечно был.

– Когда у вас был такой разговор? – тоже обрадовался обвинитель.

– В начале лета, – честно призналась моя сестра, ведь в отличие от меня она поклялась говорить правду, только правду и ничего кроме правды.

– О чем конкретно был ваш разговор? – спросил обвинитель.

– Я предложила ей отравить одну женщину, – непосредственно призналась Роза.

У судьи и обвинителя от радости глаза так и заблестели.

– С какой целью вы собрались отравить эту женщину? – спросил обвинитель.

– О, – опомнилась Роза, – это было сказано, разумеется, в шутку,

– Да-да, конечно в шутку, – согласился обвинитель, – кто была эта женщина?

Но Роза смущенно потупила глаза, она и так слишком много наговорила.

– Думаю, это не имеет к данному следствию никакого отношения, – сказала Роза.

Обвинитель повернулся за помощью к судье.

– К данному следствию имеет отношение абсолютно все, – строго сказал судья.

– Так какую женщину вы собирались в шутку отравить? – повторил обвинитель.

Моя сестра горестно вздохнула и призналась:

– Жену Мэла Рэндона.

Зрительный зал ахнул.

– Что? – удивился обвинитель.

– Вы записали, что это все было в шутку? – разволновалась моя сестра.

– О да, – ухмыльнулся обвинитель, – мы это учли. Но скажите, чем эта женщина мешала жить вам и вашей сестре Анне Лассаль, которая присутствует здесь на скамейке обвиняемых?

– Протестую, – сказал мой адвокат, – вопрос не по существу.

– Наше дело настолько специфично, – сказал судья, – в нем абсолютно все вопросы являются вопросами по существу.

– Так чем же эта дама мешала жить вашей сестре? – не унимался обвинитель.

Я видела, как моя сестра Роза нашла взглядом Мэла Рэндона и стала виновато на него смотреть. На что Мэл Рэндон только слегка кивнул моей сестре, у него все равно не было выбора.

Роза, заручившись поддержкой Мэла Рэндона, стала честно рассказывать все, что знала.

– Моя сестра Анна Лассаль и этот человек Мэл Рэндон любят друг друга, – сказала Роза, чуть не плача.

– Ах! – сказал зрительный зал.

– И как давно продолжается их любовь? – спросил обвинитель.

– Больше двадцати лет.

Тут у зрительного зала глаза и вовсе на лоб полезли.

– Больше двадцати лет? – не поверил своим ушам судья.

Обвинитель покровительственно помахал ему рукой, мол, он сейчас сам во всем разберется. Зрители сидели, практически не дыша, им нельзя было пропустить и слова из столь вопиющих подробностей.

– Что мешало все эти годы вашей сестре, которая присутствует тут на скамейке обвиняемых, и этому человеку Мэлу Рэндону быть вместе? – спросил обвинитель.

– Больная жена Мэла Рэндона, – вздохнула моя толстая сестра Роза.

– Ух, ты! – громко сказал кто-то в средних рядах.

– Чем им мешала больная жена Мэла Рэндона? – спросил обвинитель.

– Протестую, – вскочил мой адвокат.

– Отклоняется, – отмахнулся от него судья.

Он облокотил на пухлую руку толстый подбородок и увлеченно внимал делу.

– Мэл Рэндон очень ответственный человек, – сказала моя сестра, – он не мог бросить жену в таком больном состоянии.

– Ваша честь, я не понимаю, какое это может иметь отношение к нашему делу, – опять встрял мой адвокат.

Он вскакивал каждый раз, как резиновый мячик, и мешал суду.

– Это имеет к нашему делу очень прямое отношение, – опять отвлекся судья.

– И как отреагировала подсудимая Анна Лассаль на ваше предложение отравить больную жену Мэла Рэндона? – постарался не отвлекаться от темы обвинитель.

– Она мне ничего не ответила, – развела руками в стороны моя сестра.

– Но хоть как-нибудь обвиняемая Анна Лассаль отреагировала на ваше предложение? – стал выяснять подробности обвинитель.

– Она молча встала и вышла из дома на улицу, – подробно сообщила суду моя сестра.

– У меня больше нет вопросов к этому свидетелю, – сказал довольный обвинитель.

Настала очередь моего адвоката.

– Как вы думаете, – спросил он сестру, – почему женщина, даже не пытавшаяся в течение всех этих лет убрать с дороги соперницу, в конце концов якобы оказывается способной убрать ненужного человека на пути своей племянницы?

– Протестую, – лениво встал с места обвинитель, – раздумья свидетеля по данному поводу к делу не относятся.

– Протест принимается, – сказал судья и сладко зевнул.

Еще почему-то я запомнила выступление своего соседа Фила Хаггарда.

– Я знаю Анну Лассаль больше двадцати лет, – сказал Фил Хаггард, – она не могла так поступить.

– Как вы уже поняли, – сказал обвинитель, – ваши личные размышления по поводу данной ситуации суд учитывать не может, так что, будьте добры, изложите нам какие-нибудь факты по существу. Не было ли у вас, например, когда-нибудь разговоров о ядах или об отравлениях с подсудимой Анной Лассаль?

– Я и так говорю по существу, – твердо сказал Фил, – у Анны всегда была собственная философия в этой жизни. Она считала, что все должно идти так, как идет, и люди в любой ситуации остаются сами собой, а их чувства остаются их чувствами. И как бы далеко ни находились от людей точки приложения их чувств, для полноценной внутренней жизни людей это обстоятельство ничего не меняло.

– Все слишком запутано, – поморщился обвинитель, – будьте добры, поясните, – абсолютно безразличным голосом попросил он.

– Анна столько лет могла любить человека, который не был ежесекундно рядом с ней. Но смысл жизни для нее все равно не был утерян. Ее смысл жизни был именно в том, что в ее жизни была эта любовь. И на большее она не претендовала, потому что, как я уже сказал, она всегда воспринимала эту жизнь такой, как есть. Так почему вы думаете, что для своей племянницы Анна Лассаль смогла бы сделать то, в чем вы ее пытаетесь тут обвинить?

– А может, она как раз вполне могла это сделать именно потому, что за долгие годы в корне усомнилась в жизнеспособности своей философии?

– Анна никогда не могла в этом усомниться, потому что в этом подходе к жизни, к людям и к чувствам всегда была суть этой женщины.

Обвинитель больше не мог это выносить.

– Прошу прощения, – сказал он Филу Хаггарду, – но ваши личные догадки по поводу сути обвиняемой никак не могут быть приняты судом.

Обвинитель и судья понимающе посмотрели друг на друга и одобрительно друг другу кивнули.

* * *

Дальше был вызван давать показания Мэл Рэндон. Проходя мимо меня, он незаметно подмигнул мне, и мне стало гораздо легче.

– Припомните, пожалуйста, были ли у вас с подсудимой когда-нибудь разговоры о ядах или отравлениях? – вежливо попросил его обвинитель.

Мэл Рэндон посмотрел на меня, а я на него.

Я вспомнила, что в самом начале лета что-то говорила ему в этом духе. Это было тогда, когда мы с ним устроили пикник на берегу реки за городом, у Мэла была собрана огромная корзина продуктов, и я спросила, не мог ли в нее кто-нибудь подбросить яду для нас с ним. Я посмотрела на Мэла и поняла, что он тоже об этом вспомнил.

Да мало ли обыкновенный человек в своей жизни может говорить что-либо подобное. Что ж, теперь все эти слова суд будет притягивать за уши к процессу?

– Ну, – повторил обвинитель, – были ли у вас подобные разговоры?

– Нет, – честно соврал Мэл Рэндон, чем вызвал у суда большое разочарование.

Обвинитель развел руками, больше вопросов к данному свидетелю у него не было, да и судья потерял к несговорчивому Мэлу Рэндону весь интерес.

Я нашла глазами Нэнси, скоро должны были вызвать ее. Нэнси сидела где-то там в последних рядах, она была прозрачна как смерть. Она теребила в руках и кусала траурную повязку, висевшую у нее на шее, и к концу процесса, как я заметила, она вообще съела изрядную часть этой повязки.

Когда Нэнси вызвали давать показания, она не смогла встать с места, а тем более выйти и встать перед залом. Обвинитель подошел к ней и подставил свой мужественный локоть, чтобы помочь ей выйти и исполнить во всей этой трагедии отведенную специально для нее роль.

– Клянетесь ли вы говорить правду, только правду и ничего кроме правды? – спросили у Нэнси.

Нэнси долго думала, но у нее не было никакого выхода, и она утвердительно кивнула головой.

– Нет, – сказали Нэнси, – вы должны произнести ответ вслух.

Мне хотелось закричать, чтобы они отпустили бедную девочку и не мучили еще и ее, но кто бы меня послушал?

– Расскажите, – попросил Нэнси обвинитель, – о чем вы разговаривали со своей тетей, подсудимой Анной Лассаль, накануне известного нам трагического происшествия.

– Обо всем, – сказала Нэнси.

– А можно конкретнее? – спросил обвинитель.

– О многом, – ответила Нэнси конкретнее.

– А еще конкретнее вы ничего не хотите нам сказать? – спросил обвинитель.

Вряд ли Нэнси хотела с ними о чем-нибудь разговаривать. Она молча посмотрела на обвинителя, плохо понимая, о чем собственно идет речь.

– Хорошо, – сказал обвинитель, – тогда я буду задавать вам более конкретные вопросы.

Он подошел поближе к Нэнси, встал к ней почти вплотную, видимо, таким образом он рассчитывал поскорее восстановить ее связь с внешним миром.

– Нам известно, – сказал обвинитель, – что за три дня до гибели вашего мужа вы пришли в дом к вашей тете, подозреваемой Анне Лассаль, с какой-то очень серьезной проблемой. Скажите нам, что это была за проблема?

Я видела, что у Нэнси на лбу выступили капельки холодного пота, и поняла, что она не может произнести ни слова. Тогда я перевела умоляющий взгляд на своего адвоката, но тот уже и сам вскочил.

– Протестую, – заявил мой адвокат, – судя по состоянию свидетельницы, она больше нуждается во врачебном вмешательстве, чем в подобном допросе.

– Протест отклонен, – вяло сказал судья, он взял со стола какую-то бумажку и потряс ей у себя над головой, – у суда имеется врачебное заключение о нормальном здоровье пациентки, тьфу, то есть свидетельницы.

– Я не знаю, что стоит за этими вашими бумажками, – решил нахамить суду мой адвокат, – но мне и невооруженным немедицинским взглядом прекрасно видно, что свидетельница не в состоянии отвечать на вопросы.

– Суд делает вам замечание, – строго сказал судья моему адвокату и ласково посмотрел на обвинителя, как бы говоря, мол, продолжайте дальше, мой любимый, справедливый и хороший.

И умница обвинитель, конечно же, нашел выход из этой ситуации.

– Хорошо, – обратился он к Нэнси, – я буду задавать вам конкретные вопросы, а вы будете отвечать только «да» и «нет», пойдет? – спросил он.

Нэнси безразлично пожала плечами.

– Повторяю, – сказал обвинитель, – ответьте, приходили ли вы к вашей тете, подозреваемой Анне Лассаль, за три дня до гибели вашего мужа?

Нэнси подумала и еле заметно кивнула. Обвинитель корректно подождал, пока Нэнси сама не вспомнит, как она должна отвечать суду.

Через некоторое время Нэнси вспомнила, что ей надо отвечать словами, и еле слышно сказала:

– Да.

– Что-что? – поддерживая рукой ухо, переспросил обвинитель.

– Да, приходила, – чуть громче сказала Нэнси.

– У вас появилась в тот день какая-то проблема? – спросил обвинитель.

– Протестую, – сказал мой адвокат, – обвинение задает свидетельнице наводящие вопросы.

– Но ведь мы так и договаривались, – недоуменно развел руками обвинитель, – что мы будем задавать ей конкретные вопросы.

– Конкретные, – сказал мой адвокат, – но не наводящие вопросы.

– Обвинение задает вопросы по существу, – сказал судья, – я тщательно слежу за процессом и, если замечу какие-либо нарушения, сам их отклоню.

– Повторяю, – сказал обвинитель, – у вас появилась какая-то проблема в тот день, и вы пришли с ней к подозреваемой Анне Лассаль?

Нэнси молча посмотрела на бездушного обвинителя и опять ничего не стала отвечать суду.

Обвинитель прокашлялся.

– Напоминаю, – сказал обвинитель, – что за уклонение от показаний мы будем вынуждены привлечь вас к уголовной ответственности.

Судя по всему, Нэнси на тот момент это было глубоко безразлично, но суд не мог потерять такую нужную свидетельницу.

Обвинитель налил ей воды из графина. Нэнси отпила маленький глоток и в очередной раз постаралась собраться с духом.

– Скажите, – ласково сказал обвинитель, – правда ли, что некий Стив Рэндон именно в тот день, за три дня до гибели вашего мужа, признался вам в любви?

– Протестую! – вскочил мой адвокат.

На что судья только махнул на него рукой, мол, это такое столь специфичное дело, и здесь важен каждый факт, и чтоб мой адвокат больше не мозолил, как муха, следствию глаза бесконечными протестами.

Пока судья и мой адвокат махались руками, Нэнси забыла вопрос.

– Стив Рэндон признался вам в тот день в любви? – вновь забил обвинитель острый гвоздь в биографию моей Нэнси.

Я покачала головой, я и не подозревала, насколько хорошо люди в нашем городе осведомлены обо всех тонкостях судеб своих соседей.

– Да, – чуть слышно произнесла полуживая Нэнси, ведь у нее не было никакого выхода из этого абсурда.

– Насколько для вас были важны слова этого человека? – спросил тем временем обвинитель и тут же спохватился, так как свидетельница не могла ответить на этот вопрос словами «да» или «нет».

– Для вас были важны слова этого человека, Стива Рэндона? – спросил обвинитель.

Нэнси некоторое время помолчала, а потом ответила.

– Да, – сказала Нэнси.

Зал ахнул.

– Тогда почему вы были к тому времени замужем за другим человеком? – спросил обвинитель.

Но так как Нэнси было разрешено отвечать на вопросы либо утвердительно, либо отрицательно, а данный вопрос под эту концепцию не подходил, она вызывающе промолчала.

– Выйти замуж за Билла Корригана вас вынудили некоторые обстоятельства? – переделал вопрос обвинитель.

– Протестую! – вскочил мой адвокат.

– Да, – сказала Нэнси.

– Вас заставили это сделать родители? – спросил обвинитель.

– Протестую! – громко сказал мой адвокат.

Нэнси посмотрела на своих родителей, скорбно сидящих в первом зрительном ряду и, печально вздохнув, сказала:

– Да.

– Значит, этот брак был не по любви? – сказал обвинитель.

– Протестую! – еще громче сказал мой адвокат.

– Да, – тихо сказала Нэнси.

– Значит, вам было плохо в этом браке? – сделал вывод обвинитель.

– Протестую! – орал что есть мочи мой адвокат, но его никто не слышал.

– Да, – еле слышно прошептала Нэнси, и все ее прекрасно расслышали.

Я увидела, что моя толстая сестра Роза достала из огромной дамской сумки брикет с нюхательной солью, понюхала содержимое брикета сама и дала понюхать своему мужу, луковице Вилли. Вот уж они не думали и не гадали, что однажды ввяжутся в такую неприятность.

– Предложила ли вам ваша тетя, подозреваемая Анна Лассаль, в тот день какой-нибудь выход из возникшей перед вами ситуации? – спросил тем временем у Нэнси обвинитель.

– Нет, – резко ответила Нэнси.

– А как вы думаете, – продолжил обвинитель, – могла ли подозреваемая Анна Лассаль сама задумать что-нибудь, чтобы вам помочь?

– Протестую, – сказал мой адвокат, ему не нужно было вставать, так как он больше уже не садился, – как оговаривалось раньше, следствие не может учитывать раздумья свидетеля по данному вопросу.

– Протест отклонен, – сказал судья, – так как это наш главный свидетель, – он указал на Нэнси, – то суду интересны любые ее воззрения на данную ситуацию.

Обвинитель повернулся к Нэнси.

– Конечно же нет, – ответила она на заданный вопрос.

Многочисленные Корриганы, занимавшие большую половину зала, были готовы разорвать свою бывшую невестку, не выходя из здания суда. Надо же, как она их обманула, оказывается, она была несчастна в браке.

* * *

После того, как чуть живой от переживаний Нэнси разрешили сесть на место, обвинитель еще долго потрясал какими-то бумажками перед присяжными.

– Вот это заключения судебно-медицинской экспертизы, – объяснял присутствующим обвинитель, – в котором говорится, что яд, которым был отравлен Билл Корриган, был растительного происхождения. А это заключение об анализах почвы и остатков всевозможных корней растений из сада подсудимой Анны Лассаль. И здесь говорится, – обвинитель поднес свои драгоценные бумажки к носу и стал их внимательно изучать, – что в почве и в остатках растений, найденных в саду у подсудимой, выделены такие токсичные вещества, как алкалоиды, сапонины, танины, сердечные гликозиды и даже урсуловая кислота. И эти вещества абсолютно идентичны веществам, найденным в остатках яда, которым был отравлен потерпевший. Ведь все вышеперечисленные растительные токсины, являясь продуктами вторичного метаболизма растений, в большинстве своем совершенно не токсичны для производящего их растительного организма или других растений, но являются ядовитыми для организма человеческого. Они приводят к поражению кровообращения, нарушению сердечной деятельности, параличу центральной нервной системы и угнетению сосудисто-двигательного центра, что и произошло в нашем случае с потерпевшим.

И тут обвинитель повернулся в сторону восседавших в зале многочисленных родственников потерпевшего и чуть ли не в ноги им поклонился в знак признательности, что их добросовестный Билл Корриган, отравившись, постарался отвечать всем вышеупомянутым токсичным характеристикам растений, найденных у меня в саду.

Настала очередь моего адвоката. Он тоже, как выяснилось, обзавелся достаточным количеством бумажек.

– Вот здесь говорится, – уткнулся мой адвокат в свои бумажки, – здесь говорится, что органические кислоты, которые используются в синтезе перечисленных вами соединений, играют исключительно важную роль в обмене веществ растений. А потому в той или иной степени они присутствуют абсолютно во всех растениях, в самых элементарных ягодах, в чернике, в клюкве и даже в том же кофе есть очень большое количество хинной кислоты. А яблочная и лимонная кислоты, присутствующие во всех растениях, могут дать очень большое количество токсинов любому неспециалисту, почитавшему более-менее понятную литературу по поводу отравлений организмов людей и животных растительными токсинами.

– Да, – сказал обвинитель, – но дело в том, что для того, чтобы синтезировать необходимое для отравления человека количество токсинов из того же кофе, нужны очень сложные аппараты. А в нашем случае действовал человек, который просто вышел в свой сад, выкопал там несколько засохших растений и перемешал их с чаем.

– Но с таким же успехом это мог сделать любой другой человек из нашего города, – сказал мой адвокат, – да, впрочем, из любого другого города тоже.

– Билл Корриган никуда и никогда не выезжал из города, – сказал обвинитель, – а это значит, что врагов у него нигде не было. В нашем же городе мы проверили всех, кто был бы заинтересован в том, чтобы Билл Корриган исчез из жизни Нэнси Рубенс. Мы арестовали всю продукцию фабрики Мэла Рэндона, так как пачка чая, в которую был подмешан яд, была с этой фабрики, и не обнаружили там ничего подозрительного. Мы проверили сад Рэндонов и тоже ничего там не обнаружили, потому что никаких неизвестных растений в нем никогда не росло. Мы проверили Стива Рэндона, но эти три дня он не только из дома, он даже из своей комнаты никуда не выходил, это подтвердили все слуги в их доме, а их там немереное количество. Мы проверили также саму Нэнси Рубенс, но она тоже никуда не отлучалась, это подтвердят все Корриганы, находящиеся здесь, потому что они очень внимательные люди, они постоянно следили за своей новой невесткой, они чувствовали себя очень ответственными за ее судьбу.

– И все же я утверждаю, – сказал мой адвокат, – что моя подзащитная не могла знать о ядовитых свойствах растений, которые росли у нее в саду.

– Она поливала все эти растения столько лет и не знала о том, что они почти все через один ядовиты? – иронично сказал обвинитель.

После чего он в течение нескольких секунд молчал и гневно смотрел в зал и на присяжных, стараясь таким образом показать присутствующим силу и неопровержимость данного аргумента.

– Но это не доказательство, – сказал мой адвокат, повернувшись к судье.

Но тот только отвернулся к окну и три раза подряд зевнул. Для него это дело было уже решенным.

Вот так, в общем-то, все и было. Мой адвокат и обвинитель еще некоторое время размахивали своими бумажками, а потом присяжные вышли из зала. И даже не знаю, много ли времени прошло или мало, пока после неопределенного перерыва присяжные опять не зашли в зал.

Они зашли в зал и зачли вердикт, принятый ими единогласно. В том вердикте говорилось, что подсудимая Анна Лассаль, то есть я, виновна в преднамеренном убийстве, и по закону за это деяние ей полагается тюремное заключение сроком на десять лет.

И вот тут-то я точно помню, что дальше я вообще ничего не помню. Потому что, как сказали мне потом дежурившие возле меня охранники, я неожиданно для всех упала в обморок.

Часть 5

Через год после процесса надо мной моя любимая племянница Нэнси Рубенс вышла замуж за мужчину своей жизни Стива Рэндона. Правда, вначале Нэнси пришлось немного подлечить нервы после всего, что с ней в то лето произошло.

Да и родители Нэнси были теперь категорически против каких-то изменений в жизни ненаглядной дочери.

– Это знак свыше, – сказала моя толстая сестра.

– О чем ты? – спросила я.

– Нэнси нельзя больше выходить замуж, – сказала Роза, – мы с моим драгоценным Вилли больше чем уверены в том, что ей не нужно ничего в жизни предпринимать.

– Вы со своим драгоценным Вилли лучше бы тихо и мирно поливали свой огород, а не вмешивались больше в жизнь дочери.

– Да, – растерянно сказала Роза, – но это так тяжело!

– Что тяжело?

– Жить, никуда не вмешиваясь, – вздохнула моя сестра.

Но как бы то ни было, моей толстой сестре и ее мужу пришлось взять себя в руки и пронаблюдать за событиями со стороны. А события развернулись таким образом, что к Нэнси в эту ее нервную больницу в очередной раз пришел один человек, и на этот раз ему разрешили не только войти в здание больницы, но даже подойти близко к палате Нэнси Рубенс.

Стив Рэндон несколько раз пытался пробраться к Нэнси Рубенс, но охранники, нанятые ее заботливыми родителями, не позволяли ему даже близко подойти к зданию больницы. Да и сама Роза и ее Вилли тоже постоянно дежурили у палаты Нэнси, они бдительно следили за тем, чтобы в дверь их дочери не постучалась вдруг ее судьба.

Стив Рэндон даже арендовал в местном аэропорту небольшой вертолет, но с этой затеей у него тоже ничего не вышло. Нет, конечно, он покружил на вертолете над территорией больницы и вокруг больничного корпуса, в котором находилась женщина его жизни Нэнси Рубенс.

Потом он долго висел перед окном палаты Нэнси Рубенс, чем чуть не довел до инфарктов ее родителей, и сама Нэнси Рубенс тоже, наконец, увидела вертолет в окно. Но больше никакого результата полет не дал, в окно палаты вертолет все равно бы не поместился.

Стив грустно понаблюдал в окно больничной палаты за Нэнси Рубенс, которая сидела на кровати и не обращала никакого внимания на доносившийся с улицы страшный шум. Нэнси держала в руках канву с вышивкой. До какой, однако, степени ей надоел весь тот хаос, которым оказалась вдруг опутана ее жизнь.

– Иногда мне кажется, что если я потеряю еще хоть одну секунду, то я потеряю все, – сказал Стив Рэндон, глядя на Нэнси, – но если тебе нужно еще время, – сказал Стив, как бы обращаясь к Нэнси, – я подожду.

Нэнси Рубенс так и не подняла глаза на Стива Рэндона, слишком сильно она устала от жизни за последнее время. Стив Рэндон немного покружил над больничным корпусом, потом развернулся и улетел.

Папа Вилли внимательно пронаблюдал за удаляющимся вертолетом, едва не вывалившись при этом из окна. Убедившись, что вертолет действительно улетел, он несколько раз облегченно вздохнул. Ибо он очень устал бегать все это время за своей толстой женой Розой по больничной палате и прикрывать висящий за окном вертолет своим самоотверженным телом.

Ведь обычно свободное время он проводил более удачно: лежал, спал, отдыхал. Иногда читал взахлеб программу телевизора. А тут прямо напасть какая-то: враг пересел на вертолеты. Словом, все было очень сложно.

– Что это был за вертолет и что он тут делал? – спросила Нэнси Рубенс своих родителей, когда те, усталые, но довольные собой, повалились на соседние кровати.

– Какой вертолет, о чем ты? – искренне удивились любящие родители.

– Перед моими окнами висел какой-то вертолет, – монотонно сказала Нэнси, не поднимая головы от вышивки.

– Тебе померещилось, – категорично заверила Нэнси ее толстая мама Роза.

Она встала с кровати, подошла к дочери и крепко ее обняла, навалившись на нее своим толстым телом и едва не придушив.

Нэнси больше ничего не сказала, она смотрела куда-то в глубь себя и возвращаться в действительность, казалось, и не собиралась. Ведь ничего хорошего от жизни она больше не ждала.

* * *

Через пару дней моя сестра Роза вновь пришла ко мне.

– Ох, – сказала она.

Я приготовилась ее внимательно слушать.

– Что-то я устала за последнее время, – сказала Роза.

– Давно пора.

– Тебе легко говорить, у тебя же нет таких проблем, как у меня.

– Ты права, у меня теперь вообще нет никаких проблем.

Сестра Роза осеклась.

– Я не об этом, – сказала она.

– Я тоже не об этом.

Затем мы немного помолчали, прервав такой насыщенный диалог на самом увлекательном моменте. Потом Роза призналась:

– Я на днях немного подумала, – скромно сказала она.

– Да ну, и о чем же?

Я подалась вперед: моя толстая сестра впервые в жизни о чем-то думала, мне нужно было проявить к этому событию максимум внимания.

– Я подумала, что нам с Вилли нужно оставить все, как есть.

– Надеюсь, ты о Нэнси?

– Да, я о Нэнси.

– Неужели? И вы больше не будете лезть в ее жизнь?

– Да, наверное, мы больше не будем лезть в ее жизнь.

– И луковица Вилли с тобой полностью согласен?

– Да, луковица Вилли со мной полностью согласен.

И рано утром следующего дня Стив Рэндон проснулся от ощущения того, что кто-то курил в его комнате, причем чуть ли не у него перед носом. Стив протянул руку и включил светильник.

Перед кроватью стоял его отец Мэл Рэндон. Он сложил руки на груди и курил сигарету, не вынимая ее изо рта.

– Что случилось? – спросил Стив Рэндон.

– Они ушли оттуда, – сказал Мэл Рэндон.

– Кто ушел? – не понял Стив.

– Они даже охранников с собой прихватили.

Стив вскочил с кровати.

– Родители Нэнси? – спросил он, хотя ответ был ему уже не нужен.

– Ага, эти ненормальные.

Мэл Рэндон стал наблюдать, как Стив Рэндон бросился впопыхах надевать первую попавшуюся одежду.

– А впрочем, тебе их так лучше не называть, – добавил Мэл Рэндон, – они, как-никак, наверное, твои будущие родственники.

Стив не слушал отца: правой ногой он пытался залезть в левый ботинок.

– Эта рубашка не подходит к этим брюкам, – сказал Мэл Рэндон Стиву Рэндону, указывая на его брюки и рубашку.

На что Стив Рэндон наконец-то разобрался с обувью и выбежал из комнаты.

– Я вот что хотел сказать, – с расстановкой сказал Мэл Рэндон. Но так как Стива Рэндона в тот момент уже не было в комнате, Мэл Рэндон просто посмотрел на распахнутую дверь. – Я хотел сказать, – обратился Мэл Рэндон к двери, – что сейчас раннее утро, и больница, должно быть, еще закрыта.

Мэл Рэндон докончил свою убедительную речь, и в ответ ему была тишина.

Стив Рэндон к тому времени выбежал на улицу. Он направился было к машине, но потом остановился и пошел в сад.

В саду Стив осторожно срезал несколько больших белых роз. Капли утренней росы осторожно дрожали на их умопомрачительных лепестках. Стив прижался лицом к этим цветам и вдохнул их неповторимый аромат. Все было хорошо, и жизнь, как обычно, только начиналась.

Когда Стив подъехал к больнице, небо немного посветлело, а где-то там на востоке начинала загораться утренняя заря. Стив Рэндон подошел к больничному корпусу и нашел глазами окно палаты Нэнси Рубенс, оно было темно. Стив сел на землю и стал ждать.

Часа через два двери главного входа отворились, и в проеме возник дежурный врач.

– У меня тоже сегодня бессонница, – сказал врач, – так что я вас прекрасно понимаю.

Стив Рэндон слегка улыбнулся. Вряд ли кто понял бы его сейчас.

В больнице Стив накинул на плечи белый халат, подошел к двери палаты Нэнси Рубенс и остановился. За этой дверью было счастье Стива Рэндона, которое он чуть было не потерял.

Стив осторожно открыл дверь палаты. Нэнси уже не спала и даже успела получить первую успокаивающую капельницу.

– Только ничем ее не расстраивайте, – поспешно прошептал за спиной у Стива дежурный врач, на что Стив Рэндон тут же закрыл за собой дверь.

Нэнси Рубенс подняла глаза и увидела Стива Рэндона на пороге палаты.

– Когда ты успела запустить в жизнь столько ненужных и чужих людей? – сказал Стив, кивнув на дверь, которую он закрыл.

Увидев Стива Рэндона на пороге палаты, Нэнси не выразила по этому поводу никаких чувств. Просто с некоторого момента ее организм решил больше никак не реагировать на какие-либо внешние проявления действительности. Пусть эти проявления были столь многозначительны, как появление самого Стива Рэндона на пороге больничной палаты.

А потому Нэнси немного помолчала, а потом ответила:

– Пусть делают, что хотят.

Стив улыбнулся.

– Так не пойдет, – сказал он.

– Мне все равно.

Стив подошел к ее кровати.

– Так тоже не пойдет, – мягко сказал он.

– А как пойдет?

– Ты просто устала. Я понимаю, ты очень устала. Но я не собираюсь усложнять твою жизнь. Я хочу только одного, хочу помочь тебе. И уверен, что справлюсь с этим. Я хочу, чтобы тебя опять стали радовать лучи солнца, дыхание ветра, безбрежность ночи и утренняя роса на цветах. Я не могу позволить тебе сидеть тут в четырех стенах и всего подряд бояться.

Нэнси ничего не ответила ему. Тогда Стив подвинул стул к кровати Нэнси и сел на него. Большие розы, которые он принес с собой, Стив положил себе на колени.

– Бог мой, что это? – сказал Стив, глядя на безжизненную руку Нэнси, в которую была воткнута игла от капельницы.

Он осторожно взял руку Нэнси и вытащил иглу.

– Что ты делаешь? – испуганно вскрикнула Нэнси.

Стив согнул ее руку в локте, чтобы остановить кровь, но в следующее мгновение Нэнси выдернула руку из рук Стива и отодвинулась от него подальше в глубь кровати.

– Может, я хочу, чтобы все было так, как есть, – сказала Нэнси.

– Вряд ли, – сказал Стив, – тем более что ты себе больше не принадлежишь.

Нэнси Рубенс очень удивилась.

– А кому я теперь принадлежу? – сказала она.

– Мне, – ответил Стив.

Нэнси вспыхнула.

– Я слишком поздно понял, что мне нужна только ты, но теперь, когда я это понял, будь уверена, ты от меня так просто не отделаешься.

Нэнси опустила глаза и ничего ему не ответила. Слишком долго она этого когда-то ждала.

Стив Рэндон тоже несколько мгновений молчал. А потом он протянул Нэнси руку и сказал:

– Ну давай, вставай.

Нэнси было некуда деться. Она растерянно огляделась по сторонам, а потом посмотрела на Стива. Взгляд Стива был мягок и настойчив. Тогда Нэнси, немного подумав, неуверенно протянула Стиву свою руку. Он помог ей подняться и сесть на кровати.

– Ну, – сказал Стив, – а теперь – привет.

И он улыбнулся Нэнси, а Нэнси, помедлив, тоже осторожно улыбнулась ему.

– Привет, – сказала Нэнси.

– Это тебе, – сказал Стив и протянул Нэнси огромные розы, которые он принес с собой.

– Я боюсь уколоться.

– Я это учел и, пока сидел на улице, оборвал на них все колючие шипы.

Нэнси осторожно взяла розы. Она вдохнула их аромат, а потом прижала к себе и облегченно вздохнула. И Стив Рэндон почувствовал, что сердце этой девушки наконец-то стало потихоньку оттаивать, как после долгой и тяжелой зимы.

– Я обещаю, – сказал Стив, – что тебя больше не коснется ни одна беда на свете.

– Ну да, – недоверчиво сказала Нэнси, – разве это зависит от тебя?

– Да, теперь все будет зависеть от меня.

– Думаешь, ты справишься?

– Я уверен в этом.

Нэнси улыбнулась.

– Но мне будет нужна твоя помощь, – сказал Стив Рэндон, – ты поможешь мне?

Нэнси подумала, а потом слегка кивнула головой.

– Да? – переспросил Стив.

И Нэнси кивнула более уверенно.

– Тогда пошли, – сказал Стив Рэндон.

Он встал со стула.

– Куда? – испугалась Нэнси.

– Куда угодно, на край света, на берег океана. Ведь теперь все будет только в наших руках, мы и так потеряли слишком много времени.

Стив опять протянул Нэнси руку, и Нэнси тоже протянула ему свою, ее небольшая ладонь потерялась в его надежной и сильной руке. Стив сжал ее руку, Нэнси Рубенс наконец-то доверилась ему, ее сердце понемногу отходило от холода навалившихся невзгод. Ну а с будущей жизнью они как-нибудь вдвоем теперь разберутся.

Стив Рэндон помог Нэнси встать с кровати, она была еще слишком слаба, но свободной рукой она крепко прижимала к себе цветы, которые он подарил. У Нэнси кружилась голова, это было заметно, ведь слишком серьезны были ее намерения забыть о жизни за окном с тех самых пор, как ее положили в больницу.

Стив посмотрел на Нэнси и покачал головой. А потом он поднял ее на руки.

Так Стив Рэндон и вынес Нэнси Рубенс из больницы и посадил в машину. Стив хотел увезти Нэнси Рубенс как можно дальше. Но Нэнси сказала, что вначале она хотела проведать одного человека, и Стив ее понял.

Некоторое время спустя Стив Рэндон подвез Нэнси к серому, ничем не примечательному зданию тюрьмы, расположенному на самом краю города.

* * *

Я ждала ее, я знала, что она придет.

– Никто не знает, как именно надо жить, – сказала я, – а потому нужно жить так, как подсказывает сердце.

Нэнси улыбнулась.

– Да, – сказала она, – я и сама это уже поняла.

– Когда вы уезжаете?

– Скоро. Но мы ненадолго.

– Тебе совсем не обязательно сидеть около меня всю жизнь, тебе надо жить дальше. Ты должна прожить свою жизнь так, как это нужно только тебе и больше никому.

– Я это понимаю. Но ты – тоже моя жизнь, и я не смогу без тебя.

– Мы сможем писать друг другу письма.

– Нет, – сказала Нэнси, – это будет не то, а потому давай больше не будем об этом разговаривать, хорошо?

Мне ничего не оставалось делать.

– Хорошо, – согласилась я, – давай не будем.

Я переменила тему.

– Куда вы уезжаете?

– На остров, – улыбнулась Нэнси.

– Надеюсь, это будет золотой остров?

– Да, это будет золотой остров посреди голубого океана.

– И только волны, ветер и песок?

Нэнси кивнула.

– Да. По крайней мере, Стив обещал, что это будет именно так.

– Вот видишь, этот человек все-таки пришел в твою жизнь.

– О да, когда-то мне казалось это невероятным.

– Счастье, – сказала я, – вещь безумно относительная. Но если оно привиделось тебе на горизонте, ни на миг не нужно сомневаться в том, что это действительно всерьез и что теперь в твоей жизни все будет совершенно по-другому.

Нэнси опять улыбнулась, я не видела в последнее время, чтобы она столько улыбалась. А потом она поцеловала меня на прощание и ушла.

Когда Нэнси ушла, я еще долго думала о ней, ведь делать мне здесь было больше действительно нечего. Я думала о том, как иной раз противоречиво и невероятно складываются обстоятельства в жизни человека, и одна маленькая случайность способна однажды полностью перевернуть всю его жизнь. А долгие годы ожидания хоть каких-нибудь перемен, так ничего с собой не принеся, однажды безответно уйдут в вечность.

Стив Рэндон увез мою Нэнси на необитаемый остров посреди голубого океана, и им ничто уже не могло помешать. А я опять осталась одна.

Не то чтобы мне жилось совсем тоскливо, вовсе нет. У меня было много впечатлений, планов, мыслей и забот. Наша внутренняя жизнь имеет гораздо больше смысла, чем наша жизнь внешняя, но очень многие люди начинают это понимать, только оказавшись в какой-нибудь экстремальной ситуации.

Что касается меня, то я с самого начала знала, что свою жизнь смогу прожить достойно где угодно. Мир книг, иллюзий и фантазий, созданный в моей душе, был для меня гораздо занимательней и выше любых внешних обстоятельств и событий.

Мир грез всегда помогал мне легко перенести обычную действительность. Мне было легче понять мировоззрение какого-нибудь древнего философа, чем разобрать очередную пустую проблему моей соседки о том, как ей лучше запекать яблоки: засовывать их внутрь гуся или же раскладывать вокруг него. И все потому, что философ говорил о жизни, а соседки – о полной ерунде.

И именно поэтому, если я уж и говорила, что однажды пройдусь по золотому песку навстречу самому замечательному в мире человеку, то это действительно когда-то будет так. А если этого не будет никогда, то прошу за меня не беспокоиться, ибо в своей душе я иду ему навстречу каждую секунду.

* * *

Ко мне часто приходят посетители. Ко мне приходит моя толстая сестра Роза, ко мне приходит ее муж луковица Вилли, приходят их дети вместе со своими детьми, в которых нужно воспитывать сострадание к ближним, а лучше, чем показать несчастную меня, этого никак не сделаешь.

Ко мне приходят мои бывшие соседки, чтобы спросить у меня, чем лучше поливать цветы, а то в их хилых садиках ничего не растет, как росло когда-то у меня в саду. Мои бывшие ученики приходят рассказать о своих жизненных достижениях, да и простой народ приходит просто так, поболтать.

Иногда ко мне приходит Фил Хаггард. Приходя, он делает вид, будто мы с ним случайно встретились на узкой городской дорожке, и нам с ним было ну никак не разминуться.

– Здравствуй, Анна, – говорит Фил.

– Здравствуй, – говорю я.

– Я тут проходил мимо.

– Я так и поняла.

– Я просто подумал, не нужно ли тебе чего? Помнишь, я говорил тебе когда-то, что ты всегда можешь рассчитывать на меня.

– Нет, Фил, спасибо, мне ничего не нужно.

– И с тобой все в порядке? – недоверчиво спрашивает он.

– Да, со мной все в полном порядке. А как дела у тебя?

– У меня тоже все нормально. Знаешь, я научился у тебя не быть в обиде на свою собственную жизнь, и это у меня неплохо получается.

– Никогда не нужно сомневаться в том, что ты делаешь, Фил, – говорю я, – и тогда за тобой будет будущее.

Он улыбается мне, и все мы будем жить дальше, и жизнь продолжается, и мы об этом прекрасно знаем.

Словом, скучно мне здесь совершенно не бывает. Моя жизнь наполнена событиями, а душа насыщена эмоциями. Я всегда знала, что человек в абсолютно любых условиях остается самим собой, и только от его внутреннего мира зависит тот мир, в котором он вынужден существовать внешне. И данная ситуация, в которой я отныне жила, думала, чувствовала и существовала, была наглядным тому подтверждением.

И, как это ни странно, несмотря на свою карьеру и загруженность в кино, чаще всех других людей ко мне приходит один известный и замечательный актер. Иногда мне кажется, что наши души с ним составляют одно целое, и им уже никуда друг от друга не деться. Ни на этом свете, ни на том.

– В нашей будущей жизни, – говорю я Мэлу Рэндону, – мы будем жить на берегу океана.

– Как скажешь, – улыбается Мэл.

– Купим яхту.

– Хорошо, я согласен.

– Ты правда согласен, или просто так говоришь, чтобы успокоить меня?

– Что ты, я полностью с тобой согласен.

– А чего хочешь ты?

– Я хочу, чтобы у нас в запасе действительно была еще одна жизнь.

– И как ты собираешься ее прожить?

– Не так, как эту.

– Не так, как эту?

– Да, по-другому.

– Расскажи, как?

– Ну, – говорит Мэл Рэндон, возведя глаза в потолок, – во-первых, я буду жить на берегу океана.

– Я серьезно.

– Во-вторых, у меня будет яхта.

– А в-третьих?

– А в третьих, у меня будешь ты.

И он перестает смотреть в потолок и начинает совершенно серьезно смотреть на меня.

– Но я и так есть у тебя.

– Да, но только это совсем не то.

– Почему не то?

– Потому что я не сразу понял, что для меня в этой жизни главное.

– И что же для тебя в этой жизни главное?

– В моей жизни главное – это ты.

– Но мы и так это с тобой знаем.

– Э нет, я должен был все бросить ради тебя.

– Что, например?

– Свою работу, карьеру в кино.

– Твои зрители бы этого не перенесли.

– Что ты, мои роли мог сыграть кто-нибудь другой, мир бы от этого не перевернулся.

– А что делал бы ты, сидел бы изо дня в день около меня?

– Да, я был бы изо дня в день рядом с тобой, и тогда бы у нас с тобой было меньше шансов натворить в нашей жизни глупости, которые мы с тобой тут натворили.

– Тогда бы мы натворили другие глупости.

– Но это все равно была бы только наша жизнь.

– И тогда бы мы жалели о чем-нибудь другом.

– Неужели все именно так бы и было?

Мэл смеется и смотрит на меня так, как может смотреть только он. И мне от этого взгляда тепло, здорово и уютно.

Так и Мэл Рэндон тоже потихоньку привык к тому, что теперь я для всех существовала только лишь по эту сторону длинной серой каменной стены. Но на меня всегда можно было прийти посмотреть, о чем-нибудь поговорить, и можно было даже протянуть руку и дотронуться до меня.

Так что вроде ничего такого из ряда вон выходящего с нами и не произошло. Но только наш с ним золотой остров посреди голубого океана все отплывал куда-то дальше и дальше за синий бесконечный горизонт.

* * *

Так с тех пор и прошло три года. Они пролетели, как один день. И иногда мне кажется, что вся моя жизнь целиком и полностью уместилась в один яркий, солнечный и неповторимый миг, выданный моему сердцу и моей душе для постижения какой-то необъяснимой человеческой тайны.

И сейчас, стоя на очередном пороге жизни и ощущая приближение недремлющей вечности, я все так же далека от разгадки этой тайны, как была далека когда-то давным-давно в детстве.

В том детстве, когда наш взрослый мир с его неразрешимыми проблемами, заботами и условностями был для меня еще нереален и далек.

У меня много времени на размышления, они ограждают меня от действительности, и мне в них спокойно, уютно и надежно. И все больше и больше я прихожу к выводу, что вся наша жизнь – это только игра в счастье, которого никто не видел.

В детстве мы строим себе бесконечные планы на будущее и лелеем светлые мечты о том, что когда вырастем, то у нас наконец-то будет все, как мы задумали. Когда вырастаем, мы вновь начинаем сознавать, что у нас опять все идет не так, как надо. И тогда мы и начинаем играть в нормальную, обычную и ничем не примечательную жизнь.

И те же самые горы любви, на которые никто так и не смог до сих пор взобраться, это только аллегория, помогающая нам жить. Ну, чтоб мы все тут раньше времени не сошли с ума со скуки на этой нашей планете, на которой большим удельным весом пользуется лишь то, что мы придумываем себе сами, а не то, что с нами на самом деле происходит.

Да только тогда выходит, что вся наша жизнь – это и есть одна сплошная аллегория, эфир, мираж, и может, это действительно так? Ведь в нашем мире, как я уже поняла, этого точно еще никто не знает.

Моя толстая сестра Роза часто приходит проведать меня, ей нравится отдыхать со мной от своего шумного суетливого дома. И она может спокойно почитать мне лекции о смысле жизни, как она этот смысл для себя понимает и определяет. А я внимательно ее слушаю, все равно мне никуда не деться.

А с памятью у моей Розы совсем неважно, в последний раз она спросила меня, что я тут вообще делаю и почему я решила теперь жить именно здесь.

– Что я здесь делаю? – сказала я. – Ничего особенного. Я по-прежнему живу, чувствую, думаю и даже мечтаю. А еще я прекрасно оцениваю свои шансы и понимаю, что еще одной, другой жизни у меня может и не быть.

– Тебе, наверное, тут очень плохо? – догадывается моя толстая сестра Роза.

– Что ты, – говорю я, – обижается на жизнь и расстраивается только тот, кто еще надеется что-то в ней изменить. Тот, кто прекрасно понимает, что в его жизни ничего не изменишь, не расстраивается больше никогда.

И моя Роза долго и радостно качает мне головой: да, мол, она меня прекрасно понимает, и это здорово.

Моя племянница Нэнси приходит ко мне через день, как мы и договаривались когда-то. У нее уже двое детей, но они со Стивом на этом не остановятся. Так получилось, что в их жизнях сложились все составляющие, они счастливы, спокойны и занимаются делами, которыми хотели заниматься, и что-либо менять в своих биографиях не собираются.

Мэл Рэндон снял фильм в долине Больших лилий и назвал его «Горы любви». Этот фильм вызвал большой резонанс в обществе, а его дорогую жену чуть не хватил по этому поводу очередной удар, так она постаралась разволноваться.

Моя сестра Роза первая прибежала рассказать свое неординарное мнение об этом фильме.

– А у Мэла в этом фильме все сделано на самой что ни на есть автобиографической основе, – поделилась Роза. – Главный герой там всю жизнь где-то шарахается, а главная героиня, опрятная темноволосая женщина в белом накрахмаленном переднике, годами ждет его в своей девичьей светелке у окна. А потом эта героиня вдруг не выдерживает и засушенными корнями какого-то невиданного растения травит нелюбимого мужа своей горячо любимой племянницы, чтобы ее племянница не сидела точно так же годами у окна, а могла безмятежно соединиться с настоящим своим любимым человеком. Весь город посмотрел этот фильм раз восемнадцать, и восемнадцать раз весь город безудержно рыдал, переживая за героев. А громче всех рыдал старина Фил Хаггард, он приходил в кинотеатр со своей резной табуреткой и садился впереди всех. Так в городе все догадались, что он был неравнодушен к тебе все эти годы, и ты могла бы давно выйти за него замуж и существовать спокойно и умиротворенно, как все, а не ждать всю жизнь кого-то нереального, далекого и неосуществимого.

И твоя история вполне могла быть тихой, мирной и благополучной, да только ты сама сделала свой выбор.

– Роза, – сказала я, – мне ужасно жаль, что я у тебя не такая, как все, и это обстоятельство накладывает большое темное пятно на твою безупречную биографию.

И моя Роза опять кивает мне, она и тут полностью со мной согласна. А я грустно смотрю на нее и думаю о том, как она мне бесконечно дорога, ведь она моя единственная сестра, и другой сестры у меня никогда не было и не будет.

Мэл Рэндон. Если вы хотите увидеть одного замечательного и талантливого артиста, который на пьедестал своей головокружительной карьеры положил собственную жизнь, то чаще всего его вы тоже можете встретить здесь, у меня.

Правда, интервью он больше не дает и в кино не снимается. Отчего его маститые продюсеры рвут волосы на своих расчетливых головах.

С женой Мэл Рэндон так и не развелся, но за последние три года они виделись пару раз, не более. Они поделили роскошный семейный особняк на две половины и спокойно существуют каждый на своей территории.

Амалия, правда, на своей территории теперь только лежит и больше уже не встает, да и зачем ей это? Все темные дела в жизни она давно переделала, теперь только лежи и отдыхай.

Мэл Рэндон приходит ко мне чаще других людей, мы видимся с ним больше, чем виделись когда-либо. Я даже боюсь, что скоро совсем надоем ему.

– Ты мешаешь мне читать, – говорю я.

Он смеется.

– Ну-ка, – говорит Мэл Рэндон, – расскажи мне еще раз про эти свои горы.

– Да я тебе уже сто раз рассказывала.

– Я хочу услышать о них еще раз.

И тогда я говорю:

– Где-то на этом свете есть призрачные горы любви. И хотя наш мир уже истоптан любознательной публикой вдоль и поперек, их еще никто не встретил. Но я знаю, они где-то есть, они существуют, а если они существуют, значит, мы их обязательно найдем. Думаю, у нас еще есть в запасе немного времени.

– Слушай, – говорит тогда Мэл, – да это не горы, это какие-то скалы.

– Почему?

– У меня такое ощущение, что мы карабкаемся к ним всю свою сознательную жизнь, но так и не можем на них забраться.

– Скалы так скалы, – соглашаюсь я, – как скажешь.

Мэл грустно улыбается и смотрит мне в глаза.

– Знаешь, – говорит он мне, – только глядя тебе в глаза, я понимаю, что такое счастье.

– Ты слишком меня идеализируешь, – говорю я ему и тоже улыбаюсь.

* * *

А на днях случилось то, что должно было когда-нибудь случиться, да только я уже на это не надеялась. Ко мне пришел Мэл Рэндон, и пришел он в ужасном состоянии. Он стал смотреть на меня так, как будто только сегодня и увидел меня в первый раз.

– Мэл Рэндон, – сказала я, – ты меня совсем не узнаешь?

На что Мэл устало опустился на первый попавшийся стул.

– Зачем ты это сделала, Анна? – грустно сказал он мне.

Я напряглась и стала вспоминать, что в своей жизни сделала не так. Через некоторое время я пожала плечами, мне ничего не пришло на ум.

– Почему ты не сказала, что это не ты тогда отравила Билла Корригана? – спросил уставший Мэл.

Я вздохнула.

– Но меня никто об этом не спрашивал, – сказала я.

– О, мой бог, да ты же запретила с тобой об этом разговаривать!

– А что я могла сделать? Мне бы все равно никто не поверил.

– Но я бы поверил тебе.

– И что бы это нам дало?

– Мы бы что-нибудь придумали.

– Что ты, Мэл Рэндон, это ничего бы нам не дало, все было против меня, ты вспомни.

– Ты сидишь здесь уже три года.

– Но кто-то должен был сесть сюда за это.

– Да, но почему ты?

– Не знаю, думаешь, я не спрашивала себя об этом?

– И к какому выводу ты пришла?

– Я остановилась на мысли, что это и есть мое предназначение.

Мэл грустно улыбнулся.

– Узнаю тебя, – сказал он, – ты, как всегда, окружаешь ореолом романтики все то, что с нами в жизни происходит.

– А как же иначе. Кто-то должен это делать.

Мэл Рэндон серьезно посмотрел на меня.

– Кто знает, – сказал он, – быть может, в чем-то ты и права.

А чуть позже Мэл рассказал мне то, что он теперь знал. Оказывается, накануне вечером с половины Амалии к нему пришла ее вечная подруга Клара и сказала Мэлу, что Амалия находится при смерти и просит его подняться к ней наверх, чтобы все друг другу простить и попрощаться.

На что Мэл Рэндон ответил, что эта бесконечная история ему надоела и он имеет полное право не иметь к проблемам Амалии никакого отношения.

– Но на этот раз все действительно по правде, – растерянно сказала Клара. – Амалия даже во сне сегодня видела свою смерть.

– Да ну, так, может, вы для полной убедительности еще и опишете мне, как она там теперь выглядит?

– Как обычно, – совсем растерялась Клара, – с косой, в капюшоне, со вставной челюстью.

– Что вы говорите, вставная челюсть – это очень интересно.

– Амалия должна сказать что-то очень важное.

Клара оперлась руками о спинку кресла у входа в комнату Мэла Рэндона, ей было необходимо во что бы то ни стало уговорить его подняться наверх. Ибо тайна, в которой Амалия наконец-то решила признаться, все годы лежала мертвым грузом и на Клариной совести.

Нет, конечно, сама Клара была совершенно ни при чем. Она сама только строила догадки по поводу этого дела, самого громкого за всю историю нашего города.

Все эти годы Клара догадывалась, что только один человек во всем городе мог сделать то, что он сделал, и эти подозрения давно лишили ее покоя и сна. И чем больше воды утекало вдаль, тем трудней для Клары было разворачиваться вспять и плыть против беззаботного течения жизни к тому моменту и повороту, за которым она однажды потеряла совесть.

Этот день был так же обычен и неинтересен, как и все предыдущие дни, и Клара, как всегда, беззаботно читала любимый потрепанный детектив. Да только Амалия Рэндон необычно весь день молчала и ежесекундно не рассказывала Кларе о том, как плох весь мир и все люди, а главный повар с кухни – самый ужасный на земле человек.

Под вечер Амалия сказала, что она сегодня во сне видела свою смерть, и это было настолько невероятно и необычно, что больше она не может так беззаботно и спокойно жить.

– Амалия Рэндон, – сказала Клара, – я не помню, чтобы ты когда-нибудь чего-то боялась.

– Как это ни удивительно, оказывается, все в жизни имеет свой предел, – сказала Амалия, а потом немного подумала и сказала: – Я хочу, чтобы ты позвала моего мужа.

Клара очень удивилась.

– Мне надо попросить у него прощения за все, – пояснила Амалия Рэндон.

– Он не придет, – сказала Клара и попыталась вновь увлечься любимой книгой.

– Тогда ты ему скажешь, что на этот раз все действительно серьезно.

– Он не придет, даже если бы ты увидела во сне конец света, – сказала Клара, не отрывая от книги глаз.

– Тогда ты скажешь, что это я отравила тогда Билла Корригана.

– Какого Билла Корригана? – беззаботно спросила Клара, но в следующий миг она уже рухнула с кресла на пол. Она вспомнила, какого именно Билла Корригана отравила когда-то ее славная подруга Амалия.

Амалия участливо пронаблюдала за впечатлительной Кларой.

– Только не говори мне, что ты об этом не догадывалась, – сказала Амалия.

– Догадывалась, – растерянно сказала с пола Клара, – но не настолько же, – развела руками в стороны она.

Амалия усмехнулась.

– Я устала, – сказала она, – я даже не подозревала о том, что в конце концов так устану.

– Жить в притворстве очень тяжело, – понимающе сказала Клара.

– Да. Как будто ты прошел мимо своей жизни, а она тебя даже не заметила.

– Надо же, как все сложно.

– Да, все не так легко, как казалось с самого начала.

Клара еще немного посидела на полу.

– Хорошо, – сказала она, поднимаясь, – я позову тебе Мэла Рэндона. Если он еще вспомнит, кто ты такая, – сказала она, уходя.

Мэл Рэндон был в своей комнате и наблюдал разбросанный по краю безмерного неба сказочно-обычный, повседневный, оранжевый закат.

– Амалия должна тебе что-то сказать, – сказала Клара.

– Это меня не интересует, – сказал Мэл Рэндон.

Клара тяжело вздохнула.

– Она должна сказать что-то очень важное.

– Это меня тоже не интересует.

– Она хотела тебе сказать, что это она тогда отравила Билла Корригана.

– Какого Билла Корригана? – не понял Мэл Рэндон.

Но когда он уже через несколько секунд вдруг понял, какого именно Билла Корригана отравила Амалия, он вскочил с кресла как ошпаренный.

Когда Мэл Рэндон вошел в комнату Амалии, она уже подготовилась к его приходу. А именно: маникюрными ножницами она распорола свою подушку и вытащила из нее маленький пакетик.

Амалия раскрыла пакетик, и, что бы вы думали, в нем были сухие и темные корни какого-то растения. Они были гладкие и блестящие, и было такое ощущение, что они не пролежали все эти годы в ядовитой подушке Амалии, а были только что собраны в саду.

Мэла Рэндона, как рассказывал он мне позже, чуть удар от этой милой сцены не хватил.

– Я не могу сказать, из какой страны я их когда-то привезла, – сказала Амалия, – скажу только, что они у меня очень давно. И, видит бог, я никогда не собиралась ими воспользоваться, я хранила их просто так. Но в один прекрасный день я вдруг поняла, что мой сын несчастлив. И более того, я поняла, что он собирается быть несчастным всю оставшуюся жизнь. Потому что он, так же как и его отец, никогда не сможет перевернуть мир.

– Что? – в ужасе сказал Мэл Рэндон, – ты еще меня пытаешься во всем обвинить?

Клара сложила руки на животе и с удовольствием взирала на Мэла Рэндона и на Амалию. В последние годы в жизни Клары было мало впечатлений, а потому ее сердцу был мил любой скандал.

– Что ты, – сказала Амалия, – я весь наш несовершенный мир собираюсь обвинить в том, что я была вынуждена когда-то сделать.

– Что ты была вынуждена сделать? – У Мэла Рэндона не было слов, достойных данной обстановке. – Какое ты имела право вообще что-то делать?

Амалия Рэндон была спокойна, как никогда.

– Никто кроме меня не мог помочь тогда Стиву. Весь мир до сих пор бы только сочувствующе наблюдал за тем, как он страдает.

– Но это была бы только его судьба, только он сам должен был решать, как ему жить дальше.

На что Амалия только усмехнулась.

– Что ты, Мэл Рэндон, – сказала она. – Стив ни за что бы не смог увести жену у законного мужа, а Нэнси Рубенс никогда бы не развелась. Они оба из тех людей, которые слишком порядочны для этой жизни. Порядочным людям нелегко живется на этой земле, и ты, Мэл Рэндон, знаешь об этом гораздо лучше, чем кто-либо другой.

Мэл Рэндон опустился в ближайшее кресло. Он устал что-либо чувствовать, понимать и сознавать.

– Наша жизнь – это игра, – сказала Амалия, – и каждый из нас играет по своим собственным правилам. Мне было предложено сыграть в эту игру, и я приняла ее условия. Мое внешнее благополучие всегда заменяло мои представления о счастье. Званые вечера, счета в банке, твоя фамилия – все это имело для меня хоть какой-то жизненный смысл, который вполне замещал осознание того, что я никогда и никому не была нужна. Никто не знает смысла нашего существования на этой земле, а потому все в жизни мы можем придумать себе сами. Мы можем написать собственные сценарии и сыграть только нам угодные роли.

– Тебе обязательно было играть свою роль за счет других людей? – сказал Мэл Рэндон.

Амалия горько усмехнулась.

– А как же иначе, – сказала Амалия, – ведь именно так мне было жить легче всего.

Клара сгоняла на кухню и принесла себе чашку горячего шоколада. Чтобы ей было еще радостней и вкуснее созерцать разыгравшуюся на ее глазах трагедию.

* * *

– Знаешь, Анна, – сказал мне Мэл Рэндон потом, – в какой-то момент мне показалось, что вся моя жизнь была только сном. И в этом сне я, оказывается, успел наделать столько глупостей и ошибок, сколько никогда не наделаешь в обыкновенной человеческой жизни.

– Мудрейшие философы древности не знали, как нужно жить, – сказала я Мэлу Рэндону, – а что можем знать мы, простые люди.

– Мы должны были это знать, хотя бы потому, что это были только наши жизни. Ты не должна была брать на себя чужую вину.

– Мне казалось, я все делаю правильно, во всем мире должен быть баланс.

– На все плохое тебя все равно бы никогда не хватило.

– Ты меня не так понимаешь, Мэл, – сказала я, – во мне – горы любви. Во мне горы любви к людям, к миру, к солнцу, к свету, звездам, ветру, дождю. Во мне такие горы любви, что одной мне со всем этим никогда не сладить. И если бы жизнь не расставляла передо мной свои бесконечные преграды и ловушки, то я давным-давно бы умерла от этой своей любви.

– Ты слишком много об этом думала.

– Наверное, я слишком много всегда обо всем думала, мне надо было просто жить, и все.

– А я должен был все изменить в наших жизнях с самого начала.

– Это было только твое право.

– Но ведь еще ничего не кончено, – сказал Мэл, – у нас с тобой еще есть шанс.

– И что мы будем делать?

– На этот раз мы ничего не будем делать, мы будем просто жить. Нам еще надо успеть прожить эту жизнь. И мы должны прожить ее так, как хотим только лишь мы сами, и никто больше не будет нами управлять. Мы с тобой пойдем на край света, мы спустимся в кратер вулкана, мы переплывем все реки, мы поселимся на острове в океане. Ведь у нас с тобой еще все впереди.

* * *

А потом меня выпустили из серого здания на краю города, и Мэл Рэндон взял меня за руку и повел за собой. Я вышла на улицу, и меня ослепило солнце. Мэл Рэндон остановился, взял мои руки в свои и сказал:

– Вот это и есть наша жизнь, и у нас еще есть время и целые горы любви.

– А ты романтик, Мэл Рэндон, – сказала я ему.

– Что ты, вот уж теперь я всегда буду реалистом. И теперь я ни за что не упущу того, что принадлежит только мне и никому другому.

– Мэл Рэндон, а что принадлежит только тебе и никому другому?

– А мне принадлежит весь мир, небо, солнце и ты. И поверь мне, что это немало.

– Что ты, для одной человеческой жизни этого вполне достаточно.

И Мэл Рэндон взял меня за руку, и мы с ним пошли туда, где еще никогда не были, но где нам нужно было непременно успеть побывать. А весь наш мир не стоял на месте, а осторожно шел за нами следом буквально по пятам.

И все еще жаркий летний воздух уже потихоньку пропитывается влажным дыханием приближающейся осени. И так было и пятьдесят, и сто, и тысячу лет тому назад. И так будет всегда.

Не каждому удается изменить свою жизнь после сорока. Мы этот шанс получили.