/ Language: Русский / Genre:love_detective / Series: Купидон

Богатые наследуют. Книга 1

Элизабет Адлер

Баснословное состояние ожидает разыскиваемого наследника. Миллионы долларов достанутся тому, кто сумеет доказать, что является потомком загадочной женщины по имени Поппи Мэллори. Пятеро претендентов на наследство приехали из Италии, Калифорнии, Франции и Англии, и каждый из них в стремлении доказать свое право на наследство способен на самый ужасный поступок – даже на убийство.

1989 ruen Я.Никитинc8edf689-df61-102b-85f4-b5432f22203b love_detective Elizabeth Adler The Rich Shall Inherit en Roland FB Editor v2.0 05 October 2008 OCR Larisa_F 16138e52-e3ff-102b-85f4-b5432f22203b 1.0 Адлер Э. Богатые наследуют: Роман: в 2-х т. Т. 1 ОЛМА-Пресс Москва 1995 5-87322-118-9

Элизабет Адлер

Богатые наследуют

Книга 1

РИЧАРДУ, С ЛЮБОВЬЮ

Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.

От Матфея, 5

ГЛАВА 1

Утреннее солнце позолотило зелень долины. Майк Престон нетерпеливо прошел на кухню и включил кофеварку. По правде говоря, вид на горы Санта Ине несколько надоел ему – чтобы чувствовать себя в форме, он нуждался в агрессивном напоре Нью-Йорка. Но все же сейчас он искал уединения и решил здесь, в Калифорнии, отдохнуть от привычного образа жизни.

Ряд журналистских расследований принесли ему известность. Семь лет назад он даже получил Пулитцеровскую премию. Благодаря его разоблачительным статьям разразилось несколько скандалов в высоких кругах. Да, это были малосимпатичные истории о сделках, касавшихся продажи оружия и различных незаконных выплат. Всплывшие на свет факты привели к отставке хорошо известного генерала, героя войны в Корее, и двух членов кабинета президента.

Книга, которая за этим последовала, принесла ему популярность и больше денег, чем он когда-либо мог мечтать. Она открыла новую страницу в его карьере – его стали приглашать читать лекции во многие города – от Женевы в Швейцарии до Стэнфорда в Калифорнии. Это, в свою очередь, сделало его знаменитым на телевидении и раз и навсегда изменило весь образ его жизни.

Именно благодаря этому он мог позволить себе дорогостоящие апартаменты в Саттон Плейс, со стенами, обитыми дубовыми панелями, и собственной библиотекой, с видом на Ист Ривер. Майк стал гостем номер один на каждом приеме в Нью-Йорке; официантки в фешенебельных ресторанах бросались к нему, стремясь предоставить лучший столик. Но, что самое загадочное для него – слава сделала его более привлекательным для женщин. Элегантные холеные красавицы – вроде тех, что со страниц модных журналов с очаровательной улыбкой предлагали духи или демонстрировали туалеты от Кэлвина, Оскара или Билла в «Воге», шли на всякие ухищрения, чтобы сесть рядом с ним на званом ужине; они слегка касались его руки и бросали на него красноречивые взгляды, когда он потягивал вино. И они нашептывали ему на ухо такие предложения, которые ввергли бы в шок его тетушку Марту, жившую в Мэдисоне, в Висконсине.

Если сам Майк и не мог понять, что же именно находят в нем женщины, то уж тетя Марта знала это хорошо. Черты его лица были довольно резкими, на его носу так и остался след неудачного сильного удара теннисным мячом, полученный когда он был еще юношей. Но его глубоко посаженные глаза были необычного серого цвета, напоминавшего цвет зимнего моря, его густые волосы были короткими и всегда в довольно живописном беспорядке – он имел привычку проводить по ним руками, когда хотел сосредоточиться. Майк считал, что он выглядит, как тридцатисемилетний бывалый искатель удачи, но тетя Марта знала женщин, она-то понимала, что именно неожиданное сочетание его внешности – крепкого, хорошо сложенного водителя грузовика шести с половиной футов росту – и утонченного ума, хороших манер и чувственности заставляло замирать женские сердца. И, конечно же, его международное признание. Имя Майка Престона открывало любую дверь.

Майк завоевал репутацию человека, который может видеть насквозь власть имущих, видеть обуревающие их противоречивые чувства, скрывающиеся за лощеным фасадом безупречно скорректированной внешности. Эти чувства часто толкали их на безрассудства, которые в конечном счете становились причиной их падения. Его три лучших бестселлера были написаны с большим внутренним динамизмом – в увлекательной форме он расследовал, кто же именно был повинен во многих нашумевших преступлениях. Эти книги сделали его еще более популярным. Его перо было метким, с безошибочным чувством вкуса – неважно, писал ли он о жизни и карьере автомобильного магната, шумном скандале в знаменитой корпорации или взбудоражившем всех убийстве. Прошло уже два года со времени опубликования его последней книги, и здесь, в Санта-Барбаре, он пообещал себе, что непременно отыщет новый интересный сюжет для своей будущей работы. Но он находился здесь уже шесть недель, а его пишущая машинка все еще была покрыта чехлом, корзина для бумаг пуста и пол не был завален брошенными листками черновиков. Майк стал добычей калифорнийского солнца, голубого безоблачного неба и… блондинок с позолоченной солнцем кожей.

Вчерашний номер «Лос-Анджелес Таймс» лежал непрочитанным в ящике стола. Он вынул его и положил на стол из красного дерева. Небрежно он стал читать обычные репортажи о продажных политиках, мировом терроризме, убийствах, рекламу недвижимости, автомобилей, новых веяний в моде, еде, короткие сообщения о стихийных бедствиях, конфликтах и потребительском спросе – на тридцати страницах.

Смахнув газету на пол, он уставился на нее с отвращением – он пообещал себе, что не будет читать газет, по крайней мере, в течение двух месяцев. Майк хотел убедиться в правильности своей мысли: когда он после двухмесячного перерыва снова возьмет в руки газету, там будет все то же самое. Он не пропустит ничего интересного. Но неожиданно его вдруг взяло сомнение. А вдруг? Вдруг он чего-то не заметил? Он опять взглянул на газетные листки, валявшиеся на полу. Его взгляд как магнитом приковало обведенное черной рамкой объявление в нижнем правом углу. Оно выбивалось из общей монотонности печатного листа, словно было напечатано алыми буквами.

РОЗЫСК НАСЛЕДНИКОВ

Наследство Поппи Мэллори.

Родилась 15 июня 1880 года в Санта-Барбаре, Калифорния.

Умерла 15 июня 1947 года в Италии.

Я разыскиваю ее дочь. В случае, если она умерла, – ее потомков.

Пожалуйста, направляйте информацию адвокату Иоханнесу Либеру по адресу:

14, рю Гароннэ, Женева, Швейцария или по телефону 73-63-03, Женева.

Майк забыл о кофе, кипящем на кухне. Голубое небо, блондинки и соблазнительно ласковое калифорнийское солнце – все отошло на задний план. Он увидел наживку для новой истории – слишком заманчивую, чтобы оставить ее без внимания. Имя Поппи Мэллори, казалось, было источником тайны. Он уже представил себе дюжины – нет, сотни людей, которые откликнутся на это объявление. Людей, полных надежд.

Он пристально глядел на море, пытаясь отгадать причину, почему Поппи Мэллори, уроженка здешних мест, умерла в одиночестве в Италии – так далеко от дома. Почему ее дочь за все эти годы не позаботилась о наследстве? А если ее дочь тоже умерла – что вполне возможно – кто же будет наследником? Или наследницей? Как раз это и предстояло выяснить. Взглянув на часы, он сообразил, что в Европе сейчас половина пятого дня. Взяв трубку, он набрал номер адвоката Иоханнеса Либера в Женеве.

Без всякого сомнения, мистер Либер был солидной персоной – потребовалось три звонка секретарю, прежде чем адвокат согласился переговорить с Майком по телефону – и то только потому, что Майк воспользовался своим знаменитым именем.

– Майк Престон? Я восхищаюсь вашими книгами, сэр, – приветствовал его Либер. – Ваши журналистские расследования – одни из самых талантливых, какие я только знаю. Конечно, все мы относимся с подозрением к людям, которые ловят удачу, пытаясь завладеть частной информацией. Но когда за дело берется человек, подобный вам, он открывает нам глаза на правду и называет имена настоящих преступников. Я поздравляю вас, сэр, у вас достаточно мужества, чтобы включиться в рискованную игру и победить.

Майк улыбнулся.

– Благодарю вас, мистер Либер. Всегда приятно поговорить с доброжелательным читателем. Но я звоню в надежде самому получить от вас кое-какую дополнительную информацию. О Поппи Мэллори.

– Вы ее родственник? Или может быть у вас есть какие-нибудь новые сведения? – голос Либера сразу зазвучал по-деловому.

– Нет, сэр. Я просто писатель, который напал на след отличной истории. Нельзя ли мне поподробнее узнать о Поппи Мэллори и размерах ее наследства?

Наступило долгое молчание.

– Я не совсем уверен в этичности подобного разговора, мистер Престон. Я должен думать о своих клиентах, – сказал, наконец, Либер.

Майк нетерпеливо провел рукой по волосам.

– Но, пока вы не отыскали наследника, фактически у вас нет клиента, сэр? – сказал он примирительно. – Вы только что сказали, что я неплохо умею работать. Как знать, может, так будет и в вашем случае – с Поппи Мэллори. В конце концов, можете считать, что я ваш человек непосредственно на месте событий – я как раз в Санта-Барбаре, откуда все началось. Мы можем помочь друг другу. Я разберусь в деле Поппи Мэллори – для вас, и найду наследника или наследницу. Я напишу книгу. Если я не справлюсь с этим или наследник сам объявится без всякой таинственности, тогда книги, разумеется, не будет. Что вы на это скажете?

– Ну что ж… – в голосе Либера Майк уловил нотку осторожности и нахмурился. Неожиданно он почувствовал, что хочет знать все об этом деле. Он хотел узнать как можно больше о Поппи Мэллори, ее привычках и вкусах. Инстинкт журналиста говорил ему, что здесь скрывается что-то более важное, чем просто пропавший наследник. В этой женщине, должно быть, было что-то особенное, необыкновенное.

– Могу вам сказать, что наследство Мэллори оценивается… – заговорил наконец Либер. – Да, оценивается… приблизительно в пять, шесть сотен…

– Тысяч?

– О! Миллионов, дорогой мой, миллионов. Может, даже больше. Это мы узнаем, когда окончательно все выясним.

Майк слегка присвистнул.

– Тогда, как я догадываюсь, вам предстоит нелегкий бой. Вам придется иметь дело почти с каждым, кто прочтет это объявление и захочет легкой быстрой удачи.

Либер тяжело вздохнул.

– Да, это создает проблему, без сомнения, но мы все же надеемся застать дочь мадам Мэллори в живых. «Мадам» – это юридическое наименование. Как нам известно, Поппи Мэллори никогда не была замужем.

– О'кей, – сказал Майк. – А если наследница мертва? Кто же тогда получит миллионы?

– В самом деле, кто? – ответил Либер, посмеиваясь. – Может, и получит кто-нибудь.

Наступила короткая пауза. Потом Либер заговорил снова.

– Я доверяю вам, мистер Престон, потому что вижу, что вы хотите помочь. Я ценю наше сотрудничество, хотя оно так необычно. Но и сам случай необычен. Это дело всплыло на поверхность в связи с вопросом о праве на владение участком земли и недвижимостью в Беверли Хиллз. Поппи умерла в своем доме, на вилле Кастеллетто, вблизи Вероны в Италии. Она жила в одиночестве многие годы, никого не принимала, у нее не было ни единого друга. Кроме этого, никто в тех краях совершенно ничего не помнит о ней. Впервые наша фирма узнала о Поппи от калифорнийских адвокатов – их клиенты хотели получить в собственность недвижимость в Беверли Хиллз, ранее принадлежавшую ей. Делом Поппи занимался местный юрист. Он был старым человеком и довольно безответственным. Дело тянулось, затем юрист неожиданно умер, и дело передали другому лицу. Преемник старого юриста вскоре перебрался в Милан, забрав все дела с собой. В 1968 году миланский офис практически слился с нашим. Когда встал вопрос о праве на владение недвижимостью, мы стали рыться в архивах и наткнулись на это завещание и на загадку. Мы можем только приблизительно предположить, кто мог бы быть наследником или наследниками Поппи. Вот почему мы и оказались в подобном положении. Мы должны установить истинного наследника.

– Итак, – заключил он коротко, – Поппи остается для нас загадкой.

– Я догадываюсь, что вы поместили объявление по всему миру, – быстро проговорил Майк. – Не могли бы вы мне сказать, какие это вызвало отклики?

Либер засмеялся.

– Скажу вам просто, что вы – не первый из позвонивших нам.

– Благодарю вас, мистер Либер. – Майк уже просмотрел телефонный справочник и не обнаружил никого по фамилии Мэллори. – Я рад нашему сотрудничеству. Как вы полагаете – нельзя было бы мне получать по факсу список всех претендентов по мере поступления их заявок? Клянусь вам, я буду охранять тайну, как зеницу ока, – добавил он шутливо.

Когда он положил трубку, он уже знал, что предпримет сейчас.

ГЛАВА 2

Старый попугай нахохлился от влажного пронизывающего ветра, дувшего с венецианского Гранд Канала. За минуту перед тем он летал вдоль украшенных лепниной стен и ажурных оконных проемов палаццо Ринарди, взмывая к высокому потолку и карабкаясь по расшитым серебром поблекшим занавесям, которые стали такими хрупкими от времени, что, казалось, могли рассыпаться в прах. Оперение птицы было единственным цветным пятном в бывшей когда-то роскошной и яркой спальне, но этим утром даже ее экзотический наряд потускнел в ноябрьском венецианском сумеречном свете.

Попугай лениво вытянул лапку из-под перьев, и изумрудное и бриллиантовое кольца, поймав лучик света, блеснули разноцветными искорками. Поппи заказала эти кольца у Балгари, велев ювелирам вставить только лучшие драгоценные камни, и вот уже более восьмидесяти лет ее любимец носил это чудо ювелирного искусства на своих лапках. Жердочка на высокой подставке была сделана из массивного золота, поцарапанного острыми когтями попугая. На каждом конце жердочки было по набалдашнику размером с теннисный мяч, украшенному превосходными драгоценными камнями. Огромная золотая клетка, похожая на волшебный дворец из сказок Шахерезады, стояла на столе в углу комнаты. Изгибы и арки этого дворца в миниатюре носили следы многолетнего пребывания здесь неспокойной птицы. Но в нынешние времена попугай чаще всего сидел на своей жердочке, посматривая по сторонам и дожидаясь, когда проснется Ария, как когда-то он дожидался пробуждения Поппи.

Тихие шаркающие шаги послышались вдалеке из мраморного коридора. Попугай встряхнул головой и увидел, как повернулась дверная ручка и вошла Фьяметта, неся расписной столик семнадцатого века, на котором лежал поднос с завтраком. Усталые полузакрытые глаза птицы наблюдали, как пожилая женщина раздвинула белоснежные полузадернутые занавески кровати, и резные столбики вспыхнули неожиданным буйством красок, добавив праздничности убранству из цветов и шпалер, которым было более двух веков.

– Ария, – позвала она, слегка потряся девушку за плечо. – Проснись!

Ее голос звучал сегодня по-иному: он был взволнованным, и попугай потерся клювом о золотое кольцо и расправил крылья.

– Уходи, Фьяметта, – ответил сонный голос Арии. – Я не хочу просыпаться.

– Но уже пора вставать, сегодня твой день рождения! – голос пожилой женщины дрожал от радостного возбуждения, когда Ария беспокойно потянулась.

– Именно поэтому я и не хочу просыпаться, – пробормотала Ария в подушку. – Пожалуйста, уйди и дай мне поспать.

– Хорошенькие слова я слышу! – Фьяметта задернула назад занавески.

– Мне холодно, – простонала Ария, натягивая одеяло на плечи. – Ах, прошу тебя, уходи, Фьяметта, и оставь меня одну с моим горем.

Пожилая женщина смотрела на нее со смесью нежности и жалости. Она не переставала удивляться красоте Арии, в особенности потому, что ребенком ее нельзя было назвать даже хорошенькой. Ее необыкновенная худоба в сочетании с большими голубыми глазами и густой бахромой длинных загибающихся ресниц, которые бросали тень на ее маленькое личико, придавали ей вид беспризорника, которого плохо кормили. Много раз сердце Фьяметты замирало, когда она видела, как ее питомица карабкается по деревьям с ловкостью обезьянки или лазает по скалистым уступам, окружающим бурную речушку, пересекавшую парк в окрестностях вилла д'Оро. Но хрупкость Арии была обманчивой. Она была сильной, как бык, думала Фьяметта с гордостью, и грациозной и легкой, как газель. Были такие, которые сравнивали внешность Арии с молодой Одри Хепберн, другие же спорили с ними и говорили, что она обладает красотой Грэйс Кэлли. Пусть себе, думала Фьяметта. Она-то знала, что Ария была не похожа ни на кого – только на саму себя. Она была неповторимой.

Фьяметта заботливо поправила подушки под спиной Арии, когда девушка наконец села в постели.

– Вот так-то лучше, – сказала Фьяметта, когда Ария обняла ее худыми руками за шею и поцеловала с любовью в обе щеки.

– Доброе утро, Фьяметта, – проговорила Ария и улыбка осветила ее лицо. – Что за суматоха? Я не завтракала в постели со времен, когда у меня воспалялись гланды – мне тогда было двенадцать лет!

Она улыбалась, но глаза ее были грустными. Попугай забегал на жердочке, стараясь привлечь ее внимание.

– Лючи, caro,[1] – позвала Ария. – Иди сюда. Попугай вспорхнул со своей жердочки на стол, оттуда на туалетный столик, приближаясь к Арии короткими перелетами.

– Бедный Лючи, – проговорила Ария грустно. – Думаю, все мы чувствуем наши годы сегодня утром, ведь так?

Он перелетел на ее протянутую руку, осторожно перебрался на плечо, где и устроился около щеки девушки, нежно ущипнув ее за ухо. В его горле что-то тихо клокотало.

Поднос с завтраком был покрыт белоснежной салфеткой, обшитой великолепным венецианским кружевом. На ней стоял искрящийся хрустальный бокал с апельсиновым соком, корзиночка со свежеиспеченными булочками, масленка с мягким желтым маслом, и вазочка с алым джемом, приготовленным Фьяметтой из спелой земляники, росшей на холмах возле вилла д'Оро. Аккуратно сложенная газета лежала около красивой бело-голубой тарелки – последней, оставшейся от великолепного сервиза, изготовленного для баронессы Марины Ринарди сто пятьдесят лет назад.

Рука Фьяметты задрожала, когда она взяла газету.

– Прочти это, cara, – воскликнула она. – Вот здесь, скорее!

Удивленная Ария взяла у нее из рук газету.

– Но ЧТО Я должна прочесть?.. Что может быть в этой газете? Замшелые слухи? Хотя… кто-нибудь умер? – она покраснела, устыдившись нотки надежды, которая закралась в ее голос.

– Не тот, о ком ты думаешь. Но… да, – палец Фьяметты указывал на нижний угол газетного листа. Объявление о розыске наследников Поппи Мэллори, обведенное двойной черной рамкой, бросалось в глаза.

– Ну и что? – сказала Ария, слегка озадаченная.

– Но это же Поппи! – воскликнула Фьяметта. – Поппи Мэллори!.. Разве ты не понимаешь? Ты, наверно, наследница, Ария. Это – ты!

Ария прочла объявление, и только теперь в ее душе зародилась надежда. А что, если это – правда? Вдруг она и впрямь наследница? Это поможет ей избежать судьбы, которая нависла над ней, как дамоклов меч.

Прошло уже шесть месяцев, как ее мать сказала, что им надо ограничивать себя во всем, что семья Ринарди полностью исчерпала все свои кредиты – денег больше взять неоткуда, и она ожидает, что Ария исполнит свой долг перед семьей и выйдет замуж за богатого человека, которого выбрала для нее мать – за Энтони Карральдо.

От этого имени по спине Арии пробежала дрожь, и она в ужасе смотрела на мать во все глаза. Ария знала о слухах, ходивших о Карральдо, хотя никто не знал ничего наверняка, и никогда не пытался узнать. Ее мать сказала девушке, что ей не следует верить этой чепухе, – это просто болтовня людей, которые завидуют его богатству и успеху.

– Подумай, девочка, – говорила она Арии. – Разве мог бы он быть лучшим другом твоего отца, если бы все это было правдой?

Действительно, это странно, думала Ария, что Карральдо был лучшим другом отца. По-своему он всегда был с ними – тень, которая держалась на расстоянии… она даже помнила, как держала его за руку на похоронах отца.

– Не беспокойся, – сказала Франческа. – Он обещал, что будет хорошо заботиться о тебе. У тебя будет все, что женщина только может пожелать.

– Да, женщина, подобная тебе! – парировала Ария, слезы текли из ее глаз.

Ее мать только рассмеялась – легкий, звенящий, безрадостный звук.

– Мне всегда казалось, что Карральдо дожидался, когда ты подрастешь, – сказала она.

Конечно, Ария отказалась выполнить ее волю; она бушевала, плакала, протестовала, говоря, что сейчас – не средние века, и матери не могут выдавать своих дочерей замуж за кого им вздумается… она убежит из дома неважно куда… только подальше от Карральдо. Но мать остановила весь этот бурный поток отчаянья одним простым предложением.

– Если ты откажешься повиноваться мне, – сказала она ледяным тоном, – я не знаю, что я сделаю!

Ария замерла, смотря в ужасе в ее прозрачные голубые глаза. Потом Франческа Ринарди просто вышла из комнаты и оставила дочь наедине с ее мыслями.

Ария поняла угрозу Франчески. Она знала, что та способна убить себя. Для женщины, подобной ее матери, мир без роскоши, которую она считала жизненной необходимостью, был миром, в котором не стоит жить вообще. Испуганная, Ария понимала, что Франческа не оставляла ей выбора.

И сегодня был день ее восемнадцатилетия – день, когда она должна была быть помолвлена с Энтони Карральдо. Ария вновь внимательно посмотрела на объявление о неизвестном наследнике Поппи Мэллори.

– Поппи… – прошептала она с надеждой. – Ты пришла спасти меня? Я даже не знаю, кем ты была – только твое имя. Поппи…

– Поппи, – повторил Лючи. – Поппи, Поппи, cara, Поппи, chérie,[2] Поппи дорогая.

Они уставились на него в изумлении, когда он вспорхнул обратно на жердочку.

– Поппи, – позвал он опять, на этот раз более четко, словно привыкая к звукам имени, которое так давно не произносил и которое напомнило ему о его прежней хозяйке.

– Лючи! – закричала радостно Ария. – Ну, конечно! Ты знал Поппи. Ты знал о ней все!

Глаза Арии широко раскрылись, когда она осознала, что знал попугай.

– И, – добавила она спокойно, – ты знаешь, кто настоящий наследник Поппи.

Было половина шестого утра. Блестящий черный «Гольфстрим-3» Энтони Карральдо, с хорошо различимой эмблемой на борту, изображавшей ворона в золотом кольце, дожидался его на взлетной полосе миланского аэропорта Мальпенса. Вскоре мягко подкатил длинный черный «мерседес», его дымчато-серые окна скрывали сидящего внутри пассажира. Стюард, ожидавший у ступенек в самолет, подался вперед. Он знал, что Карральдо выскочит из машины, прежде чем шофер успеет снять руку с руля. Поэтому он бросился открывать дверь перед хозяином.

Карральдо быстро взбежал по ступенькам в самолет.

– Доброе утро, Энрико, – сказал он, приветливо кивнув.

– Доброе утро, сэр, – ответил стюард. – Командир готов взлететь, как только Вы пожелаете.

Карральдо кивнул.

– Ну что ж, тогда в путь.

Не взглянув больше на стюарда, он сел и откинулся в кресле, взяв из пачки первую попавшуюся газету из тех, которые он обычно читал по утрам. В ту же минуту они взлетели. Карральдо открыл номер «Иль Джорно». Появился Энрико с серебряным подносом, на котором стоял кофейник. Стюард тихо налил хозяину кофе – он привык к его молчанию. Он знал, что Карральдо использовал каждую минуту дня, чтобы работать; даже теперь он будет изучать состояние дел на бирже и на рынке произведений искусства. Казалось, он готов был запустить свои зубы в любой кусок пирога, который только существовал.

Поблагодарив кивком, Карральдо стал потягивать кофе. Это была смесь из различных превосходных сортов кофе, изготовленная специально для него в Париже – крепкий темный напиток, и очень дорогой. Он всегда приводил его в чувство, давал ясность мыслей, независимо от того, сколько времени было на часах: час, два часа ночи или пять утра. Но сегодняшним утром он едва ли нуждался в нем. Объявление, обведенное жирной черной рамкой, взрывалось в глазах, словно маленькая бомба.

Поппи Мэллори. Он уставился на газетный лист, словно пронзенный электрическим током. Разряд настиг его из прошлого. Это имя заставило его мысленно путешествовать во времени. Оно принадлежало женщине, которую он даже никогда не видел. Но он знал, что эти два слова могут иметь сокрушительный эффект для его будущего.

Энтони Карральдо было пятьдесят один. Он был среднего роста, с узким, но мускулистым торсом. Его оливковая кожа была холеной кожей очень богатого человека. Худощавое лицо имело ясно очерченные скулы, высокий лоб и нос античных римских статуй. Карральдо не смотрелся бы чужеродным в тоге на ступеньках римского сената во времена Цезаря, но, конечно, он носил превосходно сшитые костюмы – кремовые льняные летом и темно-синие с иголочки зимой, всегда с однотонными голубыми рубашками из лучшего исландского хлопка. Для такого делового человека его ботинки были слегка эксцентричными – от Вэстонз из Парижа, украшенные кисточками, но его галстуки были безупречны. Они были сшиты из изысканного итальянского шелка. У него был твердый рот, который редко улыбался, говорил он размеренным голосом – словно каждая фраза была хорошо обдумана заранее. Руки были изящной формы, с хорошо ухоженными ногтями. Неброские часы из платины ручной работы были единственным украшением, которое он себе позволял, – из практических соображений, а не из тщеславия.

Словом, Карральдо выглядел так, как он и должен был выглядеть – богатым, утонченным и образованным человеком. За прошедшие тридцать пять лет он добился успеха в делах, связанных с искусством, он также слыл филантропом, вкладывая много денег в покровительство своим трем самым любимым увлечениям: опере, музыке, живописи.

Карральдо путешествовал по свету на своем собственном самолете – заключал крупные сделки, касающиеся произведений искусства. Он владел роскошной виллой начала века среди холмов около Портофино, большим особняком на виа Микеланджело Буонаротти в Милане и старинным, но прекрасно отреставрированным палаццо в Венеции. Он также имел дом на площади Бэлгрейв в Лондоне и постоянно снимал для себя дорогостоящий номер в отеле Пьер в Нью-Йорке. В каждой из этих его резиденций было в избытке произведений живописи, скульптуры и других сокровищ искусства, и все содержалось в образцовом порядке.

Но существовал еще один дом, о котором не знал никто – большая, довольно неказистая вилла под Неаполем, которую он неизменно посещал раз в месяц. Он оставался там ровно на два дня и две ночи, а затем возвращался к своей обычной жизни в Милане.

Карральдо не был любителем вечеринок и светских приемов, тем не менее его можно было видеть везде, где происходило что-нибудь важное в международной, общественной, и, в особенности, культурной жизни. Он посещал фестиваль в Сполето и Биеннале в Венеции. Четыре или пять раз в году он развлекался с блеском в своих собственных резиденциях – бал-маскарад в Венеции, летний званый вечер для друзей на вилле в Портофино, торжественный обед для заядлых оперных театралов в Милане. Если не считать этих обязательных развлечений, его частная жизнь была действительно частной. Но о нем шептались в бесчисленных барах и кафе по всему миру.

Ходили слухи, что за его респектабельной внешностью скрываются тысячи секретов, что его деньги были нажиты не только благодаря его прекрасной осведомленности в вопросах продажи и покупки произведений искусства. Что были и другие, страшные, дела, с помощью которых он увеличил свой счет в швейцарском банке на многие миллионы. И, несмотря на свой сдержанный и благовоспитанный вид, его интимный аппетит был ненасытным.

Поговаривали, что Карральдо был словно отлит из стали – после своих бдений всю ночь напролет он прекрасно владел собой, тогда как его спутники были совершенно выжаты. И еще – будто бы он любил грубый секс. Оргии, утверждали слухи, длившиеся неделями, разнузданные попойки и разврат со всеми мыслимыми и немыслимыми пороками и извращениями… Но Карральдо, учтивый, с легкой, неуловимой любезной улыбкой, был равнодушен к слухам, и никто никогда не отказывался от его приглашений на званые вечера. Единственный человек, которому он когда-либо доверял, был его лучший друг Паоло Ринарди, но Паоло трагически погиб четырнадцать лет назад, и не было теперь никого, кто бы знал наверняка, как Энтони Карральдо добился такого головокружительного успеха, и кем и чем он был на самом деле. Никого, кто знал бы правду.

Когда его блестящий черный самолет пошел на посадку в лондонском аэропорту Хитроу, газеты лежали разбросанными у ног Карральдо. Он нахмурился, надавив пальцами на брови, и почувствовал резкий укол боли, словно его грудь пронзили крошечным острым ножом. Вынув серебряную коробочку из кармана, он взял из нее таблетку и положил под язык, затем откинулся в кресле, ожидая, когда лекарство подействует. Он думал о необычном объявлении. Он был совершенно уверен, что Франческа Ринарди что-нибудь предпримет в этой связи, что она выступит с притязаниями, заявляя, что Ария – наследница Поппи Мэллори – неважно, верит ли она сама в это или нет. Но если это дело у нее выгорит, ему придется посмотреть в лицо малоутешительным фактам – он потеряет сокровище, которым он дорожил больше всего на свете. А Карральдо был не из тех людей, которые легко смиряются с потерями.

Позвав Энрико, он попросил связать его по радиотелефону с Банко Кредито э Мэритимо в Цюрихе, в Швейцарии. Он переговорил с Джузеппе Алльере, президентом банка, прося его использовать свои связи, чтобы добыть в офисах этого адвоката, Иоханнеса Либера, список претендентов на наследство Поппи Мэллори.

Клаудиа Галли почувствовала, что питает отвращение к Парижу. Она ненавидела его старинные обсаженные деревьями улицы, на которых стояли красивые здания; она ненавидела его остроконечные крыши с мансардами и мощенные булыжником дворики; она ненавидела его кафе, рестораны и сверкающие витрины магазинов, за которыми были выставлены самые роскошные и красивые туалеты в мире. Она ненавидела в нем все, потому что была сломлена, а, по ее мнению, быть сломленной в Париже – равносильно греху.

Маленький черный кот скользнул у нее под ногами. Она почти что споткнулась об него, когда выходила из лифта элегантного дома вблизи авеню Фош. Она разъяренно пнула его ногой, обутой в изящные туфли от Мод Фризон из мягкой замши и крокодиловой кожи.

– Ублюдок, – прошипела она. Сломленная, или на гребне удачи, Клаудиа одинаково ненавидела кошек.

Выйдя на улицу, она остановилась и взглянула на осеннее небо. Облака нависли низко и угрожающе, и пронизывающий ветер срывал последние листья с почерневших ветвей деревьев. Зарывшись поглубже в воротник, она мысленно поблагодарила Бога за то, что, по крайней мере, у нее все еще есть превосходный мех; конечно, это не был соболь – ее соболя давно уже сгинули, но это все же не было обычной норкой. Меха от Фишера были вполне респектабельным компромиссом в ее нынешнем положении. И, если уж говорить о статусах и положении в обществе, то как же она дошла до такой жизни?

Клаудиа жила в крошечной студии в тыльной части вполне приличного дома, с видом на близко расположенную помойку. Конечно, она могла бы найти что-нибудь побольше за те же деньги в более дешевом доме, но здесь, по крайней мере, у нее был хороший адрес, а это уже много. И, кроме того, она не собиралась проводить много времени в своем жилище. Сейчас, к примеру, она надеялась получить целый ворох приглашений: она не прочь была, и всерьез предполагала, что встретит Рождество на вилле Малинковых в новом уютном курортном местечке Коста Карейес в Мексике, потом, быть может, неделя-две в шале Листерсов в Гстааде, затем – почему бы и нет? – на Барбадос… но, так или иначе, в этом году эти приглашения все еще не материализовывались. Ее «подруги» поняли, что она осматривалась по сторонам в поисках нового мужа, и они не хотели рисковать своими собственными, находясь в ее обществе. Клаудиа была хорошо известна своей нещепетильностью в этих вещах. Она была неразборчивой в средствах. Ей было тридцать шесть лет, и она была красивой женщиной – высокой, со стройными бедрами и пышным бюстом, который был несколько больше, чем требовалось для благообразной элегантной внешности, но, как Клаудиа и считала, он был ее главным оружием. Но иногда – как в данном случае – ее привлекательность оборачивалась против нее.

Кусая в гневе губу, она ходила по улице в поисках такси. Конечно, Пьерлуиджи скажет ей, что она больше не может позволять себе роскошь разъезжать на такси, но к черту Пьерлуиджи! Сам он ведь никогда в жизни не пользовался метро, так почему же он ждет этого от нее?!

– Рю Де Риволи, к «Анжелине», – сказала она отрывисто водителю, надеясь, что кто-нибудь составит ей компанию за завтраком из кофе и бриошей.

Шикарное кафе было практически пустым, за исключением двух-трех столиков, занятых туристами. Конечно, мрачно размышляла Клаудиа, все, кто что-либо из себя представлял, были в Нью-Йорке на концерте Паваротти или модном торжестве в Музее современного искусства… Она бы тоже могла быть там, но авиакомпании дали ей недвусмысленно понять, что ее кредитная карточка была больше недействительна, и они не намерены впредь бронировать ей место в самолете.

Во всем этом виноват ее папочка, думала она со злостью, обвиняя его, как обычно, в своих несчастьях и проблемах. Александр Галли был затворником, эксцентричным человеком, который отказался от фамильного имени Ринарди, променяв его на фамилию жены – Галли. Он также не захотел жить на родовой вилле или в венецианском палаццо, отказавшись от прав на собственность и титул барона Ринарди в пользу своего кузена Паоло. Этого Клаудиа ему не простила – она бы могла сейчас жить в этих домах, полных различных сокровищ! А вместо этого, когда ее отец умер, он оставил им затерянную невесть где виллу Велата, которая никому не нужна!

Она меланхолично смотрела в свою кофейную чашечку, размешивая в ней две запретные ложечки сахара. Клаудиа решила, что позвонит Пьерлуиджи в Нью-Йорк еще раз. Он должен будет немедленно реагировать на ее звонок, даже если он и зол на нее. Пьерлуиджи никогда не мог долго противостоять ей. Он нуждался в ней. Ее брат-близнец был вполне процветающим товарным брокером, и даже если в последние месяцы в газетах появилась довольно тревожная информация о положении дел на рынках сбыта, она была уверена, что с Пьерлуиджи все в порядке. Он никогда не допустит, чтобы что-либо стояло на его пути к успеху.

Именно тогда, когда Клаудиа просматривала страницы «Ле Монд», интересуясь ассортиментом наиболее выгодных товаров на рынке сбыта, она увидела объявление о розыске наследников Поппи Мэллори. Ее глаза раскрывались все шире по мере того, как смысл написанного доходил до нее. Она откинулась на спинку стула и с удовольствием сделала глоток кофе. Быть может, это как раз то, что ей нужно… возможно… возможно, ее судьба переменится… Только бы получить это наследство! И тогда ей не придется звонить ненавистному Пьерлуиджи. Да, она повременит с этим. В самом деле, не сейчас. Она позвонит ему, когда поймет, что у нее нет другого выхода.

Лицо Пьерлуиджи было бесстрастным, когда он сидел за элегантно сервированным столиком в номере Ридженси-отеля на нью-йоркской Парк-авеню, слушая внимательно то, что говорил ему завтракавший вместе с ним человек.

– Конечно, было бы куда лучше, если бы ты послал все это к черту шесть месяцев назад, – продолжал Уоррен Джеймс, надкусывая булочку с черничным вареньем, самую вкусную, какую он когда-либо пробовал. – Но пока еще не поздно… надо это сделать, – добавил он, жуя задумчиво сдобную булочку.

Пьерлуиджи положил себе немного фруктового салата на красивую тарелку. Он был сторонником умеренного образа жизни, и прекрасная пища и вина были для него малопривлекательными. Он никогда не пил ни чая, ни кофе. Он потягивал прохладительный напиток и молчал.

– Безусловно, глупо продолжать участвовать в этом деле сейчас, когда рынок металлов такой нестабильный. Слишком много риска, – провозглашал Уоррен, вызывая официанта, чтобы тот принес ему еще одну булочку. – На МОЙ ВЗГЛЯД, будет чертовской удачей выйти сухим из коды. Ты боролся до конца… Да пропади все пропадом, в такое время любой здравомыслящий человек выйдет из игры, а не будет тонуть все глубже! Я надеюсь, что ты примешь разумное решение.

– Я все понимаю, Уоррен, – ответил Пьерлуиджи просто. – Теперь, когда твоя нотация окончена, давай перейдем непосредственно к тому, зачем мы встретились. Я нуждаюсь в твоей помощи, чтобы осуществить свой новый замысел. Мне нужно пять миллионов, Уоррен, – и срочно.

Банкир взглянул на него из-под густо нависших бровей.

– Сожалею, Пьерлуиджи, но я не в состоянии предоставить тебе подобную сумму. Послушай, – сказал он, – у нас с тобой были прекрасные отношения все эти годы, и я уважаю твои деловые качества. Иметь дело со сбытом продукции – рискованный бизнес, но ты всегда инстинктивно чувствовал, когда нужно идти на прорыв, а когда ретироваться, но на этот раз у тебя вышел прокол. Во имя наших старинных деловых связей, Пьерлуиджи, я могу дать тебе миллион. Не больше.

– Спасибо, Уоррен, – вставая, Пьерлуиджи смахнул соринку со стрелки своих безупречно отутюженных брюк и застегнул пиджак.

– Я уже опаздываю на следующую встречу, – сказал он спокойно. – Я уже давно бы должен быть в пути.

В его голосе были ледяные нотки, и Уоррен взглянул на него настороженно. Пьерлуиджи имел репутацию безжалостного человека, в особенности по отношению к своим врагам.

– Но, Пьерлуиджи, – запротестовал Уоррен. – По чести сказать, ты ведь не мог ожидать большего при нынешних обстоятельствах.

– Конечно, ты совершенно прав, – ответил тот без тени улыбки. – И у меня нет иного выбора, как только принять твое предложение. Благодарю тебя, Уоррен… Я позабочусь о векселе по пути отсюда…

Повернувшись на каблуках, он оставил банкира с полным ртом, набитым сдобной булочкой, и нахмуренными бровями.

Небо было свинцовым, дул холодный ветер. Пьерлуиджи поднял воротник своего кашемирового пальто темно-синего цвета, быстро идя по Парк-авеню. Он хотел немного прогуляться и обдумать ряд вещей, прежде чем он окажется на Уолл-стрит. Было только половина восьмого утра, а он обычно появлялся в своем офисе в пять. Очень мало что имело значение для Пьерлуиджи помимо его работы – очень специфичной работы, которую он сам для себя избрал. Ему нравилось быть товарным брокером, потому что это была гигантская азартная игра, в которой он всегда, за исключением последних месяцев, был победителем. И вот теперь он потерял ощутимую часть того, чего достиг в этой жизни, и если он не отыграется, а для этого нужно добыть сумму, значительно превышающую ту, которую предложил ему Уоррен (но Уоррен был не единственным его банкиром), тогда его дело будет действительно скверным. В сущности, сумма, в которой он реально нуждался, приближалась к двадцати миллионам, а вовсе не к пяти, как он сказал Уоррену. Он надеялся добыть ее из различных источников, но теперь ему стало казаться, что он не наскребет и трети необходимого.

Он сел в такси и дал адрес своего офиса на Уолл-стрит. Пьерлуиджи никогда не видел проблемы в том, чтобы поймать такси, получить лучший столик в шикарных ресторанах и быстро привлечь внимание старших официантов. Чувствовалась какая-то властность в его ладно скроенной, безупречно одетой фигуре, волевом лице, которая немедленно делала его хозяином положения, заставляя остальных прислуживать ему, хотя он никогда не подчеркивал это ни голосом, ни манерой поведения, не давал чрезмерных чаевых и редко улыбался. Он просто был уверен в своем праве на услуги – и получал их. Движение было интенсивным на углу Пятьдесят второй и Лексингтон, и он со вздохом развернул «Уолл-стрит Джорнал» и стал просматривать цены на рынках сбыта.

Гораздо позднее, вечером, когда он сидел в одиночестве в своем стильном офисе, где шикарные темно-зеленые стены были увешаны английскими пейзажами и итальянскими мадоннами, написанными маслом, и массивные полки из дерева грецкого ореха заставлены книгами в кожаных переплетах, он вновь взял в руки газету. На этот раз Пьерлуиджи прочел объявление о розыске наследников Поппи Мэллори, что дало ему повод хорошенько поразмыслить.

Налив себе в бокал шотландского коллекционного виски от Гленфиддич, он с улыбкой потягивал его. Итак, семейные скелеты вывалились из шкафа – наконец-то! Очень, очень кстати.

Густые белокурые волосы Орландо Мессенджера поблескивали в изменчивых лондонских солнечных лучах, когда он лавировал среди других пешеходов по переходу через Слоэн-сквер, направляясь к большому магазину У. X. Смита на противоположной стороне. Но не только его белокурая шевелюра заставляла оборачиваться каждую женскую головку, этому он был обязан и своей нордической внешности. Орландо был ростом в шесть футов четыре дюйма, с красивой золотистой загорелой кожей, которая делала его ясные голубые глаза еще более яркими и голубыми. Его удачно очерченный рот имел едва уловимый приятный изгиб в уголках губ, нос был прямым и чуть-чуть длинноватым.

Он возвратился в Англию на выставку своих последних работ, которая расположилась в престижной галерее в Мэйфэйре. Орландо решил зайти в магазин Смита, чтобы купить номер «Таймс» и проверить, напечатано ли там объявление о выставке. Не заботясь о том, чтобы встать в очередь, он схватил газету, бросил тридцать пенсов девушке за кассой и выскочил из магазина, не обращая внимания на неодобрительные взгляды остальных покупателей, которые все еще стояли в очереди на оплату. Перейдя назад по переходу, он отправился по Слоэн-сквер к экспресс-кафе.

Орландо кивнул официантке, внимательно оглядывая зал в поисках знакомых лиц, но в этот час в кафе было немноголюдно. Заказав двойной кофе, он с облегчением опустился на черное кожаное сиденье у стойки бара и стал листать страницы газеты, пока не дошел до раздела искусства. Да, оно было здесь, не такое большое, как он ожидал, но все же…

Выставка последних работ Орландо Мессенджера, написанных маслом, гуашью и акварелью, открывается в галерее Мейз, Корк-стрит, Мэйфэйр, Лондон, Ви. Ай. Она продлится с 15 ноября по 5 декабря.

Что же, начало положено. Теперь оставалось только, чтобы люди увидели его картины и купили их. Он был уверен, что на открытии будет полным-полно небезызвестных личностей из различных уголков мира, в чьих домах он гостил, кого он рисовал или с кем занимался любовью. Но они не были покупателями. Эти люди ожидали работ, которые будут подарены им. А сейчас Орландо нуждался именно в настоящих покупателях. Семья Мессенджеров исчерпала все свои денежные ресурсы. Незадолго до смерти его отец заявил, что все ушло на дорогостоящее образование Орландо и на пристрастия его последней жены к джину, длительным круизам, игре в бридж и рулетке в казино. Неважно, что когда-то их дела шли неплохо, но все, что от этого осталось, – это старый и не очень большой дом в непрестижном пригороде, который, после полувекового пренебрежения к уходу за ним, нуждался в очень основательном ремонте, чтобы в нем можно было обитать.

Орландо просматривал газету и потягивал кофе, благодаря Бога за то, что наконец-то они научились в Англии варить приличный кофе. Конечно, он не мог не заметить объявление о розыске наследников Поппи Мэллори, обведенное жирной рамкой, и он смотрел на него какое-то время. Затем, взглянув на официантку с улыбкой, которая, как он знал, заставит замереть ее сердце и вызовет дрожь в ее теле, он заказал еще кофе. Но на самом деле он бы должен был заказать шампанское. Потому что Орландо Мессенджер только что наткнулся на ключ к решению всех своих проблем.

Хотя на дворе стояла осень, калифорнийская жара опалила Вентура Фривэй. Блики раскаленного солнечного света плясали на ветровом стекле старого, видавшего виды форда-мустанга Лорен Хантер, словно рябь на поверхности воды медленно струящегося ручья. Она ехала вдоль бульвара Вентура, периодически вытирая пот со лба. Машина без кондиционера по такой погоде в Калифорнии была современным эквивалентом Дантова Ада, а Лорен знала достаточно об Аде – не только потому, что изучала произведение Данте в Рэдлендской высшей школе, у нее было свое собственное представление о преисподней… но она обещала себе, что постарается никогда больше не думать об этом – отныне и навсегда забыть.

И если события последних нескольких лет всплывут в ее памяти, она должна их оттуда изгнать. Конечно, психоаналитик сказал ей, что она не должна подавлять подобные воспоминания, она должна, напротив, высвободить их. Ей следует выговорить их на сеансах групповой психотерапии, подобно другим пациентам, но Лорен была просто не в состоянии сделать это. Лучше будет, если никто ничего не узнает.

Она свернула с Вентура, взяв быстро влево к месту стоянки автомашин. Избавившись наконец от раскаленного пластикового сиденья, она одернула свою юбку, прилипшую к стройным ногам, слегка встряхнула свободную рубашку, ставшую влажной от пота, струившегося по груди. Она словно побывала в сауне, думала Лорен с отвращением. Облегченно вздохнув, будто она уже покончила с дневными делами, а не только приступила к ним, девушка хлопнула дверью машины, даже не подумав запереть ее – кому вздумается угнать подобную рухлядь! Они не выручили бы за нее и сорока долларов. Уныло она поднялась по ступенькам и направилась к кафе Денни'з, где работала официанткой.

Она знала, что ей повезло – ведь она нашла работу, но иногда, когда Лорен смотрела на девушек, которые приходили сюда стайками на ленч или просто приятно провести время за кофе, одетые в хорошенькие платья, дорогие джинсы и кроссовки Рибок, она остро ощущала разницу между собой и ними. Она завидовала их беззаботности, их милой болтовне о занятиях, платьях и свиданиях. Ее лицо было когда-то таким же дерзким и энергичным, как и у них, но теперь эти девушки вряд ли бы сочли ее своей. Если бы они взглянули на нее, то увидели бы только довольно измученную молодую женщину с усталыми голубыми глазами и блестящими светлыми с рыжиной волосами, убранными назад в узел. Лорен выглядела на любой возраст между двадцатью и тридцатью, но на самом деле ей было восемнадцать.

Она умыла лицо и руки в туалетной комнате и привела в порядок прическу, даже не взглянув в зеркало. Потому что она знала, что увидит там. И это ей совершенно не нравилось. Иногда она думала, что если бы не Мария, она бы могла уже покончить со всем этим в два счета. Но Мария, о которой вполне можно было бы сказать, что она сломала ей жизнь, была ее единственной радостью.

Лорен улыбнулась, когда подумала о малышке; ей было уже почти полтора года, и она была такой хорошенькой маленькой девочкой с круглыми щечками и милыми ясными голубыми глазками. Ее головка уже была покрыта густыми темными кудряшками. Конечно, Лорен сказали, что ребенка могли бы сразу же удочерить или отдать кому-нибудь на воспитание, но с того самого раза, когда Лорен впервые увидела ее и взяла на руки, она поняла, что не отдаст ее никому. Для Лорен это означало расстаться с колледжем и взяться за любую работу, которая только подвернется, но девушка знала, что ради девочки она пойдет на это.

Прохладный ветерок от кондиционера сразу же освежил ее. Была уже половина двенадцатого – время ленча. Зал постепенно заполнялся посетителями, в основном это были мужчины в деловых костюмах, без пиджаков и с ослабленными узлами галстуков. Они попивали кофе и говорили о делах. Снаружи был Голливуд, и Лорен казалось, что большинство из них были похожи на агентов или адвокатов или же на средней руки торговцев автомобилями.

Она приступила к своим обязанностям, исполняя их добросовестно и с милой улыбкой до половины третьего, когда толпа наконец начала редеть. Со вздохом облегчения Лорен стала приводить в порядок столики, подбирать незамеченные ранее бумажные салфетки и тарелки и раскладывать карточки с меню ровно по центру столиков. Взяв забытый кем-то номер «Лос-Анджелес Таймс», она засунула его под мышку. Это сэкономит ей двадцать пять центов. Газету она прочтет позже.

Казалось, день сегодня длился дольше, чем обычно, и в четыре часа, когда она, наконец, смогла отправиться проведать Марию, она была совершенно измотана. У нее едва-едва хватало времени на то, чтобы принять душ, накормить ребенка ужином, выкупать ее и поиграть с ней немного, прежде чем она отправится на вечернюю работу официантки в коктейль-баре.

Было уже совсем поздно, когда ее рабочий день закончился и она вернулась домой, – почти два часа ночи. Наконец-то Лорен могла найти время для самой себя. Она заплатила бэби-ситтеру, поменяла простынки Марии, затем натянула на себя свежевыстиранную ночную сорочку и налила себе стакан холодного молока. Со вздохом огромного облегчения она положила ноги на стоящий рядом стул и раскрыла газету.

Она почти наполовину съела огромный, уже совсем холодный кусок пиццы, которую купила по дороге домой, когда заметила объявление, обведенное черной рамкой. Розыск наследницы… Какие магические слова, подумала Лорен тоскливо. Еще бы! Каждой хочется быть наследницей! Она быстро пробежала глазами оставшийся текст и откинулась в кресле, озадаченно нахмурив брови. Ее собственное среднее имя было Мэллори – Лорен Мэллори Хантер. Ее сердце забилось сильнее, потому что она вспомнила: ее мать говорила – это была также и фамилия… более того, она была уверена, что когда-то, в смутном, отдаленном прошлом, она слышала о Поппи Мэллори.

ГЛАВА 3

Майк бродил по коридорам государственного архива округа, исследуя высокие деревянные полки, заставленные огромными книжищами в кожаных переплетах, пронумерованные по годам. Там была одна-единственная, довольно тощая книжка, относящаяся к 1880 году; те же, которые были датированы более ранними годами, были еще тоньше – напоминание о том, какой малонаселенной была территория вокруг Санта-Барбары в те времена. Пыль клубами поднималась с хрупких, пожелтевших страниц, плавая в лучах солнечного света, который проникал сквозь высоко расположенное окошко. Майк рылся в книге, пока не нашел то, что искал. Запись была сделана бисерным старомодным почерком, чернила выцвели до коричневого цвета.

Дата рождения ребенка: 15 июня 1880 года

Пол: женский

Имя: Поппи Мэллори

Мать: Маргарэт Мэллори (урожденная Джеймс), 33 года

Отец: Джэб Мэллори, владелец ранчо, житель этого округа, 54 года

Место рождения: дом семьи Мэллори, ранчо Санта-Виттория, округ Ломпок

Он откинулся в кресле с довольным вздохом. Теперь, по крайней мере, он знал, где родилась Поппи и где умерла и имена ее родителей. Майк решил просмотреть предыдущие записи.

Дата рождения ребенка: 1 июня 1880 года

Пол: женский

Имя: Энджел Айрина Ампара Констант

Мать: Розалия Констант (урожденная Абрего), 35 лет

Отец: Ник Констант, владелец ранчо, житель этого округа, 42 года

Место рождения: дом семьи Констант, ранчо Санта-Виттория, округ Ломпок

Удивленный, Майк перевернул обратно страницы, сверяя… да, он прочел все верно. Существовали две маленькие девочки, родившиеся с промежутком в две недели, и жившие на одном ранчо. Тогда можно с полной уверенностью сказать, что их семьи дружили между собой; дети вместе играли, может, вместе ходили в одну и ту же школу. Став взрослыми девушками, они, наверно, поверяли друг другу свои радости и горести, свои секреты…

С ощущением триумфа Майк закрыл книгу и поставил обратно на полку. Совершенно случайно он ухватился за конец таинственной нити. Теперь он был совершенно уверен, что в Санта-Барбаре проживали некто – дочь или внуки Константов, которым было что-нибудь известно о Поппи Мэллори. Как и обычно в его деле, он знал, что простейший и кратчайший путь и есть наилучший. Все, что от него в данном случае требовалось, – это взять телефонный справочник и открыть его на фамилии Констант.

Хильярд Констант говорил по телефону холодно и слегка раздраженно.

– Я мало встречаюсь с людьми в последнее время, – ответил он Майку. – И я не вижу никакой важной причины, почему я должен встречаться с вами, молодой человек.

Только когда Майк упомянул о том, что он писатель, который хочет пролить свет на одну историю, его тон смягчился.

– Книга, говорите? О Константах?

– О Константах и о Мэллори, сэр, – добавил Майк поспешно.

– Тогда приезжайте к нам сегодня в пять часов. Вы знаете дорогу на ранчо?

– Я думаю, что трудно будет заблудиться, – ответил Майк, представив себе огромные обширные пастбища. Но он ошибался.

Широкая дорога на ранчо, вдоль которой тянулись глубокие канавы для стока Бобильных весенних талых вод и дождей, прорезала стрелой жилой массив, выросший на территории, которая раньше была пустынными пастбищами ранчо Санта-Виттории. Застроенные сплошь улицы с названиями Виттория Оукс и Эль Ранчо красовались хорошенькими загородными домиками и чистенькими, аккуратными газонами. Иногда попадались густо заросшие дубами рощицы и окруженные длинными заборами загоны, на которых лениво прохаживались пони, словно напоминание о временах Поппи Мэллори, когда здесь действительно повсюду были сотни акров пастбищ, с крупным рогатым скотом, овцами и настоящими ковбоями.

Майк ехал во взятом напрокат судзуки по бесконечным загородным улочкам, пока мощенная булыжником дорога не уткнулась в подножие холма, превратившись в проселочную дорогу, обсаженную по бокам старыми тополями – такими высокими, что они свечками вонзались в яркое голубое небо. Впереди возвышалась арка из витого железа. На ней была надпись Ранчо Санта-Виттория.

Через полмили дорога окончилась двориком перед старой белой гасиендой, окруженной шпалерами клематисов и других вьющихся растений с яркими, нарядными цветами, почти скрывающими веранду. Фонтан, покрытый голубыми изразцами, извергал множество брызг, которые сверкали в солнечных лучах. Садовник-японец взглянул на Майка с любопытством. Идя к дому, Майк заметил, что все содержалось в образцовом порядке; дорожки были посыпаны чистым песком и терракотовые ступеньки отполированы так, что на солнце казались лаковыми. Входная дверь была открыта. Войдя внутрь, он услышал мужской голос.

– Входите, входите. Мистер Престон, как я полагаю?

Прохладный холл, украшенный изразцами, казался сумеречным после яркого солнечного света, но все же было трудно не заметить Хильярда Константа, хотя он и сидел в инвалидном кресле. Он был рослым человеком с плечами бывшего игрока в футбол. Его редкие белокурые волосы были тщательно причесаны, бледные голубые глаза из-под нависших белых бровей смотрели куда-то позади Майка, словно он уже ждал с нетерпением, когда тот уйдет.

– Идите же сюда, скорее… – сказал Хильярд, двинувшись на кресле сквозь пару дубовых дверей в свою комнату. – Думаю, вы не будете против, если мы выпьем немного, прежде чем вы скажете, почему вы отнимаете у меня время.

Книги покрывали стены от пола до потолка, некоторые из них, очевидно важное собрание старинных редких томов, стояли запертыми в шкафах со стеклянными дверцами. Огонь горел в огромном камине, хотя вечер был теплым; над ним висел портрет высокого, широкоплечего молодого человека с волосами цвета спелой пшеницы и бледными, как у Хильярда, глазами. Он обнимал хорошенькую женщину испанского типа, чьи смеющиеся глаза поблескивали озорными огоньками.

– Я знаю, знаю, о чем вы думаете, – сказал Хильярд слегка нетерпеливо. – Конечно, я похож на него. Это – мой дед, Николай Константинов, а рядом с ним – моя бабушка. Он был русским, а она – мексиканка, странная пара для той эпохи, не правда ли? Портрет был написан где-то около 1885 года, я полагаю.

Он протянул Майку бокал сухого светлого шерри.

– Мандзанилла, – сказал Хильярд, смотря как Майк отпил глоток. Вино было неожиданно слишком сухим, и Констант закудахтал от смеха, видя, как Майк закрыл глаза и закашлялся. – Конечно, это напиток не для пай-мальчиков или женоподобных щеголей, но все же это лучше, чем все эти ваши хваленые виски. Это и еще бокальчик-другой хорошего вина за ужином – последние немногие удовольствия, которые мне еще остались.

Неожиданно он впился в лицо Майка пристальным взглядом бледных голубых глаз.

– Ну-с, так что же вы хотели бы узнать о Константах?

Майк в замешательстве провел рукой по своим густым волосам. Да, Хильярд Констант был непростым собеседником и хозяином.

– По правде говоря, – сказал Майк. – …Видите ли, я человек, который напал на след одной истории. Я наткнулся сегодня на некое объявление в «Лос-Анджелес Таймс»: какой-то адвокат из Женевы разыскивает наследников Поппи Мэллори…

– Интересно, почему вы подумали обо мне в связи со всем этим, – заметил сухо Хильярд. – Должен вам сказать, мистер Престон, я могу мало что добавить к тому, что вы могли бы узнать о семье Мэллори в Историческом Обществе Санта-Барбары. Да, наши семьи дружили. Но Мэллори исчезли отсюда задолго до моего рождения. Конечно, мои родные и Мэллори были партнерами. Но, как я уже сказал, они исчезли отсюда. Я никогда не спрашивал – почему, я просто думал, что все они вымерли, как это часто водится. Я – последний из Константов, чтоб вы знали. Мы никогда не были хорошей, «плодовитой» семьей. Те, которые были, в большинстве своем погибли в войнах – второй мировой, Корея, Вьетнам; мой собственный сын умер здесь, и это убило его мать. С тех пор я одинок.

– Нет, нет, – сказал он быстро, предвосхищая вопрос Майка. – Вовсе не война сотворила со мной это. Просто мой тупой, упрямый конь. Я разыгрывал из себя владельца ранчо, стараясь как-то убить время… после того, как все это произошло.

Старик уставился на долину, расстилавшуюся за окном.

– Иногда я думаю, как сложилась бы моя жизнь, если бы мой отец не продал большую часть территории ранчо? Мальчиком я любил животных, любил верховую езду, обожал брать препятствия, играть в ковбоев – словно все это было реально… конечно, тогда все здесь было внушительнее – огромные просторы… Это было настоящее ранчо. Только когда я вырос, оно стало напоминать большой задний двор.

Он улыбнулся одобрительно, когда Майк покончил с мандзаниллой.

– Оценили вкус? – спросил Хильярд с легкой усмешкой. Не дожидаясь ответа, он вдруг резко развернул свое кресло. – Пойдемте со мной, – скомандовал он.

Он остановился у пары обрамленных документов, висевших на стене. Майк успел заметить, что они были написаны на такой же тонкой пожелтевшей бумаге и таким же жеманным бисерным почерком, как и записи о рождении детей в книге государственного архива.

– Это – оригинал документа, устанавливающего право на владение ранчо Санта-Виттория. Оно было размером в пятьдесят акров. А сколько осталось сейчас? Какова ирония, а? – его смех внезапно оборвался, когда он добавил: – но теперь это не имеет никакого значения. Когда я умру, все это перейдет в семью моей бабки – Абрего. Их здесь много повсюду, – он взмахнул рукой в сторону долины.

– Богатых, как Крезы. Конечно, им все это ни к чему – разве что в угоду семейной сентиментальности, – он нетерпеливо кашлянул, чтобы скрыть чувства, которые он не собирался показывать Майку. Потом, указывая на другой документ, он заговорил снова. – А вот это – оригинал партнерского соглашения между Ником Константом и Джебом Мэллори.

– Они были партнерами?

– Конечно, они были партнерами – иначе почему бы они жили практически из двери в дверь и работали на одной и той же земле? Прочтите это.

Пожелтевший листок бумаги был озаглавлен – Ирландский салун Клэнси'з, Кэрни-стрит, Сан-Франциско. В центре было написано твердой рукой:

Джэб Мэллори и Ник Констант являются равноправными владельцами ранчо Санта-Виттория и его территории. 10 апреля 1856 года.

Джэб Мэллори подписался размашисто и изощренно, имя же Ника Константа было написано очень тщательно и аккуратно, словно он только что научился писать.

– Мой дед незадолго до этого приплыл из России, – объяснил Хильярд. – Он только начал учиться английскому языку. Джэб Мэллори американизировал его имя. Как вы сами видите, они стали партнерами, выпивая в салуне. Как всегда говорили, Николай многому научился у Джэба Мэллори. Это было не просто деловое соглашение.

– Что вы имеете в виду? Хильярд пожал плечами.

– Если я что и знал, то позабыл, молодой человек. Мне семьдесят четыре года, а в этом возрасте достаточно сегодняшних проблем, чтобы еще копаться в прошлом. Впрочем, если вы заинтересовались, то, наверное, найдете ответ на многие вопросы здесь, – он жестом указал на библиотеку. – Все, что Константы когда-либо писали на бумаге – здесь, тщательно собрано и убрано. Здесь есть парочка старых альбомов – женщины всегда обожали это в старые времена, вы знаете, это давало занятие для их рук и ума, как мне кажется… скрупулезно записывать даты рождений, смертей, женитьб… и прочей чепухи. Все это не для моих глаз… выцветшие чернила, мелкий почерк… Я – солдат, мистер Престон, и люблю свежий воздух; у меня никогда не было времени на всю эту толкотню в ступе. Поэтому-то я так и смотрю на это сейчас.

Майк горел от нетерпения поскорее заняться всем этим ворохом материалов, но старик стал вдруг казаться очень усталым.

– Может, мы вернемся к этому завтра? – предложил Майк.

– Пустяки, пустяки, – взгляд бледных глаз Хильярда стал неожиданно острым. – Я годами уже не болтал вот так вот, и я не имею ничего против того, чтобы развеяться самому. Никто не приходит сюда больше – так, иногда… но очень редко, – добавил он грустно. – Только садовник-японец, которого вы видели, но он не говорит по-английски, вернее, говорит, но не совсем по-английски. Конечно, здесь есть Мэри – моя экономка, но ее не оторвать от телевизора. А сам я терпеть не могу торчать у этого ящика.

– Хотите еще немного шерри? – спросил он, отправляясь на своем кресле назад в библиотеку. – Послушайте, если вы хотите покопаться во всем этом, почему бы вам не остаться здесь на какое-то время? Вы сможете работать допоздна – самостоятельно. Ведь вы, писатели, обожаете делать это. И вы сможете задавать мне вопросы – в любое время, когда захотите.

– Это было бы замечательно, – ответил Майк, едва веря такой удаче. Но когда он пожимал руку Хильярду, что-то во взгляде старика заставила Майка почувствовать себя немного неуютно.

Ничто не нарушало тишину старого дома, только часы негромко тикали в холле. Майк отодвинул от стола старомодное кожаное кресло. Он нахмурился, когда колесики взвизгнули от ржавчины и долгого бездействия. Было уже половина четвертого утра: он работал в библиотеке с восьми часов вечера – с тех пор, как Хильярд Констант пошел спать. Большой дубовый стол был завален книгами и бумагами – в основном, это было что-то вроде старых книг записей актов гражданского состояния и документы, относящиеся к хозяйственным делам на ранчо, но все это было не то, что Майк искал.

Он ходил туда-сюда по узорному ковру, слишком возбужденный, чтобы лечь спать. Библиотека была тридцать футов в длину и шириной в двадцать пять футов, и ее стены были сплошь заставлены книгами. Хильярд Констант не дал ему никаких указаний, с чего начать поиски, он просто сказал: «Это должно быть где-то здесь, молодой человек. Поищите сами». Иногда Майк ловил на себе насмешливый взгляд глаз Хильярда – словно он забавлялся тем, что знает некий секрет. Майк думал – знает ли хозяин больше, чем говорит, ну, хотя бы, где именно искать на этих бесконечных книжных полках.

Удрученный, Майк побрел через холл в гостиную, которая тянулась во всю длину дома. Он словно прикоснулся к прошлому. Стены комнаты были до сих пор обиты той же самой выцветшей голубой тканью, которую, как сказал Хильярд, Розалия Констант сама выбрала больше восьмидесяти лет назад, тогда как обивка стульев и диванов была со временем заменена на новую ткань с ярким цветочным узором. Майк стал внимательно разглядывать портреты мальчика и девочки, висевшие над камином. Это были дети Розалии и Ника Константов – Грегориус, которого обычно звали Грэгом, и его сестра Энджел, девочка, которая родилась на две недели раньше Поппи. Майк знал, что Грэг был отцом Хильярда, об Энджел же старик не рассказывал Майку почти ничего – только то, что она была очень красива.

Да, уже в возрасте девяти лет Энджел была красавицей. Она была небольшого роста, с тонкой костью, огромными отцовскими бледно-голубыми глазами и водопадом мягких белокурых вьющихся волос. Девочка была одета в розовое платье с кружевными гофрированными оборками и держала в руках маленькую черную собачку с хорошеньким розовым бантиком. Она мило, но с достоинством улыбалась художнику. Энджел и Тротти, 1889 – было написано на табличке, прикрепленной к резной позолоченной раме. Майк мог угадать, что Энджел выросла и превратилась в очаровательную девушку – портрет не оставлял в этом никаких сомнений, уверенную в своей красоте и положении в обществе, которое она занимала как дочь богатых землевладельцев Константов.

Шестнадцатилетний Грэг был высоким, темноволосым и красивым, со смеющимися карими глазами матери. Это был крепкий юноша, который, наверно, захотел, чтобы его портрет написали на свежем воздухе вместе с его любимым конем. Он облокотился на забор загона, зажав в одной руке широкополую мексиканскую шляпу, тогда как пальцы другой руки изящно держали кожаный хлыст с серебряным, покрытым гравировкой наконечником, которым он явно гордился. Позади него, в загоне, стоял красивый гнедой мерин. Грэг с Вэссили – гласила подпись на раме.

У Грэга была веселая усмешка и прямой взгляд Константов. Майк смотрел на портреты брата и сестры и думал – оправдала ли жизнь те надежды, которые он прочел в их взглядах.

Он прошелся по довольно скромной столовой в поисках холодного пива. Потом оказался в той части дома, которая была построена еще индейцами двести лет назад. Теперь это была слабоосвещенная, уютная кухня, но старый открытый очаг, на котором слуги-индейцы готовили еду для Ника Константа, еще сохранился в углу.

Майк поворошил кочергой последние тлеющие угольки и сел в старое кресло-качалку с высокой спинкой, держа банку Миллера в руках. Несмотря на современные удобства, комната, казалось, дышала прошлым. Сидя здесь и глядя на тлеющие огоньки, он словно очутился в прошлом столетии… рядом с Ником и Розалией, Грэгом и Энджел. И с Поппи Мэллори!

Майку показалось, что он задремал, когда к нему неожиданно пришел ответ на мучивший его вопрос. Господи, как это не пришло ему в голову раньше! Он искал не там, где надо. То, что ему требовалось, никогда не находилось в библиотеке. Где же еще хранить фамильные реликвии и секреты, как не в мансарде!

– Мне было любопытно, сколько пройдет времени, прежде чем вы подумаете о мансарде, – сказал Хильярд, усмехнувшись какой-то значительной, немного злобной ухмылкой. – Никто не заходил туда уже много лет, но как бы там ни было вы найдете лишь старую рухлядь. Если и было там когда-то что-либо ценное, то наверняка уже давно продано одним из Константов!

– Я не ищу ценности, сэр, – возразил Майк. – Я ищу информацию.

– Информацию? Гм… Вы не найдете ничего, кроме старых театральных программок, и танцевальных карточек, и кучи изъеденной молью одежды.

– Впрочем, если хотите… – Хильярд внезапно смягчился.

Он ошибался. Одежда не была изъедена молью. Но ее было действительно много. Она была аккуратно сложена и хранилась в старых сундуках и дорожных чемоданах, на которых были наклейки с названиями давно исчезнувших атлантических лайнеров и различных отелей. Он увидел там изящные туалеты для коктейля и блестящие шелковые послеобеденные платья. Майк начал чихать, когда встряхнул накидку из золотисто-коричневой выдры, которая когда-то была мягкой и податливой, а теперь высохла и покоробилась, хотя подкладка из тафты сохранила свой праздничный алый цвет. Здесь также были вечерние платья, украшенные сверкающим бисером и превосходным жемчугом, и роскошное платье, сшитое из голубого шелка и шифона с этикеткой Верс, Париж, пришитой изнутри.

После нескольких часов поиска Майк не нашел ничего полезного для себя и устало закрыл последний сундук. Конечно, это была коллекция, достойная музея, но она не имела никакого отношения к делу. Она ни на шаг не приблизила его в поисках следов Поппи Мэллори.

Смахнув толстый слой пыли со старого школьного письменного стола и проведя пальцами по инициалам Э. К., Майк представил себе, как прелестная Энджел, уставшая от уроков, шпилькой процарапала их на мягкой поверхности соснового дерева. Внутри стола лежали девичьи сокровища – пачка старых театральных и концертных программок, охапка танцевальных карточек с маленькими пометками карандашом, полуискрошенные букетики засушенных цветов. Наконец, он нашел несколько пачек писем, перевязанных лентой. Под ними лежали голубые кожаные книжечки с надписями: Розалия Констант – ее дневник, часть 1, 1863, затем части II и III. Потом он увидел тонкую розовую книжечку в бархатной обложке – дневник Энджел Констант, 12–18 лет. На самом дне одного из ящиков Майк наткнулся на коричневую книгу с надписью дневник Маргарэт Мэллори, 1873.

Маргарэт Мэллори! Мороз пробежал по коже Майка, когда он провел по запылившейся обложке своей ладонью.

Бросившись вниз из мансарды, он наклонился над столом в библиотеке, раскладывая танцевальные карточки по маленьким стопкам, затем положил перед собой пачки писем и, наконец, драгоценные дневники. Удовлетворенно вздохнув, он сел и начал читать.

Двумя днями позже он дочитал последнее письмо, аккуратно перевязал пачку красной лентой и откинулся в кресле, глядя озадаченно в окно.

– Бокал превосходнейшей мандзаниллы в обмен на ваши мысли? – услышал он голос Хильярда из дверей.

Оглянувшись, Майк улыбнулся.

– Извините, я сейчас за много миль отсюда… или лет!

– В самом деле? – Хильярд пересек комнату в своем кресле, подъехал к столику с напитками и налил шерри в два бокала. – Так вам удалось покончить с тайной Поппи Мэллори?

Майк пробежал в задумчивости пальцами по волосам, затем нахмурился.

– Нет еще… но начало положено…

Самое забавное состояло в том, что они столько много писали о Поппи, что Майк почувствовал, словно он был хорошо знаком с нею, по крайней мере, с молодой Поппи. Потом она совершенно неожиданно исчезла со страниц дневников, будто никогда и не существовала вовсе.

Майку стало казаться, что Хильярд никогда не отправится спать, но как только стемнело, Констант, наконец, пожелал ему доброй ночи.

Развернувшись в кресле по направлению к выходу из библиотеки, Констант сардонически улыбнулся.

– Думаю, вы покончили со своей работой здесь, – сказал он с ноткой горечи в голосе. – В жизни все не так просто, как кажется, – я знаю это из своего опыта.

С этими словами Хильярд поехал из библиотеки в свою комнату.

Майк озадаченно смотрел ему вслед. Потом он взглянул на письма и дневники, лежавшие на столе.

– О'кей, Поппи Мэллори, – сказал он решительно. – Ты разожгла мое любопытство. Я собираюсь узнать, как все было на самом деле. И когда я это сделаю, то расскажу об этом всему миру!

Он знал, что ему понадобится помощь его воображения, чтобы заполнить пробелы в истории, которую он узнал из дневников, но, по крайней мере, он теперь знаком с ее персонажами. Вставив чистый лист в пишущую машинку, Майк написал: «Все началось с Николая Константинова и Джэба Мэллори…»

ГЛАВА 4

1856, Калифорния

Джэб Мэллори праздновал день своего тридцатилетия в одиночестве в салуне Клэнси'з на Кэрни-стрит в Сан-Франциско. Он пил уже свою третью порцию ирландского виски, перемеживая его с пивом, и окликнул бармена, чтобы заказать еще. Воспоминания о его бурном пути сквозь время – от нескладного четырнадцатилетнего парня в юго-западной Ирландии, с трудом постигавшего азы азартной игры, до блуждающего по свету азартного игрока-профессионала, искушенного в своем деле и в том, как обвести весь мир вокруг пальца, – не тревожили его по той простой причине, что он вовсе не думал об этом. Джэб был человеком, жившим одной минутой. Когда его спрашивали, он отвечал, что у него нет прошлого, но правда состояла в том, что он предпочитал забыть о нем или, по крайней мере, приукрасить, чтобы угодить компании, в которой он в тот момент находился. И вовсе не потому, что считал эти годы неудачными или плохо прожитыми – они были полны приятными для него событиями. У него было огромное множество выигрышей и считанное число проколов, и более чем достаточное для одного человека количество красивых женщин, на которых он сильно тратился. Большинство из них были с роскошными рыжими волосами и гладкой белой кожей. Конечно, легко достававшиеся ему деньги также быстро проскальзывали у него между пальцами. Но причиной его недовольства был тот факт, что его взлеты были для него недостаточно высоки, хотя потери и не были слишком обескураживающими, и Джэб до сих пор мечтал о большой игре… такой, когда вся судьба поставлена на карту.

Заказав еще спиртного, он прислонился к стене и стал наблюдать за игроками в покер. Его лицо было бесстрастным, но внутри у него все дрожало от с трудом подавляемого возбуждения. Он сам играл в покер с девяти лет, совершенствуя свое мастерство в бедных кабаках, где незаконно торгуют спиртными напитками, и обшарпанных тавернах своей родины. Теперь же его искусство держалось на трех китах: умении, интуиции и на способности безошибочно почувствовать радостное возбуждение человека, имеющего на руках хорошие карты. Джэб был мастером блефа, знатоком человеческих характеров и человеком, для которого игра значила больше, чем деньги. Его единственной досадной мыслью сейчас было то, что у него не было достаточно денег, чтобы включиться в эту игру!

За столом сидел некий человек, за игрой которого Джэб наблюдал уже в течение трех вечеров – владелец ранчо, расположенного среди холмов около Ломпока. Он словно играл на публику – делал большие ставки и громко выражал восторг, когда выигрывал. А выигрывал он постоянно. Звук смеха победителя был неизменным раздражителем для Джэба. Он подался вперед, горя желанием съездить кулаком по его цветущему лицу или припереть его к стенке за игорным столом. Джэб с содроганием отвернулся – он не мог ничего поделать. Если он хочет вмешаться в эту игру, он должен добыть приличную сумму денег – и побыстрее.

У него было только двадцать долларов в кармане. Разве этого достаточно для его экстравагантного образа жизни?! Джэб уныло усмехнулся, вспомнив девицу, которая украла его бумажник из номера отеля на прошлой неделе. Он не проклинал ее – в конце концов, он сам оставил его на туалетном столике. Бумажник был туго набит банкнотами. Он просто посмеялся над своей тупостью и ее удачливостью, подумав, что, может, это было настоящей ценой этой девицы.

Внимание Джэба привлек молодой человек, сидевший в одиночестве за столиком у окна. Он был почти мальчиком, но сложен как бык, ростом в шесть с половиной футов, с массивным торсом и мощными плечами. Пряди густых прямых белокурых волос падали ему на брови, широкоскулое лицо было чисто выбрито. Его глаза были настолько бледно-голубыми, что, казалось, отражали свет, скрывая их выражение. Джэб мог с уверенностью сказать, что юноша был иностранец и не так давно приехал в Америку. Он был совсем один, и Джэб догадался, что у него есть сбережения, накопленные еще в его стране, которые, очевидно, надежно спрятаны в кошельке, пристегнутом к обвивавшему талию ремню. Потягивая пиво, Джэб стал обдумывать живо созревший в его мозгу план, прежде чем подойти и заговорить с незнакомцем. Наконец он встал и направился к юноше.

– Джэб Мэллори, – сказал он с дружеской улыбкой, протягивая иностранцу руку.

Молодой белокурый великан тепло пожал его руку.

– Николай Константинов, – ответил он. – Из Архангельска.

Одно только упоминание названия его родного города вызвало приступ тоски у Николая, но он взял себя в руки, не желая давать волю чувствам, которые уже были готовы проступить на его мужественном лице.

– Из Архангельска, говорите? А где это может быть? – поинтересовался Джэб, зажигая тощую черуту и усаживаясь поудобнее на деревянном стуле с высокой спинкой.

– В России.

– Вот где не был, так не был. Скажите, юноша, как там у вас?

– Получше, чем здесь, – вздохнул Николай, смотря на серый дым, клубившийся у окон прокуренного салуна. Он вспомнил маленький тесный деревянный домик на реке Двине, в котором ему было всегда так уютно в морозные ночи длинной архангельской зимы. Но он знал, что идеализирует родину – в его доме все было не так благополучно. Семья Константиновых была очень бедной, и потому-то он очутился здесь, в Сан-Франциско.

– Мне уже восемнадцать лет, и я отправлюсь на поиски удачи, как и многие другие, – сказал он однажды матери. Она заплакала. – Все будет хорошо. Я читал о золоте на западе Америки. Оно дожидается любого человека, достаточно сильного для того, чтобы прийти и взять его. Когда-нибудь я привезу все это золото из Калифорнии тебе, матушка, и ты заживешь, как королева – как раз так, как мой отец всегда обещал нам.

– Позвольте мне купить вам виски, – предложил Джэб.

Николай оторвал свой мысленный взгляд от замерзших равнин России и посмотрел на Джэба подозрительно.

– Кто вы? – спросил он. – Почему вы хотите сделать это?

Джэб пожал плечами.

– Мы просто два иностранца в странном городе, – ответил он. – Дружеский жест, и больше ничего. Похоже, что вы нуждаетесь в друге.

– Откуда вы приехали? – спросил Николай после того, как Джэб заказал два бокала ирландского виски.

Джэб Мэллори усмехнулся.

– Из западной Ирландии… один из лучших сынов графства Клэр, – ответил Джэб. – Но я – гражданин мира, Николай, человек минуты. То, что видишь – здесь и сейчас, того и добиваешься, то и получаешь.

Николай быстро выпил виски и стал рассматривать своего нового знакомого. Он сомневался, что такие привлекательные, правильные черты лица и веселые ясные голубые глаза могли скрывать что-либо действительно порочное в его прошлом, но в чем у него не было сомнений, так это в том, что этот красивый темноволосый мужчина оставил позади себя длинный след из разбитых сердец на всем своем пути – от западного побережья Ирландии до западной Америки.

– Вы здесь тоже в поисках золота? – спросил Николай, пытаясь проникнуть вглубь, сквозь дружеский взгляд Джэба.

– А вы сами уже попытали счастья, юноша?

– Нет еще. Для начала я зарабатываю на жизнь здесь. На стройплощадке на Юнион-стрит. Я таскаю кирпичи вверх-вниз. Это тяжелая работа и опасная – человек может упасть, но деньги идут хорошие. – Николай подумал о долларах, которые лежали в его кошельке, сшитом для него матерью. Ему уже давно стало казаться, что деньги, носимые с собой, придают ему своеобразное достоинство и уверенность, и этот пояс-кошелек радовал его больше, чем новый пиджак на нем или хороший обед в желудке. – Скоро я отправлюсь на поиски золота, – добавил он просто.

Заказывая еще выпить, Джэб задумчиво разглядывал круглые следы от стаканов на отполированной поверхности стола.

– Мне совсем не улыбается выступать в роли человека, сообщающего вам подобные вещи, но должен вам сказать, что если вы хотите поймать удачу, то ищете не там, где надо, юноша, – сказал он грустно.

Николай взглянул ему прямо в глаза, когда Джэб наклонился к нему.

– Хотите посмотреть на богатого человека? – пробормотал Джэб. – Тогда взгляните на владельца ранчо, сидящего за игровым столом, на того парня… вон он… в замшевом пиджаке и высоких кожаных ботинках. Вот это действительно богатый человек. Теперь вы, наверно, хотите узнать, как он добыл свое богатство, мой друг? Он купил немного земли у старых испанских грандов в долине реки Санта-Инез и пустил пастись по ней овец и скот, потом просто сел и стал смотреть, как растут его доходы. На все полученные деньги он купил еще земли. Земли, Николай Константинов. Вот что действительно нужно нам – вам и мне – большой участок прекрасной калифорнийской земли… акры, гектары, лиги земли… Земли, на которой можно пасти скот, строить дома и города…

Он взмахнул рукой и, словно по волшебству, перед ними оказалась новая порция спиртных напитков. Николай снова принялся за виски.

– А как же золото?.. – начал он.

– Юноша, горстка золотого песка, добытая в поту и с риском для жизни, не сделает вам состояния. Столько людей до вас брались за это дело. И что в итоге? Ничего. Послушайте, юноша, я знаю, что говорю. Поверьте мне, Николай, владельцы ранчо здесь гораздо богаче, чем сотни золотоискателей. Скажу вам по секрету… я сам хочу приобрести участок земли. Предлагаю вам объединиться со мной, юноша, и вы тоже сможете стать богатым.

Бледные голубые глаза Николая пристально смотрели на Джэба, когда он очень внимательно слушал его.

– Нет ничего восхитительнее зрелища акров волнующейся от ветра травы, – продолжал Джэб, – только и ждущей, когда на ней появится скот, овцы… земли, на которой забьет источник из долларов… они потекут прямо нам в карман. Будьте уверены, мы сможем купить себе здесь неплохие угодья… превосходные… Ранчо… ранчо Санта-Виттория… так мы его назовем… и мы сможем построить большой особняк на этой земле, в котором будет большой рояль в гостиной и прекрасный повар на кухне. Говорю вам, юноша, мы построим русско-ирландский замок на вершине калифорнийского холма!

Джэб перевел дух и глотнул виски, его яркие голубые глаза блестели от возбуждения из-под прямых темных бровей.

– И еще… поверьте мне, скоро вы встретите одну из этих мексиканских девушек с роскошными блестящими черными волосами, смеющимися карими глазами и кожей цвета спелого персика, – глаза Джэба сияли весельем, когда он выпил и заказал для них еще.

Николай не знал, было ли это из-за видения волнующейся зеленой травы, по которой бродил скот и овцы, или потому, что перед его глазами возник красивый дом с великолепным роялем и даже красивая темноглазая девушка, но каким-то образом способность Джэба живописать яркие словесные картины сделала их совместное будущее необычайно заманчивым, и ощутимо реальным. Все сомнения Николая развеялись, как туман над заливом в жаркий солнечный день.

– Но как? – спросил Николай радостно. – Как мы получим эту землю?

Джэб встретил его взгляд со вздохом.

– В этом-то как раз и состоит вся проблема, Николай. Видите ли, я знаю ранчо недалеко, владельцы которого хотят его продать. Но боюсь, что у меня не хватит денег, чтобы его купить. Вернее сказать, без партнера.

– Я стану вашим партнером, – провозгласил Николай. – Я заработал немного денег… сто пятьдесят долларов. Этого хватит – в качестве моей доли?

Глаза Джэба сузились, когда Николай начал снимать материнский кошелек с талии. Сумма была меньше, чем он надеялся, но и это сойдет.

– Юноша, я не могу взять эти тяжким трудом добытые деньги, – сказал он важно. – Это будет нехорошо с моей стороны.

– Но ведь мы будем партнерами, – настаивал Николай. – Эта земля будет нашей землей.

– Ну что ж, если вы так хотите, – согласился Джэб после видимых колебаний, – тогда давайте сделаем так, чтобы мы стали равноправными партнерами, прямо здесь, сейчас. Мне хочется, чтобы вы обладали равными правами.

– Равноправными партнерами, – повторил Николай, его широкое лицо раскраснелось от выпитого.

– Подождите одну минутку, – сказал Джэб, доставая ручку из нагрудного кармана. – Лучше мы скрепим наш союз письменно, чтобы все было о'кей.

Джэб взял листок со стойки, на котором было написано:

Ирландский салун Клэнси'з, Кэрни-стрит, Сан-Франциско.

Американское и импортное пиво… дюжина различных видов виски…

Он начал писать: Джэб Мэллори и… Вдруг он остановился.

– Это нехорошо, – пробормотал он. – Совсем нехорошо.

Николай отпил виски, испугавшись, что его мечты неожиданно оказались под угрозой. – Что вы имеете в виду?

– Я о вашем имени. Оно звучит слишком по-иностранному. Это может смущать. Вы не можете быть владельцем ранчо с фамилией Константинов, – Джэб задумался на мгновение, а затем сказал: Николас Констант – Ник Констант! Теперь это звучит нормально. Американское имя! Как вам это нравится?

– Ник Констант, – согласился Николай; его собственный голос прозвучал неожиданно странно, зазвенев в ушах словно издалека.

– Ну что ж, поехали дальше.

Джэб Мэллори и Ник Констант являются равноправными владельцами ранчо Санта-Виттория и его территории. 10 апреля 1856 года.

Подписывая размашисто свое имя, Джэб взглянул на Николая и передал ему ручку.

– Подпишитесь здесь, юноша, – сказал он, наблюдая, как Николай, все еще не привыкший к английскому алфавиту, писал свое новое имя медленно, тщательно выводя каждую букву. Затем Джэб дал доллар бармену и попросил его подписаться в качестве свидетеля.

– Что ж, начало положено, – провозгласил Джэб, давая Николаю листок бумаги. – Храните у себя этот документ. Ждите меня у конюшен Марко завтра на рассвете. Попросите, чтобы приготовили двух лошадей – мы сразу отправимся в путь.

Он взглянул на Николая, чье лицо стало бледным и потным.

– Вы выглядите немного странно для прилично выпившего человека, юноша, – заметил он. – Возвращайтесь-ка лучше к себе домой и немного поспите.

– Конюшни Марко, – бормотал Николай, вставая из-за стола, его густые волосы цвета спелой пшеницы падали ему на глаза.

– На рассвете, – повторил Джэб, беря его за руку и ведя к двери. Он наблюдал бесстрастно, как молодой человек, осторожно и сосредоточенно переставляя ноги, побрел по Кэрни-стрит.

Игра в покер была в самом разгаре – словно она не прекратится всю ночь. С полуторастами долларами в кармане, Джэб сел за стол, чтобы схватиться с неугомонным владельцем ранчо. Черт побери, разве он только что не убедился, что сегодня ему сопутствует удача? Удача – ирландка по национальности, усмехнулся Джэб, расположившись поудобнее за столом и закурив тощую коричневую черуту. В паре с этой дамой, и со своим талантом в придачу – разве он может проиграть?

Ник прождал его больше трех часов. Солнце уже давно разогнало утренний туман и окрашивало двор конюшен Марко в яркие цвета, когда Ник, наверно, в сотый раз вышел на дорогу поглядеть, не идет ли Джэб. Он чувствовал приступы отчаяния всякий раз, когда думал о своих, таким тяжким трудом нажитых деньгах, так много значивших для его семьи. А он, увлекшись бесплотными надеждами и мечтами, доверчиво отдал их в руки совершенно незнакомого человека! Джэба Мэллори.

Проклиная спиртное, которое превратило его в идиота, осла, он машинально уставился на желтую двухместную карету, в которую была впряжена одна лошадь. Экипаж въезжал во двор. Кучер попридержал лошадь и поспешил открыть дверь. Из нее вышел Джэб Мэллори, все такой же элегантный, во вчерашнем наряде – свежей белой рубашке и черном пиджаке и с большой ароматной сигарой в руке. Не взглянув на Ника, он обернулся и улыбнулся женщине в экипаже. Ник увидел, что у нее были волосы огненно-рыжего цвета. Ей было лет тридцать, и она была изумительно красива. Она раскраснелась и словно едва дышала, когда наклонилась к Джэбу в своем желтом сатиновом платье, обтягивающем такие цветущие формы, что сердце Ника упало.

Джэб провел рукой по ее роскошным рыжим волосам и, запечатлев на ее губах прощальный поцелуй, отступил назад и закрыл дверь экипажа, велев кучеру трогаться в обратный путь.

– Я думал… я думал, что вы уже не приедете, – выдавил из себя Ник, чувствуя, как пот облегчения струится у него по спине.

– Небольшая задержка, юноша, только и всего. – Джэб смахнул соринку со своего пиджака. – Вот, юноша, ваши деньги, и еще немного в придачу. Мне чертовски повезло вчера и я хочу с вами поделиться, – добавил он великодушно.

– Но… здесь пять сотен долларов! – воскликнул Ник, быстро пересчитав деньги. – Вы отдаете деньги… значит, мы больше не партнеры?

Джэб попыхивал сигарой, когда юноша неотрывно смотрел на него ошарашенным взглядом бледно-голубых глаз.

– Вы мне очень симпатичны, юноша, поэтому я собираюсь открыть вам всю правду, – сказал Джэб, а его глаза сузились за завесой сигарного дыма. – Я – азартный игрок. Я обожаю азартные игры.

Он произнес это резко.

– Как вы наверно сами знаете, юноша, ничто на свете не может излечить от этой страсти! Бармен раздразнил мое воображение на прошлой неделе, сказав, что здесь собираются эти парни – с окрестных ранчо – и хорошо проводят время, спуская деньги в городе. И все они – рьяные игроки. А я сидел без достаточного количества денег, чтобы вмешаться в эту игру! И вот я увидел вас, каким-то образом я почувствовал, что у вас есть доллары в кошельке на поясе. Скажу вам честно, юноша, я в жизни не видел ни одного ранчо, но я человек слова. Звучит неплохо? Впрочем, я умею обращаться и со словами. Достаточно хорошо, чтобы разлучить вас с вашими с трудом добытыми деньгами. Моя мать всегда говорила мне, что я должен стать священником. У меня бы неплохо получилось читать проповеди.

Лицо Ника побагровело от гнева, и Джэб быстро отскочил назад, когда его новый знакомый занес над ним кулак.

– Минуточку, минуточку… Вы убедились, что вас держали за дурака. Но мы все дураки в этом возрасте, – сказал примирительно Джэб. – Но пусть это будет для вас предупреждением, потому что найдется множество людей, которые хотят и готовы разлучить дурака с его деньгами. Ну… ну… назад, юноша, – воскликнул он нервно, когда Ник сгреб его за воротник. – Разве я не приехал, как обещал? Разве я не отдал вам ваши деньги – и даже больше?

Ник опустил кулак, уставившись на деньги, которые он сжимал в руке.

– Значит, теперь мы – не партнеры? – прошептал он. Его мечта рухнула. – Так нет никакого ранчо?

– Сто пятьдесят долларов не могут добыть вам много земли, юноша, – ответил Джэб сухо. – Даже в долине реки Санта-Инез.

Ник отвернулся – его охватило отчаяние, грозившее вызвать слезы у него на глазах. Его одурачили не только с деньгами – он поверил, что нашел друга… и партнера.

Джэб наблюдал за ним вчера, когда сражался в борьбе за удачу. Было действительно очень странно – то, как все обернулось. Все вышло удивительно гладко. Потом, за игорным столом, он не только выиграл деньги – мечта, которую он соткал при помощи слов, чтобы отнять у Ника его деньги, неожиданно стала реальностью благодаря последнему отчаянному рывку поверженного игрока. Джэб намеревался превратить ее в солидный счет в банке. Но теперь он призадумался. Он увидел, как широки плечи Ника, мощь его торса и рук, на которых рельефно выделялись мускулы. Он знал, что юноша был честен; конечно, ему можно доверять. И можно дать голову на отсечение, что он будет трудягой. А когда вы неожиданно становитесь владельцем ранчо, о каком лучшем партнере можно мечтать?

– Подите-ка сюда, партнер, – позвал он Ника, вскакивая на одного из ждущих их коней. Лошади стояли неподалеку, отдохнувшие за ночь и готовые тронуться в путь. – Я забыл упомянуть, что ваша ставка в игре в покер выиграла нам также и ранчо…

Надежда блеснула в глазах Ника и погасла.

– Вы дурачите меня. Опять! – сказал он с горечью.

– Никакого обмана больше, юноша. Я же говорил вам, что я – везучий человек. Поехали сейчас, а? Или мне поискать другого партнера?

Через мгновение Ник был уже на коне. Он не знал, верить ирландцу или нет, но он все же поедет с ним, потому что Джэб Мэллори обладал удивительной способностью делать мечты реальностью. И даже если все оказывалось не так, как он ожидал, для человека, находящегося рядом с ним, казалось, это уже не имеет никакого значения.

От вершин холмов Санта-Роса до реки Санта-Инез, которая змейкой вилась вдоль долины у их подножия, расстилались акры пастбищ, волнующиеся переливами ласкаемой ветром зеленой травы. Вглядываясь в линию горизонта на западе, Ник мог видеть нежный ковер золотисто-зеленой молодой пшеницы, тогда как позади них был прозрачный сумрак каньонов, где таились гризли, дожидаясь ночной темноты, чтобы выйти на охоту. Откуда-то издалека слышалось протяжное завывание койота и, словно в ответ на этот унылый звук, внезапно поднимавшийся свежий утренний ветерок вспенивал море сочной высокой травы и превращал поверхность быстро текущей реки в калейдоскоп серебристых сверкающих бликов.

Долина была душистой и изумрудной от неожиданно рано начавшихся весенних дождей, и безмятежность ее широко открытых взгляду просторов, казалось, обещала ту жизнь, которая была невозможна в занесенном снегом, окруженном дремучими суровыми лесами Архангельске. Ник понял, что слова Джэба не повлекли его в погоню за призраком мечты. Это и впрямь была земля изобилия. Это была сокровищница Америки.

Когда Джэб окидывал взглядом долину, впервые за все эти годы он вспомнил старый дом в Илскерри в Ирландии. Он словно воочию увидел неприветливую, бесплодную землю, такую же серую и обездоленную, как и влачащие на ней полунищее существование люди. Он вспомнил своего отца – это был сломленный, отчаявшийся человек уже в тридцать лет, возрасте самого Джэба теперь. Сгорбленная фигура, потухший взгляд… Джэб думал о своей матери, которая из года в год тратила столько сил, чтобы поддержать тлеющий огонек жизни в крохотном островке цветов – трогательном оазисе красоты на холмике убогой земли около двери домика. И он сравнивал все эти мысленные картины с сочным зеленым убранством долины, с тем, что видел вокруг. Глубоко вдыхая аромат живой, плодородной земли, Джэб представил себе бродящий по ней скот, овец. Да, ему, наконец, улыбнулась фортуна.

Покачиваясь в седле, он развернул свернутый в трубочку документ, дающий право на владение землей.

– Вы, конечно, понимаете, юноша, что мы не можем владеть всем этим, – сказал он, усмехнувшись, Нику. – Но пятьдесят акров этой земли мы можем уже сейчас назвать ранчо Санта-Виттория.

И затем, потому что Джэб всегда обожал большую игру, он добавил:

– Этого достаточно для начала.

Ник тоже усмехнулся, пожимая ему руку.

– Я вам скажу кое-что, юноша, – сказал Джэб, рассмеявшись. – Мой отец любил говорить частенько, что ничто в этой жизни не достается без труда. Кажется, я всю свою жизнь только и делал, что опровергал его слова.

ГЛАВА 5

1856–1873, Калифорния

Старый дом стоял у подножия холма, в тени сикоморов и дубов. В нем было только две комнаты. В одной из них старый индеец, одетый в полосатое серапе, в жару и в холод готовил пахнущую дымом еду на открытом очаге, другая комната использовалась как спальня.

Первые несколько недель Ник просто скакал по просторам своих земель и радовался своей необыкновенной удаче, тогда как Джэб отправился в Санта-Барбару «разведать обстановку» и зарегистрировать документы. Ник не чувствовал себя одиноким, хотя по нескольку дней напролет не видел ни единой души. Он ночевал под открытым небом, усыпанном звездами, сон его был чутким, словно одно ухо его бодрствовало, прислушиваясь к далекому вою койота или ожидая крадущихся шагов блуждавших медведей. Но ничто не тревожило его уединения. Ник чувствовал себя счастливее, чем когда-либо.

Когда возвратился Джэб, сон сообщил Нику, что собирается в район Миссури купить овец. Для этого ему потребуются пятьсот долларов Ника.

– Сколько овец вы собираетесь купить? – спросил Ник.

– Не беспокойтесь, юноша, – ответил Джэб уклончиво. – У нас будет много овец.

Их оказалось три тысячи. Ник не осмелился спросить, как это удалось Джэбу на этот раз, он просто сразу вошел в свою роль владельца ранчо, заботящегося об овцах, в то время как Джэб вел переговоры о приобретении новых акров пастбищной земли.

Поначалу Джэб казался довольным своим новым статусом, объезжая их новые владения вместе с Ником, но через несколько месяцев его беспокойная натура взяла верх и он стал проводить все больше времени в Санта-Барбаре, и когда этот город стал казаться Джэбу слишком светским и маленьким, его потянуло опять к ярким огням Сан-Франциско. Иногда Ник не видел его неделями, потом Джэб неожиданно появлялся, усталый и довольный, и, чаще всего, с тугой пачкой банкнот в кармане жилета. Но он больше не заводил речь о большом доме с великолепным роялем в гостиной и превосходным поваром на кухне, и Ник понял, что его друг был слишком подвижным и неугомонным человеком, чтобы полностью отдаться жизни на ранчо. Он спокойно взглянул в лицо этому. Что ж, он сам достаточно силен, чтобы справиться с работой за двоих.

Проходили годы. Ник сажал зерновые культуры и строил массивные амбары для хранения урожая. Он нанял лучших пастухов во всем мире – из страны басков в Испании, чтобы они заботились о его овцах, и мексиканских наездников, которые присматривали за растущим поголовьем скота. Он строил загоны для животных и длинные, низкие сарайчики для проживания рабочих. Ник трудился упорно, по многу часов. Он наслаждался каждой минутой, отданной работе. Он никогда не чувствовал усталости – он был силен, как бык, и физическая работа постепенно укрепила его и без того мощные мускулы, и из симпатичного белокурого юноши он превратился в возмужалого мужчину, с уверенным взглядом голубых глаз на загорелом от долгого пребывания на солнце лице. Он посылал деньги своей семье в Россию, но сам не мог даже на время оставить дела на ранчо, чтобы съездить домой проведать родных.

Ник был слишком занят и так уставал от работы, что не думал о женщинах. Джэб же, приехав в Санта-Барбару, вел себя как совершеннейший джентльмен, галантно приподнимая шляпу, чтобы поприветствовать девушек и их зорко следящих за ними матерей, и заставляя женские сердца сладко замирать под блузками с высокими воротничками из белоснежного кружева.

У Джэба было много женщин в Сан-Франциско, но первым влюбился Ник – в девушку, которая была не просто мила, она была находкой! Ему было двадцать пять лет, а Розалия Абрего была восемнадцатилетней дочерью владельца одного из самых богатых ранчо в долине Ломпок. И ее отцу не улыбалось увидеть свою дочь, увлеченной каким-то странным русским, о котором никто ничего толком не знал. Во всяком случае, сам дон Хосе слышал о нем впервые.

Ник и Розалия встретились в отделе седельного снаряжения в магазине Лумис'з в Санта-Барбаре. Достаточно было одного, искоса брошенного взгляда больших блестящих карих глаз Розалии и ее едва заметной, но чарующей улыбки, чтобы застенчивость Ника исчезла, как исчезла и его семилетняя одержимость своим ранчо Санта-Виттория, которое всецело поглощало его мысли.

Изнывая от любви, он все время крутился около отдела седельных принадлежностей или бродил возле маленького отеля на Стейт-стрит, надеясь хотя бы мельком увидеть Розалию. Когда же, наконец, ему повезло, Ник набрался храбрости и подошел к ней. Розалия удивила его тем, что пригласила его на пикник, который она устраивала со своими друзьями на побережье. Неожиданная теплота Розалии в ее обращении с Ником окончательно победила его застенчивость; казалось, она своим поведением давала ему надежду. И когда через несколько недель он решился поцеловать ее, оба они знали, что влюблены друг в друга.

Дон Хосе был очень богатым человеком. Он наблюдал за этим романом со все растущей тревогой. Но когда он навел справки о молодом русском и услышал только хвалебные отзывы о его трудолюбии, узнал, каким процветающим было ранчо Санта-Виттория, он в конце концов благословил этот союз.

Бракосочетание, на котором присутствовал Джэб, стало поводом для грандиозного празднества, во время которого партнер Ника проявил себя как неотразимый мужчина, разбивший огромное количество местных сердец. Но и после окончания торжеств Ник не смог отвезти свою жену на ранчо, потому что ее отец категорически был против того, чтобы Розалия начала свою замужнюю жизнь в двухкомнатной «индейской» хижине. Пришлось им снять роскошный номер в отеле Арлингтон, где Ник проводил с Розалией столько времени, сколько только позволяли ему его неотложные дела на ранчо. Тем временем, два новых дома строились на землях, принадлежащих только что образовавшейся семье: один, на месте старого индейского домика, – для Джэба, а другой – в центре новых двух тысяч акров земли, данных доном Хосе Абрего своей дочери в качестве свадебного подарка.

Когда строительство было закончено, дом Константов на ранчо Санта-Виттория стал одним из самых превосходных домов в долине Ломпок, но самой большой гордостью Ника был документ, скреплявший его партнерство с Джэбом, – листок бумаги из салуна Клэнси'з, помещенный в рамку и висевший теперь на стене холла, чтобы все могли видеть его. Радость Ника была омрачена известием о смерти матери, но он продолжал посылать регулярно деньги своим сестрам. Семья Константиновых в Архангельске больше уже не была бедной.

Розалия часто ездила вместе с Ником на пастбища, надев на голову широкополую шляпу, такую же, как у мексиканских наездников. Она помогала Нику заботиться о телятах и ягнятах. Но Розалия также много сил и времени посвящала домашним делам. На кухне появился прекрасный повар, который готовил для Ника и Розалии превосходную еду. Миссис Констант следила за тем, чтобы дом обставлялся со вкусом. Словом, дела у новой четы шли прекрасно. Ник в конце концов перестал быть застенчивым не только в обществе с Розалией, но и с окружающими людьми. Он стал желанным гостем в доме родителей Розалии и ее друзей. Можно сказать, что Ник Констант был счастливым человеком. Только одно омрачало его счастье – он надеялся, что вскоре родится ребенок. Он хотел сына, который будет носить его фамилию. Но прошло два года, а Розалия все еще не была беременна, и, хотя она никогда не заговаривала об этом, в глазах ее мелькала тревога.

Дом Мэллори на ранчо Санта-Виттория большую часть времени был пуст, хотя в нем уже были великолепный рояль в гостиной, и превосходная мебель из красного дерева, как и живописал это Джэб в дни начала его дружбы с Ником. Ник знал, что добившись осуществления своей мечты, Джэб быстро терял к ней интерес. Иногда он наезжал из Сан-Франциско с толпами приятелей, и тогда большой дом был освещен, как рождественская елка. Устраивались роскошные вечеринки, подавались все новые и новые блюда, вино текло рекой и певцы, по большей части приглашенные из итальянской оперы или гастролировавших французских трупп, развлекали присутствующих своим пением. Никто из местного хорошего общества не посещал эти сборища, потому что, как говорили, в доме Мэллори обычно были такие женщины, чьи нравы мало назвать распущенными – и они не делали никаких попыток скрывать это.

Ник начал покупать еще скот, чтобы пустить его пастись на все увеличивающиеся земли. Константы становились все богаче, получая «кожаные доллары» от продажи шкур торговцам из Новой Англии, из которых те делали обувь, сбывая рога для производства пуговиц и топленое сало для свечей и мыла.

К 1873 году – семнадцать лет спустя после того дня, когда Джэб выиграл в карты ранчо – Ник Констант и Джэб Мэллори владели сто сорока тысячами акров земли; поголовье скота превысило восемьдесят тысяч. У них было также семьдесят тысяч овец. Ник трудился, не покладая рук на ранчо, тогда как Джэб вел жизнь богатого холостяка в своем новом большом доме в Сан-Франциско. И, словно для того, чтобы сделать счастье Ника полным, Розалия наконец родила ему сына. Его назвали Грегориус Александр Абрего Констант. Обычно мальчика звали просто Грэг.

Странно, но с рождением ребенка образ жизни Джэба переменился. Он стал больше времени проводить на ранчо. Он мог неожиданно объявиться в доме Константов и отобедать с ними, наблюдая за подрастающим Грэгом с легким прищуром ярких голубых глаз и едва уловимой улыбкой.

– Вот уж никогда не думал, что скажу это, – признался он однажды Розалии, – но я все бы отдал за то, чтобы иметь такого сына, как Грэг.

– Но это же так просто, – возразила она, рассмеявшись. – Все, что для этого требуется, – просто жениться.

– Ах, Розалия, – ответил он со вздохом. – Это-то как раз и самое трудное в этом деле. Боюсь, что я слишком стар, чтобы что-либо менять.

Он встретил Маргарэт Джеймс вскоре после этого разговора, на борту парома, идущего из Сан-Франциско в Санта-Барбару, где она собиралась рисовать эскизы. Маргарэт потеряла обоих родителей во время эпидемии тифа в 1871 году и, чтобы заработать на жизнь, преподавала рисунок в подготовительной школе для мальчиков – Бельмонт в Сан-Матео. Она была очень удивлена, когда лихой красавец мистер Мэллори, к которому все на борту, казалось, относились с большим уважением, вдруг заговорил с ней.

Она была в тот момент на палубе, пытаясь передать изменчивый цвет неба в своей акварели. От природы она была застенчива, но Джэб разговаривал с ней так просто и непринужденно, задавая ей вопросы о Белмонте и заставляя ее краснеть от похвал, которые он расточал ее таланту художницы.

Маргарэт было двадцать шесть лет. Ее блестящие волосы цвета темной меди были зачесаны наверх и убраны в узел, а кожа была словно свежее молоко. У нее были спокойные серые глаза и спокойная манера поведения, и ее полные губы были слегка опущены в уголках рта, словно ей было немного грустно. Но несмотря на свою стеснительность, она живо реагировала на маленькие шутки Джэба, смеялась, и вскоре ее скованность исчезла, побежденная его обаянием. Но все же Маргарэт была полной противоположностью Джэба по темпераменту, и для нее было совершенной неожиданностью, когда он сделал ей предложение. Джэбу Мэллори было сорок пять лет, он был известным человеком в городе, имевшим репутацию любителя красивых и доступных женщин. И он был богат, очень богат.

Отель Арлингтон в Санта-Барбаре стал местом грандиозных свадебных торжеств. Такого давно не могли припомнить в этих местах. Хорошее общество Санта-Барбары, благодаря уговорам Розалии, простило Джэбу его беспутное прошлое. На церемонию пришли все.

Большие окна ярко освещенной бальной залы были распахнуты навстречу теплому воздуху летнего вечера. Веселые, беззаботные гости бродили по саду под китайскими фонариками, свисавшими с деревьев цветущей магнолии, которая словно специально украсила себя белыми цветами в честь невесты. Мексиканские певцы пели счастливой чете серенады, и лучшее французское шампанское лилось в искрящиеся хрустальные бокалы, поднимаемые в честь Джэба и Маргарэт.

Для Маргарэт день ее свадьбы был днем ее триумфа. И Джэб Мэллори знал, что он сделал удачный выбор – его невеста была умна, образованна, хорошо воспитана, она была сильной и здоровой. Лучшей матери для его сына нечего было и желать.

ГЛАВА 6

1873–1880, Калифорния

Маргарэт Мэллори никогда не смогла бы рассказать кому-либо о своей брачной ночи. Эти воспоминания она предпочитала похоронить в самом дальнем уголке своего сознания. Конечно, она знала, каковы будут ее обязанности как жены, но она также знала, что ни одна леди не могла получить от этого удовольствие, хотя Джэб и утверждал обратное.

– Это нравится всем, кроме тебя, – сказал Джэб с горечью.

Когда все кончилось, она лежала рядом со своим уснувшим мужем и думала. Ее тело болело. Час спустя, когда она уверилась, что он заснул крепко, Маргарэт пошла в ванную и тщательно вымылась. Потом она расчесала волосы и надела свежую ночную сорочку. Она взглянула на себя в зеркало. К ее удивлению, она была такой же, как и до того. Никто никогда не узнает о ее позоре, стыде и ужасе, унизительном опыте, который она приобрела этой ночью. Но пути назад не было. Она была миссис Джэб Мэллори. И она знала, что в будущем, когда она снова «потребуется» своему мужу, она не будет сопротивляться. Ах, нет, она будет просто лежать здесь и позволять делать ему то, что он захочет; она просто постарается сделать так, чтобы мысли ее были далеко… она будет думать о цвете новых занавесок или о том, что выбрать на ленч утром.

У женщины есть свое оружие для мести, думала с отчаянием Маргарэт, когда шла назад в спальню. Она легла рядом со своим мужем. И пока она смотрела, как первый луч рассвета пробился сквозь щелку расшитых золотом бархатных занавесок, она уже знала, что использует это оружие.

С этого дня Джэб проводил большинство времени вне дома. Маргарэт не знала, куда он уезжал, где он был или с кем. И она никогда не спрашивала об этом. Но всякий раз, как он приезжал домой, дня не проходило без того, чтобы он не предъявлял на нее свои права мужа.

Шли годы. Розалия Констант удивлялась и спрашивала себя, почему Маргарэт выносит это, позволяет Джэбу так обращаться с ней.

– Он здесь один день, а на другой его уже нет, – говорила она разъяренно Нику. – Он возвращается к своей обычной жизни – азартной игре и доступным женщинам в Сан-Франциско.

Ник пожал плечами.

– Он женился на Маргарэт из нечестных побуждений, – сказал он. – И когда он не заполучил сына, он потерял интерес, как и всегда ко всему.

Чтобы хоть как-то скрасить отлучки Джэба, они с Розалией были добры к Маргарэт, но их дом был всегда полон шумных, веселых родственников – Абрего, и это было еще худшим контрастом большому пустынному дому Маргарэт. Они видели, как она все больше и больше уходит в себя, заполняя дни уходом за красивым садом.

Высокие рожковые деревья и белая акация отбрасывали прохладную тень посреди ее просторных лужаек, дорога к домам Константов и Мэллори была обсажена по бокам молоденькими тополями, которые были роскошно-зелеными летом и медно-золотыми осенью. Каждый год, при первом дыхании холодов, они с шорохом роняли листья, пока не становились похожими на голые черные скелеты, стоящие среди опавших останков их былого великолепия.

Но что Маргарэт любила больше всего, больше, чем усыпанный яркими цветами гибискус, или изящные олеандры и большие пышные английские розы, так это маки. Каждое лето лужайка перед домом меняла свой цвет – нежная зелень молодой весенней травы уступала место серебристой массе остроконечных листьев, и, наконец, под окнами разливалось трепещущее море алых цветов. Это было похоже на пушистый красный ковер с узором из глубокого синего цвета васильков. Маргарэт могла долго сидеть в одиночестве на веранде и купаться в этой изменчивой красоте. К сожалению, продолжалось это всего несколько дней; потом ветер срывал нежные лепестки и разбрасывал их по холмам, как конфетти.

Розалия не осмеливалась заговорить с Маргарэт, когда в ноябре 1879 года она узнала, что опять беременна. Грэгу уже было семь лет, и она и Ник так долго молили Бога о втором ребенке. Розалия просто сияла от счастья. Но когда она наконец сказала об этом Маргарэт, то была поражена ее ответом.

– Вообще-то, – сказала Маргарэт, опуская глаза и смущенно краснея, – у нас с Джэбом тоже будет ребенок, он родится почти в одно время с твоим.

После этого все переменилось. Джэб прислал множество мебели для ребенка из престижного магазина в Сан-Франциско, вместе с огромной игрушечной лошадкой. Он накупил целую кучу разных игрушек, каких только можно вообразить. Он стал чаще появляться дома, и все заметили, что он гораздо внимательнее стал относиться к Маргарэт, он обращался с нею нежно, хотя никогда не целовал ее и не проявлял свою любовь. И когда Джэб отсутствовал, Маргарэт могла подолгу говорить о нем и о ребенке; она говорила: «Джэб то…», «Джэб это…», словно они были совершенно нормальной супружеской парой.

Розалия родила дочь 1 июня 1880 года. Роды были легкими. У ребенка были белокурые волосы и глаза еще более голубые, чем у отца. При крещении ее назвали Энджел как напоминание о городе Архангельске, где родился Ник; Айриной она была названа в честь его матери и Ампарой – в честь матери Розалии… Энджел Айрина Ампара Констант.

Когда пришла очередь рожать Маргарэт, Джэб очень нервничал. Это был влажный июньский день, и солнце угрюмо алело на свинцовом небе. Он прошел на веранду, прислушиваясь к беспомощным крикам Маргарэт, нарушавшим предгрозовую тишину. Он с яростью набросился на врача, виня его в том, что тот позволяет его жене страдать и уговаривал акушерку ускорить ход событий. Он боялся, что его сыну могут повредить такие долгие и трудные роды. Он бушевал, и молил, и упрашивал, пока, наконец, через восемнадцать часов страданий, не родился ребенок.

– Прелестная маленькая девочка, – сказал врач устало. – Вы – счастливчик, мистер Мэллори. Вашей жене пришлось тяжело.

Не сказав Маргарэт ни слова, он прошелся по спальне к колыбели и взглянул на ребенка. Его руки были сжаты в кулаки, когда он смотрел на красное сморщенное существо, которое, как он был уверен, должно было быть его сыном… В самом деле! Он даже выбрал имена – Джеймс Роган Фитцджеральд Мэллори, в честь его отца и матери.

Молча он подошел к кровати и поцеловал жену в щеку. Но Маргарэт, прочтя горькое разочарование в его глазах, поняла – для него она теперь отрезанный ломоть.

– Все будет хорошо, – сказал он натянуто. – Доктор Свенсен заверил меня в этом. Тебе больно или неуютно?

Маргарэт покачала головой и закрыла глаза, борясь с подступавшими слезами.

– Я купил это тебе в подарок… – сказал Джэб, швыряя в нее сапфировую брошь. – За рождение… – Оборвав свою речь на полуслове, он снова пошел к колыбели. Ребенок был ему совершенно безразличен – он мог бы быть чьим угодно. Джэб не чувствовал ничего – никаких эмоций, никаких связей с крошечным существом, которое он сотворил.

Неожиданно началась гроза, и когда молния сверкнула в горах, он равнодушно выглянул в окно.

Хлынул ливень, превращая нарядное поле маков в зыбкий ало-серебряный ручей.

– Мы должны дать ей имя, – сказала Маргарэт устало.

Джэб пожал плечами, его взгляд был по-прежнему направлен на холмы.

– Назови ее Поппи, – сказал он небрежно, направляясь к двери. На закате он уехал в Сан-Франциско, даже не попрощавшись.

Несколько дней спустя Маргарэт лежала на шезлонге на веранде. Около нее стояла колыбелька с ребенком. Ник и Розалия пришли проведать ее, и хотя она пыталась найти оправдания Джэбу, они не поверили ее словам.

– Я знаю, он хотел сына, – прошептала Розалия, прежде чем уйти. – Ты уверена, что он обрадовался что все в порядке?

– Он обожает малышку, – солгала Маргарэт. – Он даже выбрал ей имя.

– Но почему нет никаких фамильных имен, никаких воспоминаний? – спросила озадаченная Розалия.

Маргарэт удалось улыбнуться.

– Ты же знаешь Джэба, он – человек минуты. Он назвал ее в честь поля калифорнийских маков у нас под окном.

Хотя доктор предупредил ее, что она не должна пока вставать с постели, она чувствовала себя неплохо. Ей внезапно остро захотелось ощутить тепло солнечного света на своей коже. Маргарэт взяла ребенка на руки и медленно пошла по мягкой лужайке к подножию холма.

Поппи лежала тихо у нее на руках, глядя по сторонам своими широко раскрытыми, все видящими яркими голубыми глазенками, когда Маргарэт шла по колено в цветущих маках. Чувствуя в душе боль и жалость, она села среди цветов и взяла ребенка так, чтобы он мог видеть их.

– Посмотри, малышка, – шептала она, – ты только посмотри. Как красивы эти калифорнийские цветы. И знай, что твой отец назвал тебя в честь них. Взгляни, как танцуют лепестки на ветерке, словно легкий рой алых бабочек.

Маргарэт протянула ребенка вперед, чтобы девочка смогла окунуться в душистое ало-черное море нежных стройных цветов.

– Всегда помни это, моя крошка. Твой отец назвал тебя в честь их красоты.

Подняв голову, Маргарэт окинула взглядом расстилавшиеся вокруг нее просторы земли – все это, и еще дальше, дальше – принадлежало ее мужу и его партнеру.

– И когда-нибудь все это будет твоим – вся эта сказочная, щедрая земля, – шептала она, но ребенок смотрел на цветы, словно всецело потонув в их красках и, аромате.

ГЛАВА 7

1880, Калифорния

Розалия скорбно посмотрела через плечо, когда уезжала из дома Мэллори. Занавески были опущены и блестящие стекла окон отражали только пустоту. Не было собак, лениво лежавших около входных ступенек, ни кошек, играющих на кухне, не было кобыл с жеребятами, резвящимися в загоне, – как это было в ее собственном доме. И не было ребенка в манежике, принимавшего послеобеденную солнечную ванну.

Когда бы она ни приехала к Маргарэт, гостиная была аккуратно прибрана, тяжелые золотистые парчовые занавеси были полузадернуты. Не было ни книг, ни журналов, разбросанных повсюду, не было детских игрушек на красивом турецком ковре. Массивные диваны не имели впадин на тех местах, где обычно часто сидят. Не было даже звука летающей мухи.

Дом выглядел пустынным, думала Розалия с сожалением, как будто в нем никто не жил годами. Она взяла свой хлыст с серебряным наконечником и пустила лошадь в галоп, оставляя дом и Маргарэт позади.

Господь свидетель, она старалась изо всех сил проникнуть сквозь защитную оболочку, которую создала вокруг себя Маргарэт. Но Маргарэт упорно не хотела понять, что Джэб покинул ее. Он не был дома с того дня, как шесть месяцев назад родилась Поппи, но Маргарэт говорила о нем так, словно он должен был вернуться домой завтра или на следующей неделе.

– Джэбу просто захотелось попутешествовать немного, – говорила она Розалии, хорошо знавшей, что может поделывать сейчас Джэб. – Он всегда был любителем путешествий. И наливала чай из тяжелого серебряного чайника в изящную фарфоровую чашку спокойно, словно верила своим словам.

Ник сказал ей этим утром, что дом Джэба в Сан-Франциско был закрыт, и остался только человек, присматривавший за домом. Он также сказал, что адвокаты получили телеграмму из Монте Карло с распоряжением положить на счет миссис Мэллори приличную сумму денег. Слава Богу, что Джэб не пренебрегал хотя бы финансовыми обязанностями.

Сегодня Розалия намеренно спросила Маргарэт, не получила ли та известий от Джэба, думая, упомянет ли она о деньгах.

– Ах, да. Совсем забыла. Я получила такое чудесное письмо от него из Монте Карло. Оно так хорошо написано и очень обрадовало меня, – голос Маргарэт нервно оживился. Она так явно лгала, что Розалии стало нестерпимо жалко ее.

– Джэб так замечательно пишет письма. Мне показалось, что я там вместе с ним.

– Он не больше наслаждается видами Франции, чем мы с тобой, – возразила Розалия, не выдержав. – Азартные игры! Вот что делает Джэб в Монте Карло.

– Может быть, – сказала Маргарэт мягко. – Но он хорошо заботится обо мне.

Большие карие глаза Розалии сравнивали. Маргарэт выглядела такой усталой и измученной. Ее роскошные рыжие волосы утратили свой блеск, и ее кожа была болезненно бледной. Она выглядела как женщина, которая не спит по ночам, которая ворочается с боку на бок в постели, мучимая воспоминаниями.

Если бы не ребенок, думала Розалия, она, наверно, не смогла бы продолжать эти еженедельные визиты. Казалось, Маргарэт не радуется ее приезду. Было бы проще оставить все как есть. Но, как друг Джэба и его партнер, Ник чувствовал себя ответственным за ребенка. Можно было безошибочно сказать, что Маргарэт любила свою дочь.

Розалия думала также о том, что Поппи нельзя было, строго говоря, назвать красавицей, как ее дочь, Энджел. Но в ней было какое-то свое собственное очарование. У нее была копна рыжих волос и отцовские глаза – яркие, голубые и пытливые – и очаровательный, едва заметный изгиб в уголках рта. Маргарэт притворялась, что все в порядке и жила затворницей, но Розалия не могла смириться с тем, что она обрекала на одиночество и свою дочь. Она не отпускала Поппи даже поиграть с Энджел.

Облачко песка взметнулось с вершины холма. Вот уже показались сверкающие красные крыши ее очаровательной гасиенды. Почуяв дом, лошадь поскакала быстрее, предвкушая кормушку с овсом, которая ждала ее. Розалия воспряла духом, когда подумала о своей семье, о любви и согласии, царивших в ней. Покинуть дом Мэллори было все равно что уехать из тюрьмы, думала она виновато, ведь как она ни старалась, Маргарэт не позволяла приблизиться к ней.

Не по сезону жаркая погода установилась в декабре, принеся с собой тучи мух, которые донимали скот и лошадей. Настырные насекомые пробрались и в дом, роясь с жужжанием на кухне, несмотря на яркую мексиканскую расшитую бисером и бусами занавеску на двери, которая шевелилась от сухого, знойного ветра. В первый раз Розалия обрадовалась, что юного Грэга не было дома – он был в академии в Сан-Матео; он не страдал сейчас от этой пыльной, изматывающей жары. Энджел была в детской – подальше от горячего ветра и несущих заразу мух. Из-за жары Розалия не ездила со своими обычными визитами в дом Мэллори.

Несколько недель спустя старый индеец – слуга Мэллори – пришел в дом Константов на рассвете. Он жил в старой части дома Мэллори на ранчо Санта-Виттория, и был с самого начала поваром Джэба и присматривал за его домом. Он прошел пятнадцать миль босиком, в своем старом серапе, которым обернул лицо, чтобы укрыться от пыли.

Экономка Константов, Инез, была уже на кухне, разжигая массивную железную печь. Она уставилась на него презрительно, когда индеец потребовал, чтобы она позвала синьора и синьору Констант.

– Синьор уже уехал на пастбища, – ответила экономка, шокированная тем, что он просит о таких вещах. – А синьора нуждается в отдыхе.

– Разбуди свою хозяйку, – бледные глаза индейца вспыхнули гневным блеском, когда он подошел к ней ближе.

Толстая Инез нервно отскочила назад.

– Сейчас я разбужу синьору, – сказала она, задыхаясь, и побежала по ступенькам так быстро, как только позволяли ей ее полные бедра.

Розалия вскочила, когда Инез потрясла ее за плечо.

– Что-то с ребенком? – закричала Розалия, срываясь с постели и бросаясь к двери. – Что-нибудь случилось?

– Нет, нет, синьора, с ребенком все в порядке. Пришел старый индеец из дома Мэллори. Он здесь, в кухне. Говорит, что должен видеть вас. Я даже не знала, что и делать.

Она нервно комкала свой белый передник, готовая расплакаться.

Натянув халат, Розалия побежала вниз по ступенькам в кухню.

– Что случилось? – спросила она встревоженно.

– Миссис почувствовала себя плохо два дня назад, – ответил ей индеец замогильным голосом. – Она все говорила, что с ней все в порядке, но я давно заметил, что ей нехорошо. Ребенок миссис Джэб не может там оставаться. Это опасно.

Розалия побледнела.

– Насколько больна миссис Мэллори?

– Ей стало совсем плохо очень быстро. Миссис умерла этой ночью. Но ребенок мистера Джэба не умер. Я принес его вам.

– Маргарэт? Умерла? – прошептала Розалия, прижимая руки к сердцу. – О! Нет… нет… это неправда…

Странные непроницаемые глаза индейца встретились с ее глазами.

– Это правда, – сказал он бесстрастно.

– Так почему же ты не послал за помощью? – плакала она.

– Миссис не нуждалась в помощи. Она этого хотела, – сказал он. – Я знаю это.

Он повернулся к двери.

– Пойдемте со мной.

Розалия вышла за ним наружу. Она увидела корзинку, наспех сделанную из трав, которая стояла в тени молодого сикомора. В ней лежала крепко спавшая Поппи.

ГЛАВА 8

Бывая в Лос-Анджелесе, Майк всегда останавливался в Беверли Хиллз-отеле. Он был убежден, что здесь ощущались флюиды творчества, появившиеся еще в те времена, когда в отеле жили знаменитые впоследствии кинозвезды, маститые режиссеры и трудяги-сценаристы. Или, быть может, спокойная роскошь и старомодная обстановка номера вдохновляла его. Как бы там ни было, одну из своих самых знаменитых книг он написал на одном дыхании за два месяца в одном из этих розовых «коттеджей» и полюбил это место навсегда. Отель был построен в 1912 году, когда городок Беверли Хиллз по существу представлял из себя просто возделанные поля и несколько новых, пустынных дорог. С самого своего основания отель Беверли Хиллз стал главным отелем Голливуда.

Завтрак был ему подан ровно в девять тридцать. После этого Майк провел час на теннисном корте, затем принял душ, переоделся и был готов встретить то, что принесет ему сегодняшний день. За кофе и тостами он просмотрел список претендентов на наследство Поппи Мэллори, который он получил от Либера. Было несколько сотен имен, представлявших мало интереса, и только пять из них могли быть вероятными претендентами… Ария Ринарди из Венеции, близнецы Клаудиа Галли из Парижа и Пьерлуиджи из Нью-Йорка – их сообщения казались совместной заявкой, хотя они обращались к Либеру по отдельности; Орландо Мессенджер из Лондона и Лорен Мэллори Хантер – прямо отсюда, из Лос-Анджелеса.

Можно начать с этой местной девушки, думал Майк, читая короткое резюме доводов Лорен, присланное ему Либером, по крайней мере, у нее очень многообещающее имя. Ее прадедушка вырос на ранчо около Санта-Барбары, ее прабабушка и дедушка умерли до ее рождения… имя ее матери было Соня Мэллори Хантер. Майк взглянул на возраст Лорен – ей было только восемнадцать лет. Тогда почему же Соня Хантер не предъявляет своих претензий на наследство? Семейная ссора? Или, может, Соня просто не видела объявление – очень часто люди не читают газет по нескольку месяцев.

Хотя история Лорен о своей бабушке из Санта-Барбары была крайне неправдоподобна, все же именно у нее была семейная Библия с написанным на ней именем Мэллори. Благодаря этому вещественному доказательству Иоханнес Либер и включил ее в список наиболее серьезных претендентов, а также из-за совпадения дат. И, сравнив ее сведения с разнообразными фантазиями несерьезных претендентов, Майк подумал, что какое-то рациональное зерно в претензиях Лорен есть.

Подняв трубку, он набрал номер Лорен. Он сделал около дюжины звонков, но никто не отвечал. Тогда он попробовал позвонить в кафе Денни'з на Вентура, думая, что она, вероятно, сейчас на работе. Но подошла какая-то девушка и сказала, что у Лорен сегодня выходной.

– Но она будет в Тэдди'з Барн попозже, – сказала она Майку. – Лорен работает там официанткой в коктейль-баре.

Майк попробовал еще раз позвонить ей домой – конечно, она должна была быть там, если у нее выходной.

Но на звонок по-прежнему никто не отвечал. Майк раздраженно положил трубку на аппарат… ничего не оставалось делать, как ждать до позднего вечера.

Лорен слушала, как звонит телефон. Вряд ли это было что-либо важное – скорее всего из Денни'з, чтобы сказать, что им нужна официантка и попросить ее поработать сегодня. Только не сегодня, думала она, даже если они заплатят ей втрое больше обычного… она хотела провести сегодняшний день с Марией. Она лежала в постели, лениво думая о том, что они будут делать весь день. Малышка болтала своими пухлыми ножками в воздухе. Лорен прислушивалась к легкой возне, которую затеяла Мария, пытаясь достать яркую погремушку, висевшую над ее кроваткой. Лорен слышала о детях, которые все время кричали и плакали, доводя своих матерей просто до помешательства, но Мария была таким спокойным ребенком и не доставляла никаких хлопот. Она никогда не плакала, оставаясь с приходящей няней днем или ночью; всегда улыбалась, когда на нее глядели.

– Мария, – позвала Лорен, с улыбкой глядя, как губы малышки пытались повторить движения губ самой Лорен и произнести слово – вот только звук, срывавшийся с них, был странно высоким и мало напоминал ее имя.

– Умница, солнышко, – похвалила ее Лорен, – просто пытайся повторять за мной.

Но если уж быть до конца честной с собой, то Лорен не была уверена, что у ребенка это получится. Когда няня впервые услышала голос Марии, она посмотрела многозначительно на Лорен.

– Мария какая-то не такая, как все, – сказала она. И больше ничего.

Лорен просто спешила домой каждый день и старалась не думать о встревожившем ее взгляде няни, потому что он только подтверждал то, что беспокоило ее саму. В конце концов ей все же пришлось взглянуть правде в лицо: Мария отличалась от других детей – она была погружена в свой собственный внутренний мир. С малышкой было «что-то не так», думала Лорен грустно, используя самое безобидное слово, которое она только могла вынести, потому что никогда не была бы в силах сказать, что девочка «отставала в развитии», или была «умственно отсталой», или что-либо другое из этих ужасных вещей. Ее любовь становилась от этого только сильнее, и Лорен изо всех сил хотелось защитить девочку от нависшей над ней угрозы. Конечно, все это неудивительно, если вспомнить о том, что пришлось перенести Марии, прежде чем она родилась. В своих самых худших ночных кошмарах Лорен видела, как малышка уже достаточно подросла для того, чтобы ходить в школу, но специалисты поняли, что с нею не все в порядке. Она бросалась к Марии, крича, когда они пытались избавиться от нее. В течение многих ночей Лорен просыпалась в холодном поту, дрожа от ужаса и не видя никакого выхода из замкнутого круга. И она знала, что когда это наконец случится, то она и девочка умрут от разбитого горем сердца.

Девушка снова откинулась на подушки, смотря, как маленькая Мария всецело ушла в игру со своей погремушкой, и думая о том, сколько же раз сердце может быть на грани разрыва. Впервые это случилось, когда Лорен было двенадцать лет: позвонили с завода Боинг, где ее отец работал менеджером, и сказали, что с ним неожиданно случился инфаркт, и он умер прежде, чем упал на пол. Ее мать так в точности и повторила эти слова своей дочери, и ужасное видение мертвого отца, падающего на землю, долго преследовало Лорен. Этот образ врезался в сознание девушки навсегда.

Она не знала, как сможет жить с таким грузом, который был у нее на сердце, но как это часто бывает, время облегчило боль, и постепенно Лорен оправилась от удара. Но спустя два года новым ударом стало то, что ее мать решила снова выйти замуж. В то время Лорен была обыкновенной добросовестной студенткой Рэдлендской Высшей школы, занимаясь тем, чем обычно занимаются четырнадцатилетние девочки. Она старательно училась, когда это было нужно, и отдыхала после окончания занятий. Всегда были вечеринки, которые она посещала во время уик-эндов, и просто походы в гости к своим друзьям. Они собирались группками по воскресеньям, ходили по магазинам или просто гуляли, или болели за школьную футбольную команду осенними субботними днями. Лорен, конечно, понимала, что ее мать была еще молодой – ей было тридцать четыре года. Вполне естественно, что она могла снова влюбиться и выйти замуж. Но после того, как они вместе пережили боль утраты отца, четырнадцатилетней девочке это казалось наихудшим предательством.

Лорен мучительно ревновала и, как теперь сама сознавала, делала их жизнь с матерью невыносимой, но тогда иначе вести себя не могла.

– Ты никогда не говорила мне, что встречаешься с ним, – кричала она матери. – Ни разу. Ни одного слова. Думаю, что он даже не знает о моем существовании!

– Конечно, он знает о тебе, – успокаивала ее Соня Хантер. – Что ты, девочка, я рассказывала ему о тебе абсолютно все… он знает, что ты отлично плаваешь, что ты хорошо учишься в школе и что хочешь учиться в Стэнфорде. Он даже знает, что в три года у тебя была ветрянка, знает, когда у тебя прорезались первые зубы…

– Но почему ты рассказала ему о таких вещах?! – еще сильнее закричала Лорен. – О таких вещах, которые вместе со мной пережил мой настоящий папа, а не ОН!

Соня Хантер тяжело вздохнула; ей говорили, что следует ожидать нечто подобного, когда ребенок узнает, что его мать хочет снова выйти замуж, но от этого не становилось легче. У Сони Хантер были белокурые волосы до плеч, которым ее парикмахер регулярно придавал нужный оттенок. У нее была ухоженная, элегантная внешность женщины, которая держит себя в форме. Она занималась в гимнастическом классе, ходила на плавание, пока не убедилась, что каждый ее мускул в порядке. Она пила много свежих соков и была рьяной поклонницей здоровой пищи, и она вырастила свою дочь на этой здоровой диете. На зубах Лорен были какое-то время скобки, но сами зубы сияли белизной, словно отполированные до блеска, прелестные голубые глаза были ясными и кожа чистой и гладкой. Подобно матери, у нее не было ни единой жиринки в теле.

Соня попыталась мужественно встретить бунтарское отношение дочери ко всему происходящему. Когда Дуг приехал из Сан-Диего, где работал адвокатом, она постаралась поставить все на семейную ногу – так, чтобы Лорен не чувствовала себя лишней. Но Лорен было четырнадцать лет, она вступала в трудный период превращения подростка в женщину. Ей была ненавистна сама мысль о том, что ее мать будет спать с Дугом, и что все дети в школе будут знать об этом. Она стала плохо учиться, перестала добросовестно выполнять домашние задания. Вместо этого она уходила из дома и бродила по бульварам со стайками других подростков, многим из которых было по шестнадцать лет.

Лорен была застенчивой девочкой и лучше всего чувствовала себя в толпе. Она была даже не уверена, что сможет вообще что-либо сказать мальчику, если он пригласит ее на настоящее свидание. Лорен знала, что не была красива; к тому же ей бы хотелось, чтобы она была выше ростом. Но она была хорошо сложена – с подтянутым телом, стройными ногами и красиво очерченной небольшой грудью. Ее мать всегда говорила ей, что у нее был «свежий, здоровый вид» – красивая кожа и блестящие волосы. И естественный калифорнийский загар.

Когда скобки с ее зубов были наконец сняты, отношение к ней мальчиков сразу же изменилось, и телефон в доме Лорен не умолкал. Она стала носить более короткие юбки, которые не скрывали ее ноги, и вскоре окончательно обрела уверенность в себе, по крайней мере, достаточную, чтобы ходить на свидания одной. Она была по-прежнему застенчивой, но мальчики были сами такими же. Чаще всего они вместе ходили на ленч в кафе или китайский ресторан, иногда в кино. Они могли чуть покружить по городу, пока не найдут спокойное место для парковки, и посидеть немного на заднем сиденье, но Лорен никогда не позволяла им заходить далеко. Она и сама не понимала – почему? Она знала некоторых девушек, которые позволяли, или, по крайней мере, говорили, что позволяли, но это было не то, что ей было нужно. Это такая ответственность – взрослеть. Лорен поняла, что ей гораздо больше нравятся ее периодические ночевки в доме подруг, их сплетни и веселье, чем борьба с каким-нибудь слишком настойчивым мальчиком на заднем сиденье душным калифорнийским вечером.

Когда ее мать и Дуг в конце концов поженились, они сказали, что Лорен придется оставить Рэдлендскую школу и перейти в новую школу в Сан-Диего, где они собираются жить. Они сокрушенно смотрели, как она носилась по дому в слезах, спрашивая, как они могут так с нею поступать. Разве они не знают, что все ее друзья здесь! Все, кого она когда-либо знала. Здесь вся ее жизнь! И теперь, только потому, что они поженились, Лорен должна со всем этим расстаться и начать жизнь заново. А как насчет ее экзаменов? Ей было почти уже семнадцать, приближались выпускные экзамены в колледже… Как они себе все это представляют? Как она сдаст эти экзамены в новой школе? С новой рутиной и новыми учителями, которые не знают и не понимают ее? Они знают, как это важно для нее – поступить в Стэнфордский университет.

– Это нечестно, – бушевала она. – Я на это не пойду.

– Лорен права, – сказал Дуг Соне, нервничая. – Девочка абсолютно права. Это несправедливо.

Лорен перестала плакать и посмотрела на него подозрительно, гадая, что он собирается предпринять. Но когда он заговорил снова, Лорен совсем успокоилась.

– Это только вопрос одного года, Соня. Ей нужно дать шанс. Она имеет на это право. Мне придется отправиться в Сан-Диего, а когда девочка окончит школу, мы все будем жить там вместе.

Лорен смотрела на него, улыбаясь; казалось, что все, наконец, будет хорошо. Но потом неожиданно все стало ужасно плохо. И Лорен всем сердцем теперь жалела, что сопротивлялась тогда. Если бы не это, они могли бы вместе спокойно и счастливо жить до сих пор в Сан-Диего.

К семи часам вечера Лорен даже не знала, кто больше устал – она или Мария. Малышка, утомленная долгим пребыванием на свежем воздухе и массой впечатлений от зоопарка, быстро уснула в своей кроватке. Лорен вяло подправила свой макияж, натянула черное, плотно облегающее трикотажное платье и надела туфли на высоком каблуке. Тедди недавно сказал, что она выглядит очень утомленной.

– Ты теряешь все свои формы, Лорен, – предупредил он. – Если бы не то, что ты прекрасная официантка, и у тебя пара хороших ног, я бы уже давно тебя уволил.

– Премного благодарна! – воскликнула она сердито.

– Ты же официантка в коктейль-баре, – пожал он плечами. – И ты знаешь, почему тебя взяли на работу. Конечно, ты умеешь разносить напитки, не роняя их, и давать правильно сдачу, и ты не стараешься спрятать десятидолларовые бумажки в карман, но это же могут и сотни других девушек. Парни, когда их обслуживают, любят посмотреть на официанток. Так что тебе лучше, пока не поздно, бросить свою диету – какая бы она ни была – и прийти в себя.

Неважно, как неприятно ей было слушать все это, но Тедди был прав; Тедди'з Барн было заведением, известным своими привлекательными официантками. Но у Лорен никогда не было ни времени, ни денег, чтобы питаться нормально, и она ела дешевую, наспех перехваченную еду.

В баре было тихо и немноголюдно – только пара парней у стойки, и еще двое – за слабоосвещенными столиками в зале. Музыканты, которые должны были этой ночью развлекать публику, уже были на сцене, проверяя микрофон. Официантки столпились около них и судачили о разных пустяках… Лорен расчесала волосы, подрисовала губы помадой и немного надушилась. Затем она присоединилась к ним.

Майк Престон наблюдал за ней со своего места у стойки бара, сравнивая ее наружность с маленькой цветной фотографией, присланной Иоханнесу Либеру. На фотографии она выглядела так, словно была снята для школьных документов – юной и хорошенькой, с блестящими белокурыми с рыжиной волосами и широко раскрытыми голубыми глазами, с милой, немного застенчивой улыбкой. Но девушка в трикотажном платье была очень худой; она выглядела утомленной, и между ее бровей виднелась небольшая морщинка тревоги и забот. Он грустно подумал, что же могло такое случиться, что превратило беззаботного тинэйджера в очевидно снедаемую невеселыми мыслями усталую молодую женщину.

Она ставила пепельницы на столы и поправляла свечи в красных подсвечниках, окидывая столики критическим взглядом. Взяв свой стакан, Майк отправился к ней.

– Лорен Хантер? – спросил он.

Она слегка вздрогнула и посмотрела на него большими, испуганными глазами.

– Простите, что я подошел так неожиданно, – сказал он вежливо и мягко. – Я узнал ваше имя от Иоханнеса Либера, адвоката из Женевы. Он попросил меня встретиться с вами. Ваш телефон дома не отвечал. Мне сказали в Денни'з, что вы работаете здесь по вечерам.

– Иоханнес Либер? – спросила она, сбитая с толку.

– Это по поводу наследства Поппи Мэллори.

Лорен почувствовала, что ее ноги начали слабеть, и она опустилась на стул.

– Вы хотите сказать, что я – наследница?

– Боюсь, что мы все еще не знаем до сих пор, кто является наследницей, – ответил Майк быстро. – Либер просто попросил меня встретиться с вами и расспросить о некоторых подробностях.

Ее разочарование было заметно в ее взгляде, и Майк поспешил заговорить снова.

– Конечно, это совсем не означает, что вы – не наследница, – добавил он. – Я здесь, чтобы разобраться в вашем деле.

– Я понимаю. Но, видите ли, мне мало что есть добавить к тому, что вы уже знаете. Я все уже написала в письме к мистеру Либеру. Я даже не уверена, нужно ли было это делать, но моя мама всегда говорила мне, что ничего не получится, если не пытаться. Вот я и написала. Как бы там ни было, но все, что я рассказала, – правда.

– Я и не сомневался в этом, – сказал Майк. – Мне просто хотелось поболтать об этом побольше, если, конечно, это возможно.

Она взглянула, нервничая, на начавший заполняться зал.

– Я должна идти работать, – сказала она, вставая.

– Можем мы встретиться после окончания вашей работы? – спросил Майк. – Когда вы освободитесь?

– В час ночи. Но я не знаю… Я должна позвонить бэби-ситтеру.

– Понимаю, – сказал Майк. – Ее личная жизнь внезапно дала знать о себе.

– Нет, – сказала она, глядя ему прямо в глаза. – Вы ничего не понимаете. Ждите меня здесь, в час ночи.

Гадая, что она имела в виду, он допил свой напиток, глядя, как она деловито и умело двигалась между столиками. Совершенно очевидно, что она хорошо справлялась со своей работой, была добросовестной и честной. И еще – она была трудолюбивой – он знал о ее работе в Денни'з. Да, ей приходилось нелегко. Она была молодой и привлекательной, и могла бы учиться в колледже. Но на ней лежала ответственность за ребенка. Его надо было накормить и воспитать.

Он убил время, сходив в кинотеатр на Голливуд-бульвар, и вернулся в Тедди'з без пятнадцати час. Лорен кивнула ему, когда увидела его.

– Час ночи, – сказала она, идя через зал и указывая на часы.

Майк сел у стойки и заказал выпить, смотря на танцующую толпу. Музыка была такой громкой, что ему казалось, его грудная клетка вибрирует, и он подумал, как это она выдерживает такое – вечер за вечером. А после ей нужно идти домой к ребенку, который, без сомнения, просыпается в шесть часов утра, а бедная Лорен снова должна идти на работу – в Денни'з. Он от души надеялся, что она окажется наследницей Поппи Мэллори, ей так необходимы деньги!

– Эй, – сказала Лорен, появляясь около него. Она была в голубых джинсах и старом пиджаке из грубой хлопчатобумажной ткани. Она смыла помаду и тушь для ресниц и выглядела лет на шестнадцать. Потрясенный, Майк подумал, что она всего на два года старше, чем выглядит сейчас. Он взял ее под руку и повел через толпу. Сквозь рукав пиджака рука казалась тонкой-тонкой и хрупкой. Майк почувствовал, что ему хочется защитить ее, накормить…

– Вы голодны? – спросил он.

– Немного, – ответила она.

– Куда бы вы хотели пойти?

– В китайский ресторан, – ответила она, не колеблясь.

Он повел ее в Нью-Мун на бульваре Вентура. Он молча смотрел, как она ела яичницу, бифштекс с черной фасолью и соусом, и макароны по-сингапурски.

– Чувствуете себя лучше? – спросил он с легкой усмешкой.

– Да, – сказала она с довольным вздохом. – Благодарю вас, мистер Престон. Просто замечательно. Это самая вкусная еда, какую я только ела в этом году.

Майк думал – как это грустно, что самый вкусной в этом году была для нее еда второстепенной китайской забегаловки, но, по крайней мере, она выглядела более счастливой и не такой напряженной. И она была куда более хорошенькой без этого выражения тревоги и озабоченности во взгляде. Глаза Лорен были голубого цвета приятного оттенка – глубокого и чистого. Майку казалось, что он может читать ее мысли по изменчивому выражению этих глаз.

– Так кто же вы такой? – спросила Лорен, потягивая кока-колу. – Я имею в виду… я знаю, что у вас какие-то дела с мистером Либером, но какие именно?

– Вообще-то я писатель, – сказал он.

– Тот самый Майк Престон! – воскликнула она, ее глаза округлились от удивления. – Я читала ваши книги.

– Ваш покорный слуга, – ответил он с усмешкой. Казалось, Лорен рассматривала его с новым интересом.

– Я никогда раньше не встречала знаменитого писателя, – сказала она. – Да еще получившего Пулитцеровскую премию. Да, конечно… в Тедди'з мне показалось, что ваше лицо мне знакомо, а теперь я припоминаю, как видела вас в нескольких интервью по телевизору.

– Мне всегда казалось, что вы выглядите странно, – добавила она. – Немного избито… стереотипно… как Жан Поль Бельмондо… Вы гораздо более милый человек в жизни.

Спохватившись, она прикрыла рот рукой и покраснела.

– Кажется, я всегда говорю то, что думаю, – сказала она извиняющимся тоном. – И попадаю в неловкое положение.

Лорен помолчала.

– Но, – добавила она, улыбаясь, – вы действительно в жизни приятнее.

Их глаза встретились, когда они молча рассматривала друг друга через столик, и Лорен почувствовала легкую дрожь, пробежавшую по ее спине. Было что-то в его взгляде, что тревожило ее – взгляд, который она не привыкла видеть у мужчин… он не был похож на зовущие взгляды парней в Тедди'з, он был более глубоким и… более интимным…

– Откуда вы знаете про Бельмондо? – спросил Майк, не отводя взгляда. – Вы ведь слишком молоды…

– Иногда, когда я прихожу домой с работы из Тедди'з, я не могу уснуть и смотрю по телевизору старые заграничные фильмы…

Его взгляд был по-прежнему тревожащим, и Лорен, потягивая кока-колу, отвела глаза.

– Откуда же обычно родом знаменитые писатели? – спросила она.

Майк улыбнулся ее простодушию.

– Этот, например, родился в Мэдисоне, Висконсин. Меня вырастила тетя Марта, после того, как мой отец умер, а мать сбежала с заезжим коммерсантом – вот вам и пища для размышлений по поводу моей истории.

– На что это похоже – вырасти в Висконсине? – спросила она. – Сама я нигде не была дальше Сан-Диего.

Майк пожал плечами.

– Да ничего необыкновенного – маленький домик, похожий на все другие дома в пригородах, где селится средний класс. У тети Марты были все старые добрые привычки, система ценностей ее круга – церковь по воскресеньям, стремление воспитать во мне уважение к старшим и более достойным, привычку к труду и любовь к нашей стране. Я должен был доказывать свою благовоспитанность и послушание хорошего ребенка, подстригая газоны и вынося мусор или выполняя другие обязанности, которые она считала необходимыми и полезными для подрастающего мальчика. Каждое утро мы поднимали флаг на флагштоке, который стоял на лужайке перед домом, и спускали его на закате, и все домашние дела должны были быть сделаны, прежде чем мне удавалось улизнуть поиграть в баскетбол или просто побегать с другими ребятами.

– Наверно, у вас была большая игрушечная машина, в которой можно ездить? – спросила Лорен с улыбкой.

– Да, была. Я скажу вам, что еще у меня было – вкусная домашняя еда, которая ждала меня после школы, самый лучший на свете пирог с черникой и превосходное жаркое по воскресеньям, которое только тетя Марта умела так приготовить – я словно чувствую его аромат сейчас, он врезался в мою память на всю жизнь.

Она улыбнулась ему, ее глаза были полны симпатии и интереса.

– Знаете, тетя Марта – не просто родственница, которая взяла меня к себе. Мне было тогда девять лет, и я чувствовал себя потерянным и испуганным перед огромной неизвестностью будущего. Именно ее любовь помогла мне пережить мое горе, и эти трудные подростковые годы…

Майк улыбнулся.

– Я всегда был слишком высоким, и продолжал стремительно тянуться, все время вырастая из своей одежды. Это доводило ее до отчаяния.

– …Это очень дорого, – говорила она мне. – Разве ты не понимаешь, как это дорого? Подумай об этом, Майк, и перестань расти!

Лорен засмеялась, и Майк замолк на мгновение.

– Я не знаю, почему я рассказываю вам все это, – сказал он тихо. – Но мне приятно поговорить о ней с кем-нибудь.

– Она еще жива? – спросила Лорен осторожно. Он улыбнулся.

– Конечно, – ответил он. – Я всегда звоню ей раз в неделю, независимо от того, где я нахожусь в этом мире. Мы болтаем около часа или больше – просто о том, о сем, о ее походах в церковь, о моих делах. Словно мы сидим друг против друга за кухонным столом и едим ее восхитительную стряпню. Он остановился, глядя на Лорен.

– Она помогла мне пережить все кризисы, которые только были в моей жизни, – добавил он. – Включая мою женитьбу, которая окончилась скверно.

– Вы были очень молоды? Он кивнул.

– Нам обоим было по двадцать три года… Думаю, что все было обречено с самого начала, но в эти годы не думаешь об этом…

Он снова остановился, опять подумав о том, как она молода.

– Вы совсем другой, – сказала Лорен мягко.

– Другой? Отличаюсь от кого?

– О, от тех парней, с которыми я встречалась.

– Это потому, что я старше, – сказал Майк со вздохом сожаления. – Хотя в возрасте тридцати семи лет я не могу представить себя в роли патриарха, «взрослого дяди».

Лорен засмеялась, и Майку понравился этот звук; смех был веселым и добродушным, он прозвучал так мило в тихом зале маленького ресторанчика, что сидящие в нем оглянулись, чтобы посмотреть – кто это так хорошо проводит время. Майк подумал – так, должно быть, она выглядела раньше – до Марии.

– «Взрослый дядя» помогает юной наследнице, – сказала Лорен с улыбкой. Потом внезапно она заплакала. – Но ведь это – не я, не правда ли? Такие вещи не случаются с девушками, подобными мне.

Майк обошел столик и взял ее за руку. Она была крепкой и немного огрубевшей от тяжелой работы, подумал он.

– Но ведь мы не знаем пока ничего, – сказал он, ободряюще сжимая ее пальцы. – Мы только-только начали розыски. Я сам замешан в этом по чистой случайности. Я увидел объявление в газете и сразу же позвонил Либеру – вдруг мы сможем помочь друг другу. Я – писатель, который ищет сюжет для новой книги, он – адвокат, который рассматривает претензии со стороны так называемых наследников Мэллори. Я просто пытаюсь отделить ложных наследников от настоящих, и в то же самое время хочу узнать настоящую историю жизни Поппи Мэллори.

– Тогда вы, наверно, считаете, что я – ложная наследница? – спросила Лорен.

– Вовсе нет, Лорен, – сказал он бережно. – Но ваши сведения… как бы это сказать… пока не очень убедительны.

Она кивнула.

– Конечно, все это больше похоже на слухи – то, что передавалось из уст в уста в семье. Но это все правда. Вот только нет семейной Библии с написанными на ней именами членов семьи. Но мы все – Мэллори, – сказала она, пожав плечами. – Хотя, думаю, есть тысячи других. Конечно, я никогда не видела свою прабабушку и бабушку, но мама говорила мне, что мой прадедушка вырос в большом доме на огромном ранчо около Санта-Барбары.

Лорен стала глядеть в пустую тарелку, и Майк с удивлением заметил внезапный страх, который мелькнул на ее лице.

– Рассказывали, что когда он женился на моей прабабушке, у нее что-то случилось с головой, – продолжала Лорен, ее голос был низким. – У нее родился ребенок, но она неожиданно убежала от мужа, и ее ребенка отдали на удочерение. Эта малышка была моей бабушкой.

– Вы хотите сказать, что вашей прабабушкой была Поппи Мэллори?

– Нет, – ответила Лорен просто. – Вряд ли. Ей было не так много лет в то время. Может быть, она была дочерью Поппи Мэллори.

– Может быть, – Майк взглянул на сведения, полученные от Либера и задумался. – Что ж, возможно, даты сходятся. Поппи родилась в 1880 году, и ее дочь могла появиться на свет в 1898 или в 1900… но мы не можем сказать с уверенностью.

– Не можете сказать с уверенностью? Но я думала, что вы все знаете; я думала от вас узнать обо всем…

– Все не так просто. Боюсь, что это так. Но как раз за этим я и приехал сюда – я собираю информацию, и надеюсь, что разгадаю секрет жизни Поппи Мэллори, и тогда мы узнаем, кто же настоящая наследница или наследник.

– Мне жаль, что мало чем могу вам помочь, – сказала тихо Лорен. – Я не думаю, что у меня много шансов.

– Но у вас все же есть шанс, иначе бы я не пришел к вам. Есть множество других заявок с разными сведениями, но на них даже не стоит обращать внимания. Вы были бы удивлены, если бы узнали, как много людей откликнулось на объявление.

Внезапно она стала казаться очень усталой.

– Мне пора домой. Няня может беспокоиться. Спасибо за ужин, мистер Престон.

– Было приятно познакомиться с вами, Лорен, – сказал Майк. – Конечно, вам пора идти к вашему ребенку.

– Но она – не моя дочь, – сказала Лорен быстро. – Она – моя сестра.

– Ваша сестра? Лорен кивнула.

– Мама вышла замуж второй раз. Они прожили с Дугом около года. Он был адвокатом в Сан-Диего, и мы с мамой должны были переехать к нему, но я захотела окончить сначала Рэдлендскую Высшую школу – мне предстояли выпускные экзамены, и жаль было расставаться с друзьями… Дугу пришлось уехать, и иногда мама ездила к нему, оставляя меня с кем-нибудь из друзей. Она была беременна и чувствовала себя от этого очень счастливой. Обычно она летала на самолете в Сан-Диего, но в то время она была на восьмом месяце беременности и боялась лететь. Они поехали назад из Сан-Диего на машине в один из уик-эндов, а я тем временем ходила на вечеринки и ночевала в доме лучшей подруги. Поздним вечером пришли из полиции и сказали, что в них врезалась машина, которую вел пьяный водитель. Дуг умер сразу, а маму подключили к одному из тех аппаратов, которые поддерживают в человеке жизнь.

– Я пошла к ней в больницу. Она выглядела такой красивой и такой безмятежной. Она дышала через дыхательный аппарат – он расширял и сокращал ее легкие, как я понимаю… Я не знаю… Мне сказали, что ребенок все еще жив, и придется делать кесарево сечение. С ребенком все было в порядке… Но когда он родился, они отключили аппарат…

В ее голубых глазах не было слез, но голос был неровным, когда Лорен заговорила опять.

– Они хотели отдать Марию кому-нибудь на удочерение. Они сказали, что никакой проблемы с этим не будет, потому что есть множество любящих друг друга супружеских пар, которые не могут иметь детей, и которые с радостью примут ребенка в свою семью. У них прекрасные дома, достаточно денег – все, в чем только может нуждаться малышка. Но я не позволила им сделать это. Я упорно сопротивлялась – ведь они же не могли отрицать тот факт, что Мария – моя сестра, хотя и сводная, и им пришлось уступить и оставить Марию мне. Конечно, я могла бы поступить в Стэнфорд, но Мария для меня важнее всего.

– В конце концов, – добавила Лорен с легкой улыбкой, – мне будет только за тридцать, когда Марии исполнится восемнадцать. Я всегда смогу поступить в университет позже… ведь ничего страшного, если я продолжу свое образование с опозданием, ведь так?

– Конечно, – сказал Майк тихо. – Вы – храбрая девушка, Лорен Хантер.

– Мария – это все, что у меня осталось, – сказала она просто. – И я не жалею о своем решении. Нисколько. Мария для меня – все.

Майк проводил ее до места парковки машины, глядя, как Лорен садилась в свой старый «мустанг». Она завела мотор и опустила стекло.

– Мы еще увидимся, Лорен, – сказал Майк, наклоняясь, чтобы взглянуть на нее. Их глаза опять встретились. – Удачи вам.

– Спокойной ночи, Майк, – ответила она. У Лорен слегка перехватило дыхание. – Спасибо еще раз за ужин. Это было замечательно.

Майку трудно было не думать о Лорен той ночью – ее милая улыбка тревожила его сон, он просыпался и крутился с боку на бок, пытаясь снова заснуть. Наутро он проснулся разбитым и подавленным, от всей души желая сказать ей, что все ее проблемы решены, и она – наследница Поппи Мэллори. Но к несчастью для Лорен, реальная жизнь была грубее и жестче. Да, Поппи не могла знать, сколько надежд породило ее загадочное наследство!

Уют комнаты не успокаивал теперь Майка, как это бывало обычно. Он лежал и думал о истории, которая вырисовывалась из дневника Розалии. Поппи Мэллори и ее отец Джэб…

ГЛАВА 9

1881, Калифорния

Джэб Мэллори сошел с парома «Санта-Роза», вертя в руках коричневую трость из ротанга. Эта трость была сделана для одного русского князя, который проиграл все свое наследство в карты. Трость имела красивый серебряный набалдашник в виде львиной головы. Джэб купил ее по случаю в Монте Карло, намереваясь подарить Нику, но потом решил, что она вполне подходит ему самому – с нею он сам себе казался чем-то вроде светского льва, изящно прогуливавшегося по бульвару.

Он был одет в серебристо-серые камвольные брюки и черный свободный пиджак, сшитый одним из лучших лондонских портных. Его черные ботинки из мягкой кожи были сделаны на заказ, по его вкусу лондонской фирмой, специализировавшейся исключительно на пошиве обуви, и стоили очень дорого. Легкое кашемировое пальто, удачно подчеркивавшее его фигуру, было куплено в Париже. Стального цвета шелковый галстук – в Италии; ювелир в Монте Карло заверил его, что в его булавку для галстука была вставлена большая великолепная жемчужина, добытая из глубин южных морей. Со своей превосходной шляпой, надетой под тщательно выверенным, нужным углом, он являл собой, по его мнению, безукоризненный образец скорбящего мужчины.

Вынув толстую сигару «Ромео и Джульетта» из массивной золотой коробочки, он аккуратно отрезал конец маленькими золотыми ножницами. Джэб чиркнул спичкой, взятой из другой маленькой золотой коробочки, прикрыв огонь ладонью от ветра, и зажег сигару. Вальяжно попыхивая, он с улыбкой смотрел на стайку ребятишек, разинувших рот от любопытства, которые собрались, чтобы поглазеть на паром из Сан-Франциско, а вместо этого завороженно смотрели на него.

Сев в автобус, везший пассажиров в отель Арлингтон, – автобус, который тянули лошади, – Джэб огляделся по сторонам. Он слегка приподнял шляпу, заметив знакомое лицо. Это была жена местного архитектора, и он был удивлен тем, что она отвернулась, будто бы не узнала его. Джэб равнодушно пожал плечами, в конце концов, его здесь долго не было, и он полагал, что выглядит как иностранец в своем новом европейском наряде.

Город показался ему еще меньше, чем он его помнил. Автобус медленно пыхтел, повторяя все изгибы побережья. Он обогнул скалу Кастл, миновал белоснежный Дибли-хауз, затем Пунто дель Кастилло с великолепными потолками, расписанными французским художником, и живописным садом. Это был шедевр архитектуры Санта-Барбары. Именно такой дом мечтал построить для себя Джэб. Но только не в Санта-Барбаре, думал он с улыбкой. Город был для него слишком провинциальным. Нет, конечно, на новом гребне фортуны он построит свой особняк на берегу реки Гудзон в Нью-Йорке, или, может, в Ньюпорте, на Род Айленде, рядом с домами железнодорожных магнатов, нефтяных воротил и разных там других денежных мешков, вроде Рокфеллера, Вандербильда и Дж. П. Моргана.

Автобус протащился мимо старого рыбного рынка Ларко, где тот же видавший виды пеликан возвышался над горами рыбной снеди. Справа от него был старинный голубой дом доктора Шоу, окруженный железным забором, дальше вниз по улице показался Моррисхауз, затем магазин Луми'з, где Ник впервые увидел Розалию, потом бакалейная лавка Шоу, кузница, с изображением лошади на вывеске. На единственной улице, которую представлял из себя китайский квартал Чайна-таун, все те же старики с серыми косичками, в сатиновых кепках сидели около своих магазинчиков, задумчиво куря длинные папиросы, и женщины в шелковых рубашках и шароварах семенили по деревянному тротуару крошечными спеленутыми ножками.

Ничто не изменилось и не изменится, думал Джэб, неистово пыхтя сигарой, чтобы перебить настоявшийся запах китайских благовоний. Он заметил католический костел из красного кирпича, но вспомнил, что Маргарэт похоронена не здесь – она лежала на маленьком пресвитерианском кладбище на холме. И без всякого сомнения, ее лицо было повернуто к стене, думал Джэб с горечью. Он как будто жалел о ее смерти, но на самом деле он не чувствовал ничего. Она вела себя с ним в постели не так, как надо. Кто будет винить его за то, что он искал развлечений на стороне?

Когда водитель въезжал в широкие ворота отеля Арлингтон, Джэбу показалось, что он отсутствовал много лет, а не десять месяцев; теперь он считал себя гражданином мира, которого совершенно не устраивала тихая спокойная жизнь в Санта-Барбаре. Он почти физически ощущал наличие большой суммы денег, которую он выиграл за это время в Монте Карло. И он насладится ею сполна. Но сначала он должен уладить одну размолвку с Ником Константом.

Когда управляющий показал Джэбу его номер, его лицо побагровело от ярости. Это была та самая комната, в которой он провел с Маргарэт их брачную ночь.

– Этот номер меня не устраивает, – сказал он резко. – Пожалуйста, подыщите мне другой.

– Но, сэр… Мистер Мэллори! Это наш лучший номер, – запротестовал управляющий.

– Тогда дайте мне другой лучший! – сварливо ответил Джэб, отправляясь в бар. Черт побери, он не мог себе представить, что Маргарэт когда-нибудь расстроит его опять, но один только взгляд на эту комнату вызвал в нем воспоминания. И неожиданно Джэб почувствовал что-то вроде грусти. Только после того, как он допил вторую порцию виски, он немного успокоился и позволил себе думать о Нике.

Джэб сидел в обставленном с роскошью баре в Монте Карло, в знаменитом отель-Де Пари, когда ему принесли письмо от Ника, и, к ужасу Джэба, его рука задрожала и слезы навернулись на глазах, когда он читал его.

«Все эти месяцы я ждал, когда ты вернешься, по крайней мере, из уважения к Маргарэт, – писал Ник. – Но все, чего мы дождались – это только одной-единственной телеграммы от тебя. Я не могу подобрать достаточно крепких выражений, чтобы передать тебе свое отношение к твоему поведению, к тому, что тебя не было там, где ты должен был быть. Ее болезнь прошла незамеченной, и с ней не было никого из близких в час ее кончины. Короче говоря, я полностью возлагаю вину за ее смерть на тебя.

Я никогда не прощу тебе этого, Джэб, и я пишу тебе для того, чтобы сказать, что нашей дружбе пришел конец. Что касается нашего партнерства, то, поскольку ты больше не интересуешься ранчо Санта-Виттория, я хочу купить твою долю на твоих условиях, на тех условиях, которые твой и мой адвокаты найдут приемлемыми.

Хотя ты и словом не обмолвился о своей дочери в телеграмме, не выразил никакого интереса к состоянию ее здоровья или материальному положению, должен тебе сказать, что мы хорошо заботимся о ней. Если ты хоть каплю интересуешься ею, знай, что она замечательная малышка. Прости тебя Бог, Джэб Мэллори, потому что я – не прощаю.

Николай Константинов»

Когда Джэб допивал третий стакан виски, он уже знал, что увидит Ника сегодня после полудня.

Он уже час находился в одиночестве в библиотеке дома Константов, когда Розалия, наконец, вернулась. Она быстро вошла в комнату, ее волосы выбились из косы; крошечный слабый ягненок был у нее на руках.

– Джэб! – воскликнула она, ее карие глаза расширились от изумления. – Мы не ждали тебя.

– Путешественник возвратился из дальних странствий, – сказал он с легкой улыбкой, целуя ее в щеку. – Как поживаешь, Розалия?

– Я должна найти для этого бедного ягненка место вблизи очага на кухне, – сказала она, уходя от ответа. – Его нужно кормить из рук.

– Я здесь по более важному делу, чем ягнята, – сказал Джэб, забавляясь тем, что привел ее в замешательство. – Я здесь для того, чтобы поблагодарить вас за все, что вы сделали для Маргарэт. Я хочу дать вам вот это.

Широким жестом доставая из кармана счет на тысячу долларов, он протянул его Розалии.

– Это – компенсация за причиненные неудобства, – сказал он, улыбаясь. Розалия в ужасе посмотрела на чек.

– Я только сделала то, что всякий бы делал на моем месте. Мне только жаль, что меня не было с ней тогда, когда она больше всего нуждалась во мне. Мне не нужно вашей благодарности, Джэб.

– На самом деле ее есть за что благодарить!

Ник вошел в комнату и обнял Розалию, словно хотел защитить ее. Его рубашка намокла от крови, которой он испачкался, когда ягнилась овца. С бледным лицом, сверкавшими от гнева глазами, окладистой бородой и растрепанными белокурыми волосами, он был похож на дикаря. Джэб начал говорить с легкой улыбкой на лице.

– Ник, мальчик, именно это я и говорил. Конечно, она заслуживает благодарности. Вы оба заслуживаете. Я никогда не смогу достаточно отблагодарить вас за то, что вы сделали для Маргарэт.

– Розалия заслужила твою благодарность, – сказал Ник презрительно, – но не твои нечистые, шальные деньги. Ты выиграл их тогда, когда Маргарэт лежала на смертном одре? Или, может, тогда, когда ее хоронили? Может, ты хочешь узнать кое-какие подробности? О том, как Маргарэт страдала? Как она умерла в одиночестве? О том, что она была слишком слаба, измучена и сломлена – от тревоги, тоски, одиночества и унижений, которые ты ей подарил, чтобы бороться с тифозной лихорадкой?

Он в ярости прошелся по комнате.

– Ты бы остался доволен похоронами, Джэб. Ты можешь насладиться, представив себе эту картину сейчас. Твое тщеславие будет удовлетворено, когда я скажу тебе, что пришли все. Все те люди, которые были у тебя на свадьбе. Все – кроме тебя!

Губы Ника изогнулись в презрительной улыбке.

– Идеальный муж в траурной, с иголочки, одежде из Европы!

Потом он отвернулся.

– Ты получил мое письмо. Я хочу купить твою долю, так что тебе не будет больше нужды когда-либо опять приезжать на ранчо Санта-Виттория. Только назови сумму, об остальном позаботятся адвокаты. Лицо Джэба стало красным от злости.

– И такова-то твоя благодарность за крепкую дружбу. И партнерство! Помнишь Николая Константинова? Парня, который только-только сошел с корабля, и которого я взял под свою опеку? Вспомни, что это был я, Джэб Мэллори, который выиграл это ранчо.

– Без меня, – добавил он презрительно, – ты был бы ничто! А теперь ты говоришь, что хочешь выкупить мою долю!

– Я помню все, – Ник прошелся по комнате и обернулся к нему с оттенком угрозы на лице. – Это были мои деньги, на которые ты сделал ставку в игре, принесшей нам ранчо. И это мой тяжелый труд сделал ранчо Санта-Виттория таким, каким оно стало теперь. Ответь мне – что ты сделал для того, чтобы увеличить его территорию? Чтобы оно процветало, Джэб? Где ты был все эти годы? Играл в азартные игры и прелюбодействовал с непотребными женщинами в Сан-Франциско!

Розалия бросилась между двух мужчин, ягненок все еще был у нее на руках.

– Ник, пожалуйста, мне не нравится, когда ты так разговариваешь!

Ник отвернулся от Джэба, пожав с отвращением плечами, но Джэб схватил его за руку.

– Я вложил много денег в это место, Николай Константинов, – сказал он, скрипя зубами, – и, клянусь Богом, если бы ты не сделал так много для Маргарэт, я бы убил тебя немедленно за то, что ты только что сказал!

Смех Ника был полон презрения.

– Это – типично для тебя, Джэб, – парировал он. – Ты всегда готов вступиться за свою честь, которой у тебя нет.

– Дьявол тебя забери! – заорал Джэб, занося кулак, но Розалия опять бросилась между ними.

– Пожалуйста! О! Пожалуйста! Не делайте этого! – молила она. – Не вносите насилие в наш дом!

Джэб отступил назад, перекошенный от злости. Он взглянул на Ника.

– Все, что я хочу сказать тебе, – это только то, что ты никогда не получишь мою долю ранчо. Клянусь Богом, юноша, я позабочусь, чтобы ни один цент из моих денег не попал в твои руки. Ты никогда не наложишь лапу на мое имущество!

Ник бесстрастно сложил руки.

– Увидим, – пожал он плечами. – Поживем – увидим.

Джэб выскочил из комнаты, Розалия бросилась за ним, все еще с ягненком на руках. Не может же он просто так вот уехать, думала она с ужасом? Ни словом не заикнувшись о своем ребенке? Даже не взглянув на нее?

– Джэб, – закричала она, когда тот сбегал по ступенькам. – Джэб! А как же Поппи?

Он внезапно остановился и уставился на нее.

– Поппи, – повторил он, как человек, который вспоминает что-то, давно забытое. – Ну конечно… Поппи. Где она?

– В детской, с Энджел.

Он взлетел по ступенькам, прошел по галерее, которая вела к детской. Быстро передав ягненка горничной, Розалия бросилась за Джэбом. Энджел крепко спала в ближайшей к двери кроватке, ее белокурые локоны разметались по подушке, как светлый нимб вокруг головы, золотистые длинные ресницы отдыхали на хорошеньких пухлых розовых щечках. Поппи не спала, ее рыжие волосы пылали на солнце и большие голубые глаза смотрели на Джэба с любопытством.

Джэб внимательно рассматривал малышку, постепенно узнавая – у нее были волосы матери и светлая кожа, но, слава Богу, у нее была типично ирландская внешность! Взяв из кроватки мягкое шерстяное одеяло, он завернул в него девочку.

– Джэб! – побежала за ним Розалия, когда он с ребенком направился к двери. Девочка была у него под мышкой, словно куча белья, которое нужно отнести в стирку.

– Куда ты несешь ее?! – кричала Розалия. – Джэб, Джэб… Пожалуйста, не надо!

– Я сказал Нику, что у него никогда не будет ничего моего. Включая мою дочь, – выкрикнул Джэб, пересекая холл.

– Ник! Останови его, останови! – кричала Розалия.

– Я не могу, – ответил Ник грустно. – Поппи – его ребенок, не мой.

– По крайней мере, хоть в этом ты прав, юноша, – крикнул Джэб, выходя на ступеньки. – И вот что я тебе скажу. Ты никогда больше не увидишь ни меня, ни ее!

Розалии показалось, что она услышала детский плач, когда он сунул Поппи в экипаж. Потом Джэб взобрался туда сам. Через минуту они уехали.

Майк отодвинул стул от стола и слегка потянулся. Каминные часы пробили половину шестого утра. Он только что закончил первые главы книги о Поппи, и был совершенно выжат. Но это была капля в море. Предстояло еще столько написать, разгадать столько загадок…

Когда он растянулся на кровати, он думал о том, что характер Поппи по-прежнему оставался тайной для него. Майку стало любопытно, что же мог представлять из себя ребенок, рожденный от такой страсти и такого безразличия. Лед и пламень?

ГЛАВА 10

1881–1886, Калифорния

Джэб и Поппи поселились в самом экстравагантном номере, какой только мог найтись в отеле «Сэр Фрэнсис Дрейк» в Сан-Франциско. Тем временем его собственный дом заново отделывался. В одной из комнат была устроена детская. Как только переехали в этот дом, Джэб позвал свою старинную приятельницу, певичку и танцовщицу из ревю «Фоллиз» Марайю Кент, женщину с золотым сердцем, и попросил подыскать ему няню для Поппи.

Марайя задумалась на секунду.

– Я как раз знаю одну девушку. Думаю, она тебе подойдет. Я попрошу ее зайти сюда завтра утром.

На следующий день Луиза Ла Салле явилась в дом Джэба в качестве претендентки на место няни Поппи. Луиза была танцовщицей, по ряду причин оказавшейся в затруднительном положении, и Марайя оказывала ей большую услугу, предлагая постоянную работу. Она рассказала Джэбу немного о себе. Луиза родилась в деревне. Кроме нее, в семье было еще одиннадцать детей, так что она знала толк в уходе за малышами. Окончательно вопрос в ее пользу был решен благодаря одному деликатному моменту. У девушки были восхитительные карие глаза и самая соблазнительная грудь, какую только Джэб видел за последние годы.

В первую же ночь, после того, как она уложила Поппи спать в хорошенькую кроватку в ее новой, роскошно убранной детской, Луиза надела свой любимый красный шелковый халат и отправилась в комнату Джэба предложить несчастному вдовцу ряд маленьких услуг. Нечего и говорить, что они не были отвергнуты.

Джэб настоял, чтобы Луиза как няня Поппи носила униформу. Вложив пачку денег в ее маленькую крепкую ручку, он отправил ее купить все необходимое для этого. Он зашелся от смеха, когда увидел результат. Затянутая в новый черный корсет и сверкая красными шелковыми панталонами, Луиза пикантно изогнулась, натягивая красную нижнюю юбку. Положив одну ногу на стол, она стала пристегивать изящный красный шелковый чулок. Джэб застонал от желания, когда ее пышная грудь вывалилась из корсета. Не успела она взяться за пакет, чтобы показать ему новую белую атласную блузку, как Джэб уже опрокинул ее на спину и, стащив с нее весь ее новый наряд, быстро овладел ею. Если Поппи и плакала этой ночью, никто не пришел успокоить ее.

Няня дочери Джэба Мэллори, имевшая наружность шансонетки из французского ревю, стала притчей во языцах в Сан-Франциско. Она семенила, покачивая бедрами, в своих туфлях на высоких каблуках, край красной нижней юбки мелькал из-под скандально короткой юбки, знойная грудь более чем откровенно выпирала из глубокого выреза блузы. Она жеманно катила красивую английскую колясочку, в которой спала Поппи. Гордо вскинув голову, она ослепительной улыбкой отвечала на пристальные недоумевающие взгляды прохожих, размышляя, будет ли скандал способствовать получению ею солирующей роли в «Фоллиз».

Джэбу нравилась ее напористость, атмосфера суматохи, которую она привносила своим присутствием, хотя, конечно, он не любил Луизу, и она была не единственной женщиной, которая согревала одинокое ложе скорбящего вдовца. Несмотря на его презентабельную внешность и более чем щедрую плату, администрация отеля стала подозрительно коситься на разгульные вечеринки, которые устраивались в номере Джэба, и общий вздох облегчения вырвался у всех, когда пару месяцев спустя стало известно, что работы по отделке дома закончены, и мистер Мэллори вскоре собирается съезжать.

Он объявил Луизе, что она может взять выходной. Держа Поппи на коленях, Джэб покатил в открытом экипаже по Сан-Франциско к своему дому. Было раннее июньское утро.

Новый дворецкий – англичанин – бросился вниз по ступенькам, спеша помочь Джэбу выйти из экипажа, но тот жестом остановил его. Он важно сошел с экипажа, держа Поппи под мышкой, как это он обычно делал. Она была одета в белое атласное платьице с воротником из французского кружева и крошечные башмачки с пуговками. Это делало ее похожей на хорошенькую куклу. Когда он нес малышку наверх, мимо стоявших по струнке слуг, ее рыжие волосы блестели, пылая в утренних солнечных лучах, и новая экономка пробормотала себе под нос с улыбкой, что девочка похожа на осеннюю хризантему.

Джэб поднялся по широкой мраморной лестнице в детскую, держа сигару в одной руке, и Поппи, засунутую под другую руку.

– Держу пари, что ты думала, что я забыл, не так ли? – усмехнулся он. – Но, дорогая моя, ты ошибаешься! Никто не смеет сказать, что твой папочка забыл о твоем первом дне рождения.

Поппи смотрела на него широко раскрытыми глазами. Джэб со смехом тряхнул волосами.

– И, черт побери, могу держать пари, что ты понимаешь то, что я говорю, хотя тебе исполнился всего лишь один год. Я узнаю этот взгляд голубых глазок. Ты старой ирландской закваски, золотко. И не волнуйся – твой папочка знает, что нужно девочке как раз в твоем возрасте!

Распахнув дверь, он посадил малышку на пол посередине комнаты.

Он купил все игрушки, какие только могли понравиться ребенку. Здесь было множество кукол с фарфоровыми лицами и блестящими голубыми глазами, которые открывались и закрывались, и волосами, выглядевшими совсем как настоящие – на любой вкус: белокурые, темные, рыжие… Были куклы и совсем для крохотных малышей, которые пищали, когда Джэб брал их в руки, и тряпичные куклы с разрисованными краской лицами. Игрушечные собачки со смешными мордочками, пушистой шерсткой, на колесиках, совсем как живые смотрели на Поппи. Над всем этим возвышался кукольный домик с мебелью и солдатиками, стоявшими во дворике. Из-за домика выглядывали забавные кролики и котята. На столе лежали груды книг с яркими картинками. А в углу стоял огромный деревянный конь. Он был глянцево-черным, с шелковистой белой гривой и белой звездочкой во лбу. Его копыта были покрыты красным лаком, а седло и уздечка были серебристо-белыми.

Отбросив в сторону кукол, Поппи поползла к лошади. Держась за уздечку, она встала на ноги и смотрела завороженно на коня. Потом она вопросительно посмотрела на Джэба. Он быстро подошел к ней и посадил ее в седло.

– Так, так, папочкина девочка, – приговаривал он. – Давай посмотрим, как ты умеешь ездить.

Лицо Поппи осветилось счастливой улыбкой. Джэб отступил на шаг.

– Знаешь, как мы его назовем? – усмехнулся он. – Мы назовем его Ник. Потому что настоящий Ник – сущая тупая лошадь. Безмозглый жеребец!

Его настроение мгновенно переменилось, когда он подумал о Нике. Сняв Поппи с лошади, он позвонил дворецкому и потребовал бутылку шампанского. Поппи сидела среди груды своих новых игрушек и молча наблюдала, как он опустошил первую бутылку и велел принести вторую. Он допивал третью бутылку, когда неожиданно засмеялся.

– Черт побери, скверно пить в одиночестве, – пробормотал он. – Ну, малышка, давай-ка глоточек!

Наклонив свой стакан, он влил немного вина в ее маленький ротик. Она закашлялась, когда шипучее вино защекотало ей горло. Слезы выступили у нее на глазах.

– Что ж, у моей маленькой дочки экстравагантный вкус, как и у ее папочки! – закричал он, заходясь от пьяного смеха.

– Поппи, – сказал он, приложившись к ее пухлой щечке. – Ты ведь знаешь, кто ты? Ты – папочкина дочка. И никогда не забывай об этом.

Дворецкий-англичанин продержался в доме Джэба всего месяц. Он покинул дом, сказав хозяину, что находит ситуацию в особняке Мэллори абсолютно «неприемлемой», имея в виду разгульные вечеринки и длившиеся неделями сборища, на которых гости играли в азартные игры – все это до предела шокировало не привыкшего ни к чему подобному дворецкого. Он также был возмущен тем, что экономка называла «преступным пренебрежением со стороны Джэба своими обязанностями в отношении Поппи».

– Она растет как сорная трава, – говорила холодно экономка Джэбу. – Никакого режима… и эти… эти неприличные женщины повсюду. И эта няня, которая, мягко говоря, оставляет желать лучшего… Разве может подобная особа ухаживать за ребенком? Я не могу больше молчать, мистер Мэллори. Это разбивает мое сердце.

– Что ж, мы не можем держать в доме экономку с разбитым сердцем, миссис Дрейк. Поэтому вы уволены, и можете покинуть мой дом. Немедленно, – сказал Джэб также холодно. – Вам полагается еще жалованье за неделю вперед.

Миссис Дрейк задохнулась от возмущения, ее пухлое лицо побагровело от гнева.

– Согласно договору вы обязаны выплатить мне за месяц, – парировала она.

Джэб пожал плечами.

– В таком случае оставайтесь и работайте весь месяц.

Она метнула на него разъяренный взгляд, но она знала, что он одержал верх. Она молча вышла из комнаты, бормоча что-то об «аморальности и Божьем суде над грешниками».

Джэб перевел дух и послал за Марайей. Вскоре огромный дом заполонили безработные танцовщицы и певички, которые объединились в нечто подобное личному хору и кордебалету Джэба, и частенько он проводил ночи напролет, с царской роскошью угощая гостей реками шампанского, в которых вполне мог бы, казалось, с легкостью плыть океанский лайнер. Его особняк стал местом для рандеву многих театралов Сан-Франциско. Джэб устраивал роскошные вечера в честь знаменитых оперных певцов и драматических актеров, звезд варьете, музыкантов и драматургов. И азартных игроков.

Но у него было по-прежнему в изобилии шарма и денег, чтобы занимать прочное место в снобистском обществе Сан-Франциско. Он регулярно появлялся в своей ложе в театре, во фраке и белом галстуке. Его приглашали на все приемы, танцевальные и музыкальные вечера. Милые барышни из хороших семейств, заинтригованные его репутацией, слегка флиртовали с ним, в то время как Джэб флиртовал – и очень часто соблазнял – их матерей. И каждая из этих девушек считала, что только она может вернуть в стадо заблудшую овцу, сделать экстравагантного мистера Мэллори респектабельным членом общества. От него требовался лишь сущий пустяк – жениться на ней.

К Поппи в доме относились как к маленькому балованному домашнему зверьку. «Хорошенький маленький рыжий голубоглазый котенок» – так называл ее Джэб. Когда Луиза стала слишком требовательной, ее место заняла новая «няня», потом ее сменила еще одна… и так далее… Ни одна из них не задерживалась в доме больше нескольких месяцев. Джэб благополучно забыл о ее втором дне рождения, и о третьем тоже… Но, собственно, это не имело большого значения, потому что у Поппи не было маленьких друзей, которых можно было бы пригласить на детский праздник. И, кроме того, в доме и без того устраивалось множество вечеринок, на которых позволялось присутствовать и малышке. Перед ней ставили бокал с шампанским, которое она потягивала через соломинку, блюдо с раками и тарелочку с кусочками шоколадного торта. Джэб гордился тем, что его дочь не отказывалась от вина.

Когда ей исполнилось четыре года, Джэб почувствовал охоту к путешествиям, и взял девочку с собой во Францию. Когда они приехали на вокзал, Поппи во все глаза смотрела на огромные пыхтящие поезда и толпы снующих туда-сюда людей. Потом они сели в поезд, и она обнаружила, что у нее есть своя собственная маленькая «комнатка» – ее диванчик был отделен от остального пространства купе занавесями, спускавшимися с потолка. А снаружи мир мчался вперед на бешеной скорости. Через два дня и две ночи они проснулись в Чикаго, и пересели в другой поезд, направлявшийся в Нью-Йорк. Она и ее Папочка, вместе с очередной «няней» и оравой папочкиных друзей, остановились в отеле Вэлдорф на одну ночь с тем, чтобы утром отправиться в порт, где их дожидался огромный океанский лайнер. Поппи думала потом, что дорога была самой приятной частью путешествия, когда они наконец оказались во Франции, никто не понимал ни слова из того, что она говорила. Но у нее появилась куча подарков и новых прелестных платьиц из лучших французских магазинов, и постепенно мнение девочки о поездке изменилось. Наконец, после еще одного небольшого путешествия на поезде, они очутились в Монте Карло.

На этот раз Джэб снял виллу среди холмов. К этому времени очередная «няня» куда-то исчезла, и появилась новая – француженка, которая каждое утро ходила с ней к морю. Поппи была в полном восторге. Она бегала босыми ножками по мелководью, утопая в теплом мягком песке, и строила домики из песка маленьким совочком. Но она сильно скучала по папочке, потому что он часто уходил из дома один. Случалось, когда девочка завтракала в залитой утренним солнечным светом столовой, он, наоборот, только-только переступал порог своего дома. Он заходил в комнату, чтобы взглянуть на малышку – пиджак небрежно свисал с его плеч, упругий белый воротник и белый галстук торчали у него из кармана. Поппи думала, что он выглядел усталым и очень красивым, когда разговаривал с ней.

– Эй, моя крошка, как поживает папочкина дочка?

И он наклонялся, чтобы запечатлеть пахнущий виски поцелуй на ее лобике, прежде чем преодолеть ступеньки, ведущие наверх, в его комнату, где он ложился спать на весь день.

Когда Поппи было пять лет, они вернулись в Сан-Франциско. Джэб решил, что пришло время научить девочку читать. Он нанял одну молодую особу, которую звали мадемуазель Гренье – она была призвана познакомить Поппи с алфавитом и цифрами. Мамзель Гренье была парижской субреткой, которая оказалась совершенно на мели. У нее были на диво длинные и стройные ноги. Как-то раз Джэб заглянул в детскую посмотреть, как идет обучение Поппи, и девочка заметила, что мамзель спешно поправила свою прическу, покраснела и стала еще больше похожа на «француженку». Джэб улыбнулся понимающе, внимательно глядя на мамзель, и сказал учительнице, чтобы она зашла после полудня в его кабинет, в два часа.

– Ma petite,[3] – сказала мамзель без пяти минут два, усадив спешно Поппи за стол, на котором лежала коробка акварели и кисти. – Нарисуй несколько картинок для папочки, хорошо? Я скоро вернусь.

Поппи решила нарисовать своего любимого друга – деревянного коня. Она подарит рисунок папочке, и, может, он повесит его под стеклом и в рамочке, в своем кабинете – среди всех этих скучных, мрачных пейзажей. Когда Поппи кончила рисовать, она стала рассматривать то, что у нее получилось, с чувством удовлетворения. Но где же мамзель? Ее нет уже очень долго. Девочка чувствовала себя очень одинокой в детской, даже вместе со своим конем Ником. И ей очень хотелось подарить поскорее папочке свой рисунок… но мамзель велела сидеть в детской… Она подождала какое-то время – оно показалось ей вечностью, потом слезла со стула и побежала к двери.

Устланный красным ковром коридор, ведущий из детской, был пуст. Поппи прокралась на цыпочках наверх в холл и прислушалась. В доме было тихо, и неожиданно Поппи испугалась. А что, если все ушли и оставили ее в доме одну? Она еще никогда не оставалась совершенно одна… Прижимая рисунки к груди, она отправилась дальше вверх по мраморной лестнице. В доме по-прежнему было не слышно ни звука. Поппи проскользнула по коридору к папиному кабинету – туда, куда он попросил зайти мамзель.

Большая бронзовая дверная ручка была неподатлива для ее маленькой руки, но девочке в конце концов удалось повернуть ее и открыть дверь. Она тихонько вошла в кабинет. Это была самая большая комната в доме. Рядом с большим столом из красного дерева стояло уютное кожаное кресло, которое Поппи очень любила, потому что в нем можно было кружиться, как на карусели. Стены были обиты темными дубовыми резными панелями. Мягкий диван и стулья стояли около огромного камина из серого мрамора. В высоких книжных шкафах находились импозантного вида книги в обложках из темной кожи. Тяжелые занавеси из зеленого бархата полускрывали три больших окна. В дальнем углу комнаты стоял настоящий бильярдный стол с массивными ножками, крытый зеленым сукном. Рядом с ним красивый канделябр из позолоченной бронзы, украшенный хрустальными капельками, которые нежно звенели, когда Поппи касалась их своими пальчиками.

Но сегодня они звенели по-иному. В розовато-красном свете свечей она увидела мамзель, которая почему-то сняла всю свою одежду и лежала, распростершись, на столе, и папочку, который был на учительнице.

Поппи смотрела на них во все глаза, озадаченная. Странные крики мамзель и непонятное поведение отца удивили ее. Решив, что это, должно быть, какая-то новая игра, девочка улыбнулась.

– Папа? – позвала она низким, тихим голоском. – Можно мне тоже поиграть с вами?

Мамзель взвизгнула и села, прикрывая руками свои большие, колыхавшиеся груди. Поппи зажала уши ладонями.

– Не кричите, мамзель, – сказала она твердо. – Это – грубо.

– О, господи! – воскликнул Джэб, поспешно слезая со стола и оправляя одежду. – Поппи, что ты здесь делаешь?

– Я принесла тебе мой рисунок, папочка. Я так долго ждала, когда вернется мамзель… А она… она здесь, с тобой. Она сказала, что скоро вернется…

Поппи посмотрела на него с упреком. Джэб застонал. Взяв ее за руку, он отвел девочку в другой конец комнаты. Мамзель тем временем спешно схватила одежду и начала одеваться.

– Это… это – дела взрослых, моя девочка, и они не имеют никакого отношения к тебе, – начал объяснять он Поппи сухо. – Ты должна была сидеть в детской, как тебе и сказали. Я очень сердит на тебя, Поппи.

На ее глазах выступили слезы.

– Но я просто хотела отдать тебе мой рисунок, потому что я очень люблю тебя, – прошептала она.

Джэб внимательно посмотрел на девочку.

– Очень хорошо, папочкина дочка, – сказал он, гладя ее по рыжим волосам, которые напомнили ему о Маргарэт. – Но я хочу, чтобы ты обещала мне – ты забудешь о том, что зашла сегодня в мой кабинет. И никогда больше не приходи сюда. И забудь о том, что мамзель была здесь. Хорошо?

Поппи кивнула головой.

– Обещаю, папочка, – сказала она послушно. Но она подумала, что, наверно, папочке очень нравится мамзель, если он проводит с ней так много времени. И именно поэтому первый язык, на котором ее научили читать, был французский.

У Поппи не было никакого режима. Она не должна была ложиться спать, вставать и завтракать в какое-то определенное время. Очень часто, когда устраивалась вечеринка, девочка просыпалась в полдень и ужинала в одиннадцать часов вечера. Иногда, когда она уже начинала засыпать, доносившийся из соседних комнат шум будил ее. Поппи вставала и бродила внизу, в белой фланелевой ночной рубашке, ее блестящие рыжие волосы были заплетены в две тугие толстые косички. Вокруг зеленых столов в комнате для игры в карты сидело много молчаливых сосредоточенных мужчин, куривших черуты или сигары; клубы дыма казались сизыми в свете близко стоявших свечей в массивных подсвечниках. Два стола около стены ломились от изобилия мясных блюд и пудингов на серебряных тарелочках, вазы были полны фруктов и орехов. «Горничные» в излюбленных субретками черных пикантных коротких юбочках сновали между присутствующими, предлагая освежающие напитки, и запах ирландского виски наполнял воздух, тогда как открытые бутылки прекрасного кларета и бордо стояли незамеченными.

Поппи бродила по комнатам, заходила в игорную. Она подходила к столам и отщипывала кусочки индейки, зачерпывала пальцем крем с верхушки огромного десерта, сооруженного французским шеф-поваром и его помощниками – они потратили на него уйму времени. Она запускала палец в шоколадный мусс и сковыривала глазурь с торта. Никто не обращал на нее внимания. И когда Поппи слегка тянула Джэба за его элегантные серые брюки, пытаясь что-то сказать, он раздраженно отмахивался от нее, отсылая девочку к ее очередной няне.

Джэб тратил много денег буквально на все – тысячу долларов извозчику, который быстрее всех довезет его до нужного места, когда он отправлялся куда-либо шумной и многочисленной компанией, бриллиантовое кольцо от Картье сопрано, которая дольше других протянет самую высокую ноту, рубиновое ожерелье хористке из нового ревю, у которой самые длинные ноги. Он разъезжал по стране – Нью-Йорк, Чикаго, Бостон, Филадельфия… – в поисках места, где велась большая игра в покер. Но самые большие ставки делались, когда любители азартных игр собирались в его собственном доме.

Медленно поползли слухи – вначале смутные, но потом об этом заговорили в открытую. Некоторые из заядлых азартных игроков перестали посещать его вечеринки, сетуя, что ставки стали просто безумно высокими. Поговаривали, что его денежные ресурсы истощились, что он тратит гораздо больше, чем выигрывает. А его доля на ранчо Санта-Виттория просто поддерживала его статус крупного землевладельца, никак не отражаясь на толщине его кошелька. А именно в толстом кошельке Джэб нуждался больше всего, чтобы продолжать играть. Дела его шли не лучшим образом, и после полугода неудачной игры прошел слух, что Джэб Мэллори – банкрот.

– Глупости, – шептали юные барышни, рассматривая его в опере в маленькие бинокли. – Он по-прежнему выглядит великолепно. Человек, который находится на грани краха, не может иметь такой спокойный и беззаботный вид. Смотрите, как он улыбается!

– Никакой он не банкрот, – решительно заявляли гости, съехавшиеся на вечеринку, которую устроил Джэб по поводу дня рождения Поппи. Ей исполнилось шесть лет. Они с изумлением рассматривали огромные вазы, в которых стояли охапки превосходных роз и гвоздик. Многочисленные букеты других цветов, специально подобранных Джэбом в тон голубых глаз Поппи, были повсюду. Длинные столы были покрыты голубой узорчатой тканью, гирлянды из голубых лент и цветов спускались с потолка, и гора подарков, упакованных в блестящую голубую оберточную бумагу, ждала, когда к ней прикоснется именинница.

Поппи сидела во главе стола, одетая в красивое голубое дымковое платье, украшенное крошечными розами, которое Джэб выписал из Парижа. Потягивая шампанское, она с любопытством рассматривала фокусника, который был их дворецким, жонглера – их лакея, и развлекавших танцами гостей танцовщиц в коротких юбочках – их горничных. Она заметила хорошеньких девушек, целовавшихся с краснолицыми стариками; Поппи прикрывала уши руками всякий раз, как барышни взвизгивали от смеха. Она наблюдала, как весело скачет танцующая толпа гостей в такт разудалой музыке, и удивлялась жадности, с которой они поедали индейку, гребешки, раков и икру… И дорогое шампанское лилось рекой – в бокалы, на узорчатую скатерть, на пол и на роскошные платья дам.

В полночь принесли именинный торт Поппи на огромном серебряном блюде. Это был самый большой торт, какой только девочка когда-либо видела. Затем случилась забавная вещь – неожиданно он раскрылся, и с верхушки его соскочили две хорошенькие девицы, на которых не было ничего, кроме нитки голубых бус и черных чулок с кричащими красными подвязками. Они начали танцевать на столе – их груди колыхались, ноги высоко взлетали в воздух, а гости и Поппи смотрели на них во все глаза и смеялись.

Когда смех и музыка начали стихать, Джэб неожиданно призвал к молчанию.

– Тост за мою дочь, Поппи, в день ее шестилетия! – закричал он, ставя девочку на стол. – За папочкину дочку!

– За папочкину дочку! – закричали хором гости. А потом Джэб протянул ей маленькую коробочку. Когда Поппи открыла ее, внутри оказалось красивое голубое искрящееся ожерелье.

– Сапфиры и бриллианты, – громко провозгласил Джэб, застегивая эксцентричный подарок на маленькой шейке девочки. – Я подумал, что пришло время самой лучшей из дочек иметь свои драгоценности.

Оценивающие пристальные взгляды мужчин, устремленные то на ожерелье, то на Джэба, и охи и ахи дам были реакцией на эту сценку. Глаза Поппи сияли, как сапфиры.

Джэб улыбался, довольный тем, что его экстравагантный жест положил конец упорным слухам о его несостоятельности и увеличил его шансы на получение кредитов. Но в глазах его была еле уловимая тревога.

Несколько недель спустя Поппи проснулась на рассвете от звука бьющегося фарфора и хлопанья дверей. Разъяренные голоса гулко раздавались по дому. Схватив тряпичную куклу, девочка побежала на свой обычный наблюдательный пункт и увидела странную сцену. Массивная дубовая дверь была распахнута настежь; мамзель и горничные усаживались поспешно в красивый экипаж, прижимая к себе корзинки и чемоданчики. Француз шеф-повар стоял посреди холла, размахивая кулаками и заходясь в проклятьях. Поппи уже достаточно хорошо знала французский, чтобы понять, что причиной его буйства были деньги. Она с удивлением смотрела, как он сгреб несколько высоких серебряных канделябров и отправился с ними под мышкой по направлению к входной двери. Другие слуги быстро последовали его примеру и стали хватать дорогие безделушки, серебряные шкатулки и фарфоровые вазы – все, что попадалось под руку, все, что только можно было втолкнуть в поджидавшие их у дома экипажи. Потом входная дверь захлопнулась, и в доме снова наступила тишина.

Поппи испуганно вцепилась в перила лестницы, ожидая, что сейчас прибежит папочка и скажет ей, что же стряслось, Куда все ушли? И почему они прихватили с собой все эти вещи?

Большие часы из резного дерева мерно тикали в холле. Девочка услышала тихий скрип механизма – они готовились пробить время.

– Un, deux, trois, quatre, cinq, six,[4] – сосчитала она вслух. По удару на каждый год ее жизни. Слабое эхо отозвалось в комнате и стихло. Поппи бросилась через холл по коридору к папочкиным комнатам. Маленькая гостиная с позолоченными стульями и высокими зеркалами в стиле итальянского рококо была пуста. Папочка всегда наказывал ей не беспокоить его, когда он спит, и поэтому Поппи осторожно приоткрыла дверь его спальни и еле слышно проскользнула внутрь, стараясь дышать как можно тише. Но широкая кровать из красного дерева была аккуратно накрыта черным шелковым китайским покрывалом, расшитым разноцветными драконами. Не было никаких признаков, что на кровати спали. Она вспомнила, что иногда, когда папочка возвращался домой очень поздно и изрядно напившись, он просто стаскивал с себя одежду и засыпал прямо на диванчике в туалетной комнате. Обрадовавшись неожиданно появившейся надежде, девочка прокралась туда, но и там не было никого.

Поппи прижала ко рту крепко стиснутый кулачок, подавляя подступавшие рыдания. Где же папочка? Неужели он уехал – вместе с теми, другими? И что же она будет делать, если он никогда не вернется? Быстро пронзившая ее паника заставила девочку броситься назад в холл и помчаться по ступенькам вниз. Она распахивала каждую дверь, попадавшуюся ей на пути, все еще надеясь отыскать Джэба.

Во всех комнатах был настоящий разгром и хаос – стулья и столы перевернуты, оконные занавеси оборваны, изящная лепнина местами сколота, дорогие безделушки, не ставшие добычей слуг, разбиты. В ужасе Поппи вбежала на кухню. Мешки, в которых хранилась мука, сахар и другие сыпучие продукты, были пустыми – их содержимое рассыпано по вымощенному каменной плиткой полу, огромный бак для молока был опрокинут, и белая грязноватая лужа растеклась во все стороны. Большие печи, которые были горячими обычно все сутки напролет – на случай, если гости Джэба потребуют еду – были холодными и безжизненными, остывшая зола грязными следами отпечаталась на полу. Когда Поппи широко раскрытыми глазами смотрела на весь этот разгром, маленькая коричневая крыса вылезла из-под шкафа. Она медленно засеменила под ногами ошарашенной девочки. Громко взвизгнув, Поппи бросилась по коридору, думая только об одном – как скорее добежать до входной двери. Распахнув ее отчаянным рывком, девочка за секунду слетела по ступенькам и оказалась на улице.

Она бежала вперед без оглядки, задыхаясь от плача – ужас гнал ее все дальше и дальше от дома. Ее маленькая тряпичная кукла была по-прежнему зажата под мышкой – точно так же, как когда-то носил ее саму папочка, в те времена, когда Поппи была еще совсем малышкой. Было еще только половина седьмого утра, и жаркое солнце Сан-Франциско еще не успело иссушить ночную прохладу и свежесть. Сквозь туман и слезы девочка не могла разглядеть шедшего ей навстречу мужчину, пока не налетела на него со всего размаху.

– Ну, ну, маленькая леди, – услышала она спокойный мужской голос, вежливый и уверенный. – Что случилось? Как могла такая крошка оказаться одна на улице в такой час? Босиком и в ночной рубашке?

Взяв ее за руку, он заговорил с ней ободряюще.

– Ничего, ничего, пойдем со мной, все будет хорошо… смотри, твоя кукла не плачет.

Огненно-рыжие волосы Поппи растрепались, лицо ее стало багровым от испуга и истерики. Она слишком долго плакала, чтобы быть в состоянии что-нибудь сказать.

– Все хорошо, малышка, – приговаривал он ласково, гладя девочку по голове. – Ты просто потерялась – и больше ничего. Видишь – вон там полицейский участок. Почему бы нам с тобой не пойти туда и не поговорить с этими милыми людьми о том, как тебе помочь?

Прошло несколько часов, прежде чем Поппи успокоилась настолько, что смогла назвать свое имя. Сержант-полицейский слегка присвистнул.

– Дочка Джэба Мэллори, – пояснил он значительным голосом. Между всплесками кашля и слез Поппи рассказала им, что произошло. Ей дали выпить стакан молока.

– Надо послать кого-нибудь. Пусть посмотрит – вдруг мистер Мэллори уже вернулся домой, – отрывисто произнес сержант.

Но когда часом позже молодой полицейский вернулся, он сказал, что не застал там никого. Мистер Мэллори по-прежнему неизвестно где. Он оставил дом без присмотра, дверь не заперта. Все это очень странно. Разве можно доверять кому-нибудь в такие времена?

Поппи провела всю ночь в полицейском участке. Она спала в забавной для нее небольшой комнатушке с решеткой и большим висячим замком на дверях. Девочка пила лимонад и уплетала разные вкусные вещи, которые полицейские принесли для нее из салуна напротив. Она бы даже радовалась своим новым впечатлениям, если бы не беспокоилась так о папочке.

Когда наконец Джэб ворвался в участок, требуя, чтобы ему вернули его девочку, сержант в недвусмысленных выражениях высказал ему все, что он думает об отце, который оставил совсем одну свою шестилетнюю дочь.

Пробормотав невнятно что-то – мол, это длинная история – Джэб вложил пачку долларовых бумажек в руку сержанта.

– В полицейский пенсионный фонд, – сказал он с улыбкой. Затем он взял Поппи за руку и они вышли на улицу.

– Ну вот и все, дорогая девочка, – сказал он ей, не объясняя, что же все-таки произошло. – Мы переезжаем из этого дома. В конце концов, он слишком большой для нас двоих, не так ли? Может, мы опять поедем за границу. Как ты на это смотришь?

– Монте Карло? – спросила она радостно.

– А почему бы и нет? – ответил он, усмехнувшись.

Поппи вздохнула, прижимая крепко к груди тряпичную куклу. Все было опять на своих местах.

Скандальная история о забытой маленькой дочери Джэба Мэллори, проведшей ночь в полицейской камере, в то время как он играл в покер, о том, как слуги опустошили его дом и ушли, потому что он не платил им жалование в течение нескольких месяцев, мгновенно облетела весь Сан-Франциско. Без конца муссировались слухи, что Джэб пустил по ветру все свои деньги. Имя Мэллори было у всех на устах на каждом званом обеде, в каждом салуне и баре во всем городе.

Джэб и Поппи сидели тихо вместе в большом, тихом, неказистом доме, избегая всех. Поппи думала о том, как чудесно, когда папочка всецело принадлежит ей, хотя ей было и странно, что никто не приходит прибираться у них в комнатах. Джэб без конца откупоривал бутылки шампанского – из тех, что еще оставались от его некогда огромных запасов. Он пил и пил, в промежутках поджаривал яйца, варил их вкрутую, всмятку, в мешочек… пока Поппи не стала жаловаться, что не может больше взять в рот ни одного яйца. Тогда он соорудил непонятное блюдо из картофеля и ветчины. Все это было очень странно, но забавно.

Однажды утром, неделю спустя, раздался оглушительный стук в дверь, и свирепого вида человек вручил Джэбу какой-то листок бумаги. Поппи с удивлением наблюдала, как папочка пытался всучить эту бумажку назад пришедшему, но тот только отступил на шаг.

– Эта, как вы ее называете, бумажка – из суда, мистер Мэллори, и лучше бы вам не игнорировать ее. На вашу собственность официально претендует мистер Бад Мэйхью в счет уплаты вашего карточного долга. Очень сожалею, сэр, но это так.

Взяв Поппи за руку, Джэб пошел наверх упаковывать вещи. Несколькими часами позже они стояли на улице с чемоданами и сундуками, сложенными горкой. Джэб закрыл большую дубовую дверь накрепко и положил ключ в карман. Затем он отыскал кэб и велел извозчику везти их на пристань. Они отправлялись на пароме в Санта-Барбару.

Еще чуть позже, уже на палубе, Поппи в изумлении смотрела, как Джэб достал ключ из кармана, долго его рассматривал, а потом резко швырнул в воду, молча наблюдая, как он тонет.

– Все в порядке, моя девочка. Все хорошо. Все хорошо, – проговорил он с усмешкой. – Еще не все потеряно. Еще многое осталось. Все, что мне нужно – это немного удачи. У нас еще есть источник дохода. Мы вместе – ты и я, ведь так? И у нас все еще есть половина ранчо Санта-Виттория!

ГЛАВА 11

Франческа Ринарди была красива той холодной классической красотой, которая вызывала благоговейный трепет и уважение. Ее ухоженные белокурые волосы, безукоризненные черты лица, прекрасный рост и великолепная фигура сделали ее непревзойденной в своей профессии – парижской манекенщицы. Ее надменная улыбка казалась еще более высокомерной, отражаясь в бледно-зеленоватых зеркалах, освещенных ярким светом хрустальных светильников салонов Диора и Бальме.

– Манекенщицы были совсем иными до появления мини-юбок в шестидесятых, и вообще многое изменилось, – часто говорила она своей дочери Арии. – Лучшие из них были подобны членам королевской семьи – холеные и безупречно одетые. Мы вращались только в лучшем обществе; для остальных же мы были недостижимой мечтой.

Она только умалчивала о том, что ее отец был бельгийским бакалейщиком в деревушке недалеко от Льежа, а мать была пышнотелой, румяной крестьянкой. Франческа вычеркнула их из своей жизни в тот день, когда навсегда покинула три скромные комнаты родительского дома, расположенные над бакалейной лавкой, и отправилась в Париж, чтобы сделать там себе карьеру. Она не задумываясь истратила с трудом заработанные родителями деньги, которые они дали ей с такой гордостью и любовью, купив место в вагоне первого класса парижского поезда. Она хорошо понимала, что не встретит никого из тех, кто представлял бы для нее малейший интерес, в вагоне второго класса, и ее ставка не принесет ей выигрыша. Она не ошиблась в расчетах. Мужчина средних лет, который помог ей управиться с багажом, оказался владельцем фабрики по производству тканей, преимущественно шелковых, из Комо. Выяснилось, что он имел важные знакомства у Диора.

Дальше все было просто. Франческа придумала для себя новую историю, сказав, что она – единственная дочь сельского сквайра, недавно умершего. Она не собиралась больше иметь никаких дел со своей настоящей семьей. Она больше не хотела ничего знать о родителях – словно они действительно умерли.

Франческе было двадцать шесть лет, когда она встретила Паоло Ринарди на одном из званых вечеров в Париже. Всякий раз, когда она обегала глазами комнату, она ловила его взгляд, устремленный на нее, пока в конце концов не спросила одного из приглашенных, кто этот человек.

– Это – Паоло Ринарди, – ответили ей. – Барон Ринарди. Его семья принадлежит к числу самых древних и знатных родов Италии. Он – владелец одного из самых великолепных палаццо в Венеции.

Ей также сказали, что у Паоло есть поместья в сельской местности и роскошные апартаменты в Париже, и что он – бакалавр.

Паоло был высокого роста, с копной белокурых волос, которые были несколько длиннее, чем это было принято в те времена, просто потому, что всецело был поглощен работой над книгой под названием «Жизнеописания поэтов-романтиков», и забыл постричься. Он часто неделями просиживал над книгой в огромной библиотеке своего загородного дома, на вилле д'Оро, не общаясь абсолютно ни с кем. Кроме Энтони Карральдо.

Но после того, как он увидел Франческу, Паоло совсем забросил свою работу. Его мысли всецело были поглощены его новой знакомой. Он оставался в Париже для того, чтобы просто быть около нее. Франческа навела о нем подробные справки и решила, что, хотя он и не был миллиардером международной величины, какого она хотела бы подцепить, но все же мог предложить ей семейный уют, богатство и благородное имя, к тому же она сделается владелицей трех больших домов. И она согласилась выйти замуж за Паоло.

Пышный прием был устроен по этому случаю в палаццо Ринарди; атласное платье невесты цвета слоновой кости было шедевром искусства Бальме. Семья новобрачной не была приглашена. Но Энтони Карральдо присутствовал.

Сразу же после медового месяца Паоло опять уединился в своей библиотеке на вилле д'Оро; все, что ему хотелось – это спокойно жить в тихом местечке со своею женой. Карральдо был единственным человеком, которому разрешалось отрывать Паоло от мыслей о работе.

Часто, после обеда, во время которого Франческа хранила ледяное молчание, мужчины отправлялись в библиотеку и оставались там до рассвета. Она разъяренно мерила шагами пол своей спальни, гадая, о чем же таком они могли говорить. Иногда она украдкой спускалась вниз и прикладывала ухо к двери, пытаясь уловить суть разговора, но все, что ей удавалось услышать – это только приглушенные невнятные звуки их голосов. Наутро она находила на его столе пустую бутылку из-под бренди и листки бумаги, исписанные рукой Паоло.

– Что это вы там делаете всю ночь? – холодно спрашивала она мужа.

– Карральдо пришло в голову кое-что очень интересное по поводу моей главы о Верлене, – отвечал Паоло с энтузиазмом. – Я сказал ему, что это он должен был бы писать эту книгу. Он – такой талантливый человек, Франческа! Нет такой вещи на свете, которой он бы не знал. Мне так кажется.

– Да-а, – подумала Франческа. На ее взгляд, Карральдо знал слишком много. У нее всегда было такое чувство, что карие глаза Карральдо видели ее насквозь. И, кроме того, ей казалось, что в этом человеке было что-то зловещее. Всякий раз, когда его черный «мерседес» подкатывал к их дому, и Паоло спешил поприветствовать Энтони, Франческа вспоминала о ходивших про него слухах; а когда он брал своей холодной, уверенной рукой ее руку, чтобы запечатлеть на ней учтивый поцелуй, по спине Франчески пробегал холодок.

Франческе потребовалось не слишком много времени, чтобы понять, что финансовое благополучие семейства Ринарди находилось под постоянной угрозой. Паоло был абсолютно непрактичным человеком и, на ее взгляд, с преступным равнодушием позволял сорить деньгами семьи, делая самые невыгодные вложения. Когда она заводила об этом разговор, Паоло просто пожимал плечами и говорил, что обо всем этом позаботятся адвокаты – им виднее, они знают, что делают, а потом снова с головой окунался в работу. Палаццо и вилла были предоставлены сами себе.

Франческа с раздражением размышляла, что же ей предпринять: быть может, проще всего выговорить отдельную долю в имуществе, или же ей лучше оформить развод – она уже представляла себе, как будет смотреться на международной ярмарке невест в качестве прелестной баронессы Ринарди. Потом она обнаружила, что беременна. Что ж, она подождет еще какое-то время.

Паоло выбрал имена для их дочери. Ария – потому что думал, что девочка будет такой же красивой и поэтичной, как его любимые оперные партии; потом он добавил Мария, в честь его матери и в честь своего кумира Марии Каллас, и еще Анжелина – так звали его бабушку. К ярости Франчески, он настаивал на том, чтобы Карральдо стал крестным отцом ребенка, но к ее превеликому облегчению Энтони отказался.

Франческе была ненавистна одна только мысль о том, чтобы возиться с ребенком. Оставив девочку заботам Фьяметты – няни, которая растила и опекала два поколения Ринарди и была няней самого Паоло, она порхала по престижным званым вечерам Рима и Парижа. По нескольку месяцев Франческа проводила вне дома, развлекаясь летом с «друзьями» на французской Ривьере. Паоло с горечью понял, но слишком поздно, что классически прекрасная внешность, в которую он влюбился с первого взгляда, – это все, что было красивого и достойного в этой женщине. Чтобы хоть как-то приглушить боль разочарования, он еще глубже ушел в работу. Она спасала его от отчаянья. И еще – его маленькая дочь, которую он обожал.

Арии было шесть лет, когда Паоло заразился каким-то редким вирусом, воздействующим на нервную систему. Через три месяца он умер. Именно тогда Франческа впервые обрадовалась, когда увидела Карральдо. С невозмутимым лицом, по которому нельзя было угадать ни единой его мысли или чувства, он взял на себя все хлопоты, связанные с похоронами и оплатой счетов. Когда адвокаты объяснили ей, как мало осталось денег после мужа, Франческа была в шоке. К тому же, оказалось, что она не может даже продать виллу или ее содержимое, не может самостоятельно распоряжаться чем-либо в палаццо. Согласно завещанию, все это переходило в руки наследницы Паоло – Арии.

Франческа была вне себя. Она исходила яростью. Ей было тридцать четыре года, а она была привязана к двум дорогостоящим, великолепным домам, находившимся в местах, где она вовсе не собиралась жить. И еще у нее была обуза в лице маленького ребенка. Франческа быстро согласилась на предложение Карральдо о помощи, но, к ее разочарованию и злости, все, что он ей предоставил – это помесячное денежное содержание, которого хватало ровно настолько, чтобы оплатить расходы на жизнь.

Опять оставив Арию Фьяметте, она отправилась в Рим, где сняла маленькую квартирку и нашла работу у одного из лучших модельеров. Оплата была не очень высокой, но у нее появились восхитительные туалеты, она снова стала вращаться в обществе. Франческа посещала все вечеринки, какие только было возможно, все увеселительные поездки в многочисленной, но, конечно же, хорошей компании, принимала приглашения в дорогие рестораны – она была на людях от зари до зари. Вскоре ее лицо и имя замелькало в международных светских колонках газет и журналов.

Во время своих коротких наездов домой, когда она устраивала изысканный прием в своем палаццо или приглашала своих друзей погостить несколько дней на загородной вилле, она, конечно, виделась со своей дочерью, но Ария была порывистым, непоседливым ребенком, сорванцом, который больше любил лазить по деревьям или играть со своими любимцами – кроликами, чем чинно пить чай в салоне матери вместе с ее гостями. И, кроме того, она вечно проливала лимонад на дорогое хорошенькое платье, которое Франческа покупала для нее специально, чтобы продемонстрировать свою дочь приглашенным, громко смеялась, и вообще допускала много досадных для Франчески погрешностей против правил светского тона.

Карральдо редко теперь звонил в палаццо Ринарди, но он аккуратно оплачивал все расходы, связанные с содержанием Арии, ее образованием. Как-то раз на Рождество он подарил ей бесценный серебряный кубок в античном стиле, сделанный знаменитым серебряных дел мастером восемнадцатого века Полем де Ламерье, на который Франческа часто вожделенно поглядывала, прикидывая в уме, сколько бы она получила за него, если б могла продать. Но одна только мысль о Каральдо, ледяном взгляде его карих глаз, о том, что будет, если он узнает об этом поступке, охлаждала ее пыл.

В тот день, когда Арии исполнилось семнадцать лет, Франческа задумалась о своем собственном положении. Более молодые женщины делали теперь погоду на ярмарке невест – не бедные вдовы. Она теперь почти вне игры. И вот тогда-то Франческа и подумала об Арии.

Ее угловатая дочь-подросток превратилась в прелестную молодую девушку, и, конечно же, семнадцать лет – вполне приемлемый возраст, чтобы подыскать ей богатого мужа. Взяв с туалетного столика фотографию Арии в серебряной рамке, Франческа стала критически изучать лицо дочери и решила, что ее девочка – не так красива, как была она сама. У Арии было характерное лицо, с большими темно-голубыми глазами, чуть вызывающе смотревшими из-под красивых бровей, прямой нос, большой рот, и скулы, которые делали это лицо очень индивидуальным. Это не была классическая красота, которой так гордилась сама Франческа. Но было что-то в ее дочери – в ее стройном теле, в ее уверенной походке, манере держать себя, в том, как она смотрела на мир широко раскрытыми глазами, что заставляло людей оборачиваться ей вслед везде, где она появлялась. Франческа задумалась. Конечно же, при верно подобранной красивой одежде Ария своей необычной красотой сможет растревожить сердце любого мужчины. Такое западает в память надолго.

Но Ария была упрямой и своевольной – она никогда не делала того, чего ждала от нее Франческа. Она со вздохом припомнила все эти вечера с пролитым лимонадом, отравленные неловкостью за поведение своей дочери, и поняла, что задача будет не из легких. Ария была типичным тинэйджером; она вечно пропадала где-то с друзьями, хотя и любила побыть дома на вилле – каталась верхом, рисовала и слушала музыку, включая проигрыватель почти на полную громкость, что сильно раздражало Франческу.

Конечно, эта нынешняя молодежь хочет «любви». Но откуда им знать, что на самом деле главное в жизни, думала Франческа с усмешкой. То, что действительно нужно Арии, – это человек более взрослый, более опытный; мужчина, который знает, чего он хочет и за что платит. Франческа вздохнула опять; Ария вовсе не обращала внимания на то, были ее друзья богаты или нет, и, конечно же, не согласится послушно выйти замуж за человека только потому, что ей выбрала его ее мать, потому, что она велела ей это… ее дочь совсем иначе представляет себе замужество. Да, тут есть над чем подумать… И тогда Франческа вспомнила об Энтони Карральдо. То, что он сказал ей, удивило ее, но после небольшого размышления Франческа воодушевилась. Но, все же, нужно еще хорошенько обдумать, как заставить Арию согласиться.

– Дорогая, – сказала Франческа наутро. – Думаю, настало время сказать тебе нечто очень важное… нечто…

Она внезапно остановилась и заплакала. Ария только что начала завтракать. Она поставила на стол стакан сока и взглянула на мать встревоженно.

– Что с тобой, мама? Ты заболела? Ты плохо себя чувствуешь?

– Нет… вовсе нет, хотя врачи и иного мнения на этот счет… – рука Франчески слегка дрожала, когда она слабым движением прикрыла глаза ладонью. – Дело в том, что мы, Ринарди, остались без средств. Конечно, после стольких лет напряженной работы я чувствую себя очень усталой и выжатой, но я объяснила врачам, что не могу бросить работать – иначе кто же позаботится о тебе? Это совсем нелегко для женщины в моем возрасте разрываться между работой в Риме и своей подросшей дочерью, которая нуждается в присутствии матери здесь, в Венеции, но я знаю – это мой долг. Ах, Ария, если б ты только знала всю правду. Как многим я пожертвовала во имя долга! Как много я работала, чтобы иметь возможность вырастить тебя – знаешь, мне даже пришлось пожертвовать тем, чего мне хотелось больше всего – быть все время рядом с тобой, моей девочкой. И все почему? Потому что твой отец оставил нас совсем без денег…

– Нет, это не так, – возразила Ария, протестуя. – Как ты можешь говорить, что мы без средств, мама? Словно папа оставил нас на улице просить милостыню! Ты работала потому, что тебе это нравилось, благодаря этому у тебя были красивые платья.

– Ария! Да я ненавидела эту работу! Не заблуждайся на этот счет – я работала только для того, чтобы принести в дом хоть немного денег. Я старалась, чтобы это никак не касалось тебя, чтобы ты не знала и не думала об этом – ты была слишком молода, чтобы знать об этих проблемах. Это могло расстроить тебя, встревожить. Моя девочка, правда состоит в том, что денег, доставшихся нам по завещанию твоего отца, не хватит даже на то, чтобы покупать твоему любимому попугаю Лючи приличный корм! Что уж тут говорить о нас. Боюсь, что только потому, что я упорно сражалась, чтобы хоть как-то сводить концы с концами, ты была хорошо одета и ходила в приличную школу. Но теперь я выдохлась.

Закрыв лоб изящной белой рукой, Франческа грациозно опустилась в инкрустированный перламутром расшитый узорами шезлонг.

Ария внимательно смотрела на мать. В глазах ее было сомнение. Даже после всех этих лет она не могла с уверенностью сказать, когда ее мама говорит правду, а когда просто играет. Но если то, что она говорила о завещании – правда, то откуда же брались деньги на ее образование? И как Франческе удавалось содержать палаццо и виллу? Припомнив обширные изящные крыши виллы д'Оро, она содрогнулась при мысли, сколько же могло это стоить – содержать дом в надлежащем виде.

Она с грустью подумала об отце. Для нее вилла д'Оро была местом, неразрывно связанным с ним; нигде никогда в жизни она не была так счастлива, как здесь вместе с Паоло. Их любовь друг к другу была такой спокойной, естественной и легкой, так отличалась от сложной гаммы чувств, которую девушка испытывала к матери. Иногда Ария с удивлением думала, как это могло быть, что ей так много не нравилось во Франческе, но она по-прежнему любит ее. И как она могла презирать свою мать за ее пустое, суетное существование и все же беспокоиться о ее самочувствии и настроении!

Ее мать отняла руку от лица и смотрела остановившимся взглядом в пространстве. Она и вправду выглядела очень усталой. А что если она действительно больна? Надо что-то сделать, чтобы помочь ей. Ария найдет работу. Она с тоской подумала о своих занятиях живописью в колледже во Флоренции – рисовать было ее страстью, этому она хотела посвятить всю свою жизнь. Но теперь с этим придется обождать.

– Послушай, мама, – сказала Ария. – Тебе нужно поехать на виллу д'Оро. Там тихо и спокойно, там ты отдохнешь. Поживи там, пока не окрепнешь. Я брошу колледж и найду работу. Я буду заботиться о тебе.

Она нежно гладила белокурые волосы Франчески.

– Не делай этого, Ария, – тоже гладя дочь по голове, сказала жалобно Франческа. – Да и потом я не могу уехать. Сегодня, например, я приглашена на ленч.

Потом, словно очнувшись, она удивленно взглянула на дочь.

– Работу? И что же ты будешь делать? Продавать карнавальные маски и вазы с острова Мурано туристам? Работать в отеле официанткой или горничной? Похоже, ты многого не понимаешь, Ария. Деньги, которые мы получили по завещанию, кончились. Мы теперь имеем только то, что вокруг нас… эти обветшавшие стены и поблекший антиквариат, который мы даже не можем продать, потому что этому препятствует проклятое завещание, оставившее нас без гроша! Говорю тебе, Ария, я выдохлась. Я больше так не могу.

Накинув пиджак на плечи, Франческа взяла свою сумочку и направилась к двери. Открывая ее, она обернулась и посмотрела на дочь, которая все еще сидела на полу около шезлонга.

– Я хочу, чтобы ты знала, Ария. Я дошла до предела. Все мои возможности иссякли. Если дела и дальше пойдут так, то… – она выдержала драматическую паузу. – То я просто не знаю, на что я способна!

Резко отвернувшись, Франческа вышла из комнаты.

Ария прижала руки к животу, словно подавляя растущий страх. Что ее мать имела в виду, говоря, что она просто не знает, на что способна? Неужели это означает… нет, это невозможно!.. Неужели это означает, что из-за того, что у них нет денег… Она убьет себя? Слезы потекли по ее щекам, когда она подумала, что такое может случиться с ее матерью. Мир без роскоши, которую она считала жизненной необходимостью, был для Франчески миром, в котором просто не стоит жить. Ария знала это давно. Но сегодня в глазах Франчески было какое-то новое, отчаянное выражение, и истерическая нотка в голосе говорила, что она не шутит. Вскочив на ноги, Ария в ужасе выбежала из столовой на поиски Фьяметты.

Никто не мог сказать определенно, сколько лет было Фьяметте – даже сама она не помнила этого, но судя по ее морщинистому смуглому лицу и скрюченным артритом пальцам, ей могло быть от семидесяти до ста семидесяти! Согласно найму и официальному положению в доме – хотя вот уже много лет Франческа не платила ей жалованья – она была няней Арии, но для семейства Ринарди она всегда была больше, чем просто няня – Фьяметта была скорее любимой бабушкой, а также другом и доверенным лицом Арии. Девушка рассказывала Фьяметте все те вещи, которые бы никогда не рассказала собственной матери, – она горячо любила свою нянюшку.

Фьяметта сидела за видавшим виды столом из сосны, который стоял посередине просторной, с высокими потолками кухни, немного напоминавшей средневековую. Ее седые волосы были убраны в пучок, спускавшийся ей на шею, и у нее была уютная домашняя внешность вечной бабушки. Она надела белый, отделанный кружевом фартук поверх черного платья и резала пряную зелень для ризотто, которое она собиралась подать на ленч; ее больные пальцы с трудом делали свою работу.

Ее веселое выражение лица омрачилось тревогой, когда она увидела слезы Арии.

– Что случилось, carina?[5] – спросила она, вставая из-за стола, когда Ария подбежала, чтобы обнять ее. – Деточка, скажи скорее старой Фьяметте, что тебя огорчило.

И она ласково погладила Арию по спине, как усталого ребенка.

Фьяметта нахмурилась, когда Ария взахлеб рассказала ей все, что произошло в столовой. Она знала Франческу больше двадцати лет. Что-то во всей этой истории было не похоже на правду. Франческа не из тех людей, которые способны на самоубийство. Для этого она была слишком холодной и расчетливой.

– Но Фьяметта, – говорила с отчаяньем Ария. – Она так сказала. И она смотрела совсем иначе, чем обычно, я никогда не видела ее раньше такой… такой странной и нервной. Поверь мне, Фьяметта!

– Твоя мать никогда не нервничает, – перебила ее Фьяметта. – И она не больше без гроша, чем была шесть месяцев назад. Все это говорит о том, что она что-то задумала в отношении тебя!

– Задумала в отношении меня? – воскликнула Ария, озадаченная. – Но что же именно она собирается сделать?

На следующий же день Франческа сказала Арии, что она должна выйти замуж за Энтони Карральдо. Франческа дала дочери ясно понять, что выбора у нее нет.

– Замуж! – Ария вскочила на ноги, опрокинув стакан воды. – Что ты такое говоришь, мама?! Мне только семнадцать лет! И я не хочу замуж. Я до сих пор никого еще не люблю.

– Любовь! – Франческа насмешливо фыркнула. – Любовь не имеет никакого отношения к замужеству. Ничего общего. Любовь – это всего лишь наваждение, оно скоро проходит. Оно не длится вечно. А деньги – вечны. Они остаются. У тебя будет несколько домов, великолепные драгоценности, одежда от лучших кутюрье и роскошные меха; ты будешь путешествовать по миру на собственных самолетах и яхтах. Ты станешь звездой… ты будешь вращаться только в лучшем обществе во всем мире.

– Ты хочешь сказать, что я стану тем, чем хотелось стать тебе! – парировала Ария. – Но как же ты не понимаешь? Я не такая, как ты. Я такая, как папа, я хочу стать художником, я хочу создавать полотна, которые принесут радость потомкам…

– Кстати, Ария, – сказала Франческа холодно. – Почему бы не поговорить о твоем отце? Вспомни, как он относился к этому великолепному палаццо, вспомни, сколько поколений Ринарди считали его своим домом. Как он дорожил этим палаццо, как любил каждый камень, каждую ступеньку, каждую травинку виллы д'Оро. Твой отец сделал бы все, что угодно, лишь бы живая история рода Ринарди не пришла в упадок в небрежных руках. И не воображай себе, что во имя меня ты должна пожертвовать своей свободой… все это ради отца, ради всех Ринарди, которые много сделали для того, чтобы прославить наше имя. Имя, которым мы можем гордиться.

Ария долго еще потом сидела в одиночестве за столом, думая об отце.

Она уже не могла ясно припомнить его лицо, но в ее памяти как живые стояли картинки – разные смешные истории, в которые они попадали вместе, тысячи разных мелочей, с виду очень обычных, но таких дорогих… Но самым ярким ее воспоминанием был тот день, когда отец принес домой попугая.

Это был блеклый тусклый февральский полдень, когда желто-серые тучи нависли над Венецией, грозя просыпаться обильным снегопадом, и буйство красок экзотического оперения птицы привели ее в полный восторг.

– Его зовут Лючи, – сказал ей отец. – И он гораздо старше, чем ты или я. Он родился в дебрях амазонских джунглей в далекой стране Бразилия, но я сомневаюсь, что он помнит о ней теперь. Прежде он жил у твоей двоюродной бабушки Елены, но еще раньше он принадлежал некоей особе по имени Поппи Мэллори. Лючи умеет выговаривать имя Поппи, так что не удивляйся, если вдруг услышишь это от него.

– А будет ли он звать меня по имени? – спросила она, проводя маленьким пальчиком по мягкому зеленому крылу птицы. Она быстро отдернула руку, когда попуган повернул голову и посмотрел на девочку своими топазовыми глазами.

– Надеюсь, что будет, – согласился Паоло. – Когда он привыкнет к тебе и поймет, что ты его любишь.

Затем, взяв Арию на руки, он показал ей драгоценные кольца с изумрудом и бриллиантом, надетые на лапки Лючи, и чудесную золотую клетку… Девочка захлопала в ладоши от радости и засмеялась. Неожиданно попугай стал передразнивать ее смех, и Паоло и Ария стали смеяться взахлеб, а птица бегала по жердочке и смеялась над ними. С этого самого дня между нею, папой и Лючи сложились особо теплые отношения, но в этой маленькой компании не нашлось места Франческе, и она возненавидела птицу.

Ария сжала руками свою разламывающуюся от боли голову; эмоциональное давление со стороны матери и воспоминания об отце – все это было слишком тяжело для ее бедной головы. Ария почувствовала, что ей очень плохо. Подхватив пиджак, оставленный в холле, она выбежала из дома.

Уличные фонари разливали бледные островки света вдоль Кампо Морозини, и дома казались немного нереальными в слегка выбеленном, подсвеченном тумане. Она бежала по Кампо Сан Видал, мимо церкви Сан-Стефано, вдоль знакомых вымощенных булыжником аллей, пока не оказалась рядом с театром Ла Фениче. Звуки симфонического оркестра, исполнявшего «Времена года» Вивальди проникали сквозь его ярко освещенный фасад; мощная коллизия «Лета» так отвечала тому, что творилось в ее сердце! Ария думала о тех временах, когда она вместе с отцом поднималась по этим же самым ступенькам и входила в старый, в стиле рококо, театр послушать великих оперных звезд. Она думала о том, как ее отец любил музыку, как он любил Венецию и как он любил ее. Ария знала, что не может оказаться недостойной его. Как не может рисковать, не отнесясь серьезно к тому, что может случиться с ее матерью. Она должна принять ответственность за все на себя.

Отвернувшись в отчаянии от театра, Ария опять устремилась в затененные аллеи. Магазины были все еще открыты, внутри и вокруг них сновали занятые люди, оживленная толпа заполняла кафе и рестораны. Она смотрела на улыбающихся девушек, державших за руки своих юношей, или идущих стайками за покупками, веселых, судачащих между собой, и с тоской поняла, что ей больше не быть частью этого мирка. Ее заставили повзрослеть. Вдруг ее внимание привлекла женщина, вышедшая из ярко освещенного салона красоты; она держала на руках маленькую собачку. Кричащая красная заколка, которой была заколота шерсть на голове собачки, чтобы оставить открытыми живые глазки-бусинки, была точь-в-точь такой же, как и та, что украшала волосы ее хозяйки. Это вызвало улыбку у Арии. Оптимизм юности взял свое. Может, в конце концов ей и придется сделать так, как требует мать, думала она, заходя внутрь салона красоты, но, во всяком случае, Франческе будет нелегко добиться своего.

– Да, конечно, мы займемся вами прямо сейчас, – сказал ей человек, встретивший Арию внизу. – Джорджио будет к вашим услугам.

– Я хочу все это состричь, – проговорила Ария, но в ее голосе слышалось колебание.

– Но, синьорина, они такие красивые, – запротестовал парикмахер, пропустив тяжелый струящийся поток густых волос Арии сквозь свои пальцы. – Может быть, на дюйм, не больше?..

– Нет, все, – скомандовала Ария, стараясь сдержать наворачивающиеся на глаза слезы. – И немедленно.

ГЛАВА 12

Через неделю Ария перестала плакать и в конце концов согласилась встретиться с Карральдо. Он никогда не опаздывал, и Фьяметта открыла дверь на его стук ровно в восемь часов вечера. Ария все рассказала Фьяметте – все то, что она пережила за эту неделю. Фьяметта тут же предложила девушке все свои сбережения.

– Конечно, это не бог весть какая сумма, дорогая девочка, – сказала она, плача. – Но этого хватит, чтобы ты смогла убежать отсюда и начать новую жизнь где-нибудь в другом месте. Это куда лучше, чем позволить продать себя Карральдо.

Но Ария была непоколебима.

– Выхода действительно нет, Фьяметта. Я не могу поступить иначе, – говорила она примирительно. – Это – мой долг.

Дрожь пробежала по спине Арии, когда Карральдо взял ее руку в свои.

– Упрямая девочка отрезала все свои красивые волосы, – прошипела среди наступившего молчания Франческа. – Она теперь выглядит как уличная бродяжка. Но все же они снова отрастут, и станут достаточно длинными ко дню свадьбы.

– Я хочу, чтобы ты говорила со мной без обиняков, – начал Карральдо, игнорируя Франческу. – Твоя мать позволила мне сделать тебе предложение – я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж – но, конечно, только ты сама можешь дать мне ответ. Я понимаю, что это могло вызвать у тебя шок, и мне бы не хотелось, чтобы тебе казалось, что я давлю на тебя. Все, что я могу сказать – это то, что я искренне любил твоего отца; он был моим лучшим и дорогим другом. И еще – то, что я люблю тебя с того самого дня, когда ты родилась. Если ты скажешь мне «да», я сделаю все, что в моих силах, чтобы сделать тебя счастливой.

Ария чувствовала себя так, как будто была зрителем и перед ее глазами разыгрывалась пьеса. Казалось, она словно в тумане плыла от своего недолгого прошлого к неизвестному будущему. И хотя Карральдо был вполне вежлив и предупредителен, она интуитивно ощущала, что это лишь внешняя оболочка, под которой затаился огнедышащий вулкан.

– Ария? – встревоженно позвала ее мать.

– Я принимаю ваше предложение, синьор, – сказала Ария, опустив глаза. Руки Карральдо опустились на ее плечи, затем его губы коснулись ее щеки легчайшим из поцелуев.

– Спасибо, Ария, – сказал он.

Он вынул маленькую темно-голубую коробочку, открыл ее и протянул Арии. Она взглянула с любопытством и не могла оторвать глаз от большого изумруда чистой воды, который лежал внутри. Не было никаких дополнительных украшений в виде цепочки из бриллиантов вокруг него – в этом не было необходимости. Сам размер, глубокий зеленый цвет драгоценного камня и простой дизайн украшения подчеркивали его уникальность и ценность.

– Это – из сокровищницы махарани, – сказал он Арии. – Я выбрал это кольцо за насыщенный цвет его камня и отсутствие вычурных деталей. Я подумал – оно может тебе понравиться.

Ария отвела взгляд – массивный изумруд показался ей символом того тяжелого камня, который тянул ее ко дну.

– Я… я не могу. Я не смогу носить его, – прошептала она.

– Да что такое с тобой, Ария! – закричала Франческа с визгливой ноткой в голосе. – Чем бы ни была напичкана твоя голова, ты не можешь не понимать, что любая девушка была бы просто счастлива носить такое кольцо!

– Пожалуйста, Энтони, – улыбнулась с усилием Ария. – Не могли бы вы подождать хоть немного… пока мне исполнится восемнадцать…

Восемнадцать лет казалось ей датой, отделенной от нынешнего дня чуть ли не столетием, если не вечностью.

– Конечно, если ты так хочешь… – спокойно ответил Карральдо. – Я могу подождать несколько месяцев. Но мы поженимся сразу же после твоего дня рождения.

В глазах Карральдо мелькнуло что-то такое, что заставило Арию поспешно согласиться.

– Да, да, конечно. Я обещаю. Просто дайте мне время.

– Ты сделала меня очень счастливым, – сказал Карральдо, вставая. – Мой самолет дожидается меня в аэропорту Марко Поло. Я лечу в Нью-Йорк – там будет очень важный для меня аукцион. Не хочешь ли пообедать со мной, когда я вернусь завтра?

Ария молча кивнула, глядя, как мать провожает Карральдо до дверей. Энтони был вежлив и внимателен, он был очарователен и добр. Он обходился с ней так, словно она была какой-то драгоценностью, но у нее было такое ощущение, что, став женой Карральдо, она будет для него просто еще одной вещью в его знаменитой коллекции, что-то вроде редкой вазы, которую нужно брать в руки осторожно и с восхищением.

В течение двух последовавших за этим разговором недель Ария каждый вечер ложилась спать с чувством облегчения, что день прошел, а Карральдо так и не вернулся, а просыпаясь по утрам, с ужасом думала, что он может позвонить и ей придется выполнять свое обещание – пообедать с ним. Ария находилась в постоянном напряжении, она стала нервной, и когда Карральдо в конце концов позвонил, она даже почувствовала облегчение.

Игнорируя наставления Франчески, потребовавшей, чтобы дочь надела новый маленький шелковый костюм, который она купила для Арии по этому случаю, девушка выбрала простую белую юбку и черный свитер, опоясав тонкую талию черным широким кожаным ремнем, надела черные туфли на низком каблуке. Франческа была в ярости. В довершение всего, на загорелых ногах дочери не было чулок.

– Надень хоть драгоценности, – настаивала мать, видя, что Ария не собирается переодеваться. – Возьми мои серьги с жемчугом и бриллиантами.

Ария молча вдела пару больших черных с белым керамических сережек в свои маленькие уши и отступила назад, чтобы посмотреть на произведенный эффект. Потом она взъерошила свои короткие волосы так, чтобы они торчали в разные стороны. Франческа застонала.

– Мама! – воскликнула Ария раздраженно. – Когда ты наконец перестанешь делать из меня то, что хочется тебе, то, что вовсе не я. Я такая, какая есть, и ношу то, что мне хочется. Если Карральдо это устраивает, то ради Бога – он это получит. Я не собираюсь менять себя в угоду тебе или ему.

Они услышали шум подплывающего катера, и Франческа бросилась к лестнице, остановилась, дожидаясь, пока Фьяметта откроет большую дверь, выходившую на Гранд Канал. Через несколько минут появилась сама Фьяметта, держа в руке конверт.

– Синьор Карральдо не смог приехать сам, синьора, – сказала Фьяметта. – Капитан дожидается внизу, чтобы отвезти Арию к синьору.

Франческа схватила конверт из рук Фьяметты. Он был адресован Арии, но ее мать вскрыла его.

«Дорогая девочка, – писал Карральдо крупным твердым почерком. – Извини, что не смог приехать за тобой сам, но, к сожалению, я понял, что задерживаюсь. Капитан моего катера, Джулио, привезет тебя ко мне. Жду встречи с нетерпением.

Энтони Карральдо»

Ария едва подавила дрожь, когда вступила на палубу новенького черного речного катера Карральдо. Его личный флаг – черный ворон в золотом кольце – развевался на носу на флагштоке. Капитан, в белом с иголочки кителе и фуражке с золотым галуном, умело вел катер по загруженному лодками каналу. Ария думала, что ее привезут в дом Карральдо, где она и будет его дожидаться, но вместо этого катер набрал еще скорость и устремился в лагуну.

– Синьор Карральдо велел мне доставить вас в аэропорт, чтобы вы могли встретить его, – сказал ей капитан. Ария подумала с внутренней нервозностью, что Карральдо, должно быть, очень не терпится увидеть ее, если он захотел, чтобы она встречала его самолет.

Шофер дожидался ее на пристани, откуда они поехали в большом черном «мерседесе» в аэропорт, где уже приземлился маленький, но мощный черный «Гольфстрим», тоже отмеченный знаком Карральдо – все тем же вороном в кольце.

Ее почтительно приветствовал стюард, который затем проводил девушку по ступенькам в самолет.

– Синьорина Ринарди, – провозгласил он, когда они вошли в обитый серым блестящим материалом салон.

Карральдо оторвал взгляд от каталога аукциона, затем встал.

– Ария, – улыбнулся он. – Можешь ли ты простить меня за то, что я не приехал за тобой сам? Я послал Джулио, потому что знал, что опаздываю.

– Я ничего не имею против того, чтобы вы опаздывали, – ответила она застенчиво. – Я сама не очень-то пунктуальна.

– Боюсь, что пунктуальность – одна из моих привычек. Мой отец был помешан на пунктуальности – он расписывал нашу жизнь буквально по минутам.

Ария взглянула на него удивленно. Ей никогда не приходило в голову, что у Карральдо мог быть живой, реальный отец; может, в Энтони есть все же что-то человеческое. Потом она услышала шум отъезжающих ступенек и звук заводимого мотора. Двери закрылись и самолет побежал по взлетной полосе. До Арии дошло, что они взлетают.

– Но куда мы летим, – воскликнула она встревоженно.

– Садись, Ария, и застегни ремни, – сказал ей спокойно Карральдо. – Мы летим пообедать ко мне домой.

– Но я даже не знаю, где вы живете, – она послушно застегнула ремень. – Я думала, что мы пообедаем здесь, в Венеции.

– У меня много домов, – ответил он. – Но думаю, что моим настоящим домом можно считать Милан. Мой бизнес, в основном, связан с этим городом. Это будет и твоим основным постоянным домом, Ария, и я подумал, что может быть тебе будет интересно взглянуть на него.

Он улыбнулся.

– Не тревожься, ты успеешь вернуться домой, чтобы вовремя лечь спать.

Самолет без труда взмыл в воздух, и все, что Ария видела внизу, была голубизна лагуны и моря. Девушка нервно поглядывала на Карральдо; теперь они были вдвоем, и Венеция казалась отсюда за миллионы миль.

Карральдо откинулся в кресле и стал с гордостью описывать свои самолеты. Этот – самый маленький из «Гольфстримов», говорил он. Он используется для непродолжительных перелетов из города в город. Два других самолета были «Гольфстримы-4», способные совершать трансатлантические рейсы. Один обычно находился в аэропорту Кеннеди в Нью-Йорке, второй же – в аэропорту Шарль де Голль в Париже. Оба они покрыты точно такой же глянцевой черной краской и имеют на борту его собственную эмблему – ворона в кольце. Интерьер их тоже одинаков: стены, занавески, кресла, разнообразные ящички, рамки зеркал, кровати были стального цвета – такого же, как и в этом самолете. Карральдо не допускал даже проблеска цвета – он считал, что монохромный декор имеет успокоительный и мобилизующий эффект для глаз после того, как он устает от буйства красок на полотнах, которые он продает и покупает. По роду своих занятий он имел дело с большим количеством произведений искусства.

Он спросил Арию о ее занятиях живописью и удивился, почему она перестала посещать уроки во Флоренции.

– Потому что я выхожу замуж, – ответила она, опуская глаза.

– Тогда мы организуем новые курсы – специально для тебя, – сказал Карральдо быстро. – Предоставь это мне. Я найду тебе самого лучшего преподавателя.

Ария подумала: ну как же он не понимает, что это будет далеко не то же самое. Ей не хватало не только занятий как таковых, ей нужны были ее друзья; Ария скучала по их смеху и шумному веселью в кафешках и на вечеринках.

Неожиданно словно из ниоткуда вынырнул стюард, чтобы спросить, не нужно ли им чего-нибудь.

– Может, шампанского? – предложил Карральдо.

– Спасибо, но можно лучше кока-колу? – ответила она, покраснев от его улыбки, когда украдкой рассматривала его профиль – он повернулся к стюарду велев ему принести две коки. Ария подумала – его ястребиный нос придает его лицу надменное выражение, а тени с лиловатым оттенком под глубоко посаженными глазами делают их еще более темными. Она понимала, что некоторые женщины нашли бы его очень и очень привлекательным мужчиной, но она сама чувствовала с ним себя неуютно.

– Ты знаешь, что у меня еще есть дом в Портофино? – спросил он, встречаясь с ней взглядом.

– Нет, – ответила Ария. – Я так мало знаю о вас.

– Ну, это дело поправимое, – сказал он быстро. – Думаю, ты будешь там счастлива – в Портофино всегда много молодежи. И конечно, в твоем распоряжении дом в Лондоне и большой номер в отеле в Нью-Йорке. Тебе нравится путешествовать, Ария?

– Мне не часто удавалось делать это, – ответила она, потягивая кока-колу с чувством дискомфорта. Напиток был налит в изящный бокал из баккара; в нем лежали красивые шарики льда и тонкие ломтики лимона, но ей была бы больше по душе простая банка коки, которую можно было пить вместе с друзьями, когда только захочется.

Когда самолет стал заходить на посадку, Ария к своему удивлению обнаружила, что время пролетело быстро. Другой длинный черный «мерседес» уже ждал, чтобы отвезти их из аэропорта Мальпенца в город.

– А ваши машины все одинаковые? – спросила девушка. – Как интерьеры самолетов?

Карральдо пожал плечами.

– На все есть свои причины. Однажды я попал в переделку и чуть не погиб. Я ехал на старом «мерседесе» отца – он был у него, по-моему, целую вечность, потому что ему очень нравился его дизайн и возможности. Машина слушалась меня настолько легко и молниеносно, что мне удалось избежать самого худшего. С тех пор я покупаю только «мерседесы» – именно эта модель устраивает меня больше всего.

Ну конечно, думала мрачно Ария, у человека, подобного Карральдо, имеется основание буквально для всего – он никогда не будет делать что-либо непроизвольно, поддавшись порыву. Каждый отдельный шаг будет обдуман и спланирован. Но если это так, то в чем же настоящая причина того, что он хочет жениться на ней?

Когда машина подкатила к ступенькам дома и остановилась, из дверей вышел дворецкий в черном пиджаке и белых перчатках. Карральдо превратил типичный высокий из серого камня дом восемнадцатого века в жилище двадцатого века. Полы были из выбеленного дерева; исключением в сдержанном интерьере были два старинных китайских шелковых коврика, которые спокойно висели на стенах, как изысканная пара утонченных живописных полотен. Карральдо убрал стены, разделяющие две комнаты на нижнем этаже, превратив их в единое пространство, обширность которого еще увеличивалась очень высокими потолками. Огонь потрескивал в двух строгих мраморных каминах, расположенных в противоположных концах помещения. Стены были ровного кремового цвета, глубокие мягкие диваны обиты простым суровым полотном. Освещение было непрямым – разбросанные внизу и наверху светильники разливали вокруг себя островки света, и великолепный высококлассный проигрыватель «Бэнг и Олафсен» мягко нашептывал через звуковые колонки чудесную музыку – Ашкенази играл Моцарта. Ария с удивлением подумала, что громкость была такой же высокой, какую любила она сама.

Она огляделась по сторонам, ожидая увидеть знаменитую коллекцию полотен Карральдо, но, за исключением тех двух ковриков, на стенах не было ничего. Не было ни единой картины, или скульптуры или просто декоративной вещицы.

– Все в этих комнатах функционально, – проговорил Карральдо. – Как я уже говорил, каждый день я вижу так много произведений искусства что мне необходимо, чтобы мой мозг мог отдохнуть в атмосфере абсолютной простоты. Только в моей спальне есть нечто – там всегда висит моя любимая картина. Это последнее, на что я смотрю каждый вечер перед тем, как заснуть. И так в течение месяца; потом я заменяю ее на другую – я не люблю слишком привязываться к тому, что имею.

Ария взглянула на обеденный стол из стекла и стали. Стоявший на нем букет цветов был словно собран молоденькой девушкой; он так выбивался из общего настроя дома – ландыши и незабудки, фрезия и крошечные нежные розы… Словно букет для юной невесты, подумала удивленно Ария.

– Я выбрал их для тебя, – сказал ей Карральдо. – Я подумал, что, может быть, это те цветы, какие ты любишь.

Ария вспыхнула от ярости – неужели он считает ее таким ребенком! Дворецкий услужливо предложил ей бокал шампанского, и она отпила большой глоток, неожиданно решив вести себя так скверно, как только сумеет.

Обед состоял из итальянских блюд – простых, но изысканно приготовленных и сервированных. Карральдо ел мало. Он сидел, откинувшись на стуле и потягивал шампанское, наблюдая за Арией с едва уловимой насмешливой улыбкой. Избегая встречаться с ним взглядом, девушка пила шампанское так лихо, словно это была вода, не говоря ни слова.

Они молча пили кофе, когда, наконец, он взял ее за руку.

– Я кое-что хочу тебе показать, прежде чем мы уйдем отсюда.

Голова Арии сильно кружилась от выпитого вина, когда она послушно шла позади него через холл в комнату, которая, очевидно, была его кабинетом. Большое дубовое бюро восемнадцатого века резко контрастировало с простой плитой из пятнистого черного гранита на изящных ножках, которая служила Карральдо письменным столом. Все было безукоризненно, словно каждая вещь имела свое постоянное, даже вечное, место. Бумаги были сложены в ровные стопки, рядом с ними лежали внушительного вида книги. Телефон был черным; простые бледно-кремовые занавеси на окнах соответствовали цвету стен. Ария подумала, что Карральдо, похоже, свел свою личную жизнь, свои пристрастия до минимума, и содрогнулась при мысли о том, как же выглядит его спальня. Нечто вроде холодной монастырской кельи? Маленький пейзаж в простой рамке стоял на мольберте, и она сразу же узнала – это был Мане.

– О-о-о… Какой чудесный! – выдохнула Ария, подходя ближе, чтобы получше рассмотреть его.

– Я подумал – он тебе понравится, – тихо отозвался Карральдо. Он был явно доволен.

Ария благоговейно застыла у картины.

– Как ему удалось все это? – прошептала она, на мгновение забыв, где она находилась и с кем. – Как можно создать это волшебное ощущение простым прикосновением кисти и чуточкой краски? Это так… так сокровенно, так близко мне… кажется, что я сама там, у этого пруда мягким ясным воскресным вечером.

– Когда Мане предложил этот пейзаж на Парижский Салон в 1860 году, они отвергли его, – нарушил последовавшее вслед за словами Арии долгое молчание Карральдо. – Они сочли его странным и уродливым.

Ария взглянула на него с ужасом.

– Как грустно и тяжело, наверно, было ему – ведь он не знал, что его картины будут по достоинству оценены потомками… даже если и понимал, что Салон ошибается.

Карральдо отошел, пожав плечами.

– Ван Гог не продал ни единой картины в своей жизни. Сейчас я занимаюсь тем, Ария, что стараюсь, насколько это возможно в моих скромных силах, отыскивать молодых талантливых художников, которым я могу помочь своей поддержкой, и нахожу рынки сбыта для их работ. Но, несмотря на это, их жизнь все равно нелегка. Нужно иметь много мужества, чтобы быть человеком искусства. Часто проходит очень много времени, прежде чем им удается сделать себе имя.

– Я и не знала, что вы этим занимаетесь, – проговорила она удивленно.

Карральдо снял Мане с мольберта и протянул его Арии.

– Я купил его для тебя, – сказал он коротко. – Пожалуйста, возьми его себе.

Ее глаза широко раскрылись от изумления.

– Вы купили этого Мане – для меня? Но это невозможно… я хотела сказать… никто не делает подобных подарков.

– Мне не удалось порадовать тебя изумрудом маха-рани, – ответил Карральдо также коротко. – Но это явно больше тебе по душе. Он – твой.

Ария колебалась, глядя на картину, пораженная таким царским подарком.

– Я не могу, – произнесла она наконец. – Пожалуйста, не спрашивайте, почему, но я не могу принять его. Пока еще не могу.

Карральдо без звука поставил Мане назад на мольберт.

– Пора уходить, – сказал он отрывисто. Ария встревоженно взглянула на него, когда поспешно выходила из дома. Она почувствовала нервную дрожь – Карральдо внезапно стал таким холодным и сухим, что ей стало страшно.

Пока «мерседес» мягко катил назад в аэропорт, она убеждала себя, что просто глупо вела себя, выпила много шампанского. Конечно, Карральдо никогда не причинит ей вреда. Но Ария не могла не чувствовать, что он разозлился на нее за то, что она отказалась от его подарка. Гнев Карральдо был как бы некой силой, которая пугала ее и с которой она раньше никогда не сталкивалась.

Девушка откинулась на спинку кресла в самолете, закрыла глаза; когда она все же взглянула на Карральдо, то увидела, что он сидит, уткнувшись взглядом в каталог выставки. Полет прошел в полном молчании.

Черный автомобиль вновь дожидался, чтобы отвезти их к катеру. Когда лодка неслась по каналам назад к дому Арии, Карральдо, наконец, заговорил.

– Я рад, что у нас была возможность поговорить. Теперь мы знаем друг друга чуть больше и лучше.

Но Ария смотрела, как блестящий черный катер врезается в венецианскую ночь и думала о том, что это не так. Она ни на йоту не узнала больше о настоящем Карральдо. И она по-прежнему боялась его.

ГЛАВА 13

Сегодня состоялось открытие выставки работ Орландо Мессенджера в галерее Мейз в Лондоне. И хотя изрядное количество не очень хорошего шампанского было выпито многочисленными очень богатыми посетителями, очень мало кто из них мог представлять интерес в качестве реального покупателя. Орландо очаровательно улыбался всем, принимая поцелуи в обе щеки от шикарных дам, чьи туалеты намного превосходили по стоимости его картины, и одновременно поневоле слушал международные сплетни, которые гости выставки, похоже, находили более волнующими и интересными, чем его работы. Проклятье, чертыхался он про себя разъяренно – хотя они и перемалывают всю эту чушь на своих ленчах, они не должны делать это здесь, сейчас!

Почти с самого раннего детства Орландо твердили, как он красив, какими выдающимися дарованиями обладает, как очарователен его характер. Но странное дело – все это, казалось, не проникало в его сознание. Время от времени он получал различные стипендии от нескольких британских высших школ, учился там в течение какого-то периода – просто для того, чтобы сделать приятное родителям, но потом по непонятным для них причинам переставал посещать занятия. Выяснилось, что Орландо ненавидит школу как таковую. Специалист по детской психологии объяснил озадаченным родителям, что натуре ребенка полностью противопоказана ежедневная мелочная дисциплина в учебных заведениях и вообще регламентированный образ жизни, хотя сам процесс обучения не представлял собой проблемы для мальчика. Он легко схватывал то, что написано в книгах и говорилось преподавателями. В сущности, он был очень одарен; его коэффициент интеллекта был равен 158.

У Орландо открылись большие художественные способности, и со вздохом облегчения родители послали его на три года в школу искусств во Флоренции с условием, что он будет постоянно на виду у родственников матери, которые там жили, будет держать себя в рамках приличий и вести правильный образ жизни – ведь все-таки ему было всего шестнадцать лет. Во Флоренции он произвел впечатление на тамошнее общество – его считали выросшим в приличной семье, хорошо воспитанным, очаровательным молодым студентом художественной школы. У него были многочисленные романы со знакомыми его тетки.

– По крайней мере, все они были женщинами, – сказал его дядя, когда все открылось и тетя с горечью распекала Орландо. – Никогда не знаешь, что придумали бы его приятели-мальчишки.

Между тем его пребывание за границей затягивалось – после Флоренции он поехал в Париж, затем на юг Франции, потом – на греческие острова. Но он был не из тех, кто рисовал дикую природу: его коньком был городской шик – виллы, роскошные квартиры и особняки его многочисленных знакомых. Орландо обладал способностью подмечать главное и передавать сходство, и очень скоро понял, что нет лучшего способа польстить женщине, чем сказать ей, что он просто обязан нарисовать ее портрет или изобразить ее жилище. Женщины не были проблемой для Орландо Мессенджера. Ни в малейшей степени.

– Орландо! Как я рада снова видеть тебя. Мы не встречались целую вечность… два года, если не ошибаюсь? – маленькая и убийственно шикарная женщина, одетая в черное, смотрела на него; ее большой рот, накрашенный блестящей красной помадой выделялся на белом лице, когда она улыбалась Орландо.

– Не меньше, Памела, – ответил он, беря ее под руку и подхватывая ее очаровательный тон. – Я скучал по тебе.

– Я тоже, дорогой, – ее большие карие глаза из-под слоя серых теней и черной туши для ресниц смотрели на него понимающе. – У меня – новый домик в Гстааде.

Она помолчала, потом начала тихо:

– Приезжай туда на Рождество – у нас собирается небольшая компания друзей – человек двадцать шесть, я думаю…

– Звучит заманчиво, – ответил он, улыбаясь ей в глаза.

– Отлично! Ты сможешь написать мой новый домик…

Она порхнула через комнату на своих неправдоподобно высоких каблуках, которые всегда носила, чтобы придать своему росту недостающие дюймы, и обвила руками другого мужчину – писателя, которого знал Орландо. Он услышал, как она почти в точности повторила ему все то, что только что говорила Орландо. Памела сделала своей привычкой одерживать «творческие» победы, и он с горечью подумал, что с ее деньгами она обычно имела большой выбор. Он вынужден будет поехать в Гстаад на Рождество – она ожидает, что он будет развлекать ее в постели тогда, когда ей этого захочется; в обмен на это она закажет небольшую миленькую акварель, изображающую ее дом. Опять он вынужден фиглярствовать, чтобы заработать себе на ужин!

Он мрачно уставился на непроданные работы; они были очаровательны и колоритны, но в них чувствовался налет коммерции, потому что он пытался приспособить свой талант к тому, что нравилось покупателям, вместо того, чтобы дать себе свободу и рисовать то, что хотелось ему. С этим надо кончать, говорил он себе с горечью – ведь он был отличным художником, может быть, даже выдающимся. Беда была в том, что он не мог заставить себя прозябать, и даже погибать, в дыре – он слишком любил дорогой и светский образ жизни. И вот как раз теперь деньги Поппи Мэллори оказались бы очень кстати.

Он позвонил адвокату в Женеву и рассказал ему свою историю. Либер внимательно выслушал все, что ему говорили.

– А какие документы у вас есть, мистер Мессенджер? Которые бы подтвердили все то, что вы мне рассказали?

Что он мог ответить? Он уже перерыл весь отцовский кабинет в поисках свидетельств о рождении или семейных писем, и не нашел ничего.

В голосе Либера были нотки сомнения.

– Что ж, пошлите мне все эти факты в письменном виде. И дайте мне знать, если появится что-нибудь более существенное, – добавил он, не желая совсем расстраивать юношу – ведь, в конце концов, эта история может оказаться правдивой.

Орландо разочарованно вздохнул, глядя на нарядную, смеющуюся, шушукающуюся толпу; с деньгами Поппи Мэллори он мог бы быть одним из них вместо того, чтобы всегда быть аутсайдером, и тогда уж не было бы больше никаких очаровательных Памел, которым нужно нравиться. Ни единой на всем белом свете. Тогда бы настала их очередь очаровывать его – и, Бог свидетель, что это они бы фиглярствовали, зарабатывая себе на ужин!

– Отлично! Просто превосходно! – воскликнул Питер Мейз, владелец галереи. – Только взгляни, какой подул ветер! Мое слово, Орландо, тебя посетили Боги! Это – Энтони Карральдо.

Он заспешил прочь, сияя, когда протягивал руку смуглому, ястребиного вида мужчине, стоявшему у дверей. Глаза Орландо оживились – он знал, что Карральдо был не только крупным коммерсантом, имевшим дело с произведениями искусства, но и то, что он со своим бездонным богатством вот уже два десятилетия был спонсором многих стоящих молодых художников, сделав имя не одному из них. Карральдо был буквально спасителем артистов, добросовестным патроном на старомодный манер, и он был как раз тем, в ком так нуждался Орландо. И еще – Карральдо был не из тех людей, которые попусту тратят свое время. Орландо знал, что Карральдо не пришел бы, если бы не заинтересовался им. Орландо хладнокровно потягивал шампанское, дожидаясь, когда Питер представит его, но Карральдо указывал рукой на картины, расположенные под стеклом.

Он увидел, как просиял Питер Мейз, затем красный ярлычок был прилажен около работы. Карральдо купил его акварель с видом на Портофино.

Ставя на поднос бокал с шампанским, Орландо стал пробираться сквозь толпу к этим двоим.

– Ах, Орландо, – вскричал Питер, – иди сюда и познакомься с Энтони Карральдо.

– Я только что купил одну из ваших работ, – сказал Карральдо.

– Я польщен, что кто-либо из понимающих, разбирающихся в искусстве людей, подобных вам, счел мою работу достойной того, чтобы купить ее, синьор Карральдо, – ответил Орландо.

Непроницаемые темные глаза Карральдо на мгновение встретились с его глазами. Во взгляде Энтони было грустное размышление.

– Ваша работа – очаровательна, – сказал он наконец. – В ней чувствуется талант.

– Но это не то, что бы мне хотелось рисовать, сэр, – быстро ответил Орландо. – Эти работы – коммерческие, в угоду кошелькам покупателей. Если бы я только имел возможность свободно отдаться творчеству, позволить себе идти своим путем и делать то, в чем ощущаю потребность…

– Так в чем же дело? – спросил Карральдо. Орландо пожал плечами.

– Обычное дело. Деньги. Вернее, отсутствие их. Я должен зарабатывать себе на жизнь.

– Как и все мы.

– Карральдо! Это и впрямь ты? Я думала, что ты в Нью-Йорке на выставке-продаже работ Ван-Гога, – высокая худая американка, все еще в своем роскошном черном пальто, хотя было жарко под лучами ламп, освещавших галерею, возникла перед ними. – Ты знаешь, что Гарри здесь. Ты должен пойти к нему и поздороваться.

– Может, мы и встретимся опять когда-нибудь, – сказал Карральдо, когда женщина потянула его прочь. – Удачи вам в вашей работе.

– Что он здесь делает? – спросил сердито Орландо Питера Мейза.

– Он просто проходил мимо окна и увидел твою работу – вид Портофино. Его позабавило то, что на акварели изображена его собственная вилла – вот и все.

– Черт побери! – раздраженно подумал Орландо. Даже маститый Энтони Карральдо просто хотел иметь вид своего дома! Наверно, ему вечно суждено малевать эти проклятые виллы!

– Ты слышал последние сплетни о нем? – спросил Питер, его маленькие глазки сияли злобной насмешкой. – Карральдо влюблен! Ее зовут Ария Ринарди. Она красива, свежа, ей нет еще и восемнадцати лет – и он сделал ей предложение. Она бедна, как церковная мышь, и поэтому, конечно же, согласилась. Кто может устоять перед таким количеством денег? Между тем – загвоздка состоит в том, что теперь ее мать выставляет девушку в качестве претендентки на наследство Поппи Мэллори, – и вот, несмотря на всю его опеку и отеческое отношение, Ария наверняка имеет сейчас тайную мысль. В конце концов, при счастливом для нее повороте событий с наследством, какая девушка в здравом уме захочет выйти замуж за таинственного синьора Карральдо?!

Орландо ошалело уставился на него.

– Наследница Мэллори? Но кто она?

– Ты что, не видел объявление? Я думал, что абсолютно все в курсе. В этом-то и проблема – похоже, что никто не знает, кто такая Поппи…

– Не то! Ты, глупец! – огрызнулся Орландо. – Кто такая Ария Ринарди?

Питер смотрел на него обиженно.

– Не будь таким эмоциональным, Орландо, это тебе не идет. Впрочем, если ты действительно хочешь знать, она – дочь итальянского барона, умершего барона, к тому же еще и обнищавшего. Поэтому требуется богатый муж. Она живет в Венеции в восхитительном обветшавшем старом палаццо, на ремонт которого потребуется не меньше миллиона – просто хотя бы для того, чтобы придать ему более или менее приличный вид. Так что она не может представлять для тебя никакого интереса. Тебе нужна женщина, богатая как Карральдо!

Питер засмеялся немного визгливым смехом, когда Орландо мрачно взглянул на него.

– То, что мне нужно – это чтобы продались хотя бы еще несколько моих работ, – бросил он, продираясь сквозь толпу, окружившую. Карральдо. Взяв бокал шампанского, он начал внимательно изучать его, думая о том, что только что услышал. Он должен побольше узнать об Арии Ринарди, но Орландо знал, что не может расспрашивать о ней Карральдо.

– Очень сожалею, но я вынужден вас покинуть, – говорил Карральдо. – Я уже должен был быть на пути в Париж. Да, я буду в Нью-Йорке на будущей неделе.

Он пожал несколько рук, поцеловал несколько подставленных щек и, поворачиваясь по направлению к выходу, встретился взглядом с Орландо.

– Я был рад посмотреть ваши работы, – Карральдо остановился, словно неожиданная мысль пришла ему в голову. – Я купил вид Портофино, чтобы подарить его своей невесте.

Он снова замолчал.

– Она занималась около года в школе искусств во Флоренции. Ей особенно удавались акварели. Сейчас ей очень не хватает ее уроков, – продолжал Карральдо. – Я подумал, что ей не помешал бы преподаватель живописи. Если это поможет вам и если вы заинтересуетесь этим, я мог бы предложить вам работу в качестве этого самого преподавателя на пару месяцев. Это будет в Венеции, конечно, но нужно в случае вашего согласия отдать кое-какие распоряжения здесь, чтобы помочь вам добраться до Венеции и устроиться там. Не думаю, что часы занятий покажутся вам очень обременительными – у вас будет оставаться достаточно времени, чтобы рисовать то, что вы действительно хотите.

Это была не та улыбка фортуны, которую Орландо ожидал, когда увидел Карральдо, но все же это явно подарок небес. Он получит Арию Ринарди на тарелочке!

– Я буду очень рад, сэр, – ответил он с улыбкой. – Уже одно то, что я побываю в Венеции – это замечательно!

Карральдо кивнул.

– Мой секретарь свяжется с вами. До свидания, мистер Мессенджер. До встречи.

Хотя в помещении было жарко и многолюдно, рука Карральдо была ледяной, когда Орландо пожимал ее. Он с трудом заставил себя посмотреть ему в глаза. Да, недаром говорили, что этого человека следует опасаться. Они были правы – в нем было что-то зловещее.

Карральдо был человеком слова – его секретарь действительно связался с Орландо на следующий день, чтобы заняться приготовлениями к поездке Орландо в Венецию; билет на самолет был в экономический класс, и пансионат, в котором ему предстояло жить пару месяцев, было довольно скромным, но жалованье было щедрым. Его ждали в Венеции на следующей неделе – если, конечно, это его устраивает. Еще бы, думал Орландо, собирая чемоданы и позванивая в галерею Мейз, чтобы справиться о том, как идет продажа его работ. Затем он снял со счета в банке имевшуюся там небольшую сумму. Это позволит ему съездить в Женеву и повидаться с мистером Либером, чтобы узнать из первых рук, как обстоят дела. И если появились еще претенденты на наследство Поппи Мэллори, он собирался выяснить, что это за типы!

Юридическая контора «Либер и Либер» в Женеве представляла ультрасовременный офис, и молодая блондинка в приемной была, очевидно, выбрана с тем учетом, чтобы соответствовать общему духу конторы. Она вопросительно взглянула поверх блестящего переговорного устройства, стоявшего на столе из розового дерева, и очаровательно улыбнулась, когда ее глаза встретились с глазами Орландо.

– Мсье? – спросила она.

– Привет, – сказал он, подходя ближе и наклоняясь над столом. – Меня зовут Орландо Мессенджер. Я хочу поговорить с мистером Либером.

– У вас назначена встреча с ним, мистер Мессенджер? – поинтересовалась она, самодовольно поглаживая рукой свои короткие вьющиеся белокурые волосы.

– Извините, но, к сожалению, он меня не приглашал; я только что прибыл из Лондона. Это по поводу наследства Поппи Мэллори – я подумал, что, возможно, он сможет уделить мне немного времени, хотя бы пятнадцать минут или около того.

– Очень жаль, – сказала она, ее голубые глаза смотрели на него с симпатией. – Но боюсь, что мистер Либер не согласится принять кого-либо без предварительного уговора. Он – очень занятый человек, вы же знаете.

– Конечно, – отозвался Орландо. – И, несомненно, у него хороший вкус.

Она наклонила голову набок, глядя на него вопросительно.

– Потому что выбрал вас на должность секретарши в приемной, – добавил он с обезоруживающей улыбкой. Она вздохнула, укоризненно покачав головой на его лесть, но все же, довольная, улыбнулась.

– Послушайте, – сказал он быстро. – Я прилетел из Лондона специально для того, чтобы повидаться с ним. Очень жаль, что я заранее не договорился о встрече – я просто не подумал об этом. Разве нет никакой возможности, чтобы он принял – ну хоть на десять минут?

– Если вы хотите, я спрошу об этом его секретаря, – предложила она.

Орландо знал, что она думает о том, что он смотрит на нее, идущую по бронзового цвета ковру, покачивающую бедрами и демонстрирующую пару очень хорошеньких ножек. Он усмехнулся. Она открыла дверь и скрылась внутри. Вскоре она появилась опять с красной книгой под мышкой.

– Я совсем забыла, что секретарь мистера Либера попросился сегодня пораньше на ленч в город, но вот его книга, в которой отмечены все заранее оговоренные встречи. Давайте посмотрим, что в ней.

Он смотрел через ее плечо, когда она пробегала пальцем вниз по списку.

– Сожалею, – произнесла она удрученно. – Но на сегодня все занято. Как видите сами, он пометил, сколько времени предположительно займет каждая встреча… нет ни единого окошка… даже на минуту. Я же говорила вам, что он очень занятый человек.

Орландо кивнул.

– Понимаю, – сказал он медленно. – Но тогда мне следует, наверно, попытаться увидеться с ним завтра?

Она повернулась, чтобы взглянуть на него и нахмурилась, когда зазвенел телефонный звонок. Она быстро сняла трубку.

– Да. Мистер Либер? – произнесла она почтительно. – Сожалею, ваш секретарь еще не вернулся, но я могу соединить вас сама, сэр. Да. Майк Престон, Санта-Барбара, Калифорния. Я все запомнила, сэр. Одну минуточку, сэр. Прямо сейчас.

Шепнув Орландо – одну минутку – она набрала номер.

– Мистер Престон? Я сейчас соединю вас с мистером Либером – он звонит вам из Женевы. Одну минуточку, сэр.

Она нажала какую-то кнопку и быстро повернулась к Орландо.

– Извините, мистер Мессенджер, – сказала она сочувственно. – Надеюсь, что смогу вам помочь. Может быть, вы поговорите с его секретарем, когда он вернется?

– Отлично, – он вздохнул, но потом его лицо прояснилось и он улыбнулся секретарше. – Как насчет того, чтобы проявить жалость к бедному одинокому молодому человеку, который очень голоден? Мне бы очень было приятно, если б вы составили мне компанию для похода на ленч.

Она засмеялась.

– Утешительный приз, мистер Мессенджер? – спросила она.

– Вовсе нет, – отозвался он галантно. – Я почту это за честь.

Она уставилась на него оценивающе – он был красив и в нем было что-то мальчишеское. Он был так очарователен!

– Почему бы и нет, – согласилась она наконец. Опять загудел телефон и она снова сняла трубку.

– Да, мистер Либер? Послать по факсу еще одну копию списка претендентов на наследство Поппи Мэллори мистеру Престону в Санта-Барбару? С европейскими номерами телефонов? Хорошо, сэр. Я возьму его со стола вашего секретаря и пошлю прямо сейчас.

Улыбнувшись Орландо, она поспешила опять в кабинет и вернулась с несколькими листками бумаги, которые вложила в факс, набрав номер. Беря свою сумочку, она улыбнулась Орландо.

– Я только хочу сказать кому-нибудь из девушек, что я ухожу, – объяснила она ему, исчезая в коридоре.

Орландо быстро взглянул на факс. Он перестал работать, и листки бумаги были прямо перед ним – список претендентов на удачу и их обоснования. Поспешно оглядевшись, он взял их в руки и пробежал глазами, но у него не было времени, чтобы прочесть список – он услышал шаги девушки, возвращавшейся по коридору. Ни секунды не колеблясь, он сунул список в карман и пошел ей навстречу.

– Я ненавижу есть в одиночестве, – начал он оживленно. – И, кроме того, я просто не знаю, куда пойти в Женеве.

Он победно улыбался, глядя на секретаршу. – Я не могу дождаться, когда узнаю о вас побольше. Кто вы? И что вы делаете здесь, в этой юридической дыре, когда вы просто обязаны быть манекенщицей в Париже? У меня много важных знакомств в этих кругах, поверьте мне.

– Правда? – выдохнула она взволнованно, позабыв и про факс и про список. Ее глаза сияли, когда они шли вместе к лифту.

ГЛАВА 14

Карральдо сидел в одиночестве в кабинете своего большого пустого дома на Белгрейв. Он был в Лондоне уже четыре дня и до сих пор не решил, как ему поступить. Первоначально он собирался просто доставить Ренуара лондонскому клиенту, отметить похудение кошелька покупателя роскошным ленчем на Коннот и затем лететь назад в Венецию на обед в честь дня рождения Арии и их помолвки; но мысль об объявлении розысков наследников Поппи Мэллори сидела в его мозгу весь день, как ноющая боль, которая никак не хотела утихать. Он подумывал позвонить Франческе, чтобы понять, что у нее на уме, или даже спросить саму Арию, но он боялся их ответа. Это не был тот глубокий физический страх, который он испытывал в раннем детстве, не боль от унижений, которые он переносил впоследствии, когда обстоятельства изменились, – это был более утонченный страх, но и гораздо более мучительный.

Франческа будет добиваться денег Поппи Мэллори, и он мог догадаться, как она будет действовать; но все же он знал, что она по-прежнему еще не хочет упустить его как выгодного жениха для своей дочери – две удачи были лучше для Франчески, чем одна. Хуже было другое. Если у Арии появится альтернативный источник денег для того, чтобы обеспечить свою мать, она, он сердцем чувствовал, не выйдет за него замуж. Перед ним стояла дилемма: или сидеть сложа руки и ждать, как обойдется с ним судьба, или же предпринять определенные шаги, чтобы они никогда не смогли доказать право Арии на наследство.

Он позвонил в палаццо Ринарди после того, как снова прочел объявление. Баронессы не было дома, сообщила ему угрюмо Фьяметта, и Ария куда-то вышла, и она совершенно не знала, когда они обе вернутся.

– Скажи им, что неотложное дело задерживает меня в Лондоне, – сказал он. – И еще – я вернусь где-то на будущей неделе. И, пожалуйста, скажи Арии, что я очень сожалею о несостоявшемся обеде в честь нашей помолвки, но раз уж мы ждали так долго, без сомнения, мы сможем подождать еще чуть-чуть.

Потом он позвонил цветочнику и велел ему послать Арии шесть дюжин белых роз.

Мрачно потягивая бренди, он прислушивался к молчанию огромного дома… потрескиванию огня в камине, сочному голосу Паваротти, записанному на кассету, вставленную в деку, к слабому, едва различимому шелесту колес лондонского такси, поворачивающего за угол. И тогда его мысли устремились в прошлое – как и всегда, он был в одиночестве.

Никогда не было никаких любовных отношений между Карральдо и Франческой Ринарди. Она поняла, когда вышла замуж за Паоло, что Карральдо знает, какова была она настоящая – пустая и поверхностная и глубоко эгоистичная. Но когда Паоло умер, он постарался скрыть свою скорбь потери единственного настоящего друга и предпринял все необходимое для того, чтобы Паоло был похоронен со всеми подобающими ему почестями в семейной усыпальнице рода Ринарди.

Крошечная шестилетняя Ария доверчиво сжимала его руку, когда похоронная процессия плыла по сумрачной лагуне к погребальному острову Сан-Микеле, и ему почему-то казалось, что они делятся друг с другом своей общей болью и горем. Когда он нес ее, плачущую, из церкви, его охватило сильное всезахватывающее чувство любви. Впоследствии он всегда держался на расстоянии из-за Франчески, но неизменно следил за тем, чтобы Ария была финансово обеспечена. Но странное дело – в те моменты, когда он видел малышку, казалось, она боялась его, нервно прижимаясь к Фьяметте, и он гадал, что же такое могла сказать ей про него Франческа.

Прошло пять лет с тех пор, как он видел в последний раз Арию, когда ему неожиданно позвонила Франческа и попросила приехать в палаццо Ринарди. Фотографии в семейном альбоме сказали ему, что девочка превратилась в красавицу, в современном хрупком варианте, и у нее глаза и взгляд ее отца. Он слушал Франческу и понял с ужасом, что она собирается продать Арию на ярмарке невест – тому, кто больше заплатит. Конечно, он мог бы просто дать ей денег, которых она так хотела, и умыть руки, но он знал, что это никоим образом не удовлетворит жадность такой ненасытной женщины, как Франческа. Ей всегда будет хотеться еще и еще – и Карральдо мог дать голову на отсечение, что она будет стараться использовать Арию, чтобы добиться своего.

Он думал над всей ситуацией целую ночь и сказал себе, что есть две веские причины для того, чтобы жениться на Арии Ринарди. Одна из них – это то, что он не мог позволить, чтобы над дочерью его старого лучшего друга Паоло глумилась Франческа. Вторая была куда более личной, но он говорил себе, что, как бы там ни было, он делает это ради блага Арии. Но была еще и третья причина. Ария была еще слишком молода, чтобы не сломаться под тяжестью, которую хотела взвалить на нее Франческа; ей было необходимо время, чтобы стать сильной, возмужать – стать женщиной. И когда он подумал о женщине, которой может стать Ария, он понял, что жаждет ее той же всепоглощающей страстью которая заставляла его отдавать миллионы за Рембрандта или Мане. Ария воплощала в себе юность и невинность – и он так нуждался в ней, прямо сейчас.

Он просидел в одиночестве всю ночь за бутылкой бренди так же, как и сейчас, смотря на огонь в камине. Карральдо думал о своем старом друге и все еще не знал, как ему поступить. Он спрашивал себя – одобрил бы Паоло то, что он собирался сделать. И еще – он вспоминал ту ночь, тридцать три года назад, когда он рассказал ему всю правду о себе.

Он впервые увидел Паоло одним памятным вечером в Театре Ла Фениче в Венеции, когда давали «Норму» с Марией Каллас. Восхищенная публика уже покинула зал, а он все еще сидел в кресле под впечатлением увиденного и услышанного, не в силах стряхнуть с себя чары дивного голоса певицы. Наконец, он открыл глаза и увидел, что его сосед тоже еще не ушел. Одного взгляда на этого человека было достаточно, чтобы понять, что он гак же влюблен в «Норму», как и сам Карральдо! Секунду поколебавшись, Карральдо предложил ему распить бутылку шампанского, чтобы отметить этот счастливый для них день.

Когда Паоло упомянул о своем увлечении поэтами-романтиками, Карральдо пригласил его в свой дом, чтобы его новый знакомый мог взглянуть на его собрание редких книг и рукописей. Дружба, основанная на общих интересах и симпатии, быстро крепла: много вечеров они проводили вместе, говоря о живописи, музыке, поэзии… Любовь к искусству еще больше сближала их. Их беседы продолжались в письмах, когда Карральдо уезжал по делам или находился в одном из своих домов вне Венеции.

Карральдо знал, что род Ринарди был древним родом, но Паоло сказал, что деньги семьи тают. Его родители умерли, а сам он безнадежно непрактичен, и когда он получает сумму, которая согласно завещанию родителей выплачивается ему раз в три месяца, он немедленно тратит ее на свои любимые старые книги, произведения искусства и хорошее вино. Но Карральдо восхищался им, его удивительным даром слова. У Паоло был красивый голос, и просто слушать его – как он говорит, читает стихи по-итальянски или сонеты Шекспира на английском, или Вергилия на латыни – было все равно, что слушать музыку. Он считал Паоло обаятельным, чудесным человеком и Паоло, в свою очередь, тоже находился под впечатлением от Карральдо, заинтригованный атмосферой таинственности, которая его окружала, немыслимым богатством – одни картины в доме Энтони стоили целое состояние. Это было притяжение противоположностей. Они наслаждались обществом друг друга, но никогда не задавали слишком личных вопросов. Они были хорошими друзьями.

Иногда, в сумеречные часы перед закатом, за бутылкой хорошего бренди, они говорили о своих сокровенных чувствах. Бывало, разговор заходил о женщинах, о любви… и о сексе. И однажды, в такую вот ночь, Карральдо понял, что он больше не может жить наедине со своей душой; он должен либо рассказать правду о себе своему другу, либо покончить с их дружбой. Это было мгновенное решение – Паоло был единственным человеком, которому Карральдо позволил приблизиться к себе, единственным, с кем Энтони забывал о своей обычной настороженности и самоконтроле и которому выражал свои чувства. Теперь он понимал, что настал момент, когда он может потерять человека, которого он любил как верного друга и брата. Карральдо знал, что третьего пути нет. Так пусть Паоло станет судьей их дружбы.

Они были на вилле в Портофино. Был холодный осенний вечер. Весь день они провели вне дома, катаясь на лодке. Они хорошо пообедали и теперь сидели, отдыхая, около огня, тихо тлеющего в камине, и пили ароматное превосходное бренди. Внезапно Карральдо поставил бокал и посмотрел внимательно на Паоло.

– Есть нечто, что я должен тебе рассказать.

По его бледному лицу и серьезным глазам Паоло понял, что это очень важно. Он откинулся в кресле и приготовился слушать. Он сидел тихо, не задавая вопросов, пока Карральдо рассказывал ему историю своей жизни.

Он родился, должно быть, где-то в 1937 году, хотя он не мог бы с точностью назвать дату, потому что все документы и записи пропали или сгорели. Он даже не знал, кто были его родители – сколько он себя помнил, он жил вместе с женщиной по имени Антонелла в тесной, лишенной солнечного света квартирке, которую они снимали в Неаполе. Карральдо помнил, что никогда не называл ее мамой – только Антонеллой, и поэтому он решил, что она не была его родной матерью. Она очень отличалась от других женщин с детьми, снимавших комнатушки в том небольшом, но многолюдном доме – она всегда содержала его в чистоте, опрятно одевала. По непонятной причине она называла его Энтони, а не Антонио, что было бы более естественно.

Бенито Муссолини и фашизм уже пришли к власти, и на волне исторического энтузиазма и любования немецким главарем фашистов Гитлером в апреле 1939 Италия вторглась в Албанию. Позже, уже в союзе с Германией, Италия оказалась вовлеченной в войну с Россией.

По мере того, как вторая мировая война расползалась по Европе, жизнь становилась все труднее и труднее; запасы продовольствия в стране уменьшались с каждым днем, потому что большинство фермеров были отправлены на фронт. Но для Энтони, который и в лучшие дни не ел сытно, все было в порядке. Как всегда. Он играл на грязных развороченных улицах; его друзьями были дети крестьян, снимавших комнатушки в доме, где он жил, и Энтони впитал в себя диалект и грубость речи своего окружения. К пяти годам он обладал словарным запасом, типичным для уличного бродяжки, и знал все пути и тропки, ведущие к его дому. Частенько со стайкой шумных оборванных ребятишек он бегал по кривым узким улочкам, на которых стояли кособокие обшарпанные дома, и убегал довольно далеко. Но это был его мирок. Он знал о нем абсолютно все. Он был в нем как рыба в воде.

В сентябре 1943 года Пятая армия Соединенных Штатов под командованием генерал-лейтенанта Марка Кларка высадилась на западном побережье Италии у Салерно, и, так как линия фронта все приближалась, Неаполь подвергался постоянным бомбежкам. Город лежал в руинах, но, тем не менее, повседневная жизнь шла своим чередом. Одним солнечным утром в конце сентября американцы особенно сильно лупили по городу, и в считанные минуты дом Энтони был стерт с лица земли. На его месте остались только развалины и изуродованные тела. Одним из этих обожженных тел была Антонелла. Энтони спасся от смерти только потому, что его послали в булочную купить свежего хлеба к ленчу. Ему было шесть лет. Он остался один на изуродованных войной улицах Неаполя.

Той же ночью он обнаружил, что он не в полном одиночестве – было много других ребятишек, оказавшихся в таком же положении, их были дюжины, может, сотни – он не умел считать дальше двадцати. Его новые друзья напугали его, говоря, что скоро придут американские солдаты и могут забрать его, если узнают, что он – сирота. Многих уже увезли власти – больше их никто не видел. На следующий день город был взят союзниками, и, трясясь от страха перед танками, орудиями и марширующими чужаками, Энтони спрятался в развалинах разбомбленного города. Его быстро научили, как выпрашивать деньги и еду и… воровать. Они воровали все, до чего только могли дотянуться их шустрые руки – белье с веревок, кошельки у старых дам и еду у зазевавшихся булочников и бакалейщиков. Ребятишки были маленькими и смышлеными, у них был такой невинный вид – кто заподозрит, что они мелкие воришки? По ночам они спали в развалинах на той обгоревшей развороченной рухляди, которая когда-то была матрацами, стульями, кроватями… Они сбивались в стайки по двадцать человек, или больше, объединенные одной силой – стремлением выжить.

После того, как Энтони год прятался от властей и научился всему, что должен знать маленький преступник, он уже вряд ли мог вспомнить, что когда-то жил другой жизнью. Однажды он украл мешок с необходимыми вещами для чистки обуви из-за спины его владельца, сидевшего в кафе и смаковавшего стаканчик вина. На этот раз, вместо того, чтобы побежать к своим дружкам в развалины, он спрятал свою добычу за пыльными бархатными занавесками в ризнице ближайшей церкви. Когда он вернулся на ночлег в развалины, он долго и напряженно думал, что же ему делать теперь. Энтони было семь лет, он многому научился за прошедший год – он был проворным и сформировавшимся воришкой; он знал, где можно сбыть украденные вещи и сколько они могут стоить; он знал, как надо воровать и как добывать пищу, чтобы выжить. И он знал, что такое – одиночество. Но с этим мешком он сможет начать свое собственное маленькое «дело», которое будет приносить ему верные деньги – не то что несколько шальных монет, которые он мог урвать у зазевавшихся прохожих. Конечно, ему придется расстаться со своими приятелями, но тут уж ничего не поделаешь. Он не может упустить такой шанс изменить свою жизнь.

Энтони был достаточно сообразительным, чтобы не остаться в прежнем районе города – он перебрался дальше на запад. Вскоре он понял, что в разоренной войной Италии болезненно-худой, босой, оборванный беспризорник может заработать честные деньги, чистя обувь парням, которые сидят в кафе и скверах. Он прилежно трудился, и они часто бросали в его протянутую ладошку больше денег, чем Энтони просил, давали ему шоколадки и гладили по растрепанной грязной голове, прежде чем уйти. Но Энтони не знал, что за ним следят.

Он уверенно шагал по ступенькам, которыми кончалась аллея, вниз – к тем развалинам, которые служили его тогдашним домом, когда они вынырнули из-за его спины. Чья-то рука сдавила его горло, и он ощутил холодок острого железа, приставленного к его груди, когда нападавший повалил его на землю. Энтони был застигнут врасплох, но он не собирался без борьбы расставаться со своим мешком и, выгнув спину, он сумел вскочить на ноги. Резко отскочив, он внезапно набросился на своего обидчика и нанес ему удар в пах. С диким воплем мальчишка покатился по земле, но тут еще двое навалились на Энтони, пиная и лупя его до тех пор, пока у него не потекла кровь.

– Ну что, сопляк, теперь ты готов слушать? – рычали они. Энтони очень удивился, что они все еще здесь, а не сбежали с его мешком; он смотрел на них в замешательстве – он еле мог видеть их, перед глазами у него становилось темно. Они были гораздо старше и крупнее, чем он. И он знал, что сильно избит. Они победили.

– Слушать что? – огрызнулся он. – Почему вы не взяли просто мой мешок и не оставили меня в покое?

– Нам совсем не это нужно, – прошипел мальчишка, ставя ногу в тяжелом солдатском ботинке на грудь Энтони. – А теперь заткнись и слушай, что тебе говорят.

С опаской глядя на ботинок, Энтони сделал то, что ему велели. Из их слов он понял, что может как всегда отправляться каждый день со своим мешком чистить обувь, но теперь с каждой лиры, которую он заработает, половина будет идти его новым «приятелям». У него нет выбора – эти четырнадцатилетние подростки стали его хозяевами. В обмен на это они пообещали, что его территория, включающая церковный сквер и его окрестности, будет «защищена» – ни один другой мальчишка-чистильщик не осмелится приблизиться к этому месту. Один из них – тот, кто все еще не снимал ногу с груди Энтони, – провел пальцем по острию ножа.

– Теперь ты согласен? – спросил он, поднося нож к горлу Энтони. Энтони кивнул. – Я согласен, – выдавил он из себя.

– Каждый день ты будешь встречаться с нами, – гнусно хихикнул другой подросток. – Сначала – в два часа дня, а потом – в одиннадцать вечера, и отдавать деньги. И не вздумай нас надувать – за тобой будут следить. Если попытаешься что-нибудь сделать… – он провел ножом вдоль горла Энтони с угрожающей ухмылкой, – ты знаешь, что тебя ждет. Это было просто предупреждение, чтобы ты понимал, что мы знаем свое дело.

Когда они растворились в темноте, Энтони с трудом поднялся на ноги. Он вытер кровь с лица грязным лоскутом и, зажав под рукой мешок, поплелся медленно в свое убежище. Потребовалось всего две недели, чтобы Энтони понял, насколько кабальна эта сделка. Он делает всю работу, а они обогащаются: они использовали свои мозги – он же использовал только свои руки. В первый раз он понял, что значит быть боссом – и поклялся, что очень скоро станет им сам.

Однажды вечером его мучители не пришли за своей обычной мздой. Наутро он услышал, что они попались во время очередной акции полиции по борьбе с уличной преступностью. Он опять был свободен и готов расширять свое дело.

«Дом» Энтони находился рядом с ветхим траурным павильоном, и в холодные ночи он устраивал себе постель из соломы на конюшне, где стояла пара дряхлых погребальных лошадей, которые почему-то, вероятно, из-за суеверия и страха, избежали участи своих собратьев – быть отправленными на бифштексы. С черным плюмажем на голове они по-прежнему тянули видавший виды катафалк на местное кладбище. Хотя лошади были замученные и тщедушные, похоронный бизнес был прибыльным – Энтони часто наблюдал, как катафалк, сопровождаемый толпой воющих, одетых в черное, плачущих людей тащился по улицам по направлению к церкви. Он заметил, что много старых людей, переживших тяготы военного времени, теперь умирали, но было много также и детских гробиков. В искалеченном войной Неаполе с болезнями было трудно бороться, и по-прежнему не хватало еды. И, конечно, было много несчастных случаев во вновь отстраивавшемся городе. Выживали лишь сильнейшие.

Родственники умерших не строили теперь никаких планов по поводу их похорон – этот вопрос решался быстро, почти мгновенно; чаще всего это был ближайший к дому траурный павильон. Энтони думал, что легко было бы на этом заработать. Ну, скажем, вдруг появляется директор траурного павильона и предлагает самому заняться бренными останками умершего – как раз в тот момент, когда его родные убиты горем. Вместо того, чтобы хлопотать о похоронах, родные могли бы полностью отдаться своим чувствам. Но, к сожалению, только директор местного траурного павильона мог знать о наступившей недалеко смерти. Совершенно очевидно, что нужен некто, кто будет иметь информацию о том, кто умер в городе. И тогда можно быстро сообщить об этом директору конкурирующего траурного павильона и предложить ему опередить местный. И если этим человеком станет Энтони, он сможет требовать за информацию свой процент с каждых похорон. Будет довольно легко производить разведку – каждый знал почти все о каждом, соседи постоянно шушукались друг о друге на рынке или в булочной, или переговаривались из окон комнатушек, но основной залог успеха заключался в скорости. Он должен быть очень проворным, если хочет, чтобы его планы осуществились. Ему потребуется велосипед.

На следующий день молодой парень, разгоряченный, в пропитанной потом майке цвета хаки, тяжелых шерстяных брюках и ботинках, надежно прикрепил замком свой велосипед к железной решетке около входной двери, прежде чем зайти в бар выпить холодного пива. Выйдя из тени, Энтони быстро огляделся по сторонам. Улица была пустынной. Присев на корточки, он достал связку ключей, которые одолжил ему один знакомый в обмен на право целый день пользоваться мешком Энтони. После шести попыток замок щелкнул. Сев на велосипед, Энтони помчался в переулок.

Он заключил свою первую «сделку» с ближайшим траурным павильоном и потребовал всего пять процентов. Носясь взад-вперед по кварталу, заселенному, в основном, людом, снимающим комнатушки, он вскоре стал прямо-таки экспертом по состоянию здоровья его обитателей. Дела с павильоном шли прекрасно; вскоре Энтони смог продать свой мешок за неплохую сумму. Наконец он заключил сделку со вторым павильоном. Его первый клиент поднял процент до десяти, опасаясь сильной конкуренции. Энтони понял, что его час настал. Теперь он – босс.

Он рекрутировал мальчишек в соседних кварталах, чтобы те работали на него – в результате у него набралась ватага, которая держала под контролем весь город. Вскоре у него было много денег – больше, чем он мог себе представить. Он просто не знал, на что ему тратить такую сумму.

Когда Энтони исполнилось десять лет, он выглядел как крепкий четырнадцатилетний подросток, и он решил впредь при знакомстве прибавлять себе эти четыре года. Он снял себе квартиру недалеко от павильона и нанял женщину, которая приходила убирать ее и готовить ему еду. Под половицами он спрятал заработанные деньги. К тому времени, кода ему было уже действительно четырнадцать лет – он говорил всем, что ему восемнадцать – он купил через адвоката свою собственную небольшую двухкомнатную квартирку. Он приобрел ее за наличные деньги.

Однажды ночью он в одиночестве возвращался домой, когда перед ним остановилась машина и из нее выпрыгнули двое. Он почувствовал дуло пистолета, приставленное к его ребрам, и понял, что это – не обычное ограбление.

– Садись, – скомандовал более высокий. – И не волнуйся. Мы просто отвезем тебя к тому, кто хочет с тобой поговорить – вот и все.

Ему завязали глаза. Казалось, машина целую вечность кружила по неизвестной местности, пока, наконец, не замедлила ход и остановилась. Энтони повели под руки по каменным ступенькам два его похитителя, и только когда он услышал тихий, но властный голос какого-то третьего мужчины, с его глаз сняли повязку.

Он увидел, что находится в комнате такого размера, который он раньше даже не мог себе вообразить. Вся его квартира могла бы поместиться в одном только углу этого зала. Стены были обиты панелями от пола до потолка, бледные мягкие ковры устилали сверкающий отполированный пол. Вокруг стояли диваны и стулья, обтянутые узорчатым шелком, букетики сладко пахнущих цветов стояли на маленьких столиках. В огромном камине потрескивал огонь. Небольшого роста, смуглый человек, в возрасте, сидел на стуле с высокой спинкой у огня и разглядывал Энтони, когда тот, раскрыв рот, смотрел на прекрасные картины, украшавшие стены.

– Тебе нравится, не так ли? – спросил его тот, кто был, очевидно, хозяином всего этого. Голос его слегка дрожал. – Та, что слева – Гирландайо. Обнаженная, которой ты восхищаешься – это Тициан. Другая, тоже слева, – Веронезе… А на противоположной стене – мои любимые Каналетто.

Он стряхнул пепел сигареты в серебряную пепельницу.

– Все это украдено. Конечно, не мной – армией фюрера. Но если я отдам их, они осядут в запасниках какого-нибудь музея. Мне кажется, что их больше ценят здесь.

Энтони смотрел на него в изумлении.

– А что вам нужно от меня? – выдавил он наконец из себя. – Почему я здесь?

– Я наблюдал за тобой какое-то время, Карральдо. Ты – очень предприимчивый молодой человек. Я понял это, хотя ты можешь произвести и другое впечатление на незнающего человека – ведь тебе только четырнадцать?

Энтони посмотрел на него со злостью – какое значение мог иметь для этого человека его возраст?.. Если только, конечно, он не был полицейским? Но нет, чепуха, он явно не полицейский… он был богат, он имел власть. Неожиданно Энтони понял, кто перед ним… Он слышал, как часто упоминалось это имя – всегда почтительными, благоговейными голосами, дрожащими от страха. Ноги Энтони подкосились, и он оперся о спинку стула трясущимися руками. Но скоро гнев одержал верх над страхом.

– Вы хотите наложить лапу на мой бизнес, – начал он отрывисто и резко. – Вот почему я здесь, ведь правда? Так вот послушайте… Я работал как вол, чтобы добиться того, что имею, синьор, и чтоб я сдох, если позволю вам пощипать меня… можете делать со мной, что угодно – бить… даже убить… Но я никогда не сдамся, никогда!

Его лицо было багровым от ярости, но хозяин безмятежно улыбался.

– Успокойся, Карральдо, – тихо проговорил он, закуривая еще сигарету. – Мы здесь, чтобы обсуждать дела, как подобает джентльменам. Твой бизнес приносит тебе маленький хорошенький доход – и я знаю точно, сколько. Конечно, мы легко бы могли тебя задавить, если б хотели – ты знаешь, как делаются такие вещи. Но боюсь, что ты слишком мелок и тривиален, чтобы мы забивали себе голову твоей особой.

Он пожал плечами и стряхнул пепел с сигареты. Энтони смотрел на него широко раскрытыми глазами, его гнев исчез. Он успокоился. Он понял, что ему сказали, но он по-прежнему не понимал, зачем он здесь.

– Сядь тут, напротив меня, Карральдо, – сказал хозяин, указывая на стул. – Я не сомневаюсь, что ты слышал кое-что обо мне… и о моих методах.

Энтони кивнул.

– Тогда все, что я могу сказать, – это только то, что ты не должен верить всему, что слышал прежде. Но я тоже кое-что узнал о тебе. Много. Ты здесь, Карральдо, потому что мне нужны молодые люди, подобные тебе. Ох, здесь много – более, чем достаточно – ослов и безмозглых идиотов, годных только на более… грязную, скотскую… работу, и они были бы рады ухватиться за то, что я хочу предложить тебе. Но мне не хватает мозгов, Карральдо, молодых людей, которые могут соображать, а не только бегать, которые могут принимать решения, могут здраво и неординарно мыслить. Думаю, что при соответствующем обучении, у тебя откроются эти способности. Ты одинок в этом мире, и я тоже – никаких семейных уз или привязанностей. У меня нет сыновей, Энтони Карральдо, – продолжал он, потушив недокуренную сигарету. – И я ищу наследника для моей… империи.

Его брови стального серого цвета приподнялись на высоком лбу, когда он прямо посмотрел в глаза юноше.

– Ну что, мальчик? Что ты на это скажешь? Энтони нервно покачнулся на стуле.

– Я ничего не знаю о вашем бизнесе, – пробормотал он. – Я едва ли знаю, что нужно делать… Я никогда не ходил в школу… Я ничего не понимаю в живописи – те имена, которые вы мне назвали, ничего мне не говорят. Я никогда раньше не бывал в комнате, даже отдаленно похожей на вашу. Я жил на улицах с тех пор, как мне исполнилось шесть лет. Какая вам польза от такого, как я? Вам нужен образованный человек, тот, кто знает, как себя вести. Мне нечего предложить вам или вашему делу.

– Это уж моя забота, Карральдо. Я нанял многих выпускников университетов – советников, адвокатов. Всего этого у меня предостаточно. Я пристально следил за тобой, Карральдо. Я знаю тебя. Ты молод, тебя можно научить, дать тебе образование… Но ни в одной школе ты бы не научился тому, чему научился на улицах своего квартала. Однажды для моего дела потребуешься ты, Энтони Карральдо. И награда будет большой – больше, чем ты можешь даже мечтать.

Энтони в замешательстве ершил свои густые темные волосы. Ему предложили весь мир на блюдечке… но он знал, что это бизнес мужчин. Он знал об этом человеке, о том, что он был вершиной пирамиды криминальной организации, которая опутала всю Италию и была самой мощной в стране. Это был опасный, страшный человек, но то, что он предложил, было неодолимо заманчиво… богатство… положение… власть. Но что он потребует взамен?

– Я никогда не убью человека из-за денег. За деньги, – сказал Энтони, презрительно откидываясь на стуле.

– Мой дорогой Карральдо, никто и не просит тебя убивать кого-либо. Никогда не попросит, – произнес хозяин с понимающей улыбкой. – Ты забыл, что это будешь ты отдавать распоряжения. Командовать.

Энтони кивнул в знак согласия. Он понял.

– Что теперь будет со мной? Хозяин улыбнулся.

– Ты принял мудрое решение. Будем надеяться, что у тебя никогда не будет повода сожалеть об этом. Ты поселишься здесь прямо сейчас – комната для тебя уже приготовлена. Завтра утром приедет преподаватель из Англии. Вот и начнется твое образование.

– Но моя квартира, мои вещи…

– Тебе не нужно ничего из прошлого. Твою квартиру продадут, а деньги поместят на твой новый банковский счет. Ты не заработаешь ничего, пока твое обучение не закончится и я буду им удовлетворен.

Энтони смотрел на него с сомнением – он заключал сделку с дьяволом. А что если у него ничего не выйдет? Он содрогнулся при мысли, что будет тогда. Но давление этой дьявольской силы было слишком мощным…

– Еще одна вещь, прежде чем ты уйдешь в свою комнату, – голос хозяина был леденящим, он закурил новую сигарету. – Ты – молодой мальчик, тебе едва четырнадцать, но уже ходит много разговоров о твоей сексуальной удали и наклонностях. С этого момента и далее ты будешь держать в узде свои нужды. Мне не нужны скандалы в моей Семье, – отвернувшись, он взял книгу и открыл ее на странице, заложенной тонкой серебряной закладкой. – Теперь можешь идти, – сказал он холодно.

Энтони знал, что продал себя в некий вид странного рабства, но он обнаружил, что ему легко учиться. Он проглатывал книги, которые давал ему учитель, изматывая его тем, что отказывался уходить, когда преподаватель давал понять, что урок окончен. Математика давалась ему без труда – ведь он изучал ее на практике с тех пор, как ему исполнилось шесть. Но теперь мир расширился для него географически, и прошлое стало реальностью благодаря блестящему преподавателю истории. И магия написанного слова, музыки и живописи открыла для Энтони неведомые до того грани наслаждения. Когда он не был занят на уроках, он проводил время в библиотеке хозяина, с восторгом беря в руки и прочитывая одну редкую книгу за другой. Бережно доставая их с полок, Энтони благоговейно думал об их возрасте, любовался хрупкими рукописными страницами. Он касался мягких кожаных обложек чуткими пальцами, представляя себе человека, так давно создавшего эту книгу – на века. Он рассматривал картины мастеров живописи, которые были развешены повсюду в доме, старался узнать побольше об особенностях и технике письма каждого художника, и вскоре у него сложилось собственное мнение о тех, кого он особенно полюбил.

Одетый в превосходные серые брюки и голубую рубашку, с однотонным темно-голубым галстуком и в блейзере с золотыми пуговицами, Карральдо обедал с тем человеком. Хотя, конечно, он обращался к нему по имени; но про себя Энтони всегда называл его «тот человек» – словно подсознательно не хотел знать, кто он. Хозяин всегда задавал Карральдо вопросы, касавшиеся его занятий, и довольно кивал, когда Энтони отвечал быстро и умно. Он решил, что Карральдо не хватает физической активности и что ему следует также брать уроки тенниса, плавания и фехтования. Энтони особенно нравилось фехтование. Надев белую форму и маску, размахивая рапирой, он чувствовал себя кем-то вроде Дугласа Фэрбэнкса из одного из тех старых фильмов, которые хозяин с удовольствием смотрел несколько раз в неделю в собственном маленьком кинотеатре на нижнем этаже.

Энтони удивлялся, как легко он вошел в мир роскоши, где все вещи делаются для тебя и за тебя. Особняк и прилегающая к нему территория всегда содержались в образцовом порядке молчаливой армией слуг и садовников; его одежда была всегда выстирана, вычищена и выглажена; завтрак приносился в комнату для занятий, где он уже находился с шести утра – и ленч тоже. Обедал он всегда с тем человеком. Стол был неизменно прекрасно сервирован ливрейным лакеем в белых перчатках; обязательно было превосходное вино, чьи достоинства подробно разбирались хозяином, дабы просветить Карральдо и в этой области. Конечно, все это очень дорого стоило. Прекрасные сады были окружены высоким забором и охранялись вооруженной охраной со злыми черными собаками. У ворот на территории особняка тоже была охрана, и еще у каждой двери в дом. Безопасность также обеспечивалась охранной сигнализацией и – при необходимости – лучами прожекторов. В этом особняке «тот человек» жил словно узник вот уже полвека. Но, конечно, к нему постоянно приходили различные люди – некоторые из них выглядели официально или по-деловому, другие – зловеще. Появлялся и скромный люд из близлежащих кварталов. Хозяин встречался с ними со всеми.

Конечно, это была слишком уединенная жизнь для молодого человека, хотя Энтони и был привычен к одиночеству. Но она была роскошной и интересной, и Карральдо даже хотел, чтобы так было всегда. Все было на своих местах. Кроме одной вещи. Секс. Вернее, отсутствие его. Уличная жизнь Неаполя исключала возможность того, чтобы это могло оставаться частным фактом. Первую подобную сценку Энтони наблюдал из темного дверного проема в возрасте шести лет. Некоторые из мальчишек предлагали себя взрослым мужчинам за деньги, другие, казалось, часто имели приключения подобного рода – они описывали их потом в мельчайших подробностях и с большим преувеличением. Энтони слушал их разговоры о том, что они ощущают при этом… какая это хорошая штука, и он испытывал беспокойство в своем собственном теле. Когда ему исполнилось тринадцать, он выглядел на все семнадцать. Однажды он пошел на квартиру, в которой, как он слышал, умирал старик, надеясь попасть туда первым, убедиться собственными глазами и предложить им похоронные услуги какого-нибудь из своих клиентов. Дверь открыла молодая женщина – года так двадцать три или четыре – в полном расцвете и широкобедрая. Ее вьющиеся темные волосы падали на плечи. Она уставилась на него подозрительно, запахивая свой дешевый шелковый халат на груди. С большим усилием Энтони отвел взгляд от ее форм и начал объяснять, что прослышал, что она будет нуждаться в похоронных услугах.

– О, да! Он умирает. Слава Богу! – воскликнула она. Потом, все еще пристально глядя на него, она добавила, – вам лучше зайти внутрь, чтобы мы могли обсудить эти дела.

Она села рядом с Энтони на обшарпанный бархатный диван. Он мог видеть лежащего в кровати человека, его серо-белое лицо было повернуто в их сторону. Оно было старым и сморщенным, но глаза были живыми и беспокойными. Он смотрел на них.

– Я не знаю, каким чудом он еще коптит небо, – бросила она, глядя равнодушно через комнату. – Доктор сказал, что он должен был помереть еще неделю назад.

Он старый – пришел его день… пора ему отправиться к создателю и уступить место более молодому мужчине.

Она посмотрела на него с какой-то мыслью в глазах, потом пошла на кухню и принесла открытую бутылку красного вина.

– Сколько лет вашему отцу? – спросил вежливо Энтони.

– Моему отцу? – воскликнула она с издевательским смешком. – Но это – не мой отец! Это – мой муж!

Наполнив оба бокала, она протянула один из них Карральдо. Когда она наклонилась вперед, ее халат распахнулся на груди, и Энтони спешно заглотнул свое вино, с отчаянием сжимая колени, чувствуя нарастающее желание. Ее груди были как две тяжелые груши, а ее оливковая кожа выглядела гладкой и нежной.

– Давайте выпьем еще вина, – предложила она, снова наполняя бокалы. – И скажите мне, зачем вы здесь.

Ее пухлая рука оказалась у него на бедре, когда она придвинулась поближе, глядя ему в глаза и не делая никаких попыток запахнуться. Осушив свой бокал, она хрипло заговорила.

– Вы имеете понятие о том, что такое заниматься любовью со стариком? Залезать в его постель? Боже, – неожиданно застонала она, каким-то гнусным взглядом посмотрев на полуоткрытую дверь, а затем – на Энтони. Он содрогнулся. Потом она неожиданно пробежала руками по телу Карральдо. Он положил руку ей на грудь, и она задрожала.

– О-о-х! – взвизгнула она. Ее халат упал с плеч, когда она опрокинулась на диван, таща Энтони на себя. Машинально он спрятал лицо у нее на груди, и тут он словно стал другим человеком. Он почувствовал себя сильным, могущественным, властным, словно обладал каждой женщиной в мире. Женщина застонала опять от наслаждения, когда увидела его напрягшуюся плоть. Когда он вошел в нее, Энтони показалось, что он услышал слабый звук из соседней комнаты. Повернув голову, он увидел, что глаза лежащего прикованы к ним.

– Еще, – хрипела она, – сильней, сильней… давай! Делай мне больно!.. Он буквально сверлил ее, убыстряя ритм, ее ногти царапали его спину. Хотя это и был его первый раз, он дошел до последней точки только тогда, когда она заорала, чтобы он перестал.

Энтони быстро поправил одежду. Все еще совершенно обнаженная, она прошлась через комнату в спальню и посмотрела на лежавшего.

– Прекрасно. Вот еще одна польза. Это сделало свое дело, – сказала она ровным холодным голосом. – Старый ублюдок умер.

Ее жуткий повизгивающий смех преследовал Энтони, когда он выскочил из комнаты, помчался по ступенькам и вырвался на улицу.

После того, как он узнал, что это такое, было довольно просто найти то, что нужно – это продавалось на каждом углу улицы. Или, как в первый раз, появлялась случайная возможность. Внезапно ему стало казаться, что весь мир вращается вокруг секса. Это полностью затянуло его, и вскоре он обнаружил вечеринки, где секс был названием игры. И он открыл, что ему нравились две девушки или даже три… ему нравилась грубость этой затеи… он хотел, чтобы они стонали от боли так же, как и от наслаждения, умоляли его о пощаде… он хотел безусловной власти над ними. Он был их хозяином, они были его рабынями.

А теперь, на вилле, от него ждали, что он будет целомудренным и направит все свои мысли на учебу. Странно, но через какое-то время он стал наслаждаться самодисциплиной. Он чувствовал себя подобно новообращенному монаху и просто перенес всю свою энергию на упорные занятия плаванием и фехтованием.

Не было никакого сомнения, что «тот человек» привязался к Карральдо. Он был у него в милости. Когда Энтони пожаловался на сильные боли в желудке, тот встревоженно пригласил врача, и когда был поставлен диагноз – аппендицит, он лично сопровождал Энтони в больницу в большом черном «мерседесе», за рулем которого сидел шофер. Машину сопровождал эскорт полиции и выли сирены. Он не покидал больницу в течение всей операции, оставив груду сигаретных окурков в пепельнице особо комфортабельной комнаты для посетителей. Когда Энтони везли на каталке из операционной, «тот» сначала удостоверился на все сто, что Карральдо не был больше в опасности, и только потом уехал. Он вернулся позднее с немыслимо огромными корзинками фруктов и цветов, и кипой книг, которые он специально выбрал для больного – те, которые, по его мнению, могли порадовать Энтони.

После этого, он стал больше времени проводить с Карральдо в течение дня, и постепенно начал вводить его в курс своего «дела», объясняя его структуру и специфические сферы влияния. К тому времени, когда Энтони официально исполнился двадцать один год – как всегда, он требовал, чтобы ему прибавляли четыре года – он знал все секреты хозяина, а также то, что «тот» прочит его в свои наследники.

Два месяца спустя с хозяином случился первый удар. Это было не очень серьезно, но он оказался прикованным к инвалидному креслу. Неожиданно он стал казаться хрупким и уязвимым, и Энтони понял, что сам привязался к нему. Он заботливо ухаживал за ним. Этот человек вытащил его из грязи и превратил в цивилизованное существо; он дал ему образование, он направлял его, пока он не стал воспитанным и знающим человеком. Но когда Энтони молил Бога, чтобы «тот» не умер, это было не только потому, что хозяин заботился об Энтони, но и оттого, что Карральдо не хотелось взваливать на свои плечи статус «того» как главы «дела».

Однажды вечером они тихо сидели и читали после обеда, Энтони закрыл книгу и пожелал доброй ночи своему боссу. Он почувствовал, что устал, и хотел пораньше лечь спать.

– Не уходи пока, сынок, – сказал «тот» тонким дрожащим голосом.

– Конечно, нет, сэр, – Энтони опять опустился в кресло рядом с ним. – Я что-нибудь могу для вас сделать? Может быть, что-нибудь принести? Вам чего-нибудь хочется?

– Там есть один документ, – он указал головой на круглый мраморный стол около окна. – Принеси мне его, хорошо?

Энтони принес.

– Теперь прочти его, – спокойно сказал «тот человек». – И скажи, что ты думаешь по этому поводу.

Энтони прочел документ об официальном усыновлении. Тот человек хотел, чтобы Карральдо стал его законным сыном. Он уставился на бумагу, не имея сил встретиться взглядом с встревоженными глазами хозяина. Энтони часто представлял себе, что если ему станет невмоготу такая жизнь, или его призовут к тому, чтобы принять участие в делах «Семьи», то он найдет выход. Он покинет этот дом, покинет Италию, начнет новую жизнь. Но если он подпишет этот документ, он станет законным сыном «того человека». И тогда спасения не будет.

– Другого пути нет, ты же понимаешь, – сказал тот. – Если бы ты был моим родным сыном…

Он выбросил вперед руку, указывая на комнату, картины, произведения искусства.

– Все это было бы твоим, – он устало вздохнул. – Но много других, которые ждут, как акулы добычи, чтобы сожрать все это, когда меня не станет. Мы не можем допустить, чтобы это случилось, Энтони, ведь мы это можем? Это в наших силах? Моя коллекция… так много сокровищ… сколько красоты… для них это только выгодный дорогостоящий товар. Но я знаю, что ты будешь любить все это, как я люблю. Ты действительно мой сын.

Энтони подписал документ дрожащей рукой, тронутый незамутненной радостью, которую увидел в глазах «того», когда передавал ему бумагу.

– Я как-то говорил, что надеюсь на то, что тебе не придется сожалеть, если ты согласишься разделить мое общество, – произнес «тот человек» тихо. – А теперь я могу сказать это с уверенностью.

Еще через два месяца с ним случился второй, уже сильный удар. Он умер в считанные минуты. И Энтони очутился в роли владельца и наследника всего того, что осталось после хозяина. И новым главой «Семьи».

Похороны были устроены с подобающей помпой, на них присутствовали только Энтони и «высшие чины» империи хозяина, а также дюжина молчаливых, одетых в черное, с мрачными глазами мужчин, которых он совершенно не знал. После церемонии они вежливо предложили ему обсудить кое-какие вопросы, связанные с бизнесом. Скрывая нервозность, Энтони слушал, как они излагали ему свои соображения о роли, которую ему теперь придется играть. Из-за своей неопытности, как они мягко выразились, ему будет трудно управлять таким сложным делом. Поэтому они предложили ему помощь – взять под свой контроль определенные «ситуации»… лучше будет, однако, если он просто предоставит все им… тогда не будет никаких проблем, никаких конфликтов… Конечно, они уважают волю покойного, говорили они, но ведь и картины и произведения искусства никогда по-настоящему не принадлежали его бывшему хозяину. Их нужно теперь пустить в дело.

Энтони смотрел на них с презрением. Они сделали большую ошибку, принимая его за дурака; он кипел от ярости – не за себя, а за умершего. Они просто хотят растащить по кирпичикам его дело – по куску на брата, а ошметки – ему. Он откинулся в кресле, позволив им говорить, что им вздумается, пока в комнате не повисла тишина. Они смотрели на него выжидательно – каков будет его ответ.

Какая ирония! – думал он. Они предлагали ему то, что, как он полагал, ему всегда хотелось. Но теперь он знал, что не может принять это – вовсе не потому, что мечтал стать «крестным отцом» Семьи, но оттого, что не хочет предать человека, который превратил его из неотесанного невежественного уличного бродяги в цивилизованного, знающего человека, в того, кто должен занять достойное место среди интеллектуальных вассалов его бывшего босса. Энтони знал, что эти криминальные бароны вовсе не заботились о продолжении дела своего соверена, и настал час для Энтони оправдать доверие и надежды, которые возлагал на него «тот человек», сделав его своим наследником.

Стараясь говорить низким ровным голосом, он поблагодарил их за предложенную помощь, но сказал, что не нуждается в ней и что не может быть и речи о дележе его наследства. Прежде чем они могли что-либо ответить, он добавил:

– Я думаю, вы помните, джентльмены, что меня специально учили и готовили к тому, чтобы взять дело в свои руки – и хорошо учили. Моя Семья лояльна и будет делать то, что я велю. Думаю, вы вскоре убедитесь, что все обстоит так же, как и тогда, когда был жив мой отец.

Это был первый раз, когда Энтони назвал «того человека» отцом. К горлу его подкатил комок, и он от всей души хотел, чтобы можно было повернуть время вспять и он мог произнести это слово, когда «тот человек» был еще жив.

– Что же касается картин и произведений искусства, – продолжал он, – то они – личная коллекция отца. И это была его воля, особо оговоренная, что коллекция должна сохраниться в неприкосновенности. И я обещал ему, что это будет исполнено в точности.

Все они обнимали Энтони, поднимая бокалы вина за его успех, но он знал, что они не успокоятся и не примут так просто его отказ. И он также знал, что не станет узником особняка, подобно «тому человеку». Он лучше умрет. Покойный был старым человеком, он уже прожил свою жизнь, когда капкан захлопнулся, но Энтони был еще молод. Он собирался выполнить обещание, данное своему бывшему боссу, но он будет жить своей жизнью, без охраны и оружия. Он понимал, что ему придется бороться за свою свободу. И он должен доказать, что имеет право на уважение со стороны членов его Семьи.

Неделей позже он ехал в большом черном «мерседесе» седане «того человека» по дороге, вьющейся вдоль побережья, когда заметил в боковое зеркало, что его преследует грузовик, везущий ящики с овощами. Дорога была узкой, сбегавшей вниз по массивной скале к морю. Грузовик быстро приближался, намеренно пытаясь прижать его к самому краю шоссе. Не было никаких сомнений в том, что кто бы ни сидел за рулем, он собирался убить его. Инстинктивно Карральдо нажал на газ. Грузовик ударил его в бок, но мощный автомобиль Энтони рванулся вперед, его колеса завизжали, когда Энтони резко вывернул руль. Но он не потерял управление. Грузовик неожиданно остановился, и, Энтони, дав задний ход, быстро покатил туда, откуда только что вырвался. Изо всех сил, опять нажав на газ, он ударил грузовик, который, сломав оградительный барьер, полетел, кувыркаясь, вниз по скале. Энтони поставил машину на ручной тормоз и откинулся в изнеможении на сиденье. Несколько минут он сидел неподвижно, пот струился по его лицу, все тело дрожало. Потом, вытерев пот со лба носовым платком, он, преодолевая слабость, вылез из машины и заглянул в пропасть. Изумрудное море пенилось прибоем у подножия суровых охристо-коричневых скал, почти лишенных растительности – лишь несколько деревьев цеплялось корнями за их поверхность. Теперь он знал, что не потерял быстроту реакции старого уличного бандита – ударить первым, пока не прикончили тебя. И в будущем все его отношение к жизни основывалось на этом.

Потом, на следующей неделе, случился пожар на вилле. И только благодаря тому, что Энтони не мог уснуть в ту ночь и отправился вниз в библиотеку на поиски чего-нибудь спиртного или книжки, которую можно почитать перед сном, ему удалось спасти здание… и свою жизнь. Он вырвал у огня Тициана и Веронезе, но среди его важных потерь были Гирландайо и любимые «тем» Каналетто. Хотя Энтони и не был виноват в случившемся, его не покидало горькое чувство, что он предал умершего.

Затем однажды вечером он отправился один в театр, отдав распоряжение, чтобы за ним прислали машину после окончания спектакля. Неожиданно он почувствовал, что не сможет больше вынести ни единой одинокой ночи на вилле. Ему нужна жизнь… женщины… секс. Отослав машину домой, он растворился среди толпы в одном из кварталов в поисках определенных удовольствий. Когда он возвратился в особняк через два дня, – бледный, с темными кругами под глазами, он узнал, что его машину нашли на обочине одной из дорог, изрешеченную пулями. Водитель был мертв. Энтони понял, что ему объявили войну. Но он знал, кто его враги. Или он – или они. Вместе им нет места на этой земле.

Инстинкт выживания, проснувшийся в нем еще в детстве среди развалин покалеченного войной Неаполя, придал ему сил, когда он собрал своих подчиненных и выработал план действий. Хладнокровно и до мельчайших деталей. Через несколько месяцев все те, кто присутствовал на похоронах «того человека», нашли свою смерть. И после этого никто уже не осмеливался сомневаться в праве Карральдо быть наследником империи. С кривой улыбкой он припомнил ту ночь, когда он впервые увидел «того человека» и сказал ему презрительно, что никогда не убьет человека из-за денег.

– Никто никогда не попросит тебя об этом, – отметил тот с понимающей улыбкой. – Это будешь ты отдавать приказы.

И Энтони знал, что если потребуется, он опять отдаст эти приказания. Но теперь он завоевал себе свободу.

К тому времени он уже так глубоко увяз в «деле», что не было пути назад. Он был верховным администратором, но Энтони ненавидел то, что ему приходилось делать. Мысль об огромном количестве денег, постоянно возраставших, к тому же на различных банковских счетах во многих странах мира, никогда не давала ему и подобия удовлетворения, какое давал когда-то вид маленькой пачки банкнот, спрятанных под половицами его собственной первой скромной квартирки. Он искал убежища в двух своих сильных привязанностях – музыке и искусстве. Он часто ходил в оперу; с головой окунался в походы по галереям, в поездки на различные выставки-продажи. Он чувствовал что-то вроде подобия счастья, когда держал в руках только что купленную картину. Однажды, когда он был на аукционе Сотби'с, Энтони разговорился с аристократического вида стариком, и за бокалом вина он рассказал Карральдо о том, что у него до сих пор дом полон картин, хотя ему и пришлось продать некоторые полотна старых мастеров много лет тому назад. Видя, что Карральдо хорошо разбирается в искусстве, он пригласил его провести уик-энд в своем загородном доме, чтобы новый знакомый мог своими глазами взглянуть на его сокровища.

Было множество больших ярких пятен на стенах – на тех местах, где когда-то висели эти проданные картины, но пока они бродили по бесконечным коридорам и холодным тихим комнатам, молчание которых тревожило только эхо, Карральдо заметил несколько полотен большой художественной ценности. Он предложил лорду Бестону хорошую цену за них, на что тот быстро согласился.

Они сидели потом в библиотеке и попивали виски, чтобы отметить сделку и погреть кости после прогулки по холодному дому, когда Энтони заметил пару маленьких пейзажей, полураскрытых в темном углу комнаты.

Они терялись среди перегруженной вещами обстановки кабинета, но он мгновенно узнал в них редких Каналетто, написанных, в тот период, когда художник был в Лондоне. Он сразу же сказал лорду Бестону, что картины, несомненно, подлинные и очень ценные, а затем предложил ему сумму, на десять процентов превышавшую ту, которая может быть поставлена на аукционе. Энтони знал, что очень скоро смог бы продать их еще на тридцать процентов дороже предложенной цены. Посоветовав лорду переговорить с другими покупателями, прежде чем продать картины ему, Карральдо однако был уверен, что он их получит.

Энтони вернулся в Лондон. На следующий день лорд Бестон привез пейзажи в отель, где остановился Карральдо. Энтони ощущал дрожь восхищения, держа в руках свою первую выдающуюся находку. Он не только частично искупил свою невольную вину перед «тем человеком», его верой в своего приемного сына, но и нашел свое истинное место в жизни.

Милан был богатым индустриальным городом, но он не считался международным центром искусств. Именно по этой причине Карральдо решил открыть свою галерею здесь. Он будет первым. Он купил особняк на престижной, элегантной улице и заново переоформил интерьер, принимая во внимание то, что его дом должен стать ультрасовременной художественной галереей. Она была разделена на две независимые части: одна – для размещения картин мастеров прошлого, а другая – для произведений новых молодых художников, которых он открывал и которые предоставляли ему свои работы. Как правило, он становился их спонсором. Карральдо хорошо знал свое дело, и с его опытным знающим взглядом и инстинктивным чувством прекрасного, он вскоре привлек внимание коллекционеров, которые стали пользоваться его услугами – они просили его отыскивать работы именно тех художников, которыми они интересовались. Галерея Карральдо процветала, и через год он открыл вторую в Париже. Не прошло и двух лет, как имя Карральдо стало упоминаться наравне с именами самых маститых международных авторитетов в области искусства в Нью-Йорке, Лондоне, Париже…

Он постоянно путешествовал, отыскивая скрытые сокровища, давно погребенные в пыли старых дворцов и особняков.

Он месяцами странствовал по мансардам и студиям голодных молодых художников в надежде найти хотя бы одного, отмеченного печатью истинного таланта. И тогда, когда он находил то, что искал, это было для него дороже всего на свете.

Но в определенный день каждый месяц он неизменно возвращался в Неаполь. Поначалу он проводил там довольно много времени – дней десять, или, по крайней мере, неделю, но в конце концов он сократил срок своего пребывания с Семьей до двух дней. Он постепенно переложил многие свои функции на плечи своих подчиненных, хотя и никогда не давал им слишком много власти, например, независимо контролировать какой-нибудь из аспектов его «дела». «Тот человек» хорошо вышколил его. За исключением этих коротких визитов, он все свое время проводил вне Семьи. Но существовали три человека – только три – которые знали, как связаться с ним в любой момент – и в любой точке земного шара.

Огонь давно уже потух в камине, и только большие угли тлели за решеткой, когда Карральдо допил последний глоток бренди из своего бокала и посмотрел на своего друга. Паоло просто слушал его молча и только теперь Энтони заметил, что его пальцы так сильно сжимали бокал, что было просто удивительно, как он его не раздавил.

– Годами, – сказал Карральдо, – я жил двумя разными жизнями, становясь то одним, то другим человеком в Неаполе и Милане. Но была одна вещь, которую ни один человек на свете не мог бы изменить во мне. Моя потребность в сексе. Секс доминировал в моей жизни. Иногда мне казалось, что я больше принадлежу своему телу, чем моим делам. Он пожал плечами.

– Конечно, я старался как-то оберегать от постороннего глаза свою частную жизнь, но я знаю, что пошли слухи. И вот, Паоло, теперь ты видишь, почему я никогда не смогу позволить себе роскоши близких отношений с женщиной. Я просто никогда не смогу рассказать ей ни об одном из моих секретов. «Тот человек» однажды предостерегал меня, чтобы я никогда не влюблялся.

– Это сломает тебя, разрушит твою жизнь, – говорил он. – Уничтожит тебя так же, как и меня. Любовь никогда не должна стать частью твоей жизни.

Он подошел к камину, вороша уже почти совсем потухшие угли.

– Еще одна вещь, – сказал он в заключение. – Я был «хорошим сыном» – не мотом из известной притчи. Теперь гораздо больше миллионов, которые принесло «дело», на счетах банков по всему миру, гораздо больше, чем тогда, когда был жив мой приемный отец.

Он остановился, его полузакрытые глаза внимательно смотрели на лицо Паоло.

– Но я клянусь, что я никогда не брал из них ни цента. То, что досталось мне от «того человека», я всегда считал доверенным мне наследством, перешедшим от отца к сыну. И я использовал его для того, чтобы финансировать мои галереи и мою деятельность, связанную с искусством. Я очень богатый человек, Паоло. Но ничего из того, что я имею – дома, машины, суда, мои личные сокровища – не имеет никакого отношения к «Делу».

Положив руку на каминную доску, Карральдо молча смотрел на безжизненный огонь, боясь взглянуть на Паоло, боясь услышать то, что его друг может сказать… он знал, что просто не сможет вынести его слов.

– Ты свободен уйти, – сказал Карральдо, с трудом выдавливая из себя эти слова. – Я не имею права просить тебя о дружбе.

Паоло подошел к нему и положил ему руку на плечо.

– Мой дорогой Энтони, – произнес он мягко. – Когда мужчина находит мужество доверить свою душу другому человеку – это знак истинной дружбы. Я только рад, что ты понял, что должен был рассказать мне эту историю.

Карральдо почувствовал, что напряжение ушло из его тела. Он знал, что по лицу его текут слезы, но он был бессилен остановить их.

– Всю свою жизнь я был одинок, – сказал он глухо. – И когда я встретил тебя, я словно нашел брата.

– И так будет всегда, – заверил его Паоло. – И я знаю только то, что ты – Энтони Карральдо, мой друг.

Ни один из них больше никогда не возвращался к этому разговору.

Карральдо глубоко вздохнул, глядя на потухшие угли уже остывшего камина, так же, как и тогда, когда он был с Паоло. Но Паоло умер много лет назад. Он был – прошлое, а Ария – будущее.

Список претендентов на наследство Поппи Мэллори, составленный Либером, лежал на столе, стоявшем у окна, и, наливая себе прекрасного бренди в бокал, он опять взглянул на одно имя. – Орландо Мессенджер, – прочел он.

Когда Карральдо предложил ему свою помощь, он еще не осознавал, что молодой художник тоже был в числе соискателей наследства таинственной Поппи Мэллори, хотя он читал список до того, и история юноши звучала убедительнее других, за исключением, пожалуй, рассказа некой Лорен Хантер. Энтони почувствовал зерна отчаяния в душе Орландо – молодой человек понимал, что попусту тратит свой талант, – и, повинуясь порыву, Карральдо решил дать ему шанс. Конечно, он недостаточно знаком с его работами, чтобы решиться стать его спонсором; Орландо придется доказать, что он стоит того, прежде чем ожидать, что Карральдо будет поддерживать его.

Только теперь Карральдо связал имя Орландо Мессенджера с так расстроившим его объявлением в газете. Глядя из окна на опустевшую ночью улицу Лондона, он думал, что не имеет никакого значения, что оба они – Орландо и Ария – претендуют на наследство Поппи. Это его нисколько не беспокоило. Но он знал, что это приведет в бешенство Франческу. Он усмехнулся при этой мысли. Он надеется, что Орландо получит эти деньги; он надеялся, что их получит Пьерлуиджи, пусть их получит кто угодно – любой, только не Ария.

ГЛАВА 15

Клаудиа лениво потянулась, взглянув на стоявшие около кровати прелестные часы от Картье из золота и ляпис-лазури – одна из немногочисленных дорогих безделушек, оставшихся от последнего замужества. Была половина одиннадцатого утра, звонил телефон, и она была очень раздражена. Все ее друзья знали, что ей нельзя звонить раньше одиннадцати; ее красота нуждалась во сне.

Доведенная до белого каления, она злобно вздохнула и швырнула мягкую маленькую кружевную подушку на телефон, потом зарылась с головой в одеяло… наверно, она забыла вчера включить автоответчик! Кто бы там ни звонил, он был очень настойчив. Конечно, это не мог быть один из ее друзей: те хорошо знали ее образ жизни – слишком хорошо. Значит, это был кто-нибудь из тех, кто требовал деньги. Филистеры.

Звонок наконец замолчал, и она вздохнула с облегчением. Она опять потянулась, на этот раз наслаждаясь этим. Клаудиа медленно провела рукой по всей длине своего гладкого тела, представляя себе при этом, что должны были чувствовать мужчины, когда ласкали ее. Иногда ей даже хотелось самой быть кем-нибудь другим, кто мог бы заниматься с ней любовью – чтобы она могла ощутить, как она чувственна. Однажды ей показалось, что это ей почти удалось, думала она с улыбкой…

Начиная с тринадцати лет Клаудиа слишком хорошо осознавала свою чувственную притягательность – и больше ничего. Она была диким ребенком – слишком диким, думала она теперь с горечью. Знай она тогда, что ее внешность и чувственные флюиды – это ее единственные приманки, ее оружие, она бы пользовалась им с большей пользой. А вместо этого она бежала от аристократической жизни на мраморную виллу. Черт побери!

Сев, она зажгла сигарету золотой зажигалкой от Картье, отгоняя дым элегантной наманикюренной рукой. Проклятье! Один из ее ногтей сломался. Это было последней каплей! Она откинулась назад на подушки, мрачно куря, и стала думать о своих родителях.

Александру Ринарди было пятьдесят, когда в 1952 году родились близнецы, и он смотрел недоверчиво на комочки плоти, которым он дал жизнь, думая о том, как предотвратить то, что они могут нарушить спокойный образ его жизни. Он был женат на Лючии Галли только два года, и она была первая женщина, которой удалось проникнуть под ледяную оболочку одиночества, которой он окружил себя с девятилетнего возраста. Ему нет никакого дела до этих детей, говорил он себе, никакого! Но они сделали счастливой Лючию, и поэтому он готовился принять их, как мог.

Небольшого роста, с мягким голосом, Лючия была единственным лучиком, который согревал сердце Александра. Он легко смотрел в завтрашний день, зная, что утром проснется и увидит ее спящей на своей руке. Он радовался, чувствуя ее рядом с собой по ночам, когда, страдая от бессонницы, он читал книжку при колеблющемся свете свечей – он боялся, что свет лампы может побеспокоить ее. Ему нужна была только Лючия – никаких детей, ничего иного – не нужна даже собака. Александр взял ее девичью фамилию – Галли, отказавшись от собственной ненавистной – Ринарди. И от титула барона тоже.

Когда близнецы Пьерлуиджи и Клаудиа немного подросли, они поняли, что в их семье из родителей есть только один – Лючия была им и матерью и отцом. Она потакала им во всем, позволяя бегать где угодно, стараясь свободой хоть как-то восполнить пренебрежение к ним отца.

Клаудиа в ярости потушила сигарету. Нет никакого сомнения, что если бы ее мать вернулась обратно в больницу, когда внезапно возникли осложнения после операции, она сейчас была бы жива. И какой иной могла бы быть их жизнь! Но она хотела быть там, на вилле Велата, в безопасности с Александром. В безопасности! После ее смерти их отец полностью посвятил себя своим садам, обдумывая замысел нового большого озера, которое начали копать, но, казалось, никогда не закончат. Он рисовал на бумаге фантастические виды лужаек, рощиц, миниатюрных английских, французских и итальянских парков и пейзажей, не обращая ни малейшего внимания на подраставших детей.

Любопытная и своевольная, Клаудиа имела свое первое чувственное приключение в тринадцать лет – с одним из парней из конюшни. Она крутилась поблизости, поглядывая на его мускулистые руки и грудную клетку, в течение нескольких недель. И каждый раз он оборачивался и перехватывал ее взгляд, улыбаясь легкой понимающей улыбкой. Она, затаив дыхание, улыбалась ему в ответ, хотя старалась сделать вид, что занята чем-нибудь. Потом однажды он оперся о дверь конюшни, просто наблюдая, как она работала. Это было жаркое летнее утро, и на Клаудии была майка и бриджи для верховой езды, и ничего больше под ними. Она чувствовала с удовольствием, что он смотрит на ее грудь, стараясь проникнуть взглядом под майку. Положив кисть, она встала с колен и развернулась к нему, подняв руки вверх так, чтобы он мог видеть ее грудь сквозь тонкую рубашку, пока она делала вид, что приводит в порядок прическу. Его глаза блуждали по ее телу, а затем, с язвительным смехом, он пошел вразвалку в конюшню и расстегнул брюки. Она замерла и смотрела на него, затаив дыхание, а он все с той же улыбкой, выпустил сильную струю на свежую солому, устилавшую пол конюшни.

Это был самый эротический акт, какой она только могла вообразить, и чувствуя горячее, влажное возбуждение между ног, она инстинктивно запустила туда свои руки. Когда он покончил со своим занятием, он взглянул на нее – ее рука была зажата между ног, глаза прикованы к его плоти. С тем же понимающим взглядом он направился к Клаудии и встал напротив нее, даже не застегнувшись.

– Дотронься до этого, – сказал он ей. – Давай, давай, дотронься, ведь ты этого хочешь, ведь так?

Ее глаза были прикованы к толстой, упругой мужской плоти и она знала, что он прав – она хотела коснуться этого… она хотела этого так сильно… Он оказался теплым и твердым в ее руках, а он стянул с нее майку и ласкал ее грудь; она хотела этого, и его тоже, и всего того, что он хотел сделать с ней. Хотела почти до боли.

Как оказалось, он был не особо ловким любовником, но он был молод, силен и вынослив, и Клаудиа позволяла ему делать с ней все, что угодно, учась пользоваться своим оружием, пока оно полностью не стало у нее под контролем. Теперь она владела ситуацией. Они встречались каждый день на конюшне – иногда по два или три раза – она все никак не могла насытиться им. Клаудиа улыбнулась, закуривая еще сигарету. Конечно, она не знала тогда, что за ней наблюдали – но это отдельная история.

Когда ей исполнилось шестнадцать, она убежала из дома с сыном концессионера из Форте деи Марми – курорта на побережье Тосканы, куда всегда стекались летом хорошие итальянские семейства. Вот тогда ее отец впервые вспомнил о ее реальном существовании, он среагировал мгновенно и проявил твердость в поведении. Клаудиа была немедленно вычеркнута из его завещания, он больше не хотел ее видеть. Он ее и не увидел даже на смертном одре три года спустя.

К тому времени у Клаудии был уже четвертый или пятый любовник.

Юноша с побережья занимал ее недолго – ровно столько, сколько потребовалось, чтобы научиться искусству любви и специфическому языку при этом; после ее потребность к переменам и роскоши заносила ее в постели некоторых очень странных мужчин. Был среди них и британский офицер, которому нравилась ее юность – он заставлял ее одеваться в тунику или армейскую гимнастическую морскую майку и трусы; и тренер верховой езды из Вены, которому нравился вкус его собственного семени; и французский кутюрье, который любил наблюдать ее с другим… но все они содержали «уязвимую нежную» Клаудиу в относительной роскоши, к которой она привыкла.

Как все это было давно, думала она бесстрастно. Слава Богу, она вышла из возраста неразборчивой девчонки, и перешла от этих типов к блестящим, престижным мужчинам, создав себе имя благодаря парочке богатых бывших мужей. Она стала членом международного высшего общества. Правда, теперь оставленные ей последним мужем средства подошли к концу, а вместе с ними и ее спокойное существование в единственном кругу, которым она дорожила.

Опять зазвонил телефон, и Клаудиа взглянула на него разъяренно. Вздохнув, она перекатилась по кровати и взяла трубку, накинув на себя простыню.

– Алло? – сказала она хрипло.

– Я говорю с Клаудией Галли?

Мужской голос был глубоким и приятным, но абсолютно незнакомым, и она подозрительно уставилась на трубку.

– Si, pronto,[6] – ответила она резко, боясь, что это был один из тех, кто звонит по поводу неоплаченных счетов.

– Клаудиа, я сожалею, что разбудил вас, – продолжал голос. – Меня зовут Орландо Мессенджер. Я – приятель Биби Мутон. Я виделся с ней в Лондоне на прошлой неделе и, когда я упомянул о том, что собираюсь в Париж, она сказала, что если я окажусь в одиночестве, то почему бы мне не позвонить вам? Мне хотелось бы знать, быть может вы свободны сегодня и согласитесь разделить со мной ленч.

– Ленч? – Клаудиа быстро размышляла… если она скажет да, он поймет, что ее записная книжка для приглашения пуста; но если она скажет, что слишком занята, то упустит возможность сходить в хороший ресторан и поболтать с кем-то новеньким… и его голос звучал так приятно – милый, воспитанный голос представителя высшего класса Англии…

– Благодарю вас, Орландо, – ответила Клаудиа сладким голосом. – Это так мило с вашей стороны – пригласить меня, но боюсь, что у меня уже есть приглашение на ленч.

– Как жаль, – в его голосе слышалось разочарование. – Я ждал встречи с вами. Биби так много мне о вас рассказывала…

Клаудиа колебалась.

– Впрочем, мне грустно думать, что вы совсем один в Париже, особенно если Биби попросила вас позвонить мне… подождите минутку… дайте мне подумать, что можно сделать.

Она замолчала, задумчиво постукивая ногтем по трубке. – Я знаю, что нехорошо, – произнесла она с легким смешком, – но ради Биби я это сделаю. Я обещала пообедать кое с кем сегодня вечером, но, по правде говоря, Орландо, они утомительные люди! Если вы свободны сегодня вечером, я могу это отменить… придумать какое-нибудь извинение… В сущности, чем больше я думаю о них, тем больше мне хочется их не видеть. Вы, наверно, сами знаете, что такое бывает иногда?

– Конечно, – ответил он со смехом. – И я ценю вашу жертву.

– Тогда в баре Ритц, в девять?

– Я буду там, – обещал он.

Клаудиа обожала первую минуту своего появления где-либо: она никогда не входила просто в комнату, она порхала, проскальзывала. Сегодня вечером она была закутана в темные меха, которые очень шли к ее цвету лица. Ее шоколадно-коричневые волосы были перехвачены сзади бархатным бантом от Шанель. Под мехами было черное шерстяное платье, чьи складки и драпировки вились вокруг ее тела, как вторая кожа. Легкие черные туфли на высоких каблуках и красивые черные перчатки до локтей с опушкой из великолепного меха довершали туалет. На правой руке сверкало изысканное бриллиантовое кольцо, фальшивый изумруд огромного размера – на левой. Она надела также великолепные серьги и браслет от Шанель. Клаудиа знала, что выглядит потрясающе, когда слегка застыла в эффектной позе в дверях, позволив своему пальто якобы случайно распахнуться; одна рука была прижата к ее красивой груди, когда она изучала взглядом комнату. Естественно, все повернулись и посмотрели на нее, но ее глаза встретились с глазами потрясающе привлекательного блондина, сидевшего в углу в одиночестве. Слегка улыбаясь, он встал и пошел к ней.

– Клаудиа Галли? – спросил он, протягивая руку.

– Орландо? – сказала она, ее ярко-голубые глаза засветились интересом. Бог мой, он был просто красавец! Лакомый кусочек! Вот кого ей прислала Биби на сегодняшний вечер! Она оказала этим Клаудии огромную услугу…

– Прошу прощения за то, что опоздала, – проговорила она своим хрипловатым голосом, слегка растягивая слова. – Но, может быть, Биби говорила вам, что я непунктуальна. Я не имею представления о времени.

– Все в порядке, – ответил Орландо галантно. – Ничего страшного.

Была уже половина десятого, и он чувствовал облегчение оттого, что она уже здесь, потому что до того он встревоженно считал минуты, гадая, придет она или нет.

– Мне всегда нравился бар Ритц, – сказала она, порхнув на стул и позволив для начала мехам упасть с ее плеч. – Это словно прийти из дома в дом.

Орландо улыбнулся.

– А где ваш настоящий дом, Клаудиа? – спросил он, окликая официанта.

– Мой настоящий дом? – она подавила вздох. – Их было много, слишком много, чтобы об этом думать… это расстраивает. Думаю, вилла Велата – «дом»; по крайней мере, я там родилась и она принадлежит мне… и моему брату. Хотя я и не очень ее люблю. И, конечно, у меня квартира на рю Де Абрэ. А ваш, Орландо?

– Мадам? – спросил официант.

– О, коктейль с шампанским, пожалуйста, – заказала она.

– А мсье?

– И мне тоже, – сказал Орландо. – Есть загородный дом, где прошла большая часть моего детства. Он теперь мой – отец умер, но я редко бываю там. У меня небольшая квартирка в Лондоне – студия, где я работаю.

– Так вы – художник? Как это восхитительно! А что вы пишете, Орландо?

– Сейчас портреты, пейзажи, – он скромно пожал плечами. – Всего понемножку. Но в будущем году я хочу немного ограничить себя.

– Портреты, – выдохнула восторженно Клаудиа. – Как интересно. Мне всегда хотелось иметь мой живописный портрет прежде, чем будет поздно.

– Поздно? – спросил он с улыбкой.

– Женщина должна быть нарисована до того, как ее лицо оформится, – сказала она серьезно. – Потом она потеряет изменчивость выражения, свойственную юности. Она станет застывшей… без чего-то характерного. Это не означает, что нужно быть уж слишком особенной – не нужно уродливых линий… но все же…

Принесли напитки. Орландо поднял свой бокал.

– За вас, Клаудиа, – произнес он, – и ваш характер, который угадывается сквозь вашу красоту.

Обед у Джамин, где Клаудиа предварительно заказала столик, был изысканным и дорогим. Оплачивая счет, Орландо подумал, что это была стоимость одной из его маленьких картин, но он не жалел об этом. Клаудиа была лакомым кусочком: она была красива, она была очаровательна – и она любила поговорить. Слова вылетали из ее хорошенького рта так же легко, как дыхание, и среди сплетен и болтовни была и кое-какая информация. Она уже дважды намекнула, что может стать очень богатой – ни разу, однако, не обмолвившись о Поппи Мэллори. Орландо выжидал.

– Может быть, вы хотите потанцевать? – предложила она, кокетливо прижимаясь подбородком к меховому воротнику, когда они дожидались такси на улице. – Или вы предпочитаете поехать ко мне…

– Да, – ответил он просто. – Я буду рад, Клаудиа.

– Это просто маленькая квартирка, – говорила она, пока они ехали на рю Де Абрэ. – Pied-à-terre[7]… я бы сказала, я живу в различных местах, я обожаю перемену мест. Но там я храню свои туалеты.

Занавески были задернуты, чтобы скрыть вид на помойку, и квартирка выглядела уютной и элегантной, с множеством дорогих безделушек и других милых пустячков.

– Бренди, дорогой? – растягивая слова, проговорила Клаудиа, небрежно смахнув меха на стул. Наполнив два бокала, она села рядом с ним на диван. – Конечно, когда я получу наследство, – сказала она, глядя на него мечтательно, – я куплю квартиру побольше этой – тогда не будет недостатка в стенных шкафах для моих вещей. Лично я сама занимаю мало места, но мое «хозяйство» нуждается в более просторном жилище.

Она засмеялась.

– Пьерлуиджи, конечно, взбесится – он просто лопается от злости, когда я трачу деньги. – Но это не его дело. Сам он так богат… Я иногда говорю ему, что он – скряга. Он так злится на меня, Орландо.

Она взглянула на него озадачивающим взглядом голубых глаз.

– Можете представить себе это, Орландо?

– Нет, – улыбнулся он, наклоняясь к ней и разглаживая пальцем хмурую складку между ее бровей. – Я не могу представить, что кто-то может сердиться на вас, Клаудиа. А что, он тоже наследует деньги?

– Да, – она вздохнула. – Он тоже. Это странная история… Вы, может, видели объявление в газетах… Розыск наследников Поппи Мэллори… Так это я… и Пьерлуиджи. Мы – близнецы, а наш отец был сыном Поппи Мэллори.

– Ваш отец был сыном Поппи Мэллори!

Она засмеялась в ответ на его обескураженное восклицание.

– Понимаю, это ошеломляюще… Еще бы! Но это – правда. Настоящая фамилия отца была Ринарди – барон Александр Ринарди, но только он ненавидел семейство Ринарди так, что даже отказался от фамильного имени и титула. Моя бабушка не была его родной матерью – ею была Поппи. И, конечно, муж бабушки всегда ненавидел моего отца – ведь он не был его родным сыном. Все это так логично, когда задумаешься… и поэтому Александр был изгоем в семействе Ринарди, он всегда был одинок. Настоящая загадка состоит в том, почему Поппи никогда не вернулась за ним.

– Думаю, что у вас есть доказательства вашего рассказа, – спросил Орландо якобы мимоходом, попивая бренди.

– О-о, я уверена, что найдется уйма доказательств на вилле Велата и вилле д'Оро, просто выше головы, – воскликнула она, томно потягиваясь. – Нет сомнения, что деньги – наши.

Она засмеялась с хрипотцой.

– И на этот раз я не позволю Пьерлуиджи наложить лапу на мою долю наследства. Я сама собираюсь славно, роскошно пожить!

– Во сколько же оценивается наследство? – спросил он с любопытством.

– Миллионы, – ответила она мечтательно, – сотни миллионов, Орландо. Можешь ли ты себе только представить это?

Наклонившись к нему, она легонько поцеловала его в губы.

– Когда я буду богата, – протянула она улыбаясь, – когда я буду богата, я закажу тебе свой портрет. В виде обнаженной одалиски.

– Я вижу тебя как у Гойи, – пробормотал он, положив руку ей под подбородок и поворачивая ее лицо к свету. – Кремовое, и шоколадное, и голубое… ты – очень красивая женщина, Клаудиа.

– И скоро буду очень богатой, – проговорила она, улыбнувшись, когда он поцеловал ее.

Клаудиа была из тех редких женщин, которые были еще красивее без одежды, и глаз художника в Орланде оценил каждый изгиб ее фигуры, так же, как его тело оценило роскошное наслаждение, которое дала ему близость с ней. Это была долгая темная ночь, и он почти сожалел, когда настало утро и ему пора было уходить.

– Мы встретимся снова? – спросила Клаудиа сонно, когда Орландо быстро оделся и поцеловал ее на прощание.

– Конечно, – заверил он ее. – Неужели ты думаешь, что теперь, когда я нашел тебя, я позволю тебе ускользнуть?

Она озорно улыбнулась.

– Ну, пока это еще не мои деньги, ты будешь ждать.

– Нет, Клаудиа, – ответил он, целуя ее. – Это не твои деньги. Я вернусь в Париж на следующей неделе.

– Я могу уехать в Италию, на виллу Велата, – проговорила она. – Я оставлю для тебя сообщение на автоответчике.

– Обещаешь? – спросил он, завязывая галстук.

– Обещаю, – она улыбнулась. – Увидимся скоро, Орландо.

ГЛАВА 16

Майк Престон читал открытку от Лорен Хантер пятый раз. На открытке был плавательный бассейн в Хокни; на изумрудной зелени воды – золотистые блики солнечного света. На обороте было написано:

«Моя мама всегда говорила, что вежливость требует написать открытку со словами благодарности. Но мне действительно этого хочется. Я действительно была очень рада познакомиться с вами. Удачи вам в вашем путешествии по Европе. Я надеюсь, что вы найдете пропавшую наследницу.

С любовью, Лорен».

Майк был тронут.

Взяв трубку, он набрал ее номер. Раздались гудки, но никто не подходил к телефону. Тогда он набрал номер в Медисоне, Висконсин. На этот раз трубку взяли уже на втором звонке.

– Тетя Марта? – сказал Майк. – Как дела?

– Все так же, Майк, хотя ты мог бы убедиться в этом и собственными глазами, если бы был в силах покинуть свою развеселую компанию и приехать домой.

Ее голос был резким, и он усмехнулся; тетя Марта сперва всегда хотела выговориться: сейчас он услышит о недостатках нового священника в церкви, и о новой, слишком смелой шляпке Джоанны Хэндпачер, и что Мэри Гриффит сделала свою мать бабушкой в третий раз, и когда же он сам наконец найдет себе респектабельную даму, а ее сделает двоюродной бабушкой? Наконец, она скажет что-нибудь об обществе ее приятельниц, которые всегда хотят получить его автограф. На ее взгляд, автографы – это глупость, и почему, собственно, они постоянно пристают к ней с этим, хотела бы она знать…

– Ну, ну, тетя Марта, – сказал он, добродушно смеясь. – Ты же знаешь, что гордишься мной.

– Горжусь? Конечно, я горжусь… Но как же быть с твоей женитьбой? Все мне твердят, что тебе тридцать семь лет – словно я нуждаюсь в их напоминаниях!

Он почти видел, как она улыбалась, разговаривая с ним; ее короткие темные волосы красиво и мягко завиты, серебряные прядки на висках гордо выставлены – она очень гордилась, что у нее естественный цвет волос. Большинство ее приятельниц были уже совершенно седыми или, как она насмешливо говорила, тратили уйму денег на салоны красоты, крася там волосы в немыслимый нелепый голубой цвет.

– Возраст – это состояние ума, – всегда говорила она Майку. – Это не имеет никакого отношения к тому, как ты выглядишь. – Он вспомнил это сейчас, думая о Лорен.

– Что у тебя на плите, тетя Марта? – перебил он ее. – Замечательно пахнет.

Та рассмеялась – звонко, весело, заразительно.

– Глупыш, – упрекнула она его. – Это же твое любимое тушеное мясо.

– Тетя Марта, я не ел его уже вечность. Приготовь в следующий раз, ладно?

– Скучно без тебя, – сказала она. – Когда он будет – этот «следующий раз»?

Майк вздохнул. – Увы, дорогуша, не скоро. Днем я улетаю в Нью-Йорк, оттуда в Лондон, а потом в Женеву. Дела!

– Хорошие города ты выбрал для своих дел. Новая книга, что ли?

Он объяснил. – Тут такая темная история, я только-только начинаю разбираться. Я ловлю пропавшего наследника или наследницу – состояния, которое до сих пор остается загадкой, – сказал он, смеясь.

– Ну и что? – спросила она. – Какое дело до этого наследникам? Их, наверно, интересуют ее деньги, а не то, откуда они появились.

Майк опять засмеялся.

– Во всяком случае, я еду в Европу, чтобы во всем разобраться.

– Ну что ж, удачи тебе, сынок. Приезжай ко мне, когда вернешься, ладно?

Майк колебался.

– Тетя Марта?

– Да? В чем дело, Майк? Я вижу, как Милли Хатчинс идет по тропинке – она идет к обеду… ничего, дверь открыта, она войдет сама.

– Тетя Марта, я встретил девушку… здесь, в Лос-Анджелесе, – на другом конце провода было молчание, и он поспешил продолжить, – я имел в виду, что едва знаю ее. Я видел ее всего один раз, но… в ней что-то есть…

– Господи, спасибо тебе за это! – воскликнула тетя Марта, смеясь. – Привези ее с собой сюда, когда соберешься приехать.

Он усмехнулся с облегчением; он не знал, почему заговорил об этом, но ощутил спокойствие, когда выразил свои чувства словами.

– Я подумаю об этом, – ответил он весело, прежде чем она повесила трубку.

Все еще улыбаясь, он посмотрел на чемодан, лежавший на кровати. Что ж, пора укладываться. Самолет вылетает через два часа – ему лучше поторопиться. Его заметки о Поппи Мэллори, сделанные при помощи дневников Розалии и Энджел, лежали на столе. Он встал и подошел к ним, глядя в задумчивости на исписанные листки. Это забавно, но он чувствовал такую же нежность к Поппи, как и к Лорен, и, Бог свидетель, обе они заслуживали сочувствия.

ГЛАВА 17

1886, Калифорния

Ник рассматривал маленькую рыжеволосую девочку, стоявшую у кассы кондитерского магазина мистера Прайса. Она сосредоточенно кусала губы, разглядывая блестящие баночки с анисовыми шариками и карамельками. Ошибки быть не могло – это была дочка Джэба Мэллори; она была похожа на него, как две капли воды.

– Два пакетика лакричных конфет и баночку анисовых шариков, пожалуйста, – сказала малышка, протягивая руку с монетками.

– Не хватает одного цента, девочка, – улыбнулась миссис Прайс. – Боюсь, тебе придется выбрать что-нибудь другое.

– Позвольте мне, – Ник положил недостающий цент на тарелочку. Поппи посмотрела на него изумленно.

– Но как я смогу вернуть вам, – спросила она с сомнением. – Я вас не знаю.

– Но я знаю тебя – и я знал твою маму, – ответил Ник, улыбаясь. – Тебя зовут Поппи, ведь так?

Она улыбнулась ему в ответ.

– Откуда вы знаете?

– Ты выглядишь совсем как… Ник – заколебался – ему не хотелось упоминать Джэба. – У твоей мамы тоже были рыжие волосы, – закончил он.

– Правда? Я похожа на нее? – ее глаза округлились от приятного удивления. – Никто никогда не говорил мне, что у моей мамы были рыжие волосы!

Ник нахмурился, когда услышал, что она сказала.

– А как вас зовут? – спросила Поппи.

– Ник Констант.

Она разразилась смехом.

– Но у меня была деревянная лошадка по имени Ник. Папа назвал ее так потому, что у него был друг, который… – она внезапно она закрыла рот ладошкой; ведь она не может сказать ему, что папа называл его безмозглым жеребцом. – О, это был очень красивый конь, – добавила она извиняющимся тоном, – и я очень люблю его. Он в Сан-Франциско.

Она неуверенно стояла у кассы, пока Ник делал кое-какие покупки, и миссис Прайс упаковывала их в бумажные мешочки.

– Для кого эти конфеты? – спросила Поппи, запустив свою ручку в пакетик с карамельками.

– Это – подарки для моей дочурки, Энджел.

– Энджел! – она нахмурилась. – Какое забавное имя. Сколько ей лет?

– Столько, сколько и тебе – шесть, – он улыбнулся, беря мешочки.

– Я не знаю ни одной девочки моего возраста, – сказала Поппи важно. – Я знаю только взрослых леди.

Ник вздохнул.

– В Санта-Барбаре много-много маленьких девочек. Может, ты познакомишься с ними.

– Может, я познакомлюсь с Энджел, – сказала Поппи с надеждой, потом ее лицо омрачилось. – Но я знаю, что этого не будет. В отеле Арлингтон нет детей, и не думаю, что они появятся в доме Мэллори. Но, как бы там ни было, папа сказал, что купит мне настоящего собственного пони.

Ее легкая улыбка и яркие голубые глаза были совсем как у Джэба. Нику стало больно, и он отвернулся.

– Хорошо, Поппи, – сказал он, выходя в деревянный портик.

Она взволнованно побежала за ним.

– Мистер Констант, – позвала она. – Но я действительно хочу познакомиться с какой-нибудь маленькой девочкой.

Ее грустный взгляд больно задел его, и Ник снова стал мысленно проклинать Джэба за то, что он делает с бедным ребенком.

– Посмотрим, – улыбнулся он Поппи, прощаясь с ней.

– Рада была встретиться с вами, мистер Констант, – проговорила Поппи скорбно, перегнувшись через перила и провожая его взглядом.

Ниже по улице, в винной лавке Гокса, Ник услышал подробный рассказ о финансовом крахе Джэба от человека, только что сошедшего с парома. И еще до конца дня вся Санта-Барбара знала об этом. Это только укрепило их во мнении, что Джэб Мэллори был паршивой овцой.

– Этого не может быть, – выдохнула Розалия, ужаснувшись, когда выслушала рассказ Ника. – Как он мог потерять все свое состояние? Он вернулся из Монте Карло с миллионами!

– Джэб может спустить миллион так быстро, что ты и глазом моргнуть не успеешь, – ответил Ник, пожав плечами. – Он – эгоистичный человек. Мир должен вращаться вокруг него и его потребностей. Тебе не кажется, что он похож на ребенка, Розалия? Когда он что-нибудь хочет, он хочет этого немедленно – и все ставит на карту. Ему неважно, сколько это стоит и кого это заденет, ранит, кому это повредит.

Наливая себе бренди из графина, который он взял из кухонного шкафчика, он смотрел на нее мрачно.

– У Поппи – его глаза, ты понимаешь… И его улыбка. Не может быть никакой ошибки, чья она дочь. Она – славный малыш, Розалия. И очень одинокий.

Розалия благодарила Бога за свое счастье; счастлива маленькая Энджел, безмятежно спавшая в детской; и Грэг, приехавший домой на летние каникулы; и Ник.

Она благодарила Создателя за то, что ее дом был не просто четыре стены, давшие им прибежище – это было место, где царили тепло и стабильность, любовь и безопасность; то, что так нужно настоящей семье.

– Мы должны пригласить ее к нам, – сказала она тихо. – Ведь мы не можем взваливать грехи отцов на их дочерей, ведь правда, Ник?

Поппи ворошила ногой жухлые листья, перемешанные с пылью, на площадке перед входной дверью в дом Мэллори, пока Джэб нетерпеливо звонил – вот уже третий раз, но никто не открывал. Дом выглядел запущенным и обшарпанным; белая краска облупилась, и выцветшие ставни криво свисали с мрачных окон. Плетеные ивовые заборчики вокруг разросшихся цветочных клумб Маргарэт были сломаны, и некогда изумрудно-зеленые лужайки были затоптаны и заброшены.

Послышались медленные, шаркающие шаги, затем массивные болты скрипнули, ключ с лязгом повернулся в давно не работавшем замке и наконец дверь распахнулась.

Поппи в ужасе прижалась к отцу, когда индеец, древний, как мир, уставился на них. Его орехово-коричневое лицо было испещрено морщинами, а глаза почти ничего не видели от катаракты, но каким-то образом он узнал, что Джэб Мэллори вернулся. Он поклонился. Джэб ворвался в мрачный холл и стал раздвигать все занавески, пока комната не наполнилась солнечным светом. Остановившись у стола, Поппи написала большими, неуверенными буквами свое имя на толстом слое пыли. Сказав индейцу, что Лиан Сунг, слуга-китаец, ждет в двуколке, когда ему помогут перенести в дом продукты, Джэб повел ее наверх по дубовым ступенькам.

– У ребенка, – медленно сказал им вслед индеец своим звучным голосом, – волосы ее матери.

Джэб остановился и уставился на него – старый ублюдок увидел то, что хотел, несмотря на катаракту!

– Он – второй, кто говорит мне это! – заметила Поппи радостно. – Он тоже знал мою маму?

– Что ты имеешь в виду? Кто еще говорил тебе о твоей матери? – спросил удивленно Джэб.

– Я забыла тебе сказать. Я недавно встретила какого-то человека в кондитерской мистера Прайса. Он сказал, что знает, кто я, потому что у меня мамины рыжие волосы. Папочка, почему ты никогда не говорил мне, что у нее были рыжие волосы?

– Кто говорил с тобой? – потребовал он, схватив девочку за плечо. – Кто это был?

Глаза Поппи округлились от страха, когда она отвечала ему.

– Он сказал, что его зовут Ник Констант и что у него есть маленькая дочка моего возраста. Ее зовут Энджел. Я сказала ему, что мне кажется – это глупое имя, папочка…

– Я хочу, чтобы ты больше никогда не говорила с Ником Константом! – приказал он таким ледяным голосом, что она едва узнала его. – Или с кем-либо другим из Константов. Ты поняла меня, Поппи? Никогда!

– Но он показался мне таким милым человеком… – колебалась она.

– Делай то, что тебе велено! – приказал Джэб, отпустив ее так неожиданно и резко, что Поппи упала на перила.

Она кивнула. Ее голова поникла и слезы потекли из глаз; она испугалась, она так ненавидела, когда папочка сердился, – это было даже хуже, чем когда он был пьяным и совершенно игнорировал ее, или когда он с головой уходил в игру и забывал возвращаться домой. Она отчаянно плелась за ним по длинному, мрачному коридору в свою старую детскую.

Это была большая комната, расположенная в юго-восточной части дома, с длинными окнами на обеих стенах; но, даже когда занавески были отдернуты и солнечный свет залил помещение, Поппи подумала, что детская выглядит неприветливо. Она внезапно ощутила тоску по своей роскошной, обитой атласом, шелком, с кружевными подушечками и одеялом детской в Сан-Франциско, со своими любимыми игрушками и книжками, и Ником – лошадкой. Она бы даже согласилась сидеть все время с мамзель, лишь бы было можно вернуться туда. Подавляя слезы, она храбро улыбнулась, когда бродила по комнате, касаясь аккуратной железной кроватки, окрашенной в белый цвет, с одеялом из разноцветных лоскутков, и думала о том, как ей тяжело. Она грустно смотрела на маленький туалетный столик из сосны и прямые стулья с высокими спинками. Потом, увидев старое кресло-качалку у окна, Поппи подошла и села в него. Прижав к груди тряпичную куклу, она качалась медленно взад и вперед, рассматривая свой новый – старый дом. Она старалась представить себе свою таинственную рыжеволосую мать здесь, в этой комнате, кладущую ее спать в кроватку или держащую ее на руках в этом самом кресле-качалке – она знала из сказок и рассказов, что многие мамы делали так. И она опять недоумевала, почему никто никогда не говорил с ней о ее маме. Она повернулась, чтобы спросить об этом папу, но он исчез, и Поппи побежала искать его.

Он стоял в дверях большой темной комнаты. Луч света пробивался сквозь дыру в занавеске, и длинное зеркало, серое в тех местах, где отслоилось серебристое покрытие, отражало неприветливые картины. Все в комнате было темным, мрачным, думала Поппи, нервно выглядывая из-за спины Джэба, – большая резная кровать, массивный туалетный столик, пыльные бархатные занавеси… это была хмурая комната.

– Это была твоя с мамой комната? – прошептала она, потому что, казалось, комната слишком долго была молчаливой, чтобы говорить в ней нормальным голосом.

– Да, – ответил Джэб коротко, закрывая дверь. Она тихонько пошла за ним, как маленькая собачка, когда он брел по коридору, открывая двери и отдергивая занавеси. – Я буду спать здесь, – сказал он, выбрав комнату в противоположной части дома, и Поппи нервно подумала, что это ужасно далеко от ее детской.

День клонился к закату, и после странного ужина – китайского блюда из риса, приготовленного Лиан Сунгом, она свернулась калачиком в своей холодной кроватке в старой детской. Тряпичная кукла была прижата к ее груди, а глаза плотно закрыты. Папа оставил дверь открытой, ночник слабо освещал комнату. Мысли Поппи были заняты странной мрачной комнатой – бывшей комнатой ее матери, и пугающим индейцем со странными белыми глазами; и почему папа не хочет, чтобы она разговаривала с Ником Константом, когда он был таким хорошим человеком? Грусть охватывала ее все сильнее, по мере того, как она осознавала, что никогда не познакомится с маленькой девочкой, Энджел, и слезы страха и недоумения текли из ее глаз до тех пор, пока усталость не погрузила ее в неспокойный сон.

– Папа, – сказала она несколько недель спустя, когда они проходили по холму позади дома. – А где маки?

Его голубые глаза сузились, когда он взглянул на нее.

– Маки здесь давным-давно не растут… с тех пор, как ты родилась. Господи, кто рассказал тебе о них?

– Никто, – ответила она невинно. – Я просто помню.

– Не ври мне, Поппи, – сказал он разъяренно. – Это невозможно, чтобы ты помнила. Старый индеец, наверно, говорил с тобой… или, может, Ник Констант, а?

Поппи покачала головой, ничего не говоря, смертельно напуганная тем, что он мог подумать – она врет. Она гадала, почему папочка не ведет себя так, как обычно, когда все было так хорошо и славно.

– Папочка, – сказала она немного позже. – Почему мы не приглашаем всех тех твоих друзей и не устраиваем вечеринки – так же, как и в том доме? Здесь так одиноко, и я скучаю по ним. – Она посмотрела на него с надеждой, добавив: – А ты не скучаешь, папочка?

С внезапным уколом боли Джэб вспомнил о записке, полученной от Розалии, в которой она спрашивала, может ли Поппи приехать к ним, и он быстро и размашисто написал отказ. Но, черт возьми, он тоже ощущал одиночество. Он устал от ранчо и устал от Поппи, и он скучал по своему обычному экстравагантному образу жизни… ему нужна была женщина… и ему была нужна игра в покер! И ясно, что он не найдет ни того, ни другого на ранчо Санта-Виттория.

– Скажу тебе, Поппи, – сказал он неожиданно, – что то, что тебе действительно нужно – это пони. Да, резвый маленький пони, такой как Ник – лошадка, но, на этот раз, настоящая. Как ты смотришь на то, чтобы твой старик-папочка научил тебя ездить верхом?

Ее голубые глаза заискрились, и она запрыгала на месте от радости.

– О, да, да, папочка, да! А когда? Когда он у меня будет?

– Я поеду прямо сейчас и куплю тебе его, – ответил он, сажая ее себе на плечи и сбегая вниз по холму.

– Можно я поеду с тобой? – закричала она, вцепившись ему в волосы и смеясь.

– Нет, не в этот раз, – ответил он, спуская ее на землю. – Будет лучше, если папочкина дочка подождет его здесь, дома. Так будет даже еще интереснее. Сюрприз, ведь правда?

Поппи смотрела на него, разочарованная, когда он, позвав Лиан Сунга, отдавал ему распоряжения, а потом велел индейцу заботиться о девочке. Затем он уселся в обшарпанную маленькую черную с желтым двуколку и взглянул на Поппи.

– Будь хорошей девочкой. Я скоро вернусь, – крикнул он, махая рукой. Но Поппи еще долго сидела на ступеньках, смотря, как облако пыли, поднятое колесами, постепенно осело. Дорога опустела.

Лиан Сунг подметал пол в холле, когда она, наконец, вошла в дом.

– Можно, я вам помогу? – спросила она, надеясь, что сможет рисовать узоры по пыли, но он только пожал плечами и Поппи вспомнила, что китаец говорит на таком забавном английском, который понимал только папочка. Все еще надеясь, она попробовала сказать несколько слов на французском, но Лиан просто продолжал подметать пол.

В животе у нее урчало от голода, и она заглянула на кухню, но молчаливый индеец спокойно сидел на своем обычном месте у огня, и Поппи пошла прочь. Детская казалась пустынной и даже более молчаливой, когда она села в кресло-качалку и стала думать о своей маме. Папочка сказал ей, что она умерла, когда Поппи была совсем малышкой, и девочка грустно размышляла, как это несправедливо по отношению к мамочке. Внезапно она встала и потихоньку, на цыпочках, пошла по коридору в ту загадочную комнату.

Большой медный ключ был в замке, и, используя весь свой вес, двумя руками, Поппи удалось повернуть его. Полоска света выбивалась из-за занавесей; девочка прокралась через комнату и отдернула их, оглядываясь по сторонам. Комната была теперь залита солнцем, и Поппи стала бродить по ней в поисках фотографии своей матери, думая о том, как она могла выглядеть, как она говорила и любила ли она Поппи. Но в комнате не было ни фотографий, ни портретов на стенах – лишь несколько деревянных фигурок, похожих на святых мужчин и женщин.

Под окном стоял небольшой стильный письменный стол из какого-то дорогого темного дерева, инкрустированный узорами из перламутра. Поппи провела рукой по его поверхности, позволив своим пальцам сбежать вниз к маленькому золотому ключику. Она знала, что это нехорошо – дотрагиваться до чужих вещей, но, в конце концов, ведь это была ее мама… Быстро повернув ключик, она заглянула внутрь стола. Она рылась в груде старых бумаг и писем, но не нашла ничего, что бы ее заинтересовало, а потом перенесла свое любопытство на полки шкафчика, висевшего над столом. Там стояло множество папок, полных хорошеньких маленьких акварелей с видами дома и садов, и Поппи с интересом рассматривала их какое-то время. Потом она заметила простую коричневую книжечку в дальнем углу шкафчика и узнала фамилию Мэллори, написанную золотыми буквами. Мэллори! Ее собственная фамилия! Затаив дыхание, она разобрала имя Маргарэт… и под ним – ее дневник. Дрожа от волнения, Поппи прижала драгоценную книгу к груди… это была собственная книжечка ее мамы, наверно, в ней она писала о том, что делала, что она чувствовала, каким был ее мир… может быть, она даже говорила о ней.

Поппи старательно вглядывалась в пожелтевшие страницы, но то, что было написано, было слишком трудно для девочки – она еще очень плохо умела читать. Она грустно водила пальцем по строчкам – ей так хотелось ощутить присутствие своей мамочки! И вдруг, в самом конце страницы, она разобрала одно слово – Поппи. Ее имя, написанное ее мамочкой!

Она опять нежно прижала книжечку к груди. Это теперь ее сокровище, ее радость – навсегда, и когда-нибудь, когда она вырастет, и научится хорошо читать, она узнает, что думала о ней ее мама. А до тех пор это будет ее тайной – она не скажет о ней даже папочке, потому что он, наверно, захочет отобрать у нее ее сокровище.

Спрятав дневник под передник, где никто не мог его увидеть, она прокралась по коридору в детскую и спрятала его в самом дальнем углу старого шкафчика для игрушек. С облегчением вздохнув – никто не заметил ни ее, ни ее маленькой «кражи», она вымыла запылившиеся руки и побежала на свое прежнее место – на ступеньки дома – ждать возвращения папочки.

В первую ночь, когда Джэб не вернулся, она сказала себе, что, наверно, папочка еще не нашел для нее пони. Поппи сидела на своем обычном месте на ступеньках до заката, пристально глядя на дорогу, и не уходила, пока совсем не стемнело и было уже совершенно ничего не видно. Даже теперь она старалась внушить себе, что папочка задерживается оттого, что хочет выбрать для нее именно того пони, который ей может понравиться, но все было бесполезно – она горько заплакала. Поппи пошла в детскую и плакала до тех пор, пока не уснула. Следующий день казался бесконечным. Лиан Сунг поставил перед ней завтрак, но она даже не могла есть. Она просто сидела на ступеньках, до самой темноты и ждала. Неожиданно, словно из ниоткуда, появился старый индеец и взял ее за руку. Поппи закричала от испуга, когда он повел ее в дом. Глядя на плачущую девочку, он покачал головой.

– Мистер Джэб вернется тогда, когда он вернется – это его дело. А ты – ребенок, и тебе пора спать.

Никто не зажег ей ночник, не принес стакан молока. Сдерживая подступавшие слезы, Поппи ворочалась с боку на бок в темноте, прислушиваясь к вою койотов на холмах и отдаленному уханью сов, в результате ей стало казаться, что странные, кошмарные существа снуют по ее детской.

Наутро бледная, дрожащая, она была на ступеньках с первыми лучами солнца. Она сидела, крепко обхватив руками колени, прижав почти до боли подбородок к груди. Она уже не смотрела на дорогу. Она просто ждала, закрыв глаза.

Когда Джэб, наконец, приехал, Поппи лежала, свернувшись калачиком, на площадке около двери, и крепко спала.

– Эй, папочкина дочка! – позвал ее Джэб со своей обычной беззаботной усмешкой. – Разве тебе не хочется встать и посмотреть на своего нового пони?

– Папочка! – громко завопила Поппи, вскакивая и бросаясь вниз по ступенькам в его объятия. – О-о, папочка! Я думала, что ты уже никогда не приедешь. Я думала, что ты уехал совсем и бросил меня – навсегда, навсегда…

Ее руки крепко обвились вокруг его шеи, она прижималась к нему все теснее, теснее, и слезы облегчения текли по ее лицу.

Джэб с горечью взглянул на окно бывшей комнаты Маргарэт, подумав – зачем она умерла? Черт побери, она переложила всю ответственность на него. Конечно, и он любил Поппи, но не может он быть постоянно связан маленьким ребенком!

– Не надо было так волноваться, Поппи, – сказал он, ставя ее обратно на землю. – Папа всегда возвращается. А теперь давай пойдем и посмотрим на пони, хорошо?

Но когда они шли к лошадке, Джэб решил, что, как только ему улыбнется удача, он найдет девочке новую няню и гувернантку, а сам опять отправится путешествовать. Не родился еще такой человек, неважно, ребенок или женщина, который смог бы удержать его так долго на одном месте, скрутить его!

Поппи держала в руках пучок свежей травы, чтобы угостить коричневого пони. Ее руки слегка дрожали от волнения и радости.

– Если ты хочешь научиться ездить верхом, ты должна стараться, – сказал ей Джэб, сажая ее в седло.

Два дня он держал пони за уздечку, сначала пуская его шагом или рысью по кругу, чтобы Поппи научилась приподниматься и опускаться в такт движения лошадки, пользоваться коленями, чтобы контролировать ее бег и держать поводья легко, как перышки, а не тянуть, чтобы не сделать больно нежному рту пони. Вскоре она уже ездила по загону самостоятельно, легко сидя в седле, с прямой спиной, расслабленно, смеясь от радости, когда лошадка начинала бежать быстрее.

Она назвала его Спайдер из-за его длинных, как у паучка, ножек. Поппи вставала на рассвете, чтобы покормить его, ухаживать за ним и чистить его стойло, и думала, что с папой, который был дома и никуда не уезжал, и своим новым пони – с этими двумя существами, которых она любила, она – самая счастливая девочка на свете.

Когда Джэб сказал ей, что он собирается в Санта-Барбару по делам и вернется на следующее утро, Поппи. даже не заволновалась – так она была занята Спайдером. Но когда он не вернулся до сумерек на следующий день, она ощутила старый, привычный страх около сердца. На третий день, когда стемнело, ее одинокие, испуганные глаза были опять полны слез. Пытаясь успокоиться, она выскользнула из дома и свернулась калачиком возле Спайдера, почувствовав себя увереннее в тепле, среди запахов чистого стойла. Бежали дни, и она потеряла счет времени. Она уже даже не знала, сколько отсутствовал Джэб. Она просто скакала в одиночестве на Спайдере вокруг дома, боясь отъехать дальше, чтобы не потеряться.

Когда он, наконец, вернулся, он даже не усмехался своей обычной беззаботной ухмылкой – его яркие голубые глаза искрились добрым юмором. Он спросил, как идут ее дела с верховой ездой. Он никак не объяснил свое отсутствие и не обмолвился ни словом о том, что он делал или собирается делать.

Когда подобное повторилось в третий раз, Лиан Сунг вышел из дома и на своем странном английском сказал, что это – нехороший дом. Поппи молча ехала за ним на Спайдере, пока он шагал по песку со своими скромными пожитками, уложенными в котомку за спиной, и остановилась на вершине холма, когда он исчез в зарослях сикоморов. Потом она медленно тронулась назад к большому молчаливому дому, почти совсем опустевшему теперь, если б не старый слепой индеец.

Шли дни, и даже индеец, казалось, забыл, что она существует. Он едва поворачивал голову, чтобы взглянуть на нее своими опаловыми глазами, когда Поппи заглядывала на кухню в поисках куска хлеба, сыра или яблока.

Каждое утро она седлала Спайдера и ехала на вершину холма. Она смотрела сначала на пыльную равнину, надеясь увидеть, как папочка весело едет в двуколке назад, домой, а потом – на песчаную дорогу, которая, как говорил Джэб, вела к дому Константов. Поппи грустно размышляла о том, как бы она себя чувствовала, если б имела такого отца, как Ник, и какая счастливая Энджел, и ей опять было интересно, как же выглядит эта маленькая девочка.

День за днем она стояла в нерешительности на вершине холма, смотря напряженно на дорогу и мысленно рисовала себе Энджел, и ее охватывало тоскливое желание поехать по этой дороге и найти девочку, но Джэб заставил ее дать обещание никогда не разговаривать с Константами. Но все же, решила она, никто не запрещал ей просто посмотреть на них, разве не так? Тронув коленями мягкие бока Спайдера, она быстро поскакала по дороге.

Казалось, дорога будет тянуться вечно, и Поппи начала тревожиться, что она заблудится, но, неожиданно, за дубами она увидела красные крыши, и среди долины показался самый хорошенький домик, какой она только видела.

Дом Константов даже отдаленно не напоминал ей собственный – серый, исхлестанный непогодой дом, со старой индейской хижиной, превращенной теперь в кухню. Он был белым, полным солнечного света, окруженным прелестным двориком; с большими воротами-аркой, железные створки которых были украшены узором и напоминали лебединые крылья. Фонтан, выложенный голубыми изразцами, весело разбрызгивал капельки воды, сверкавшие на солнце, как бриллиантовая россыпь, и удобные стулья с высокими спинками на веранде, казалось, манили отдохнуть в тени в такой жаркий день.

И повсюду стояли терракотовые горшки герани и лобелии, бегоний и фуксии, гибискуса, амариллисов и роз, создавая буйство красок, которое радовало глаза Поппи. Она видела садовников, работавших в тени деревьев на цветочных клумбах около дома, кто-то собирал овощи с огороженных низеньким заборчиком-бортиком грядок. И наконец Поппи увидела небольшой, поросший густой изумрудной травой загон, где маленькая девочка, с такими светлыми красивыми волосами, что они блестели как белое золото на солнце, сидела верхом на черном пони, и прыжки этой маленькой смешной лошадки становились все выше и выше на глазах восхищенной Поппи.

Она мгновенно подумала, что это, должно быть, Энджел, и даже с такого расстояния Поппи увидела, как она красива. Но там был кто-то еще – высокий темноволосый мальчик в клетчатой рубашке; он подошел к Энджел и, ласково гладя пони по голове, стал разговаривать с девочкой. Счастливая Энджел – у нее есть брат, и отец, и мать… о-о, счастливая, счастливая Энджел! Держась в тени дубов, Поппи тронула коленями Спайдера и подъехала поближе, пытаясь уловить звук их голосов – ее охватило тоскливое желание понять, о чем они говорят, от всей души мечтала она о том, как было бы хорошо, если б она тоже участвовала в этой очаровательной сцене. Неожиданно зазвенел колокольчик, и Спайдер испуганно вздрогнул, когда Поппи натянула поводья.

Невысокая темноволосая женщина стояла посреди двора и звонила в серебряный колокольчик, ее голос звонко и чисто доносился до вершины холма, когда она позвала: Энджел… Грэг… ленч готов. Vamos almorzar!

Соскользнув со своего пони, Энджел ослабила подпругу и сняла седло. Ее брат ласково слегка шлепнул пони по боку, и они засмеялись, когда лошадка взбрыкнула копытами и выбежала из загона. Затаив дыхание от любопытства и восхищения, Поппи смотрела – вот они перелезли через забор загона и, взявшись за руки, пошли к красивому дому, где мать ждала их во дворе.

– Поторапливайтесь, вы, неразлучная парочка! – звала их Розалия. – Я, конечно, понимаю, что лошади для вас важнее, чем еда!

И она с любовью погладила волосы Энджел, когда они входили в свой хорошенький дом.

Поппи долго сидела, просто глядя на дом и думала о его обитателях. Ощущая голод, она гадала, едят ли они ленч каждый день в одно и то же время, и что они едят. Ей было интересно, выйдут ли они из дома после ленча и будут ли кататься на пони, или же мама Энджел велит им отдыхать. И когда она наконец развернулась и пустила Спайдера рысью, она была совершенно уверена, что мама и папа Энджел заботливо уложат ее вечером в кроватку, и каждое утро, когда она откроет глаза, они будут около нее.

Потихоньку пробравшись в дом, чтобы не будить индейца, Поппи грустно посмотрела на свой собственный ужин. Она откусила кусок черствого хлеба и налила себе стакан густого молока, которое индеец принес этим утром, подоив корову, пасшуюся в яблоневом саду. Потом она пошла на свое привычное место на ступеньках и медленно села, внимательно глядя на дорогу и мечтая о том, что папочка вдруг волшебным образом неожиданно очутится перед ней. Но, конечно же, он не появился, и когда наконец совсем стемнело, она устало поплелась в большой молчаливый дом.

Она присела на краешек кровати, потом взобралась на нее и села поудобнее, прижав подбородок к коленям. Она снова стала думать об Энджел Констант, вспоминая ее блестящие волосы и веселый звук ее звонкого смеха. В ней было что-то свежее, и чистое, и удивительно красивое – словно вокруг нее было сияние, как вокруг настоящего ангела. Поппи слезла с кровати и пошла к зеркалу. Ее голубое хлопчатобумажное платье было неряшливым, на груди – пятна от молока. На ее лице были полосы сажи, и бледный белый ободок от молока окружал рот Она не могла припомнить, когда в последний раз расчесывала волосы, потому что никто никогда не напоминал ей об этом, и теперь они свалялись на затылке, а косички не заплетались уже много дней. Поднеся руку к лицу, Поппи стала рассматривать свои обломанные ногти, с черными полосками грязи под ними, а потом сравнила свои исцарапанные, без чулок, ноги в стоптанных пыльных башмаках с хорошенькими ножками Энджел. И она еще раз вспомнила весь облик Энджел – прелестное белокурое видение.

Сердито стянув с себя платье, Поппи полезла в шкаф за свежей ночной сорочкой. Потом она расплела косички и атаковала их расческой, пытаясь расчесать спутанные места. Сосуд с водой стоял слишком высоко, чтобы Поппи могла достать его, да и потом он был слишком тяжелым, и она все равно не смогла бы налить из него воды. Она встала на стул и сначала одной рукой, а потом двумя плескала себе холодной водой на лицо, смывая грязь и вытираясь белым льняным полотенцем. Наконец, она встала на колени около кроватки и, сложив руки, стала молиться, но этим вечером она просила не только о том, чтобы вернулся папа, она молилась Богу, чтобы он сделал ее такой, как Энджел Констант. И этой ночью ей снился хорошенький черный пони, который резвился в загоне, и брат и сестра, идущие рука об руку к даме с ласковым голосом и серебряным колокольчиком, но только в этом сне не было Энджел – сестрой была сама Поппи!

Когда папочка наконец вернулся, на лице у него не было обычной беззаботной усмешки и мешочка с подарками. Поппи молча стояла на ступеньках, когда он поднимался в дом. Лицо его было бледным и разъяренным.

– Черт побери, Поппи, – простонал он, заметив девочку. – Я совсем забыл о тебе!

Она ошеломленно уставилась на него… Как папочка мог забыть о ней… Это невозможно… Ведь она о нем никогда не забывает…

Он опять вдохнул.

– Все в порядке, – сказал он с усмешкой и, даже не поцеловав ее, прошествовал в дом – в детскую. Поппи шла за ним. – Думаю, ничего не остается, как взять тебя с собой.

Поппи молча наблюдала, как он открыл шкаф и стал укладывать ее вещи в маленький чемодан. Она была так расстроена тем, что он забыл о ней, что даже не спросила, куда они собираются ехать.

– Готовься ложиться спать, – сказал Джэб резко, когда закрывал за собой дверь детской. – Мы выезжаем завтра на рассвете.

Поппи лежала без сна в своей холодной кроватке, дрожа от страха – не от мысли о том, куда они едут, или даже почему, но оттого, что он забыл о ней. Еще до рассвета она встала и оделась, и стала ждать, выйдя из детской со своим маленьким чемоданчиком и тряпичной куклой под мышкой, как носил ее папа, когда она была совсем маленькой. Когда Джэб, наконец, открыл дверь своей комнаты, он едва не налетел на нее.

– Я не хочу, чтобы ты забывал обо мне, папочка, – сказала ему Поппи, глядя на него широко раскрытыми от страха глазами.

Он молча смотрел на нее. И так было скверно, что он проиграл дом и свою долю ранчо Санта-Виттория паршивому ковбою из Монтечито, так надо же, теперь его достает еще и Поппи! Дьявол, только хнычущего ребенка еще не хватало азартному игроку, собравшемуся в дорогу на дело!

Схватив ее чемодан, он понесся по коридору так быстро, что Поппи пришлось бежать, чтобы поспеть за ним.

– А как насчет Спайдера? – спросила она, затаив дыхание. – Он поедет с нами?

Господи, он совсем забыл об этом проклятом пони!

– Он будет дожидаться, когда ты вернешься, – солгал он равнодушно. – Давай, давай, поторапливайся! Ну что ты плетешься еле-еле?

Индеец, завернувшись в серапе, ждал его у входной двери.

– Мы больше не увидимся с вами, мистер Джэб, – сказал он не своим обычным звучным голосом, а каким-то странным шепотом. – Вы и я – мы оба уходим из этого дома.

Джэб внимательно посмотрел на него. Старый индеец всегда был прав. Он был здесь с самого начала, а теперь это – конец.

Индеец склонил свою седую голову.

– Теперь уже недолго осталось, – пробормотал он, когда они прошли мимо него и растворились в сумерках.

ГЛАВА 18

1887

Папочка сказал ей, что они отправятся «путешествовать», и Поппи мечтала, что они вернутся в Монте Карло, но ничего подобного не произошло. На этот раз у них была крошечная каютка на посудине, плы