Эдуард Анатольевич Хруцкий

Тени в переулке


ГЛАВА 1

ПОСЛЕДНЯЯ СТАВКА

ТЕНИ В ПЕРЕУЛКЕ

БРИЛЛИАНТЫ С КРОВАВЫМ ОТБЛЕСКОМ

ЧЕЛОВЕК ИЗ ТЕНИ

ПРОЩАЙ, «ГРАНД-ОТЕЛЬ»

ПОСЛЕДНЯЯ СТАВКА

ОБЩАК

«МАЛИНА»

«ДИПЛОМАТИЧЕСКИЙ БАГАЖ»

БРИЛЛИАНТЫ ДЛЯ ДИКТАТУРЫ ДЕМОКРАТОВ

<p>ГЛАВА 1</p> <p>ПОСЛЕДНЯЯ СТАВКА</p>
<p>ТЕНИ В ПЕРЕУЛКЕ</p>

…Они особенно заметны весной, когда на город опускаются голубоватые сумерки. Эти тени можно увидеть только в переулках, где фонари бросают зыбкий, какой-то нереальный свет.

Они возникают и исчезают, как прожитая жизнь. Но если вы внимательно приглядитесь, то наверняка узнаете в этих ломающихся и смазанных контурах лица людей, которых давно нет с вами.

Но чтобы увидеть в дали переулка тени, нужно очень захотеть этого. Потому что живут они только в нашей памяти.


* * *

1943 год. Москва. Большой Кондратьевский переулок.

Уже темнеет, а мы с моим дружком Мишкой Копытиным режемся в китайский бильярд. Замечательную игру, появившуюся в магазинах перед самой войной. Когда становится невозможно рассмотреть блестящий шарик в темноте, мы начинаем стелить постель на топчанах, стоящих под окнами.

Домик Мишки стоит в глубине заросшего акацией двора, на клумбах цветет табак и душистый горошек. К ночи весь двор наполняется необычайно тонким ароматом цветов.

Дом, в котором я живу, находится метрах в двухстах, и мама отпускает меня ночевать во дворе, полном свежести и цветочных запахов. В Мишином доме четыре окна, и под каждым стоит топчан. Люди спят на воздухе.

А где-то, совсем не так далеко, грохочет страшная война и преступность в городе чудовищная. Более того, Кондратьевский переулок стал продолжением Тишинского рынка, самого уркаганского московского района.

Но в центре этого блатного микромира спокойно спали на топчанах, под открытыми окнами квартир люди, которым завтра заступать в первую смену в депо Москва-Белорусская.

Здесь каждый двор охранял авторитет лихого местного вора, и не дай бог кому-нибудь нарушить это правило.

Я просыпаюсь оттого, что местные кошки укладываются у меня по бокам. Смотрю в темное небо. В городе светомаскировка и комендантский час. В Кондратьевском переулке зыбкая тишина. Иногда со стороны Большой Грузинской вспыхивает синий свет – это ремонтный трамвай едет в сторону Зоопарка.

Но тишина и благость – только видимость. Ночью в Кондратьевском шла опасная, мало кому известная жизнь. Часто, просыпаясь утром, мы находили на одеяле куски пиленого сахара или соевые конфеты. Возвращаясь с дела, местные блатняки одаривали спящих пацанов.

Разлившееся по всем переулкам рядом с Тишинским рынком людское море выбрасывало на берега самые необычные товары. Так, на площади, еще не занятой творением Зураба Церетели, собирались часовщики. Здесь можно было купить любые настенные и напольные часы.

И конечно, на одной определенной лавочке сидели мрачные мордатые личности, все, как на подбор, в американских кожаных пальто. Они торговали наручными часами. В те годы это был чудовищный дефицит. Посему и стоили часики целую кучу тогдашних червонцев.

Кондратьевский переулок был мануфактурным рядом. Здесь торговали шмотками. Кожаные пальто, которые поставляли нам американцы, летные кожаные куртки, костюмы, пиджаки, свитера, сапоги, валенки, бурки.

В те годы торговали преимущественно мужскими вещами.

Женщины со скорбными лицами держали на деревянных крестовинах бостоновые, коверкотовые, шевиотовые костюмы погибших мужей и сыновей.

Мы целыми днями пропадали на рынке. Рядом с кинотеатром «Смена» сидел веселый старичок, торговавший старыми журналами мод. Дела у него, видимо, шли неплохо. Его прихода дожидались вполне почтенные дамы, покупавшие у него рижские и львовские журналы.

Мы брали у него номера «Вокруг света», а однажды купили журнал «Радио» за двадцать пятый год. Там мы вычитали необыкновенно интересную вещь: как с помощью электрических звонков установить связь.

Мы пали в ноги родителям, и нам были выделены средства для покупки старых электрозвонков, двух выключателей, сигнальной кнопки и проводов. Все это плюс батарейки мы приобрели на той же славной Тишинке.

Конечно, мы никогда не смогли бы соорудить такое необыкновенное средство связи, но нам помог сосед, студент энергетического института.

Итак, на столе у меня появился пульт с двумя выключателями и кнопкой. Когда приходил вызов, трещал звонок, а между контактами возникала маленькая синяя дуга.

Один звонок означал «я иду к тебе». Два – «приходи ко мне». Три – «айда на улицу». Наш проволочный телеграф очень развлекал нас, был нашей гордостью и предметом зависти сверстников.

Мы рылись в старых журналах, пытаясь найти способы усовершенствовать наши средства связи.

Но не успели.

Однажды вечером к нам в квартиру вломились два молодых парня в бобриковых пальто и хромовых сапогах. Они показали удостоверения НКВД, забрали мой приемно-передающий аппарат и заодно и меня.

Мать пыталась выяснить, в чем дело, но два борца с врагами народа обрадовали ее: «Лет через десять узнаешь».

Когда меня выводили из квартиры, мать крикнула:

– Не бойся, я позвоню куда следует!

Меня и, как я выяснил, моих подельников привели в здание РОНКВД на Второй Брестской улице. Допрос начался стремительно. Парень, задержавший меня, снял пальто, и я увидел на его гимнастерке погоны с одной звездочкой.

– Кому ты, пацан, подавал сигналы? – важно спросил он. Я подробно рассказал ему о нашем средстве связи, для чего мы его сделали и как пользуемся.

– Значит, чтобы вызвать своего дружка погулять, ты передаешь ему сигнал по этой штуке?

– Да.

– Но у тебя же в доме телефон стоит, и у твоих дружков тоже.

– Ну так интереснее.

Младший лейтенант нажал на кнопку, между контактами мелькнула голубая искра.

– Ну а теперь что ты скажешь?

– Ничего.

– Этот разряд – радиосигнал, а рядом – Белорусский вокзал. Кто кроме тебя пользовался этим передатчиком?

Я снова начал рассказ о том, как мы купили журнал…

Младший лейтенант бухнул кулаком по столу и заорал:

– Ты знаешь, куда я тебя закатаю!

Вот это он сделал напрасно, на испуг меня брать было нельзя. И я ответил ему на «золотом» тишинском сленге.

В комнату вошел майор с серебряными погонами.

– Гони его в шею.

В коридоре меня уже ждали дядька и два моих подельника.

– Пошли.

Мы вышли на улицу, и мой товарищ Игорь спросил дядьку:

– Почему он на меня так орал, как фашист в кино?

– Забудь, никакой он не фашист, просто молодой и глупый.

Конечно же, мы все забыли, возраст такой был, одиннадцать лет, плохое уходило из памяти быстро.

Вполне естественно, мы рассказывали страшные истории, как нас допрашивали, но мы ничего не сказали легавым и нас отпустили с угрозами и проклятьями. Чем больше проходило времени, тем плотнее история эта обрастала враньем, как снежный шар.

Дошло до того, что один из нас поведал группе товарищей, что мы бежали из-под стражи. Это был финал, дальше оставались перестрелка и захват здания НКВД.

До этого мы, слава богу, не дошли.

Прошло много лет. Я успел послужить в армии и интернациональный долг выполнить, как положено, вернуться домой и стать журналистом. И вот однажды к нам в редакцию пришел славный паренек и принес свои воспоминания, как его вместе с дядькой и теткой загребли за «подрыв колхозного строя» и он попал в особую школу для малолетних родственников врагов народа. Вот о том, что происходило за забором этого учебного заведения, и написал свою скорбную историю Виктор Громухин. Напечатать в нашей газете это не удалось, но прочитанное я помню до сих пор.

И вдруг на веселой вечерухе ко мне пришло какое-то странное чувство, меня даже знобить начало: я вдруг подумал, куда меня мог пристроить курчавый парень с одной звездочкой на погоне.

Я взмок от этой мысли, а моя дама обиженно сказала:

– Не надо с гриппом приезжать в компанию.

– Вот я и уеду.

Я приехал домой, взял томик Паустовского и постепенно противная дрожь ушла. Такое со мной случилось один раз в жизни, когда через пятнадцать лет меня догнало чувство ужаса.


* * *

Однажды я опубликовал в «Воскреснике» очерк «Переулок прошлого». В нем я рассказал об американской перебежчице Аннабелле Бюкар и ее знаменитой книжке «Правда об американских дипломатах», по которой Сталин дал распоряжение снять великое кинополотно о борьбе с поджигателями войны. Для этой работы и был приглашен Александр Довженко. Фильм назывался «Прощай, Америка». Когда он был практически готов, Аннабелла Бюкар слиняла в Америку, фильм закрыли, Александр Довженко больше никогда и ничего не снимал.

В свое время я очень много слышал о незавершенной работе мастера. Слышал, но не видел. Когда я писал очерк, мне удалось достать видеопленку с этим эпическим полотном. Я смотрел его с ужасом.

Впервые в жизни я понял, что «лучший друг советских кинематографистов» поступил необычайно правильно, распорядившись закрыть фильм. Он спас от позора режиссера Довженко. Лента была похожа на собрание карикатур из журнала «Крокодил». Я уже не говорю о диалогах – просто переложенных на язык кино кусках из фельетонов С. Нариньяни о поджигателях войны.

Но, глядя на экран, я внезапно увидел уходящий из памяти интерьер.

В обожаемом всей гулявой Москвой «Коктейль-холле» Довженко снимал развратный американский бар. Мне было совершенно наплевать, что он хотел этим показать, но главное, в кадре был любезный моему сердцу бар со стойкой и столики вдоль стены. Я даже увидел столик, за которым любил сидеть с девушкой.

Целлулоидная жизнь на экране, люди-тени из целлулоида.

Я остановил пленку, прокрутил ее назад, и исчезли актеры, и в памяти моей появились в зале люди, которых я хорошо знал. Конечно, не со всеми я был коротко знаком, но место это, прославленное от Бреста до Владивостока, стало своеобразным клубом в непростые времена изучения «Марксизма и вопросов языкознания».

В это обиталище радости приходили замечательные актеры, певцы, художники, модные писатели. Ну и, конечно, молодые, рано повзрослевшие ребята.

Весьма примечательна была одна компания. Они всегда приходили вчетвером. Было им лет по двадцать с небольшим. Они были всегда дорого и хорошо одеты по моде того времени. О них говорили – «стильные ребята».

Конечно, с ними приходили девушки, тоже весьма модные и красивые. Компания как компания. Вели себя сдержанно и корректно, были вежливы и внешне расположены к людям. Пару раз мы пили с ними замечательные пунши, а один раз я прошелся с модной четверкой до Козицкого переулка.

Однажды я направлялся к любимому «Коктейль-холлу», и ко мне подошел Боря Благовидов, опер из «полтинника», в миру – 50-го отделения милиции.

– Тебе, парень, надо к нам зайти.

– Когда?

– Прямо сейчас.

– Ты что, специально меня пасешь?

– Считай, что так.

– Кто-то залетел?

– В конторе узнаешь.

«Полтинник» располагался совсем рядом, и мы быстро дошли до отделения.

На втором этаже меня ждали двое.

– Ну садись, садись, паренек, нам потолковать надо. Ты знаешь, что такое МУР?

– Знает, – перебил его второй, – он же племянник Леонида Константиновича.

– Ну давай знакомиться, меня Григорий Чумак зовут, а друга моего Сергей Дерковский. Знакомы тебе граждане по фамилиям?..

Чумак перечислил мне четыре фамилии.

– Нет, – честно сказал я.

– Не крути, паренек, тебя с ними не раз в «Холле» срисовали.

– Так там паспортов не спрашивают.

– Ладно, погляди на фотки.

На стол высыпали кучу фотографий.

Я быстро разобрал эту коллекцию и выбрал четыре фото модной четверки.

– У нас к тебе один вопрос. Видел ли ты у них оружие?

– Нет.

– Твердо?

– Твердо.

– Все, парень, ступай веселись, но если кого из них увидишь – позвони.

– Обязательно. У вас что, свои стукачи кончились?


* * *

В 1958 году, когда я попал в МУР, случайно узнал историю модной четверки.

Поезд «Владивосток – Москва» подходил к столице. По существующим правилам, все посетители за час до прибытия на вокзал из ресторана выпроваживались. Официанты сдавали остатки выручки директору, который готовил деньги для инкассаторов.

Посетители ушли, только компания железнодорожников еще доедала биточки и допивала портвейн. Официант все время торопил их. Наконец, они рассчитались и пошли к выходу.

Официант, получивший деньги, отправился сдавать их директору, который в маленьком купе со столом и сейфом пересчитывал по новой кучу денег.

Поезд из Владивостока шел почти десять дней. Народ с востока ехал денежный: рыбаки, моряки торгового флота, шахтеры, золотодобытчики, народ, любивший погулять и легко расстававшийся с копейкой. Поэтому к концу поездки выручка зашкаливала за весьма внушительную сумму.

Официант постучал условным стуком в директорскую дверь и почувствовал рядом с ухом холодную сталь пистолетного ствола.

– Тихо или башку расшибу.

Директор открыл дверь, и в кабинет-купе рухнул официант с разбитой головой, сам руководитель вагона-ресторана тоже получил сильный удар в висок рукояткой пистолета и отключился.

Когда поезд, отдуваясь, въехал под эстакаду столичного вокзала, в вагон прыгнули двое инкассаторов и милиционер.

Кабинет директора был заперт. На стук никто не реагировал. Открыли дверь служебным ключом-тройником и увидели два окровавленных тела. Деньги исчезли.

Как и положено, на место происшествия прибыли представители железнодорожной милиции. В те годы она была одним из подразделений МГБ, поэтому задачи у них были специфические. Приехавший на место преступления зампрокурора транспортной прокуратуры предложил создать совместную группу с МУРом.

Вот тогда-то в поезде появился Сергей Дерковский. Он с ребятами тщательно осмотрел место происшествия и нашел щечку от рукоятки чешского пистолета «зброевка». Это уже было кое-что. А то мужественные бойцы из железнодорожного угрозыска успели выдвинуть твердую версию, что официант и директор деньги передали сообщнику, а потом нанесли друг другу ранения. Правда, медэксперты развалили эту версию в одну минуту.

Итак, оставалась одна улика – кусочек пистолета «зброевка».

Кроме того, муровские оперы опросили людей по ходу движения поезда и ремонтные рабочие на станции Москва-Товарная рассказали, что на повороте, где состав замедляет скорость, из третьего вагона спрыгнули двое в железнодорожной форме.

На Петровке проверили все случаи применения чешского пистолета, но бандиты по этим делам были задержаны, а оружие изъято.

Оставались мастера-оружейники. Неделю оперативники трясли все мастерские и молодцов, подрабатывающих на дому мелким ремонтом. Работа была кропотливая и тяжелая. Но однажды агент сообщил, что некто Волков Николай Кузьмич, работающий только с коллекционерами, попросил его изготовить форму, чтобы отлить щечку для «зброевки».

К Волкову немедленно выехал Дерковский с группой. Их встретил весьма почтенный человек, который предъявил разрешение на работу с коллекционным оружием. Все было в порядке, да и подписи на документах весьма солидные.

Волков ремонтировал коллекционное оружие высоким чинам из МГБ, милиции и знаменитым московским собирателям всей колющей и стреляющей старины. Дерковский положил на стол мастера щечку от рукоятки пистолета.

– Она, – обрадовался Волков и достал из шкафа «зброевку». В кожухе пистолета была пробита дырка, боек отсутствовал, так что «зброевка» полностью соответствовала всем требованиям коллекционного оружия.

– Чей ствол? – спросил Дерковский.

– Профессора Баранова, известного коллекционера.

Ствол изъяли, и эксперты обнаружили на рукоятке следы крови, соответствующие группе крови потерпевших.

Баранов, ничего не скрывая, поведал, что пистолет этот висел у него на стене, когда он уезжал на дачу, а вернувшись, профессор увидел, что щечка рукоятки исчезла.

Свободно в его дом приходил только племянник Глеб Канунников, артист.

Дальше все было делом техники. На квартире Канунникова произвели обыск и нашли железнодорожную форму, четыре комплекта. Мать сказала, что это костюмы для киносъемок и в данный момент ее сын находится во Львове, где принимает участие в создании эпического кинополотна. Но во Львове ничего не снимали.

Без труда установили оставшихся троих, однако они, по словам родных, выехали в разные концы СССР ударными темпами строить социализм. Интересно, что оперы провели установку и выяснили, что эти молодые люди всегда жили открыто и законопослушно.

Ачерез некоторое время дело об ограблении в поезде «Владивосток – Москва» забрало к себе МГБ.

Исчезла из «Коктейль-холла» таинственная четверка, так упорно разыскиваемая МУРом. С той поры никого из них я нигде и никогда не встречал и, откровенно говоря, удивлялся, как эти вежливые, интеллигентные молодые ребята могли пойти на такое серьезное дело, которое не каждый опытный урка смог бы поднять.

Отдав дело МГБ, в МУРе радостно вздохнули – уж слишком бесперспективная была работа.

Я много раз возвращался к этой истории. Искал в документах хоть какое-то упоминание о лихой четверке.

По сей день я узнал только то, о чем я написал.

Правда, мои коллеги-журналисты и некоторые оперативные работники выдвигали самые невероятные версии, естественно связанные со спецслужбами, но я в них не очень верю.


* * *

Весна в этом году припозднилась. И вечером, когда я иду домой по Кондратьевскому переулку, тени прошлого возникают неохотно, словно скользят по снегу. И где-то в конце переулка я вижу курчавого младшего лейтенанта, а чуть поодаль – четверых элегантных таинственных ребят. Тени прошлого – воспоминания о давно прошедшем. Все то, что сопровождает мою веселую и пеструю жизнь.

<p>БРИЛЛИАНТЫ С КРОВАВЫМ ОТБЛЕСКОМ</p>

Я приехал в этот город на краю земли. Город, где главная улица, словно лыжная трасса, спадала с сопки, чтобы вновь взлететь на другую. Город, плотно ставший на берегу «самого теплого» Охотского моря.

Шел август 59-го, а столица Колымы еще не утратила свою мрачную славу. И имя ее – Магадан – стало страшилкой в блатных песнях, а жители в основном были бывшие зэки, те, кто их когда-то охранял, и люди, которые приехали сюда за длинным рублем.

Но это уже был город. С прекрасным драмтеатром, кинотеатрами, двумя ресторанами. Возможно, их было больше, но я помню только два.

Вернувшись с Колымской трассы, о которой я писал очерк, мы с шофером пили водку в дощатой пельменной у драмтеатра, и на стене, рядом с призывным плакатом: «Оставляй излишки не в пивной, а на сберкнижке», увидел афишу концерта Вадима Козина, знаменитого в 40-е годы эстрадного певца, знаменитого лагерного сидельца, человека, о котором в Москве ходили тысячи слухов.

Я позвонил ребятам в местную газету, и они помогли мне достать билет, так как концерты Вадима Козина шли тогда в Магадане при битком забитых залах. Более того, ребята пообещали мне после концерта организовать нечто вроде интервью с колымским соловьем.

Я никогда не видел, чтобы так принимали артиста. Овации не смолкали минут сорок. Сцена была заставлена корзинами цветов, и это в августе, в городе у «самого теплого» Охотского моря.

Коллеги-газетчики сдержали слово, и я попал в гримерку Вадима Козина. Артист выглядел усталым, но поведал столичному журналисту, что навсегда связал свою жизнь с этим городом, вьюжной Колымой и Охотским морем.

Интересный разговор не получался. Козин уходил от расспросов о прошлом, аресте и зоне.

В гримерку вошел администратор, человек, которого я прекрасно знал. Вельдман Анатолий Соломонович жил со мной в одном доме на улице Москвина. В 1951 году его загребли чекисты как участника какого-то очередного заговора.


* * *

Я мог представить кого угодно в роли заговорщика, только не этого элегантного, чрезвычайно вежливого человека, работавшего театральным администратором. Он прекрасно, но несколько по-нэпмански одевался. Шили ему пальто и костюмы лучшие московские и рижские портные. Тихий спокойный человек, старавшийся не нарушать заведенных порядков и быть как можно дальше от политики.

Я видел, как его забирали. У нашего подъезда стояли два черных «паккарда», они так не вязались с веселым весенним рассветом и по-утреннему пустой улицей Москвина.

Я хотел войти в подъезд, но старшина с голубыми погонами протянул руку и сказал:

– Не положено.

– Я живу здесь, в двадцатой квартире.

– Не положено. Ты бы отошел, парень, мало ли что…

Я перешел улицу и стал под арку двухэтажного дома напротив подъезда. Ждать пришлось недолго. Двое офицеров вывели Вельдмана, усадили в одну из машин, и она, рванув с места, выскочила на Пушкинскую улицу.

Исчез куда-то старшина, и я прошел к себе. Моя соседка рассказывала, что наконец-то арестовали этого спекулянта. Потом, не помню кто, сказал мне, что наш тишайший сосед готовил какой-то кровавый заговор.


* * *

И вот мы увиделись в городе, одно название которого пугало народ.

Вельдман меня узнал, порадовался, что у меня такая престижная профессия, поинтересовался, как живет наш замечательный дом. Рассказал, что стал жертвой доноса, но нынче полностью реабилитирован, получил в Москве квартиру и задержался в Магадане, чтобы заработать денег.

Тогда там еще платили вполне приличный северный коэффициент, какие-то деньги за отдаленность и еще за что-то. На сленге людей, работающих на Севере, это именовалось доплатой за дикость.

Позже я узнал, что удерживало жертву репрессий на далекой Колыме. Золото. Приисковое золото. Анатолий Вельдман стал крупным поставщиком «шлиха» в Москву, Ленинград, на Кавказ.


* * *

Конечно, заговорщиком мой сосед Анатолий Соломонович Вельдман никогда не был и даже мысли такой не держал в голове. А вот в словах моей соседки, назвавшей его спекулянтом, была жестокая правда.

Как потом мне рассказали многознающие люди из Столешникова, и в частности Боря Гаузер, державший кепочную мастерскую, мой тихий сосед был одним из крупнейших в Москве, а может быть и во всем Союзе, «каменных дел мастером». Фарцевать драгоценностями он начал по мелочи, совсем еще молодым человеком, в развеселое время нэпа, да и потом, работая в театре, не оставлял своего благородного занятия.

У него был так называемый «белый билет», полное освобождение от службы в Красной армии, но в июне 1941 года он пошел в военкомат. Однако и тогда, когда под ружье ставили почти всех, его нашли полностью непригодным даже к нестроевой службе.

Хотя все же люди были нужны, и Вельдмана определили на какие-то курсы. Окончив их, он получил один кубик и звание младшего техника-интенданта и был направлен в один из московских госпиталей командовать складами – продовольственным и медикаментов.

Золотое время началось для него в 1942 году, когда в Москву пошел «второй фронт» – так называли американские консервы, шоколад, какао и яичный порошок. Кроме этих удивительно вкусных консервов, американцы поставляли нам считавшийся панацеей от всех болезней пенициллин. Именно пенициллин и другие, по тем временам дефицитные, лекарства сделали Вельдмана обладателем редких драгоценностей.


* * *

Когда мы читаем о тех страшных днях, когда МГБ само писало сценарии заговоров и само их раскрывало и ликвидировало, мы узнаем о доносах, оговорах, о следователях, готовых выбить любые показания. Но мало кто знает, что был еще один аспект «политического» сыска того времени – уголовный.

Лаврентий Берия, перебравшийся в Москву, перетянул за собой не чекистов из Закавказья, как пишут многие, а уголовную братву, одетую в форму НКВД. До их приезда в столицу такого в Москве еще не было.

Сергей Гоглидзе, братья Кобуловы начали разбираться с московскими подпольными богачами так же, как привыкли делать это на Кавказе.

Арестованный по делу Берия заместитель министра внутренних дел Грузии генерал-лейтенант Коронадзе на допросе поведал следователям, что тогдашний нарком НКВД Грузии, комиссар госбезопасности Гоглидзе, и братья Кобуловы специально арестовывали богатых людей, а после обыска делили ценности. При этом присутствовали их жены, которые даже дрались из-за редких ювелирных изделий.

И пока большая часть сотрудников Особой следственной части раскрывала мифические заговоры, некоторые ушлые ребята ориентировали агентуру на выявление у будущих врагов народа припрятанных крупных ценностей.


* * *

Этого человека знали все, кто по вечерам появлялся в центре Москвы. На город опускались сумерки, и он, словно разбойник с пистолетом, выходил на улицу Горького. Только не подумайте, что шел он грабить или убивать. Нет. Он шел на ночной променад.

Я познакомился с ним в 1961 году и дал ему прозвище «Женька Потомок Королей». Кстати, это было истинной правдой, у него дома даже хранился старинный сертификат, что его генеалогическая ветвь принадлежит к древнему польско-литовскому королевскому дому.

Он был нордически красив, необычайно физически силен и импозантен. Одевался скромно, но дорого.

При нашем знакомстве он представился как художник-шрифтовик и член Комитета художников-графиков, что давало ему право не работать по штатной должности.

О нем говорили, что он очень богат, но более скупого человека я в своей жизни не видел. Женька Потомок Королей жил по принципу: богат не тот, кто много получает, а тот, кто мало тратит.

Я случайно узнал о его потрясающей коммерческой операции. Он стал посредником при продаже трех чемоданов модных в то время женских часов «крабы». Толкнув их через знаменитого московского каталу Борю Кулика, деньги поимел немереные.

Но для того чтобы купить эти три чемодана, привезенные в страну нашим дипломатом, сыном знаменитого замминистра МИДа, нужны были крупные средства, которые, как ни странно, у наследника польско-литовского трона нашлись.

Мне говорили, что в 54-м году он провернул крупное бриллиантовое дело и поднялся на финансовые высоты.

Женька Потомок Королей был на несколько лет старше меня, поэтому начал крутиться в Москве еще в конце 40-х. Он много знал о другой, неизвестной многим, жизни. Но разговорить его было невозможно. Он или отшучивался, или молчал. Он практически не пил. На выпивку нужно тратиться, а Потомок Королей этого не любил.

Женя часто заходил ко мне и брал толстые журналы. Я подписался на «Новый мир» и «Знамя», а остальные регулярно покупал в киосках.

Потомок Королей жил неподалеку – во дворе дома, где находилась редакция газеты «Москоу Ньюс». Поэтому он звонил мне и спрашивал, есть ли свежий журнал. А после заходил, брал номер и всегда точно возвращал.

Однажды ко мне приехали ребята с Севера, герои моего очерка. Они привезли оленину, всевозможную рыбу и, конечно, спирт.

Потомок Королей зашел ко мне, когда северяне уходили и спешили на самолет. Он увидел стол, полный снеди, огромную флягу спирта и решил подзадержаться.

Спирт – напиток коварный. Пить его надо умело. В армии и командировках на Дальний Восток и Север я поднаторел в этом непростом деле, а свежий человек мог заторчать после первого стакана.

Так и произошло. Мой гость, жадный на халявную выпивку и закуску, быстро опьянел. Я впервые видел его поддатым. Куда делись сдержанность и хорошие манеры!.. Он стал багровым, как слесарь-сантехник нашего ЖЭКа, и язык у него развязался.

– А ты знаешь, кто жил в твоем подъезде? – запивая глоток спирта несметным количеством кваса, спросил он.

– Кто?

– Вельдман. Самый крупный каменщик в Москве.

– Я видел его в Магадане. Он там работает.

– Работает! – пьяно захохотал мой гость. – Он приисковым песочком торгует. Я помогал ему в некоторых делах. У него были два редчайших камня. Многокаратники голландской работы. Он их в войну на консервы выменял. Я их держал в руках. А один – даже после того, как его посадили.

И окосевший Женя поведал, как по просьбе жены одного расстрелянного замминистра МГБ, кстати грузина, иногда перепродавал бриллианты и среди прочих камней увидел камень моего соседа Вельдмана.

– А ты не ошибся? – спросил я.

Он посмотрел на меня так, как ротный старшина-сверхсрочник на солдата-первогодка. И я понял, что такой человек не ошибается.

Кто был этот грузин, генерал МГБ, я догадался сразу – Сергей Гоглидзе.


* * *

Мы жили в странное время. Одни в сталинские годы делали блистательную и быструю карьеру. Другие шли на всяческие ухищрения, чтобы остаться на низовой работе. В тени больше шансов спокойно жить в своей коммуналке, а не уехать в лагеря.

Но кое-кто, сделав карьеру, к грядущей посадке готовился заранее.

В те, проклятые моими коллегами, годы чиновникам не нужно было брать взятки. Министр получал оклад 7 тысяч рублей и так называемый пакет. Сумму, не облагаемую налогом и не учитываемую в партвзносах. Деньги по тем временам бешеные – 20 тысяч рублей.

Соответственно замы, начальники главков получали меньше, но тоже очень много. Не надо забывать о кремлевском пайке, медобслуживании, казенных дачах, машинах и бесплатных путевках в самые лучшие санатории.

Так что денег у номенклатуры было достаточно, чтобы бегать по антикварным комиссионкам. И вот квартиры некоторых руководителей заполняли дорогая посуда, фарфор, живопись. И конечно, разнообразные ювелирные изделия. Для многих это были красивые вещи, для других – просто кольца, браслеты, серьги. Это была надежда на будущее. Мало ли что может случиться в непонятное сталинское время.

Ювелирку умные люди дома не хранили. У родственников или в никому не ведомых коммуналках снималась комната якобы для племянницы-студентки, там и прятались сундучки с ценностями.

Конечно, лучше всего представляли свое будущее жены генералов МГБ. Когда в 1953-м начались аресты по делу Лаврентия Берия, оказалось, что его зам, генерал-полковник Гоглидзе, прописан не в той квартире, где жили его жена Евлалия Федоровна и дочь, а совершенно в другом месте. Более того, жена пояснила следователю, что уже несколько лет они практически в разводе и поэтому живут на разных квартирах.

Не знаю, помогло бы это в лихие сталинские времена, но в 1953 подобное объяснение следствие приняло.

Судьбу невозможно предсказать. Как оказалось, для мадам Гоглидзе было бы лучше потерять все припрятанные ценности.


* * *

Двадцать девятого октября 1984 года на даче в Малаховке были обнаружены трупы двух пожилых женщин – Евлалии Федоровны Гоглидзе и ее дочери. На место преступления выехала опергруппа ГУВД Мособлисполкома, возглавляемая заместителем начальника уголовного розыска полковником А. Бутырских.

При осмотре дачи сыщики определили, что лихие люди проникли в дом через форточку, хозяек убили кирпичом, оставленным на месте преступления.

В доме практически ничего не тронули. На стенах висели работы голландских мастеров, любая из этих картин могла обеспечить налетчиков на долгие годы. Не взяли убийцы и дорогой фарфор и серебро.

По показаниям одной из домработниц, похищен был только чемоданчик с ценностями. Тем же днем вторая домработница, женщина цветущего возраста, не выдержав перекрестного допроса, «раскололась» и показала, что о чемоданчике с ценностями поведала своему любовнику, 32-летнему Апухтину, местному приблатненному.

Сыщики немедленно выехали на квартиру плейбоя и обнаружили там весьма интересную ювелирку.

Опера нарисовали Апухтину леденящую душу картину, как его будут расстреливать в спецкамере за двойное убийство, и тот, перепугавшись, согласился сотрудничать со следствием.

Интересную историю о несметных богатствах семьи Гоглидзе Апухтин, оказывается, рассказал своему дружку, известному вору-домушнику Крекшину, кстати находившемуся во всесоюзном розыске после ограбления богатой квартиры в Ленинграде.

Надо сказать, что Крекшин был не обычный вор. Он окончил Историко-архивный институт, увлекался историей искусств, особенно работами о ювелирных раритетах. Свое увлечение он умело использовал в основной работе. Выясняя владельцев изделий Фаберже или Грачева, наносил им в квартиры неожиданные визиты.

Вполне естественно, что ценности покойного генерал-полковника Гоглидзе весьма заинтересовали Крекшина. Тем более что ему нужно было провернуть крупное дело, чтобы «залечь на дно», отсидеться.

Крекшин не был «мокрушником», и убийство в Малаховке было трагическим стечением обстоятельств: его подельник Апухтин подставил Крекшина, сказав, что на даче никого не будет.

Опера прекрасно знали, что Крекшин «партизанит» – в те годы люди, объявленные во всесоюзный розыск, по улицам в открытую, как сегодня, не ходили. Подняли агентурные сообщения и выяснили, что у Крекшина была любовница, с которой он поддерживал отношения много лет. Ее установили очень быстро. Поставили наружку.

И 1 ноября, через два дня после убийства, Крекшина арестовали в одном из загородных ресторанов. Не помогли ни борода, ни темные очки.

Он сидел за столом с дамой, усыпанной бриллиантами, как новогодняя елка игрушками. Забыв пророческие слова из блатной песни: «Ах, какой же я дурак, надел ворованный пиджак», – он нанизал на палец дорогой перстень старинной работы и напялил золотые часы.

Брали его тихо. Подошли два оперативника, сели, естественно без приглашения, за стол и сказали:

– Рассчитывайся и поедем с нами.

Когда у Крекшина изъяли ценности, была создана экспертная комиссия из лучших специалистов.

По заключению экспертов-гемологов, ювелирные изделия и камни из чемоданчика Гоглидзе оценивались под миллион еще крепких советских рублей.


* * *

Вполне естественно, что опергруппа все изъятое по описи сдала кому положено. А вот к кому попали они теперь, я не знаю. Возможно, нашлись наследники, возможно, все пошло в доход государства. А возможно, они прилипли к рукам тех представителей высоких инстанций, которые держали это дело на контроле.

Вполне возможно.

Работая с документами, связанными с нашей криминальной историей, разговаривая с пока еще живыми персонажами уголовных дел тех лет, я вынес твердое убеждение, что все повторяется, независимо от формы правления. Вечными остаются только кровавый отблеск на драгоценных камнях и человеческая алчность.

<p>ЧЕЛОВЕК ИЗ ТЕНИ</p>

Вьюжная была зима января 63-го года в целинном крае. Тринадцатое января, преддверие старого Нового года. Гонит меня метель по Вознесенской улице, главному проспекту столицы Северо-Казахстанской области Петропавловска. Гонит, залезает под тоненькое твидовое пальто и выбрасывает к месту постоя.

Главный отель города называется просто и без затей – «Гостиница горкомхоза». А рядом – самое шикарное питейное заведение, именуемое тоже без затей – «Ресторан».

Но, несмотря ни на что, мне нравится этот город. Старый, казачий, исконно русский, подаренный Сталиным Казахской ССР. Он не похож на станицу целинного края, суетную и грязную. У Петропавловска есть свой стиль.

В вестибюле гостиницы меня ждет старый московский приятель актер Леша. Когда-то он был членом нашей «команды». Мы вместе шлялись по московскому Бродвею, ходили в кабаки, ухаживали за девушками.

Он тогда был студентом ГИТИСа и с гордостью носил на пиджаке медаль победителя конкурса Пушкина с профилем великого поэта. Леша подавал огромные надежды. Играл в лучшем московском театре. Он нем много писали, даже в журнале «Театр».

Но потом началась болезнь русского актера. Его уволили из театра, он стал пить по-черному. И вот бурное море жизни вынесло его утлый челн к далеким целинным берегам.

А он все такой же, актер местного театра, московский человек, все с той же серебристой медалью и черненым профилем Пушкина на ней.

Мы обнялись.

– Я узнал, что ты приехал, и пришел, – радостно улыбнулся Леша, – ты не забыл, что сегодня старый Новый год? Все наши уже в «Советской»

Сказал и загрустил. И мне стало печально. В этот вечер в ресторан гостиницы «Советская» съезжалась вся центровая Москва. Парад туалетов, смотр знаменитостей, развеселая ночная гулянка.

– Ничего, Леша, мы тоже погуляем, сейчас я умоюсь, и мы пойдем в самый шикарный ресторан Петропавловска.

Мы так и сделали.

Устроились в ресторане за самым удобным столиком под зеркалом. А через час, когда мы уже неплохо проводили прошедший год, в ресторан завалилась театральная компания во главе с моим московским товарищем драматургом Левой Тимофеевым.

Вот это был настоящий новогодний сюрприз. Столы, конечно, сдвинулись, и началась гулянка.

– Мы с соавтором, – Лева обнял высокого, прекрасно одетого человека, – отмечаем маленькую победу: министерство культуры республики приняло нашу пьесу.

– Пришлось с ними повозиться… – глубокомысленно изрек Левин соавтор. – А ведь я вас знаю.

Конечно, он меня знал. И я его тоже. Только даже в страшном сне мне бы не пригрезилось, что он драматург. Звали этого человека Георгий Михайлович Косачевский – Гога. …Ах, ресторан «Аврора». Самое злачное место Москвы 50-х. Лепнина, отделанная золотом, зеркала, чучело медведя с подносом у входа, метр Сахаров, бесстрашный боец МГБ, и джаз знаменитого ударника Лаце Олаха.

Каждый вечер там гуляла трудовая-деловая интеллигенция Москвы. Резвились так, словно это был их последний день. Мужчины в костюмах из жатки, сшитых или в Риге, или у самого Рубинчика Зингера. Дамы в парче и тафте, украшенные драгоценностями. Эти компании всегда занимали столики с левой стороны ресторана, у огромных окон. Как шутил один мой знакомый: «Чтобы было куда прыгать, когда за ними придут». Но при мне, во всяком случае, за ними никто не приходил.

Вот там-то я впервые и увидел Гогу. Он был лет на семь старше меня и в этой весьма деловой компании пользовался авторитетом… Потом я надолго уехал из Москвы, а когда вернулся, по-прежнему встречал Гогу в центровых кабаках.

И вот в заметенном пургой Петропавловске выясняется, что Георгий Косачевский – простой советский драматург.


* * *

Знаменитый подпольный делец, покойный ныне Виктор Иванович Капуста, потерявший практически все после гайдаровских реформ, сказал мне:

– Время Леонида Ильича Брежнева было для нас золотым веком. Деньги сами шли в руки.

Если судить по сводкам МВД и рассказам бывалых оперативников, так называемый «застой», породивший чудовищный дефицит, стал питательным бульоном. Подпольные цеха размножались в нем в геометрической прогрессии.

При блаженной памяти царствовании Хрущева с дефицитом тоже все было в порядке, иначе драматург Гога не организовал бы одну из самых крупных афер того времени.

Когда мы пили белое хлебное вино в завьюженном Петропавловске, в далекой столице под крышей крупнейшего универмага «Москва» вовсю работал подпольный трикотажный цех. Руководила магазином партийная дама, подруга Екатерины Фурцевой. Она была единственным директором универмага, избранной в члены Московского ГК КПСС. Пользуясь своими связями, дама пробила разрешение Министерства торговли на открытие в магазине трикотажной мастерской.

На столь прибыльное дело необходимы были большие деньги. Их вложил в трикотаж Гога-драматург. Начальником мастерской, а вернее, огромного цеха, оснащенного современным оборудованием, стал Александр Хейфиц.

На прилавки московских магазинов начали поступать летние мужские рубашки из добротного трикотажа, майки, женское белье и самый большой дефицит – детская летняя одежда.

Почти пять лет цеховики трудились не покладая рук. За это время они «обули» государство на 4,2 миллиона рублей. Конечно, не все деньги были закопаны в тайниках на дачных участках. Крупная сумма, как меня заверили знающие люди – больше миллиона, ушла Гоге. Большие деньги получили партийные вожди, опекающие директрису, остальные были поделены.

Александра Хейфица арестовали. Вместе с ним взяли и его зама Юрия Евгеньева. Самый справедливый советский суд отвесил им высшую меру. А вот директриса проходила по делу только как свидетель. Партия не поощряла избиение собственных кадров. Поднять руку на члена ГК КПСС, депутата Моссовета, подругу Екатерины Фурцевой – такого допустить невозможно. Но, конечно, ее освободили от работы и перевели на другую руководящую должность.


* * *

Мне приходилось часто сталкиваться с Гогой-драматургом в Доме журналистов. Клубный ресторан стал его любимым местом. Он накрывал шикарные столы своим гостям: партработникам, дельцам из министерств, милицейским генералам. Дорогого гостя встречал сам грозный директор дома, отставной адмирал Иван Иванович Золин.

Много позже мне рассказали, почему Гога-драматург ни разу не сел в тюрьму. Свои доходы он легализовал, попав в профессиональные драматурги, о чем говорилось в красивом удостоверении, которое он носил в кармане. Он был соавтором четырех пьес и двух киносценариев, фильмы по которым поставили на среднеазиатских студиях.

Несколько лет назад Лева Тимофеев, смеясь, рассказал мне, какие деньги платил Гога за счастливую возможность увидеть свое имя на театральных афишах.

Но главное, как поведал мне энциклопедист теневого мира, Гога никогда не увлекался. Он математически точно рассчитывал каждую аферу. Он создавал производство. За месяц работы вложенные деньги возвращались. Еще два месяца подпольный цех давал чистую прибыль. И закрывался. Был цех – и нет цеха. Ищите.

Кроме того, он имел своих людей в райкомах, горкомах и даже в ЦК КПСС. Причем с ним сотрудничал человек, занимавший весьма высокое положение в МВД СССР. Наверняка он снабжал новоиспеченного драматурга нужной информацией.

Так, под Москвой на небольшой фабрике резинотехнических изделий во вторую смену изготавливались резиновые прокладки и коврики для автомобиля «Волга». Производство работало ровно три месяца и прикрылось.

Но фабрика – предприятие государственное, его совсем закрыть нельзя.

Короче, БХСС стало известно о леваке. А документы на фабрике были в полном порядке. Более того, работа во вторую смену была разрешена официально вышестоящим начальством для поправки финансового положения предприятия.

Агентура сообщила, что директор фабрики Соловьев обставил свою квартиру дорогой мебелью. В доме есть ценные картины и много антиквариата.

С обыском пришли утром. Соловьев собирался на работу и завтракал на кухне. Очень скромно. Бутерброды с сыром, чай, яичница. Опер не поленился, заглянул в холодильник. Никаких дефицитных дорогих продуктов. Обычный набор, как у всех.

В те времена наличие в холодильнике баночки ветчины, сухой колбасы и икры уже давало повод говорить, что человек живет не по средствам.

Начали осматривать квартиру. Обычная полированная, неновая немецкая мебель. Такую вполне может иметь любой советский человек. В платяном шкафу висела скромная мужская и женская одежда. Нашли сберегательную книжку. На ней тысяча двести рублей.

– Это я свои премии на книжку кладу, коплю деньги на машину.

Проверили вклад, все точно. В день выплаты премий Соловьев вносил деньги на книжку.

И драгоценностей не было. Обручальное кольцо жены, два недорогих перстенька с полудрагоценными камешками.

Поехали на дачу к директору. Она была казенная и очень скромная. Облазили с аппаратурой весь участок, фундамент просканировали – ничего не нашли. А ведь агентурная информация была совершенно точной.

Второй случай был еще более загадочным. В одном из подмосковных колхозов в Ногинском районе Гога открыл вспомогательное производство. Официально выпускали декоративные решетки, а неофициально – детали для сантехники. Дело было прибыльным. Однако проработать удалось всего полтора месяца.

Гогу предупредили, что милиция замыслила проверку. И проверка состоялась. Оперативники ОБХСС приехали в колхоз. А на месте цеха – волейбольная площадка. Все, как нужно. Штанги, сетка, скамейка судьи, трассировка.

– Где же цех? – удивились опера.

– Да снесли мы его, – усмехнулся председатель. – Молодежь к спорту тянется. Вот, построили им площадки для волейбола. Скоро начнем делать футбольное поле.

– А документы, сырье?

– Остатки сырья на складе, мы его для колхозных нужд используем, а документы в бухгалтерии. Проверяйте на здоровье.


* * *

Гога-драматург, он же Георгий Косачевский, происходил из родовитой семьи, весьма уважаемой в московских деловых кругах.

Отец его, Михаил Петрович, был начальником фабрики переработки вторсырья. Как говорили знающие люди, сидел на золоте. Мать была из знаменитой семьи грузинских теневиков Пазишвили.

Увидев, что сын утомлен незаконченным средним образованием, Михаил Петрович перевел его в экстернат, заплатил кому надо, и Гога получил искомый аттестат.

Но учиться дальше не захотел. Отец пристроил его к своему другу в артель «Пластмасса» мастером в прессовочный цех. Это перспективное производство размещалось во дворе дома рядом с садом «Эрмитаж».

Ушлый мальчик быстро сообразил, как заработать копейку. Он предложил начальнику цеха поменять оснастку прессов. На этих сложных машинах прессовались корпуса и колпачки для авторучек.

Фокус был прост. Если на один корпус уходит двадцать граммов пластмассы, то при новой оснастке будет уходить всего пятнадцать. Из оставшегося сырья делали левую продукцию.

Это был первый шаг Гоги по лестнице богатства. Дело пошло. Появились определенный опыт и смекалка. После войны авторучки считались весьма ходовым товаром.


* * *

Лестница, по ступенькам которой поднимался при советской власти человек к вершинам богатства, – сооружение весьма ненадежное. Но об этом деловые старались не думать. Лезли и лезли, не глядя под ноги. Если бы они дожили до благословенных дней перестройки, то вместо лестницы пересели бы в скоростной лифт. Но вернемся в прошлое.

Основные дела Гога-драматург проворачивал в солнечной Грузии. Как я уже писал, маменька его происходила из почитаемой семьи в этой жемчужине Кавказа, где так называемая теневая экономика давно стала легальной.

Дельцы наживали деньги и честно делились с республиканской верхушкой. Первые лица республики покровительствовали клану Пазишвили. Этой ситуацией и решил воспользоваться бывший первый секретарь ЦК ЛКСМ Грузии Эдуард Шеварднадзе.

В 1963 году он стал первым секретарем Первомайского райкома партии Тбилиси. На его территории находилось немало предприятий, которые только на бумаге считались государственными, а на самом деле управлялись теневыми делягами. Первый секретарь начал с ними непримиримую борьбу.

Тогда к нему в кабинет пришел Пазишвили.

– Знаете, кто я такой? – спросил он.

– Знаю.

– Тогда давайте договоримся по-хорошему.

Шеварднадзе выгнал его из кабинета.

А через несколько дней его вызвал первый секретарь ЦК Мжаванадзе и завел разговор о переходе на работу с выездом из Тбилиси.

Неизвестно, сколько бы продолжалось это противостояние, но совершенно случайно в этот конфликт вмешался Сергей Павлов, первый секретарь ЦК ВЛКСМ. Он узнал, что в Министерстве внутренних дел нужен первый замминистра, и порекомендовал на эту должность Шеварднадзе.

Это стало полной неожиданностью для грузинских теневиков. И хотя замминистра был фигурой зависимой, Шеварднадзе основательно придавил теневиков, а главное, собрал информацию на руководство республики. Он понял, что победить Мжаванадзе и возглавить парторганизацию Грузии можно, только если удастся найти не мелочевку, а убийственный компромат. Грузинский лидер был личным другом Брежнева, который в 1962 году присвоил ему звание Героя Социалистического Труда за достижения республики по выполнению очередного пятилетнего плана.

А компромат – это связь первого лица с местными делягами.

Через десять лет по пути, проложенному Шеварднадзе, пойдет и Юрий Андропов, уничтожая своих соперников по Политбюро через их связи с торговой мафией.

В 1965 году Шеварднадзе становится генералом внутренней службы третьего ранга (звание, соответствующее генерал-майору) и министром.

Шеварднадзе поехал в Москву, выступил со страшным по фактам докладом на коллегии МВД. Его поддерживал Щелоков, назначенный министром внутренних дел СССР. Но ничто не могло омрачить дружбу Брежнева с Мжаванадзе.

Летом 1972 года оперативники угрозыска МВД Грузии обнаружили под Сухуми еще один теневой завод. Только выпускал он не трикотажные рубашки или куртки из искусственной кожи. На заводе делали оружие. Пистолеты, автоматы, карабины.

Об этом невероятном по тем временам деле была напечатана статья в республиканской партийной газете «Заря Востока». Ее на стол генсека положил лично Щелоков. Судьба Мжаванадзе была решена. Нет, не подумайте ничего плохого. Его не арестовали, не судили и не сажали в тюрьму. Он ушел на пенсию, получив все положенные льготы и прекрасную квартиру в Москве. Первым секретарем Грузии избирается Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе.

Когда я писал эту историю, то специально позвонил сыну одного из крупнейших теневиков Грузии тех лет, живущему в Москве.

– Скажи, Гиви, как в Тбилиси восприняли известие о приходе Шеварднадзе к власти?

– Слушай, все до одного солидные люди говорили, что это самый черный день в истории республики.

Но в республике жили еще и «несолидные» люди. Они варили сталь, добывали марганец, выращивали чай. Для них приход Шеварднадзе к власти стал временем надежд.

Однако солидные люди не хотели сдаваться. У Пазишвили были связи не только в Тбилиси, но и в Москве, которые, кстати, помог ему наладить дорогой родственник Гога-драматург.

И вот некоронованный король Грузии выехал в Москву с неофициальным визитом. Король ехал налегке, во избежание нежелательных встреч. За ним вылетел его брат, который вез в столицу две картонные коробки от вина, тщательно завязанные веревками.

С точно такими коробками едет большинство пассажиров с гостеприимного Кавказа. В них везут фрукты, вино, бутылки ткемали, жареных поросят.

Но младший брат короля не собирался удивлять столичных гурманов. Его ящик был плотно забит пачками сотенных купюр. Миллион сто двадцать тысяч рублей приехали в Москву для материальной помощи московским чиновникам.

Брата короля арестовали в гостинице «Россия». Деньги, естественно, изъяли, но весьма большая часть суммы разошлась по рукам.

И уже в Тбилиси начали звонить по спецсвязи, предупреждая, что с партийными кадрами следует обходиться бережно.

Надо сказать, что Пазишвили и практически все его подельники состояли в партии верных ленинцев.

Самого Пазишвили взяли в приемной генпрокурора Андрея Руденко. Дело грузинских теневиков стало одним из самых крупных. Подельников Пазишвили брали по всей стране.

В столице прошло тоже несколько крупных задержаний и не менее сенсационных отставок. Мой знакомый драматург Георгий Михайлович Косачевский был задержан на улице у Дома журналистов.

Суд был недолгим, но, естественно, справедливым. Мера социальной защиты была удивительно однообразной: высшая мера или пятнадцать лет колонии строгого режима с конфискацией имущества.

Но опять из Тбилиси в Москву поехали ящики из-под вина – и теневой король Грузии избежал расстрела. А вот Гога-драматург уехал на долгие годы топтать зону.


* * *

Когда я сегодня смотрю старые уголовные дела по экономическим преступлениям, то думаю: а что, собственно, плохого сделали люди, которых мы называли теневиками? Они, как ни странно, латали дыры нашей несовершенной экономики. Одевали людей в красивый трикотаж, шили вполне приличную обувь, изготовляли дефицитную фурнитуру для сантехники. На подпольных производствах работали тысячи людей и получали вполне приличную зарплату.

А может, нужно было все эти цеха, мастерские, заводики сделать легальными и позволить людям выпускать дефицитную продукцию и прилично зарабатывать? Но в стране, где на каждом доме висел лозунг «Партия – наш рулевой», сделать это было просто невозможно.

Лет десять назад я заглянул домой к Леве Тимофееву.

В квартире шел ремонт, паркет был застелен газетами и старыми афишами. Я поднял одну, заляпанную краской. Березка, скамейка на берегу реки, силуэт девушки. Георгий Косачевский, Лев Тимофеев. «Скамейки у реки», комедия. Пьесу эту играли в Петропавловске.

В том времени осталась метельная ночь под старый Новый год, крепкий, уверенный в себе московский человек за столом ресторана и его непростая жизнь.

Реальна только заляпанная известкой афиша, лежащая под ногами.

<p>ПРОЩАЙ, «ГРАНД-ОТЕЛЬ»</p>

Из гостиницы «Москва», из корпуса, вход в который со стороны памятника загрустившему теоретику коммунизма, выносили вещи. Под колоннаду сваливали картины, диванные валики, полированные столы.

А когда-то здесь был знаменитый кинотеатр «Восток-кино», переименованный потом в «Стереокино». Сколько я себя помню, там шел единственный отечественный стереофильм «Машина 22-12».

Но этот очаг культуры был палочкой-выручалочкой для молодых влюбленных, застигнутых осенней непогодой. Расставаться мучительно не хотелось, а деться было некуда, тогда и вспоминали о «Стереокино», где на кассах я никогда не видел жестокой таблички «Все билеты проданы».

Полтора часа в тепле, без дождя, а главное, в темноте.

Если сегодня мы пойдем от того места, где находилось «Стереокино», то ноги сами вынесут к гостинице и ресторану «Гранд-Отель», или на московском сленге – «Гранд».

Рядом с ним была знаменитая парикмахерская. В ней царил мастер Санчес. Нет, не подумайте, что это, как нынче модно, бандитское «погоняло». Мастера-художника действительно звали Санчес, и до этой цирюльни он трудился в Мадриде, а, спасаясь от генерала Франко, эмигрировал в СССР.

Заграничный парикмахер – это в Москве сенсация. Имя Санчеса обрастало легендами. Одни говорили, что он куафер из Парижа, другие тайно сообщали, что он был самым модным мастером Мадрида. Все это придавало обычному труженику бритвы и ножниц некий таинственный флер, и записаться к нему можно было только за месяц.

Вообще, все, что было связано с «Гранд-Отелем», в Москве обрастало невероятными историями. Впервые я попал туда в 1944 году. Отец вернулся из очередной командировки, оделся в гражданское и объявил, что мужики идут кутить.

Мужиков на тот момент в доме было трое: он сам, дядька и я. Мы сели в раскрашенную зелеными лентами «эмку» и поехали в центр.

Ресторан «Гранд-Отель» сразил меня тут же. Пол устлан коврами, зеркала на стенах, отделанные серебром, необычайной красоты люстра, бронзовые фигуры, сжимавшие в руках светильники.

Я осмотрелся и понял, что именно так должны выглядеть дворцы французских королей, о которых я читал в книгах Александра Дюма.

Отцу были выданы какие-то синие талоны, по которым он мог получить выпивку и закуску и даже мороженое для меня.

С той поры, читая, например, о роскошном таинственном дворце Монте-Кристо, я совершенно точно знал, как он выглядел.

Наше поколение военных мальчишек взрослело рано. Мы с детства узнали цену хлеба, денег, дружбы. Мы мало чего боялись и умели за себя постоять. Видимо, поэтому мы начинали жить, как старшие, едва окончив школу.

Мой покойный отец, несмотря на его серьезную работу, был отчаянным гулякой. По сей день до меня доносятся рассказы о его и дядиных похождениях. Я продолжил фамильную традицию, и московские кабаки стали на всю оставшуюся жизнь для меня родным домом.

Я часто бывал в «Авроре», «Национале», «Метрополе», «Астории», но, когда мне надо было пойти с девушкой посидеть, мы шли в «Гранд-Отель». У этого ресторана была своеобразная аура, и публика в нем собиралась совсем не такая, как в других ресторанах. Она была более рафинированная, что ли. Там я встречал серьезных тридцатилетних мужчин, чьи фотографии через пятнадцать лет попадались мне уже на страницахжурналов. Это были люди, поднявшие нашу науку; туда приходили журналисты «Известий», бывали чиновники МИДа – их можно было сразу же определить по красивой серой форме. В этом ресторане не устраивались купеческие загулы и никогда не было драк.

В конце зала, отгороженный резными дверями, находился бар. И заправлял в нем необыкновенный бармен Николай Сергеевич. Ко мне он относился необыкновенно тепло, так как знал очень хорошо моего дядьку. Он готовил нам очень вкусные, практически без спиртного коктейли, но это нас устраивало, потому что никто из нашей компании тогда не пил водку. Мы ходили в кабаки не выпить, а поесть, почувствовать себя причастными к взрослой жизни.

Когда не было посетителей, Николай Сергеевич присаживался к нам за стол и рассказывал всевозможные истории о «Гранд-Отеле». Он пришел служить сюда в 16-м году и проработал в этой гостинице и ресторане практически всю жизнь. Перед его глазами прошло столько людей, что, если их собрать, можно было бы заселить всю Сретенку.

Одну историю я запомнил очень хорошо. Бармен рассказал мне об эстонской банде, сделавшей «Гранд-Отель» своим штабом. Через много лет я разыскал следы этого весьма любопытного дела в архиве отдела ГПУ по борьбе с бандитизмом.

Пожалуй, эта банда была первой этнической группировкой в РСФСР. Она уникальна еще и тем, что в нее входило восемьдесят эстонцев, бежавших в 1916 году из Ревельской тюрьмы. Это были не просто уголовники, а настоящие гангстеры. Банда действовала в Петрограде, Москве, Самаре, Оренбурге, Ташкенте с 1918 по 1927 год.


* * *

Итак, 1920 год. Город Самара. В городском парке, в синематографе идет фильма, как тогда говорили, «Разбитое сердце». Выпускница гимназии, а ныне делопроизводительница иностранного отдела губисполкома Лена Творогова пришла посмотреть на своего любимого артиста Мозжухина.

Рвал сердце тапер, извлекая из старенького рояля душещипательные мелодии. На экране любили, изменяли, ревновали – да, совсем другую жизнь показывали на целлулоидной пленке, красивую, романтичную. В ней не было места карточкам, жалованью по седьмой категории, грозных пролетарских лозунгов на стенах губисполкома.

Рядом с Леной в соседнем кресле сидел интересный блондин. Он угостил ее ландрином, вместе с ней переживал перипетии мелодрамы.

После сеанса, когда зажегся свет, Лена как следует разглядела своего соседа. Высокий, в белой гимнастерке, в фасонных бриджах и матово блестящих шевровых сапогах, он был похож на героя кинофильма.

Звали его Альфред Петерсон. Он умел красиво ухаживать. Приглашал Лену в ресторан, дарил подарки, рассказывал о замечательном городке Ревеле, веселой Москве и шикарном Питере. Лена стала его любовницей и ближайшей помощницей.

По просьбе Петерсона она выписывает ему и еще нескольким эстонцам вид на жительство для иностранцев. Творогова уже знала, что Петерсон, он же Карлсон, – главарь крупной банды, состоящей практически из одних эстонцев. Бандиты не гнушались ничем, но основной их специализацией было ограбление товарных поездов.

Часть банды в 1918 – 1919 годах была разгромлена уголовной секцией МЧК в Петрограде, оставшиеся на свободе бежали в Самару и Оренбург.

Карлсон-Петерсон давно уже хотел осесть в Москве. Столица была местом великих возможностей, тем более что через нее шел огромный железнодорожный грузовой поток.

В Самаре ему крупно повезло: его любовницей стала женщина, оформлявшая вид на жительство иностранцам. С такими документами вполне можно было ехать в Москву.

В России, несмотря ни на какие политические коллизии, к иностранцам относились (и относятся) с раболепным трепетом.

Вся банда собирается в Самаре, в частном доме в Церковном переулке.

Но тут произошло неожиданное событие. Лена Творогова узнает, что ее любимый изменяет ей с некой Юлией Брик. Она от имени Карлсона-Петерсона посылает ей трогательное письмо и назначает свидание в роще над Волгой. Там она бьет соперницу тяжелой чугунной чушкой, завернутой в платок, по голове и выливает на лицо бутылку серной кислоты.

Ну чем не фильма в духе 20-х годов?

Однако Брик чудом остается в живых и рассказывает сотруднику УГРО, кто покушался на нее.

Лену Творогову арестовывают и отправляют в домзак (так в те годы называли тюрьмы).

Вот здесь-то Альфред Карлсон-Петерсон забеспокоился. А что, если разгневанная любовница расскажет о фальшивых документах?

Через тюремного врача Липкина он отправил ей письмо, полное заверений в любви и обещаний выручить из тюрьмы. Обещание свое он сдержал. Сунул, кому надо, и народный следователь, ведущий дело, выпустил Творогову под подписку о невыезде.

Через два дня тело ее выловили рыбаки, а дома нашли записку: мол, не могу жить, совершив подлость. После ликвидации банды сотрудники ЧК выяснят, что Карлсон-Петерсон попросил Творогову написать записку о самоубийстве, якобы чтобы ее не искали в Москве. А дальше – как в старом кино: злодей убивает свою жертву.


* * *

Итак, летом 1920 года в московскую гостиницу «Гранд-Отель» заселилась целая группа иностранцев. Один из них, тот самый Петерсон, именующийся теперь финским подданным Карлом Ивановичем Вырно, снял самый дорогой трехкомнатный апартамент с телефонной связью. Эти хоромы под номером 36 и стали штабом эстонской банды, расположившейся в десяти минутах хода от Кремля.

Для большей конспирации один из ее членов, Янсон Венинсаар, и его любовница Мария Споргис покупают в доме номер 14 по Надпрудному переулку квартиру, где организуется главная «малина». Другой, более того, выправив фальшивые документы на фамилию Морозовского, поступает оперативником в МУР. Его задача – разведка и прикрытие банды.

Петерсон делит своих людей на две группы. Одна работает по поездам с грузами. Вторая уезжает в Питер. Поезда грабили просто и незатейливо. На промежуточной станции пять-шесть бандитов забирались на крышу вагона, в котором везли нужный им груз. В основном мануфактуру и обувь. Во время движения бывший акробат цирка Чинизелли Карл Метаал на ходу вскрывал крышу вагона. Вся группа спускалась в вагон, выламывала дверь и на перегоне в районе Москва – Сергеевская, где поезд из-за изгиба дороги замедлял ход, выбрасывала тюки.

Там их поджидала вторая группа, которая собирала краденое и грузила на подводы.

Вот тогда вступал в игру агент первого разряда МУРа Морозовский. Он сопровождал обоз до Надпрудного переулка. Если подводы останавливали постовые милиционеры, Морозовский доставал удостоверение и фальшивое сопроводительное письмо за подписью начальника МУРа Григория Никулина, в котором говорилось, что имущество передается детской школе-коммуне.

Вполне естественно, что подобный груз пропускался сотрудниками милиции без досмотра. В стране был необычайный дефицит обуви и верхней одежды. Поэтому товар эстонской банды расходился стремительно.

После дела в Надпрудном переулке появлялся торговец с Сухаревского рынка Лепецкий по кличке «Соломон». Он забирал товар, платя за него без запроса.

А в это время Карлсон-Петерсон спокойно проживал в «Гранд-Отеле». Свою долю, полученную с налетов, он обращает в драгоценные камни и валюту.

Банда работает, как хорошо отлаженный механизм. Группа Акробата, вскрыв вагон, немедленно уезжает в Питер, вторая группа вместе с подводами и лошадьми прячется на подмосковных дачах.

Но бандит, он и есть бандит. Сколько ни возьмет, ему все мало. Тем более что цены в кабаках астрономические, да и дорогие проститутки берут немало.

Акробат из цирка Чинизелли Метаал проживал в доме 6 по Первой линии Васильевского острова. Хозяйка, дама бальзаковского возраста, смотрелась хоть куда. У нее начался роман с Акробатом. Вильгельмина Васильевна Тимофеева готова была отдать все, лишь бы мускулистый красавец стал ее мужем. Метаал соглашается, но при одном условии: они уедут жить в Эстонию.

В один прекрасный день Вильгельмина Васильевна попрощалась с соседями, погрузила на подводы картины голландских мастеров, дорогой фарфор и павловскую мебель и отбыла в Эстонию. С тех пор ее никто не видел, и это неудивительно. Труп Тимофеевой с тремя колотыми ранами обнаружили в парке неподалеку от Новой деревни через несколько месяцев.

Мебель и часть картин Акробат продал своему земляку Адамасу человеку с темным уголовным прошлым. А остальные картины, фарфор и драгоценности увез в Москву.

Адамас решил быстро сбыть павловскую мебель и нашел покупательницу, Анну Николаеву. Но воровская удача не вечна, покупательница оказалась соседкой Тимофеевой. Увидев знакомую мебель, она обратилась в уголовный розыск.

На первом же допросе Адамас рассказал, кто продал ему мебель и картины. Николаева, часто бывавшая в доме убитой, описала остальные вещи.

МУР и уголовная секция МЧК начали проверять все антикварные лавки и нашли несколько голландских картин. Их продал финский гражданин Карл Иванович Вырно, проживающий в гостинице «Гранд-Отель».

За ним было установлено наружное наблюдение, которое установило, что его часто посещает сотрудник МУРа Морозовский. Наружка повела Морозовского. Так всплыл еще один адрес – Надпрудный переулок, 14. Соседи рассказали, что по этому адресу часто приезжают подводы, груженные мануфактурой.

ЧК проверила всех иностранцев с видом на жительство, окопавшихся в гостинице рядом с Кремлем, и с интересом выяснила, что многие из них – эстонские бандиты, бежавшие в 1916 году во время эвакуации Ревельской тюрьмы перед немецким наступлением.

Ровно в двадцать часов две группы чекистов и муровцев выехали на операцию. Тогда не очень придерживались каких-либо правил, поэтому номера в «Гранд-Отеле» брали штурмом.

Перестрелка длилась минут двадцать. Номер Карлсона-Петерсона был изрешечен пулями, а сам он и его любовница убиты.

В Надпрудном переулке после продолжительной перестрелки захватили десять бандитов и обнаружили огромное количество мануфактуры и обуви.

Но самое интересное случилось потом. Этого нет в оперативном деле эстонской банды, и я обращаюсь к рассказу бармена Николая Сергеевича. Рабочие, ремонтировавшие номер, где жил Карлсон-Петерсон, обнаружили тайник с валютой и драгоценностями. Не поделив свалившееся с неба богатство, один из рабочих убил напарника, пытался скрыться, но был схвачен.

А номер 36 все-таки отремонтировали, и в 1943 году в нем жил Болеслав Берут, будущий польский премьер.


* * *

Не знаю, закрепилась ли за этим номером дурная слава, как за знаменитой булгаковской квартирой, но необычайные постояльцы появлялись в нем регулярно.

В 1951 году там поселились два молодых веселых офицера – старший лейтенант и капитан. Возможно, я даже видел их. В ресторане «Гранд-Отеля» бывало много лощеных элегантных офицеров. В те годы профессия военного была необычайно престижной, и дети тех, кого нынче в телепередаче называют «Большими родителями», отдавали своих чад не в МГИМО и Институт внешней торговли, а в военные академии.

Институты же, чьи выпускники уезжали работать за границу, отдавались на откуп паренькам из народа, которые садились «за колючку», как правило, после второй загранкомандировки.

Я еще раз повторю, что, возможно, я видел этих двух веселых офицеров из 36-го номера. Вполне возможно.


* * *

Восемнадцатого августа 1951 года на пульт дежурного 50-го отделения милиции поступил сигнал об ограблении сберкассы. Самое удивительное, что сберкасса рассполагалась на Пушкинской улице, как раз наискосок от отделения.

У начальника отделения подполковника Бугримова находился замначальника МУРа полковник Парфентьев. Через несколько минут милицейские чины прибыли на место и застали странную картину.

Кассирша из окошечка кассы, словно из бойницы, целилась из нагана в прилично одетого мужчину, мирно и одиноко сидевшего у окна.

– В чем дело? – спросил Бугримов.

– Этот мужчина, – кассирша угрожающе повела наганом в сторону задержанного, – так вот он подошел и сказал, что это ограбление, приказал подготовить деньги и сел к окну.

Задержанного обыскали. Нашли документы и два аккредитива на пятнадцать тысяч рублей (в деньгах 1951 года). Сумма по тем временам была громадная.

По документам задержанный был Виктором Сергеевичем Мухачевым, инженером Дальзолота. Задержанного привезли в МУР, связались с Магаданом и получили ответ. По установочным данным, Мухачев был отличным инженером, отвоевал два года, имел боевые и трудовые награды.

Но на все вопросы задержанный, чуть не плача, просил арестовать его и посадить в тюрьму. Мухачева отвели в кабинет начальника МУРа комиссара третьего ранга Кошелева. Там его напоили чаем, успокоили, и инженер Мухачев поведал свою одиссею.

Он прилетел в Москву на десять дней в Институт цветных металлов и золота, где ученый совет принимал его усовершенствование для драги. В аэропорту «Внуково» он сел в «победу» с шашечками и в машину подсели два веселых офицера – старший лейтенант и капитан.

Они весело пикировались, потом капитан достал карты и предложил разрешить спор. Короче, Мухачев и сам не понял, как начал играть с ними. Более того, он разгрузил попутчиков на полторы тысячи рублей.

Естественно, они познакомились. Офицеры, узнав, что инженер приехал с золотых приисков, решили помочь ему устроиться в Москве. И помогли. Сделали ему номер в гостинице «Гранд-Отель».

О такой удаче Мухачев и мечтать не мог. Он жил в самом центре, из окна его номера были видны кремлевские башни.

Он, конечно, пригласил новых друзей поужинать. И, вернувшись из института, пошел с ними в гостиничный ресторан, поразивший его роскошью. Потом они пошли в 36-й номер к новым друзьям, где выпивали и играли в карты.

Офицеры отыгрались и даже немного растрясли своего нового приятеля.

Странно, но почему-то Мухачеву вдруг захотелось спать, и он прилег прямо на диване в одной из комнат. А молодые офицеры проверили карманы нового друга, обнаружили аккредитивы на крупную сумму, осмотрели его номер и нашли в чемодане пятьдесят тысяч наличными.

Утром инженер отправился на работу, а вечером новые друзья повезли его в гости к хорошим людям. Они приехали на Сретенку, там, в роскошной квартире, гуляла целая компания модных молодых людей и очаровательных дам.

Выпили много и сели играть. Дважды офицеры возили инженера в гостиницу, где он брал деньги из чемодана. Пятьдесят тысяч рублей, которые дали ему коллеги из Магадана на всевозможные покупки, были оставлены в квартире на Сретенке.

И опять они играли. А потом под конвоем двух офицеров его повезли в сберкассу, снимать с именных аккредитивов последние деньги.

Он уже отрезвел и понял, с кем имеет дело. Но проиграть доверенные тебе на далекой Колыме деньги считалось равносильным воровству, и такому человеку не было места в краю сурового мужского нрава. Вот и решил Мухачев сесть в тюрьму. Все равно дальше Колымы не пошлют.

Безусловно, бравые офицеры скрылись, как только подъехала милиция.

Узнав, что на Сретенке функционирует катран, в МУРе очень удивились. Никаких данных на эту «малину» у них не было. Специалист по шулерам Семен Альтшуллер заверил начальника, что слышит об этом впервые.

Тем же вечером провели операцию. Задержали десять человек, в том числе и двух офицеров, изъяли огромную сумму денег.


* * *

А ночью Кошелева и Парфентьева вызвали в МГБ. На них матерно орал замминистра Богдан Кобулов за то, что они сунулись не в свое дело. Закончив орать, он поинтересовался, как они вычислили квартиру на Сретенке.

Когда рассказ дошел до ограбления сберкассы, Кобулов хохотал так, что у него отлетел крючок на воротнике кителя.

– Всех задержанных немедленно отпустить. Офицеров под конвоем ко мне. О квартире – забыть. А Мухачеву этому верните деньги.

Недаром говорят, что жадность фраера сгубила. Два ловких агента МГБ, жившие в «Гранд-Отеле» под видом блестящих офицеров, работали и на хозяев с Лубянки, и немножечко на себя. Такого в спецслужбах не прощают.

А Иван Васильевич Парфентьев рассказывал мне, что еще долго ждал неприятностей от всесильного Кобулова. Но, слава богу, пронесло.


* * *

Я надолго уехал из Москвы, а когда вернулся, вместо «Гранд-Отеля» были строительные леса.

Города моей молодости больше нет. Уютного, зеленого, гостеприимного. На его месте строят другой, в котором, по замыслу, будут жить только богатые новорусские.

А мы, видимо, останемся в том времени, потому что в этом для многих москвичей не найдется места. Как старому «Гранд-Отелю».

<p>ПОСЛЕДНЯЯ СТАВКА</p>

А этот дом стоит по сей день. Сколько его родственников, стоявших в районе Чистопрудного бульвара, развалили клин-бабой. А он остался. Когда-то рядом с ним трамвай «А» делал разворот и уходил обратно вдоль бульваров…

Дом этот старинный, с аркой, а к квартирам ведут скрипучие провинциальные лестницы. Здесь жил широко известный в узких кругах столицы Валька Грек. Почему ему дали такую кличку, было непонятно. Никаких ассоциаций ни с современными, ни с древними эллинами он не вызывал. Фамилию имел Ларионов, был блондином. Но сколько я его помню, Грек все время бормотал считалочку:

Ехал грека через реку…

Вероятно, из-за этой присказки он стал носить свою громкую кликуху.

Когда-то в этой квартире жила огромная семья трамвайщиков Ларионовых. Но ледяной ветер социалистических преобразований, война и непомерный труд унесли его родных.

Валька остался один в трехкомнатной квартире, и ему пришла в голову счастливая мысль сделать «мельницу» – так в те годы назывался катран. В квартире номер 3 собирались центровые «шпилевые», играли иногда по мелочи, а иногда и по-крупному.

Думаю, что МУР и МГБ прекрасно знали, чем занимаются Валькины гости. Но лучшего места для внедрения агентуры просто невозможно было найти.

Серьезные игроки приходили с отбойщиками, по-нынешнему – телохранителями. Отбойщик должен был проводить нанимателя с крупным выигрышем до квартиры, а в случае скандала на «мельнице» защищать его.

Для этого рекрутировали молодых ребят – боксеров или борцов. Платили хорошо – за вечер пятьсот рублей, еще тех, сталинских. Для сравнения скажу, что инженер получал зарплату тысячу двести в месяц и спокойно мог содержать семью.

Меня для этой замечательной работы нанимал мой сосед по улице Москвина, известный центровой катала Витя Кот.

Часто в квартиру номер 3 приходил знаменитый московский игрок Боря со странным прозвищем «По Новой Фене». Ему, вопреки правилам, разрешалось приходить с женой. Звали ее Нина, и была она необыкновенно хороша. Натуральная брюнетка с гладкой прической, огромными синими глазами, убийственной улыбкой и потрясающей фигурой.

Она была чуть старше меня. Боря По Новой Фене тоже был хорош. Высокий, элегантный, над карманом пиджака орденская планка наград с двумя колодками ордена Славы. И награды были не туфтовые, а боевые. С 42-го до конца войны он прокатал механиком-водителем тридцатьчетверки.

Играл он обычно часа три. Выигрывал, проигрывал: как ложилась карта. Со своими играл честно, без всяких примочек… Потом он забирал красавицу Нинку, и они уезжали на Борином трофейном «опеле капитане» в ресторан «Аврора».

Я часто встречал его жену в Столешниковом, она небрежно шла к комиссионке, мужики замирали, словно кто-то невидимый дал команду «Смирно!». Она царственно кивала мне и скрывалась в дверях магазина.

Однажды январским вечером, когда шла обычная игра, зазвонил телефон. Валька поднял трубку, поговорил с кем-то и, войдя в комнату, сказал:

– Сводим шпиль на коду. Кочумаем, ребята.

Надо сказать, что Валька был в обычной жизни лабухом, то есть джазовым музыкантом-саксофонистом, поэтому говорил на языке, которым объяснялась между собой музыкальная Москва.

Он попросил игроков оставить отбойщиков, пообещав оплатить наши услуги, и, задержав Витю Кота, объявил:

– Боря По Новой Фене гуляет в «Метрополе», залетных грузин сейчас привезет игру, так что будьте наготове, от зверьков всего можно ожидать.

Они появились примерно через час. Борька, Нина и трое шикарно (по тем временам) одетых грузин. Валька проводил их в лучшую комнату своей квартиры, где на стене, словно сабля, висел его саксофон. Мы сидели в соседнем, более скромном помещении, так что перипетии этой трагической схватки, о которой потом много лет судачила шпилевая Москва, я знаю со слов Вальки Грека.

Игра была крупной и шла с переменным успехом. Потом счастье отвернулось от Бориса. Он проиграл всю наличность, золотые часы и перстень, снял с жены украшения и тоже попал.

Тогда он бросил на стол ключи от «опеля». Бросил – и проиграл.

– Что будешь ставить? – спросил, весело улыбаясь, грузин. – Последняя ставка твоя.

– Жену, – спокойно ответил Борис.

– Как жену?

– Как лошадь, – спокойно ответил Борис.

– Тогда, слушай, – грузин вскочил, – я твою ставку принимаю! Но я не азербайджанец. У нас гаремов нет. Ты дашь слово мужчины, что, если проиграешь, я за любые деньги сделаю вам развод… …Надо сказать, что в сталинские времена расторжение брака было делом очень сложным. -…Я женюсь на Ниночке, – продолжал грузин, – и она прописывает меня в Москве. Состоялось?

– Состоялось, – зло ответил Борис, и Нина кивнула.

– Только играть будем моими картами, – заявил наивный кавказский человек.

– А почему тебе наши не нравятся? – поинтересовался Грек. – Тебе же в них перло, как из параши.

– Рисковать не хочу, – отвечал грузин, – ставка уж больно дорогая. Принеси из пальто мою колоду, – попросил он одного из своих спутников.

Тот вышел в коридор и вернулся с колодой.

– Проверяйте.

Борис внимательно осмотрел колоду, потом ее проверил Грек. Витя Кот достал лупу и изучил карты.

– Все чисто, – сказал он.

– Во что играем? – спросил Борис.

– В буру.

– Значит, так, – Борис перетасовал карты, – вы ставите весь мой проигрыш и двадцать тысяч.

– Состоялось! – Грузин положил на стол толстую пачку денег рядом с Бориным проигрышем и посмотрел на тихо сидящую в углу Нинку. – Только заряжаем на один удар.

– Заметано.

И Борис выиграл.

Улыбнувшись, он надел на руку часы, насадил на палец перстень. Невозмутимая Нинка надела свои украшения и положила в сумочку отыгранные деньги.

– На кону двадцать тысяч, положи. – Борис спрятал ключи от машины в карман.

– Поехали.

Через час все было кончено. Грузины проиграли всю наличность и трое часов.

– Я ставлю пальто, – закричал грузин, – дорогое, ратиновое, с собольим воротником!

– Сегодня не ваш день, – мило улыбнулся Борис, – январь все-таки на дворе, а вы из теплых краев. Давайте в другой раз.

Грузины заголосили. Грек дал нам знак, и мы вошли в комнату.

Силы оказались явно неравными, и люди из веселого Тбилиси спокойно ушли.

– Фраера, – сказал Витя Кот, – неужели они думали, что мы у них в карманах не поменяем их колоды на «заряженные»?


* * *

Прошло время, примерно лет двадцать, я решил поужинать в ресторане ЦДЛ. Хотя я не очень любил это престижное место, но там должен был появиться мой друг, замечательный писатель Валерий Осипов.

Я вошел в Дубовый зал, до отказа забитый мастерами отечественной словесности, и начал искать свободное место. И вдруг увидел очень знакомую и очень красивую даму, машущую мне рукой.

Я подошел и дико удивился. Это была последняя ставка Бори По Новой Фене Нинка, и сидела она за столом с Яковом Борисовичем Гольдиным, великим теневым дельцом Советского Союза.

Мы познакомились с ним в доме моего старого знакомого, в те годы короля подпольного трикотажа, Ильи Гальперина, расстрелянного в 1967 году.

Яков Борисович, донельзя роскошный, сидел за столом в модном, кстати закрытом для посторонних, литературном клубе. Мест не было, и я сел к ним за стол.

– А я вас читал, – мило улыбнулся мне Гольдин, – ну, смотрю, после нашего последнего разговора у Гальперина не нажили палаты каменные?

– Пока нет, – вздохнул я, – и не предвидится в обозримом будущем.

– Почему же? Мой ангел-хранитель Ниночка кое-что рассказала мне о вас. Вы же не всегда были журналистом.

– Вернее, я еще не был журналистом.

– Но это риторика, я могу предложить вам цех шелкографии в Днепропетровске.

– А почему именно мне?

– Если согласитесь – узнаете. За год подниметесь, станете богатым человеком.

– Я подумаю.

– Ну думайте, думайте, – с иронией ответил Гольдин. Но тут появился веселый и шумный Валерий Осипов, и посиделки в ресторане сразу же изменились. Гольдин с Ниной, поужинав и выпив кофе, уехали, а мы остались догуливать.

Дня через четыре ко мне в редакцию приехал мой приятель из КГБ и положил на стол фотографию.

Зал ресторана ЦДЛ. Столик, красавица Нинка, элегантный Гольдин и я.

– С большими людьми дружишь.

– А то! Значит, пасете Якова Борисовича, мышка-наружка.

– А как догадался, что его, а не тебя?

– Тогда бы ты этот дагерротип мне бы не показывал. Слушай, а почему он меня клеил работать в Днепропетровск?

– Могу обрисовать в общих чертах. Речь идет о банде Матроса.


* * *

Прав был подпольный делец, который назвал брежневские годы золотым временем. Дефицит, причем повальный, породил теневую торговлю и производство.

Все были довольны. Партийные и советские чиновники получали от этого свой жирный кусок, цеховики круто наживались, а люди могли приобрести необходимые им товары и продукты.

Страной заправляли старики, пробившиеся в Москву из Днепропетровска: Брежнев, Кириленко, Тихонов, Чебриков, Цуканов, Павлов и целая плеяда партчиновников более низкого ранга.

И если Ленинград был колыбелью революции, то Днепропетровск стал колыбелью партийного застоя. И неприкасаемым городом. Там, как нигде, развернулось теневое производство. Цеховики жили совсем неплохо. Отстегивали наверх нужные суммы и тихо и спокойно работали.

Эта идиллия продолжалась, пока Сашка Мильченко, по кличке «Матрос», не решил расстаться с футболом. И хотя В. Лобановский в 1972 году вывел «Днепр» в высшую лигу, Матросу расхотелось гонять мяч по полю. Он вернулся в родной Днепропетровск, в родительский дом на местной окраине, именуемой почему-то «Амур». Его там знали все. Знали и гордились. Еще бы, амурский паренек стал футбольной звездой.

Матрос не пошел работать на родной вагоноремонтный завод, не стал тренером юношеской спортивной школы. Он собрал банду и перво-наперво в одном из кафе завел практически легальный катран, в котором выигрывал только он один.

Вскоре любителей игры в одни ворота стало слишком мало, и тогда Матрос решил заняться благородным делом – рэкетом. Однако он не знал основных правил игры. Поэтому его наезды больше походили на вооруженные грабежи. Он с ребятами приезжал в бар, показывал бармену обрез и отбирал часть выручки. То же происходило в пивных палатках.

Но этот промысел не давал нужного количества денег. Вот тогда для цеховиков наступили черные дни. Ребята Матроса точно выясняли, где проживает подпольный делец, где его дача и гараж, и приходили в гости.

Матрос называл очень крупные суммы дани, иначе обещал для начала спалить дачу и квартиру, а потом уж заняться семьей. Цеховики, рыдая, платили ему деньги.

Местные власти не вмешивались. Матрос не трогал добропорядочных людей города, а подпольным миллионерам жаловаться было некому. Но однажды произошел невероятный случай. Из Москвы в родной город на «гастроли» прибыл очень хороший зубной техник, он привез с собой, естественно, золотишко, чтобы продать местным коллегам и поставить желающим мосты. Ребята Матроса узнали об этом и решили растрясти залетную знаменитость.

Строитель золотых мостов был местным, выросшим в не самом спокойном районе Днепропетровска, и, прежде чем стать зубной знаменитостью, был весьма серьезным каталой. Он встретил пришедших к нему молодых людей с некоторым изумлением. Такого он никак не ожидал.

Пацаны нагло потребовали сдать им все наличное золото. Тогда корифей зубных протезов вспомнил свою приблатненную молодость, схватил здоровенный кухонный нож и распорол двоим животы не хуже любого знаменитого хирурга.

Слух об этом немедленно разошелся по городу: цеховик, к которому пришли за данью, начал крошить ножом конкретных пацанов.

И тут в Днепропетровск прибыл сам Гольдин, имевший в этом городе огромные финансовые интересы. Он встретился с главным городским цеховиком Аркадием Ковалем и предложил ему оформить подсобниками-грузчиками двадцать человек, которых он пришлет из Москвы.

В Днепропетровск приехали серьезные ребята, все, как один, спортсмены-силовики, а с ними несколько человек со стволами. Видимо, в эту бригаду и вербовал меня Гольдин.

Матрос понял, что перегнул палку. Надо было находить общий язык с теневиками. А Гольдин тем временем встретился с несколькими авторитетными ворами и договорился о сходняке.

Он состоялся в 1979 году в Кисловодске. Впервые за стол переговоров сели воры в законе и короли подпольной экономики. Спорили долго. Одни говорили, что переговоры с фраерами нарушают воровской закон, другие, особенно московские воры, требовали навести порядок в отношениях с коммерсантами.

Доводы были весьма убедительны. Московские воры говорили о новой силе, которая хочет лишить их заработка, о молодых беспределыциках, для которых нет ни ментовских, ни воровских законов. Москвичей поддержали казанские уголовники. Они рассказали, какой беспредел творят в их городе молодые отморозки.

Было решено обложить теневиков данью: десять процентов в пользу смотрящего. Он же обязан будет из этих денег нанимать людей, которые станут защищать цеха от шпаны и отморозков.

Общаки начали расти и достигали сумм свыше миллиона рублей. Хранить такие деньги в одном месте было опасно и нецелесообразно. Поэтому воры стали находить вполне респектабельных граждан, у которых могли хранить свои деньги. Преимущество отдавалось тем, кто имел легальные большие доходы. В основном певцы и музыканты. Естественно, эстрадные.

Деньги клались в сберкассу на предъявителя. Книжка хранилась у весьма популярного в стране человека, а талон – у подлинного держателя общака, который, на воровском жаргоне, «сидел в яме», то есть практически никто не знал, кто он такой.

Грузинские блатняки держали свои деньги у одного из самых высокопоставленных чиновников в Москве. При Андропове против него было возбуждено уголовное дело за взятки. Сотрудники КГБ, проводившие у этого чиновника обыск, были поражены обилием антикварных раритетов, находившихся в многолетнем розыске.

Богатство воровского сообщества постоянно росло. При таких средствах так называемый зонный общак, пополнявшийся в основном за счет карточной игры, стал просто не нужен. С воли вполне могли передать «грев» в любом количестве.

Так закончилась война между теневой экономикой и воровским сообществом, которая вспыхнет с невероятной силой с самого начала перестройки.

Сегодня воры в законы контролируют некоторые банки и общаковая братва заседает в правлениях.


* * *

Основа любого теневого бизнеса – сырье. Чтобы получить его, цеховики тратили огромные деньги. Надо было дать весьма большим людям, но и не забыть о мелких исполнителях.

А под занавес брежневской эпохи с сырьем становилось все сложнее.

Все подпольные цеха и фабрики находились под контролем крупных дельцов типа Якова Борисовича Гольдина. Но многих такая постановка вопроса в корне не устраивала. Особенно под Москвой. Колхозы области благополучно разорялись, и открытие подпольных цехов было просто спасением.

В Орехово-Зуеве, Загорске, Коломне, Дмитрове начали, как грибы после дождя, появляться новые подсобные производства. Они считались дикими и в давно сложившуюся теневую организацию не входили.

А сырье доставать надо. Вот здесь-то им на помощь и пришли ребята из тихих подмосковных городов.

Олег Самарин, уволенный из армии за гибель подчиненных на учении, собрал пятерых битых ребят, и они решили заняться абсолютно новым промыслом.

Самарин заводил знакомство на железнодорожных пакгаузах, с диспетчерами автохозяйств. Он продал дачу своих родителей, поэтому деньги у него имелись. Нужных людей он «заряжал» определенными суммами, и они давали ему наводку, для каких цехов приходят грузы.

Дальше все было делом техники. Они перегоняли вагоны на другой путь, а автофуры останавливали на дороге, выкидывали водителей, перегружали сырье на свои машины и увозили на склад в поселок Кучино под городом Железнодорожным. Склад оборудовали на старом кирпичном заводе. После этого сырье продавалось вновь организованным цехам.

Олег Самарин и его ребята быстро «поднялись». У них появились машины, одеваться они стали в финский дефицит.

Самарин, увозя сырье у цеховиков, даже подумать не мог, что имеет он дело не с тихими техноруками, больше всего на свете боявшимися ОБХСС, а с отлаженной и жестокой подпольной машиной.

Дела подмосковного бизнеса были весьма небезынтересны Борису Яковлевичу Гольдину, поэтому он решил принять экстренные меры. Созвонился и встретился со знаменитым вором в законе Черкасом, нарисовал ему леденящую душу картину чудовищных безобразий, творимых беспределыциками в Подмосковье. И добавил, что многие не могут платить положенные десять процентов, так как цеха стоят.

Через некоторое время на дачу в Снегирях, хозяином которой был Лев Ефимович Цадиков, приехали незваные гости. Их было трое. Двое крепких ребят остались у машины, а вполне прилично одетый человек лет пятидесяти вежливо постучался на террасу.

Лев Ефимович завтракал по утреннему времени с семьей.

Гость поздоровался, извинился за беспокойство, пожелал приятного аппетита. Цадиков немедленно предложил ему чашку кофе со сливками.

– Дело у меня к вам неотложное, Лев Ефимович, – сказал гость, допив кофе. И, обратившись кжене хозяина, добавил: – Вы уж извините, нужда у меня к вашему мужу служебная, так что мы пойдем пошепчемся.

Они вышли с террасы, направились к симпатичной бревенчатой баньке, построенной в виде старого русского терема.

– Симпатичная банька, дачка славная, семья у вас, Лев Ефимович, хорошая. Не жалко будет все сразу потерять? – с холодным спокойствием спросил гость.

И тут Цадиков понял, с кем имеет дело. У него за спиной уже была одна ходка на зону, поэтому, несмотря на переливающийся двумя цветами фирменный костюм, на итальянские мокасины, он сразу же понял, что перед ним авторитетный вор.

– Значит, не хотите потерять семью и нажитое? – снова спросил гость.

– Ни в коем случае.

– Тогда ответьте мне всего на один вопрос. Откуда берете сырье?

У Цадикова сразу же улучшилось настроение. Он незамедлительно назвал фамилию и имя подельника.

Гость любезно поблагодарил и даже оставил телефон, пообещав всяческое содействие в случае неприятностей.

А новоявленный атаман разбойников Олег Самарин готовил новую операцию, сулившую необыкновенные деньги. Из Узбекистана должны были прийти вагоны с хлопковым сырьем для одной из полулегальных фабричонок.

Милиции он не боялся. Точно знал, что цеховики туда не пойдут. Их отбойщики ему тоже были не страшны, вся его бригада была вооружена пистолетами и готова пустить их в ход в любую минуту.

В тот вечер он в ресторане на станции Салтыковка ужинал с нужным человеком со станции Москва-Сортировочная. Ресторан на станции Салтыковка славился своими цыплятами тапака.

Олег широко угощал своего гостя марочным коньяком и замечательными цыплятами. К их столику подошел швейцар.

– Это ваш «москвич» стоит у ресторана?

– Да, – удивился Олег.

– Его какие-то люди пытаются открыть.

Олег выскочил из ресторана и увидел, что в салоне его машины горит свет, и двух мужиков увидел. Он бросился к машине, но сзади его ударили по голове. Очнулся Олег на старом кирпичном заводе, там, где у него был склад отбитого сырья.

– Очухался? – спросил его человек лет пятидесяти. – Ты, парень, беспредел сотворил, а за это отвечать надо. Вон сколько чужого добра свинтил.

Наутро рядом с железнодорожным переездом нашли разбитый «москвич». Водитель Самарин был мертв. Экспертиза показала, что он, прежде чем погиб, принял огромную дозу спиртного.

Кисловодское соглашение выполнялось неукоснительно. Много позже, во время перестройки, теневой бизнес превратится в легальный и тайные кровавые разборки станут достоянием прессы.


* * *

В 1980 году по моему сценарию снимали фильм «По данным уголовного розыска». Действие его происходит в 1942 году, поэтому натуру для съемок искали особенно тщательно.

Позвонил режиссер Валера Михайловский и радостно сообщил, что они для одной сцены нашли потрясающее место и я должен немедленно оценить найденную натуру.

Я приехал на Чистопрудный бульвар, в знакомый дом. В третьей квартире, где была знаменитая «мельница», гримировались актеры.

Прошло тридцать лет, и никого не осталось. Валька Грек сгинул, словно растворился, Борю По Новой Фене убили после знаменитого катрана в Новосибирске. А в комнате, где Боря делал свою последнюю ставку, художники выстраивали декорацию воровской «малины».

Вот и вся история.

<p>ОБЩАК</p>

Конечно, можно проехать еще одну остановку и выйти прямо у входа в Дом кино, но я выхожу у дома, в котором вырос.

Нет, меня не мучает острое чувство ностальгии и я не «ищу детство», просто мне приятно идти через этот чахлый сквер, мимо памятника Ленину, у которого нынче бесстрашно собаки поднимают лапы, а когда-то их хозяева за это вполне могли попасть в список неблагонадежных.

Сквер такой же, как много лет назад. Правда, теперь я не встречаю здесь знакомых. То ли перестал их узнавать, то ли разбросала их жизнь по разным городам и весям.

Ничего здесь практически не изменилось. Только на площадке под моим бывшим балконом настроили гаражей. А раньше здесь по вечерам танцевали, а днем играли в домино.

И приходил сюда крепенький мужичок, дядя Костя, живший в соседнем доме по Кондратьевскому переулку.


* * *

Была война, поэтому стучали костяшками или больные, освобожденные от армии, или мужики в возрасте, работавшие в депо на станции Москва-Белорусская, которые заступали на работу в вечернюю смену.

Играли на интерес, ставили на кон мятые рубли и трешки.

Мы любили дядю Костю. Он был веселым и добрым.

Летом он приходил во двор в одной шелковой синей маечке. Тогда в нашем городе прижилась такая мода, и мы с трепетом разглядывали наколки на его руках, спине и груди.

Ну, конечно, он был моряком. Наверняка, боцманом на большом корабле, обошедшем полсвета. Мы сами это придумали и свято верили в его морское прошлое.

К нам во двор приходили с Тишинского рынка огольцы, так назывались приблатненные пацаны. Они носили кепки-малокозырочки, смятые гармошкой прохоря, так именовались сапоги, и обязательно морские тельняшки.

Они хвастались перед нами своими воровскими подвигами, показывали перья – финки с наборными из плексигласа ручками.

Огольцы приходили играть с нами в пристенок и расшибалку и, конечно, выигрывали у нас мелочь, которую мы собирали на кино или петушков на палочке, которыми торговали бойкие бабки рядом с рынком.

Однажды в самый разгар игры появился дядя Костя. Он только взглянул на огольцов, и те исчезли, словно растаяли.

У нас он отобрал битки, сработанные из старинных монет, забросил их и сказал:

– Увижу, что играете на деньги, – уши оборву. Сначала научитесь зарабатывать, потом начинайте шпилить. А пока вы у мамок по карманам двугривенные воруете, об игре забудьте.

Много позже я часто читал, как воры собирают пацанов, рассказывают им истории о шикарной блатной жизни, учат пить, играть, запутывают и посылают на дело. В нашем доме и в соседних переулках жило много блатных. Но никто из них ничему плохому нас не учил.

Видимо, не только мы, мальчишки, любили моряков. Я сам видел, как у дощатой пивной в Кондратьевском Сашка Косой, главарь местных карманников, почтительно кланялся дяде Косте, да и другие лихие люди с Тишинки с большим уважением относились к нему.

В конце ноября 1946 года я возвращался из школы по Большому Кондратьевскому, мне нравилось ходить именно здесь, так как в переулке серьезные пацаны играли с лохами в три листика.

– И только на туза! И только на туза! Как туз, так и денег картуз! – кричал банкомет, зазывая желающих попытать счастья.

Но на этот раз никто не приглашал на игру, да и вообще переулок был пуст, только в самом конце у нашего двора собралась огромная толпа.

Я нырнул под арку соседнего дома и, протиснувшись в щель между двумя сараями, проник в соседний двор. У дома, где жил дядя Костя, стоял фургон «скорой помощи», милицейский мотоцикл и «эмка». Суетились милиционеры в синих шинелях и таинственные люди в штатском.

Тут-то я и узнал, что дядю Костю убили.

А вот за что? Я пытался разузнать у мужиков из нашего двора, но они отвечали удивительно однообразно:

– Подрастешь, узнаешь.

Некоторую ясность внес мой дружок Витька Яшин из дома, где жил покойный. Он таинственно поведал мне, что дядю Костю убили за клад, который он прятал.

Конечно. Все ясно. Моряк нашел на дальнем острове сокровища и закопал их, естественно, рядом с домом. Об этом прознали неведомые люди, а возможно, и хозяева клада и убили старого боцмана.

Немедленно было принято решение искать клад. Под этим делом, говоря языком Тишинки, подписались я и два моих другана.

Мы экипировались, как следует искателям кладов. У каждого пацана в те годы был трофейный немецкий фонарь, лопаты мы сперли в кочегарке нашего дома и, как стемнело, рванулись в экспедицию.

Копать решили рядом с домом. По ноябрьскому времени земля была мерзлой и поддавалась с трудом.

Первую яму мы копали допоздна, в кровь сбив ладони. Но это нас не остановило.

Дома наврали, что ладони сбили на турнике и брусьях, и, надев перчатки, пошли рыть вторую яму.

За этим занятием нас и застал дворник Миша по кличке «Четвертинка».

Он погнал нас, норовя достать метлой. Слава богу, что было темно и лиц наших он не разглядел.

После позорного бегства идея кладоискательства отмерла сама собой.

Что же случилось с дядей Костей, я узнал много позже.


* * *

В 1958 году в МУРе меня познакомили с замечательным человеком, майором Алексеем Ивановичем Ефимовым. Он был живой историей Московского уголовного сыска. В 1920 году Леше Ефимову было всего пятнадцать лет, когда он стал младшим агентом угрозыска.

В те годы так именовались оперативные уполномоченные. За раскрытие убийства учительницы Прониной в Мелекессе, куда по личному указанию Сталина была направлена бригада из МУРа, Ефимов получил орден «Знак Почета». В 30-е годы стать орденоносцем было высокой честью.

В 1941-м он ушел на фронт. Сражался, как надо. Пришел домой с орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени. Просто так эти отличия не давали.

Алексей Иванович был живой энциклопедией московского преступного мира. Он знал массу интересных историй.

В одних он принимал участие сам, другие знал от своих коллег.

Как-то в разговоре Ефимов сказал, что сразу после войны Тишинский рынок был его территорией.

Я немедленно вспомнил дядю Костю.

– Помню, – Алексей Иванович рассмеялся, – конечно, помню, только никогда моряком он не был. А плавал только в порт Ванино, по этапу.

Дядя Костя, Константин Дерябин, по кличке «Тихий», был авторитетным вором, естественно в законе. Он держал общак всех уголовников, промышлявших на Тишинке. И замочили его за этот общак.

Так уж случилось, что молодость моя проходила не среди студентов консерватории, а в самом криминальном центровом замесе. Я уже достаточно хорошо знал блатные примочки. И что такое общак, и кому доверяют воровские кассы взаимопомощи. Кроме того, мне было известно, что вора, посягнувшего на общак, найдут и замочат, если даже он скроется в логове белых медведей на Северном полюсе. Сыскная работа у блатных поставлена не хуже, а может быть, и лучше милицейской.

– Алексей Иванович, – засомневался я, – кто же мог поднять руку на содержателя общака?

– А кто главный враг воров? Кто из уголовников не живет по их законам и режет их на зонах?

– Бандиты.

– Правильно. Замочили Тихого бандиты. Замочили и взяли воровскую кассу.

– Так просто?

– Нет, история была непростая.


* * *

То, что произошло, было весьма типично для послевоенной Москвы. Три молодых человека, все закончили школу в мае 44-го года, были отправлены в училище, где готовили младших лейтенантов.

Три месяца. Одна звездочка на погоны – и фронт.

Им повезло, они не испытали горечь отступления и тяжесть затяжных оборонительных боев. Они наступали. Сражались храбро. Получали ордена и медали и пришли в освобожденную Европу.

Все трое оказались в Австрии. Даже истерзанная войной Вена показалась им совершенно другим – прекрасным и сказочным миром. Кабаки, женщины, машины и красивые тряпки – все было в этом мире, и он разительно отличался от аскетической московской жизни.

Летом 46-го года их уволили. Они приехали в Москву с мотоциклами и чемоданами, полными шмоток. Да и деньги у них были. Троица познакомилась в одном из коммерческих ресторанов. Замечательные послевоенные московские компании. Красивые, заждавшиеся кавалеров девушки, манящий полумрак «Коктейль-холла» и горящие люстры коммерческих кабаков.

Они могли поступить в институт, фронтовиков принимали на самых льготных условиях. Могли пойти работать. Но на фронте они привыкли к опасности и особому офицерскому положению. А тут еще поверженная Европа вспоминалась со своими соблазнами. Какая уж учеба и тем более работа на заводе!..

За год фронтовой жизни они научились распоряжаться чужими жизнями и не очень опасаться за свою. Так в Москве появилась новая дерзкая банда.

Есть такой фильм «Улица полна неожиданностей», выпущенный на экран в 1958 году. Один из основных сюжетных ходов – ограбление кассира. По сценарию фильма, кассир идет в банк, где получает чемодан денег и с ними топает на работу. Теперь, когда деньги возят на броневиках с охраной, кадры из фильма смотрятся как ненаучная фантастика.

Но я ответственно говорю, что именно так в те далекие времена получали и носили деньги. Иногда кассира сопровождал веселый сослуживец, ушедший на это ответственное задание с тайной мыслью уцепить пивка по дороге.

Первым делом троих лейтенантов было ограбление кассирши завода «Электроприбор» на Новослободской. Чтобы сократить дорогу, она ходила проходными дворами. Вот там-то ее стукнули по голове и забрали чемодан. Взяли весьма приличную сумму. Взяли и начали тратить.

Как рассказал мне Ефимов, дядя Костя только к нам во двор приходил в парусиновых штанах и маечке, в свет-то он выходил совершенно иначе. Дядя Костя любил гулявую московскую жизнь. Зимним вечером, надев подшитые кожей валенки и старенькую телогреечку, он выходил из дома. Трамвай довозил его до цирка, проходными дворами он добирался до Колпачного переулка. Там нырял в подъезд маленького двухэтажного дома и своим ключом открывал входную дверь. В квартире из двух комнат жила некая старушка. У нее дядя Костя снимал комнату. Он не жил в ней, она была его гардеробной. Здесь Костя Тихий переодевался. Надевал дорогой костюм, ботинки по погоде, пальто или плащ по сезону.

Исчезал веселый старичок в ватнике. Из подъезда выходил барин, подлинный нэпман.

Любил дядя Костя посидеть с дамой в коммерческом ресторане, по летнему времени солидно пройтись по аллеям сада «Эрмитаж», послушать оркестр Леонида Утесова, отдохнуть на открытой веранде на втором этаже ресторана.

Его знали в деловых кругах, он безошибочно оценивал ювелирку, разбирался в драгоценных камнях, поэтому и получил в мире деловых другую кличку – «Каменщик». К нему московские деловые относились с уважением. В этом мире ценили наличие денег и уверенности.

Слабостью его были женщины, и он тоже пользовался у них успехом. Он был весьма недурен, прекрасно одет, богат и щедр. Своим любовницам он дарил украшения, благо в общаке их было достаточно.

Путь дяди Кости и молодых разбойников пересекся совершенно случайно. Одна из дам «солидного человека» закрутила роман с молодым парнем. Они часто бывали в ресторанах, крутились в веселых московских компаниях. Однажды дама рассказала любовнику о человеке по кличке «Каменщик», видимо, солидном ювелире. Поведала своему другу, что мужик этот с большой копейкой.

Три новоиспеченных бандита после удачного дела с кассиршей не решались больше посягать на госсобственность и искали по Москве зажиточных спекулянтов. Дядя Костя как нельзя лучше подходил им по всем параметрам.

В очередной раз, когда дама встретилась со своим солидным поклонником, лейтенанты «пропасли» его до Колпачного переулка. Все срослось, адрес они установили. Пришло время действовать.

Они совсем было собрались уходить, как из подъезда вышел некто в телогрейке и валенках, только кепочка серого букле была та же.

Лейтенанты решили проводить переодетого делового и довели его до Кондратьевского переулка. В армии им крепко-накрепко вдолбили, что начинать атаку можно только после тщательной разведки обороны противника.

Они выяснили, что в Колпачном деловой по кличке «Каменщик» не живет, там он держит свои вещи. Значит, лабазы его каменные находятся в Кондратьевском.

Никто не знает, как они добыли общак. Видимо, дядя Костя пригрозил супостатам и рассказал, на что они посягнули. Но воровские правила мало волновали бандитов. Они все взяли и кончили дядю Костю.


* * *

Через несколько дней в Зоологическом переулке собрался сходняк воров, державших Тишинский рынок. Утрата общака была серьезной ситуацией. В криминальную «кассу взаимопомощи» каждый вор приносил часть украденного.

Кто нес деньгами, кто ценностями, кто мануфактурой. Из этих средств поддерживались родственники воров, находящихся на зоне, отчислялись суммы на похороны, на адвокатов, главное – на «грев» тех, кто сидел в Бутырке или Таганке.

Дядя Костя, хотя и был держателем воровской казны, сам распоряжаться ею не мог. Решения о пособиях принимались на сходке общаковой братвы, своего рода правления этого своеобразного банка. Эти же люди устанавливали, кто из блатных крысятничает, утаивает свои доходы. Таких вызывали на правило, и часто приговор был однозначен – смерть.

Лихие деньги хранились в Большом Кондратьевском переулке, поэтому и разборка была предельно строгая. Сходняк поручил общаковой братве найти убийц и вернуть деньги и ценности.

Это мы не ведали о двойной жизни дяди Кости, а его коллеги по нелегкому воровскому «труду» знали о нем все. Его развлечения были его личным делом, воровских законов Костя Тихий не нарушал. С ментами дел не имел, был не женат и вел, как бы сказали в свое время, антиобщественный образ жизни. А то, что он шикарно одевался, гулял в кабаках и шалил с дамами, вполне соответствовало воровской морали.

Решено было искать через баб. Надо сказать, что официанты в ресторанах знают о своих постоянных клиентах очень многое. Они-то и вывели блатняков из общаковой братвы на дам дяди Кости. С ними была проведена определенная работа, и одна из них призналась, что рассказала о богатом поклоннике своему молодому кавалеру.

Даме пообещали неприкосновенность и приказали вызвать приятеля. Проследили, как он вошел в квартиру подруги, и стали ждать. Бывший лейтенант уходил под утро. На площадке на него набросились трое. Но парень на фронте видел и не такое, он разбросал воров и выдернул пистолет. Действовал он по самому привычному принципу: хорошо стреляет тот, кто стреляет первым. Одного из нападавших он убил, второго ранил, а третий все-таки успел полоснуть его ножом и скрылся.

Жильцы вызвали милицию. Дом находился в одном квартале от 64-го отделения, поэтому опера прибыли стремительно. На лестничной клетке они обнаружили труп и двух раненых: одного из пистолета, второго – ножом.

Раненый вор честно поведал оперу МУРа, который взял дело в свою разработку, что они фраера не штопорили, а хотели отвезти его на правеж из-за пропавшего общака.

Пока раненый лейтенант лежал в больнице, в доме его произвели обыск и обнаружили драгоценности и деньги. К нему в больнице приставили хорошенькую медсестру-агента. Та весьма кокетливо и многозначительно ухаживала за больным, и у них начался легкий флирт.

Однажды раненый попросил ее позвонить по телефону, дал номер и велел передать, что он в больнице. Интуиция не подвела сыщиков: у раненого были сообщники. Оперативная группа выехала по установленному адресу и арестовала еще одного бывшего лейтенанта.

При обыске у него нашли оружие, ценности, деньги. Но лейтенант спокойно сказал, что деньги у него от продажи машины, вывезенной из Австрии, а ценности он тоже добыл в качестве трофея в далекой Вене.

Лейтенант жил в Сокольниках, в собственном доме, доставшемся от родителей. Опера начали искать улики в сарае и даже в деревянном туалете во дворе. И нашли фибровый чемодан, на котором была прикреплена бирка завода «Электроприбор».

Кассирша безошибочно опознала свой чемодан среди других.

Лейтенант все взял на себя. Ему грозила высшая мера, так как экспертиза установила, что дядя Костя был убит из его оружия. И это лейтенант взял на себя.

И пошел по делу об убийстве и нападении на кассиршу один. Второй был привлечен за превышение пределов необходимой обороны, повлекшее за собой убийство. Но он был фронтовик, орденоносец, а потерпевшие имели богатое криминальное прошлое, так что большой срок ему не грозил.

А третьего они не сдали, как ни давили на них опера.

Наверно, если бы дядя Костя не приходил в наш двор играть в домино, я так и не узнал бы эту историю. И не стал бы докапываться до всей правды о воровских общаках.


* * *

Я иду через свой старый двор, выхожу в Большой Кондратьевский переулок. Здесь на месте деревянных домов стоят кирпичные здания, однообразные и серые, как казарма.

Нет флигелька, в котором жил таинственный человек дядя Костя, да много чего нет. Но место, где мы копали ямы, разыскивая клад, сохранилось.

Я иду и вижу, что под лучами солнца что-то тускло блеснуло. Наклоняюсь, поднимаю с земли чуть позеленевший пятак сорокового года. Он лежит на орле. А значит, по нашим старым приметам, должен принести мне фарт.

Я беру его, протираю, кладу в карман. Кто его знает, а вдруг принесет?

<p>«МАЛИНА»</p>

Я уже начал забывать об этом. О двух черных годах своей жизни. Не вспоминал о них – и все дела. Но начал смотреть сериал «Московская сага», и словно через полвека вернулось ко мне необъяснимое ощущение тревоги.

Мой отец всю свою жизнь работал за границей, где весьма удачно, как мне потом говорили, интересовался чужими секретами, и хорошо знал, что на родине «отблагодарить» могут по-разному. Возвратившись домой, он был готов к тому, что его могут посадить. Но арестовать отца не успели, он застрелился, спасая семью от этапа в далекую Колыму. Тем не менее семья была взята в разработку.

Меня и мать таскали к следователям МГБ. Мать допрашивали даже на Лубянке, меня такой чести не удостоили, и работали со мной люди из Свердловского райотдела МГБ.

Вызывали на допрос, а потом несколько месяцев не трогали, и я был уверен, что все закончилось и летом я смогу поступать в институт.

Но через несколько месяцев меня опять вызывали в райотдел и все начиналось заново. Допрашивал немолодой подполковник Алексей Степанович, которому, видимо, надоело это бесперспективное дело – он поил меня чаем из термоса и угощал домашним печеньем.

Копали по двум направлениям: кто посещал нашу квартиру и о чем говорил отец по телефону.

Надо сказать, что вырос я на Тишинском рынке и именно там закончил среднюю школу жизни, а высшее образование получал на московском Бродвее.

С малых лет я точно знал, что операм надо «гнать порожняк» и находиться в «полном отказе».

Этому меня учил и мой дядька, а он, как классный опер, в таких делах разбирался.

– Спаси тебя бог назвать хоть какое-нибудь имя, – говорил он, – ты вполне можешь подвести невиновного человека под срок.

На допросах я отвечал, что при мне приходили только родственники и больше никого я не видел, а с кем и о чем мой отец говорил по телефону – понятия не имею.

Алексей Степанович записывал мои ответы, они, как и вопросы, были в разных интерпретациях, я расписывался, допивал чай, и дежурный провожал меня до выхода и возвращал паспорт.

Но однажды, когда меня снова вызвали, не было ни Алексея Степановича, ни чая. За столом сидел молодой мужик, лет тридцати.

Вопросы были те же самые, и я отвечал по-накатанному.

– Больше ничего не помнишь? – спросил следак.

– Нет.

– Ну иди в соседнюю комнату, вспоминай.

Соседняя комната была небольшой. У окна стоял обшарпанный канцелярский стол, на нем графин с водой и желтоватыми подтеками на стекле.

Было десять тридцать утра, я сел и стал ждать.

Время шло. Постепенно темнело окно. Вошел старшина и зажег лампочку под потолком.

– Если хочешь покурить, – сказал он мне вполне миролюбиво, – иди в туалет.

Я пошел в туалет.

Вернулся в комнату, и опять потянулось время. Следователь появился только в двадцать два часа и пригласил меня в свой кабинет.

– Вспомнил?

– Мне вспоминать нечего.

– Ну иди пока. Паспорт тебе дежурный вернет.

Я вышел из райотдела на улицу Горького, как всегда в это время полную веселого народа, фланирующего по московскому Бродвею. Из автомата позвонил матери, сказал, что я на воле, и пошел к дому.

Не было в этот вечер настроения вливаться в веселую толпу.

Я свернул в Козицкий переулок и у ворот сквера на Вахрушенке встретил своего кореша Женьку, который вместе со мной тренировался в «Пищевике».

– Ты откуда?

– От следака.

– Да на тебе лица нет. Пойдем выпьем.

– Я в кабак не хочу.

– А зачем в кабак? Пойдем к хорошим людям. Есть здесь одна хата, по-нашему «малина».

Женька был представителем серьезной вахрушенской семьи. Отец его отбывал срок за сейфы, брат только что освободился, да и сам мой кореш тянул срок в свое время по малолеткам.

Мы прошли лабиринтами Вахрушенки, вошли в подъезд и поднялись на третий этаж. Женька постучал в стену рядом с дверью, словно отбил сигнал морзянки. Дверь отворилась, на пороге стояла знакомая мне до слез продавщица знаменитых печеных пирожков в Елисеевском магазине.

– Здравствуй, тетя Оля, – сказал Женька, – я с кентом пришел.

– Заходите, а кента я твоего прекрасно знаю. Он у меня каждое утро пирожки покупает.

До этого я видел «малину» в фильме «Путевка в жизнь». Грязная комната, стол, заставленный бутылками и закуской, пьяные воры. В квартире тети Оли было уютно и чисто.

– Кореш мой с допроса, – пояснил Женька, – весь день не жравший.

– Идите на кухню, я вам яичницу с колбасой сделаю.

Мы сидели на кухне, ели извозчичью колбасу и пили марочный портвейн «Южнобережный». В других комнатах были какие-то люди, играл проигрыватель, на кухню доносился голос Вадима Козина.

– А там кто? – спросил я Женьку.

– Серьезные люди.

Мы продолжали есть колбасу и пить портвейн. С каждым стаканом на душе становилось легче и спокойнее. На кухню вошел старый блатной авторитет дядя Миша Ключарев, по кличке «Мишка Ключ».

Он сел с нами, налил вина и спросил меня:

– Тебя, мне Женька говорил, чекисты прессуют?

– Есть немножко, но я пока в отказе.

– А им до фени, в отказе ты или в сознанке. Они коту пришьют волчьи уши и докажут, что он лесной хищник. А идти на зону по 116-й пополам, парень, дело стремное. Если хочешь, я тебя с хорошими людьми сведу. Пойдешь с ними на скок, а если, не дай бог, мусора заметут, на зону двинешь как солидный человек с хорошей статьей. Ты парень сильный, не дурак, вполне можешь в авторитеты выйти.

Перспектива была, конечно, заманчивая. Хоть здесь передо мной открывалась широкая дорога к высокому положению в определенном обществе. Но я, несмотря на радужное будущее, ушел от ответа на это столь лестное предложение.

Мы так и не договорили – на кухне появились две центровые красавицы – Рита и Нина. Одна – яркая блондинка, а вторая – брюнетка. Я их прекрасно знал. Они все время гуляли в ресторане «Аврора» с цеховиками. И, как я потом понял, наводили братву на их квартиры.

Брюнетка Нина плотно села в 52-м году, а Рита в 55-м вышла замуж за знаменитого адмирала, стала бывать на приемах в Кремле и превратилась в весьма модную и роскошную номенклатурную жену.

Больше мне не пришлось бывать на «малине» тети Оли. Мой кент Женька спалился и поехал на зону в Карелию, да и моя жизнь резко изменилась.

Потом, через десять лет, мне несколько раз приходилось выезжать с опергруппой на самые разные блатхаты. От обставленной антикварной мебелью квартиры в центре до вонючих полуподвалов на Таганке.

И я убедился в одном: те, кому надо, знают все московские «малины», но не трогают их, потому что именно там можно проводить самые интересные оперативные мероприятия.

Так повелось с тех былинных времен, когда на Руси начал работать уголовный сыск.


* * *

Десятого сентября 1916 года, когда на улице уже смеркалось, в Московской сыскной полиции раздался звонок. Телефонировали из магазина «Ювелирная торговля Митрофанова», что на Цветном бульваре в 19-м номере. Надзиратель сыскной полиции, работавший в участке, в который входил Цветной бульвар, сообщил, что магазин ограблен.

Дело было непростое, поэтому начальник сыскной полиции Маршалк послал туда лучшего криминалиста, своего помощника (по нынешнему – зама) коллежского советника Андреева, полицейского фотографа и дактилоскописта.

Когда Андреев приехал в магазин, то увидел несметное число полицейских чинов, звенящих шпорами и мешавших друг другу. Он попросил лишних удалиться и начал вести дознание.

В кабинете сидел одуревший от горя и ужаса хозяин ювелирной торговли Герасим Андреевич Митрофанов, дверь в соседнюю комнату, где стояли сейфы, была распахнута, а массивные железные ящики пусты.

Из сбивчивого рассказа перепуганного хозяина Андреев уяснил, что пару часов назад в магазин вошли два офицера лейб-гвардии Литовского полка. Один носил погоны поручика и имел адъютантский аксельбант. Второй – капитан.

Офицеры осмотрели витрины, потом попросили приказчика позвать хозяина. Когда Митрофанов вышел в торговый зал, офицеры вежливо представились и сказали, что у них есть к владельцу магазина весьма деликатное дело.

Митрофанов пригласил господ военных в свой кабинет.

О лейб-гвардии Литовском полке недавно писали в газетах, его солдаты и офицеры проявили подлинное мужество в боях с германцами. У пришедшего капитана на рукаве шинели были нашиты две полоски за ранения.

В кабинете офицеры сообщили, что в Москве они по казенной надобности и завтра отбывают на позиции. Но перед их отъездом офицеры полка собрали вполне приличную сумму и поручили купить в Москве золотой портсигар и сделать на нем из алмазов монограмму с инициалами командира и цифрой пятьдесят.

Митрофанов заверил господ военных, что они обратились по адресу. Портсигар он подберет, а его мастер быстро сработает монограмму, и обойдется это не слишком дорого – ведь чего не сделаешь для храбрых защитников отечества.

Митрофанов взял ключи, открыл комнату, где находились сейфы, а когда открыл бронированную дверцу, один из храбрых защитников отечества приставил к его голове револьвер и приказал открыть все сейфы.

Не торопясь, офицеры сгребли содержимое бронированных шкафов в саквояж, Митрофанова привязали к креслу и заткнули рот платком. Уходя, «гвардейцы» забрали из стола наличность в сумме десяти тысяч рублей, сняли с пальца мычавшего хозяина перстень с бриллиантом и из жилетного кармана извлекли золотые часы с репетиром.

Андреев поручил надзирателю опросить приказчиков, а сам попытался разговорить перепуганного Митрофанова. Тот, охая и чуть не плача, рассказал, что поручик был в пенсне, у обоих офицеров усы и бороды.

Но главное, вспомнил хозяин, у капитана был ярко выраженный польский акцент.

Это уже было кое-что.

Дело в том, что, когда немцы вытесняли русскую армию из Царства Польского, в Москву прибыло огромное количество польских беженцев. И, конечно, варшавское, лодзинское, гродненское ворье тоже прибыло в бывшую российскую столицу.

Но вместе со своими соотечественниками в Москву переехала канцелярия варшавского генерал-губернатора во главе с директором, камергером Высочайшего двора действительным статским советником Николаем Николаевичем Граве. В его подчинении находилась и тамошняя сыскная полиция, командовал которой старинный приятель Андреева Людвиг Антонович Курантовский.

Следующим утром Андреев поехал в Спиридоньевский, где в доме 12 располагались варшавские коллеги. Курантовский внимательно выслушал Андреева и сказал, что есть у него клиент со сходным почерком. Некто Анджей Цеховский, который, по данным его конторы, объявился в Москве. Из Варшавы он бежал, так как на нем висело два заочных приговора. Австрия разыскивала его за нападение на почтовую контору на окраине Вены, Германия – за налет на ювелирный в Гамбурге.

Андреев показал фотографию Цеховского Митрофанову, но тот не опознал своего обидчика.

Тогда Андреев заехал к своему приятелю-художнику и попросил сделать портрет с этой фотографии, но только изобразить человека в военной форме с усами и бородой. Когда портрет привезли к ювелиру, он радостно закричал, что это тот самый негодяй.

Андреев понимал, что Москва для Цеховского – пока город чужой. У него нет устойчивых связей в преступном мире города, а стало быть, укрыться ему трудно.

От Курантовского он узнал, что налетчик любит красивую жизнь, азартные карточные игры и женщин. Следовательно, Цеховский должен отсиживаться на «малинах».

Но на Хитровку в трактир «Каторга» он не пойдет, в притонах на Сретенке, где гуляют карманники, ему тоже нечего делать, значит, он будет искать место, соответствующее его вкусу.

Безусловно, Андреев сориентировал свою агентуру. Особо просил помнить про часы, наигрывающие первый такт вальса «На сопках Маньчжурии».

Через два дня ему позвонил его агент, хозяин бильярдной в переулке у Чистых прудов. Они встретились, и тот поведал сыщику, что вчера у него катал шары профессиональный карточный игрок Спиридонов по кличке «Перебор». Он хвастался именно такими часами.

На квартиру Спиридонова Андреев отправился, прихватив двух крепких сыщиков из летучего отряда. Дверь им открыла горничная и сказала, что хозяин отдыхает.

Андреев прошел в спальню. Хозяин мирно спал. На стуле рядом с кроватью лежали массивные золотые часы. Андреев взял их, нажал на кнопку, и они заиграли знаменитый вальс.

Спиридонов вскочил. Протер глаза и узнал Андреева. Что и говорить, знаменитый московский сыщик был заметной фигурой в московском уголовном мире.

– Твои часы? – спросил Андреев.

Спиридонов молчал.

Андреев сел на кровать, открыл заднюю крышку.

– Ты думал, братец, что здесь две крышки, а их три.

Андреев аккуратно ногтем подцепил еще одну крышку и вслух прочитал надпись:

– «ЕМ. Митрофанову в день рождения от Купеческого клуба». Так что будем делать, Спиридонов? Возьмешь на себя налет на магазин Митрофанова?

– Побойтесь Бога, ваше высокоблагородие, я же игрок, такими делами не занимаюсь.

– А часики на улице нашел?

– Да никогда. В польский банчок выиграл.

– Что, у клиента денег не было?

– Как не быть, были. Только я их у него тоже выиграл.

– Сколько?

– Пять тысяч.

– А где играли?

– У Бегов…

– У Кондрата?

– Точно.

– Клиент наш или залетный?

– Залетный, из Варшавы, кажется.

– О чем разговор был?

Спиридонов задумался.

– Да ни о чем. Он спрашивал, есть ли в Москве шикарное место, где можно время провести. Ну я послал его на одну «малину»…

Спиридонов запнулся.

– Начал, так говори все до конца, а то у меня в передней два молодца сидят.

– Так закладывать не хочу. К Баронессе его послал.

Это была необыкновенная удача. Баронесса, бывшая выпускница Московского института благородных девиц Елена Кузьмина, по окончании курса попала в Петербург в дом барона Будгрофа в качестве гувернантки. Сначала все шло как обычно, а потом она исчезла вместе с украшениями и деньгами. Отловили ее только в Одессе, уже на сходнях парохода, отплывающего в Афины.

Ее сослали в каторжные работы, а после окончания срока она объявилась в Москве. Неведомо на какие деньги приобрела роскошную квартиру в Потаповском переулке и завела дом свиданий. Там-то ее и завербовал Андреев. С той поры «малина» эта стала подлинным садком, куда попадали крупные рыбы: медвежатники, кассиры, сбежавшие с казенными деньгами, крупные налетчики, знаменитые шулера и фальшивомонетчики.

Андреев поехал к Баронессе, показал ей фото Цеховского и проинструктировал, что надо делать. За домом Баронессы поставили следить самых опытных филеров.

Два дня длилось нервное ожидание. Правда, сыскная полиция времени зря не теряла. Эти два дня стали черными для содержателей московских притонов.

Андреев лично поехал на самую крупную московскую «малину» – трактир «Каторга» на Хитровке и поговорил с хозяином. Разговор получился душевный. Мещанин Кулаков, как значилось в паспорте хозяина знаменитого на весь жиганский мир России трактира, оказался человеком понятливым. Вытирая кровь с разбитых губ и носа – а Андреев был человеком весьма сильным, – он заверил господина коллежского советника, что даст указание своим людишкам искать залетного по всем ювелирам-скупщикам, а то от полячишек и армяшек честному вору деваться некуда.

Цеховский пришел на третий день. К дому подкатил мотор на дутых шинах, из него вылез роскошно одетый господин и вошел в подъезд дома. Он назвал условный пароль, проник в квартиру и сразу оценил это замечательное место: пол в прихожей, покрытый пушистым ковром, бронзовые бра на стене, картина с обнаженной натурой. Шикарная была «малина», больше похожая на дом свиданий.

Очаровательная, правда, уже немолодая хозяйка поинтересовалась, от кого пришел дорогой гость, и, узнав, что от Перебора, пригласила в гостиную.

Вечер удался, были и музыка, и очаровательные дамы. Цеховский гулял, как хотел, и рассчитался с хозяйкой тремя бриллиантами из сейфа Митрофанова.

Он ничего не жалел, тем более что прелестная хозяйка обещала свести его с солидными ювелирами, которые могут купить практически все.

Когда наступило время, Цеховский поинтересовался, сколько будет стоить провести в этой квартире ночь с дамой. Но хозяйка достаточно твердо ответила, что у нее дом приличный и он, дорогой гость, может поехать к даме домой.

Цеховский с одной из красавиц сели на лихача и поехали к ней. На козлах пролетки вместо кучера сидел филер сыскной полиции.

Уже в своей квартире дама предложила Цеховскому вина. Тот выпил бокал и немедленно уснул.

Проснулся он только в камере в Гнездниковском.


* * *

Историю шикарной московской «малины» и ограбления «Ювелирной торговли Митрофанова» я узнал из рапорта Андреева московскому градоначальнику генералу Климовичу. Документы, связанные с работой московского сыска, чудом сохранились в архиве.

В 1917 году, после ликующего февраля, когда Временное правительство объявило полную свободу, озверевшая толпа начала громить в Гнездниковском переулке помещение Московского охранного отделения и сыскную полицию.

Многие из тех, кто поджигал помещение политического сыска, старались уничтожить документы своих особых отношений с этим ведомством. Кстати, похожая попытка была и у нас после ельцинского переворота, который я назвал про себя «колбасной революцией». Кое-кто из наших «демократов» тоже пытался прорваться в здание КГБ на Лубянке, но это не прошло.

А вот в 17-м году заинтересованным людям удалось разгромить охранку и сыскное.

Правда, к разочарованию жиганов, никаких сведений о секретной агентуре они не нашли. Предусмотрительный Андреев спрятал в надежном месте секретный архив, который позже передал начальнику уголовной секции МЧК знаменитому Федорову Мартынову. Секретные сотрудники Московской сыскной полиции очень помогли чекистам справиться с валом уголовной преступности.

«Малина» в Потаповском переулке начала функционировать под надзором службы Мартынова. Именно на этой «малине» был захвачен Борис Граве, руководитель банды «попрыгунчиков». При содействии Баронессы ликвидировали группу расхитителей спирта и взяли знаменитого фальшивомонетчика Колыханова.

Как долго существовала в центре Москвы знаменитая «малина», сказать не могу.

Единственное, что я знаю, в 30-е годы квартира эта стала коммуналкой, а несколько лет назад ее расселил и приобрел некий банкир.


* * *

Лет пять назад мы с друзьями сильно загуляли. Естественно, приехали в самый гостеприимный для нас ресторан Дома кино, а когда нужно было уходить, человек, примкнувший к нашей компании, потащил нас в ночной клуб.

Мы попали в круговорот некой ночной московской тусовки. Знакомые по экрану телевизора лица политиков и людей шоу-бизнеса, чудовищно громкая музыка, слой дыма под потолком.

Осмотревшись, я почему-то вспомнил разные «малины», куда выезжал с опергруппами угрозыска. Трудно сказать, что именно, но было что-то общее у этого клуба с блатхатами, на которых приходилось мне бывать.

<p>«ДИПЛОМАТИЧЕСКИЙ БАГАЖ»</p>

Вода в Яузе была похожа на общепитовский кофе, и плавали в ней сморщенные листья. Внезапно солнце протиснулось сквозь облака, и сразу же река, дома, деревья сделались нереально нарядными, как на старых немецких открытках.

– Вот и это кафе, – сказал мой спутник, начальник отдела службы экономической контрразведки Московского УФСБ.

Кафе напоминало брошенную дачу: сложенные, исхлестанные дождем полосатые зонтики, белые кресла и столы, сваленные в кучу, плотно зашторенные окна деревянного павильона…

– Здесь и накололи организаторов контрабандного маршрута. В этом кафе собирались реставраторы, антикварные жучки, торговцы иконами, уголовники, грабившие церкви и коллекционеров. Мы воткнули технику и прикрыли кафе наружкой. …Когда-то, в 70-м, я искал следы поддельного Фаберже; известный московский фарцовщик Коля Новиков, человек со странной кличкой «Попал-попал», привез меня такой же мокрой осенью в парк Сокольники, в кафе «Ландыш», куда с ноября по май сбегались подпольные торговцы антиквариатом, «черные» коллекционеры, реставраторы, жуликоватые молодые люди, «бомбившие» старушек по деревням северной России, а главное, подпольные эксперты – энциклопедисты черного антикварного рынка. Народ все больше рисковый и осторожный, живший по принципу «будет день – будет тыща».

С одним из них, по имени Борис Натанович, Коля Новиков и сводил меня в этой огромной стекляшке.

Но это было больше тридцати лет назад. А теперь наследники «черных» антикваров из «Ландыша» переехали в малозаметное кафе на берегу Яузы. И время другое, и страна другая, и деньги вместо «бабок» называют «баксами», а рисковый народ продолжает свою легкую и азартную жизнь.

История же, которую я хочу рассказать, началась не здесь, на берегу мутной Яузы, и даже не на Измайловском черном рынке, а в Берлине. …В Берлине ему повезло. До этого Вальтер Науманн держал бакалейную лавку рядом с вокзалом в Нюрнберге, был совладельцем гостиницы «Этап» в Кобленце. Антиквариатом он занялся случайно. Умер дядька, которого Науманн практически не знал, и оставил ему в наследство небольшой магазинчик в Берлине.

Дела шли не очень хорошо, пока в Германию не хлынула волна переселенцев из России. Появились клиенты, которые поставляли иконы, живопись, серебро. Дело оказалось прибыльным. Особенно хорошо шли старые иконы и картины русских мастеров. Науманн ездил в Москву, искал партнеров и контакты.

Он даже нанял к себе консультантом русского специалиста. Тот приходил два раза в неделю в магазин, давал экспертные оценки картин, икон, изделий из серебра и золота. Эксперт был необходим. Контрабандный канал из Москвы был налажен, и теперь Науманн ежемесячно получал около ста икон хорошей работы. …В ноябре 2004 года служба экономической контрразведки УФСБ по Москве и области получила агентурное сообщение из Берлина о том, что в магазин Вальтера Науманна ежемесячно поступают крупные партии контрабандных икон из Москвы. Контрразведчики знали, что из страны «по-черному» вывозят иконы, картины, серебро. Постоянно перекрывали каналы контрабанды, арестовывали людей, сбывающих за «бугор» антиквариат. Но дело было настолько прибыльным, что им на смену появлялись новые «бойцы», а следовательно, новые каналы сбыта.

И чем лучше работали ФСБ и МУР, тем более изощренными становились методы контрабандного вывоза. …Науманн позвонил эксперту:

– Я очень прошу вас приехать ко мне завтра утром.

– Что-нибудь случилось?

– Случилось. Завтра поступит большая партия икон из России, и я должен сразу же рассчитаться с поставщиками.

– Когда я должен приехать?

– Хорошо бы к девяти часам. Этот день я вам оплачу особо.

При магазине Науманна был небольшой зал. Раз в год хозяин устраивал там аукционную продажу вещей, залежавшихся в магазине.

Эксперт вошел в зал. Солнце сквозь застекленную стену наполнило помещение, и, казалось, что расставленные по периметру иконы светятся золотистым светом. Он сразу определил две доски XVIII века. С прекрасным живописным сюжетом, наверняка вологодской работы.

Десятка два икон XIX века, неплохой манеры и качества, остальные были написаны в начале XX века. Но и среди них находились интересные экземпляры. Все иконы были прекрасно отреставрированы.

– Ну что скажете? – спросил Науманн.

– Прекрасная партия.

– А более конкретно? Только времени у нас мало.

Эксперт достал блокнот и пошел мимо строя икон, внимательно осматривая их и помечая в блокноте. Вся работа заняла не более получаса, потому что Науманн все время торопил его.

– Ну вот, – эксперт заглянул в свои записи, – времени было мало, и я могу дать только приблизительную оценку.

Он говорил, а Науманн сверял его оценки с листками, полученными по факсу.

– Прекрасно, – сказал он, когда эксперт закончил. – За исключением мелочей все совпадает. Пройдите в торговый зал и подождите меня.

Эксперт вышел в торговый зал, подошел к витрине, где лежало несколько итальянских эмалевых медальонов с видами Венеции. Они словно светились изнутри, посылая через стекло витрины голубоватый свет.

Дверь распахнулась, и в магазин вошли двое. Эксперт мельком посмотрел на них и сразу же определил любезных сердцу соотечественников. Уж больно дорого и пестро они были одеты.

– Боря! – окликнул одного из них Науманн.

Среднего роста худой парень подошел к хозяину, и они о чем-то зашептались.

Через два дня служба экономической контрразведки получила донесение с приметами двух русских, посетивших магазин Науманна и описанием полученных немцем икон.

– Что мы знали? – рассказывает мне начальник отдела по борьбе с контрабандой. – У нас были приметы двух русских и имя одного из них. Знали, что большинство контрабандных икон – северной школы. Ну и, конечно, знали о каком-то странном факсе. Вот с этого нам и пришлось начинать.

Дальше пошла обычная сыскная рутина. Оперативники тщательно отрабатывали Измайловский вернисаж – знаменитый подпольный рынок икон. Подводили агентуру к реставраторам. Проверяли работу в антикварных магазинах. Изучали окружение убитых контрабандистов – Когана и Грека. Получали данные, обрабатывали их. Как всегда, в процессе оперативно-разыскных мероприятий всплывали другие, не менее интересные дела и начиналась разработка новых фигурантов.

Шли дни, и таинственный Борис, худощавый блондин среднего роста, глаза темные, одетый в светло-синий двубортный костюм от Армани, и его подельник – высокий и лысый – в поле зрения не попадали.

Отрабатывалась почти нереальная линия связи по факсу.

Прошел месяц, но никаких результатов не было.

Зато появилось одно интересное донесение. Якобы в Москву из Вологды приходит фура, груженная иконами. Вместе с коллегами из Вологды начали прокачивать эту версию, тем более что берлинский источник сообщал, что приходят иконы в основном северного письма.

С транзитом из Вологды дело оказалось перспективным, выяснили отправителя, номер машины, личность водителя и сопровождающего.

Машина из Вологды выехала затемно, чтобы к утру добраться до Москвы. На границе областей ее принимали наружки, доводили до конца зоны ответственности управления и передавали коллегам. В начале седьмого утра фургон приняла московская группа наружного наблюдения.

А дальше все происходящее было похоже на кошмарный сон.

Фургон приезжал, как говорят оперативники, «в адрес», водитель и сопровождающий упаковывали иконы в брезент и волокли их в квартиру. Так они ездили по городу, развозя иконы, словно утреннее молоко.

Их задержали в Армянском переулке.

Подошли двое оперативников и обыграли фразу из известного фильма:

– Ребята, вы местные?

– Нет, – мрачно ответили транзитники.

– Ну а мы из милиции.

Допросы начали прямо в отделении. Вологодские сначала пошли в несознанку, но, посмотрев фотографии, сделанные наружкой, быстро разговорились.

По нынешним временам, прихватить их было в общем-то не за что. И шофер и «экспедитор» денег не получали, а только развозили иконы по адресам. Поэтому решили взять их на «испуг». Узнав, что ими занимается не милиция, а офицеры контрразведки, вологодские ребята сразу же начали давать показания. Так оперативники выяснили, что человека по имени Борис со схожими приметами можно встретить в кафе на берегу Яузы.

Несколько дней оперативники и один из задержанных крутились около кафе. И наконец Борис появился.

– В тот день мы его потеряли, – рассказывает мне один из участников операции. – Как ни странно, объект оказался весьма опытным, было ясно, что он хорошо знаком с методами оперативной работы. Но у нас была его фотография, и мы уже знали, что он бывает в этом кафе два раза в неделю. Так мы вычислили Бориса и его подельника Виктора.

Как выяснилось позже, Борис пять лет был оперативником в милиции, оттуда и опыт.

Виктор оказался реставратором.

Но дело осложнялось тем, что оба объекта были предельно осторожны. Все переговоры вели только по сотовым телефонам, общались с очень узким кругом знакомых, куда практически невозможно было внедрить своего человека. …А источник из Берлина сообщал о новых партиях контрабандных икон.

И все-таки контрразведчики зацепили одну интересную связь Бориса. Итальянец по имени Пьетро. В Москве он возглавлял собственную фирму, которая, согласно документам, поставляла в Москву продукты с Апеннинского полуострова. Но обороты от сделок были копеечными, а итальянец вел в Москве беспорядочную светскую жизнь, которая требовала немалых денег.

Пьетро был менее осторожным. И оперативникам удалось установить его контакты с работниками некоторых посольств из развивающихся стран Африки.

В пятницу Пьетро встретился с Борисом и взял у него три большие сумки. Потом он на Патриарших прудах передал их атташе одной их африканских стран. Тем же вечером атташе сел на Белорусском вокзале в одиночное купе поезда «Москва – Берлин».

В Смоленске, как обычно, по вагонам пошли сотрудники таможни. Вот и купе африканского дипломата. Все, как обычно. Предъявлен диппаспорт. Но на этот раз таможенник поинтересовался:

– Вами задекларированы четыре места багажа. Они все принадлежат вам?

– Конечно, – спокойно ответил чернокожий дипломат. Он знал, что никто не имеет права осматривать его багаж.

– Откройте сумки, – попросил таможенник.

– Вы не имеете права.

В купе вошли двое молодых людей в штатском.

– Мы из контрразведки. Мы просим вас предъявить нам ваш багаж добровольно. В противном случае мы будем вынуждены препроводить вас в здание таможни, вызвать представителя МИДа и советника вашего посольства.

– Я ожидал всего, – рассказывал один из участников задержания, – но только не этого. Парень заплакал навзрыд, как по умершей маме.

В трех огромных сумках оказалось восемьдесят семь икон.

В следующую пятницу в Смоленске был задержан сотрудник другого африканского посольства. Они рассказали все сразу. Сознались полностью. В их странах царила нищета. Зарплату они получали копеечную. Вот и приходилось им приторговывать единственным своим ценным товаром – дипломатической неприкосновенностью. За курьерские услуги они получали всего от двухсот до четырехсот долларов. Но и эти деньги считали подарком судьбы. Кстати, оба дипломата задержались в России – у их «великих» держав не было средств, чтобы оплатить их выдворение.

Но вернемся к нашим уголовникам. Конечно, их можно было брать. Но решили подождать: вдруг откроется резервный канал?

Борис и Виктор заметались. Еще бы, пропали две большие и ценные партии товара. Убытки огромные. И снова появляется Пьетро. Он договаривается с одной из греческих фирм, которых в Москве великое множество, и та соглашается вывезти иконы из России.

Все повторилось. На таможне фуру с иконами задержали. Пьетро взяли в казино «Каро», когда он собирался рискнуть за зеленым столом. Он понял все сразу и дал достаточно правдивые показания. Виктора взяли во дворе, когда он менял аккумулятор в своей машине. Бориса арестовали дома. Изъяли иконы, золотые и серебряные изделия – обычный набор при аресте «черных» антикваров.

Вот и закончилась история с «дипломатическим багажом».


* * *

Я смотрю на кафе с занавешенными окнами. Пустое и тихое. Скоро его откроют. Возможно, здесь опять начнут собираться «бойцы» подпольной антикварной торговли.

Может быть, они облюбуют другое место. И будут планировать новые маршруты в Берлин, Амстердам, Варшаву.

А пока кафе закрыто. Клиенты соберутся позже.

<p>БРИЛЛИАНТЫ ДЛЯ ДИКТАТУРЫ ДЕМОКРАТОВ</p>

У меня был товарищ, веселый, никогда не унывающий радиожурналист Саша Бахметьев. Он много писал, его передачи регулярно появлялись в эфире, и образовались у него свои поклонники.

Никто и никогда не видел его грустным. Все шло хорошо. Милая жена Лена, с которой они вместе закончили иняз, неплохая квартира на улице Кирова, доставшаяся от родителей, «жигуленок» первой модели, приличные заработки.

Так случилось, что умерла его бабушка и оставила Саше в наследство пять золотых червонцев царской чеканки. В те развеселые времена на черном рынке одна монета стоила 200 рублей. Деньги весьма приличные.

У Саши был знакомый зубной техник, который с огромным удовольствием купил у него монеты.

А через месяц зубных дел мастера арестовали. Золотишка нашли немерено, и он сдал поставщиков, в том числе и Сашу. Тот ничего не скрывал, рассказал о бабушкином наследстве, даже завещание показал. Сумму, «нажитую преступным путем», вернул в доход государства.

За это его выпустили из «Матросской тишины» погулять до суда. И самый «справедливый в мире» советский суд отгрузил ему срок – пять лет на строгом режиме. Правда, принимая во внимание первую судимость, прекрасные характеристики с места работы, возмещение ущерба и помощь следствию, срок дали без конфискации имущества и последующей ссылки.

Он вернулся домой по «двум третям», отсидев три с половиной года. Саша ни с кем не хотел встречаться из старых друзей, как мне сказали, стал озлобленным и угрюмым.

При первой возможности он продал квартиру и дачу и уехал с женой в Америку. Рассказывали, что он поселился в Сан-Франциско, нашел какую-то работу и тихо живет, как тысячи эмигрантов.

Когда я был в Америке, то пытался его разыскать, но Сан-Франциско очень большой город.


* * *

Если смотреть на Сан-Франциско со стороны залива, то можно увидеть самое высокое и элегантное здание, именуемое «Транс-Америкен Пирамид». Оно возвышается над городом, подчеркивая незыблемость финансового могущества.

На сорок первом этаже разместилась неведомо откуда появившаяся фирма «Голден АДА». Сам факт, что она сняла этаж в самом престижном здании города, придавал ей определенный вес в местных деловых кругах. Тем более что перед мэром Сан-Франциско за невесть откуда взявшихся бизнесменов хлопотал почтенный сенатор Копп, а вопросами безопасности занялся один из лучших полицейских штата – Джек Иммендорф.

Итак, руководитель «Голден АДА» Андрей Борисович Козленок въехал в свой офис на сорок первом этаже. Он уже был владельцем нескольких дорогих домов в Сан-Франциско, Лос-Анджелесе и Нью-Йорке. Он имел собственный самолет «Гольфстрим-4» и тяжелый российский вертолет фирмы «Камов», не считая «роллс-ройса» и других, не идущих в счет мелочей.

Жаль, что Андрей Борисович Козленок прежде, чем начать свою карьеру кидалы международного класса, не познакомился с известным в свое время в Москве мошенником Юрой Тарасовым по кличке «Тарас».

В далеком 70-м, только что вернувшись после очередной отсидки, он, в легендарной некогда «Яме» – так именовался пивной бар на Пушкинской улице, поведал мне, почему его постоянно преследуют неудачи.

– Слушай, – говорил он хриплым, сорванным чифирем голосом. – Ты думаешь, я глупее Ротмана, Мошки или Копченого? Нет. Просто так карты моей жизни легли. Понимаешь, судьба. Фатум.

Тарас был человеком начитанным, почти закончил техникум книжной торговли, поэтому приятно выделялся обширными познаниями среди своих беспутных коллег.

– Ты в приметы веришь? – спросил он меня.

– Практически нет.

– А зря. Есть мистические знаки, они и определяют человеческую жизнь. Я родился на Лесной и жил там до шестнадцати лет. А из окна моей квартиры была видна Бутырка. Так все шестнадцать лет ее и наблюдал. В семнадцать пошел работать. Контора помещалась на Малых Каменщиках, как раз напротив Таганки. Потом мне умные люди на «киче» разъяснили: если человек «крытку» из окна видит, значит, это перст судьбы. Прописаться ему в ней на всю жизнь.

Если бы Андрей Козленок посещал в былые годы «Яму» и познакомился с Юрой Тарасовым, возможно, его дела сложились бы более удачно. Но он не знал мошенника с мистическим уклоном, поэтому и послал своего поверенного Литвинова на Бермуды, покупать виллу.

Поверенный нашел три «небольших» строения, правда, не очень дорогих. Каждая чуть больше миллиона долларов. Андрей Борисович прилетел на острова на собственном «Гольфстриме», осмотрел их и отказался.

Ему понравился совсем другой дом. Стоимостью в одиннадцать миллионов долларов. И он стал его собственником.

Когда новый хозяин обходил дом, любуясь открывающимся видом, он не обратил внимания на старую тюрьму, органично вписавшуюся в пейзаж, – тюрьму, которую построили еще в прошлом веке для морских разбойников и контрабандистов.

Точно так же, придя в свой кабинет в «Транс-Америкен Пирамид», Козленок не поинтересовался, что это за мрачное строение на острове посреди залива.

А зря. Строением тем была знаменитая на весь мир тюрьма – «Алькатрас».

Вот так через много лет подтвердились мистические изыскания бывшего крутого мошенника, а ныне пенсионера Юры Тарасова.

– Знал бы прикуп, жил бы в Сочи, – любил повторять еще один из завсегдатаев «Ямы», знаменитый московский катала Боря Кулик.

Но не было ему счастья в этой быстротечной жизни. Поэтому и разобрались с ним за долги «залетные» из Питера.

А вот Андрей Борисович, видимо, знал прикуп. И вообще, ему в этой жизни здорово везло.

В 59-м году журнал «Молодой коммунист», в котором я тогда работал, разослал комсомольцам ударной молодежной стройки на Красноярской ГЭС анкету: «Что такое счастье?»

Ответы были самые разные. Ребята отвечали, что счастье в труде, любви, творчестве, смерти за Родину, в хороших заработках. Но один ответ я запомнил на всю жизнь. Привожу дословно: «Ты родился, а у тебя папа – Ворошилов».

И ответ этот был по тем временам самый точный. Для детей номенклатуры, особенно именитой, в том обществе открывались самые интересные возможности.

Конечно, у Андрея Борисовича папа был не Ворошилов, но зато мама обладала большим весом. Она руководила Горпищеторгом и могла распределять продовольственный дефицит. Именно из этой кормушки появлялась на столе нужных людей финская колбаса и возникала икра, которую в магазине видели только в день приезда туда для смычки с народом первого секретаря МГК Виктора Гришина.

Человек, распределяющий дефицит, имел в городе самые сильные связи. Андрей Козленок закончил Плехановский институт и ушел в армию. Уверен, что его матушка могла бы освободить его от призыва. Но она не сделала этого, полагая, что военная служба, кроме пользы, ничего не принесет.

Демобилизовавшись, через весьма короткое время Андрей Борисович получает диплом кандидата наук.

Я сам видел изданный тиражом 70 экземпляров автореферат. Тема его сразила меня наповал: «Совершенствование экономического анализа эффективности работы линейного флота в заграничном плавании». Вот такими разносторонними экономическими познаниями обладал выпускник Института советской торговли им. Плеханова. Но не мне, человеку далекому от экономической науки, судить об этом. В те годы кандидатская степень давала человеку определенный общественный вес, раскрывала перед ним возможность продвижения по службе.

Впоследствии, за «бугром», на визитной карточке Козленка появится солидное слово «доктор». Но в разгромленной ястребами перестройки России ученая степень уже ничего не значила. Появилось понятие – «новый русский».

Сие почетное звание давалось и тем, кто преуспел в перекачивании бюджетных денег на собственные счета под туфтовые проекты. Новые русские внесли мощную струю в скудную и пуританскую жизнь уставшей Москвы. Закрутились рулетки, кабаки стали работать круглые сутки, началась эра презентаций.

Они устраивались почти ежедневно, на них давно не издаваемые писатели с аппетитом ели молочных поросят, налегали на бесплатное спиртное братья-артисты, приезжали себя показать новые политические лидеры и крупные госчиновники. И, конечно, на них клубилось несчетное число президентов, генеральных директоров никому не известных совместных предприятий.

Тогда было модно и престижно открывать СП с американцами, финнами, греками и прочими шведами.

Посещал эти тусовки и президент совместного предприятия «Совкувейтинжиниринг» кандидат наук Андрей Козленок. Именно там он нашел возможность наладить связи с председателем Роскомдрагмета Бычковым и начальником отдела бюджета и финансов Московским.

Надо сказать, что Андрей Борисович умел расположить к себе людей.

Знакомство же с будущими подельниками Ашотом и Давидом по фамилии Шегирян произошло совершенно случайно.

К Козленку с просьбой помочь театру обратился один главный режиссер. Я не буду называть его фамилию, так как к делу о хищении этот человек не имел никакого отношения. Чтобы придать себе вес, он рассказал Козленку о своих друзьях – американских бизнесменах.

Эти люди очень заинтересовали Козленка, он решил поближе познакомиться с ними и выехал в Америку. Там и было решено создать совместное предприятие.

Козленок много и интересно рассказывал о своих связях в самых высоких кругах.

Братаны-бизнесмены слушали с интересом. Но ребята они были битые и на слово никому не верили. Поэтому через некоторое время Давид отправился с инспекционной поездкой в Москву. Там-то он и убедился в могущественных связях своего нового партнера.

Действительно, перед Козленком открывались двери самых высоких кабинетов в столице победившей демократии.

Итак, договоренность о создании «Голден АДА» была достигнута.

Срочно понадобились деньги, и Давид поехал к своей матери и взял у нее уникальные украшения. Они были реализованы за полмиллиона долларов, и эти средства стали паевым взносом братьев Шегирян.

А дальше был разработан проект, простой, как редис, и незатейливый, как грабли.

Фирма «Голден АДА» подписывала контракт с финансовыми службами правительства. Суть была в том, что правительство дает пять тонн золота, которое становится залогом для открытия кредитной линии России.

С деньгами в стране было туго, а предложение казалось весьма выгодным, поэтому по кабинетам пошла бумага, на которой собирались резолюции.

Вторая часть предложения заключалась в том, что Росдрагмет может уйти из-под чудовищного пресса алмазного монополиста «Де Бирс». Фирма «Голден АДА» должна была открыть гранильное производство по обработке алмазов и продавать камни, минуя мирового монополиста.

Ну что здесь скажешь! Оба предложения обещали принести стране немалую выгоду. Правда, я никак не могу понять, почему наши чиновники, отказывающие в законных просьбах весьма уважаемым соотечественникам, увидев фатоватого Козленка и двух его братанов-компаньонов с лицами абреков, радостно пошли им навстречу.

Наконец, все подписи на высшем уровне были собраны, и в США было отправлено золото, пять тонн. Но не шихта, не слитки, а золотые монеты, ювелирные изделия и дорогая посуда.

Российские императорские империалы, французские луидоры, английские соверены… Каждая монета в отдельности представляла нумизматическую ценность, намного превышающую ее золотой вес.

Ачерез некоторое время «Голден АДА» получила на 88 миллионов долларов отборных бриллиантов из Гохрана. Конечно, эти ценности не легли в банковские сейфы под обеспечение кредитной линии.

Золото отправилось на фабрику «ЮПМ» в Лос-Анджелесе, для переплавки, что, кстати, произвело на владельцев предприятия незабываемое впечатление. Но тем не менее слитки изготовили, и Козленок с веселыми братьями продали их в Европе, а бриллианты ушли к ювелирам Антверпена.

История простая, как любой «кидок». Только кинули в ней не «наперсточники» глупого «лоха», а целое государство с огромным чиновничьим аппаратом на 180 миллионов «зеленых».

Правда, через полгода Минфин забил тревогу и обратился к спецслужбе с просьбой навести справки о фирме «Голден АДА». Ответ оказался самым неутешительным. Ничего хорошего о фирме с подобным названием сказать было нельзя. Братья Шегирян, проведя столь выгодную операцию, как люди битые, разбежались.

А тем временем доктор экономических наук Козленок, твердо надеясь на высокое покровительство тех, кто подписывал документы о передаче драгоценностей, летал на своем самолете в Бельгию, Голландию, Германию, Австрию, рассовывал по банкам деньги и открывал новые предприятия.

Через год в Греции, на суде Андрей Борисович заявлял, что он стал жертвой политических разборок и если его выдадут российской прокуратуре, то непременно убьют в Москве.

Все это воспринималось с некоторым юмором. Но чем больше это дело обрастало слухами, чем больше фактов становилось известным, тем яснее было, что Козленок, со всеми его домами и самолетами, золотыми кранами и прочей понтовкой, – фигура второстепенная.

В смутные времена в каждой стране появляются такие веселые авантюристы. У нас их за годы реформ – полный набор.

В историю развитой демократии войдут Дмитрий Якубовский, Владимир Радчук, братья Мавроди, Валентина Соловьева. И имя им легион.

Однако все это второстепенные персонажи. Алчные, богатые, бессовестные, но все же – второстепенные. А те, кто стоял за ними, не сидят в тюрьмах и не прячутся в Доминиканской Республике, как Ашот Шегирян, они продолжают с экрана телевизора объяснять нам, как строить рыночные отношения и развивать демократию.

У следственной бригады, кроме поисков истины, есть еще одна немаловажная задача – выбить из цепких лап американской Фемиды все арестованное по делу имущество.

И пока старший следователь по особо важным делам Генпрокуратуры России Руслан Тамаев вместе с оперативниками ездил по миру, допрашивая фигурантов по делу, Андрей Козленок коротал время в ИЗ-48/4 – «Матросской тишине». Интересно, что теперь он видит из своего окна?

Из окна «Матросской тишины» Андрей Козленок видел суровые берега Охотского моря и город Магадан? Нет. Совсем другие видения посещали его. Как ни старался мой друг следователь Руслан Тамаев, Козленок никого не сдал. По его делу допрашивали Олега Сосковца, Егора Гайдара, Бориса Федорова, Виктора Черномырдина. Все они в разное время ставили свои подписи на документах, позволивших Андрею Козленку и Евгению Бычкову нанести ущерб государству на сумму 183 019 079 долларов США.

Следствию удалось вернуть всего лишь 50 миллионов баксов. Меньше половины.

На суде даже не упоминали фамилии руководящей элиты. Да и суд был настроен крайне дружелюбно к шалостям Е. Бычкова, председателя Роскомдрагмета, Н. Московского – зав отделом бюджета, финансов и денежного обращения Правительства Российской Федерации, Н. Федорова, председателя акционерного общества «Звезда Урала», и, конечно, А. Козленка.

Он единственный, кто «крупно» пострадал. Его подельники в свое время получили ордена из рук самого Бориса Ельцина и по вступившему в силу закону, принятому, очевидно, для таких случаев, попали под амнистию.

Закон этот подписал все тот же хозяин земли Русской. А откуда он сам взялся? Пересек границу в пломбированном вагоне? Был освобожден взволнованными народными массами из Нерчинского острога? Нет. Он пришел к нам из Политбюро ЦК КПСС. И не так уж давно, сидя на Свердловской области, голосовал на пленуме ЦК за усиление ответственности за посягательство на соцсобственность и валютные операции.

Под твердую руку члена ЦК КПСС и попал мой дружок Саша Бахметьев.

Но пришло другое время, и надо было выручать дружков-жуликов. Так попали под амнистию банкиры Смоленский и Гусинский да еще множество разнокалиберных жуликов.

А Александр Борисович не успел ничего получить, кроме значка «ГТО», он и пострадал. Три с половиной года общего режима, с учетом предварительного заключения.

Когда-то, в 50-х годах, вор в законе Петро сказал мне:

– Я получил трояк, потому что никого с собой не взял. В деле были солидные люди, они меня и отмазали.

Что делать, мы живем в стране, где вместо закона – понятия.

Александр Борисович Козленок украл из казны среди прочего полторы тонны царских червонцев. А мой бывший дружок Саша уехал на пять лет валить древесину в солнечный Коми за пять червонцев.

А как же бывшие государственные мужи? Они процветают и по-прежнему подписывают важные бумаги.

Мой покойный дядя говорил:

– Не имей сто рублей в ассигнациях, а имей сто друзей в организациях.

Вот и вся история о золоте, бриллиантах и русской демократии.


ТЕНИ В ПЕРЕУЛКЕ

<p>ТЕНИ В ПЕРЕУЛКЕ</p>

…Они особенно заметны весной, когда на город опускаются голубоватые сумерки. Эти тени можно увидеть только в переулках, где фонари бросают зыбкий, какой-то нереальный свет.

Они возникают и исчезают, как прожитая жизнь. Но если вы внимательно приглядитесь, то наверняка узнаете в этих ломающихся и смазанных контурах лица людей, которых давно нет с вами.

Но чтобы увидеть в дали переулка тени, нужно очень захотеть этого. Потому что живут они только в нашей памяти.


* * *

1943 год. Москва. Большой Кондратьевский переулок.

Уже темнеет, а мы с моим дружком Мишкой Копытиным режемся в китайский бильярд. Замечательную игру, появившуюся в магазинах перед самой войной. Когда становится невозможно рассмотреть блестящий шарик в темноте, мы начинаем стелить постель на топчанах, стоящих под окнами.

Домик Мишки стоит в глубине заросшего акацией двора, на клумбах цветет табак и душистый горошек. К ночи весь двор наполняется необычайно тонким ароматом цветов.

Дом, в котором я живу, находится метрах в двухстах, и мама отпускает меня ночевать во дворе, полном свежести и цветочных запахов. В Мишином доме четыре окна, и под каждым стоит топчан. Люди спят на воздухе.

А где-то, совсем не так далеко, грохочет страшная война и преступность в городе чудовищная. Более того, Кондратьевский переулок стал продолжением Тишинского рынка, самого уркаганского московского района.

Но в центре этого блатного микромира спокойно спали на топчанах, под открытыми окнами квартир люди, которым завтра заступать в первую смену в депо Москва-Белорусская.

Здесь каждый двор охранял авторитет лихого местного вора, и не дай бог кому-нибудь нарушить это правило.

Я просыпаюсь оттого, что местные кошки укладываются у меня по бокам. Смотрю в темное небо. В городе светомаскировка и комендантский час. В Кондратьевском переулке зыбкая тишина. Иногда со стороны Большой Грузинской вспыхивает синий свет – это ремонтный трамвай едет в сторону Зоопарка.

Но тишина и благость – только видимость. Ночью в Кондратьевском шла опасная, мало кому известная жизнь. Часто, просыпаясь утром, мы находили на одеяле куски пиленого сахара или соевые конфеты. Возвращаясь с дела, местные блатняки одаривали спящих пацанов.

Разлившееся по всем переулкам рядом с Тишинским рынком людское море выбрасывало на берега самые необычные товары. Так, на площади, еще не занятой творением Зураба Церетели, собирались часовщики. Здесь можно было купить любые настенные и напольные часы.

И конечно, на одной определенной лавочке сидели мрачные мордатые личности, все, как на подбор, в американских кожаных пальто. Они торговали наручными часами. В те годы это был чудовищный дефицит. Посему и стоили часики целую кучу тогдашних червонцев.

Кондратьевский переулок был мануфактурным рядом. Здесь торговали шмотками. Кожаные пальто, которые поставляли нам американцы, летные кожаные куртки, костюмы, пиджаки, свитера, сапоги, валенки, бурки.

В те годы торговали преимущественно мужскими вещами.

Женщины со скорбными лицами держали на деревянных крестовинах бостоновые, коверкотовые, шевиотовые костюмы погибших мужей и сыновей.

Мы целыми днями пропадали на рынке. Рядом с кинотеатром «Смена» сидел веселый старичок, торговавший старыми журналами мод. Дела у него, видимо, шли неплохо. Его прихода дожидались вполне почтенные дамы, покупавшие у него рижские и львовские журналы.

Мы брали у него номера «Вокруг света», а однажды купили журнал «Радио» за двадцать пятый год. Там мы вычитали необыкновенно интересную вещь: как с помощью электрических звонков установить связь.

Мы пали в ноги родителям, и нам были выделены средства для покупки старых электрозвонков, двух выключателей, сигнальной кнопки и проводов. Все это плюс батарейки мы приобрели на той же славной Тишинке.

Конечно, мы никогда не смогли бы соорудить такое необыкновенное средство связи, но нам помог сосед, студент энергетического института.

Итак, на столе у меня появился пульт с двумя выключателями и кнопкой. Когда приходил вызов, трещал звонок, а между контактами возникала маленькая синяя дуга.

Один звонок означал «я иду к тебе». Два – «приходи ко мне». Три – «айда на улицу». Наш проволочный телеграф очень развлекал нас, был нашей гордостью и предметом зависти сверстников.

Мы рылись в старых журналах, пытаясь найти способы усовершенствовать наши средства связи.

Но не успели.

Однажды вечером к нам в квартиру вломились два молодых парня в бобриковых пальто и хромовых сапогах. Они показали удостоверения НКВД, забрали мой приемно-передающий аппарат и заодно и меня.

Мать пыталась выяснить, в чем дело, но два борца с врагами народа обрадовали ее: «Лет через десять узнаешь».

Когда меня выводили из квартиры, мать крикнула:

– Не бойся, я позвоню куда следует!

Меня и, как я выяснил, моих подельников привели в здание РОНКВД на Второй Брестской улице. Допрос начался стремительно. Парень, задержавший меня, снял пальто, и я увидел на его гимнастерке погоны с одной звездочкой.

– Кому ты, пацан, подавал сигналы? – важно спросил он. Я подробно рассказал ему о нашем средстве связи, для чего мы его сделали и как пользуемся.

– Значит, чтобы вызвать своего дружка погулять, ты передаешь ему сигнал по этой штуке?

– Да.

– Но у тебя же в доме телефон стоит, и у твоих дружков тоже.

– Ну так интереснее.

Младший лейтенант нажал на кнопку, между контактами мелькнула голубая искра.

– Ну а теперь что ты скажешь?

– Ничего.

– Этот разряд – радиосигнал, а рядом – Белорусский вокзал. Кто кроме тебя пользовался этим передатчиком?

Я снова начал рассказ о том, как мы купили журнал…

Младший лейтенант бухнул кулаком по столу и заорал:

– Ты знаешь, куда я тебя закатаю!

Вот это он сделал напрасно, на испуг меня брать было нельзя. И я ответил ему на «золотом» тишинском сленге.

В комнату вошел майор с серебряными погонами.

– Гони его в шею.

В коридоре меня уже ждали дядька и два моих подельника.

– Пошли.

Мы вышли на улицу, и мой товарищ Игорь спросил дядьку:

– Почему он на меня так орал, как фашист в кино?

– Забудь, никакой он не фашист, просто молодой и глупый.

Конечно же, мы все забыли, возраст такой был, одиннадцать лет, плохое уходило из памяти быстро.

Вполне естественно, мы рассказывали страшные истории, как нас допрашивали, но мы ничего не сказали легавым и нас отпустили с угрозами и проклятьями. Чем больше проходило времени, тем плотнее история эта обрастала враньем, как снежный шар.

Дошло до того, что один из нас поведал группе товарищей, что мы бежали из-под стражи. Это был финал, дальше оставались перестрелка и захват здания НКВД.

До этого мы, слава богу, не дошли.

Прошло много лет. Я успел послужить в армии и интернациональный долг выполнить, как положено, вернуться домой и стать журналистом. И вот однажды к нам в редакцию пришел славный паренек и принес свои воспоминания, как его вместе с дядькой и теткой загребли за «подрыв колхозного строя» и он попал в особую школу для малолетних родственников врагов народа. Вот о том, что происходило за забором этого учебного заведения, и написал свою скорбную историю Виктор Громухин. Напечатать в нашей газете это не удалось, но прочитанное я помню до сих пор.

И вдруг на веселой вечерухе ко мне пришло какое-то странное чувство, меня даже знобить начало: я вдруг подумал, куда меня мог пристроить курчавый парень с одной звездочкой на погоне.

Я взмок от этой мысли, а моя дама обиженно сказала:

– Не надо с гриппом приезжать в компанию.

– Вот я и уеду.

Я приехал домой, взял томик Паустовского и постепенно противная дрожь ушла. Такое со мной случилось один раз в жизни, когда через пятнадцать лет меня догнало чувство ужаса.


* * *

Однажды я опубликовал в «Воскреснике» очерк «Переулок прошлого». В нем я рассказал об американской перебежчице Аннабелле Бюкар и ее знаменитой книжке «Правда об американских дипломатах», по которой Сталин дал распоряжение снять великое кинополотно о борьбе с поджигателями войны. Для этой работы и был приглашен Александр Довженко. Фильм назывался «Прощай, Америка». Когда он был практически готов, Аннабелла Бюкар слиняла в Америку, фильм закрыли, Александр Довженко больше никогда и ничего не снимал.

В свое время я очень много слышал о незавершенной работе мастера. Слышал, но не видел. Когда я писал очерк, мне удалось достать видеопленку с этим эпическим полотном. Я смотрел его с ужасом.

Впервые в жизни я понял, что «лучший друг советских кинематографистов» поступил необычайно правильно, распорядившись закрыть фильм. Он спас от позора режиссера Довженко. Лента была похожа на собрание карикатур из журнала «Крокодил». Я уже не говорю о диалогах – просто переложенных на язык кино кусках из фельетонов С. Нариньяни о поджигателях войны.

Но, глядя на экран, я внезапно увидел уходящий из памяти интерьер.

В обожаемом всей гулявой Москвой «Коктейль-холле» Довженко снимал развратный американский бар. Мне было совершенно наплевать, что он хотел этим показать, но главное, в кадре был любезный моему сердцу бар со стойкой и столики вдоль стены. Я даже увидел столик, за которым любил сидеть с девушкой.

Целлулоидная жизнь на экране, люди-тени из целлулоида.

Я остановил пленку, прокрутил ее назад, и исчезли актеры, и в памяти моей появились в зале люди, которых я хорошо знал. Конечно, не со всеми я был коротко знаком, но место это, прославленное от Бреста до Владивостока, стало своеобразным клубом в непростые времена изучения «Марксизма и вопросов языкознания».

В это обиталище радости приходили замечательные актеры, певцы, художники, модные писатели. Ну и, конечно, молодые, рано повзрослевшие ребята.

Весьма примечательна была одна компания. Они всегда приходили вчетвером. Было им лет по двадцать с небольшим. Они были всегда дорого и хорошо одеты по моде того времени. О них говорили – «стильные ребята».

Конечно, с ними приходили девушки, тоже весьма модные и красивые. Компания как компания. Вели себя сдержанно и корректно, были вежливы и внешне расположены к людям. Пару раз мы пили с ними замечательные пунши, а один раз я прошелся с модной четверкой до Козицкого переулка.

Однажды я направлялся к любимому «Коктейль-холлу», и ко мне подошел Боря Благовидов, опер из «полтинника», в миру – 50-го отделения милиции.

– Тебе, парень, надо к нам зайти.

– Когда?

– Прямо сейчас.

– Ты что, специально меня пасешь?

– Считай, что так.

– Кто-то залетел?

– В конторе узнаешь.

«Полтинник» располагался совсем рядом, и мы быстро дошли до отделения.

На втором этаже меня ждали двое.

– Ну садись, садись, паренек, нам потолковать надо. Ты знаешь, что такое МУР?

– Знает, – перебил его второй, – он же племянник Леонида Константиновича.

– Ну давай знакомиться, меня Григорий Чумак зовут, а друга моего Сергей Дерковский. Знакомы тебе граждане по фамилиям?..

Чумак перечислил мне четыре фамилии.

– Нет, – честно сказал я.

– Не крути, паренек, тебя с ними не раз в «Холле» срисовали.

– Так там паспортов не спрашивают.

– Ладно, погляди на фотки.

На стол высыпали кучу фотографий.

Я быстро разобрал эту коллекцию и выбрал четыре фото модной четверки.

– У нас к тебе один вопрос. Видел ли ты у них оружие?

– Нет.

– Твердо?

– Твердо.

– Все, парень, ступай веселись, но если кого из них увидишь – позвони.

– Обязательно. У вас что, свои стукачи кончились?


* * *

В 1958 году, когда я попал в МУР, случайно узнал историю модной четверки.

Поезд «Владивосток – Москва» подходил к столице. По существующим правилам, все посетители за час до прибытия на вокзал из ресторана выпроваживались. Официанты сдавали остатки выручки директору, который готовил деньги для инкассаторов.

Посетители ушли, только компания железнодорожников еще доедала биточки и допивала портвейн. Официант все время торопил их. Наконец, они рассчитались и пошли к выходу.

Официант, получивший деньги, отправился сдавать их директору, который в маленьком купе со столом и сейфом пересчитывал по новой кучу денег.

Поезд из Владивостока шел почти десять дней. Народ с востока ехал денежный: рыбаки, моряки торгового флота, шахтеры, золотодобытчики, народ, любивший погулять и легко расстававшийся с копейкой. Поэтому к концу поездки выручка зашкаливала за весьма внушительную сумму.

Официант постучал условным стуком в директорскую дверь и почувствовал рядом с ухом холодную сталь пистолетного ствола.

– Тихо или башку расшибу.

Директор открыл дверь, и в кабинет-купе рухнул официант с разбитой головой, сам руководитель вагона-ресторана тоже получил сильный удар в висок рукояткой пистолета и отключился.

Когда поезд, отдуваясь, въехал под эстакаду столичного вокзала, в вагон прыгнули двое инкассаторов и милиционер.

Кабинет директора был заперт. На стук никто не реагировал. Открыли дверь служебным ключом-тройником и увидели два окровавленных тела. Деньги исчезли.

Как и положено, на место происшествия прибыли представители железнодорожной милиции. В те годы она была одним из подразделений МГБ, поэтому задачи у них были специфические. Приехавший на место преступления зампрокурора транспортной прокуратуры предложил создать совместную группу с МУРом.

Вот тогда-то в поезде появился Сергей Дерковский. Он с ребятами тщательно осмотрел место происшествия и нашел щечку от рукоятки чешского пистолета «зброевка». Это уже было кое-что. А то мужественные бойцы из железнодорожного угрозыска успели выдвинуть твердую версию, что официант и директор деньги передали сообщнику, а потом нанесли друг другу ранения. Правда, медэксперты развалили эту версию в одну минуту.

Итак, оставалась одна улика – кусочек пистолета «зброевка».

Кроме того, муровские оперы опросили людей по ходу движения поезда и ремонтные рабочие на станции Москва-Товарная рассказали, что на повороте, где состав замедляет скорость, из третьего вагона спрыгнули двое в железнодорожной форме.

На Петровке проверили все случаи применения чешского пистолета, но бандиты по этим делам были задержаны, а оружие изъято.

Оставались мастера-оружейники. Неделю оперативники трясли все мастерские и молодцов, подрабатывающих на дому мелким ремонтом. Работа была кропотливая и тяжелая. Но однажды агент сообщил, что некто Волков Николай Кузьмич, работающий только с коллекционерами, попросил его изготовить форму, чтобы отлить щечку для «зброевки».

К Волкову немедленно выехал Дерковский с группой. Их встретил весьма почтенный человек, который предъявил разрешение на работу с коллекционным оружием. Все было в порядке, да и подписи на документах весьма солидные.

Волков ремонтировал коллекционное оружие высоким чинам из МГБ, милиции и знаменитым московским собирателям всей колющей и стреляющей старины. Дерковский положил на стол мастера щечку от рукоятки пистолета.

– Она, – обрадовался Волков и достал из шкафа «зброевку». В кожухе пистолета была пробита дырка, боек отсутствовал, так что «зброевка» полностью соответствовала всем требованиям коллекционного оружия.

– Чей ствол? – спросил Дерковский.

– Профессора Баранова, известного коллекционера.

Ствол изъяли, и эксперты обнаружили на рукоятке следы крови, соответствующие группе крови потерпевших.

Баранов, ничего не скрывая, поведал, что пистолет этот висел у него на стене, когда он уезжал на дачу, а вернувшись, профессор увидел, что щечка рукоятки исчезла.

Свободно в его дом приходил только племянник Глеб Канунников, артист.

Дальше все было делом техники. На квартире Канунникова произвели обыск и нашли железнодорожную форму, четыре комплекта. Мать сказала, что это костюмы для киносъемок и в данный момент ее сын находится во Львове, где принимает участие в создании эпического кинополотна. Но во Львове ничего не снимали.

Без труда установили оставшихся троих, однако они, по словам родных, выехали в разные концы СССР ударными темпами строить социализм. Интересно, что оперы провели установку и выяснили, что эти молодые люди всегда жили открыто и законопослушно.

Ачерез некоторое время дело об ограблении в поезде «Владивосток – Москва» забрало к себе МГБ.

Исчезла из «Коктейль-холла» таинственная четверка, так упорно разыскиваемая МУРом. С той поры никого из них я нигде и никогда не встречал и, откровенно говоря, удивлялся, как эти вежливые, интеллигентные молодые ребята могли пойти на такое серьезное дело, которое не каждый опытный урка смог бы поднять.

Отдав дело МГБ, в МУРе радостно вздохнули – уж слишком бесперспективная была работа.

Я много раз возвращался к этой истории. Искал в документах хоть какое-то упоминание о лихой четверке.

По сей день я узнал только то, о чем я написал.

Правда, мои коллеги-журналисты и некоторые оперативные работники выдвигали самые невероятные версии, естественно связанные со спецслужбами, но я в них не очень верю.


* * *

Весна в этом году припозднилась. И вечером, когда я иду домой по Кондратьевскому переулку, тени прошлого возникают неохотно, словно скользят по снегу. И где-то в конце переулка я вижу курчавого младшего лейтенанта, а чуть поодаль – четверых элегантных таинственных ребят. Тени прошлого – воспоминания о давно прошедшем. Все то, что сопровождает мою веселую и пеструю жизнь.


БРИЛЛИАНТЫ С КРОВАВЫМ ОТБЛЕСКОМ

<p>БРИЛЛИАНТЫ С КРОВАВЫМ ОТБЛЕСКОМ</p>

Я приехал в этот город на краю земли. Город, где главная улица, словно лыжная трасса, спадала с сопки, чтобы вновь взлететь на другую. Город, плотно ставший на берегу «самого теплого» Охотского моря.

Шел август 59-го, а столица Колымы еще не утратила свою мрачную славу. И имя ее – Магадан – стало страшилкой в блатных песнях, а жители в основном были бывшие зэки, те, кто их когда-то охранял, и люди, которые приехали сюда за длинным рублем.

Но это уже был город. С прекрасным драмтеатром, кинотеатрами, двумя ресторанами. Возможно, их было больше, но я помню только два.

Вернувшись с Колымской трассы, о которой я писал очерк, мы с шофером пили водку в дощатой пельменной у драмтеатра, и на стене, рядом с призывным плакатом: «Оставляй излишки не в пивной, а на сберкнижке», увидел афишу концерта Вадима Козина, знаменитого в 40-е годы эстрадного певца, знаменитого лагерного сидельца, человека, о котором в Москве ходили тысячи слухов.

Я позвонил ребятам в местную газету, и они помогли мне достать билет, так как концерты Вадима Козина шли тогда в Магадане при битком забитых залах. Более того, ребята пообещали мне после концерта организовать нечто вроде интервью с колымским соловьем.

Я никогда не видел, чтобы так принимали артиста. Овации не смолкали минут сорок. Сцена была заставлена корзинами цветов, и это в августе, в городе у «самого теплого» Охотского моря.

Коллеги-газетчики сдержали слово, и я попал в гримерку Вадима Козина. Артист выглядел усталым, но поведал столичному журналисту, что навсегда связал свою жизнь с этим городом, вьюжной Колымой и Охотским морем.

Интересный разговор не получался. Козин уходил от расспросов о прошлом, аресте и зоне.

В гримерку вошел администратор, человек, которого я прекрасно знал. Вельдман Анатолий Соломонович жил со мной в одном доме на улице Москвина. В 1951 году его загребли чекисты как участника какого-то очередного заговора.


* * *

Я мог представить кого угодно в роли заговорщика, только не этого элегантного, чрезвычайно вежливого человека, работавшего театральным администратором. Он прекрасно, но несколько по-нэпмански одевался. Шили ему пальто и костюмы лучшие московские и рижские портные. Тихий спокойный человек, старавшийся не нарушать заведенных порядков и быть как можно дальше от политики.

Я видел, как его забирали. У нашего подъезда стояли два черных «паккарда», они так не вязались с веселым весенним рассветом и по-утреннему пустой улицей Москвина.

Я хотел войти в подъезд, но старшина с голубыми погонами протянул руку и сказал:

– Не положено.

– Я живу здесь, в двадцатой квартире.

– Не положено. Ты бы отошел, парень, мало ли что…

Я перешел улицу и стал под арку двухэтажного дома напротив подъезда. Ждать пришлось недолго. Двое офицеров вывели Вельдмана, усадили в одну из машин, и она, рванув с места, выскочила на Пушкинскую улицу.

Исчез куда-то старшина, и я прошел к себе. Моя соседка рассказывала, что наконец-то арестовали этого спекулянта. Потом, не помню кто, сказал мне, что наш тишайший сосед готовил какой-то кровавый заговор.


* * *

И вот мы увиделись в городе, одно название которого пугало народ.

Вельдман меня узнал, порадовался, что у меня такая престижная профессия, поинтересовался, как живет наш замечательный дом. Рассказал, что стал жертвой доноса, но нынче полностью реабилитирован, получил в Москве квартиру и задержался в Магадане, чтобы заработать денег.

Тогда там еще платили вполне приличный северный коэффициент, какие-то деньги за отдаленность и еще за что-то. На сленге людей, работающих на Севере, это именовалось доплатой за дикость.

Позже я узнал, что удерживало жертву репрессий на далекой Колыме. Золото. Приисковое золото. Анатолий Вельдман стал крупным поставщиком «шлиха» в Москву, Ленинград, на Кавказ.


* * *

Конечно, заговорщиком мой сосед Анатолий Соломонович Вельдман никогда не был и даже мысли такой не держал в голове. А вот в словах моей соседки, назвавшей его спекулянтом, была жестокая правда.

Как потом мне рассказали многознающие люди из Столешникова, и в частности Боря Гаузер, державший кепочную мастерскую, мой тихий сосед был одним из крупнейших в Москве, а может быть и во всем Союзе, «каменных дел мастером». Фарцевать драгоценностями он начал по мелочи, совсем еще молодым человеком, в развеселое время нэпа, да и потом, работая в театре, не оставлял своего благородного занятия.

У него был так называемый «белый билет», полное освобождение от службы в Красной армии, но в июне 1941 года он пошел в военкомат. Однако и тогда, когда под ружье ставили почти всех, его нашли полностью непригодным даже к нестроевой службе.

Хотя все же люди были нужны, и Вельдмана определили на какие-то курсы. Окончив их, он получил один кубик и звание младшего техника-интенданта и был направлен в один из московских госпиталей командовать складами – продовольственным и медикаментов.

Золотое время началось для него в 1942 году, когда в Москву пошел «второй фронт» – так называли американские консервы, шоколад, какао и яичный порошок. Кроме этих удивительно вкусных консервов, американцы поставляли нам считавшийся панацеей от всех болезней пенициллин. Именно пенициллин и другие, по тем временам дефицитные, лекарства сделали Вельдмана обладателем редких драгоценностей.


* * *

Когда мы читаем о тех страшных днях, когда МГБ само писало сценарии заговоров и само их раскрывало и ликвидировало, мы узнаем о доносах, оговорах, о следователях, готовых выбить любые показания. Но мало кто знает, что был еще один аспект «политического» сыска того времени – уголовный.

Лаврентий Берия, перебравшийся в Москву, перетянул за собой не чекистов из Закавказья, как пишут многие, а уголовную братву, одетую в форму НКВД. До их приезда в столицу такого в Москве еще не было.

Сергей Гоглидзе, братья Кобуловы начали разбираться с московскими подпольными богачами так же, как привыкли делать это на Кавказе.

Арестованный по делу Берия заместитель министра внутренних дел Грузии генерал-лейтенант Коронадзе на допросе поведал следователям, что тогдашний нарком НКВД Грузии, комиссар госбезопасности Гоглидзе, и братья Кобуловы специально арестовывали богатых людей, а после обыска делили ценности. При этом присутствовали их жены, которые даже дрались из-за редких ювелирных изделий.

И пока большая часть сотрудников Особой следственной части раскрывала мифические заговоры, некоторые ушлые ребята ориентировали агентуру на выявление у будущих врагов народа припрятанных крупных ценностей.


* * *

Этого человека знали все, кто по вечерам появлялся в центре Москвы. На город опускались сумерки, и он, словно разбойник с пистолетом, выходил на улицу Горького. Только не подумайте, что шел он грабить или убивать. Нет. Он шел на ночной променад.

Я познакомился с ним в 1961 году и дал ему прозвище «Женька Потомок Королей». Кстати, это было истинной правдой, у него дома даже хранился старинный сертификат, что его генеалогическая ветвь принадлежит к древнему польско-литовскому королевскому дому.

Он был нордически красив, необычайно физически силен и импозантен. Одевался скромно, но дорого.

При нашем знакомстве он представился как художник-шрифтовик и член Комитета художников-графиков, что давало ему право не работать по штатной должности.

О нем говорили, что он очень богат, но более скупого человека я в своей жизни не видел. Женька Потомок Королей жил по принципу: богат не тот, кто много получает, а тот, кто мало тратит.

Я случайно узнал о его потрясающей коммерческой операции. Он стал посредником при продаже трех чемоданов модных в то время женских часов «крабы». Толкнув их через знаменитого московского каталу Борю Кулика, деньги поимел немереные.

Но для того чтобы купить эти три чемодана, привезенные в страну нашим дипломатом, сыном знаменитого замминистра МИДа, нужны были крупные средства, которые, как ни странно, у наследника польско-литовского трона нашлись.

Мне говорили, что в 54-м году он провернул крупное бриллиантовое дело и поднялся на финансовые высоты.

Женька Потомок Королей был на несколько лет старше меня, поэтому начал крутиться в Москве еще в конце 40-х. Он много знал о другой, неизвестной многим, жизни. Но разговорить его было невозможно. Он или отшучивался, или молчал. Он практически не пил. На выпивку нужно тратиться, а Потомок Королей этого не любил.

Женя часто заходил ко мне и брал толстые журналы. Я подписался на «Новый мир» и «Знамя», а остальные регулярно покупал в киосках.

Потомок Королей жил неподалеку – во дворе дома, где находилась редакция газеты «Москоу Ньюс». Поэтому он звонил мне и спрашивал, есть ли свежий журнал. А после заходил, брал номер и всегда точно возвращал.

Однажды ко мне приехали ребята с Севера, герои моего очерка. Они привезли оленину, всевозможную рыбу и, конечно, спирт.

Потомок Королей зашел ко мне, когда северяне уходили и спешили на самолет. Он увидел стол, полный снеди, огромную флягу спирта и решил подзадержаться.

Спирт – напиток коварный. Пить его надо умело. В армии и командировках на Дальний Восток и Север я поднаторел в этом непростом деле, а свежий человек мог заторчать после первого стакана.

Так и произошло. Мой гость, жадный на халявную выпивку и закуску, быстро опьянел. Я впервые видел его поддатым. Куда делись сдержанность и хорошие манеры!.. Он стал багровым, как слесарь-сантехник нашего ЖЭКа, и язык у него развязался.

– А ты знаешь, кто жил в твоем подъезде? – запивая глоток спирта несметным количеством кваса, спросил он.

– Кто?

– Вельдман. Самый крупный каменщик в Москве.

– Я видел его в Магадане. Он там работает.

– Работает! – пьяно захохотал мой гость. – Он приисковым песочком торгует. Я помогал ему в некоторых делах. У него были два редчайших камня. Многокаратники голландской работы. Он их в войну на консервы выменял. Я их держал в руках. А один – даже после того, как его посадили.

И окосевший Женя поведал, как по просьбе жены одного расстрелянного замминистра МГБ, кстати грузина, иногда перепродавал бриллианты и среди прочих камней увидел камень моего соседа Вельдмана.

– А ты не ошибся? – спросил я.

Он посмотрел на меня так, как ротный старшина-сверхсрочник на солдата-первогодка. И я понял, что такой человек не ошибается.

Кто был этот грузин, генерал МГБ, я догадался сразу – Сергей Гоглидзе.


* * *

Мы жили в странное время. Одни в сталинские годы делали блистательную и быструю карьеру. Другие шли на всяческие ухищрения, чтобы остаться на низовой работе. В тени больше шансов спокойно жить в своей коммуналке, а не уехать в лагеря.

Но кое-кто, сделав карьеру, к грядущей посадке готовился заранее.

В те, проклятые моими коллегами, годы чиновникам не нужно было брать взятки. Министр получал оклад 7 тысяч рублей и так называемый пакет. Сумму, не облагаемую налогом и не учитываемую в партвзносах. Деньги по тем временам бешеные – 20 тысяч рублей.

Соответственно замы, начальники главков получали меньше, но тоже очень много. Не надо забывать о кремлевском пайке, медобслуживании, казенных дачах, машинах и бесплатных путевках в самые лучшие санатории.

Так что денег у номенклатуры было достаточно, чтобы бегать по антикварным комиссионкам. И вот квартиры некоторых руководителей заполняли дорогая посуда, фарфор, живопись. И конечно, разнообразные ювелирные изделия. Для многих это были красивые вещи, для других – просто кольца, браслеты, серьги. Это была надежда на будущее. Мало ли что может случиться в непонятное сталинское время.

Ювелирку умные люди дома не хранили. У родственников или в никому не ведомых коммуналках снималась комната якобы для племянницы-студентки, там и прятались сундучки с ценностями.

Конечно, лучше всего представляли свое будущее жены генералов МГБ. Когда в 1953-м начались аресты по делу Лаврентия Берия, оказалось, что его зам, генерал-полковник Гоглидзе, прописан не в той квартире, где жили его жена Евлалия Федоровна и дочь, а совершенно в другом месте. Более того, жена пояснила следователю, что уже несколько лет они практически в разводе и поэтому живут на разных квартирах.

Не знаю, помогло бы это в лихие сталинские времена, но в 1953 подобное объяснение следствие приняло.

Судьбу невозможно предсказать. Как оказалось, для мадам Гоглидзе было бы лучше потерять все припрятанные ценности.


* * *

Двадцать девятого октября 1984 года на даче в Малаховке были обнаружены трупы двух пожилых женщин – Евлалии Федоровны Гоглидзе и ее дочери. На место преступления выехала опергруппа ГУВД Мособлисполкома, возглавляемая заместителем начальника уголовного розыска полковником А. Бутырских.

При осмотре дачи сыщики определили, что лихие люди проникли в дом через форточку, хозяек убили кирпичом, оставленным на месте преступления.

В доме практически ничего не тронули. На стенах висели работы голландских мастеров, любая из этих картин могла обеспечить налетчиков на долгие годы. Не взяли убийцы и дорогой фарфор и серебро.

По показаниям одной из домработниц, похищен был только чемоданчик с ценностями. Тем же днем вторая домработница, женщина цветущего возраста, не выдержав перекрестного допроса, «раскололась» и показала, что о чемоданчике с ценностями поведала своему любовнику, 32-летнему Апухтину, местному приблатненному.

Сыщики немедленно выехали на квартиру плейбоя и обнаружили там весьма интересную ювелирку.

Опера нарисовали Апухтину леденящую душу картину, как его будут расстреливать в спецкамере за двойное убийство, и тот, перепугавшись, согласился сотрудничать со следствием.

Интересную историю о несметных богатствах семьи Гоглидзе Апухтин, оказывается, рассказал своему дружку, известному вору-домушнику Крекшину, кстати находившемуся во всесоюзном розыске после ограбления богатой квартиры в Ленинграде.

Надо сказать, что Крекшин был не обычный вор. Он окончил Историко-архивный институт, увлекался историей искусств, особенно работами о ювелирных раритетах. Свое увлечение он умело использовал в основной работе. Выясняя владельцев изделий Фаберже или Грачева, наносил им в квартиры неожиданные визиты.

Вполне естественно, что ценности покойного генерал-полковника Гоглидзе весьма заинтересовали Крекшина. Тем более что ему нужно было провернуть крупное дело, чтобы «залечь на дно», отсидеться.

Крекшин не был «мокрушником», и убийство в Малаховке было трагическим стечением обстоятельств: его подельник Апухтин подставил Крекшина, сказав, что на даче никого не будет.

Опера прекрасно знали, что Крекшин «партизанит» – в те годы люди, объявленные во всесоюзный розыск, по улицам в открытую, как сегодня, не ходили. Подняли агентурные сообщения и выяснили, что у Крекшина была любовница, с которой он поддерживал отношения много лет. Ее установили очень быстро. Поставили наружку.

И 1 ноября, через два дня после убийства, Крекшина арестовали в одном из загородных ресторанов. Не помогли ни борода, ни темные очки.

Он сидел за столом с дамой, усыпанной бриллиантами, как новогодняя елка игрушками. Забыв пророческие слова из блатной песни: «Ах, какой же я дурак, надел ворованный пиджак», – он нанизал на палец дорогой перстень старинной работы и напялил золотые часы.

Брали его тихо. Подошли два оперативника, сели, естественно без приглашения, за стол и сказали:

– Рассчитывайся и поедем с нами.

Когда у Крекшина изъяли ценности, была создана экспертная комиссия из лучших специалистов.

По заключению экспертов-гемологов, ювелирные изделия и камни из чемоданчика Гоглидзе оценивались под миллион еще крепких советских рублей.


* * *

Вполне естественно, что опергруппа все изъятое по описи сдала кому положено. А вот к кому попали они теперь, я не знаю. Возможно, нашлись наследники, возможно, все пошло в доход государства. А возможно, они прилипли к рукам тех представителей высоких инстанций, которые держали это дело на контроле.

Вполне возможно.

Работая с документами, связанными с нашей криминальной историей, разговаривая с пока еще живыми персонажами уголовных дел тех лет, я вынес твердое убеждение, что все повторяется, независимо от формы правления. Вечными остаются только кровавый отблеск на драгоценных камнях и человеческая алчность.


ЧЕЛОВЕК ИЗ ТЕНИ

<p>ЧЕЛОВЕК ИЗ ТЕНИ</p>

Вьюжная была зима января 63-го года в целинном крае. Тринадцатое января, преддверие старого Нового года. Гонит меня метель по Вознесенской улице, главному проспекту столицы Северо-Казахстанской области Петропавловска. Гонит, залезает под тоненькое твидовое пальто и выбрасывает к месту постоя.

Главный отель города называется просто и без затей – «Гостиница горкомхоза». А рядом – самое шикарное питейное заведение, именуемое тоже без затей – «Ресторан».

Но, несмотря ни на что, мне нравится этот город. Старый, казачий, исконно русский, подаренный Сталиным Казахской ССР. Он не похож на станицу целинного края, суетную и грязную. У Петропавловска есть свой стиль.

В вестибюле гостиницы меня ждет старый московский приятель актер Леша. Когда-то он был членом нашей «команды». Мы вместе шлялись по московскому Бродвею, ходили в кабаки, ухаживали за девушками.

Он тогда был студентом ГИТИСа и с гордостью носил на пиджаке медаль победителя конкурса Пушкина с профилем великого поэта. Леша подавал огромные надежды. Играл в лучшем московском театре. Он нем много писали, даже в журнале «Театр».

Но потом началась болезнь русского актера. Его уволили из театра, он стал пить по-черному. И вот бурное море жизни вынесло его утлый челн к далеким целинным берегам.

А он все такой же, актер местного театра, московский человек, все с той же серебристой медалью и черненым профилем Пушкина на ней.

Мы обнялись.

– Я узнал, что ты приехал, и пришел, – радостно улыбнулся Леша, – ты не забыл, что сегодня старый Новый год? Все наши уже в «Советской»

Сказал и загрустил. И мне стало печально. В этот вечер в ресторан гостиницы «Советская» съезжалась вся центровая Москва. Парад туалетов, смотр знаменитостей, развеселая ночная гулянка.

– Ничего, Леша, мы тоже погуляем, сейчас я умоюсь, и мы пойдем в самый шикарный ресторан Петропавловска.

Мы так и сделали.

Устроились в ресторане за самым удобным столиком под зеркалом. А через час, когда мы уже неплохо проводили прошедший год, в ресторан завалилась театральная компания во главе с моим московским товарищем драматургом Левой Тимофеевым.

Вот это был настоящий новогодний сюрприз. Столы, конечно, сдвинулись, и началась гулянка.

– Мы с соавтором, – Лева обнял высокого, прекрасно одетого человека, – отмечаем маленькую победу: министерство культуры республики приняло нашу пьесу.

– Пришлось с ними повозиться… – глубокомысленно изрек Левин соавтор. – А ведь я вас знаю.

Конечно, он меня знал. И я его тоже. Только даже в страшном сне мне бы не пригрезилось, что он драматург. Звали этого человека Георгий Михайлович Косачевский – Гога. …Ах, ресторан «Аврора». Самое злачное место Москвы 50-х. Лепнина, отделанная золотом, зеркала, чучело медведя с подносом у входа, метр Сахаров, бесстрашный боец МГБ, и джаз знаменитого ударника Лаце Олаха.

Каждый вечер там гуляла трудовая-деловая интеллигенция Москвы. Резвились так, словно это был их последний день. Мужчины в костюмах из жатки, сшитых или в Риге, или у самого Рубинчика Зингера. Дамы в парче и тафте, украшенные драгоценностями. Эти компании всегда занимали столики с левой стороны ресторана, у огромных окон. Как шутил один мой знакомый: «Чтобы было куда прыгать, когда за ними придут». Но при мне, во всяком случае, за ними никто не приходил.

Вот там-то я впервые и увидел Гогу. Он был лет на семь старше меня и в этой весьма деловой компании пользовался авторитетом… Потом я надолго уехал из Москвы, а когда вернулся, по-прежнему встречал Гогу в центровых кабаках.

И вот в заметенном пургой Петропавловске выясняется, что Георгий Косачевский – простой советский драматург.


* * *

Знаменитый подпольный делец, покойный ныне Виктор Иванович Капуста, потерявший практически все после гайдаровских реформ, сказал мне:

– Время Леонида Ильича Брежнева было для нас золотым веком. Деньги сами шли в руки.

Если судить по сводкам МВД и рассказам бывалых оперативников, так называемый «застой», породивший чудовищный дефицит, стал питательным бульоном. Подпольные цеха размножались в нем в геометрической прогрессии.

При блаженной памяти царствовании Хрущева с дефицитом тоже все было в порядке, иначе драматург Гога не организовал бы одну из самых крупных афер того времени.

Когда мы пили белое хлебное вино в завьюженном Петропавловске, в далекой столице под крышей крупнейшего универмага «Москва» вовсю работал подпольный трикотажный цех. Руководила магазином партийная дама, подруга Екатерины Фурцевой. Она была единственным директором универмага, избранной в члены Московского ГК КПСС. Пользуясь своими связями, дама пробила разрешение Министерства торговли на открытие в магазине трикотажной мастерской.

На столь прибыльное дело необходимы были большие деньги. Их вложил в трикотаж Гога-драматург. Начальником мастерской, а вернее, огромного цеха, оснащенного современным оборудованием, стал Александр Хейфиц.

На прилавки московских магазинов начали поступать летние мужские рубашки из добротного трикотажа, майки, женское белье и самый большой дефицит – детская летняя одежда.

Почти пять лет цеховики трудились не покладая рук. За это время они «обули» государство на 4,2 миллиона рублей. Конечно, не все деньги были закопаны в тайниках на дачных участках. Крупная сумма, как меня заверили знающие люди – больше миллиона, ушла Гоге. Большие деньги получили партийные вожди, опекающие директрису, остальные были поделены.

Александра Хейфица арестовали. Вместе с ним взяли и его зама Юрия Евгеньева. Самый справедливый советский суд отвесил им высшую меру. А вот директриса проходила по делу только как свидетель. Партия не поощряла избиение собственных кадров. Поднять руку на члена ГК КПСС, депутата Моссовета, подругу Екатерины Фурцевой – такого допустить невозможно. Но, конечно, ее освободили от работы и перевели на другую руководящую должность.


* * *

Мне приходилось часто сталкиваться с Гогой-драматургом в Доме журналистов. Клубный ресторан стал его любимым местом. Он накрывал шикарные столы своим гостям: партработникам, дельцам из министерств, милицейским генералам. Дорогого гостя встречал сам грозный директор дома, отставной адмирал Иван Иванович Золин.

Много позже мне рассказали, почему Гога-драматург ни разу не сел в тюрьму. Свои доходы он легализовал, попав в профессиональные драматурги, о чем говорилось в красивом удостоверении, которое он носил в кармане. Он был соавтором четырех пьес и двух киносценариев, фильмы по которым поставили на среднеазиатских студиях.

Несколько лет назад Лева Тимофеев, смеясь, рассказал мне, какие деньги платил Гога за счастливую возможность увидеть свое имя на театральных афишах.

Но главное, как поведал мне энциклопедист теневого мира, Гога никогда не увлекался. Он математически точно рассчитывал каждую аферу. Он создавал производство. За месяц работы вложенные деньги возвращались. Еще два месяца подпольный цех давал чистую прибыль. И закрывался. Был цех – и нет цеха. Ищите.

Кроме того, он имел своих людей в райкомах, горкомах и даже в ЦК КПСС. Причем с ним сотрудничал человек, занимавший весьма высокое положение в МВД СССР. Наверняка он снабжал новоиспеченного драматурга нужной информацией.

Так, под Москвой на небольшой фабрике резинотехнических изделий во вторую смену изготавливались резиновые прокладки и коврики для автомобиля «Волга». Производство работало ровно три месяца и прикрылось.

Но фабрика – предприятие государственное, его совсем закрыть нельзя.

Короче, БХСС стало известно о леваке. А документы на фабрике были в полном порядке. Более того, работа во вторую смену была разрешена официально вышестоящим начальством для поправки финансового положения предприятия.

Агентура сообщила, что директор фабрики Соловьев обставил свою квартиру дорогой мебелью. В доме есть ценные картины и много антиквариата.

С обыском пришли утром. Соловьев собирался на работу и завтракал на кухне. Очень скромно. Бутерброды с сыром, чай, яичница. Опер не поленился, заглянул в холодильник. Никаких дефицитных дорогих продуктов. Обычный набор, как у всех.

В те времена наличие в холодильнике баночки ветчины, сухой колбасы и икры уже давало повод говорить, что человек живет не по средствам.

Начали осматривать квартиру. Обычная полированная, неновая немецкая мебель. Такую вполне может иметь любой советский человек. В платяном шкафу висела скромная мужская и женская одежда. Нашли сберегательную книжку. На ней тысяча двести рублей.

– Это я свои премии на книжку кладу, коплю деньги на машину.

Проверили вклад, все точно. В день выплаты премий Соловьев вносил деньги на книжку.

И драгоценностей не было. Обручальное кольцо жены, два недорогих перстенька с полудрагоценными камешками.

Поехали на дачу к директору. Она была казенная и очень скромная. Облазили с аппаратурой весь участок, фундамент просканировали – ничего не нашли. А ведь агентурная информация была совершенно точной.

Второй случай был еще более загадочным. В одном из подмосковных колхозов в Ногинском районе Гога открыл вспомогательное производство. Официально выпускали декоративные решетки, а неофициально – детали для сантехники. Дело было прибыльным. Однако проработать удалось всего полтора месяца.

Гогу предупредили, что милиция замыслила проверку. И проверка состоялась. Оперативники ОБХСС приехали в колхоз. А на месте цеха – волейбольная площадка. Все, как нужно. Штанги, сетка, скамейка судьи, трассировка.

– Где же цех? – удивились опера.

– Да снесли мы его, – усмехнулся председатель. – Молодежь к спорту тянется. Вот, построили им площадки для волейбола. Скоро начнем делать футбольное поле.

– А документы, сырье?

– Остатки сырья на складе, мы его для колхозных нужд используем, а документы в бухгалтерии. Проверяйте на здоровье.


* * *

Гога-драматург, он же Георгий Косачевский, происходил из родовитой семьи, весьма уважаемой в московских деловых кругах.

Отец его, Михаил Петрович, был начальником фабрики переработки вторсырья. Как говорили знающие люди, сидел на золоте. Мать была из знаменитой семьи грузинских теневиков Пазишвили.

Увидев, что сын утомлен незаконченным средним образованием, Михаил Петрович перевел его в экстернат, заплатил кому надо, и Гога получил искомый аттестат.

Но учиться дальше не захотел. Отец пристроил его к своему другу в артель «Пластмасса» мастером в прессовочный цех. Это перспективное производство размещалось во дворе дома рядом с садом «Эрмитаж».

Ушлый мальчик быстро сообразил, как заработать копейку. Он предложил начальнику цеха поменять оснастку прессов. На этих сложных машинах прессовались корпуса и колпачки для авторучек.

Фокус был прост. Если на один корпус уходит двадцать граммов пластмассы, то при новой оснастке будет уходить всего пятнадцать. Из оставшегося сырья делали левую продукцию.

Это был первый шаг Гоги по лестнице богатства. Дело пошло. Появились определенный опыт и смекалка. После войны авторучки считались весьма ходовым товаром.


* * *

Лестница, по ступенькам которой поднимался при советской власти человек к вершинам богатства, – сооружение весьма ненадежное. Но об этом деловые старались не думать. Лезли и лезли, не глядя под ноги. Если бы они дожили до благословенных дней перестройки, то вместо лестницы пересели бы в скоростной лифт. Но вернемся в прошлое.

Основные дела Гога-драматург проворачивал в солнечной Грузии. Как я уже писал, маменька его происходила из почитаемой семьи в этой жемчужине Кавказа, где так называемая теневая экономика давно стала легальной.

Дельцы наживали деньги и честно делились с республиканской верхушкой. Первые лица республики покровительствовали клану Пазишвили. Этой ситуацией и решил воспользоваться бывший первый секретарь ЦК ЛКСМ Грузии Эдуард Шеварднадзе.

В 1963 году он стал первым секретарем Первомайского райкома партии Тбилиси. На его территории находилось немало предприятий, которые только на бумаге считались государственными, а на самом деле управлялись теневыми делягами. Первый секретарь начал с ними непримиримую борьбу.

Тогда к нему в кабинет пришел Пазишвили.

– Знаете, кто я такой? – спросил он.

– Знаю.

– Тогда давайте договоримся по-хорошему.

Шеварднадзе выгнал его из кабинета.

А через несколько дней его вызвал первый секретарь ЦК Мжаванадзе и завел разговор о переходе на работу с выездом из Тбилиси.

Неизвестно, сколько бы продолжалось это противостояние, но совершенно случайно в этот конфликт вмешался Сергей Павлов, первый секретарь ЦК ВЛКСМ. Он узнал, что в Министерстве внутренних дел нужен первый замминистра, и порекомендовал на эту должность Шеварднадзе.

Это стало полной неожиданностью для грузинских теневиков. И хотя замминистра был фигурой зависимой, Шеварднадзе основательно придавил теневиков, а главное, собрал информацию на руководство республики. Он понял, что победить Мжаванадзе и возглавить парторганизацию Грузии можно, только если удастся найти не мелочевку, а убийственный компромат. Грузинский лидер был личным другом Брежнева, который в 1962 году присвоил ему звание Героя Социалистического Труда за достижения республики по выполнению очередного пятилетнего плана.

А компромат – это связь первого лица с местными делягами.

Через десять лет по пути, проложенному Шеварднадзе, пойдет и Юрий Андропов, уничтожая своих соперников по Политбюро через их связи с торговой мафией.

В 1965 году Шеварднадзе становится генералом внутренней службы третьего ранга (звание, соответствующее генерал-майору) и министром.

Шеварднадзе поехал в Москву, выступил со страшным по фактам докладом на коллегии МВД. Его поддерживал Щелоков, назначенный министром внутренних дел СССР. Но ничто не могло омрачить дружбу Брежнева с Мжаванадзе.

Летом 1972 года оперативники угрозыска МВД Грузии обнаружили под Сухуми еще один теневой завод. Только выпускал он не трикотажные рубашки или куртки из искусственной кожи. На заводе делали оружие. Пистолеты, автоматы, карабины.

Об этом невероятном по тем временам деле была напечатана статья в республиканской партийной газете «Заря Востока». Ее на стол генсека положил лично Щелоков. Судьба Мжаванадзе была решена. Нет, не подумайте ничего плохого. Его не арестовали, не судили и не сажали в тюрьму. Он ушел на пенсию, получив все положенные льготы и прекрасную квартиру в Москве. Первым секретарем Грузии избирается Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе.

Когда я писал эту историю, то специально позвонил сыну одного из крупнейших теневиков Грузии тех лет, живущему в Москве.

– Скажи, Гиви, как в Тбилиси восприняли известие о приходе Шеварднадзе к власти?

– Слушай, все до одного солидные люди говорили, что это самый черный день в истории республики.

Но в республике жили еще и «несолидные» люди. Они варили сталь, добывали марганец, выращивали чай. Для них приход Шеварднадзе к власти стал временем надежд.

Однако солидные люди не хотели сдаваться. У Пазишвили были связи не только в Тбилиси, но и в Москве, которые, кстати, помог ему наладить дорогой родственник Гога-драматург.

И вот некоронованный король Грузии выехал в Москву с неофициальным визитом. Король ехал налегке, во избежание нежелательных встреч. За ним вылетел его брат, который вез в столицу две картонные коробки от вина, тщательно завязанные веревками.

С точно такими коробками едет большинство пассажиров с гостеприимного Кавказа. В них везут фрукты, вино, бутылки ткемали, жареных поросят.

Но младший брат короля не собирался удивлять столичных гурманов. Его ящик был плотно забит пачками сотенных купюр. Миллион сто двадцать тысяч рублей приехали в Москву для материальной помощи московским чиновникам.

Брата короля арестовали в гостинице «Россия». Деньги, естественно, изъяли, но весьма большая часть суммы разошлась по рукам.

И уже в Тбилиси начали звонить по спецсвязи, предупреждая, что с партийными кадрами следует обходиться бережно.

Надо сказать, что Пазишвили и практически все его подельники состояли в партии верных ленинцев.

Самого Пазишвили взяли в приемной генпрокурора Андрея Руденко. Дело грузинских теневиков стало одним из самых крупных. Подельников Пазишвили брали по всей стране.

В столице прошло тоже несколько крупных задержаний и не менее сенсационных отставок. Мой знакомый драматург Георгий Михайлович Косачевский был задержан на улице у Дома журналистов.

Суд был недолгим, но, естественно, справедливым. Мера социальной защиты была удивительно однообразной: высшая мера или пятнадцать лет колонии строгого режима с конфискацией имущества.

Но опять из Тбилиси в Москву поехали ящики из-под вина – и теневой король Грузии избежал расстрела. А вот Гога-драматург уехал на долгие годы топтать зону.


* * *

Когда я сегодня смотрю старые уголовные дела по экономическим преступлениям, то думаю: а что, собственно, плохого сделали люди, которых мы называли теневиками? Они, как ни странно, латали дыры нашей несовершенной экономики. Одевали людей в красивый трикотаж, шили вполне приличную обувь, изготовляли дефицитную фурнитуру для сантехники. На подпольных производствах работали тысячи людей и получали вполне приличную зарплату.

А может, нужно было все эти цеха, мастерские, заводики сделать легальными и позволить людям выпускать дефицитную продукцию и прилично зарабатывать? Но в стране, где на каждом доме висел лозунг «Партия – наш рулевой», сделать это было просто невозможно.

Лет десять назад я заглянул домой к Леве Тимофееву.

В квартире шел ремонт, паркет был застелен газетами и старыми афишами. Я поднял одну, заляпанную краской. Березка, скамейка на берегу реки, силуэт девушки. Георгий Косачевский, Лев Тимофеев. «Скамейки у реки», комедия. Пьесу эту играли в Петропавловске.

В том времени осталась метельная ночь под старый Новый год, крепкий, уверенный в себе московский человек за столом ресторана и его непростая жизнь.

Реальна только заляпанная известкой афиша, лежащая под ногами.


ПРОЩАЙ, «ГРАНД-ОТЕЛЬ»

<p>ПРОЩАЙ, «ГРАНД-ОТЕЛЬ»</p>

Из гостиницы «Москва», из корпуса, вход в который со стороны памятника загрустившему теоретику коммунизма, выносили вещи. Под колоннаду сваливали картины, диванные валики, полированные столы.

А когда-то здесь был знаменитый кинотеатр «Восток-кино», переименованный потом в «Стереокино». Сколько я себя помню, там шел единственный отечественный стереофильм «Машина 22-12».

Но этот очаг культуры был палочкой-выручалочкой для молодых влюбленных, застигнутых осенней непогодой. Расставаться мучительно не хотелось, а деться было некуда, тогда и вспоминали о «Стереокино», где на кассах я никогда не видел жестокой таблички «Все билеты проданы».

Полтора часа в тепле, без дождя, а главное, в темноте.

Если сегодня мы пойдем от того места, где находилось «Стереокино», то ноги сами вынесут к гостинице и ресторану «Гранд-Отель», или на московском сленге – «Гранд».

Рядом с ним была знаменитая парикмахерская. В ней царил мастер Санчес. Нет, не подумайте, что это, как нынче модно, бандитское «погоняло». Мастера-художника действительно звали Санчес, и до этой цирюльни он трудился в Мадриде, а, спасаясь от генерала Франко, эмигрировал в СССР.

Заграничный парикмахер – это в Москве сенсация. Имя Санчеса обрастало легендами. Одни говорили, что он куафер из Парижа, другие тайно сообщали, что он был самым модным мастером Мадрида. Все это придавало обычному труженику бритвы и ножниц некий таинственный флер, и записаться к нему можно было только за месяц.

Вообще, все, что было связано с «Гранд-Отелем», в Москве обрастало невероятными историями. Впервые я попал туда в 1944 году. Отец вернулся из очередной командировки, оделся в гражданское и объявил, что мужики идут кутить.

Мужиков на тот момент в доме было трое: он сам, дядька и я. Мы сели в раскрашенную зелеными лентами «эмку» и поехали в центр.

Ресторан «Гранд-Отель» сразил меня тут же. Пол устлан коврами, зеркала на стенах, отделанные серебром, необычайной красоты люстра, бронзовые фигуры, сжимавшие в руках светильники.

Я осмотрелся и понял, что именно так должны выглядеть дворцы французских королей, о которых я читал в книгах Александра Дюма.

Отцу были выданы какие-то синие талоны, по которым он мог получить выпивку и закуску и даже мороженое для меня.

С той поры, читая, например, о роскошном таинственном дворце Монте-Кристо, я совершенно точно знал, как он выглядел.

Наше поколение военных мальчишек взрослело рано. Мы с детства узнали цену хлеба, денег, дружбы. Мы мало чего боялись и умели за себя постоять. Видимо, поэтому мы начинали жить, как старшие, едва окончив школу.

Мой покойный отец, несмотря на его серьезную работу, был отчаянным гулякой. По сей день до меня доносятся рассказы о его и дядиных похождениях. Я продолжил фамильную традицию, и московские кабаки стали на всю оставшуюся жизнь для меня родным домом.

Я часто бывал в «Авроре», «Национале», «Метрополе», «Астории», но, когда мне надо было пойти с девушкой посидеть, мы шли в «Гранд-Отель». У этого ресторана была своеобразная аура, и публика в нем собиралась совсем не такая, как в других ресторанах. Она была более рафинированная, что ли. Там я встречал серьезных тридцатилетних мужчин, чьи фотографии через пятнадцать лет попадались мне уже на страницахжурналов. Это были люди, поднявшие нашу науку; туда приходили журналисты «Известий», бывали чиновники МИДа – их можно было сразу же определить по красивой серой форме. В этом ресторане не устраивались купеческие загулы и никогда не было драк.

В конце зала, отгороженный резными дверями, находился бар. И заправлял в нем необыкновенный бармен Николай Сергеевич. Ко мне он относился необыкновенно тепло, так как знал очень хорошо моего дядьку. Он готовил нам очень вкусные, практически без спиртного коктейли, но это нас устраивало, потому что никто из нашей компании тогда не пил водку. Мы ходили в кабаки не выпить, а поесть, почувствовать себя причастными к взрослой жизни.

Когда не было посетителей, Николай Сергеевич присаживался к нам за стол и рассказывал всевозможные истории о «Гранд-Отеле». Он пришел служить сюда в 16-м году и проработал в этой гостинице и ресторане практически всю жизнь. Перед его глазами прошло столько людей, что, если их собрать, можно было бы заселить всю Сретенку.

Одну историю я запомнил очень хорошо. Бармен рассказал мне об эстонской банде, сделавшей «Гранд-Отель» своим штабом. Через много лет я разыскал следы этого весьма любопытного дела в архиве отдела ГПУ по борьбе с бандитизмом.

Пожалуй, эта банда была первой этнической группировкой в РСФСР. Она уникальна еще и тем, что в нее входило восемьдесят эстонцев, бежавших в 1916 году из Ревельской тюрьмы. Это были не просто уголовники, а настоящие гангстеры. Банда действовала в Петрограде, Москве, Самаре, Оренбурге, Ташкенте с 1918 по 1927 год.


* * *

Итак, 1920 год. Город Самара. В городском парке, в синематографе идет фильма, как тогда говорили, «Разбитое сердце». Выпускница гимназии, а ныне делопроизводительница иностранного отдела губисполкома Лена Творогова пришла посмотреть на своего любимого артиста Мозжухина.

Рвал сердце тапер, извлекая из старенького рояля душещипательные мелодии. На экране любили, изменяли, ревновали – да, совсем другую жизнь показывали на целлулоидной пленке, красивую, романтичную. В ней не было места карточкам, жалованью по седьмой категории, грозных пролетарских лозунгов на стенах губисполкома.

Рядом с Леной в соседнем кресле сидел интересный блондин. Он угостил ее ландрином, вместе с ней переживал перипетии мелодрамы.

После сеанса, когда зажегся свет, Лена как следует разглядела своего соседа. Высокий, в белой гимнастерке, в фасонных бриджах и матово блестящих шевровых сапогах, он был похож на героя кинофильма.

Звали его Альфред Петерсон. Он умел красиво ухаживать. Приглашал Лену в ресторан, дарил подарки, рассказывал о замечательном городке Ревеле, веселой Москве и шикарном Питере. Лена стала его любовницей и ближайшей помощницей.

По просьбе Петерсона она выписывает ему и еще нескольким эстонцам вид на жительство для иностранцев. Творогова уже знала, что Петерсон, он же Карлсон, – главарь крупной банды, состоящей практически из одних эстонцев. Бандиты не гнушались ничем, но основной их специализацией было ограбление товарных поездов.

Часть банды в 1918 – 1919 годах была разгромлена уголовной секцией МЧК в Петрограде, оставшиеся на свободе бежали в Самару и Оренбург.

Карлсон-Петерсон давно уже хотел осесть в Москве. Столица была местом великих возможностей, тем более что через нее шел огромный железнодорожный грузовой поток.

В Самаре ему крупно повезло: его любовницей стала женщина, оформлявшая вид на жительство иностранцам. С такими документами вполне можно было ехать в Москву.

В России, несмотря ни на какие политические коллизии, к иностранцам относились (и относятся) с раболепным трепетом.

Вся банда собирается в Самаре, в частном доме в Церковном переулке.

Но тут произошло неожиданное событие. Лена Творогова узнает, что ее любимый изменяет ей с некой Юлией Брик. Она от имени Карлсона-Петерсона посылает ей трогательное письмо и назначает свидание в роще над Волгой. Там она бьет соперницу тяжелой чугунной чушкой, завернутой в платок, по голове и выливает на лицо бутылку серной кислоты.

Ну чем не фильма в духе 20-х годов?

Однако Брик чудом остается в живых и рассказывает сотруднику УГРО, кто покушался на нее.

Лену Творогову арестовывают и отправляют в домзак (так в те годы называли тюрьмы).

Вот здесь-то Альфред Карлсон-Петерсон забеспокоился. А что, если разгневанная любовница расскажет о фальшивых документах?

Через тюремного врача Липкина он отправил ей письмо, полное заверений в любви и обещаний выручить из тюрьмы. Обещание свое он сдержал. Сунул, кому надо, и народный следователь, ведущий дело, выпустил Творогову под подписку о невыезде.

Через два дня тело ее выловили рыбаки, а дома нашли записку: мол, не могу жить, совершив подлость. После ликвидации банды сотрудники ЧК выяснят, что Карлсон-Петерсон попросил Творогову написать записку о самоубийстве, якобы чтобы ее не искали в Москве. А дальше – как в старом кино: злодей убивает свою жертву.


* * *

Итак, летом 1920 года в московскую гостиницу «Гранд-Отель» заселилась целая группа иностранцев. Один из них, тот самый Петерсон, именующийся теперь финским подданным Карлом Ивановичем Вырно, снял самый дорогой трехкомнатный апартамент с телефонной связью. Эти хоромы под номером 36 и стали штабом эстонской банды, расположившейся в десяти минутах хода от Кремля.

Для большей конспирации один из ее членов, Янсон Венинсаар, и его любовница Мария Споргис покупают в доме номер 14 по Надпрудному переулку квартиру, где организуется главная «малина». Другой, более того, выправив фальшивые документы на фамилию Морозовского, поступает оперативником в МУР. Его задача – разведка и прикрытие банды.

Петерсон делит своих людей на две группы. Одна работает по поездам с грузами. Вторая уезжает в Питер. Поезда грабили просто и незатейливо. На промежуточной станции пять-шесть бандитов забирались на крышу вагона, в котором везли нужный им груз. В основном мануфактуру и обувь. Во время движения бывший акробат цирка Чинизелли Карл Метаал на ходу вскрывал крышу вагона. Вся группа спускалась в вагон, выламывала дверь и на перегоне в районе Москва – Сергеевская, где поезд из-за изгиба дороги замедлял ход, выбрасывала тюки.

Там их поджидала вторая группа, которая собирала краденое и грузила на подводы.

Вот тогда вступал в игру агент первого разряда МУРа Морозовский. Он сопровождал обоз до Надпрудного переулка. Если подводы останавливали постовые милиционеры, Морозовский доставал удостоверение и фальшивое сопроводительное письмо за подписью начальника МУРа Григория Никулина, в котором говорилось, что имущество передается детской школе-коммуне.

Вполне естественно, что подобный груз пропускался сотрудниками милиции без досмотра. В стране был необычайный дефицит обуви и верхней одежды. Поэтому товар эстонской банды расходился стремительно.

После дела в Надпрудном переулке появлялся торговец с Сухаревского рынка Лепецкий по кличке «Соломон». Он забирал товар, платя за него без запроса.

А в это время Карлсон-Петерсон спокойно проживал в «Гранд-Отеле». Свою долю, полученную с налетов, он обращает в драгоценные камни и валюту.

Банда работает, как хорошо отлаженный механизм. Группа Акробата, вскрыв вагон, немедленно уезжает в Питер, вторая группа вместе с подводами и лошадьми прячется на подмосковных дачах.

Но бандит, он и есть бандит. Сколько ни возьмет, ему все мало. Тем более что цены в кабаках астрономические, да и дорогие проститутки берут немало.

Акробат из цирка Чинизелли Метаал проживал в доме 6 по Первой линии Васильевского острова. Хозяйка, дама бальзаковского возраста, смотрелась хоть куда. У нее начался роман с Акробатом. Вильгельмина Васильевна Тимофеева готова была отдать все, лишь бы мускулистый красавец стал ее мужем. Метаал соглашается, но при одном условии: они уедут жить в Эстонию.

В один прекрасный день Вильгельмина Васильевна попрощалась с соседями, погрузила на подводы картины голландских мастеров, дорогой фарфор и павловскую мебель и отбыла в Эстонию. С тех пор ее никто не видел, и это неудивительно. Труп Тимофеевой с тремя колотыми ранами обнаружили в парке неподалеку от Новой деревни через несколько месяцев.

Мебель и часть картин Акробат продал своему земляку Адамасу человеку с темным уголовным прошлым. А остальные картины, фарфор и драгоценности увез в Москву.

Адамас решил быстро сбыть павловскую мебель и нашел покупательницу, Анну Николаеву. Но воровская удача не вечна, покупательница оказалась соседкой Тимофеевой. Увидев знакомую мебель, она обратилась в уголовный розыск.

На первом же допросе Адамас рассказал, кто продал ему мебель и картины. Николаева, часто бывавшая в доме убитой, описала остальные вещи.

МУР и уголовная секция МЧК начали проверять все антикварные лавки и нашли несколько голландских картин. Их продал финский гражданин Карл Иванович Вырно, проживающий в гостинице «Гранд-Отель».

За ним было установлено наружное наблюдение, которое установило, что его часто посещает сотрудник МУРа Морозовский. Наружка повела Морозовского. Так всплыл еще один адрес – Надпрудный переулок, 14. Соседи рассказали, что по этому адресу часто приезжают подводы, груженные мануфактурой.

ЧК проверила всех иностранцев с видом на жительство, окопавшихся в гостинице рядом с Кремлем, и с интересом выяснила, что многие из них – эстонские бандиты, бежавшие в 1916 году во время эвакуации Ревельской тюрьмы перед немецким наступлением.

Ровно в двадцать часов две группы чекистов и муровцев выехали на операцию. Тогда не очень придерживались каких-либо правил, поэтому номера в «Гранд-Отеле» брали штурмом.

Перестрелка длилась минут двадцать. Номер Карлсона-Петерсона был изрешечен пулями, а сам он и его любовница убиты.

В Надпрудном переулке после продолжительной перестрелки захватили десять бандитов и обнаружили огромное количество мануфактуры и обуви.

Но самое интересное случилось потом. Этого нет в оперативном деле эстонской банды, и я обращаюсь к рассказу бармена Николая Сергеевича. Рабочие, ремонтировавшие номер, где жил Карлсон-Петерсон, обнаружили тайник с валютой и драгоценностями. Не поделив свалившееся с неба богатство, один из рабочих убил напарника, пытался скрыться, но был схвачен.

А номер 36 все-таки отремонтировали, и в 1943 году в нем жил Болеслав Берут, будущий польский премьер.


* * *

Не знаю, закрепилась ли за этим номером дурная слава, как за знаменитой булгаковской квартирой, но необычайные постояльцы появлялись в нем регулярно.

В 1951 году там поселились два молодых веселых офицера – старший лейтенант и капитан. Возможно, я даже видел их. В ресторане «Гранд-Отеля» бывало много лощеных элегантных офицеров. В те годы профессия военного была необычайно престижной, и дети тех, кого нынче в телепередаче называют «Большими родителями», отдавали своих чад не в МГИМО и Институт внешней торговли, а в военные академии.

Институты же, чьи выпускники уезжали работать за границу, отдавались на откуп паренькам из народа, которые садились «за колючку», как правило, после второй загранкомандировки.

Я еще раз повторю, что, возможно, я видел этих двух веселых офицеров из 36-го номера. Вполне возможно.


* * *

Восемнадцатого августа 1951 года на пульт дежурного 50-го отделения милиции поступил сигнал об ограблении сберкассы. Самое удивительное, что сберкасса рассполагалась на Пушкинской улице, как раз наискосок от отделения.

У начальника отделения подполковника Бугримова находился замначальника МУРа полковник Парфентьев. Через несколько минут милицейские чины прибыли на место и застали странную картину.

Кассирша из окошечка кассы, словно из бойницы, целилась из нагана в прилично одетого мужчину, мирно и одиноко сидевшего у окна.

– В чем дело? – спросил Бугримов.

– Этот мужчина, – кассирша угрожающе повела наганом в сторону задержанного, – так вот он подошел и сказал, что это ограбление, приказал подготовить деньги и сел к окну.

Задержанного обыскали. Нашли документы и два аккредитива на пятнадцать тысяч рублей (в деньгах 1951 года). Сумма по тем временам была громадная.

По документам задержанный был Виктором Сергеевичем Мухачевым, инженером Дальзолота. Задержанного привезли в МУР, связались с Магаданом и получили ответ. По установочным данным, Мухачев был отличным инженером, отвоевал два года, имел боевые и трудовые награды.

Но на все вопросы задержанный, чуть не плача, просил арестовать его и посадить в тюрьму. Мухачева отвели в кабинет начальника МУРа комиссара третьего ранга Кошелева. Там его напоили чаем, успокоили, и инженер Мухачев поведал свою одиссею.

Он прилетел в Москву на десять дней в Институт цветных металлов и золота, где ученый совет принимал его усовершенствование для драги. В аэропорту «Внуково» он сел в «победу» с шашечками и в машину подсели два веселых офицера – старший лейтенант и капитан.

Они весело пикировались, потом капитан достал карты и предложил разрешить спор. Короче, Мухачев и сам не понял, как начал играть с ними. Более того, он разгрузил попутчиков на полторы тысячи рублей.

Естественно, они познакомились. Офицеры, узнав, что инженер приехал с золотых приисков, решили помочь ему устроиться в Москве. И помогли. Сделали ему номер в гостинице «Гранд-Отель».

О такой удаче Мухачев и мечтать не мог. Он жил в самом центре, из окна его номера были видны кремлевские башни.

Он, конечно, пригласил новых друзей поужинать. И, вернувшись из института, пошел с ними в гостиничный ресторан, поразивший его роскошью. Потом они пошли в 36-й номер к новым друзьям, где выпивали и играли в карты.

Офицеры отыгрались и даже немного растрясли своего нового приятеля.

Странно, но почему-то Мухачеву вдруг захотелось спать, и он прилег прямо на диване в одной из комнат. А молодые офицеры проверили карманы нового друга, обнаружили аккредитивы на крупную сумму, осмотрели его номер и нашли в чемодане пятьдесят тысяч наличными.

Утром инженер отправился на работу, а вечером новые друзья повезли его в гости к хорошим людям. Они приехали на Сретенку, там, в роскошной квартире, гуляла целая компания модных молодых людей и очаровательных дам.

Выпили много и сели играть. Дважды офицеры возили инженера в гостиницу, где он брал деньги из чемодана. Пятьдесят тысяч рублей, которые дали ему коллеги из Магадана на всевозможные покупки, были оставлены в квартире на Сретенке.

И опять они играли. А потом под конвоем двух офицеров его повезли в сберкассу, снимать с именных аккредитивов последние деньги.

Он уже отрезвел и понял, с кем имеет дело. Но проиграть доверенные тебе на далекой Колыме деньги считалось равносильным воровству, и такому человеку не было места в краю сурового мужского нрава. Вот и решил Мухачев сесть в тюрьму. Все равно дальше Колымы не пошлют.

Безусловно, бравые офицеры скрылись, как только подъехала милиция.

Узнав, что на Сретенке функционирует катран, в МУРе очень удивились. Никаких данных на эту «малину» у них не было. Специалист по шулерам Семен Альтшуллер заверил начальника, что слышит об этом впервые.

Тем же вечером провели операцию. Задержали десять человек, в том числе и двух офицеров, изъяли огромную сумму денег.


* * *

А ночью Кошелева и Парфентьева вызвали в МГБ. На них матерно орал замминистра Богдан Кобулов за то, что они сунулись не в свое дело. Закончив орать, он поинтересовался, как они вычислили квартиру на Сретенке.

Когда рассказ дошел до ограбления сберкассы, Кобулов хохотал так, что у него отлетел крючок на воротнике кителя.

– Всех задержанных немедленно отпустить. Офицеров под конвоем ко мне. О квартире – забыть. А Мухачеву этому верните деньги.

Недаром говорят, что жадность фраера сгубила. Два ловких агента МГБ, жившие в «Гранд-Отеле» под видом блестящих офицеров, работали и на хозяев с Лубянки, и немножечко на себя. Такого в спецслужбах не прощают.

А Иван Васильевич Парфентьев рассказывал мне, что еще долго ждал неприятностей от всесильного Кобулова. Но, слава богу, пронесло.


* * *

Я надолго уехал из Москвы, а когда вернулся, вместо «Гранд-Отеля» были строительные леса.

Города моей молодости больше нет. Уютного, зеленого, гостеприимного. На его месте строят другой, в котором, по замыслу, будут жить только богатые новорусские.

А мы, видимо, останемся в том времени, потому что в этом для многих москвичей не найдется места. Как старому «Гранд-Отелю».


ПОСЛЕДНЯЯ СТАВКА

<p>ПОСЛЕДНЯЯ СТАВКА</p>

А этот дом стоит по сей день. Сколько его родственников, стоявших в районе Чистопрудного бульвара, развалили клин-бабой. А он остался. Когда-то рядом с ним трамвай «А» делал разворот и уходил обратно вдоль бульваров…

Дом этот старинный, с аркой, а к квартирам ведут скрипучие провинциальные лестницы. Здесь жил широко известный в узких кругах столицы Валька Грек. Почему ему дали такую кличку, было непонятно. Никаких ассоциаций ни с современными, ни с древними эллинами он не вызывал. Фамилию имел Ларионов, был блондином. Но сколько я его помню, Грек все время бормотал считалочку:

Ехал грека через реку…

Вероятно, из-за этой присказки он стал носить свою громкую кликуху.

Когда-то в этой квартире жила огромная семья трамвайщиков Ларионовых. Но ледяной ветер социалистических преобразований, война и непомерный труд унесли его родных.

Валька остался один в трехкомнатной квартире, и ему пришла в голову счастливая мысль сделать «мельницу» – так в те годы назывался катран. В квартире номер 3 собирались центровые «шпилевые», играли иногда по мелочи, а иногда и по-крупному.

Думаю, что МУР и МГБ прекрасно знали, чем занимаются Валькины гости. Но лучшего места для внедрения агентуры просто невозможно было найти.

Серьезные игроки приходили с отбойщиками, по-нынешнему – телохранителями. Отбойщик должен был проводить нанимателя с крупным выигрышем до квартиры, а в случае скандала на «мельнице» защищать его.

Для этого рекрутировали молодых ребят – боксеров или борцов. Платили хорошо – за вечер пятьсот рублей, еще тех, сталинских. Для сравнения скажу, что инженер получал зарплату тысячу двести в месяц и спокойно мог содержать семью.

Меня для этой замечательной работы нанимал мой сосед по улице Москвина, известный центровой катала Витя Кот.

Часто в квартиру номер 3 приходил знаменитый московский игрок Боря со странным прозвищем «По Новой Фене». Ему, вопреки правилам, разрешалось приходить с женой. Звали ее Нина, и была она необыкновенно хороша. Натуральная брюнетка с гладкой прической, огромными синими глазами, убийственной улыбкой и потрясающей фигурой.

Она была чуть старше меня. Боря По Новой Фене тоже был хорош. Высокий, элегантный, над карманом пиджака орденская планка наград с двумя колодками ордена Славы. И награды были не туфтовые, а боевые. С 42-го до конца войны он прокатал механиком-водителем тридцатьчетверки.

Играл он обычно часа три. Выигрывал, проигрывал: как ложилась карта. Со своими играл честно, без всяких примочек… Потом он забирал красавицу Нинку, и они уезжали на Борином трофейном «опеле капитане» в ресторан «Аврора».

Я часто встречал его жену в Столешниковом, она небрежно шла к комиссионке, мужики замирали, словно кто-то невидимый дал команду «Смирно!». Она царственно кивала мне и скрывалась в дверях магазина.

Однажды январским вечером, когда шла обычная игра, зазвонил телефон. Валька поднял трубку, поговорил с кем-то и, войдя в комнату, сказал:

– Сводим шпиль на коду. Кочумаем, ребята.

Надо сказать, что Валька был в обычной жизни лабухом, то есть джазовым музыкантом-саксофонистом, поэтому говорил на языке, которым объяснялась между собой музыкальная Москва.

Он попросил игроков оставить отбойщиков, пообещав оплатить наши услуги, и, задержав Витю Кота, объявил:

– Боря По Новой Фене гуляет в «Метрополе», залетных грузин сейчас привезет игру, так что будьте наготове, от зверьков всего можно ожидать.

Они появились примерно через час. Борька, Нина и трое шикарно (по тем временам) одетых грузин. Валька проводил их в лучшую комнату своей квартиры, где на стене, словно сабля, висел его саксофон. Мы сидели в соседнем, более скромном помещении, так что перипетии этой трагической схватки, о которой потом много лет судачила шпилевая Москва, я знаю со слов Вальки Грека.

Игра была крупной и шла с переменным успехом. Потом счастье отвернулось от Бориса. Он проиграл всю наличность, золотые часы и перстень, снял с жены украшения и тоже попал.

Тогда он бросил на стол ключи от «опеля». Бросил – и проиграл.

– Что будешь ставить? – спросил, весело улыбаясь, грузин. – Последняя ставка твоя.

– Жену, – спокойно ответил Борис.

– Как жену?

– Как лошадь, – спокойно ответил Борис.

– Тогда, слушай, – грузин вскочил, – я твою ставку принимаю! Но я не азербайджанец. У нас гаремов нет. Ты дашь слово мужчины, что, если проиграешь, я за любые деньги сделаю вам развод… …Надо сказать, что в сталинские времена расторжение брака было делом очень сложным. -…Я женюсь на Ниночке, – продолжал грузин, – и она прописывает меня в Москве. Состоялось?

– Состоялось, – зло ответил Борис, и Нина кивнула.

– Только играть будем моими картами, – заявил наивный кавказский человек.

– А почему тебе наши не нравятся? – поинтересовался Грек. – Тебе же в них перло, как из параши.

– Рисковать не хочу, – отвечал грузин, – ставка уж больно дорогая. Принеси из пальто мою колоду, – попросил он одного из своих спутников.

Тот вышел в коридор и вернулся с колодой.

– Проверяйте.

Борис внимательно осмотрел колоду, потом ее проверил Грек. Витя Кот достал лупу и изучил карты.

– Все чисто, – сказал он.

– Во что играем? – спросил Борис.

– В буру.

– Значит, так, – Борис перетасовал карты, – вы ставите весь мой проигрыш и двадцать тысяч.

– Состоялось! – Грузин положил на стол толстую пачку денег рядом с Бориным проигрышем и посмотрел на тихо сидящую в углу Нинку. – Только заряжаем на один удар.

– Заметано.

И Борис выиграл.

Улыбнувшись, он надел на руку часы, насадил на палец перстень. Невозмутимая Нинка надела свои украшения и положила в сумочку отыгранные деньги.

– На кону двадцать тысяч, положи. – Борис спрятал ключи от машины в карман.

– Поехали.

Через час все было кончено. Грузины проиграли всю наличность и трое часов.

– Я ставлю пальто, – закричал грузин, – дорогое, ратиновое, с собольим воротником!

– Сегодня не ваш день, – мило улыбнулся Борис, – январь все-таки на дворе, а вы из теплых краев. Давайте в другой раз.

Грузины заголосили. Грек дал нам знак, и мы вошли в комнату.

Силы оказались явно неравными, и люди из веселого Тбилиси спокойно ушли.

– Фраера, – сказал Витя Кот, – неужели они думали, что мы у них в карманах не поменяем их колоды на «заряженные»?


* * *

Прошло время, примерно лет двадцать, я решил поужинать в ресторане ЦДЛ. Хотя я не очень любил это престижное место, но там должен был появиться мой друг, замечательный писатель Валерий Осипов.

Я вошел в Дубовый зал, до отказа забитый мастерами отечественной словесности, и начал искать свободное место. И вдруг увидел очень знакомую и очень красивую даму, машущую мне рукой.

Я подошел и дико удивился. Это была последняя ставка Бори По Новой Фене Нинка, и сидела она за столом с Яковом Борисовичем Гольдиным, великим теневым дельцом Советского Союза.

Мы познакомились с ним в доме моего старого знакомого, в те годы короля подпольного трикотажа, Ильи Гальперина, расстрелянного в 1967 году.

Яков Борисович, донельзя роскошный, сидел за столом в модном, кстати закрытом для посторонних, литературном клубе. Мест не было, и я сел к ним за стол.

– А я вас читал, – мило улыбнулся мне Гольдин, – ну, смотрю, после нашего последнего разговора у Гальперина не нажили палаты каменные?

– Пока нет, – вздохнул я, – и не предвидится в обозримом будущем.

– Почему же? Мой ангел-хранитель Ниночка кое-что рассказала мне о вас. Вы же не всегда были журналистом.

– Вернее, я еще не был журналистом.

– Но это риторика, я могу предложить вам цех шелкографии в Днепропетровске.

– А почему именно мне?

– Если согласитесь – узнаете. За год подниметесь, станете богатым человеком.

– Я подумаю.

– Ну думайте, думайте, – с иронией ответил Гольдин. Но тут появился веселый и шумный Валерий Осипов, и посиделки в ресторане сразу же изменились. Гольдин с Ниной, поужинав и выпив кофе, уехали, а мы остались догуливать.

Дня через четыре ко мне в редакцию приехал мой приятель из КГБ и положил на стол фотографию.

Зал ресторана ЦДЛ. Столик, красавица Нинка, элегантный Гольдин и я.

– С большими людьми дружишь.

– А то! Значит, пасете Якова Борисовича, мышка-наружка.

– А как догадался, что его, а не тебя?

– Тогда бы ты этот дагерротип мне бы не показывал. Слушай, а почему он меня клеил работать в Днепропетровск?

– Могу обрисовать в общих чертах. Речь идет о банде Матроса.


* * *

Прав был подпольный делец, который назвал брежневские годы золотым временем. Дефицит, причем повальный, породил теневую торговлю и производство.

Все были довольны. Партийные и советские чиновники получали от этого свой жирный кусок, цеховики круто наживались, а люди могли приобрести необходимые им товары и продукты.

Страной заправляли старики, пробившиеся в Москву из Днепропетровска: Брежнев, Кириленко, Тихонов, Чебриков, Цуканов, Павлов и целая плеяда партчиновников более низкого ранга.

И если Ленинград был колыбелью революции, то Днепропетровск стал колыбелью партийного застоя. И неприкасаемым городом. Там, как нигде, развернулось теневое производство. Цеховики жили совсем неплохо. Отстегивали наверх нужные суммы и тихо и спокойно работали.

Эта идиллия продолжалась, пока Сашка Мильченко, по кличке «Матрос», не решил расстаться с футболом. И хотя В. Лобановский в 1972 году вывел «Днепр» в высшую лигу, Матросу расхотелось гонять мяч по полю. Он вернулся в родной Днепропетровск, в родительский дом на местной окраине, именуемой почему-то «Амур». Его там знали все. Знали и гордились. Еще бы, амурский паренек стал футбольной звездой.

Матрос не пошел работать на родной вагоноремонтный завод, не стал тренером юношеской спортивной школы. Он собрал банду и перво-наперво в одном из кафе завел практически легальный катран, в котором выигрывал только он один.

Вскоре любителей игры в одни ворота стало слишком мало, и тогда Матрос решил заняться благородным делом – рэкетом. Однако он не знал основных правил игры. Поэтому его наезды больше походили на вооруженные грабежи. Он с ребятами приезжал в бар, показывал бармену обрез и отбирал часть выручки. То же происходило в пивных палатках.

Но этот промысел не давал нужного количества денег. Вот тогда для цеховиков наступили черные дни. Ребята Матроса точно выясняли, где проживает подпольный делец, где его дача и гараж, и приходили в гости.

Матрос называл очень крупные суммы дани, иначе обещал для начала спалить дачу и квартиру, а потом уж заняться семьей. Цеховики, рыдая, платили ему деньги.

Местные власти не вмешивались. Матрос не трогал добропорядочных людей города, а подпольным миллионерам жаловаться было некому. Но однажды произошел невероятный случай. Из Москвы в родной город на «гастроли» прибыл очень хороший зубной техник, он привез с собой, естественно, золотишко, чтобы продать местным коллегам и поставить желающим мосты. Ребята Матроса узнали об этом и решили растрясти залетную знаменитость.

Строитель золотых мостов был местным, выросшим в не самом спокойном районе Днепропетровска, и, прежде чем стать зубной знаменитостью, был весьма серьезным каталой. Он встретил пришедших к нему молодых людей с некоторым изумлением. Такого он никак не ожидал.

Пацаны нагло потребовали сдать им все наличное золото. Тогда корифей зубных протезов вспомнил свою приблатненную молодость, схватил здоровенный кухонный нож и распорол двоим животы не хуже любого знаменитого хирурга.

Слух об этом немедленно разошелся по городу: цеховик, к которому пришли за данью, начал крошить ножом конкретных пацанов.

И тут в Днепропетровск прибыл сам Гольдин, имевший в этом городе огромные финансовые интересы. Он встретился с главным городским цеховиком Аркадием Ковалем и предложил ему оформить подсобниками-грузчиками двадцать человек, которых он пришлет из Москвы.

В Днепропетровск приехали серьезные ребята, все, как один, спортсмены-силовики, а с ними несколько человек со стволами. Видимо, в эту бригаду и вербовал меня Гольдин.

Матрос понял, что перегнул палку. Надо было находить общий язык с теневиками. А Гольдин тем временем встретился с несколькими авторитетными ворами и договорился о сходняке.

Он состоялся в 1979 году в Кисловодске. Впервые за стол переговоров сели воры в законе и короли подпольной экономики. Спорили долго. Одни говорили, что переговоры с фраерами нарушают воровской закон, другие, особенно московские воры, требовали навести порядок в отношениях с коммерсантами.

Доводы были весьма убедительны. Московские воры говорили о новой силе, которая хочет лишить их заработка, о молодых беспределыциках, для которых нет ни ментовских, ни воровских законов. Москвичей поддержали казанские уголовники. Они рассказали, какой беспредел творят в их городе молодые отморозки.

Было решено обложить теневиков данью: десять процентов в пользу смотрящего. Он же обязан будет из этих денег нанимать людей, которые станут защищать цеха от шпаны и отморозков.

Общаки начали расти и достигали сумм свыше миллиона рублей. Хранить такие деньги в одном месте было опасно и нецелесообразно. Поэтому воры стали находить вполне респектабельных граждан, у которых могли хранить свои деньги. Преимущество отдавалось тем, кто имел легальные большие доходы. В основном певцы и музыканты. Естественно, эстрадные.

Деньги клались в сберкассу на предъявителя. Книжка хранилась у весьма популярного в стране человека, а талон – у подлинного держателя общака, который, на воровском жаргоне, «сидел в яме», то есть практически никто не знал, кто он такой.

Грузинские блатняки держали свои деньги у одного из самых высокопоставленных чиновников в Москве. При Андропове против него было возбуждено уголовное дело за взятки. Сотрудники КГБ, проводившие у этого чиновника обыск, были поражены обилием антикварных раритетов, находившихся в многолетнем розыске.

Богатство воровского сообщества постоянно росло. При таких средствах так называемый зонный общак, пополнявшийся в основном за счет карточной игры, стал просто не нужен. С воли вполне могли передать «грев» в любом количестве.

Так закончилась война между теневой экономикой и воровским сообществом, которая вспыхнет с невероятной силой с самого начала перестройки.

Сегодня воры в законы контролируют некоторые банки и общаковая братва заседает в правлениях.


* * *

Основа любого теневого бизнеса – сырье. Чтобы получить его, цеховики тратили огромные деньги. Надо было дать весьма большим людям, но и не забыть о мелких исполнителях.

А под занавес брежневской эпохи с сырьем становилось все сложнее.

Все подпольные цеха и фабрики находились под контролем крупных дельцов типа Якова Борисовича Гольдина. Но многих такая постановка вопроса в корне не устраивала. Особенно под Москвой. Колхозы области благополучно разорялись, и открытие подпольных цехов было просто спасением.

В Орехово-Зуеве, Загорске, Коломне, Дмитрове начали, как грибы после дождя, появляться новые подсобные производства. Они считались дикими и в давно сложившуюся теневую организацию не входили.

А сырье доставать надо. Вот здесь-то им на помощь и пришли ребята из тихих подмосковных городов.

Олег Самарин, уволенный из армии за гибель подчиненных на учении, собрал пятерых битых ребят, и они решили заняться абсолютно новым промыслом.

Самарин заводил знакомство на железнодорожных пакгаузах, с диспетчерами автохозяйств. Он продал дачу своих родителей, поэтому деньги у него имелись. Нужных людей он «заряжал» определенными суммами, и они давали ему наводку, для каких цехов приходят грузы.

Дальше все было делом техники. Они перегоняли вагоны на другой путь, а автофуры останавливали на дороге, выкидывали водителей, перегружали сырье на свои машины и увозили на склад в поселок Кучино под городом Железнодорожным. Склад оборудовали на старом кирпичном заводе. После этого сырье продавалось вновь организованным цехам.

Олег Самарин и его ребята быстро «поднялись». У них появились машины, одеваться они стали в финский дефицит.

Самарин, увозя сырье у цеховиков, даже подумать не мог, что имеет он дело не с тихими техноруками, больше всего на свете боявшимися ОБХСС, а с отлаженной и жестокой подпольной машиной.

Дела подмосковного бизнеса были весьма небезынтересны Борису Яковлевичу Гольдину, поэтому он решил принять экстренные меры. Созвонился и встретился со знаменитым вором в законе Черкасом, нарисовал ему леденящую душу картину чудовищных безобразий, творимых беспределыциками в Подмосковье. И добавил, что многие не могут платить положенные десять процентов, так как цеха стоят.

Через некоторое время на дачу в Снегирях, хозяином которой был Лев Ефимович Цадиков, приехали незваные гости. Их было трое. Двое крепких ребят остались у машины, а вполне прилично одетый человек лет пятидесяти вежливо постучался на террасу.

Лев Ефимович завтракал по утреннему времени с семьей.

Гость поздоровался, извинился за беспокойство, пожелал приятного аппетита. Цадиков немедленно предложил ему чашку кофе со сливками.

– Дело у меня к вам неотложное, Лев Ефимович, – сказал гость, допив кофе. И, обратившись кжене хозяина, добавил: – Вы уж извините, нужда у меня к вашему мужу служебная, так что мы пойдем пошепчемся.

Они вышли с террасы, направились к симпатичной бревенчатой баньке, построенной в виде старого русского терема.

– Симпатичная банька, дачка славная, семья у вас, Лев Ефимович, хорошая. Не жалко будет все сразу потерять? – с холодным спокойствием спросил гость.

И тут Цадиков понял, с кем имеет дело. У него за спиной уже была одна ходка на зону, поэтому, несмотря на переливающийся двумя цветами фирменный костюм, на итальянские мокасины, он сразу же понял, что перед ним авторитетный вор.

– Значит, не хотите потерять семью и нажитое? – снова спросил гость.

– Ни в коем случае.

– Тогда ответьте мне всего на один вопрос. Откуда берете сырье?

У Цадикова сразу же улучшилось настроение. Он незамедлительно назвал фамилию и имя подельника.

Гость любезно поблагодарил и даже оставил телефон, пообещав всяческое содействие в случае неприятностей.

А новоявленный атаман разбойников Олег Самарин готовил новую операцию, сулившую необыкновенные деньги. Из Узбекистана должны были прийти вагоны с хлопковым сырьем для одной из полулегальных фабричонок.

Милиции он не боялся. Точно знал, что цеховики туда не пойдут. Их отбойщики ему тоже были не страшны, вся его бригада была вооружена пистолетами и готова пустить их в ход в любую минуту.

В тот вечер он в ресторане на станции Салтыковка ужинал с нужным человеком со станции Москва-Сортировочная. Ресторан на станции Салтыковка славился своими цыплятами тапака.

Олег широко угощал своего гостя марочным коньяком и замечательными цыплятами. К их столику подошел швейцар.

– Это ваш «москвич» стоит у ресторана?

– Да, – удивился Олег.

– Его какие-то люди пытаются открыть.

Олег выскочил из ресторана и увидел, что в салоне его машины горит свет, и двух мужиков увидел. Он бросился к машине, но сзади его ударили по голове. Очнулся Олег на старом кирпичном заводе, там, где у него был склад отбитого сырья.

– Очухался? – спросил его человек лет пятидесяти. – Ты, парень, беспредел сотворил, а за это отвечать надо. Вон сколько чужого добра свинтил.

Наутро рядом с железнодорожным переездом нашли разбитый «москвич». Водитель Самарин был мертв. Экспертиза показала, что он, прежде чем погиб, принял огромную дозу спиртного.

Кисловодское соглашение выполнялось неукоснительно. Много позже, во время перестройки, теневой бизнес превратится в легальный и тайные кровавые разборки станут достоянием прессы.


* * *

В 1980 году по моему сценарию снимали фильм «По данным уголовного розыска». Действие его происходит в 1942 году, поэтому натуру для съемок искали особенно тщательно.

Позвонил режиссер Валера Михайловский и радостно сообщил, что они для одной сцены нашли потрясающее место и я должен немедленно оценить найденную натуру.

Я приехал на Чистопрудный бульвар, в знакомый дом. В третьей квартире, где была знаменитая «мельница», гримировались актеры.

Прошло тридцать лет, и никого не осталось. Валька Грек сгинул, словно растворился, Борю По Новой Фене убили после знаменитого катрана в Новосибирске. А в комнате, где Боря делал свою последнюю ставку, художники выстраивали декорацию воровской «малины».

Вот и вся история.


ОБЩАК

<p>ОБЩАК</p>

Конечно, можно проехать еще одну остановку и выйти прямо у входа в Дом кино, но я выхожу у дома, в котором вырос.

Нет, меня не мучает острое чувство ностальгии и я не «ищу детство», просто мне приятно идти через этот чахлый сквер, мимо памятника Ленину, у которого нынче бесстрашно собаки поднимают лапы, а когда-то их хозяева за это вполне могли попасть в список неблагонадежных.

Сквер такой же, как много лет назад. Правда, теперь я не встречаю здесь знакомых. То ли перестал их узнавать, то ли разбросала их жизнь по разным городам и весям.

Ничего здесь практически не изменилось. Только на площадке под моим бывшим балконом настроили гаражей. А раньше здесь по вечерам танцевали, а днем играли в домино.

И приходил сюда крепенький мужичок, дядя Костя, живший в соседнем доме по Кондратьевскому переулку.


* * *

Была война, поэтому стучали костяшками или больные, освобожденные от армии, или мужики в возрасте, работавшие в депо на станции Москва-Белорусская, которые заступали на работу в вечернюю смену.

Играли на интерес, ставили на кон мятые рубли и трешки.

Мы любили дядю Костю. Он был веселым и добрым.

Летом он приходил во двор в одной шелковой синей маечке. Тогда в нашем городе прижилась такая мода, и мы с трепетом разглядывали наколки на его руках, спине и груди.

Ну, конечно, он был моряком. Наверняка, боцманом на большом корабле, обошедшем полсвета. Мы сами это придумали и свято верили в его морское прошлое.

К нам во двор приходили с Тишинского рынка огольцы, так назывались приблатненные пацаны. Они носили кепки-малокозырочки, смятые гармошкой прохоря, так именовались сапоги, и обязательно морские тельняшки.

Они хвастались перед нами своими воровскими подвигами, показывали перья – финки с наборными из плексигласа ручками.

Огольцы приходили играть с нами в пристенок и расшибалку и, конечно, выигрывали у нас мелочь, которую мы собирали на кино или петушков на палочке, которыми торговали бойкие бабки рядом с рынком.

Однажды в самый разгар игры появился дядя Костя. Он только взглянул на огольцов, и те исчезли, словно растаяли.

У нас он отобрал битки, сработанные из старинных монет, забросил их и сказал:

– Увижу, что играете на деньги, – уши оборву. Сначала научитесь зарабатывать, потом начинайте шпилить. А пока вы у мамок по карманам двугривенные воруете, об игре забудьте.

Много позже я часто читал, как воры собирают пацанов, рассказывают им истории о шикарной блатной жизни, учат пить, играть, запутывают и посылают на дело. В нашем доме и в соседних переулках жило много блатных. Но никто из них ничему плохому нас не учил.

Видимо, не только мы, мальчишки, любили моряков. Я сам видел, как у дощатой пивной в Кондратьевском Сашка Косой, главарь местных карманников, почтительно кланялся дяде Косте, да и другие лихие люди с Тишинки с большим уважением относились к нему.

В конце ноября 1946 года я возвращался из школы по Большому Кондратьевскому, мне нравилось ходить именно здесь, так как в переулке серьезные пацаны играли с лохами в три листика.

– И только на туза! И только на туза! Как туз, так и денег картуз! – кричал банкомет, зазывая желающих попытать счастья.

Но на этот раз никто не приглашал на игру, да и вообще переулок был пуст, только в самом конце у нашего двора собралась огромная толпа.

Я нырнул под арку соседнего дома и, протиснувшись в щель между двумя сараями, проник в соседний двор. У дома, где жил дядя Костя, стоял фургон «скорой помощи», милицейский мотоцикл и «эмка». Суетились милиционеры в синих шинелях и таинственные люди в штатском.

Тут-то я и узнал, что дядю Костю убили.

А вот за что? Я пытался разузнать у мужиков из нашего двора, но они отвечали удивительно однообразно:

– Подрастешь, узнаешь.

Некоторую ясность внес мой дружок Витька Яшин из дома, где жил покойный. Он таинственно поведал мне, что дядю Костю убили за клад, который он прятал.

Конечно. Все ясно. Моряк нашел на дальнем острове сокровища и закопал их, естественно, рядом с домом. Об этом прознали неведомые люди, а возможно, и хозяева клада и убили старого боцмана.

Немедленно было принято решение искать клад. Под этим делом, говоря языком Тишинки, подписались я и два моих другана.

Мы экипировались, как следует искателям кладов. У каждого пацана в те годы был трофейный немецкий фонарь, лопаты мы сперли в кочегарке нашего дома и, как стемнело, рванулись в экспедицию.

Копать решили рядом с домом. По ноябрьскому времени земля была мерзлой и поддавалась с трудом.

Первую яму мы копали допоздна, в кровь сбив ладони. Но это нас не остановило.

Дома наврали, что ладони сбили на турнике и брусьях, и, надев перчатки, пошли рыть вторую яму.

За этим занятием нас и застал дворник Миша по кличке «Четвертинка».

Он погнал нас, норовя достать метлой. Слава богу, что было темно и лиц наших он не разглядел.

После позорного бегства идея кладоискательства отмерла сама собой.

Что же случилось с дядей Костей, я узнал много позже.


* * *

В 1958 году в МУРе меня познакомили с замечательным человеком, майором Алексеем Ивановичем Ефимовым. Он был живой историей Московского уголовного сыска. В 1920 году Леше Ефимову было всего пятнадцать лет, когда он стал младшим агентом угрозыска.

В те годы так именовались оперативные уполномоченные. За раскрытие убийства учительницы Прониной в Мелекессе, куда по личному указанию Сталина была направлена бригада из МУРа, Ефимов получил орден «Знак Почета». В 30-е годы стать орденоносцем было высокой честью.

В 1941-м он ушел на фронт. Сражался, как надо. Пришел домой с орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени. Просто так эти отличия не давали.

Алексей Иванович был живой энциклопедией московского преступного мира. Он знал массу интересных историй.

В одних он принимал участие сам, другие знал от своих коллег.

Как-то в разговоре Ефимов сказал, что сразу после войны Тишинский рынок был его территорией.

Я немедленно вспомнил дядю Костю.

– Помню, – Алексей Иванович рассмеялся, – конечно, помню, только никогда моряком он не был. А плавал только в порт Ванино, по этапу.

Дядя Костя, Константин Дерябин, по кличке «Тихий», был авторитетным вором, естественно в законе. Он держал общак всех уголовников, промышлявших на Тишинке. И замочили его за этот общак.

Так уж случилось, что молодость моя проходила не среди студентов консерватории, а в самом криминальном центровом замесе. Я уже достаточно хорошо знал блатные примочки. И что такое общак, и кому доверяют воровские кассы взаимопомощи. Кроме того, мне было известно, что вора, посягнувшего на общак, найдут и замочат, если даже он скроется в логове белых медведей на Северном полюсе. Сыскная работа у блатных поставлена не хуже, а может быть, и лучше милицейской.

– Алексей Иванович, – засомневался я, – кто же мог поднять руку на содержателя общака?

– А кто главный враг воров? Кто из уголовников не живет по их законам и режет их на зонах?

– Бандиты.

– Правильно. Замочили Тихого бандиты. Замочили и взяли воровскую кассу.

– Так просто?

– Нет, история была непростая.


* * *

То, что произошло, было весьма типично для послевоенной Москвы. Три молодых человека, все закончили школу в мае 44-го года, были отправлены в училище, где готовили младших лейтенантов.

Три месяца. Одна звездочка на погоны – и фронт.

Им повезло, они не испытали горечь отступления и тяжесть затяжных оборонительных боев. Они наступали. Сражались храбро. Получали ордена и медали и пришли в освобожденную Европу.

Все трое оказались в Австрии. Даже истерзанная войной Вена показалась им совершенно другим – прекрасным и сказочным миром. Кабаки, женщины, машины и красивые тряпки – все было в этом мире, и он разительно отличался от аскетической московской жизни.

Летом 46-го года их уволили. Они приехали в Москву с мотоциклами и чемоданами, полными шмоток. Да и деньги у них были. Троица познакомилась в одном из коммерческих ресторанов. Замечательные послевоенные московские компании. Красивые, заждавшиеся кавалеров девушки, манящий полумрак «Коктейль-холла» и горящие люстры коммерческих кабаков.

Они могли поступить в институт, фронтовиков принимали на самых льготных условиях. Могли пойти работать. Но на фронте они привыкли к опасности и особому офицерскому положению. А тут еще поверженная Европа вспоминалась со своими соблазнами. Какая уж учеба и тем более работа на заводе!..

За год фронтовой жизни они научились распоряжаться чужими жизнями и не очень опасаться за свою. Так в Москве появилась новая дерзкая банда.

Есть такой фильм «Улица полна неожиданностей», выпущенный на экран в 1958 году. Один из основных сюжетных ходов – ограбление кассира. По сценарию фильма, кассир идет в банк, где получает чемодан денег и с ними топает на работу. Теперь, когда деньги возят на броневиках с охраной, кадры из фильма смотрятся как ненаучная фантастика.

Но я ответственно говорю, что именно так в те далекие времена получали и носили деньги. Иногда кассира сопровождал веселый сослуживец, ушедший на это ответственное задание с тайной мыслью уцепить пивка по дороге.

Первым делом троих лейтенантов было ограбление кассирши завода «Электроприбор» на Новослободской. Чтобы сократить дорогу, она ходила проходными дворами. Вот там-то ее стукнули по голове и забрали чемодан. Взяли весьма приличную сумму. Взяли и начали тратить.

Как рассказал мне Ефимов, дядя Костя только к нам во двор приходил в парусиновых штанах и маечке, в свет-то он выходил совершенно иначе. Дядя Костя любил гулявую московскую жизнь. Зимним вечером, надев подшитые кожей валенки и старенькую телогреечку, он выходил из дома. Трамвай довозил его до цирка, проходными дворами он добирался до Колпачного переулка. Там нырял в подъезд маленького двухэтажного дома и своим ключом открывал входную дверь. В квартире из двух комнат жила некая старушка. У нее дядя Костя снимал комнату. Он не жил в ней, она была его гардеробной. Здесь Костя Тихий переодевался. Надевал дорогой костюм, ботинки по погоде, пальто или плащ по сезону.

Исчезал веселый старичок в ватнике. Из подъезда выходил барин, подлинный нэпман.

Любил дядя Костя посидеть с дамой в коммерческом ресторане, по летнему времени солидно пройтись по аллеям сада «Эрмитаж», послушать оркестр Леонида Утесова, отдохнуть на открытой веранде на втором этаже ресторана.

Его знали в деловых кругах, он безошибочно оценивал ювелирку, разбирался в драгоценных камнях, поэтому и получил в мире деловых другую кличку – «Каменщик». К нему московские деловые относились с уважением. В этом мире ценили наличие денег и уверенности.

Слабостью его были женщины, и он тоже пользовался у них успехом. Он был весьма недурен, прекрасно одет, богат и щедр. Своим любовницам он дарил украшения, благо в общаке их было достаточно.

Путь дяди Кости и молодых разбойников пересекся совершенно случайно. Одна из дам «солидного человека» закрутила роман с молодым парнем. Они часто бывали в ресторанах, крутились в веселых московских компаниях. Однажды дама рассказала любовнику о человеке по кличке «Каменщик», видимо, солидном ювелире. Поведала своему другу, что мужик этот с большой копейкой.

Три новоиспеченных бандита после удачного дела с кассиршей не решались больше посягать на госсобственность и искали по Москве зажиточных спекулянтов. Дядя Костя как нельзя лучше подходил им по всем параметрам.

В очередной раз, когда дама встретилась со своим солидным поклонником, лейтенанты «пропасли» его до Колпачного переулка. Все срослось, адрес они установили. Пришло время действовать.

Они совсем было собрались уходить, как из подъезда вышел некто в телогрейке и валенках, только кепочка серого букле была та же.

Лейтенанты решили проводить переодетого делового и довели его до Кондратьевского переулка. В армии им крепко-накрепко вдолбили, что начинать атаку можно только после тщательной разведки обороны противника.

Они выяснили, что в Колпачном деловой по кличке «Каменщик» не живет, там он держит свои вещи. Значит, лабазы его каменные находятся в Кондратьевском.

Никто не знает, как они добыли общак. Видимо, дядя Костя пригрозил супостатам и рассказал, на что они посягнули. Но воровские правила мало волновали бандитов. Они все взяли и кончили дядю Костю.


* * *

Через несколько дней в Зоологическом переулке собрался сходняк воров, державших Тишинский рынок. Утрата общака была серьезной ситуацией. В криминальную «кассу взаимопомощи» каждый вор приносил часть украденного.

Кто нес деньгами, кто ценностями, кто мануфактурой. Из этих средств поддерживались родственники воров, находящихся на зоне, отчислялись суммы на похороны, на адвокатов, главное – на «грев» тех, кто сидел в Бутырке или Таганке.

Дядя Костя, хотя и был держателем воровской казны, сам распоряжаться ею не мог. Решения о пособиях принимались на сходке общаковой братвы, своего рода правления этого своеобразного банка. Эти же люди устанавливали, кто из блатных крысятничает, утаивает свои доходы. Таких вызывали на правило, и часто приговор был однозначен – смерть.

Лихие деньги хранились в Большом Кондратьевском переулке, поэтому и разборка была предельно строгая. Сходняк поручил общаковой братве найти убийц и вернуть деньги и ценности.

Это мы не ведали о двойной жизни дяди Кости, а его коллеги по нелегкому воровскому «труду» знали о нем все. Его развлечения были его личным делом, воровских законов Костя Тихий не нарушал. С ментами дел не имел, был не женат и вел, как бы сказали в свое время, антиобщественный образ жизни. А то, что он шикарно одевался, гулял в кабаках и шалил с дамами, вполне соответствовало воровской морали.

Решено было искать через баб. Надо сказать, что официанты в ресторанах знают о своих постоянных клиентах очень многое. Они-то и вывели блатняков из общаковой братвы на дам дяди Кости. С ними была проведена определенная работа, и одна из них призналась, что рассказала о богатом поклоннике своему молодому кавалеру.

Даме пообещали неприкосновенность и приказали вызвать приятеля. Проследили, как он вошел в квартиру подруги, и стали ждать. Бывший лейтенант уходил под утро. На площадке на него набросились трое. Но парень на фронте видел и не такое, он разбросал воров и выдернул пистолет. Действовал он по самому привычному принципу: хорошо стреляет тот, кто стреляет первым. Одного из нападавших он убил, второго ранил, а третий все-таки успел полоснуть его ножом и скрылся.

Жильцы вызвали милицию. Дом находился в одном квартале от 64-го отделения, поэтому опера прибыли стремительно. На лестничной клетке они обнаружили труп и двух раненых: одного из пистолета, второго – ножом.

Раненый вор честно поведал оперу МУРа, который взял дело в свою разработку, что они фраера не штопорили, а хотели отвезти его на правеж из-за пропавшего общака.

Пока раненый лейтенант лежал в больнице, в доме его произвели обыск и обнаружили драгоценности и деньги. К нему в больнице приставили хорошенькую медсестру-агента. Та весьма кокетливо и многозначительно ухаживала за больным, и у них начался легкий флирт.

Однажды раненый попросил ее позвонить по телефону, дал номер и велел передать, что он в больнице. Интуиция не подвела сыщиков: у раненого были сообщники. Оперативная группа выехала по установленному адресу и арестовала еще одного бывшего лейтенанта.

При обыске у него нашли оружие, ценности, деньги. Но лейтенант спокойно сказал, что деньги у него от продажи машины, вывезенной из Австрии, а ценности он тоже добыл в качестве трофея в далекой Вене.

Лейтенант жил в Сокольниках, в собственном доме, доставшемся от родителей. Опера начали искать улики в сарае и даже в деревянном туалете во дворе. И нашли фибровый чемодан, на котором была прикреплена бирка завода «Электроприбор».

Кассирша безошибочно опознала свой чемодан среди других.

Лейтенант все взял на себя. Ему грозила высшая мера, так как экспертиза установила, что дядя Костя был убит из его оружия. И это лейтенант взял на себя.

И пошел по делу об убийстве и нападении на кассиршу один. Второй был привлечен за превышение пределов необходимой обороны, повлекшее за собой убийство. Но он был фронтовик, орденоносец, а потерпевшие имели богатое криминальное прошлое, так что большой срок ему не грозил.

А третьего они не сдали, как ни давили на них опера.

Наверно, если бы дядя Костя не приходил в наш двор играть в домино, я так и не узнал бы эту историю. И не стал бы докапываться до всей правды о воровских общаках.


* * *

Я иду через свой старый двор, выхожу в Большой Кондратьевский переулок. Здесь на месте деревянных домов стоят кирпичные здания, однообразные и серые, как казарма.

Нет флигелька, в котором жил таинственный человек дядя Костя, да много чего нет. Но место, где мы копали ямы, разыскивая клад, сохранилось.

Я иду и вижу, что под лучами солнца что-то тускло блеснуло. Наклоняюсь, поднимаю с земли чуть позеленевший пятак сорокового года. Он лежит на орле. А значит, по нашим старым приметам, должен принести мне фарт.

Я беру его, протираю, кладу в карман. Кто его знает, а вдруг принесет?


«МАЛИНА»

<p>«МАЛИНА»</p>

Я уже начал забывать об этом. О двух черных годах своей жизни. Не вспоминал о них – и все дела. Но начал смотреть сериал «Московская сага», и словно через полвека вернулось ко мне необъяснимое ощущение тревоги.

Мой отец всю свою жизнь работал за границей, где весьма удачно, как мне потом говорили, интересовался чужими секретами, и хорошо знал, что на родине «отблагодарить» могут по-разному. Возвратившись домой, он был готов к тому, что его могут посадить. Но арестовать отца не успели, он застрелился, спасая семью от этапа в далекую Колыму. Тем не менее семья была взята в разработку.

Меня и мать таскали к следователям МГБ. Мать допрашивали даже на Лубянке, меня такой чести не удостоили, и работали со мной люди из Свердловского райотдела МГБ.

Вызывали на допрос, а потом несколько месяцев не трогали, и я был уверен, что все закончилось и летом я смогу поступать в институт.

Но через несколько месяцев меня опять вызывали в райотдел и все начиналось заново. Допрашивал немолодой подполковник Алексей Степанович, которому, видимо, надоело это бесперспективное дело – он поил меня чаем из термоса и угощал домашним печеньем.

Копали по двум направлениям: кто посещал нашу квартиру и о чем говорил отец по телефону.

Надо сказать, что вырос я на Тишинском рынке и именно там закончил среднюю школу жизни, а высшее образование получал на московском Бродвее.

С малых лет я точно знал, что операм надо «гнать порожняк» и находиться в «полном отказе».

Этому меня учил и мой дядька, а он, как классный опер, в таких делах разбирался.

– Спаси тебя бог назвать хоть какое-нибудь имя, – говорил он, – ты вполне можешь подвести невиновного человека под срок.

На допросах я отвечал, что при мне приходили только родственники и больше никого я не видел, а с кем и о чем мой отец говорил по телефону – понятия не имею.

Алексей Степанович записывал мои ответы, они, как и вопросы, были в разных интерпретациях, я расписывался, допивал чай, и дежурный провожал меня до выхода и возвращал паспорт.

Но однажды, когда меня снова вызвали, не было ни Алексея Степановича, ни чая. За столом сидел молодой мужик, лет тридцати.

Вопросы были те же самые, и я отвечал по-накатанному.

– Больше ничего не помнишь? – спросил следак.

– Нет.

– Ну иди в соседнюю комнату, вспоминай.

Соседняя комната была небольшой. У окна стоял обшарпанный канцелярский стол, на нем графин с водой и желтоватыми подтеками на стекле.

Было десять тридцать утра, я сел и стал ждать.

Время шло. Постепенно темнело окно. Вошел старшина и зажег лампочку под потолком.

– Если хочешь покурить, – сказал он мне вполне миролюбиво, – иди в туалет.

Я пошел в туалет.

Вернулся в комнату, и опять потянулось время. Следователь появился только в двадцать два часа и пригласил меня в свой кабинет.

– Вспомнил?

– Мне вспоминать нечего.

– Ну иди пока. Паспорт тебе дежурный вернет.

Я вышел из райотдела на улицу Горького, как всегда в это время полную веселого народа, фланирующего по московскому Бродвею. Из автомата позвонил матери, сказал, что я на воле, и пошел к дому.

Не было в этот вечер настроения вливаться в веселую толпу.

Я свернул в Козицкий переулок и у ворот сквера на Вахрушенке встретил своего кореша Женьку, который вместе со мной тренировался в «Пищевике».

– Ты откуда?

– От следака.

– Да на тебе лица нет. Пойдем выпьем.

– Я в кабак не хочу.

– А зачем в кабак? Пойдем к хорошим людям. Есть здесь одна хата, по-нашему «малина».

Женька был представителем серьезной вахрушенской семьи. Отец его отбывал срок за сейфы, брат только что освободился, да и сам мой кореш тянул срок в свое время по малолеткам.

Мы прошли лабиринтами Вахрушенки, вошли в подъезд и поднялись на третий этаж. Женька постучал в стену рядом с дверью, словно отбил сигнал морзянки. Дверь отворилась, на пороге стояла знакомая мне до слез продавщица знаменитых печеных пирожков в Елисеевском магазине.

– Здравствуй, тетя Оля, – сказал Женька, – я с кентом пришел.

– Заходите, а кента я твоего прекрасно знаю. Он у меня каждое утро пирожки покупает.

До этого я видел «малину» в фильме «Путевка в жизнь». Грязная комната, стол, заставленный бутылками и закуской, пьяные воры. В квартире тети Оли было уютно и чисто.

– Кореш мой с допроса, – пояснил Женька, – весь день не жравший.

– Идите на кухню, я вам яичницу с колбасой сделаю.

Мы сидели на кухне, ели извозчичью колбасу и пили марочный портвейн «Южнобережный». В других комнатах были какие-то люди, играл проигрыватель, на кухню доносился голос Вадима Козина.

– А там кто? – спросил я Женьку.

– Серьезные люди.

Мы продолжали есть колбасу и пить портвейн. С каждым стаканом на душе становилось легче и спокойнее. На кухню вошел старый блатной авторитет дядя Миша Ключарев, по кличке «Мишка Ключ».

Он сел с нами, налил вина и спросил меня:

– Тебя, мне Женька говорил, чекисты прессуют?

– Есть немножко, но я пока в отказе.

– А им до фени, в отказе ты или в сознанке. Они коту пришьют волчьи уши и докажут, что он лесной хищник. А идти на зону по 116-й пополам, парень, дело стремное. Если хочешь, я тебя с хорошими людьми сведу. Пойдешь с ними на скок, а если, не дай бог, мусора заметут, на зону двинешь как солидный человек с хорошей статьей. Ты парень сильный, не дурак, вполне можешь в авторитеты выйти.

Перспектива была, конечно, заманчивая. Хоть здесь передо мной открывалась широкая дорога к высокому положению в определенном обществе. Но я, несмотря на радужное будущее, ушел от ответа на это столь лестное предложение.

Мы так и не договорили – на кухне появились две центровые красавицы – Рита и Нина. Одна – яркая блондинка, а вторая – брюнетка. Я их прекрасно знал. Они все время гуляли в ресторане «Аврора» с цеховиками. И, как я потом понял, наводили братву на их квартиры.

Брюнетка Нина плотно села в 52-м году, а Рита в 55-м вышла замуж за знаменитого адмирала, стала бывать на приемах в Кремле и превратилась в весьма модную и роскошную номенклатурную жену.

Больше мне не пришлось бывать на «малине» тети Оли. Мой кент Женька спалился и поехал на зону в Карелию, да и моя жизнь резко изменилась.

Потом, через десять лет, мне несколько раз приходилось выезжать с опергруппой на самые разные блатхаты. От обставленной антикварной мебелью квартиры в центре до вонючих полуподвалов на Таганке.

И я убедился в одном: те, кому надо, знают все московские «малины», но не трогают их, потому что именно там можно проводить самые интересные оперативные мероприятия.

Так повелось с тех былинных времен, когда на Руси начал работать уголовный сыск.


* * *

Десятого сентября 1916 года, когда на улице уже смеркалось, в Московской сыскной полиции раздался звонок. Телефонировали из магазина «Ювелирная торговля Митрофанова», что на Цветном бульваре в 19-м номере. Надзиратель сыскной полиции, работавший в участке, в который входил Цветной бульвар, сообщил, что магазин ограблен.

Дело было непростое, поэтому начальник сыскной полиции Маршалк послал туда лучшего криминалиста, своего помощника (по нынешнему – зама) коллежского советника Андреева, полицейского фотографа и дактилоскописта.

Когда Андреев приехал в магазин, то увидел несметное число полицейских чинов, звенящих шпорами и мешавших друг другу. Он попросил лишних удалиться и начал вести дознание.

В кабинете сидел одуревший от горя и ужаса хозяин ювелирной торговли Герасим Андреевич Митрофанов, дверь в соседнюю комнату, где стояли сейфы, была распахнута, а массивные железные ящики пусты.

Из сбивчивого рассказа перепуганного хозяина Андреев уяснил, что пару часов назад в магазин вошли два офицера лейб-гвардии Литовского полка. Один носил погоны поручика и имел адъютантский аксельбант. Второй – капитан.

Офицеры осмотрели витрины, потом попросили приказчика позвать хозяина. Когда Митрофанов вышел в торговый зал, офицеры вежливо представились и сказали, что у них есть к владельцу магазина весьма деликатное дело.

Митрофанов пригласил господ военных в свой кабинет.

О лейб-гвардии Литовском полке недавно писали в газетах, его солдаты и офицеры проявили подлинное мужество в боях с германцами. У пришедшего капитана на рукаве шинели были нашиты две полоски за ранения.

В кабинете офицеры сообщили, что в Москве они по казенной надобности и завтра отбывают на позиции. Но перед их отъездом офицеры полка собрали вполне приличную сумму и поручили купить в Москве золотой портсигар и сделать на нем из алмазов монограмму с инициалами командира и цифрой пятьдесят.

Митрофанов заверил господ военных, что они обратились по адресу. Портсигар он подберет, а его мастер быстро сработает монограмму, и обойдется это не слишком дорого – ведь чего не сделаешь для храбрых защитников отечества.

Митрофанов взял ключи, открыл комнату, где находились сейфы, а когда открыл бронированную дверцу, один из храбрых защитников отечества приставил к его голове револьвер и приказал открыть все сейфы.

Не торопясь, офицеры сгребли содержимое бронированных шкафов в саквояж, Митрофанова привязали к креслу и заткнули рот платком. Уходя, «гвардейцы» забрали из стола наличность в сумме десяти тысяч рублей, сняли с пальца мычавшего хозяина перстень с бриллиантом и из жилетного кармана извлекли золотые часы с репетиром.

Андреев поручил надзирателю опросить приказчиков, а сам попытался разговорить перепуганного Митрофанова. Тот, охая и чуть не плача, рассказал, что поручик был в пенсне, у обоих офицеров усы и бороды.

Но главное, вспомнил хозяин, у капитана был ярко выраженный польский акцент.

Это уже было кое-что.

Дело в том, что, когда немцы вытесняли русскую армию из Царства Польского, в Москву прибыло огромное количество польских беженцев. И, конечно, варшавское, лодзинское, гродненское ворье тоже прибыло в бывшую российскую столицу.

Но вместе со своими соотечественниками в Москву переехала канцелярия варшавского генерал-губернатора во главе с директором, камергером Высочайшего двора действительным статским советником Николаем Николаевичем Граве. В его подчинении находилась и тамошняя сыскная полиция, командовал которой старинный приятель Андреева Людвиг Антонович Курантовский.

Следующим утром Андреев поехал в Спиридоньевский, где в доме 12 располагались варшавские коллеги. Курантовский внимательно выслушал Андреева и сказал, что есть у него клиент со сходным почерком. Некто Анджей Цеховский, который, по данным его конторы, объявился в Москве. Из Варшавы он бежал, так как на нем висело два заочных приговора. Австрия разыскивала его за нападение на почтовую контору на окраине Вены, Германия – за налет на ювелирный в Гамбурге.

Андреев показал фотографию Цеховского Митрофанову, но тот не опознал своего обидчика.

Тогда Андреев заехал к своему приятелю-художнику и попросил сделать портрет с этой фотографии, но только изобразить человека в военной форме с усами и бородой. Когда портрет привезли к ювелиру, он радостно закричал, что это тот самый негодяй.

Андреев понимал, что Москва для Цеховского – пока город чужой. У него нет устойчивых связей в преступном мире города, а стало быть, укрыться ему трудно.

От Курантовского он узнал, что налетчик любит красивую жизнь, азартные карточные игры и женщин. Следовательно, Цеховский должен отсиживаться на «малинах».

Но на Хитровку в трактир «Каторга» он не пойдет, в притонах на Сретенке, где гуляют карманники, ему тоже нечего делать, значит, он будет искать место, соответствующее его вкусу.

Безусловно, Андреев сориентировал свою агентуру. Особо просил помнить про часы, наигрывающие первый такт вальса «На сопках Маньчжурии».

Через два дня ему позвонил его агент, хозяин бильярдной в переулке у Чистых прудов. Они встретились, и тот поведал сыщику, что вчера у него катал шары профессиональный карточный игрок Спиридонов по кличке «Перебор». Он хвастался именно такими часами.

На квартиру Спиридонова Андреев отправился, прихватив двух крепких сыщиков из летучего отряда. Дверь им открыла горничная и сказала, что хозяин отдыхает.

Андреев прошел в спальню. Хозяин мирно спал. На стуле рядом с кроватью лежали массивные золотые часы. Андреев взял их, нажал на кнопку, и они заиграли знаменитый вальс.

Спиридонов вскочил. Протер глаза и узнал Андреева. Что и говорить, знаменитый московский сыщик был заметной фигурой в московском уголовном мире.

– Твои часы? – спросил Андреев.

Спиридонов молчал.

Андреев сел на кровать, открыл заднюю крышку.

– Ты думал, братец, что здесь две крышки, а их три.

Андреев аккуратно ногтем подцепил еще одну крышку и вслух прочитал надпись:

– «ЕМ. Митрофанову в день рождения от Купеческого клуба». Так что будем делать, Спиридонов? Возьмешь на себя налет на магазин Митрофанова?

– Побойтесь Бога, ваше высокоблагородие, я же игрок, такими делами не занимаюсь.

– А часики на улице нашел?

– Да никогда. В польский банчок выиграл.

– Что, у клиента денег не было?

– Как не быть, были. Только я их у него тоже выиграл.

– Сколько?

– Пять тысяч.

– А где играли?

– У Бегов…

– У Кондрата?

– Точно.

– Клиент наш или залетный?

– Залетный, из Варшавы, кажется.

– О чем разговор был?

Спиридонов задумался.

– Да ни о чем. Он спрашивал, есть ли в Москве шикарное место, где можно время провести. Ну я послал его на одну «малину»…

Спиридонов запнулся.

– Начал, так говори все до конца, а то у меня в передней два молодца сидят.

– Так закладывать не хочу. К Баронессе его послал.

Это была необыкновенная удача. Баронесса, бывшая выпускница Московского института благородных девиц Елена Кузьмина, по окончании курса попала в Петербург в дом барона Будгрофа в качестве гувернантки. Сначала все шло как обычно, а потом она исчезла вместе с украшениями и деньгами. Отловили ее только в Одессе, уже на сходнях парохода, отплывающего в Афины.

Ее сослали в каторжные работы, а после окончания срока она объявилась в Москве. Неведомо на какие деньги приобрела роскошную квартиру в Потаповском переулке и завела дом свиданий. Там-то ее и завербовал Андреев. С той поры «малина» эта стала подлинным садком, куда попадали крупные рыбы: медвежатники, кассиры, сбежавшие с казенными деньгами, крупные налетчики, знаменитые шулера и фальшивомонетчики.

Андреев поехал к Баронессе, показал ей фото Цеховского и проинструктировал, что надо делать. За домом Баронессы поставили следить самых опытных филеров.

Два дня длилось нервное ожидание. Правда, сыскная полиция времени зря не теряла. Эти два дня стали черными для содержателей московских притонов.

Андреев лично поехал на самую крупную московскую «малину» – трактир «Каторга» на Хитровке и поговорил с хозяином. Разговор получился душевный. Мещанин Кулаков, как значилось в паспорте хозяина знаменитого на весь жиганский мир России трактира, оказался человеком понятливым. Вытирая кровь с разбитых губ и носа – а Андреев был человеком весьма сильным, – он заверил господина коллежского советника, что даст указание своим людишкам искать залетного по всем ювелирам-скупщикам, а то от полячишек и армяшек честному вору деваться некуда.

Цеховский пришел на третий день. К дому подкатил мотор на дутых шинах, из него вылез роскошно одетый господин и вошел в подъезд дома. Он назвал условный пароль, проник в квартиру и сразу оценил это замечательное место: пол в прихожей, покрытый пушистым ковром, бронзовые бра на стене, картина с обнаженной натурой. Шикарная была «малина», больше похожая на дом свиданий.

Очаровательная, правда, уже немолодая хозяйка поинтересовалась, от кого пришел дорогой гость, и, узнав, что от Перебора, пригласила в гостиную.

Вечер удался, были и музыка, и очаровательные дамы. Цеховский гулял, как хотел, и рассчитался с хозяйкой тремя бриллиантами из сейфа Митрофанова.

Он ничего не жалел, тем более что прелестная хозяйка обещала свести его с солидными ювелирами, которые могут купить практически все.

Когда наступило время, Цеховский поинтересовался, сколько будет стоить провести в этой квартире ночь с дамой. Но хозяйка достаточно твердо ответила, что у нее дом приличный и он, дорогой гость, может поехать к даме домой.

Цеховский с одной из красавиц сели на лихача и поехали к ней. На козлах пролетки вместо кучера сидел филер сыскной полиции.

Уже в своей квартире дама предложила Цеховскому вина. Тот выпил бокал и немедленно уснул.

Проснулся он только в камере в Гнездниковском.


* * *

Историю шикарной московской «малины» и ограбления «Ювелирной торговли Митрофанова» я узнал из рапорта Андреева московскому градоначальнику генералу Климовичу. Документы, связанные с работой московского сыска, чудом сохранились в архиве.

В 1917 году, после ликующего февраля, когда Временное правительство объявило полную свободу, озверевшая толпа начала громить в Гнездниковском переулке помещение Московского охранного отделения и сыскную полицию.

Многие из тех, кто поджигал помещение политического сыска, старались уничтожить документы своих особых отношений с этим ведомством. Кстати, похожая попытка была и у нас после ельцинского переворота, который я назвал про себя «колбасной революцией». Кое-кто из наших «демократов» тоже пытался прорваться в здание КГБ на Лубянке, но это не прошло.

А вот в 17-м году заинтересованным людям удалось разгромить охранку и сыскное.

Правда, к разочарованию жиганов, никаких сведений о секретной агентуре они не нашли. Предусмотрительный Андреев спрятал в надежном месте секретный архив, который позже передал начальнику уголовной секции МЧК знаменитому Федорову Мартынову. Секретные сотрудники Московской сыскной полиции очень помогли чекистам справиться с валом уголовной преступности.

«Малина» в Потаповском переулке начала функционировать под надзором службы Мартынова. Именно на этой «малине» был захвачен Борис Граве, руководитель банды «попрыгунчиков». При содействии Баронессы ликвидировали группу расхитителей спирта и взяли знаменитого фальшивомонетчика Колыханова.

Как долго существовала в центре Москвы знаменитая «малина», сказать не могу.

Единственное, что я знаю, в 30-е годы квартира эта стала коммуналкой, а несколько лет назад ее расселил и приобрел некий банкир.


* * *

Лет пять назад мы с друзьями сильно загуляли. Естественно, приехали в самый гостеприимный для нас ресторан Дома кино, а когда нужно было уходить, человек, примкнувший к нашей компании, потащил нас в ночной клуб.

Мы попали в круговорот некой ночной московской тусовки. Знакомые по экрану телевизора лица политиков и людей шоу-бизнеса, чудовищно громкая музыка, слой дыма под потолком.

Осмотревшись, я почему-то вспомнил разные «малины», куда выезжал с опергруппами угрозыска. Трудно сказать, что именно, но было что-то общее у этого клуба с блатхатами, на которых приходилось мне бывать.


«ДИПЛОМАТИЧЕСКИЙ БАГАЖ»

<p>«ДИПЛОМАТИЧЕСКИЙ БАГАЖ»</p>

Вода в Яузе была похожа на общепитовский кофе, и плавали в ней сморщенные листья. Внезапно солнце протиснулось сквозь облака, и сразу же река, дома, деревья сделались нереально нарядными, как на старых немецких открытках.

– Вот и это кафе, – сказал мой спутник, начальник отдела службы экономической контрразведки Московского УФСБ.

Кафе напоминало брошенную дачу: сложенные, исхлестанные дождем полосатые зонтики, белые кресла и столы, сваленные в кучу, плотно зашторенные окна деревянного павильона…

– Здесь и накололи организаторов контрабандного маршрута. В этом кафе собирались реставраторы, антикварные жучки, торговцы иконами, уголовники, грабившие церкви и коллекционеров. Мы воткнули технику и прикрыли кафе наружкой. …Когда-то, в 70-м, я искал следы поддельного Фаберже; известный московский фарцовщик Коля Новиков, человек со странной кличкой «Попал-попал», привез меня такой же мокрой осенью в парк Сокольники, в кафе «Ландыш», куда с ноября по май сбегались подпольные торговцы антиквариатом, «черные» коллекционеры, реставраторы, жуликоватые молодые люди, «бомбившие» старушек по деревням северной России, а главное, подпольные эксперты – энциклопедисты черного антикварного рынка. Народ все больше рисковый и осторожный, живший по принципу «будет день – будет тыща».

С одним из них, по имени Борис Натанович, Коля Новиков и сводил меня в этой огромной стекляшке.

Но это было больше тридцати лет назад. А теперь наследники «черных» антикваров из «Ландыша» переехали в малозаметное кафе на берегу Яузы. И время другое, и страна другая, и деньги вместо «бабок» называют «баксами», а рисковый народ продолжает свою легкую и азартную жизнь.

История же, которую я хочу рассказать, началась не здесь, на берегу мутной Яузы, и даже не на Измайловском черном рынке, а в Берлине. …В Берлине ему повезло. До этого Вальтер Науманн держал бакалейную лавку рядом с вокзалом в Нюрнберге, был совладельцем гостиницы «Этап» в Кобленце. Антиквариатом он занялся случайно. Умер дядька, которого Науманн практически не знал, и оставил ему в наследство небольшой магазинчик в Берлине.

Дела шли не очень хорошо, пока в Германию не хлынула волна переселенцев из России. Появились клиенты, которые поставляли иконы, живопись, серебро. Дело оказалось прибыльным. Особенно хорошо шли старые иконы и картины русских мастеров. Науманн ездил в Москву, искал партнеров и контакты.

Он даже нанял к себе консультантом русского специалиста. Тот приходил два раза в неделю в магазин, давал экспертные оценки картин, икон, изделий из серебра и золота. Эксперт был необходим. Контрабандный канал из Москвы был налажен, и теперь Науманн ежемесячно получал около ста икон хорошей работы. …В ноябре 2004 года служба экономической контрразведки УФСБ по Москве и области получила агентурное сообщение из Берлина о том, что в магазин Вальтера Науманна ежемесячно поступают крупные партии контрабандных икон из Москвы. Контрразведчики знали, что из страны «по-черному» вывозят иконы, картины, серебро. Постоянно перекрывали каналы контрабанды, арестовывали людей, сбывающих за «бугор» антиквариат. Но дело было настолько прибыльным, что им на смену появлялись новые «бойцы», а следовательно, новые каналы сбыта.

И чем лучше работали ФСБ и МУР, тем более изощренными становились методы контрабандного вывоза. …Науманн позвонил эксперту:

– Я очень прошу вас приехать ко мне завтра утром.

– Что-нибудь случилось?

– Случилось. Завтра поступит большая партия икон из России, и я должен сразу же рассчитаться с поставщиками.

– Когда я должен приехать?

– Хорошо бы к девяти часам. Этот день я вам оплачу особо.

При магазине Науманна был небольшой зал. Раз в год хозяин устраивал там аукционную продажу вещей, залежавшихся в магазине.

Эксперт вошел в зал. Солнце сквозь застекленную стену наполнило помещение, и, казалось, что расставленные по периметру иконы светятся золотистым светом. Он сразу определил две доски XVIII века. С прекрасным живописным сюжетом, наверняка вологодской работы.

Десятка два икон XIX века, неплохой манеры и качества, остальные были написаны в начале XX века. Но и среди них находились интересные экземпляры. Все иконы были прекрасно отреставрированы.

– Ну что скажете? – спросил Науманн.

– Прекрасная партия.

– А более конкретно? Только времени у нас мало.

Эксперт достал блокнот и пошел мимо строя икон, внимательно осматривая их и помечая в блокноте. Вся работа заняла не более получаса, потому что Науманн все время торопил его.

– Ну вот, – эксперт заглянул в свои записи, – времени было мало, и я могу дать только приблизительную оценку.

Он говорил, а Науманн сверял его оценки с листками, полученными по факсу.

– Прекрасно, – сказал он, когда эксперт закончил. – За исключением мелочей все совпадает. Пройдите в торговый зал и подождите меня.

Эксперт вышел в торговый зал, подошел к витрине, где лежало несколько итальянских эмалевых медальонов с видами Венеции. Они словно светились изнутри, посылая через стекло витрины голубоватый свет.

Дверь распахнулась, и в магазин вошли двое. Эксперт мельком посмотрел на них и сразу же определил любезных сердцу соотечественников. Уж больно дорого и пестро они были одеты.

– Боря! – окликнул одного из них Науманн.

Среднего роста худой парень подошел к хозяину, и они о чем-то зашептались.

Через два дня служба экономической контрразведки получила донесение с приметами двух русских, посетивших магазин Науманна и описанием полученных немцем икон.

– Что мы знали? – рассказывает мне начальник отдела по борьбе с контрабандой. – У нас были приметы двух русских и имя одного из них. Знали, что большинство контрабандных икон – северной школы. Ну и, конечно, знали о каком-то странном факсе. Вот с этого нам и пришлось начинать.

Дальше пошла обычная сыскная рутина. Оперативники тщательно отрабатывали Измайловский вернисаж – знаменитый подпольный рынок икон. Подводили агентуру к реставраторам. Проверяли работу в антикварных магазинах. Изучали окружение убитых контрабандистов – Когана и Грека. Получали данные, обрабатывали их. Как всегда, в процессе оперативно-разыскных мероприятий всплывали другие, не менее интересные дела и начиналась разработка новых фигурантов.

Шли дни, и таинственный Борис, худощавый блондин среднего роста, глаза темные, одетый в светло-синий двубортный костюм от Армани, и его подельник – высокий и лысый – в поле зрения не попадали.

Отрабатывалась почти нереальная линия связи по факсу.

Прошел месяц, но никаких результатов не было.

Зато появилось одно интересное донесение. Якобы в Москву из Вологды приходит фура, груженная иконами. Вместе с коллегами из Вологды начали прокачивать эту версию, тем более что берлинский источник сообщал, что приходят иконы в основном северного письма.

С транзитом из Вологды дело оказалось перспективным, выяснили отправителя, номер машины, личность водителя и сопровождающего.

Машина из Вологды выехала затемно, чтобы к утру добраться до Москвы. На границе областей ее принимали наружки, доводили до конца зоны ответственности управления и передавали коллегам. В начале седьмого утра фургон приняла московская группа наружного наблюдения.

А дальше все происходящее было похоже на кошмарный сон.

Фургон приезжал, как говорят оперативники, «в адрес», водитель и сопровождающий упаковывали иконы в брезент и волокли их в квартиру. Так они ездили по городу, развозя иконы, словно утреннее молоко.

Их задержали в Армянском переулке.

Подошли двое оперативников и обыграли фразу из известного фильма:

– Ребята, вы местные?

– Нет, – мрачно ответили транзитники.

– Ну а мы из милиции.

Допросы начали прямо в отделении. Вологодские сначала пошли в несознанку, но, посмотрев фотографии, сделанные наружкой, быстро разговорились.

По нынешним временам, прихватить их было в общем-то не за что. И шофер и «экспедитор» денег не получали, а только развозили иконы по адресам. Поэтому решили взять их на «испуг». Узнав, что ими занимается не милиция, а офицеры контрразведки, вологодские ребята сразу же начали давать показания. Так оперативники выяснили, что человека по имени Борис со схожими приметами можно встретить в кафе на берегу Яузы.

Несколько дней оперативники и один из задержанных крутились около кафе. И наконец Борис появился.

– В тот день мы его потеряли, – рассказывает мне один из участников операции. – Как ни странно, объект оказался весьма опытным, было ясно, что он хорошо знаком с методами оперативной работы. Но у нас была его фотография, и мы уже знали, что он бывает в этом кафе два раза в неделю. Так мы вычислили Бориса и его подельника Виктора.

Как выяснилось позже, Борис пять лет был оперативником в милиции, оттуда и опыт.

Виктор оказался реставратором.

Но дело осложнялось тем, что оба объекта были предельно осторожны. Все переговоры вели только по сотовым телефонам, общались с очень узким кругом знакомых, куда практически невозможно было внедрить своего человека. …А источник из Берлина сообщал о новых партиях контрабандных икон.

И все-таки контрразведчики зацепили одну интересную связь Бориса. Итальянец по имени Пьетро. В Москве он возглавлял собственную фирму, которая, согласно документам, поставляла в Москву продукты с Апеннинского полуострова. Но обороты от сделок были копеечными, а итальянец вел в Москве беспорядочную светскую жизнь, которая требовала немалых денег.

Пьетро был менее осторожным. И оперативникам удалось установить его контакты с работниками некоторых посольств из развивающихся стран Африки.

В пятницу Пьетро встретился с Борисом и взял у него три большие сумки. Потом он на Патриарших прудах передал их атташе одной их африканских стран. Тем же вечером атташе сел на Белорусском вокзале в одиночное купе поезда «Москва – Берлин».

В Смоленске, как обычно, по вагонам пошли сотрудники таможни. Вот и купе африканского дипломата. Все, как обычно. Предъявлен диппаспорт. Но на этот раз таможенник поинтересовался:

– Вами задекларированы четыре места багажа. Они все принадлежат вам?

– Конечно, – спокойно ответил чернокожий дипломат. Он знал, что никто не имеет права осматривать его багаж.

– Откройте сумки, – попросил таможенник.

– Вы не имеете права.

В купе вошли двое молодых людей в штатском.

– Мы из контрразведки. Мы просим вас предъявить нам ваш багаж добровольно. В противном случае мы будем вынуждены препроводить вас в здание таможни, вызвать представителя МИДа и советника вашего посольства.

– Я ожидал всего, – рассказывал один из участников задержания, – но только не этого. Парень заплакал навзрыд, как по умершей маме.

В трех огромных сумках оказалось восемьдесят семь икон.

В следующую пятницу в Смоленске был задержан сотрудник другого африканского посольства. Они рассказали все сразу. Сознались полностью. В их странах царила нищета. Зарплату они получали копеечную. Вот и приходилось им приторговывать единственным своим ценным товаром – дипломатической неприкосновенностью. За курьерские услуги они получали всего от двухсот до четырехсот долларов. Но и эти деньги считали подарком судьбы. Кстати, оба дипломата задержались в России – у их «великих» держав не было средств, чтобы оплатить их выдворение.

Но вернемся к нашим уголовникам. Конечно, их можно было брать. Но решили подождать: вдруг откроется резервный канал?

Борис и Виктор заметались. Еще бы, пропали две большие и ценные партии товара. Убытки огромные. И снова появляется Пьетро. Он договаривается с одной из греческих фирм, которых в Москве великое множество, и та соглашается вывезти иконы из России.

Все повторилось. На таможне фуру с иконами задержали. Пьетро взяли в казино «Каро», когда он собирался рискнуть за зеленым столом. Он понял все сразу и дал достаточно правдивые показания. Виктора взяли во дворе, когда он менял аккумулятор в своей машине. Бориса арестовали дома. Изъяли иконы, золотые и серебряные изделия – обычный набор при аресте «черных» антикваров.

Вот и закончилась история с «дипломатическим багажом».


* * *

Я смотрю на кафе с занавешенными окнами. Пустое и тихое. Скоро его откроют. Возможно, здесь опять начнут собираться «бойцы» подпольной антикварной торговли.

Может быть, они облюбуют другое место. И будут планировать новые маршруты в Берлин, Амстердам, Варшаву.

А пока кафе закрыто. Клиенты соберутся позже.


БРИЛЛИАНТЫ ДЛЯ ДИКТАТУРЫ ДЕМОКРАТОВ

<p>БРИЛЛИАНТЫ ДЛЯ ДИКТАТУРЫ ДЕМОКРАТОВ</p>

У меня был товарищ, веселый, никогда не унывающий радиожурналист Саша Бахметьев. Он много писал, его передачи регулярно появлялись в эфире, и образовались у него свои поклонники.

Никто и никогда не видел его грустным. Все шло хорошо. Милая жена Лена, с которой они вместе закончили иняз, неплохая квартира на улице Кирова, доставшаяся от родителей, «жигуленок» первой модели, приличные заработки.

Так случилось, что умерла его бабушка и оставила Саше в наследство пять золотых червонцев царской чеканки. В те развеселые времена на черном рынке одна монета стоила 200 рублей. Деньги весьма приличные.

У Саши был знакомый зубной техник, который с огромным удовольствием купил у него монеты.

А через месяц зубных дел мастера арестовали. Золотишка нашли немерено, и он сдал поставщиков, в том числе и Сашу. Тот ничего не скрывал, рассказал о бабушкином наследстве, даже завещание показал. Сумму, «нажитую преступным путем», вернул в доход государства.

За это его выпустили из «Матросской тишины» погулять до суда. И самый «справедливый в мире» советский суд отгрузил ему срок – пять лет на строгом режиме. Правда, принимая во внимание первую судимость, прекрасные характеристики с места работы, возмещение ущерба и помощь следствию, срок дали без конфискации имущества и последующей ссылки.

Он вернулся домой по «двум третям», отсидев три с половиной года. Саша ни с кем не хотел встречаться из старых друзей, как мне сказали, стал озлобленным и угрюмым.

При первой возможности он продал квартиру и дачу и уехал с женой в Америку. Рассказывали, что он поселился в Сан-Франциско, нашел какую-то работу и тихо живет, как тысячи эмигрантов.

Когда я был в Америке, то пытался его разыскать, но Сан-Франциско очень большой город.


* * *

Если смотреть на Сан-Франциско со стороны залива, то можно увидеть самое высокое и элегантное здание, именуемое «Транс-Америкен Пирамид». Оно возвышается над городом, подчеркивая незыблемость финансового могущества.

На сорок первом этаже разместилась неведомо откуда появившаяся фирма «Голден АДА». Сам факт, что она сняла этаж в самом престижном здании города, придавал ей определенный вес в местных деловых кругах. Тем более что перед мэром Сан-Франциско за невесть откуда взявшихся бизнесменов хлопотал почтенный сенатор Копп, а вопросами безопасности занялся один из лучших полицейских штата – Джек Иммендорф.

Итак, руководитель «Голден АДА» Андрей Борисович Козленок въехал в свой офис на сорок первом этаже. Он уже был владельцем нескольких дорогих домов в Сан-Франциско, Лос-Анджелесе и Нью-Йорке. Он имел собственный самолет «Гольфстрим-4» и тяжелый российский вертолет фирмы «Камов», не считая «роллс-ройса» и других, не идущих в счет мелочей.

Жаль, что Андрей Борисович Козленок прежде, чем начать свою карьеру кидалы международного класса, не познакомился с известным в свое время в Москве мошенником Юрой Тарасовым по кличке «Тарас».

В далеком 70-м, только что вернувшись после очередной отсидки, он, в легендарной некогда «Яме» – так именовался пивной бар на Пушкинской улице, поведал мне, почему его постоянно преследуют неудачи.

– Слушай, – говорил он хриплым, сорванным чифирем голосом. – Ты думаешь, я глупее Ротмана, Мошки или Копченого? Нет. Просто так карты моей жизни легли. Понимаешь, судьба. Фатум.

Тарас был человеком начитанным, почти закончил техникум книжной торговли, поэтому приятно выделялся обширными познаниями среди своих беспутных коллег.

– Ты в приметы веришь? – спросил он меня.

– Практически нет.

– А зря. Есть мистические знаки, они и определяют человеческую жизнь. Я родился на Лесной и жил там до шестнадцати лет. А из окна моей квартиры была видна Бутырка. Так все шестнадцать лет ее и наблюдал. В семнадцать пошел работать. Контора помещалась на Малых Каменщиках, как раз напротив Таганки. Потом мне умные люди на «киче» разъяснили: если человек «крытку» из окна видит, значит, это перст судьбы. Прописаться ему в ней на всю жизнь.

Если бы Андрей Козленок посещал в былые годы «Яму» и познакомился с Юрой Тарасовым, возможно, его дела сложились бы более удачно. Но он не знал мошенника с мистическим уклоном, поэтому и послал своего поверенного Литвинова на Бермуды, покупать виллу.

Поверенный нашел три «небольших» строения, правда, не очень дорогих. Каждая чуть больше миллиона долларов. Андрей Борисович прилетел на острова на собственном «Гольфстриме», осмотрел их и отказался.

Ему понравился совсем другой дом. Стоимостью в одиннадцать миллионов долларов. И он стал его собственником.

Когда новый хозяин обходил дом, любуясь открывающимся видом, он не обратил внимания на старую тюрьму, органично вписавшуюся в пейзаж, – тюрьму, которую построили еще в прошлом веке для морских разбойников и контрабандистов.

Точно так же, придя в свой кабинет в «Транс-Америкен Пирамид», Козленок не поинтересовался, что это за мрачное строение на острове посреди залива.

А зря. Строением тем была знаменитая на весь мир тюрьма – «Алькатрас».

Вот так через много лет подтвердились мистические изыскания бывшего крутого мошенника, а ныне пенсионера Юры Тарасова.

– Знал бы прикуп, жил бы в Сочи, – любил повторять еще один из завсегдатаев «Ямы», знаменитый московский катала Боря Кулик.

Но не было ему счастья в этой быстротечной жизни. Поэтому и разобрались с ним за долги «залетные» из Питера.

А вот Андрей Борисович, видимо, знал прикуп. И вообще, ему в этой жизни здорово везло.

В 59-м году журнал «Молодой коммунист», в котором я тогда работал, разослал комсомольцам ударной молодежной стройки на Красноярской ГЭС анкету: «Что такое счастье?»

Ответы были самые разные. Ребята отвечали, что счастье в труде, любви, творчестве, смерти за Родину, в хороших заработках. Но один ответ я запомнил на всю жизнь. Привожу дословно: «Ты родился, а у тебя папа – Ворошилов».

И ответ этот был по тем временам самый точный. Для детей номенклатуры, особенно именитой, в том обществе открывались самые интересные возможности.

Конечно, у Андрея Борисовича папа был не Ворошилов, но зато мама обладала большим весом. Она руководила Горпищеторгом и могла распределять продовольственный дефицит. Именно из этой кормушки появлялась на столе нужных людей финская колбаса и возникала икра, которую в магазине видели только в день приезда туда для смычки с народом первого секретаря МГК Виктора Гришина.

Человек, распределяющий дефицит, имел в городе самые сильные связи. Андрей Козленок закончил Плехановский институт и ушел в армию. Уверен, что его матушка могла бы освободить его от призыва. Но она не сделала этого, полагая, что военная служба, кроме пользы, ничего не принесет.

Демобилизовавшись, через весьма короткое время Андрей Борисович получает диплом кандидата наук.

Я сам видел изданный тиражом 70 экземпляров автореферат. Тема его сразила меня наповал: «Совершенствование экономического анализа эффективности работы линейного флота в заграничном плавании». Вот такими разносторонними экономическими познаниями обладал выпускник Института советской торговли им. Плеханова. Но не мне, человеку далекому от экономической науки, судить об этом. В те годы кандидатская степень давала человеку определенный общественный вес, раскрывала перед ним возможность продвижения по службе.

Впоследствии, за «бугром», на визитной карточке Козленка появится солидное слово «доктор». Но в разгромленной ястребами перестройки России ученая степень уже ничего не значила. Появилось понятие – «новый русский».

Сие почетное звание давалось и тем, кто преуспел в перекачивании бюджетных денег на собственные счета под туфтовые проекты. Новые русские внесли мощную струю в скудную и пуританскую жизнь уставшей Москвы. Закрутились рулетки, кабаки стали работать круглые сутки, началась эра презентаций.

Они устраивались почти ежедневно, на них давно не издаваемые писатели с аппетитом ели молочных поросят, налегали на бесплатное спиртное братья-артисты, приезжали себя показать новые политические лидеры и крупные госчиновники. И, конечно, на них клубилось несчетное число президентов, генеральных директоров никому не известных совместных предприятий.

Тогда было модно и престижно открывать СП с американцами, финнами, греками и прочими шведами.

Посещал эти тусовки и президент совместного предприятия «Совкувейтинжиниринг» кандидат наук Андрей Козленок. Именно там он нашел возможность наладить связи с председателем Роскомдрагмета Бычковым и начальником отдела бюджета и финансов Московским.

Надо сказать, что Андрей Борисович умел расположить к себе людей.

Знакомство же с будущими подельниками Ашотом и Давидом по фамилии Шегирян произошло совершенно случайно.

К Козленку с просьбой помочь театру обратился один главный режиссер. Я не буду называть его фамилию, так как к делу о хищении этот человек не имел никакого отношения. Чтобы придать себе вес, он рассказал Козленку о своих друзьях – американских бизнесменах.

Эти люди очень заинтересовали Козленка, он решил поближе познакомиться с ними и выехал в Америку. Там и было решено создать совместное предприятие.

Козленок много и интересно рассказывал о своих связях в самых высоких кругах.

Братаны-бизнесмены слушали с интересом. Но ребята они были битые и на слово никому не верили. Поэтому через некоторое время Давид отправился с инспекционной поездкой в Москву. Там-то он и убедился в могущественных связях своего нового партнера.

Действительно, перед Козленком открывались двери самых высоких кабинетов в столице победившей демократии.

Итак, договоренность о создании «Голден АДА» была достигнута.

Срочно понадобились деньги, и Давид поехал к своей матери и взял у нее уникальные украшения. Они были реализованы за полмиллиона долларов, и эти средства стали паевым взносом братьев Шегирян.

А дальше был разработан проект, простой, как редис, и незатейливый, как грабли.

Фирма «Голден АДА» подписывала контракт с финансовыми службами правительства. Суть была в том, что правительство дает пять тонн золота, которое становится залогом для открытия кредитной линии России.

С деньгами в стране было туго, а предложение казалось весьма выгодным, поэтому по кабинетам пошла бумага, на которой собирались резолюции.

Вторая часть предложения заключалась в том, что Росдрагмет может уйти из-под чудовищного пресса алмазного монополиста «Де Бирс». Фирма «Голден АДА» должна была открыть гранильное производство по обработке алмазов и продавать камни, минуя мирового монополиста.

Ну что здесь скажешь! Оба предложения обещали принести стране немалую выгоду. Правда, я никак не могу понять, почему наши чиновники, отказывающие в законных просьбах весьма уважаемым соотечественникам, увидев фатоватого Козленка и двух его братанов-компаньонов с лицами абреков, радостно пошли им навстречу.

Наконец, все подписи на высшем уровне были собраны, и в США было отправлено золото, пять тонн. Но не шихта, не слитки, а золотые монеты, ювелирные изделия и дорогая посуда.

Российские императорские империалы, французские луидоры, английские соверены… Каждая монета в отдельности представляла нумизматическую ценность, намного превышающую ее золотой вес.

Ачерез некоторое время «Голден АДА» получила на 88 миллионов долларов отборных бриллиантов из Гохрана. Конечно, эти ценности не легли в банковские сейфы под обеспечение кредитной линии.

Золото отправилось на фабрику «ЮПМ» в Лос-Анджелесе, для переплавки, что, кстати, произвело на владельцев предприятия незабываемое впечатление. Но тем не менее слитки изготовили, и Козленок с веселыми братьями продали их в Европе, а бриллианты ушли к ювелирам Антверпена.

История простая, как любой «кидок». Только кинули в ней не «наперсточники» глупого «лоха», а целое государство с огромным чиновничьим аппаратом на 180 миллионов «зеленых».

Правда, через полгода Минфин забил тревогу и обратился к спецслужбе с просьбой навести справки о фирме «Голден АДА». Ответ оказался самым неутешительным. Ничего хорошего о фирме с подобным названием сказать было нельзя. Братья Шегирян, проведя столь выгодную операцию, как люди битые, разбежались.

А тем временем доктор экономических наук Козленок, твердо надеясь на высокое покровительство тех, кто подписывал документы о передаче драгоценностей, летал на своем самолете в Бельгию, Голландию, Германию, Австрию, рассовывал по банкам деньги и открывал новые предприятия.

Через год в Греции, на суде Андрей Борисович заявлял, что он стал жертвой политических разборок и если его выдадут российской прокуратуре, то непременно убьют в Москве.

Все это воспринималось с некоторым юмором. Но чем больше это дело обрастало слухами, чем больше фактов становилось известным, тем яснее было, что Козленок, со всеми его домами и самолетами, золотыми кранами и прочей понтовкой, – фигура второстепенная.

В смутные времена в каждой стране появляются такие веселые авантюристы. У нас их за годы реформ – полный набор.

В историю развитой демократии войдут Дмитрий Якубовский, Владимир Радчук, братья Мавроди, Валентина Соловьева. И имя им легион.

Однако все это второстепенные персонажи. Алчные, богатые, бессовестные, но все же – второстепенные. А те, кто стоял за ними, не сидят в тюрьмах и не прячутся в Доминиканской Республике, как Ашот Шегирян, они продолжают с экрана телевизора объяснять нам, как строить рыночные отношения и развивать демократию.

У следственной бригады, кроме поисков истины, есть еще одна немаловажная задача – выбить из цепких лап американской Фемиды все арестованное по делу имущество.

И пока старший следователь по особо важным делам Генпрокуратуры России Руслан Тамаев вместе с оперативниками ездил по миру, допрашивая фигурантов по делу, Андрей Козленок коротал время в ИЗ-48/4 – «Матросской тишине». Интересно, что теперь он видит из своего окна?

Из окна «Матросской тишины» Андрей Козленок видел суровые берега Охотского моря и город Магадан? Нет. Совсем другие видения посещали его. Как ни старался мой друг следователь Руслан Тамаев, Козленок никого не сдал. По его делу допрашивали Олега Сосковца, Егора Гайдара, Бориса Федорова, Виктора Черномырдина. Все они в разное время ставили свои подписи на документах, позволивших Андрею Козленку и Евгению Бычкову нанести ущерб государству на сумму 183 019 079 долларов США.

Следствию удалось вернуть всего лишь 50 миллионов баксов. Меньше половины.

На суде даже не упоминали фамилии руководящей элиты. Да и суд был настроен крайне дружелюбно к шалостям Е. Бычкова, председателя Роскомдрагмета, Н. Московского – зав отделом бюджета, финансов и денежного обращения Правительства Российской Федерации, Н. Федорова, председателя акционерного общества «Звезда Урала», и, конечно, А. Козленка.

Он единственный, кто «крупно» пострадал. Его подельники в свое время получили ордена из рук самого Бориса Ельцина и по вступившему в силу закону, принятому, очевидно, для таких случаев, попали под амнистию.

Закон этот подписал все тот же хозяин земли Русской. А откуда он сам взялся? Пересек границу в пломбированном вагоне? Был освобожден взволнованными народными массами из Нерчинского острога? Нет. Он пришел к нам из Политбюро ЦК КПСС. И не так уж давно, сидя на Свердловской области, голосовал на пленуме ЦК за усиление ответственности за посягательство на соцсобственность и валютные операции.

Под твердую руку члена ЦК КПСС и попал мой дружок Саша Бахметьев.

Но пришло другое время, и надо было выручать дружков-жуликов. Так попали под амнистию банкиры Смоленский и Гусинский да еще множество разнокалиберных жуликов.

А Александр Борисович не успел ничего получить, кроме значка «ГТО», он и пострадал. Три с половиной года общего режима, с учетом предварительного заключения.

Когда-то, в 50-х годах, вор в законе Петро сказал мне:

– Я получил трояк, потому что никого с собой не взял. В деле были солидные люди, они меня и отмазали.

Что делать, мы живем в стране, где вместо закона – понятия.

Александр Борисович Козленок украл из казны среди прочего полторы тонны царских червонцев. А мой бывший дружок Саша уехал на пять лет валить древесину в солнечный Коми за пять червонцев.

А как же бывшие государственные мужи? Они процветают и по-прежнему подписывают важные бумаги.

Мой покойный дядя говорил:

– Не имей сто рублей в ассигнациях, а имей сто друзей в организациях.

Вот и вся история о золоте, бриллиантах и русской демократии.


ГЛАВА 2

В ОБСТАНОВКЕ ОСОБОЙ СЕКРЕТНОСТИ

ПОХОЖДЕНИЯ ТОВАРИЩА СТАЛИНА НА ЗАПАДНОМ ФРОНТЕ

ПОСЛЕДНИЙ ГОД

В 17 ЧАСОВ 33 МИНУТЫ…

КРУПНЫЙ ВЫИГРЫШ

«ШПИОНСКИЕ СТРАСТИ»

<p>ГЛАВА 2</p> <p>В ОБСТАНОВКЕ ОСОБОЙ СЕКРЕТНОСТИ</p>
<p>ПОХОЖДЕНИЯ ТОВАРИЩА СТАЛИНА НА ЗАПАДНОМ ФРОНТЕ</p>

Ленинская комната нашей роты была центром идеологического воспитания «личного состава». Замполит ею очень гордился, потому что половину стены занимала репродукция картины «Сталин на фронте». На бессмертном полотне белел снег, здоровенный вождь стоял в своей всем известной шинели, заложив руку за борт солдатского одеяния.

Чуть ниже, в окопе суетились маленькие, в сравнении с вождем, бойцы, а за спиной Сталина готовились к мощному залпу орудия. Картину эту я видел много раз в Москве, в киосках даже продавали открытки-репродукции этого полотна, автором которого был Сергей Яковлев, кстати, хороший художник.

Итак, я сидел в ленкомнате и писал письмо домой с просьбой выслать мне побольше сигарет «Прима». Внезапно вошел замполит, весьма поганый человек, капитан Анацкий. Естественно, я вскочил и вытянулся.

– Вольно, – миролюбиво скомандовал капитан. – Чем занят?

– Изучаю Устав внутренней службы.

– Молодец. Заходи сюда почаще, разглядывай наглядную агитацию, это поможет тебе стать грамотным воином. Видишь картину?

Капитан показывал на творение Яковлева.

– Товарищ капитан, а на каком фронте был товарищ Сталин?

Капитан посмотрел на меня, как на сумасшедшего.

– Запомни, боец, там, где было трудно, туда и ехал вождь. Он остановил немецкое наступление под Москвой, вдохновлял людей на подвиг в блокадном Ленинграде, поднимал бойцов в атаку в Сталинграде. Понял?

– Так точно, – в полном изумлении ответил я, потому что никогда не слышал о подвигах вождя.

– Ты пройдешь курс молодого бойца, станешь курсантом, потом командиром, будешь учить солдат. Вот и учи их на примере товарища Сталина, потому что где Сталин – там и победа. Ясно?

– Так точно.

– А вообще, учи устав и меньше задавай вопросов, легче служить будет.

Вот это был мудрый совет.

Я стал командиром, учил солдат защищать Родину, проводил, естественно, политзанятия. Но никогда не вешал им на уши столько лапши, как наш бывший замполит капитан Анацкий.

История эта осталась в памяти как военный анекдот, которых за беспорочную службу у меня накопилось предостаточно.


* * *

В 1977 году на даче родителей моей жены в Архангельском собралась веселая компания. Конечно, шашлыки, выпивание, занятные истории. Я рассказал несколько военных баек и среди них сагу о капитане Анацкове.

И за столом немедленно возник спор: был или не был Сталин на фронте. Особенно горячо спорили кинорежиссер Витаутас Жалакявичюс и писатель Юлиан Семенов. Юлик доказывал, что Сталин, трус и негодяй, никогда не был на фронте. Жалакявичюс опровергал его.

Отец моей жены генерал Серов, который был первым председателем КГБ СССР в 1954 – 1958 годах, молча пил чай, словно не слыша яростной дискуссии двух мастеров культуры. Поставил чашку, встал и сказал:

– В августе 1943-го Сталин был на Западном фронте, и сопровождал его я.

Сказал и вышел, оставляя за собой последнее слово.


* * *

Генерала Серова невозможно было разговорить. Он всегда уходил от разговоров о своей работе. Это было свойственно всем работникам спецслужб старой закалки. Даже о том, что его оставляли резидентом подполья в случае захвата Москвы немцами, я узнал после смерти тестя, найдя в его весьма интересном архиве водительские права и справку об освобождении на имя Васильева.

Чаще всего он отшучивался, рассказывал какие-то веселые истории, и все. Но все же о поездке на фронт со Сталиным он поведал кучу забавных историй. По его рассказам и дневниковым записям я восстановил историю поездки И.В. Сталина на Западный фронт.


* * *

Второго августа 1943 года в два часа ночи Сталин вызвал уполномоченного ставки генерала Серова. Сонный Поскребышев попросил того подождать и пошел докладывать Верховному. Через несколько минут он вышел и сказал:

– Просит.

Серов вошел в полутемный кабинет Сталина и доложил о своем прибытии. Сталин никак не реагировал, он продолжал рассматривать карту боевых действий. Серов несколько раз бывал у Сталина во время войны и всегда заставал его в одной и той же позе – склонившись над картой. Создавалось такое впечатление, что Сталин не отходил от стола, на котором лежали графические изображения фронтов.

Выждав особую сталинскую паузу, Верховный повернулся:

– Здравствуйте, товарищ Серов, у меня есть для вас поручение, которое надлежит исполнить в обстановке особой секретности.

– Слушаю, товарищ Сталин.

– Я еду на Западный фронт, вы меня сопровождаете. Об этой поездке никто не должен знать, даже генерал Власик. Все руководство охраной и организация поездки возлагается на вас. Маршрут по фронту уточним на месте. Немедленно выезжайте в Гжатск, подготовьте мне дом для отдыха. Послезавтра встречайте наш спецпоезд. Ясно?

– Ясно. Я могу идти?

– Идите.

Серов вышел в приемную, позвонил в наркомат своему адъютанту подполковнику Тужлову и приказал взять его «тревожный» чемоданчик, автомат, гранаты, продукты и на «виллисе» срочно подъехать к храму Василия Блаженного.

Из Москвы во фронтовую зону они выехали втроем: генерал Серов, его адъютант подполковник Тужлов и водитель старшина Фомичев. Времени было в обрез, поэтому машину нещадно гнали по разбитым фронтовым дорогам.

И все-таки до Гжатска добрались к середине дня.


* * *

Еще до войны, в 1938 году, майор Серов приезжал в этот зеленый город в гости к своему товарищу, с которым они вместе учились в Военной академии им. Фрунзе. Был солнечный, но не жаркий июнь. Они гуляли по тенистым улицам, покупали у вокзала мороженое в вафельных кружочках, на которых по желанию покупателя выдавливалось имя. Вечером ходили в городской парк. Слушали концерт. Артисты выступали в зеленой раковине эстрады. Потом шли на танцы. Два майора Красной армии в щеголеватых гимнастерках, жены в цветастых платьях.

На них смотрели с почтением. Еще бы, старшие командиры РККА. Тогда народ любил свою армию.

И от тайги до Британских морей

Красная армия всех сильней.


* * *

Прошло всего пять лет. Больше нет радостного зеленого Гжатска. Руины домов. Заваленные обломками улицы, искореженные деревья. Конечно, никакого парка и никакого мороженого и даже вокзала.

Подходящий домик для ночлега Сталина нашли. Все приготовили, и Серов поехал к вокзалу, вернее, к тому, что от него осталось.

Вызвал начальника.

– Вы знаете, что сегодня должен подойти спецпоезд из Москвы?

– Ничего не знаю.

– На путях много снарядов?

– Очень.

– Собирайте всех, кого можете, я сейчас с воинской частью свяжусь, будем убирать.

– Товарищ генерал, – улыбнулся начальник, – здесь работы на год.

Серов вышел на пути и понял, что начальник прав, работы хватало. Но все же он вызвал солдат из ближайшей воинской части и полтора километра путей от снарядов очистили.

Вот, наконец, прибыл спецпоезд, и Серов понял, что он зря приказал убирать снаряды. Вместе со Сталиным из блиндированного вагона спустился Берия в кепке, надвинутой на глаза. Всемогущий зампред Совета Народных Комиссаров не любил Серова.

В Наркомате госбезопасности, который возглавлял тбилисский чекист Всеволод Меркулов, руководящие должности занимали выходцы с Кавказа: братья Кобуловы, Цанава, Коронадзе, Гоглидзе.

Сталин очень любил сталкивать людей. Поэтому он перевел Серова из Наркомата внутренних дел, где тот командовал милицией, в госбезопасность. Это необычайно обозлило грузинскую «бригаду», так как русский генерал стал первым замом наркома.

После того как Серов доложил Сталину, Берия сказал зло:

– Не мог перрон построить, я чуть ногу не сломал.

– Не успел, – ответил Серов.

– А ты, Лаврентий, ходи ногами больше, тогда и ломать не будешь, – резко сказал Сталин.

Из вагонов выгружали бронированный восьмитонный «паккард» вождя, машину с продовольствием, связное оборудование. И вдруг появились семьдесят пять жгучих грузин в форме железнодорожников с автоматами ППШ.

– Вы кто? – спросил Серов у старшего.

– Охрана, товарищ генерал.

Серов обрадовался, вопрос безопасности Сталина решен. Семьдесят пять человек – этого вполне достаточно, чтобы плотно закрыть все подходы к дому, в котором остановился Сталин.

Вместе с начальством приехал хороший человек генерал Ефимов, он исполнял должность начпрода при Сталине. Как только Верховный вошел в дом, Ефимов начал колдовать у печки, сложенной во дворе.

Сталину дом понравился, и он прилег, закрывшись в комнате. Серов вышел во двор, Ефимов подмигнул ему, улыбнулся:

– Как запах, Иван Александрович?

– Хорош.

– А какой вкус будет!

Внезапно появился Сталин.

– Чем заняты?

– Готовим обед, товарищ Сталин, – доложил Ефимов.

Сталин подошел к печке, снял крышку котла.

– Я похлебку есть не буду. – Любой суп Сталин называл похлебкой. – Накормите людей, а я чаю выпью.

Внезапно он увидел в кустах охранника, потом второго.

– А это еще что, товарищ Серов?

– Охрана, товарищ Сталин.

– Ты где, товарищ Серов, этих дураков нашел?

– Они с вами приехали.

Из домика вышел Берия.

– Лаврентий, это твои люди?

– Я считал, что так будет лучше.

– Немедленно отправь в Москву.

– Но…

– Никаких «но», я сказал, немедленно.

Серов крайне удивился, почему Сталин отказался от охраны, тем более что людей у него не было. Остался только он сам, его адъютант Тужлов, генерал Ефимов, два шофера, Фомичев и Смирнов, и водитель Сталина полковник Хрусталев. Правда, сотрудники местного РОНКВД весьма профессионально замаскировались и Сталин их не заметил.

Вернулся Берия, отправивший охрану, и, проходя мимо Серова, пробурчал:

– Я тебе это припомню.

Серов еще со времен обороны Москвы в 1941 году обратил внимание, что «грозный, карающий меч революции» был трусоват, поэтому и пригнал с собой роту охраны.

Сталин вызвал Серова и сказал:

– Я только что говорил с Соколовским, командующим Западным фронтом. Вам необходимо немедленно выехать в штаб Западного фронта, штаб фронта ушел вперед, и мы расположимся в его домиках.

Штаб Западного фронта находился в районе Юхнова, найти в лесу три домика было нелегко.

– Товарищ Сталин, – предложил Серов, – я выеду немедленно, а вы через два часа.

– Почему так долго?

– Мне нужно время, чтобы устроить все, как следует.

– Езжайте.

Серов вышел, чувствуя, что Верховный явно недоволен.

И опять гонка на «виллисе». Машина была загружена продуктами, с собой прихватили генерала Ефимова и повара. Гнали на пределе. Вели машину по очереди, водитель Фомичев и Серов. Наконец, через сорок минут добрались до домиков в лесу. Штаб фронта ушел, и хозяйственники, естественно, вывезли все.

Девушки-связистки набили матрас и подушку свежим сеном, кровать неведомо где разыскал Фомичев. Серов вызвал генерала Любого, начальника охраны тыла Западного фронта, и приказал выделить погранзаставу для охраны.

Вроде все было готово. Домик, как могли, обставили, в соседнем – организовали кухню, нашли родничок с очень вкусной водой.

Только закончили, как из леса показался «паккард». Машина Сталина добралась благополучно, а грузовика с вещами и продуктами не было.

После того как Серов разместил Сталина и Берия, он приказал генералу Любому выделить ему лучших розыскников.

Через некоторое время на старой полуторке приехали четыре офицера. Серов позвал водителя Сталина полковника Хрусталева:

– Где вы потеряли вторую машину?

– Она словно исчезла, вот в этой точке, – показал на карте Хрустал ев.

– Вам ясно? – спросил Серов розыскников.

– Так точно, товарищ генерал.

– Тогда берите радиосвязь и докладывайте мне.

Полуторка с пограничниками исчезла в лесу.

Серов вернулся к домику и увидел, как подкатили машины. Приехали командующий фронтом генерал Соколовский, генерал-полковник авиации Голованов и член Военного совета фронта Булганин.

Серов отозвал его в сторонку.

– Николай Александрович, у тебя продукты есть?

– Только что из Москвы привезли. А что случилось, Иван Александрович?

– Наша машина с продуктами заблудилась. Товарища Сталина кормить нечем.

Булганин засмеялся:

– Не расстраивайся. Сейчас пошлю адъютанта, через час получишь.

– Спасибо тебе.

А в домик уже бежал генерал Ефимов, волок бутылки марочного коньяка, «Цинандали» и «Хванчкару» для Самого. За ним повар тащил вазы с фруктами.

Запищала рация. Старший розыскник доложил, что обнаружили следы машины, уходящие в лес, и отрабатывают их.

Серов спросил, не нужна ли помощь.

– Пока нет.

Через два часа из дома вышли поддатые и веселые генералы.

– Иван, – сказал Булганин, – Верховный похвалил нас, коньячком побаловал.

Они радостно сели в машины и укатили.

На крыльце возник Берия.

– Тебя к Верховному.

Серов еще не успел доложить, как Сталин спросил:

– ВЧ работает?

– Так точно, товарищ Сталин.

– А если нет?

– Такого не может быть.

– Тогда соедини меня с Маленковым.

– Слушаюсь.

Серов назвал номер, и через несколько минут Маленков ответил.

– Здравствуйте, Иванов[1] говорит… Откуда звоню, узнаете потом. Мне доложило командование Западным фронтом, что генерал-полковник Голованов прекрасно обеспечил бомбежку переднего края, тем самым помог нашим наступающим частям. Завтра опубликуйте Указ Президиума Верховного Совета о присвоении ему звания маршала авиации. У меня все.

Сталин раскурил трубку, помолчал и сказал:

– Соедините с Головановым… Товарищ Голованов, я слышал, что вам присвоено звание маршала авиации, завтра читайте в газетах. Не надо меня благодарить. Спасибо скажите нашему правительству. У меня все.

Потом Сталин подошел к окну и задымил трубкой. Серов вышел на крыльцо, его ждал Тужлов.

– Иван Александрович, – начал он, – лежу я с автоматом вон в тех кустиках. Слышу шаги. Оборачиваюсь – Сталин. Он подошел и спросил: «Ты адъютант Серова?» – «Так точно». – «Охраняешь?» – «Так точно». – «Ну, охраняй». И ушел.

Тужлов не успел договорить, как на пороге появился Сталин.

– Товарищ Серов, а у нас сегодня похлебка будет?

– Через полчаса, товарищ Сталин.

И тут Серов понял, что Сталин ему не поверил, тем более что Берия настучал о пропавшей машине.

Люди из ближайшего окружения Сталина рассказывали Серову о чудовищной подозрительности Сталина, гипертрофированной мнительности Верховного, даже в мелочах.

Серов впервые так близко общался со Сталиным и никак не мог выработать линию поведения.

– Так вы, товарищ Серов, утверждаете, что обед будет через полчаса. А где его готовят?

– В соседнем доме, товарищ Сталин.

– Проводите.

Серов отвел Верховного в соседний домик, где генерал Ефимов раскинул кухню. Когда они вошли, то почувствовали запах жареной баранины, на печи закипала похлебка.

Сталин все внимательно осмотрел и бросил, уходя:

– Не соврал.

Вождь ушел, а Серов долго не мог успокоиться, – так его поразила эта мелочная подозрительность.

После обеда Верховный подобрел. Он вызвал Серова, долго рассматривал его и сказал:

– Я располагаю агентурными данными, товарищ Серов, что вы не спите третьи сутки.

– Это дезинформация, товарищ Сталин.

– Только не надо обманывать. Немедленно спать, а как отдохнете, немедленно ко мне.

Серов, водители, его адъютант и генерал Ефимов действительно спали урывками, потому что лежали с автоматами вокруг дома. А два бериевских адъютанта охраняли только своего шефа.

Как сказал генерал Ефимов, Сталин боялся незнакомых людей, опасаясь покушений.

Спал генерал ровно два часа. Проснулся, умылся и пошел к Сталину. Серов постучал, получил разрешение, вошел в комнату. Сталин все так же склонялся над картой. Выдержав паузу, сказал:

– Товарищ Серов, завтра мы должны быть на Калининском фронте у Еременко. Остановимся в районе Ржева. Мы утром выдвинемся туда на поезде, вы летите на самолете и приготовите все к нашему приезду. Вот здесь, – Сталин показал точку на карте, – будете нас встречать.

Серов вышел и немедленно позвонил начальнику охраны тыла Западного фронта генералу Зубареву, чтобы он с пограничниками встретил его на аэродроме.

На аэродроме генерал Зубарев доложил:

– Иван Александрович, около Ржева есть маленькая деревня Хорошево. Всего дворов двадцать. Ее война обошла.

Они приехали в Хорошево, и Серов крайне удивился: все дома были целы, даже огороды распаханы, словно обитаемый остров в жестоком военном море. Прошлись по деревне и увидели чистенький, какой-то радостный домик. Зашли. Внутри побелка легко разрисована.

– Хозяйка, – сказал Серов, – в вашем доме генерал жить будет, так что вы его на три дня освободите.

– Ну что за жизнь! При немцах полковник жил, теперь генерал, когда от вас отдых будет?

– Скоро, хозяйка, – засмеялся Серов, – очень скоро.

– А генерал-то твой меня не обокрадет? Немецкий полковник даже глиняные горшки спер.

Серов и Зубарев расхохотались.

– Не сопрет он, хозяйка, твои горшки, – успокоил Зубарев.

Немедленно в доме навели порядок, протянули связь, во дворе соорудили летнюю кухню. Серов поехал на станцию, которая и была той точкой на карте, обозначенной Сталиным. Никакой станции не было. Стояла будка, и рядом с ней курил человек в железнодорожной фуражке и с футляром флажков на поясе.

– Сейчас покажется поезд, нужно его остановить.

– А как? – удивился железнодорожник.

– Флажками, сигналом.

– Да не умею я, сторожу здесь третий день, а до этого пастухом был.

– Давай флажки.

В Академии им. Фрунзе очень подробно читали лекции по военно-железнодорожному делу.

Появился поезд. Серов взял красный флажок и начал круговое движение. Поезд остановился. Первым вылез Берия. Не здороваясь, злобно выдавил:

– Зря ты в стрелочники не пошел.

Сталину дом понравился. Он умылся и сразу же соединился по ВЧ с командующим Калининским фронтом генералом Еременко. Минут десять Сталин орал на Еременко, что его фронт толчется на месте и не дает возможности другим фронтам развивать наступление. Окно было приоткрыто, и Серов впервые услышал, как Сталин матерится.

Поговорив, Верховный крикнул в окно:

– Серов!

– Я, товарищ Сталин.

– Это что за пограничник стоит у машины?

– Генерал Зубарев, товарищ Сталин, начальник охраны тыла фронта.

– Очень хорошо. Пусть привезет мне Еременко.

– Вызовет, товарищ Сталин?

– Нет, привезет.

Часа через полтора появились машины Еременко и Зубарева. Командующий фронтом увидел Серова и Берия и сильно побледнел. Серов подошел к нему, успокоил, сказал, что товарищ Сталин ждет.

Говорили Сталин и Еременко часа два. Уже стемнело, когда они вышли на улицу. Серов подошел к ним и доложил, что только что получено сообщение о взятии Орла и Белгорода. Настроение у Сталина сразу улучшилось, и он даже пригласил Еременко отметить это событие.

Ночью к Серову приехал капитан, старший розыскной группы, обрабатывающей пропажу машины. Он доложил, что машину и убитого водителя нашли, продукты пропали, на след нападавших вышли. Серов поблагодарил и приказал найти налетчиков.

Утром его вызвал Сталин. После разговора с Еременко он был явно не в духе.

– Я уезжаю. А вы рассчитайтесь с хозяйкой. Дайте ей рублей сто.

Сталин плохо знал цены 43-го года. На сто рублей можно было купить полбуханки хлеба или пачку папирос «Пушка».

– Товарищ Сталин, зачем ей деньги, – сказал Серов, – может, мы ей продукты оставим?

– Очень правильно. Так и поступим.

Серов проводил Сталина до поезда, а когда вернулся в деревню, увидел расстроенного Зубарева.

– Ты чего?

– Иван Александрович, неужели марочный коньяк и вино хозяйке отдашь?

– Ладно, бутылки можешь забрать себе.

Позвали хозяйку.

– Спасибо от меня и вашего постояльца, он вам все продукты оставляет.

Хозяйка вошла в кладовку. В ней лежали ящики консервов, шоколада, поленица сухой колбасы.

– Это все мне?

– Тебе, тебе, – засмеялся Серов.

– А кто ж это был у меня на хате?

– Товарищ Сталин.

Хозяйка ахнула и грохнулась на пол. Пришлось вызывать военфельдшера.

Когда все успокоилось, к Серову подошел Ефимов.

– А ты, Ефимов, как здесь? Почему со всеми не уехал?

– Сумел, Иван Александрович. Зубарев баньку обещал. Ты как? Если согласен, тогда пошли, Александрыч, кости попарим.

Банька была совсем рядом, за забором. Из нее валил пар. Серов вошел в горячую влажную баню и заснул, впервые спокойно за эти дни.

<p>ПОСЛЕДНИЙ ГОД</p> СТАЛИН (1952)

У меня украли сапоги. Вечером 31 декабря, приводя все имущество в порядок, я вычистил и надраил их до зеркального блеска.

Но в комнате немедленно запахло, как в казарме. Гуталин в те годы был продуктом весьма пахучим, и я выставил их за дверь, в наш коммунальный коридор.

Утром, когда мы с моей барышней вернулись с новогоднего «разгуляя», который имел место быть в Болшеве, на недостроенной даче, то я сразу увидел, что сапоги исчезли.

Я знал, кто их реквизировал, но качать права не пошел, так как это было бесполезно. Я уже однажды нокаутировал этого клиента, но тяга кханке была сильнее него. Запивал мой сосед Сашка два раза в год. На месяц уезжал в «черный город», а в остальное время был вполне пристойным человеком.

Но мне в то утро было не до сапог, кстати сшитых на заказ в литерном военном ателье.

– Мы что, сапоги искать приехали? – спросила моя барышня Марина.

Вопрос был своевременный. Мы не спали всю ночь. За час до Нового года начали провожать 1951 год, а когда по радио часы пробили полночь, поздравили друг друга с Новым годом.

Компания собралась веселая. Студенты из ГИТИСа, ин-яза и две пары из МИМО (так в те годы именовался государственный институт международных отношений).

После первого тоста ребята и девочки из ГИТИСа приготовились показать нам новогодний институтский капустник. Только начали пробовать старое пианино и настраивать гитары, как за столом поднялся лощеный студент из международного и, поправив очки, произнес тост.

Он предложил нам выпить за здоровье великого вождя, любимого товарища Сталина. В комнате воцарилась гробовая тишина, и мы выпили наши рюмки. И сразу же ушел новогодний накал, словно кто-то с темной террасы погрозил нам пальцем.

Но мы были молоды, а капустник был действительно веселый, мой дружок Лешка Шмаков замечательно пародировал великих артистов. К середине ночи, когда отсмеялись над капустником, потанцевали, прилично выпили, у нескольких ребят сформировалось мнение, что очкастого надо отлупить.

Сказано – сделано. Несчастного очкарика поволокли на террасу. Мне не понравилось, что четверо бьют одного, и я решил вмешаться и отбить будущего дипломата. Потом он уедет работать за «бугор», вернется на хорошее место в МИД, потом уйдет в ЦК КПСС и станет референтом генсека. И везде, где ему представится случай, он будет гадить мне и по мелочам, и крупно.

Первая электричка уходила в пять с минутами, и на ней мы с Мариной добрались до Москвы.

Проснулись мы днем, в начале четвертого – и начали приводить себя в порядок. Нам предстоял визит к подруге Марины – Жанне.

Ровно в пять мы были в гостеприимном доме. Обедали, пили с ее отцом, он – водку, я – сухое, завтра тренировки, слушали Глена Миллера…

Зазвонил телефон. Отец Жанны взял трубку, и лицо его изменилось, глаза стали колючими.

– Сейчас он придет, – сказал он, кладя трубку.

– Господи! – всплеснула руками мама.

А красивое лицо Жанны стало злым и неприятным.

Через некоторое время в прихожей раздался звонок, зазвучал почтительно гостеприимный голос хозяина.

И в комнату вошел серый человек. У него было серое лицо, галстук, костюм. Он вручил Жанне огромный букет белых роз и громадную коробку шоколадного набора, на крышке которого был золотом выдавлен Кремль.

– Здравствуйте! – Он оценивающе поглядел на меня и протянул руку. Рукопожатие было вялым и слабым.

Короче, через десять минут мы с Мариной поняли, кто на этом празднике жизни лишний, и начали откланиваться.

В прихожей мать Жанны, прощаясь с нами, все приговаривала:

– Господи… Господи… Какое несчастье…

– Кто это? – спросил я.

– Поскребышев, – чуть не зарыдала мама, – увидел Жанночку в санатории этим летом и начал ухаживать.

– Да пошлите вы его, – посоветовал я.

– А ты знаешь, кто он?

– Серый человек.

– Глупый, он – секретарь самого Сталина.


* * *

Значительно позже я узнаю о нем достаточно много. О том, что он был тенью Сталина, перед ним заискивали министры и секретари ЦК, но я почему-то по сей день помню его вялую слабенькую руку.


* * *

Мы выскочили на лестницу. Там стояли двое в одинаковых шапках из черного каракуля и тяжелых пальто. Они посмотрели на нас и отвернулись.

Мы поехали в «Коктейль-холл», там было полно знакомых, веселившихся от души. За наш столик присел на несколько минут самый модный человек в Москве, замечательный мужик, знаменитый драматург Петр Львович Тур. Он был значительно старше меня, но у нас сложились очень добрые отношения.

Я поведал ему о том, кого я встретил полтора часа назад.

– Знаете, дружище, у вас, как я знаю, своих неприятностей хватает, поэтому больше о встрече с Поскребышевым никому не рассказывайте. Очень вам советую.

Потом я проводил Марину. Жила она в переулке рядом с Патриаршими прудами. Я возвращался домой по пустым улицам, ветер раскачивал фонари, и свет от них плясал в витринах магазинчиков. Тогда в городе было много булочных, молочных магазинов, гастрономов. В любом переулке можно было купить все необходимое.

В каждой витрине стоял портрет любимого вождя в форме генералиссимуса, декорированный елочными ветками. Свет фонарей плясал в стеклах, и казалось, что Сталин улыбается хитровато и добро.

Я в ту самую ночь еще не знал, что наступил последний год правления Великого Вождя. Два месяца 53-го я не считаю.

И через четырнадцать месяцев моя жизнь круто переменится. Но я не знал этого и пока еще свято верил человеку на портрете.


* * *

Новый, 1952 год начался странно. Уже в январе по городу пополз странный слушок о неизбежности новой войны. О политике в те годы старались не говорить, опасались, что собеседник стукнет, куда следует, и ночью в квартиру придут незваные гости с ордером на обыск и арест.

Эту новость обсуждали все. Война закончилась всего семь лет назад, но почему-то многие забыли начисто цену нашей Победы. Я не имею в виду цифры потерь и огромные жертвы среди мирного населения. Об этом тогда не знали. Но почему-то люди забыли о нужде и лишениях военного быта.

Большинство говорило, что Иосиф Сталин – великий полководец, а наша армия сильна, как никогда, и стоит она в Европе, поэтому за два перехода мы дойдем до Лондона, а атомные бомбы у нас также имеются.

Через полтора года я начал свою армейскую эпопею и могу со всей уверенностью сказать, что армия наша действительно была необычайно боеспособной. Но тогда я этого еще не знал, а к разговорам о грядущей войне относился совершенно спокойно. Война так война.

Много позже, став журналистом и работая с документами того периода, я точно понял, что слухи о войне были инспирированы МГБ, через свою агентуру они проводили некий социологический опрос.

Недаром на XIX съезде партии два доблестных маршала Булганин и Берия говорили о неизбежности третьей мировой войны. Мне думается, что если бы мудрого вождя не хватил удар в марте, он мог бы развязать мировую бойню.

Но меня тогда, как, впрочем, и сейчас, не интересовала текущая политика. Да и что я мог о ней знать, читая газету «Советский спорт» и выписывая два журнала – «Огонек» и «Новый мир».

Меня, как и многих ребят из нашей компании, интересовала веселая и странная московская жизнь.


* * *

В Столешниковом переулке было изумительное кафе «Красный мак». Великолепная кухня, изысканный интерьер делали его местом весьма престижным и посещаемым определенной публикой.

Днем в кафе собирались люди, имеющие отношение к ювелирке. Мастера-художники, способные сделать любые украшения, ничем не хуже своих знаменитых коллег из фирмы «Фаберже», «черные» ювелиры, работающие с камнями и золотом с криминальной биографией, и тайные торгаши драгоценностями.

В двух шагах находилась знаменитая скупка ювелирки, и хотя она была на Петровке, ее все равно именовали скупкой в Столешниковом.

Вокруг нее толкалась куча перекупщиков. Самыми знаменитыми были два брата по кличке «Морда» и «Морденок» и здоровенный фиксатый мужик, имени которого никто не знал, и все его звали Булюль. Этот контингент никогда не посещал «Красный мак», их точкой встреч был ресторан «Урал» в самом конце Столешникова.

Единственный вольный охотник за ювелиркой, допущенный в чопорный мир солидных жуликов, был Юрка Тарасов по кличке «Тарас». Он всегда был сногсшибательно элегантен, весьма образован.

Юрка одевался только в иностранные вещи, что могли позволить себе лишь люди, ездившие в загранкомандировки или работающие там. А таких было очень немного.

Мне удалось узнать, откуда Тарас достает фирменный прикид. Все оказалось просто: в его доме три квартиры занимали русские труженики американского посольства. Они по дешевке скупали у поджигателей войны пальто и плащи, костюмы, пиджаки, галстуки и перепродавали их через Тараса. Именно за эти возможности солидные люди из «Красного мака» держали Тараса как ровню: хорошо одеваться хотелось всем.

Юра Тарасов и рассказывал мне о постоянных посетителях. Особенно меня интересовал респектабельный господин Лаврецкий Герасим Августович. Он везде появлялся с красавицей женой по имени Лена. Это была весьма шикарная пара для Москвы тех странных времен.

Чету Лаврецких можно было встретить в самых злачных московских местах. Они всегда были богато и со вкусом одеты, а при виде Лениных украшений у московских дам сводило скулы от зависти.

Никто не знал, кто этот таинственный человек Лаврецкий. С каких денег он живет, так говорили в те годы московские деловые, было понятно – балуется камешками.

Тогда не существовало такого понятия, как нынче, – не работающий москвич. Тогда все проживающие в столице обязаны были работать и ежегодно сдавать в домоуправление справку с места, в котором он трудится. Иначе – поездка за сто первый километр с обязательным привлечением к труду.

Но гражданину Лаврецкому это не грозило, ежегодно он отдавал в домоуправление справку, что является художником-трафаретчиком фабрики облпромкооперации в городе Кунцево. Тогда этот жилой массив гордо именовался городом районного подчинения.

Но об этом я узнал позже, когда Лаврецкого и его жену убили.


* * *

Молочница Варвара Ефимовна Евдокимова каждое утро разносила по дачам молоко, домашний творог и сливки.

Она знала всех, и ее знали все. На даче Лаврецких она оставляла на крылечке ежедневно литр молока, банку сливок и творог.

Деньги лежали в почтовом ящике на двери.

И в тот день, поставив продукты на крыльцо, полезла в ящик, но денег там не было. Она решила постучать. Но только прикоснулась к двери, как та открылась. Евдокимова опасливо вошла в дом и позвала хозяев. Молчание.

Тогда она заглянула в одну из комнат. Там царил чудовищный беспорядок. На полу валялись распоротые диванные подушки, книги; мебель была отодвинута, из шкафа выброшены все вещи.

Евдокимова прошла через вторую комнату, где была разворочена даже облицовка камина, поднялась на второй этаж и увидела хозяина дачи.

Лаврецкий был привязан к столу, а руки большими гвоздями прибиты к столу.

Евдокимова многого насмотрелась за войну, поэтому не потеряла присутствия духа и поспешила на соседнюю дачу – к знаменитому летчику Михаилу Водопьянову, у которого стоял городской телефон.

Заместитель начальника уголовного розыска Московской области подполковник Скорин приехал на место убийства, чуть позже там уже работали его ребята и местные опера. Он прошелся по комнатам, спустился в подвал, на полу валялись разбитые бутылки вина и пахло землей и виноградом.

За полками зиял выпотрошенный сейф. Значит, хозяина пытали именно из-за этого железного ящика.

Налет и убийство были делом достаточно частым в работе угрозыска. Но с пытками, особенно такими зверскими, Скорин сталкивался только во время войны, когда милиция вслед за армией приходила в освобожденные города.

Оставив экспертов работать на месте преступления, Скорин вместе с опергруппой поехал в Москву в адрес убитого. После долгих звонков оперативники открыли замок и нашли в квартире труп молодой женщины, жены Лаврецкого. Эксперт определил, что, возможно, она была зверски изнасилована, потом ее пытали, после убили.

Криков Елены Лаврецкой никто не слышал, преступники заткнули ей рот кляпом и завязали куском, оторванным от портьеры.

В ванной комнате нашли вскрытый замаскированный сейф.

На полу в коридоре на ковровой дорожке обнаружили бриллиант в два с половиной карата. Видимо, налетчики потеряли его, когда складывали ценности в мешок.

Опрос соседей ничего не дал. Только на следующий день один из жильцов дома вспомнил, что видел, как со двора в арку входили трое хорошо одетых людей среднего возраста. Один в светлом костюме, двое других в темных. В руках у них были маленькие чемоданчики.

Оперативник, опросивший кассиршу на платформе Купавна, выяснил, что в Москву на вечернюю электричку брали билеты трое мужчин, один из них был в светлом костюме.


* * *

Убийство и ограбление семьи Лаврецких совершилось совсем некстати. Все силы уголовного розыска были брошены на разработку банды, грабившей магазины и сберкассы. Позже ее назовут бандой Митина. Тогда же появилась банда Комара, гастрольная группа Довганя, вооруженная кодла Матвеева.

Вообще, 1952 год был кровавым. Послевоенные банды удалось разгромить, а с ворами угрозыск справлялся достаточно удачно.

Министр госбезопасности Игнатьев вызвал к себе руководителей милиции. Необходимо пояснить, что арестованный как враг народа бывший шеф МГБ генерал-полковник Абакумов вывел милицию из подчинения МВД и перевел в МГБ. Поэтому всемогущий министр Семен Игнатьев и собрал на совещание милицейское начальство.

Игнатьев никогда не занимался оперативной работой, даже в армии не служил. Он был крепким партруководителем, привыкшим стучать кулаком на секретарей райкомов и материть председателей колхозов.

С милицейскими комиссарами он разговаривал, как с колхозными бригадирами. Для начала он обложил матом людей в серебряных погонах, а потом пообещал, что если не разберутся с бандитами, то поставит их со свистками на перекрестках.

Указания министра с чудовищными угрозами покатились вниз, вплоть до самого замордованного опера, работавшего «на земле». Правда, их не очень испугала перспектива расстаться с милицейской службой.


* * *

Скорин после беседы с комиссаром милиции Овчинниковым, который не любил материться и говорил предельно вежливо, но так, что у подчиненных тряслись руки, вышел весьма печальный. Никаких зацепок по тройке бандитов пока не было.

Самые опытные агенты только разводили руками.

Ночью Скорина разбудил телефонный звонок. Звонил Дерковский из МУРа, работавший по убийству Елены Лаврецкой.

– Немедленно приезжай на Сретенку.

Убита была семья скупщика краденого Глухова по кличке «Глухарь». Хозяина квартиры пытали и приколотили его руки к столу гвоздями.

– Работали наши клиенты, – сказал Дерковский, – но это не урки.

Блатники, даже арестованные, могли сдать подельника, но скупщика краденого – никогда.

Глухарь в московской блатной иерархии был человеком заметным и уважаемым. Он всегда выручал воров деньгами под будущее дело и никогда не брал процентов. Мог бескорыстно помочь вернувшимся из лагеря. Он слыл зажиточным, потому что имел дело с камнями и драгметаллами.

На следующий день в Сандуновских банях Скорин встретился с вором в законе Митрошей. После парилки пили пиво в кабинке с плотными шторами.

– Игорь Дмитриевич, я тебя уважаю, но мокрушников этих мы сами найдем и по нашим законам накажем. Они у Глухаря много чего взяли, там на сохранении лежали вещи авторитетных людей.

– Пока ты их искать будешь, они опять намокрушничают, на шестерых деревянный бушлат одели. Ты умишком-то раскинь.

– За Глухаря мы все равно должны получить.

– На зоне или в крытке получите за него за всю масть.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Я тебе верю, ты честный опер. Если что узнаю, тут же сообщу.

Но помощь Митроши не понадобилась. В письменном столе Лаврецкого при обыске нашли блокнот с номерами облигаций золотого займа. Вполне естественно, что эти номера были разосланы во все сберкассы Москвы и области.

И вот в угрозыск позвонили из сберкассы в Химках. Пришел человек с облигациями, номера которых совпадали с ориентировкой.

Человека взяли. Он оказался прорабом-строителем.

Задержанный рассказал, что продал мотоцикл трем хорошим ребятам и те предложили ему вместо денег облигации золотого займа.

Разницы не было. Эти облигации в сберкассах принимали один к одному. Он их тратить до тиража не хотел, а тут подвернулась трофейная легковушка ДКВ, он решил ее купить и пошел в сберкассу.

По дороге прораб вспомнил, что покупатели говорили о Долгопрудном.

Три дня милицейская облава катилась по Долгопрудному. Проверяли все гаражи, сараи, голубятни. Мотоцикла не было.

На четвертый день на самом краю поселка наконец нашли искомое. Хозяин, бойкий старичок, пояснил, что к нему обратились очень вежливые люди, попросили присмотреть за мотоциклом и хорошо заплатили за беспокойство.

Решено было оставить засаду.

За мотоциклом явились через два дня. Человек вошел во двор, поднял брезент, начал осматривать мотоцикл.

Хозяин дома и оперативники из окна наблюдали за ним.

– Это совсем другой человек.

Парень опустил брезент и позвал хозяина.

Тот вышел на крыльцо.

Гость сообщил, что привез деньги и должен отогнать мотоцикл своему соседу, хозяину мотоцикла. Тот занемог, поэтому и попросил его помочь.

Опера выяснили, что сосед – Григорий Цыганков по кличке «Гришка Рома». Клиента этого отлично знали в угрозыске. В 1949 году Цыганков освободился, срок сократили по амнистии ко Дню Победы, и залег на дно.

Мотоцикл доставили Грише. И взяли его под плотное наблюдение.

Теперь-то Скорин понял, кто мог загонять гвозди в руки жертв. Гришка Рома славился необыкновенной жестокостью даже среди налетчиков, поэтому с ним вместе никто не хотел работать.

Через два дня наружка засекла, как Гришка вошел в будку телефона-автомата. Удалось засечь номер: Е2-17-18. Оказалось, что телефон установлен в коммунальной квартире и проживает там только один человек, вызывающий подозрение: уволенный в прошлом году за рукоприкладство лейтенант Сергей Славич.

Телефон поставили на прослушку и выяснили, что Славич, Рома и некто третий, по имени Вилен, должны встретиться в двенадцать часов в кафетерии «Форель» на улице Горького.

Было в Москве чудное место. Я никогда в жизни не ел и вряд ли уже попробую таких вкусных рыбных пирожков, которые пекли в «Форели»… А как там делали фаршированную рыбу и самое дешевое блюдо – запеченные крабы!

Именно в этом замечательном месте и встретились бандиты.

Народу в кафетерии было немного. За мраморными высокими столиками стояло несколько человек. Когда бандиты выпили по первой, к столу подошли Скорин и Дерковский.

– Красиво отдыхаешь, Гриша, – усмехнулся Сергей Дерковский.

Рома оглянулся: от столиков к ним приближались оперативники.

– Не дергайся, Гриша, – сказал Скорин, – все перекрыто. Чуть что – положим прямо здесь. В Таганку тебе пора, там тебя Митрошины кенты ждут, за Глухаря предъяву сделать.

Овчинников, выслушав доклад Дерковского и Скорина, поздравил их и премировал окладом. Как-никак уложились к съезду партии, который должен был начаться через три дня.


* * *

Меня съезд совершенно не волновал, газет я не читал, а по радио слушал только две передачи: «Театр у микрофона» и «Песни советских композиторов». Политикой я тогда, как, впрочем, и сейчас, не интересовался. В те времена – потому что верил нашему великому вождю, а сейчас, после ельцинской криминальной революции, не верю ни единому слову наших политиков.

Я не знал, что серого человека с вялым рукопожатием больше бояться не надо. 1952 год стал временем сговора Берия и Маленкова. Сталин был настолько плох, что даже не мог сделать основной доклад на съезде.

Над Ворошиловым и Молотовым сгустились тучи «царского гнева». Проживи Сталин на месяц дольше – и два пламенных революционера сгинули бы во внутренней тюрьме МГБ.

Маленков и Берия сделали невозможное: убрали две сталинские тени – личного секретаря Поскребышева и начальника личной охраны вождя генерала Власика.

Теперь на их пути к власти стоял лишь один человек – сам Сталин. И только они знали, насколько серьезно он болен.

А страна жила своей обычной жизнью. Люди работали, выполняли очередной пятилетний план, ходили в гости и в театры, только по-прежнему боялись ночных звонков. Именно в 1952 году с московского Бродвея исчез человек, который гулял там каждый вечер. Был он высок, элегантен и весьма импозантен. Он шел, раскланиваясь с примелькавшимися столичными фланерами. И люди, с которыми он здоровался, вздрагивали от страха.

Это был министр госбезопасности Виктор Абакумов. Все знали о его преданности Сталину, поэтому Берия и Маленков сделали так, что его арестовали, а министром стал партработник Игнатьев.

Я приведу отрывок из его письма Маленкову и Берия:

«Со мной проделали что-то невероятное. Первые восемь дней держали в почти темной холодной камере. Далее в течение месяца допросы организовывали таким образом, что я спал всего лишь час-полтора в сутки, и кормили отвратительно. На всех допросах стоит сплошной мат, издевательство, оскорбления, насмешки и прочие зверские выходки. Бросали меня со стула на пол… Ночью 16 марта меня схватили и привели в так называемый карцер, а на деле, как потом оказалось, это была холодильная камера с трубопроводной установкой, без окон, совершенно пустая, размером 2 метра. В этом страшилище, без воздуха, без питания (давали кусок хлеба и две кружки воды в день), я провел восемь суток. Установка включилась, холод все время усиливался. Я много раз… впадал в беспамятство. Такого зверства я никогда не видел и о наличии в Лефортово таких холодильников не знал – был обманут… Этот каменный мешок может дать смерть, увечье и страшный недуг. 23 марта это чуть не кончилось смертью – меня чудом отходили и положили в санчасть, вспрыснув сердечные препараты и положив под ноги пузыри с горячей водой».

Вот ведь удивительное дело! Не знал министр, как допрашивают арестованных его подчиненные. А может, забыл, как сам выбивал показания, работая старшим опером секретно-политического отдела НКВД?


* * *

Последний год сталинской эпохи. В Москве разгул бандитизма, жесткие допросы в Лефортовской тюрьме, невероятная гонка вооружений и ожидание новой войны.

И через много лет я часто вспоминал ушедший 52-й год. И не по тем событиям, что происходили в Москве, – бандитизм, интриги в Кремле.

В моей личной судьбе тоже произошло неприятное событие. Но тогда я этого не знал. В новогоднюю ночь на холодной террасе дачи в Болшеве я заступился за очкастого студента-международника, забыв, что слабые никогда не прощают тем, кто им помог. Послушал бы свою девушку, не полез защищать, – избежал бы многих неприятностей в своей пестрой и не самой легкой жизни.


ХРУЩЕВ (1964)

Вторая половина октября была теплой и яркой. Особенно это было заметно за городом. Я жил тогда в большой деревянной даче в поселке Салтыковка. Хозяева уехали проводить политику партии и правительства в далекие африканские джунгли, а меня ребята-сослуживцы пристроили туда жильцом и одновременно сторожем и истопником.

Каждое утро перед работой я топил печки-голландки, то же самое делал, вернувшись после трудового дня.

В моем распоряжении была огромная, относительно теплая застекленная терраса. Кроме того, мне оставили телевизор «Ленинград», старую радиолу и приемник «Телефункен» с огромным количеством пластинок Апрелевского завода грамзаписи и рижской фирмы «Беллакорд».

Можно было проехать три остановки на автобусе, но я шел пешком. Я шел сквозь осенний лес, и настроение мое улучшалось с каждым шагом. По дороге на службу я решил заглянуть в кафе «Водопад», тем более что закрывалось это замечательное место 1 ноября.

А кафе было действительно замечательное. Пристроилось оно на краю оврага, внизу с шумом падала вода из родничка.

Здесь можно было выпить пива и портвейна, который продавался в пятилитровых банках, и, конечно, водку, выдаваемую буфетчиком добрым знакомым. Фирменным блюдом была яичница с колбасой и цыплята, жаренные на вертеле, которых привозили с Кучинской птицефабрики. Любили мы с товарищами по работе зайти сюда и огорчить организм белым хлебным вином.

Еще не доходя до «Водопада», я почувствовал божественный запах жареного мяса. В кафе за столиками – пивными бочками – сидели мой добрый товарищ шофер-дальнобойщик Костя Журавлев и четверо работяг с машиностроительного завода.

На мангале буфетчик жарил натуральные шпикачки, а стол у моих знакомцев был завален вяленой рыбой, солеными огурцами и крупно нарезанной колбасой.

– Давай, давай к нам! – весело заголосили они.

Я сел, один из работяг достал две поллитровки и лихо разлил по граненым стаканам.

– Ну, давай с праздничком.

– С каким? – удивился я.

– Как с каким? – загалдели мои собутыльники. – Никиту-кукурузника скинули. Давай.

Мы дали. Закусили степенно.

– А за что вы его так не любите? – спросил я.

– Ты, парень, не из наших, не из рабочего класса, ты статейки раньше писал, теперь порядок наводишь, а мы – работяги.

Он протянул над столом сильные мозолистые руки.

– Я этими руками себе уважение завоевал и семью кормлю. А что этот пидор сделал? Цены поднял. На молоко, мясо.

– На водку, – трагически вмешался Костя Журавлев.

– И то верно. Деньги настоящие поменял на фантики, раньше сотня была купюрой, а с десяткой нынче один раз в магазин зайти. А когда работяги пошли свои права качать, он их из пулемета…

– Вот мы об этом говорим и ничего не боимся. Это нам Хрущев дал, а при Сталине…

– А что при Сталине? – оборвал меня собеседник. – Он рабочих не трогал, он наш класс уважал.

Спорить с ним было бесполезно, и мы выпили.


* * *

Возможно, в этот же яркий осенний день в сторону Усова бежала маленькая «шкода» салатного цвета. Молодая женщина, управлявшая машиной, прекрасно разбиралась в географии подмосковного номенклатурного заповедника. Она остановила машину у самой главной дачи нашей страны.

А дальше начались заморочки. Офицеры КГБ, которые раньше охраняли человека, живущего на даче, теперь караулили его, поэтому получили строгий приказ никого не пускать к нему.

Но к вахте подошла подруга, которая сама и пригласила посетительницу. Машину оставили у ворот и пошли по длинной дороге. Вошли в дом. В огромной столовой за таким же огромным столом сидел старый лысый человек и горько плакал. Еще несколько дней назад он руководил огромной страной и был Верховным главнокомандующим одной из самых боеспособных армий мира. Всего несколько дней назад…

А сегодня сквозь слезы он говорил, что шел по ленинскому пути, а соратники его предали…

Маленький эпизод отставки…

Он плакал от горя – его лишили власти и от обиды, жестокой и неожиданной, нанесенной людьми, которых он не очень-то и уважал.

«Если бы выставить в музее плачущего большевика…» – написал в свое время Владимир Маяковский.

Через десять лет эта молодая женщина стала моей женой и рассказала эту печальную историю.

Хрущев искренне и свято верил, что идет по пути, начертанному Лениным, как говорили ему всего лишь полгода назад соратники в день его юбилея – 70-летия.


* * *

Я хорошо помню этот знаменательный апрель. Портретов Хрущева не было, пожалуй, лишь на дверях общественных туалетов, а так они висели везде, напоминая забытые сталинские времена, которые так осудил юбиляр.

Все было. И очередная Золотая Звезда, и торжественные собрания, и организованное ликование в колхозах и на заводах… В колхозах тем торжественным апрелем мне побывать не удалось, а на заводах я был. Видел мрачных рабочих, слушавших потоки славословий, льющихся с трибун.

Они не простили юбиляру понижение расценок и повышение цен на мясо и молоко. В этот день можно было вспомнить и вырубленные яблони в деревнях, и сданных на мясо коров – после введения налогов на каждое дерево, каждую корову. На Востоке даже ишаков выгнали из родных дворов, и они слонялись по улицам селений.

Рабочие молчали, только группы скандирования, организованные из парткомсомольского актива, выкрикивали бодрые лозунги.

А на экранах телевизоров и в знаменитом документальном фильме «Наш дорогой Никита Сергеевич» соратники крепко обнимали юбиляра, сравнивая его с самим основоположником.

Они говорили, а заговор против «нашего» Никиты Сергеевича набирал обороты. Во главе его формально стоял Брежнев, а на самом деле политическую кашу варили комсомольцы, прорвавшиеся к власти во главе с Александром Шелепиным и Владимиром Семичастным. Два председателя КГБ, один бывший, а другой действующий, были огромной политической силой. Тем более что Шелепин, уйдя из спецслужбы, стал фактически вторым человеком в партии, ему подчинялись все органы партийного и государственного контроля.

Однажды показывали по телевидению очередной фильм о трудной судьбе Никиты Хрущева. Авторы постоянно педалировали мысль, что вся история со знаменитой выставкой в Манеже была спровоцирована врагами руководителя партии, чтобы поссорить этого смиренного самаритянина с интеллигенцией.

Полноте! С кем его хотели поссорить? С десятком художников и писателей? Никита Хрущев в мелочах был не из тех людей, которому можно было внушить чужое мнение. Ему действительно не понравились выставленные картины, и его мнение поддерживал президент Академии художеств Серов. А что касается молодых писателей, он их не читал и не собирался этого делать. Просто они, как любили говорить в те годы, не «разоружились перед партией».

Для руководителя КПСС подлинной интеллигенцией был зал, полный творцов социалистического реализма.

Мне в свое время пришлось увидеть этих людей вблизи и услышать их пламенные выступления. По заданию редакции я поехал в Театр киноактера, где собрались жаждущие крови Бориса Пастернака авторы трескучих поэм, романов о рабочем классе и трудовом крестьянстве.

Что они говорили! Мне даже не верилось, что эти люди именуют себя «инженерами человеческих душ».

И только выйдя на улицу Воровского, после завершения спектакля всенародного обсуждения, я понял, что все эти люди смертельно завидовали Борису Пастернаку.

Не они, а он получил самую престижную в мире премию за литературу – Нобелевскую и мировое признание, и именно это делало прекрасного поэта врагом творцов, объединенных Союзом писателей.

После своего юбилея Хрущев еще давал указания, которые старались по мере сил не выполнять, собирал совещания, ругал матерно соратников, а те, боясь, что не доживут на своих постах до дня переворота, восхваляли его политическую прозорливость.

Ему говорили о заговоре. Его предупреждали сын и бывший управделами ЦК КПСС Валентин Пивоваров. Но Хрущев вспоминал льстивые лица своих соратников и не мог поверить, что эта шваль способна на какие-то действия против него. Он не знал, что Брежнев и Семичастный даже серьезно обсуждали возможность его физического устранения. Проигрывали варианты: отравление, авиационная катастрофа и даже арест во время его поездки в Ленинград.

Но они сами испугались своих планов, особенно Семичастный, который был всего лишь типичным комсомольским интриганом. И они сделали ставку на дворцовый переворот.

Ранее такой переворот мог произойти на заседании Президиума ЦК КПСС перед июльским пленумом. Тогда Хрущева спасли два человека: маршал Жуков и генерал Серов.

На этих людей Хрущев мог опереться в любое время, поэтому заговор развивался поэтапно: сначала отправили в отставку маршала Жукова, потом разжаловали и выслали в Приволжский военный округ генерала Серова. Хрущев остался один. Как ростовая мишень в поле.

Был еще один генерал, министр охраны общественного порядка Вадим Тикунов, но заговорщикам не надо было его убирать – Никита Сергеевич сам нажил в нем злейшего врага.


* * *

Глава государства вызвал к себе министра Тикунова. Не поздоровался, что, кстати, было в его манере, и сразу же начал орать на генерала:

– Ты кто, генерал-лейтенант?!

– Так точно, – пролепетал генерал.

– А ты знаешь, как мы таких, как ты, разжалуем? Был генерал-лейтенант – станешь подполковником.

– Чем я провинился, Никита Сергеевич?

– Да у тебя в Москве воры хозяевами города стали. Обокрали квартиру моего помощника, кандидата в члены Президиума ЦК. Срок тебе десять дней. У меня все.

Вадим Тикунов был человеком не сильно храбрым, а тут такое услышать от самого Хрущева!.. Когда Брежнев расформировал МООП и создал МВД СССР, генерала Тикунова отправили советником в Болгарию. Там, крепко выпив, он и передал в красках разговор с Хрущевым.


* * *

Тикунов приехал на Огарева и вызвал начальника МУРа полковника Волкова. Он не кричал и не ругался, а просил главного московского сыщика раскрыть кражу на Кутузовском.

Волков не стал докладывать министру, видимо не желая расстраивать его, что обнесли квартиру на Кутузовском точно так же, как еще пять квартир весьма солидных людей.

Ввиду того что кража эта была взята на столь высокий контроль, Анатолий Волков бросил на ее раскрытие лучших оперев МУРа. В 75-м отделении милиции был создан оперативный штаб, которым руководил начальник отдела МУРа опытный сыщик Сергей Бурцев. Описание вещей передали во все скупки, ломбарды, комиссионки. Опера объехали скупщиков краденого и пообещали жестокую и скорую расправу, когда они не сообщат немедленно, если урки притащат им барахло.

Агент Бурцева на катране у Даниловского рынка приметил пижонистого парня с тоненькими усиками. Хлыщ, спустив деньги и часы, поставил на кон костюм, который очень походил на один из разыскиваемых. Часы тоже были среди похищенных вещей.

Пижон, проиграв костюм, сказал, что заканчивает игру, и уехал.

– Фраернулся я, – сказал хозяин катрана, – хоть костюм этот мне почти даром достался, никакого навара я с него иметь не буду.

– А ты продай его мне, да и часики я бы взял заодно, – предложил агент.

– Бери. Только зачем тебе костюм-то, он не твоего размера.

– Сеструха мужу обнову ищет, а котел я человечку снесу, оценю и лаве тебе верну.

Выйдя с катрана, агент позвонил Бурцеву. Все совпало. Костюм точно подходил под описание украденного на Кутузовском проспекте, а часы предположительно были с другой кражи.

На следующий день один из потерпевших часы опознал, а костюм Бурцев сам понес партийному деятелю. Тот узнал свой костюм и рассказал Бурцеву, что шил его у очень хорошего мастера в Швейцарии.

Все совпало. Агенту поручили выяснить, кто был тот игрок, прокатавший костюм и часы. Его установили быстро. Витя в игроцких кругах проходил под кличкой «Художник», что и соответствовало его профессии: он работал живописцем в кинотеатре «Центральный». В МУРе Витя Художник ничего отрицать не стал.

Да, костюм и часы он проиграл, потому что никогда не носит и не продает выигранные вещи. Едет на игру и ставит их, пока не проиграет.

– А где вы взяли костюм и часы? – спросил Бурцев.

– Выиграл в железку в баре «Пильзень» в Парке культуры.

– У кого?

– Я с девушкой был, а к нам компания подсела. Прикинутые. Не помню как, но они предложили мне зарядить в железку. Зарядили и тут мне покатило. Я у них выиграл триста рублей, вот этот костюм и часы.

– А вы этих парней знаете?

– Видел в первый раз. Одного звали Леша, второго Борис. Ребята непростые, судя по разговору, папаши у них – шишки. Леша, как я понял, учится в международном.

– Послушайте, – вмешался Волков, присутствовавший при допросе, – вы же художник. Сможете их нарисовать?

– А плотная бумага и хороший карандаш найдется?

– Все сделаем для вас, дорогой товарищ Репин, – засмеялся Волков.

Через час рисунки были готовы.

На следующий день установили студента Института международных отношений по имени Алексей и его дружка Бориса.

Действительно, их отцы были весьма крупными шишками.

Но сыщикам повезло, что родители построили своим детям кооперативные квартиры.

Там при обыске и нашли похищенные вещи. Оба крутились в центре московской номенклатурной жизни, бывали в домах министров, цековских работников, генералов. Любыми путями они старались сделать слепки с ключей.

Оставался вопрос: как попасть незамеченными в номенклатурный дом? Вот тут-то появлялся третий и самый главный персонаж этой истории, некто Станислав. Отец его когда-то был крупным военным. Сын окончил училище, но из армии вылетел за пьянку и растрату. Отец устроил его в фельдсвязь, но и там Станислав не удержался.

После смерти отца он придумал, как «обносить» квартиры большого начальства. На кого вахтерши не обратят внимания? На фельдъегеря.

Дело было раскрыто за девять дней.

Счастливый Тикунов позвонил в Кремль, сказал, что задание выполнено и он готов доложить об этом Никите Сергеевичу. Министру ответили, что Хрущев улетел в отпуск. Если бы Тикунов знал, что с юга вернется не грозный Хозяин, а плачущий пенсионер, он, наверно, не стал бы торопиться.


* * *

Об эре Хрущева можно говорить разное, но есть одно, чего нельзя отобрать у него. Сам того не зная, он дал нам надежду. Как журналист я объездил многие ударные стройки. Работал на Крайнем Севере, Дальнем Востоке, на целине. Я видел, как вкалывали там молодые ребята, поверившие Никите Хрущеву.

Они твердо знали, что, проложив еще один километр рельсов, перекрыв еще одну реку, вспахав еще одно целинное поле, мы непременно придем к коммунизму, обещанному генсеком, в 1988 году.

Говорят, что надежда умирает последней.

Они работали и надеялись. Они еще не знали, что надежда может умирать первой.


ЛЕОНИД БРЕЖНЕВ (1982)

Метель летела мимо окон. Ветер раскачивал старый купейный вагон, и казалось, что он мчится сквозь темноту и снег к далекому утру. Печка-буржуйка отливала в полумраке раскаленными боками, мы пили водку, которая была особенно крепкой в эту февральскую ночь.

Перед передним тамбуром вагона лежало несколько пролетов пути, а впереди у края дороги чернел рельсоукладчик. Нашему вагону некуда было торопиться.

Уж рельсы кончились, а станции все нет…

То, что потом назовут станцией, строилось километрах в семи от нашего веселого вагона.

Я собирал материал для очерка и встретил своего старого знакомого, московского парня Эдика Шаповалова. Мы с ним познакомились в 1960 году на Абакан – Тайшете, потом я писал о нем на целине, и вот третье неожиданное свидание – на трассе Байкало-Амурской магистрали.

Мы пили водку, закусывали консервами «частик в томате» и пели песни.

Каждая великая стройка рождала свой фольклор.

Я смотрел на ребят из бригады Эдика, на их сильные умелые руки и думал о том, сколько таких людей я встречал на стройках, буровых, рыбачьих шхунах. Мне было легко и приятно с этими веселыми парнями. Они умели работать, выпить со вкусом, лихо спеть под гитару хорошую песню.

– Понимаешь, – сказал мне Эдик, – мы занимаемся мартышкиным трудом. Делаем насыпи, кладем рельсы, а придет весна – и плавун размоет все к такой-то матери.


* * *

А Леониду Брежневу нужна была «великая стройка», которая останется в веках после него. БАМ – это было нечто сродни целине, Абакан – Тайшету и Красноярской ГЭС.

На строительство дороги уезжали специальные отряды молодых ребят, облаченных в особую защитную форму. Утро страны начиналось с бодрой песни:

Это рельсы звенят – БАМ!

И мало кто знал, что проектировщики умоляли цековских функционеров остановить строительство, которое велось практически втемную, без необходимой геологической подготовки. Но цековским молодцам надо было докладывать Самому, поэтому аргументы ученых мужей принимались только к сведению.

– Все поправим в процессе работы. Дорога должна быть построена как можно скорее.

На монетном дворе в десятках тысяч экземпляров печаталась новая медаль «За строительство Байкало-Амурской магистрали».

Стройка века. Памятник эпохе Леонида Брежнева.


* * *

А в вагончике, затерявшемся в пурге, ребята рассказывали мне, что такое строительство века на самом деле. В другой половине вагона кто-то растянул меха аккордеона и запел звучно и сильно:

Приезжай ко мне на БАМ, я тебе на рельсах дам…


* * *

В Кремле тоже любили поразвлечься, но там проблемы строителей БАМа мало волновали. Старики веселились по-своему. На своих заседаниях они решали необыкновенно важные для страны вопросы.

Выписка из рабочей записи заседания Политбюро ЦК КПСС 16 февраля 1978 года Сов. секретно Экз. единственный Председательствовал тов. Брежнев Л.И.

Присутствовали т.т. Андропов Ю.В., Кириленко А.П., Косыгин А.Н., Кулаков Ф.Д., Мазуров К.Т., Пельше А.Я., Суслов М.А., Устинов Д.Ф., Демичев П.Н., Кузнецов В.В., Пономарев Б.Н., Черненко К.У., Долгих В.И., Зимянин М.Б., Рябов Я.П., Русаков К.В.

БРЕЖНЕВ. Я хотел бы посоветоваться по некоторым вопросам: о вручении ордена «Победа». Все вы проголосовали решение о награждении меня орденом «Победа». Я благодарю товарищей за эту высокую награду. Поскольку решение такое есть, и товарищи предлагают вручить его мне 22 февраля.

ВСЕ. Правильно. 22 февраля будет заседание.

БРЕЖНЕВ. Видимо, для вручения ордена «Победа», может быть, целесообразно было бы одеть военную форму.

ВСЕ. Правильно, это было бы целесообразно.

БРЕЖНЕВ. Но вместе с тем, насколько мне известно, по статуту орден «Победа» носят также и на гражданской одежде.

СУСЛОВ. В статуте нигде не сказано, что он носится на военной форме.

ЧЕРНЕНКО. Этот орден можно также носить и в гражданской одежде.


* * *

Маршалу, награжденному таким орденом, просто необходима была маленькая победоносная война.

И наши войска вошли в Афганистан.

Перепуганный посол в США Добрынин прилетел в Москву, бросился к министру иностранных дел Андрею Громыко и начал рассказывать о реакции президента США Рональда Рейгана и Конгресса США на ввод наших войск в Афганистан.

– Ничего страшного, – успокоил посла министр, – они опомниться не успеют. А мы за месяц управимся и выведем солдат обратно.

Вот что значит старость. А ведь когда-то Андрей Андреевич Громыко был очень умным и думающим дипломатом.

Не получилось за месяц. Не пошла масть… …Через десять лет другой мудрый политик и славный военачальник объявил, что с Чечней он справится за три дня силами одного полка ВДВ…

И опять не пошла карта.

Но давайте вернемся в те замечательные годы, которые потом высоколобые назовут стагнацией или временем застоя, а я с удовольствием называю эпоху Леонида Брежнева временем застолья. И постараюсь чуть позже это показать.

Ну а пока в Кремле сидел престарелый маршал, получивший на юбилей все виды холодного оружия: шашку, саблю, кортик, отделанный золотом и драгоценными камнями.

Военный успех в Афганистане должен был стать еще одной после БАМа исторической вехой правления Леонида Ильича. Он начал войну, а она практически добила экономику страны. Не будь Афганистана, партия Ленина еще бы повластвовала на одной шестой части земного шара.


* * *

В то время я собирал материал для романа, в котором действие происходило в конце Российской империи. 1916 год был воистину роковым для России.

Утлую лодку тогдашней государственности раскачивало, как могло, окружение Григория Распутина. Банкир Дмитрий Рубинштейн, биржевик Манус, карточный шулер и торговец бриллиантами Арон Симонович, журналист и сотрудник охранки Иван Манасевич-Мануйлов, знаменитый проходимец князь Андронников и еще целая шайка голодных и алчных русских жуликов и немецких шпионов.

По-видимому, закаты великих империй имеют массу схожих примет. Если задуматься, то закат царской России очень напоминает закат Советской империи. Годы правления Леонида Брежнева стали некой разрушительной силой для страны неразвитого социализма.

Вокруг правящей элиты появилось огромное количество жуликов и аферистов всех мастей, предсказателей судеб и лекарей-знахарей. В отличие от царской России, большевики сумели заложить более основательный фундамент – почти четверть века нашу страну не могут уничтожить «потомки» распутинского окружения.


* * *

Четырех полковников вызвал к себе зампред КГБ генерал армии Цинев и поручил им весьма секретную и ответственную спецоперацию. Той же ночью четыре офицера, за спинами которых был определенный боевой опыт, полученный во время всевозможных государственных переворотов в разных странах Африки и Латинской Америки, вылетели в Кабул.

Там в обстановке повышенной секретности наша резидентура передала им двух человек – вполне благообразных господ с маленькими чемоданчиками. Их необходимо было доставить в Москву.

Когда специальный борт приземлился на подмосковной военной базе, прямо к трапу подлетели две «Волги» с антеннами на крыше. Почтенных господ усадили в машины, и «Волги» по осевой двинули в Москву.

Таинственных афганцев привезли… на ювелирную фабрику. Там им выделили мастерскую, находившуюся под постоянной охраной. Золото афганским ювелирам было дано из госзапаса, а драгоценные камни они привезли с собой.

В обстановке особой секретности началась работа над созданием ордена «Солнце Свободы». Изготавливался он в единственном экземпляре. Ни до, ни после этим знаком отличия никто не будет награжден. Так афганское руководство оценило вклад маршала Брежнева в изнурительную войну в предгорьях Гиндукуша.


* * *

Какая смешная история. Весьма и весьма немолодой человек, к тому же нездоровый, напичканный транквилизаторами, радуется, как ребенок, очередной награде. Безусловно, трогательно, если бы это был отставной генерал, а не руководитель огромной страны.

На работу глава государства приезжал на два-три часа. Как говорили мне сотрудники его аппарата, он совершенно не мог работать с важными документами и немедленно расписывал их членам Политбюро.

Единственное, на что у него хватало сил, – решение кадровых вопросов. Этим он занимался лично, тасуя колоду соратников.

Самые разные люди, работавшие в соответствующих учреждениях, рассказывали, что якобы Леонид Ильич несколько раз просился в отставку по состоянию здоровья. Но члены Политбюро уговаривали его остаться, так как они еще не успели сговориться, кому быть первым лицом в государстве. 1982 год стал годом жестокой аппаратной войны. Будущий генсек ЦК КПСС Юрий Андропов безжалостно разбирался со своими конкурентами.

А больному хозяину земли Русской давали новые игрушки. Чем бы дитя ни тешилось…


* * *

Как-то вечером мне позвонил мой товарищ Саша, работавший референтом в аппарате Брежнева, и сказал:

– Я сейчас заеду к тебе и покажу нечто весьма интересное.

Он приехал, мы сели выпить по рюмке, и он достал из кармана здоровенное алое удостоверение.

– Посмотри.

Я взял в руки это кожаное чудо и увидел на обложке выдавленный золотом орден Ленина и надпись «Союз писателей СССР».

Раскрыл и увидел гознаковскую бумагу.

– Что это?

– Новый билет Союза писателей.

Удостоверение было больше всех, которые мне приходилось видеть, в нагрудный карман оно не помещалось.

– У нас же в союзе есть членский билет.

– Был. Союз журналистов вручил Лене удостоверение и значок.

Оговорюсь сразу, значок был сработан по спецзаказу из драгметаллов.

– Так вот, – продолжал мой гость, – Сам посмотрел, увидел вклеенные странички для уплаты членских взносов, они были там лет на десять вперед, и расстроился. Он точно уловил движение времени и понял, что столько не проживет. Зав отделом культуры Шауро немедленно связался с председателем Союза писателей Георгием Марковым, и они срочно разработали новый билет. Номер первый вручат Ильичу, ну а вам – как получится.


* * *

Через некоторое время мы все увидели на телеэкране прием Леонида Ильича в члены Союза писателей СССР. Переполненный торжеством момента председатель Союза писателей Георгий Марков вручал генсеку писательский билет за номером один. А через несколько месяцев все тот же Марков, но уже как председатель Комитета по Ленинским премиям, вручил «дорогому Леониду Ильичу» Ленинскую премию за литературу.

К тому времени генсек порадовал читателей тремя автобиографическими полотнами: «Малая Земля», «Возрождение» и «Целина».

Все эти эпохальные сочинения не только были опубликованы гигантскими тиражами, но и печатались в колыбели общественной мысли – журнале «Новый мир». За право опубликовать сочинение вождя дрались все главные редакторы толстых журналов, однако победил «Новый мир».

Кстати, в прогрессивной по тем временам «Литературной газете» «Малая Земля» печаталась отдельными вкладышами.

Когда-то, в 50-е годы, мы все, независимо от будущей специальности, изучали мудрый труд Сталина «Марксизм и вопросы языкознания». Я никак не мог понять тогда, для чего мне, будущему командиру десантного взвода, нужен марксизм, а тем более вопросы языкознания.

Но все равно изучали.

В 80-е вся страна изучала труды «мудрого последователя дела Ленина товарища Леонида Ильича Брежнева» на партучебе, на специальных научных конференциях.

Я в те годы руководил весьма популярным изданием – литературным приложением «Подвиг». У него был огромный тираж и чудовищная популярность у читателей.

Так вот, вызвало меня начальство и сказало, что в одном номере будет целиком опубликована «Малая Земля».

Необходимо было найти художника, который воссоздал бы светлый образ генсека на Малой Земле. Но, оказалось, мы ломились в открытую дверь. Народный художник Налбандян уже изобразил полковника Брежнева на этом легендарном плацдарме.

Завезли в типографию финскую бумагу высшего качества и отличный переплетный материал. Все было готово для эпохального издания.

И вдруг, слава богу, пришла команда сверху – «отбой!».

Радости моей не было границ, уж очень не хотелось печатать эту муру.

Правда, писали эти книги талантливые литераторы: Анатолий Аграновский, Аркадий Сахнин, Владимир Губарев. Это была элита, лучшие советские очеркисты.

Надо сказать, что поступили с ними не очень прилично. Короче, просто кинули. Обещали высокие гонорары, квартиры, награды, но не только ничего не дали, а даже спасибо не сказали.

Стая помощников вождя преподнесла ему тексты как нечто созданное их трудами. Особенно угадал в этой игре главный помощник генсека Константин Черненко.

Итак, к последнему году своего правления Брежнев подошел усыпанный почестями и наградами. Раньше считалось, что больше всех в мире поимел орденов диктатор Доминиканской Республики генералиссимус Трухильо. У него было сорок четыре наградных знака.

Брежнев превзошел Трухильо: у него на мундире умещалось, правда с трудом, шестьдесят с лишним колодок.

Кроме того, он стал лауреатом Ленинской премии мира, Золотой медали мира имени Ф. Жолио-Кюри, получил высшую награду в области общественных наук – золотую медаль имени Карла Маркса и Ленинскую премию в области литературы и искусства.

Но одна награда как нельзя точно определяла суть всей брежневской эпохи – статуэтка «Золотой Меркурий». На ногах античного божества были крылышки. Так как паренек этот не только считался покровителем торговцев, но и воров.

Видать, крылышки помогали быстрее сматываться от погони.

Символ эпохи – покровитель воров.


* * *

Сегодня много пишут, пытаются анализировать восемнадцать лет брежневского правления.

Находят просчеты политические, экономические, социальные, пытаясь определить эволюцию «застоя». Но почти все высоколобые экономисты и умудренные историки обходят в своих изысканиях главное, на мой взгляд. Именно в эти восемнадцать лет началось то, что мы расхлебываем по сегодняшний день, – криминализация общества.

В этот период были заложены основы страны, в которой закон подменен понятиями.

В годы застоя началось сращивание партийного и советского руководства с преступными группами.

Схема была простой. Теневой прибыльный бизнес, «черные» адвокаты, посредники, местная власть были тесно связаны. А охраняли их от неприятностей воры в законе, назначенные после знаменитого кисловодского сходняка смотрящими за регионами.

Именно эти люди делили миллионную прибыль от незаконного производства.


* * *

В сентябре 1982 года мы веселой компанией завалились в ресторан «Сосновый бор» в поселке Усово недалеко от Москвы. Это было весьма модное место. Если в ресторане «Архангельское» собирался народ погулять «за всю масть», то в Усово приезжали послушать ретро-певицу Ингу и спокойно посидеть.

За огромным столом гуляла пестрая компания. «Держал стол», как тогда принято было говорить, а конкретнее – угощал всех, знаменитый московский человек, один из королей подпольного трикотажа Миша Фридман.

Его цеха и мелкие фабрики, разбросанные по Подмосковью, снабжали весь Кавказ и Сибирь женскими брючными костюмами из джерси, с обязательной наклейкой, что этот прекрасный товар сработан в романтической Италии.

Как говорили знающие люди, Миша держал все Подмосковье и часть столицы. В его компании я увидел деятелей из обкома КПСС, зампрокурора, милицейских начальников и еще каких-то, видимо, серьезных людей, облеченных властью.

– Гуляет Миша, – сказал мой товарищ, крупнейший специалист по теневикам. – Победу празднует.

Разговорить моего друга было нелегко, но кое-что мне из него выжать удалось.


* * *

В апреле на Мишино производство было отправлено несколько тонн ткани для изготовления знаменитых женских костюмов.

Сырье отправили, но до Фридмана оно не дошло. Более того, исчезли грузовики, а четыре водителя и экспедитор попали в больницу с острым отравлением клофелином. Надо оговориться, что в 1982 году препарат этот спокойно продавался в аптеках и проститутки еще не взяли его на вооружение.

Когда экспедитор очухался, то нарисовал Мише леденящую душу картину: их остановила ГАИ, потом его и водителей напоили какой-то дрянью, они отключились и их привязали к деревьям, где страдальцев нашли аборигены.

Подобного не случалось. Из-за сырья возникали мелкие конфликты, но такого махновского налета еще не было. Единственное, что пояснил экспедитор, – нападавшие были или грузины, или армяне.

Дело Фридмана контролировали не уголовники, а местные власти, поэтому охрану предприятий и товара осуществляли не блатняки, а специально набранные спортсмены.

С помощью, естественно, купленных ментов люди Фридмана вышли на налетчиков. Грузинские деловые открыли трикотажное производство в соседней, Калининской области. Охраняли их кутаисские воры.

Мирные переговоры ничего не дали. Тогда люди Фридмана похитили жену и дочь грузинского теневика и выдвинули условие: сырье в обмен на родственников. Это могло стать началом криминальной войны. А она никому не была нужна. Империя Миши Фридмана, рухнув, погребла бы под обломками не только дельцов, но и их сановных покровителей.

Поэтому, как поведал мне мой друг, в живописном месте на озере Селигер произошла историческая встреча. Там вели переговоры не наши цеховики и не блатняки. Договаривались о мирном исходе дела о налете на караван Фридмана те, кто учил нас свято соблюдать «моральный кодекс строителей коммунизма». Был такой знаменательный документ в те далекие времена.

Власти предержащие договорились. И снова заработали станки на фабриках Миши Фридмана.


* * *

Эпоха Брежнева прославилась небывалой по тем временам коррупцией. Дело «Океан», дело Трегубова, Ставропольское дело, Сочинское, Ташкентское… Коррупция, как раковая опухоль, съедала страну.

Двенадцатого ноября 1982 года хоронили Леонида Брежнева.

У нас уже был опыт великих похорон. Организаторы учли ошибки, и центр Москвы был плотно перекрыт.

Но, в отличие от 53-го, когда провожали в Мавзолей Великого вождя все народов, к Колонному залу, где лежал сиятельный покойник, никто не рвался.

Мерзли на ноябрьском ветру солдаты и милиционеры, а скорбящей толпы не было.

Когда гроб с телом генсека опускали в могилу, оборвалась веревка.

Траурную речь произносил новый руководитель страны Юрий Андропов. Он прославился борьбой с коррупцией. И мало кто знал, что все эти дела, о которых судачили на московских кухнях, были просто борьбой за власть.

Леонид Брежнев руководил страной восемнадцать лет и оставил нам в наследство коррумпированный госаппарат. Именно коррупция легла в основу фундамента нового «демократического общества», в котором нам «посчастливилось» жить.


ЮРИЙ АНДРОПОВ (1983)

С таким же успехом этот год можно назвать первым, так как он был единственным годом правления Андропова. Но именно тогда в стране появилось множество легенд, и по сегодняшний день я не могу в них разобраться, отделить правду от выдумки.


* * *

1983 год. Март. Я еду на Киностудию имени Горького. Шофер такси, разбитной московский мужичок, расспрашивает меня о кино и артистах. Сам делится воспоминаниями, кого из знаменитых развозил домой из ресторана. Треп идет. Веселый московский треп.

Мы прощаемся довольные друг другом. И водитель таинственно говорит мне:

– Ты поаккуратнее, друг, по городу облавы идут.

– Ты что, какие еще облавы?

– Попадешь – узнаешь.

Ни о каких облавах я тогда не думал. На студии по моему сценарию делали двухсерийный фильм «Приступить к ликвидации», по тем временам большая удача, и я был весь поглощен этой работой.

На студию меня выдернул директор картины, надо было выбить дополнительные деньги к смете, а сделать это без особого труда мог только я, так как директором студии стал мой хороший товарищ Женя Котов.

Но Жени на работе не было, он находился «в верхах», и я пошел к его заму, знаменитому на весь кинематограф крикуну и матерщиннику Грише Рималису.

Когда я вошел в его кабинет, Гриша сказал сразу:

– Нет!

Далее следовали выражения непереводимые.

– Что ты кричишь, я же к тебе зашел кофе выпить.

Секретарша принесла кофе. У Гриши нашлось по рюмке хорошего коньяка. Мы пили кофе и говорили о будущем фильме. Я сетовал, что не хватает денег на найм машин того времени, «эмок», «виллисов», «студебекеров».

– Давай письмо, – сказал Гриша.

Я вынул заранее заготовленную бумагу, и он поставил резолюцию. Мы выпили еще по рюмке. И нам очень захотелось есть.

– Пойдем на ВДНХ, в «Узбекский», возьмем манты и плов.

– Ты что, – Гриша покрутил пальцем у виска, – с ума сошел? В Москве облавы.

– А кого ловят-то?

– Всех, кто в рабочее время ходит по ресторанам, магазинам, баням. Отлавливают и сообщают начальству.

– Гриша, мы же с тобой кинематографисты, начинаем большой фильм, поэтому пришли в ресторан, чтобы прикинуть, можно ли в этом интерьере создать неповторимое художественное полотно. А манты и плов едим в наше обеденное время.

– Тебе хорошо, – вздохнул Гриша, – ты же вольный художник.

Действительно, третий год я не ходил в присутствие и нисколько не жалел об этом. Мое издание, кстати в те годы одно из самых популярных литературных приложений «Подвиг», было весьма трудоемким. Особенно тяжело было отбиваться от умников из ЦК ВЛКСМ, «литературоведов» из ЦК КПСС, начальников всевозможных пресс-служб КГБ, МВД, прокуратуры. А больше всего гадостей делал нам начальник отдела культуры Главпура МО генерал Волкогонов, будущий ярый обличитель советской власти. Но это потом, а тогда он за эту власть готов был порвать на куски любого журналиста. Каждая правдивая публикация о прошедшей войне вызывала у него ярость, и мне приходилось оправдываться наверху.

Освободившись от этих забот, я чувствовал себя вполне счастливым человеком и не боялся никаких облав.

Наперекор всему мы пошли в узбекский ресторан. Выпили, съели разные вкусности и не заметили никаких намеков на облаву.

Но через несколько дней, придя в Сандуновские бани с приятелем, мы заметили, что народу стало значительно меньше, чем обычно.

– Боятся облав, – вздохнул знакомый банщик, принеся к нам в кабину пиво, соленую рыбку и по сотке водки.

– А у вас хоть раз облава была? – спросил я.

– Да пока нет, Бог миловал.

Рассказы об облавах катились по Москве, словно снежный ком, обрастая все новыми и новыми устрашающими подробностями. Говорили о персональных партийных делах, об увольнениях и понижениях в должности.

Удивительное дело. Я в те годы общался по работе с огромным количеством самых разных людей, и никто из них ни разу не попадал в эти ужасные облавы. Правда, все слышали о них. И эти страшные рассказы повлияли на строителей развитого социализма. Опустели бани, куда любил днем сбегать среднеруководящий люд, в ресторанах стало свободнее, исчезло из ЦУМа огромное количество дам из расположенных на улице 25 Октября многочисленных контор и неведомых научных институтов. Власть бескровно добилась своего – укрепила трудовую дисциплину.


* * *

Придя к власти в ноябре 1982 года, Юрий Андропов считал главным в дальнейшем развитии общества укрепление трудовой дисциплины и борьбу с коррупцией. При его предшественнике началось сращивание госаппарата и правоохранительных органов с делягами из теневой экономики, а через них – с королями преступного мира.

Андропова не очень волновали уголовники. Огромная, созданная им машина КГБ могла раздавить их в любую минуту. Андропов свято считал, что разваливающуюся экономику спасут твердая трудовая дисциплина и, конечно, борьба с чиновниками-жуликами. Он всегда говорил, что партия должна опираться на здоровые силы социалистического общества.

В 1982 году, выступая с докладом вместо больного Брежнева, Юрий Владимирович сказал неожиданную фразу: «Мы не знаем как следует общества, в котором мы живем». Этот политический пассаж вызвал в том самом обществе бурю восторга. Вся страна ждала, когда на смену больному Леониду Ильичу придет человек со столь прогрессивными взглядами. Всю жизнь Россия ожидала доброго и умного царя, и вот, наконец, он нашелся.

Особенно ликовала творческая интеллигенция, сразу забыв, что именно при Андропове появилось в КГБ 5-е управление, занимающееся оперативной работой среди интеллигенции.

Я помню, как за столиками Пестрого зала в клубе писателей, знаменитом ЦДЛ, до хрипоты спорили «инженеры» и «сантехники» человеческих душ о прогрессивных реформах нового генсека. Причем целая группа людей утверждала, что они своими глазами читали некий документ за подписью Андропова, направленный членам Политбюро. Это был даже не документ, а ария «варяжского гостя» из оперы «Садко» в новой интерпретации. Документ сей отвергал цензуру, возвращал страну к ленинскому нэпу, значительно облегчал выезд за границу.

Я ни тогда, ни после не видел этого замечательного документа. Но слышал о нем достаточно много. Уверен, что ни один творец или ученый не видел в глаза этой знаменитой бумаги. Слух о ней был подобен слухам об облавах.


* * *

Андропов недаром руководил пятнадцать лет самой сильной спецслужбой в мире. Мои добрые знакомые, работавшие с ним, рассказывали, что оперативному мастерству Юрий Владимирович обучался в годы работы. Он не стеснялся спрашивать у подчиненных, как необходимо поступить в той или иной ситуации.

Но главным коньком его была идеологическая борьба. И в этом, как человек весьма умный, он добился многого. КГБ имел огромную, разветвленную агентурную сеть. Думаю, что именно через нее поползли слухи об облавах и неведомых реформах.


* * *

А жизнь в стране сильно худшала. С продуктами был полный обвал. Во многих областях ввели талоны. Чтобы успокоить народ, на прилавки была выброшена дешевая водка, прозванная благодарным населением «андроповкой». В те годы бутылка обычной водки стоила три рубля шестьдесят две копейки, а «андроповка» только трешку.

Я сам слышал, как в Свердловске, в магазине рядом с гостиницей «Большой Урал», где я «стоял постоем», работяга в строительной спецовке взял две бутылки «андроповки» и сказал:

– Вот нам какого вождя Бог послал. Он о простом работяге думает. Как Сталин, тот тоже цены для народа понижал.


* * *

Сама фигура Андропова порождала целую кучу легенд.

Например, все его биографы пишут о том, что во время войны он, как первый секретарь ЦК ЛКСМ Карело-Финской ССР, активно занимался подготовкой диверсионных групп и руководил партизанским подпольем.

Но в списке его наград нет ни медали «Партизан Отечественной войны», ни медали «За Победу над Германией», ни одного военного ордена.

Правда, значительно позднее он получил орден Красного Знамени по представлению председателя КГБ И. Серова, но это было компенсацией за испуг во время венгерских событий 1956 года (Андропов был послом в Венгрии).

О нем любили говорить, как о весьма образованном человеке, якобы владеющем финским и английским языками. Но люди, близко общавшиеся с ним, утверждали, что никаких иностранных языков он не знал.

А образование у него было среднетехническое. Юрий Владимирович в свое время закончил Рыбинский речной техникум. Значительно позже, будучи уже председателем КГБ, он экстерном сдал экзамены в Высшей партшколе ЦК КПСС.

Андропов писал стихи. Теперь говорят, что неплохие. В отличие от своих коллег по Политбюро, любил джаз и неплохо разбирался в нем.

Но существовала еще одна, главная легенда.


* * *

В сентябре 1982 года министр внутренних дел Николай Щелоков приехал на дачу к больному Брежневу и рассказал ему, что второе лицо в ЦК КПСС, Юрий Андропов, готовится захватить власть в стране. Брежнев разрешил своему другу арестовать Андропова. Получив разрешение, Щелоков начал активно действовать.

В Москву стали выдвигаться три спецгруппы. Одна из них должна была блокировать квартиру Андропова на Кутузовском проспекте, другая – отсечь здание КГБ на Лубянке, а третья – блокировать Старую площадь и арестовать Андропова на рабочем месте.

Но КГБ был вездесущим. Его сотрудники узнали о заговоре Щелокова. При въезде в Москву спецназ КГБ блокировал машину людей Щелокова и разоружил их.

Та же участь постигла группу на Старой площади, а вот на Кутузовском проспекте завязался настоящий бой с применением гранатометов между офицерами девятки и спецгруппой МВД.

Победили, естественно, чекисты.


* * *

Эта легенда долгое время ходила по Москве. Я никогда в нее не верил и никогда не слышал об этом от своих знакомых в обоих ведомствах. Но когда мне впервые рассказали эту сногсшибательную историю, я все-таки пришел к ребятам в МУР и они показали все сводки о происшествиях за сентябрь – никакого огнестрела в Москве в этом месяце не было.

Мне приходилось несколько раз общаться с Николаем Анисимовичем Щелоковым. О нем говорили разное, но политическим авантюристом он не был. Знакомые ребята из УКГБ Москвы, знакомившие меня с материалами о теневом бизнесе, сказали прямо:

– Если бы такое случилось, то Щелоков в тот же день обливался бы горючими слезами в камере Лефортово.

Однако слух о перестрелке на Кутузовском упорно циркулировал по стране, о ней говорили даже «вражьи голоса». Много позже, когда наступила перестройка, данная история начала появляться в газетах и некоторых книгах о том периоде.

Но «параша» эта, как говорят на зоне, сделала свое дело. Люди узнали, что новый генсек чуть не был уничтожен мафией.


* * *

1983 год был продолжением борьбы КГБ с «беловоротничковой» преступностью. В июне арестовали целую группу ответственных торговых работников.

Заместитель начальника Главторга А. Петриков, директор Куйбышевского райпищеторга М. Бегельман, директор гастронома ГУМа Б. Тверентинов, директор гастронома «Новоарбатский» В. Филиппов, начальник отдела организации торговли Главторга Т. Хохлов и т.д. – вот далеко не полный список людей, арестованных по делу московской торговли.

Официальные сообщения об их аресте были опубликованы в московских газетах, страна встречала эти сообщения с невероятным ликованием. Теперь всем стало ясно, почему пустуют полки магазинов и кто съел всю вожделенную колбасу. Доверие людей к новому генсеку было безграничным.

На июньском пленуме ЦК КПСС «за допущенные ошибки в работе» были выведены из состава ленинского штаба партии Н. Щелоков и бывший краснодарский вождь С. Медунов. Такого не было давно. Сообщение появилось во всех газетах.

Волна арестов и разоблачений катилась по Украине и Белоруссии. Андропов рассчитал правильно. Ему нужно было убрать украинского гетмана Щербицкого и московского воеводу Гришина, потому что они были реальными претендентами на власть.

Проживи Андропов чуть дольше, и оба этих пламенных большевика вылетели бы из партии и, возможно, держали бы более строгий ответ.

Наиболее сильный удар КГБ нанес по Узбекистану.

Первый секретарь компартии республики внезапно умер в октябре. По республике да и по всей стране понеслись слухи о его самоубийстве и даже о том, что Шарафу Рашидову помогли уйти из жизни.

Для него смерть, как ни странно, была лучшим выходом. В Узбекистане начались массовые аресты. Среди задержанных были секретари обкомов – до сих пор люди неприкосновенные. Впервые за много лет Советской власти об арестах партбонз начали писать в газетах. Номера с этими публикациями рвали из рук.


* * *

Несколько лет назад один весьма почтенный человек позвонил мне и попросил приехать к нему. Он сказал, что хочет показать интересные материалы времен андроповского всевластья. Я приехал на улицу Алексея Толстого – тогда еще не успели сменить таблички на домах, – вошел в дом, в который раньше было нелегко попасть. Но сегодня, вместо крепких ребят из девятки, вязала носки весьма почтенная дама.

Человек, пригласивший меня, когда-то занимал весьма высокий пост, и хотя он уже ушел из жизни, я выполняю нашу договоренность и не называю его фамилию. Я шел к нему в сладостном предчувствии сенсации, знакомства с невероятными документами, проливающими свет на андроповское правление.

Хозяин радушно встретил меня, усадил на диван. На маленьком столике стояли бутылка коньяка и разные закуски. Он ушел за документами в другую комнату, а я начал с интересом рассматривать гостиную. Когда-то по Москве ходил слух, что этот человек вывез с Урала дорогостоящую мебель карельской березы, изъял из провинциальных маленьких музеев подлинники великих русских живописцев, а вся посуда в его доме изготовлена в мастерских Фаберже.

Ничего подобного я не увидел и понял, что это такая же деза, как и свадьба дочери Романова в Зимнем дворце. Что и говорить, КГБ умел в то время работать.

Наконец пришел хозяин и положил на стол пять альбомов. В них были собраны газетные вырезки по арестам дельцов и партийных бонз за 1983 год. Хозяин дома собрался писать книжку об избиении партийных кадров, которое привело страну к горбачевскому беспределу.

Просматривая эти альбомы, я с изумлением увидел, сколько же было публикаций о разоблачении теневых дельцов. Каждая статья вызывала у людей надежду. Нет, даже не надежду, а твердую уверенность в том, что грядут перемены. Надо признаться, что и я на какое-то время поверил в это. Почему-то вдруг показалось, что я увижу наконец человеческое лицо социализма, о котором так много спорили на московских кухнях.

Кто знает, возможно, Андропов что-нибудь изменил бы, проживи он дольше. Он был бескорыстным человеком, не использовал свой высокий пост в личных целях, в отличие от властных старичков, которые любили пошалить.


* * *

1983 год славен не только борьбой с хапугами-партаппаратчиками. Разгром системы МВД, который проводил новый министр Федорчук и переведенный из КГБ в помощь ему генерал Лежепеков, не мог не отразиться на росте уголовной преступности.

Особенно громким стало дело об убийстве в доме на Тверском бульваре вице-адмирала в отставке Георгия Холостякова 18 июня того знаменитого года. Приехавшая на место преступления опергруппа МУРа увидела два трупа: самого адмирала и его жены Натальи Васильевны.

На помощь позвала внучка убитых Наташа, спавшая в дальней комнате огромной адмиральской квартиры.

Чета Холостяковых была убита тупым тяжелым предметом, предположительно монтировкой или маленьким ломиком.

Для раскрытия преступления была создана оперативная группа во главе с замечательным сыщиком, замначальника МУРа Анатолием Егоровым. Он назначил в группу лучших оперативников – Владимира Погребняка и Анатолия Сидорова. Возглавлял группу следователь по особо важным делам горпрокуратуры Александр Шпеер.

Юрий Андропов взял дело под личный контроль.

Из квартиры ничего не пропало, хотя у Холостяковых были ценные вещи. Исчез только китель со всеми орденами адмирала и все наградные документы.

В те годы в стране действовала банда некоего Тарасенко. Его люди занимались кражами орденов, особенно тех, в которых содержался драгметалл.

До 60-го года ордена Ленина изготавливали из высокопробного золота и платины, из золота делались звезды Героев Советского Союза и Соцтруда.

Тогда еще не было свободной торговли государственными регалиями, как нынче. Каждая украденная награда непременно оставляла свой след.

Сыщики вышли на перекупщика золотых изделий, у которого нашли орден Ленина адмирала Холостякова. Узнать, кто принес ему эту награду, было делом не очень сложным.

Услышав, что на ордене кровь, золотишник «пошел в сознанку» и выдал Тарасенко. Главарь банды начал колоться. Мокруху, да еще такую, никому не хотелось вешать на себя.

Тарасенко поведал сыщикам, что в его банде есть милая семейная пара, Геннадий и Инна Ивановы, которые разъезжают по стране под видом журналистов, выясняют адреса ветеранов, входят к ним в доверие и крадут награды.

Кроме отечественных, очень дорогих орденов, у Холостякова был английский – очень редкий морской орден, за который известный московский коллекционер давал огромные деньги. Но почему Ивановы впервые пошли на мокруху, осталось непонятным.

Шел третий месяц поиска убийц, и тут оперативники узнали, что в городе невест Иваново некто Гена украл у своей старой учительницы два ордена Ленина.

Группа МУРа вылетела в Иваново, где и задержала уголовников.


* * *

В МУРе мне показали золотой перстень, обычный, не очень изящный, такие называют «гайками».

Перстень этот был изъят у Геннадия Иванова, сделан он был из драгметалла, идущего на ордена. Мошенник носил на пальце перстень из чужой славы.


* * *

В феврале 1984 года Андропова не стало. И немедленно начали закрываться громкие уголовные дела. Партийные вожди вздохнули свободно. А народ жалел ушедшего из жизни генсека. Впервые за много лет появилась надежда на перемены. Но это была еще одна иллюзия, в которую хотелось людям верить. А реальность была трагична. Все так же гибли наши ребята в предгорьях Гиндукуша, проливали кровь в Эфиопии и джунглях Северной Африки.

По-прежнему люди брали штурмом магазины, а цены на продукты медленно росли.

Год смерти Юрия Андропова стал последним годом великой империи. После него началось смутное время, которое длится по сегодняшний день.

<p>В 17 ЧАСОВ 33 МИНУТЫ…</p>

Итак: Москва, 8 января 1977 года, суббота, 17 часов 33 минуты…

Но сначала давайте вернемся на месяц назад. В декабрь 1976 года.

Как писала газета «Правда», все прогрессивное человечество отмечало знаменательную дату. 19 декабря, семьдесят лет назад в поселке Каменское Екатеринославской губернии родился Генеральный секретарь ЦК КПСС, Маршал Советского Союза, Верховный главнокомандующий Вооруженных сил СССР «товарищ Леонид Ильич Брежнев».

Этот праздник, как и подобает, отмечался по «первому банному разряду».

Зав отделом ЦК КПСС Леонид Замятин и его зам Виталий Игнатенко написали сценарий бессмертного документального кинополотна «Повесть о коммунисте». Чуть позже за этот фильм они получат Ленинскую премию.

Вручая Леониду Брежневу вторую Звезду Героя Советского Союза, верный ленинец, член Политбюро ЦК КПСС Андрей Кириленко сказал, что семьдесят лет – это время творческого расцвета, средний возраст для политического деятеля. Фраза эта, как впоследствии словесные «перлы» Виктора Черномырдина, стала крылатой и обросла невиданным количеством анекдотов.

У нас умели делать всенародные праздники. А юбилей пламенного борца, награжденного Ленинской премией «За укрепление мира между народами», преподносился как событие мирового масштаба.

Практически весь месяц прерывались телепередачи. Хоккей и горячо любимое в те годы фигурное катание выключались на самых интересных местах. На экране появлялась надпись: «Смотрите важное сообщение».

И болельщики, матерясь, наблюдали вместо бросков любимого Саши Рогулина вручение очередной награды генсеку. На экране появлялся кремлевский зал, застывшие в широкой улыбке лица членов Политбюро и челяди помельче, наблюдавших исторический момент награждения.

Вполне естественно, что все страны Варшавского договора вручали Брежневу звания своих героев, потом настала очередь КНДР, Вьетнама, Таиланда, Индонезии, Индии.

На шею или на грудь дорогого юбиляра вешали или прикалывали звезды, ордена в виде слонов и обязательно вручалось усыпанное камнями именное оружие: шашки, сабли, кортики, ятаганы.

На экранах телевизоров появлялись жуликоватые африканские царьки, которых великий миротворец обильно снабжал оружием, – они тоже вручали ордена и ценные подарки.

К юбилейному столу, погулять на халяву, съехались гости со всего мира.

Милиция и КГБ стояли на ушах. Город был закрыт плотным кольцом спецподразделений. Ответственное мероприятие прошло успешно. Никаких эксцессов.

К Новому году начали разъезжаться иностранные делегации, и доблестные охранники правопорядка вздохнули свободно. Они уже готовили место на мундирах для новых орденов и медалей. Парадные представления были написаны и ушли по инстанциям.

В Москву пришел новый, 1977 год.

Все, как обычно. Праздничные заказы на работе. Экспедиции за дефицитом по магазинным подсобкам, беготня в поисках подарков. Ну а потом бой кремлевских часов, сдвинутые бокалы и непременный «Голубой огонек».

Газеты сообщили, что страна вошла в новый год пятилетки с невероятными трудовыми достижениями, а народ еще больше сплотился вокруг любимой партии.

И пришла первая суббота 1977 года.


* * *

В 17 часов 33 минуты в вагоне поезда столичного метро между станциями «Измайловская» и «Первомайская» раздался взрыв.

День был субботний, время школьных каникул. Люди ехали в гости или возвращались с новогодних елок. Взрыв произошел в вагоне, в замкнутом пространстве, осколки безжалостно косили ни в чем не повинных людей.

В 18 часов 05 минут в торговом зале магазина № 18 Бауманского пищеторга раздался второй взрыв. 18 часов 10 минут. Рядом с продовольственным магазином № 5 на улице 25 Октября рванула урна.

В результате трех терактов погибло семь и ранено тридцать семь человек.

Такого в столице государства развитого социализма не было никогда.

Немедленно был создан оперативный штаб из сотрудников КГБ, МВД и прокуратуры.

Лучшие розыскники начали, как водится, с опроса свидетелей. Более пятисот человек прошли перед операми контрразведки и инспекторами уголовного розыска. Но никто толком не мог ничего сказать.

Было изготовлено более ста фотороботов. Через пять лет ребята из контрразведки показали мне их. Ни один даже приблизительно не был похож на подлинных преступников. Оставалось ждать заключения экспертов.

Конечно, возникли самые разные версии. Первую предложил сам Юрий Андропов: взрыв – дело рук диссидентов. Надо сказать, что председатель КГБ видел в этих людях основной корень зла.

Но ему возразили руководители 5-го управления КГБ.

– Да, – сказали они, – наши клиенты могут выйти на Красную площадь протестовать против ввода войск в Чехословакию, могут написать листовки, но поднять руку на своих соотечественников – никогда.

Версию эту оставили, естественно, как малоперспективную.


* * *

А по городу поползли слухи. Отсутствие информации всегда порождает фантастические истории. Говорили, что был взорван не один вагон, а целый состав, что в метро погибло более тысячи человек. А за взрывами магазинов стоят некие таинственные силы «Черных мстителей», то бишь уголовников, мстящих коммунистам за расстрел нескольких воров в законе.

Кое-кто был твердо убежден, что это дело рук сионистов, решивших извести русский народ.

В Пестром зале ресторана Центрального дома литераторов, места сходняка либеральных творцов, говорили, что взрывы – дело рук КГБ, которое таким образом задумало расправиться с творческой интеллигенцией. Почему именно с творческой, а не с физиками, инженерами или учителями, либеральные творцы объяснить не могли.

Выпив положенное количество коньяка, заев его бутербродами с дефицитной по тем временам ветчиной и красной рыбой, творцы разошлись по домам, заранее примеряя на себя ризы мучеников.


* * *

Слухи волной катились по Москве, а лучшие эксперты страны работали с вещдоками. Только на месте взрыва в метро удалось собрать 800 фрагментов взрывного устройства. Из трупа убитого мужчины медэксперты извлекли странный предмет, напоминавший ручку от утятницы синего цвета.

Эксперты, работая с вещдоками, твердо заявили, что взрывчатка находилась в чугунных, заваренных утятницах.


* * *

Мне позвонили сыщики из 108-го отделения:

– Приходи к нам немедленно, мы вроде вышли в цвет.

Когда я пришел на Бронную в отделение, ребята нарисовали мне ужасную картину: на контрольной встрече агент передал инспектору динамитную шашку.

– Ты где ее взял?

– У Кольки Безбородова купил. У него их целый мешок.

В результате беседы выяснилось, что день назад агент гулял у Безбородова, увидел мешок и купил одну шашку. Кроме того, агент слил еще одну ценную информацию: на горячее подавали рыбу, которую хозяин добыл на подледной рыбалке, и запекали ее в синей утятнице.

В дом рядом с Палашевским рынком отправились немедленно. Дверь открыл маленький мужичок, сильно поддатый. Увидев оперов и сержантов с автоматами, он с перепугу даже говорить не мог. Десять динамитных шашек он извлек из кухонного шкафа, все время повторяя:

– Аче, аче…

– А ничего, – ответили ему сыщики, – где твоя утятница?

Хозяин отрезвел от удивления и вынул из плиты чугунную утятницу.

Через час в отделение приехали контрразведчики, забрали задержанного, динамит и утятницу.

Им сразу стало ясно, что этот персонаж к взрывам никакого отношения не имел. Более того, когда его начали трясти сыщики в отделении, оказалось, что о взрывах в метро он вообще ничего не слышал, как и большинство людей, живших в Москве. Динамит раздобыл, чтобы глушить рыбу, а утятница принадлежала его родителям и использовалась только по своему прямому назначению.


* * *

Эксперты КГБ уже знали, что подобные утятницы изготовлены в городе Харькове и отгружены на продажу в пятьдесят городов страны. В каждый из них полетели спецсообщения, и местные контрразведчики начали трясти работников магазинов и покупателей.

Обрывки кожзаменителя, найденные во взорванном вагоне, помогли чекистам реконструировать сумку, в которой лежало взрывное устройство в метро. Сегодня найти производителя ширпотреба практически невозможно, но в те далекие времена выбор был не очень велик и поэтому вскоре разыскали в Горьковской области предприятие, выпускавшее эти сумки. Их продукция расходилась практически по всему Союзу.

К работе экспертной группы привлекли лучших специалистов-металлургов. Они-то и обнаружили наличие в самодельных бомбах следы еще одного металла. Сырье для его производства добывалось в руднике под Керчью, который снабжал сталелитейные заводы всего в трех республиках. Именно это и позволило сузить круг поисков. Руда шла на Украину, в Литву и в Армению.

Начала складываться версия. На Украине, особенно в ее западной части, чекисты постоянно вскрывали организации националистов. Бандеровцы до 53-го года дрались в лесах с оперативными группами МГБ.

В Литве тоже были подпольные националистические группы.

Это определило два основных направления поиска. Армянскую националистическую организацию «Дашнакцутюн» никто всерьез не принимал.


* * *

Следствие по делу «Взрывники» продолжалось, и еще больше обострялись отношения между двумя влиятельными лицами в государстве. Сегодня мы их называем «силовиками». Вражда руководителя МВД Николая Щелокова и председателя КГБ Юрия Андропова вспыхнула с новой силой.

Руководитель спецслужбы слишком хорошо знал о сомнительных делах, в которых был замешан министр внутренних дел. Но Щелоков был ближайшим другом Брежнева, и бороться с ним было нелегко.

Николай Щелоков тоже не очень, мягко скажем, любил Юрия Андропова, но компромата на первого чекиста страны нарыть не мог. Андропов жил предельно скромно.

Дело под кодовым названием «Взрывники» открывало перед Щелоковым большие возможности усилить свое влияние и тем самым обезопасить себя от «происков» Андропова. Если сыщики угрозыска первыми найдут террористов, то могущественная служба госбезопасности не только будет посрамлена, но и возникнет вопрос о ее целесообразности в таком виде.

Генералы МВД открыто говорили, что КГБ должен заниматься разведкой, а остальные функции вполне может взять на себя МВД, как это было в 30-х годах.

Щелоков постоянно намекал Брежневу о необходимости новой реформы карательных органов, в которой МВД займет ведущую роль. Справку по этому вопросу подготовил начальник Академии МВД Сергей Крылов. Угрозыск в те годы был весьма сильной службой. В нем работали лучшие, специально подобранные люди.

Усилиями министра внутренних дел авторитет милиции, и особенно сыщиков угрозыска, среди населения был весьма велик. Да и сами сыщики не хотели «отставать» от своих экранных героев.

И вот случилось невероятное. Николай Щелоков первым доложил генсеку, что его люди задержали террориста, сознавшегося во взрывах в Москве.


* * *

А все произошло в тихой деревне под Тамбовом.

Местный лесник был человеком весьма строгих правил и четко выполнял все служебные инструкции. За незаконные порубки он строго штрафовал и даже передавал материалы для возбуждения уголовного дела. Самым вредным лесным браконьером был его сосед Семен Пахомов.

Исчерпав свои возможности воздействия на «злодея», лесник подал в район документ на возбуждение уголовного дела. Пахомова вызвали к милицейскому следователю в райцентр. Вернувшись после беседы в отделе милиции, Пахомов решил покончить дело миром. Купил водки и пошел к соседу.

Но тот был непреклонен: «Воровал лес – ответишь».

Тогда Пахомов решил разобраться с соседом по-другому. Он сделал пороховую бомбу и положил под крыльцо дома лесника.

Тот вернулся домой, поставил ногу на ступеньку крыльца…

Взрыв.

К счастью, лесник не пострадал, а просто сильно испугался.

Пахомова забрали в райотдел. Вполне естественно, что о столь необычном в те годы происшествии было доложено в областное УВД.

Оттуда приехала бригада и увезла Пахомова в Тамбов.

Через три дня он сознался, что взрывы в Москве – дело его рук и совершил он их по соображениям антисоветским.

Виновник был найден, и начальник УВД Тамбова поспешил доложить об этом Николаю Щелокову, а тот немедленно побежал к генсеку.

Мой товарищ работал в КГБ и входил в оперативную группу по делу «Взрывники». Он-то и поведал мне детали этой истории. Когда они приехали в Тамбов, пришли в СИЗО, то увидели насмерть перепуганного мужика. Его, видимо, допрашивали, без стеснения применяя кулаки.

Чекисты, выехав в райцентр, быстро выяснили, что Пахомов дальше районной столицы никуда не ездит. В Москве никогда не был, о взрывах в столице даже не слышал, как, впрочем, и все остальные жители Тамбовской области.


* * *

Прошло полгода, а следствие не сдвинулось с места.

По всем подразделениям милиции были отправлены фотографии дорожной сумки, в которой террористы переносили бомбы.

В Ташкенте в аэропорту молодой опер КГБ увидел в зале ожидания женщину с похожей сумкой. Ее задержали, сумку осмотрели. Вполне естественно, ничего подозрительного не нашли, но выяснили главное: на подкладке сумки стояло клеймо ереванской фабрики. Оказывается, такие сумки производились и в Армении, о чем прежде не знали следователи.

Уже много месяцев следственная группа отрабатывала три главных направления: украинских, литовских и армянских националистов. Но армянская версия была не главной, тем более что местные чекисты, выполняя отдельные поручения Генпрокуратуры и указания руководства КГБ, ни о чем тревожном не сообщали. Позже станет известно, что, по указаниям первого секретаря ЦК КПА Демирчяна, они просто саботировали следствие.

Приближалась новая круглая дата – шестидесятилетие Великой Октябрьской революции, и армянский партлидер даже думать не хотел, что его республика станет местом прописки террористов. Если это, не дай бог, случится, то прощай награды, карьера, избрание в члены Политбюро.

Но постепенно все нити оперативных разработок сходились на городе Ереване. Туда вылетела специальная оперативно-следственная группа, руководил ею генерал-майор КГБ Удилов.


* * *

А из Еревана в Москву тем временем приехали террористы. Наступало седьмое ноября, и они решили взорвать еще одну, более мощную бомбу.

На Курском вокзале в те дни народу было особенно много, приближались праздники, и люди спешили по своим важным делам. Террористов было двое. Они вошли в зал ожидания вокзала, устроились на скамеечке в центре. Открыли сумку, поставили на нужное время часовой механизм.

У них были билеты на поезд, который отходил через двадцать минут в Ереван, и, чтобы замаскировать бомбу, они сняли куртки и зимнюю шапку и положили их сверху в сумку.

Когда поезд тронулся, два молодых человека спокойно смотрели на здание вокзала, в котором через двадцать минут должны были погибнуть люди. Но взрыв не произошел. Как потом выяснила экспертиза, отошел один из проводков, связывающий часовой механизм с блоком питания.

До утра сумка простояла под лавкой в зале ожидания, пока один из пассажиров не полюбопытствовал, что в ней лежит.

Когда он вынул старые куртки и потрепанную зимнюю шапку, то сразу понял, что за цилиндры с часами лежат в сумке.

Появилась милиция.

Теперь у следственной группы были крепкие улики: отпечатки пальцев на стекле часового механизма, волосы на подкладке шапки, куртки. А главное, на этот раз нашлись свидетели, видевшие двух молодых людей в одних пиджаках, без пальто или курток, хотя в Москве был холодный ноябрь. Они садились в поезд, отправлявшийся в Ереван.

Их взяли на административной границе Грузии опера из КГБ Грузии. Операцией лично руководил председатель КГБ Грузии генерал Инаури.

Много позже, приехав к друзьям на дачу в Жуковку, во время веселого застолья я познакомился с генералом Инаури и он рассказал мне, что с удовольствием повязал армян-террористов.

Был такой грузинский анекдот:

«Тбилисское радио спрашивают:

– Что такое дружба народов?

– Отвечаем: это когда великий русский народ и великий грузинский народ, взявшись за руки, идут бить армян».

Да, с «дружбой народов» в СССР постоянно возникали разные заморочки.


* * *

Но вернемся в Ереван, где люди генерала Удилова допрашивали задержанных Степаняна и Багдасаряна. Вина их была практически доказана. И тут вмешался армянский партлидер. Он потребовал освободить задержанных и прекратить унижение национального достоинства республики. Более того, он пообещал Удилову, что в составе делегации республики вылетает в Москву на празднование Великого Октября, где попросит Брежнева разобраться с генералом, который так и не понял всю сложность межнациональных отношений.

У армянского руководства были свои причины обижаться на КГБ СССР. Юрий Андропов нанес весьма болезненный удар по армянским цеховикам. И чекисты располагали материалами о связях теневой экономики с властной верхушкой Армении.

Генерал контрразведки был человеком не робким. Тем более что он выполнял личный приказ Андропова. Он приказал произвести обыски в квартирах задержанных. Там-то и нашли все главные улики по делу: готовые к применению взрывные устройства, взрывчатку, детали к новым «адским машинам». По делу были арестованы Акоп Степанян, Завен Багдасарян и Степан Затикян.

Они организовали боевую националистическую группу, чтобы мстить русским за унижение армянского народа. Правда, что они имели в виду, я до сих пор не могу понять. Насколько я помню, именно Россия спасала армян от турецкого геноцида.

Ровно год длилось следствие, потом был короткий суд и высшая мера наказания.


* * *

Прошло двадцать семь лет, и в московском метро прогремел новый, еще более страшный взрыв.

Наша память устроена странно. Мы быстро забываем о плохом. Прошлым стали взрывы домов, теракты шахидок в самом центре Москвы, захват театрального центра на Дубровке… …Из моего окна виден изумительный кусок старой Москвы. Церковь, которую построил Малюта Скуратов, Москва-река, дома в стиле городского модерна прошлого века.

Крыши домов и деревья покрыты снегом. И все это напоминает рождественскую открытку.

Мы живем в очень красивом городе. Прекрасном, но беззащитном.

<p>КРУПНЫЙ ВЫИГРЫШ</p>

…Помните картину Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану»? Так вот, в 50-м году один московский острослов сказал: «Знаете, как она называется по-настоящему? "Запорожцы подписываются на заем"». Сказал он это в компании вполне приличных людей, связанных с театром и литературой, а через два дня за ним пришли и влепили ему статью 58-10. Вернулся он через шесть лет в Москву инвалидом и больше никогда не острил.


* * *

Я вошел в коридор когда-то огромной коммунальной квартиры, в которой еще стояли запахи прежнего жилья, и показалось: остановись, прислушайся – и услышишь в комнатах шаги давно уехавших отсюда людей.

– Ну эта квартира вам подходит? – спросил меня художник-постановщик фильма, – я ее неделю искал, старался, чтобы все было по сценарию.

– Спасибо, Боря, – поблагодарил я, – классный интерьер, мне даже кажется, что именно в ней я и прожил всю жизнь.

– Ну слава богу, – обрадовался художник, – теперь и группу запускать будем.

Киногруппа ворвалась в квартиру и разбежалась по комнатам.

Странное ощущение оставленного жилища – отголоски не очень счастливого человеческого прошлого. Старые жильцы уехали, побросав кучу ненужных вещей: сломанные бамбуковые этажерки, черные настольные канцелярские лампы, продавленные кресла.

Я вошел в комнату ну точно такую же, в которой прожил много лет. Даже дерево за окном так же положило ветви-лапы на подоконник. На полу валялись школьные тетради, сделанные из плохой бумаги. На их обложках были изображены самолеты, танки и бегущие в атаку красноармейцы. Именно в таких тетрадках, исполненных из сероватой пористой бумаги, во время войны в школе я записывал азы премудрости…

А в квартире уже работали постановщики, создавали интерьер, заносили мебель, ассистенты художника развешивали занавески, делая одну из комнат не просто обжитой, но и уютной.

Реквизиторы в это время копались в оставленном старье, выуживая из него все, что можно отреставрировать для будущей картины.

Молодая девушка нашла блокнот в сафьяновой обложке с тисненными золотом профилями четырех вождей. Открыла его и протянула мне.

– Посмотрите, здесь шифрованная запись.

Я взял блокнот и на первой странице увидел буквы и цифры: 1942. 3.0. Дальше шли серии и номера. Следующая страница была помечена 1943 годом. Дальше шли 44-й и 45-й, тоже с отметками 3.0.

А дальше, начиная с 46-го, появились буквы ЗВНО.

Нет, это были не таинственные шифровки.

Литеры 3.0. обозначали Государственный заем обороны, а таинственная аббревиатура ЗВНО переводилась как «заем восстановления народного хозяйства».

Каждый год газеты и радио торжественно объявляли, сколько миллиардов рублей дали простые труженики в долг государству. Помню, в 54-м году, когда грянул очередной заем, в финчасти нашей бригады у кассы сидел замполит подполковник Бурданос и говорил:

– Так, командовать еще не научился, а уже такие деньги получаешь. Подписывайся на три оклада.

Это означало, что в течение определенного времени тебе в финчасти будут выдавать усеченное жалованье и гособлигации на объявленную сумму.

Но в этом деле было и мелкое преимущество вроде сказки про Золушку. Два раза в год объявлялся розыгрыш Госзайма, таблицы печатались в центральных газетах, и выигрыши составляли от пятидесяти рублей до ста тысяч (это были ломовые деньги, особенно после реформы 1947 года).

Вспомните, в фильме «Место встречи изменить нельзя» дежурный по МУРу, которого играл Сева Абдулов, выигрывает 25 тысяч. Вот поэтому люди и выписывали номера облигаций в блокноты и записные книжки, чтобы на работе проверять опубликованные выигравшие номера. И действительно, были счастливчики, которые выигрывали довольно крупные суммы денег. Это становилось событием не только для баловней удачи. Целая бригада жуликов трудилась над этим выигрышем.

Напомню, что в те годы существовала промкооперация – так называемые артели, в которых трудились простые советские миллионеры. Денег у них было много, но как легализовать их? И тогда на помощь приходили работники сберкассы, которые сообщали, конечно не безвозмездно, лихим людям о крупных выигрышах. И начиналась обработка счастливчиков.

За облигацию, угадавшую 50 тысяч, давали три цены. Редко кто из простых тружеников мог удержаться от такого соблазна. У него начиналась новая, счастливая жизнь, а для артельщика выигравшая облигация становилась своеобразной индульгенцией.

Но кроме займов, которое государство брало у своих подданных практически насильно – отказаться было невозможно, существовал еще так называемый трехпроцентный заем, именуемый в народе золотым.

Розыгрыши его проводились чаще, выигрыши были крупней, а главное, эти переливчатые бумажки с водяными знаками можно было сдать в сберкассу и получить свои деньги обратно.

Государственные займы развития народного хозяйства отменили в 1957 году, пообещав в неопределенное время вернуть. И кое-что подбросили тем, кто выжил и сохранил облигации.

Но вернемся к началу. В квартире свирепствовала киногруппа, гримировались артисты, устанавливали свет. Мы готовились снимать наше не столь отдаленное прошлое, в котором блокнот с номерами облигаций был надеждой на скорое богатство и счастливую жизнь.


* * *

На долгую и счастливую жизнь надеялся человек, сыгравший в событиях, о которых я расскажу, весьма значительную роль.

В 1937 году внезапно закатилась звезда несгораемого чекиста Якова Агранова. Начальник Главного управления государственной безопасности, заместитель наркома внутренних дел, комиссар госбезопасности второго ранга был отправлен в Саратов начальником УНКВД.

Агранов был известным человеком. Именно его связывают по сей день со смертью Владимира Маяковского, именно у него были странные связи с семьей Бриков. Да много можно рассказать об этом человеке, но мой рассказ о другом.

Агранов прекрасно понимал, что волжский город – это лишь краткая остановка перед тюремной камерой, поэтому решил любыми средствами вернуться в столицу.

За время работы в органах он набрал приличное досье на многих людей. И вот в Москву отправлено два рапорта, подтвержденные документами и показаниями свидетелей. Первый – о том, что жена Ленина Надежда Крупская была связана с левой оппозицией и готовила покушение на Сталина. Второй – о том, что набирающий силу партийный функционер Георгий Маленков, обучаясь в высшем техническом училище, состоял в меньшевистском кружке и был тесно связан с троцкистами.

Рапорты не помогли Агранову. Он попал в Москву, но под усиленным конвоем и был расстрелян.

Рапорт о Надежде Крупской попал к Сталину, а дело Маленкова – к тогдашнему замнаркома Лаврентию Берия. Маленков действительно набирал силу, и такой человек в аппарате ЦК был очень нужен Лаврентию Павловичу. Так началась эта странная дружба, построенная не на душевной приязни, а на компромате.

Много позже, после войны, когда Маленков практически займет второе место в партии, Берия решит, что документов Агранова недостаточно. Он поручает замминистра ГБ генералу Огольцову взбодрить старое дело. Генерал Огольцов был человеком умелым. Он установил оставшихся в живых членов молодежного меньшевистского кружка, через них вышел на постаревших бывших троцкистов и достаточно грамотно слепил дело.

Причем об этом дали знать Маленкову. Тот еще больше «возлюбил» Берия, они стали просто неразлучными друзьями.

Но Великому вождю так и не довелось прочесть оперативную разработку на Г.М. Маленкова. Умер он, и осиротели его дорогие соратники.

Ну а дальше все шло своим чередом. Берия стал английским агентом и врагом народа, был арестован, вслед за ним арестовали всех, с кем он был хоть как-то связан.

По делу лубянского маршала арестовали двоих сотрудников аппарата зампреда Совмина – Ордынцева и Муханова.

Следствие долго билось над тем, что же вменить этим двум тихим чиновникам, и наконец влепили статью о недонесении. По версии следователей, кстати, еще тех самых, которые лихо лепили дела на кого угодно, Ордынцев и Муханов должны были знать о преступном заговоре Берия, но не донесли.

Ввиду того что статья была не политическая, Ордынцева сослали в Игарку, а его жену, тоже работницу Совмина Леонову, уволили с работы и исключили из партии за то, что она не разглядела преступника у себя дома.

Поскольку Ордынцев был выслан, а не осужден по политической статье, конфискация имущества на него не распространялась.


* * *

Когда происходила борьба за власть между Хрущевым и Берия, меня в Москве не было и некоторые аспекты этого небывалого сражения прошли мимо меня. Но ребята, с которыми я «утюжил» московский Бродвей, рассказали, что в городе начался комиссионный бум. В антикварных комиссионках появилось много дорогих картин, у барыг из Столешникова внезапно всплыли браслеты, серьги, кольца с дорогими камнями. Семьи новых «лишенцев» заранее знали о своей судьбе и сбрасывали ценности.


* * *

А вот у арестованного Ордынцева не было никаких ценностей. Его, как я уже писал, выслали в Игарку, на поселение, а в Москве осталась жена, исключенная из партии за утерю бдительности. Потому как настоящая большевичка, укладываясь с мужем в постель для известных занятий, должна была определить по только ей ведомым признакам связь супруга с вражескими силами.

Ей пришлось пойти работать машинисткой в домоуправление.

Итак, муж в ссылке, двое детей, копеечное жалованье и никаких перспектив. Тогда отчаявшийся Ордынцев пишет письмо генпрокурору Руденко и заведующему аппаратом ЦК КПСС Суханову, в котором говорит, что при обыске у него изъяли облигаций Госзайма на сумму 80 тысяч рублей, но они почему-то исчезли.

Ни Руденко, ни Суханов не удостоили ответом ссыльного поселенца Ордынцева. Тогда он пишет на имя Хрущева, и, как ни странно, письмо доходит до адресата.

Никита Хрущев дает команду, и внезапно исчезнувшие облигации появляются. Правда, не все. Но главное, не хватает нескольких, на которые выпали крупные выигрыши.

Ордынцев вновь пишет письмо, в котором обвиняет прокуратуру в нечистоплотности. Вслед за жалобой Ордынцева приходит аналогичное письмо от арестованного Муханова.

И тут случилось событие необычайное.

Председатель Совета министров Николай Булганин после трудов праведных вернулся домой на улицу Грановского. Дверь ему открыла не домработница, а сияющая от счастья жена Елена Михайловна.

– Коля, – крикнула она, – у нас большая радость, я проверила сегодняшний тираж, и мы выиграли 100 000 рублей!

Это была фантастическая сумма.

Предсовмина ничто человеческое не было чуждо, и он на радостях крепко приложился к бутылке. Отпраздновав приятное событие, Булганин позвонил в свой аппарат и, назвав серию и номер, приказал дежурному помощнику со всеми мерами предосторожности привезти облигацию к нему на квартиру.

Через полчаса раздался звонок, и помощник срывающимся голосом доложил, что такой облигации нет.

– Как так? – изумился предсовмина.

И распорядился привезти все облигации, хранившиеся в сейфе.

Дома с женой они тщательно сверили список с наличностью и убедились, что часть облигаций отсутствует, в том числе и выигравшая 100 000 рублей.

Булганин позвонил Хрущеву и рассказал об этом странном событии. Никита Сергеевич только что наводил порядок с изъятыми облигациями Ордынцева и Муханова, поэтому сообщение это воспринял крайне серьезно.

– Поручи это дело МУРу, – приказал он.


* * *

На следующий день начальник МУРа полковника Парфентьева вызвали к Булганину. Ничего хорошего от этого вызова он не ждал.

Он явился к Булганину и получил от него конкретное задание.

– Все сделаем, Николай Александрович, – пообещал Парфентьев.

– Только чтобы никаких следов в архивах не оставалось, – приказал председатель Совмина.

– Муха не пролетит, – пообещал главный московский сыщик и отбыл на Петровку.

Там, в обстановке особой секретности, была сформирована опергруппа: старший – полковник Тыльнер, подполковники Скорин и Дерковский.

Начали как обычно: встретились с потерпевшими, взяли номера облигаций, проверили и убедились, что некто получил весьма солидный куш. Список облигаций был отправлен во все сберкассы.

И вот в мае 1956 года роскошно одетая дама в сберкассе на Пушкинской улице, рядом со Столешниковым, предъявила к получению облигации Николая Булганина.

– Подождите немного, – вежливо попросила даму-счастливицу заведующая, – мы проверим, это не займет много времени.

Действительно, времени много не понадобилось. В операционном зале появились Тыльнер, Скорин и Дерковский.

– Мадам, – любезно и ласково сказал Тыльнер – поднимайтесь, вас ждет машина. Вам придется проехать с нами.

– А вы кто такие? – нагло спросила дама.

– Мы из МУРа.

– Да я вас сейчас с работы выгоню! – Она достала из сумки сафьяновое удостоверение ЦК КПСС на имя Марии Черняевой.

– Мадам, – Тыльнер взял удостоверение и положил его в карман, – у нас в КПЗ сидит Валя-график, так он такие книжечки рисует чернильным карандашом. Поехали, не заставляйте применять силу.

Черняева поняла, что с ней шутить не собираются, и села в машину.

На Петровке начальник МУРа сразу перешел к делу. Он сказал изумленной партийной даме, что облигация краденая, что деяние это расценивается УК РСФСР как хищение личного имущества в особо крупных размерах и ей придется лет десять добывать древесину в Коми АССР.

Но цековская дама оказалась крепким орешком и твердо заявила, что все, кто посмел ее арестовать, поедут в солнечный Магадан, так как она выполняла задание Дмитрия Николаевича Суханова – начальника секретариата ЦК КПСС и личного помощника Маленкова.

Исходя из обстоятельств дела, должность и фамилия на сыщиков не произвели никакого впечатления: в этом доме они видели фармазонщиков и покруче, поэтому Черняеву для острастки отправили в КПЗ, а Парфентьев позвонил по оставленному Булганиным секретному телефону и доложил, что облигацию нашел и виновников выявил.

Булганин поблагодарил начальника МУРа и сказал, что правительство никогда не забудет, как замечательно и оперативно он работает. Самое удивительное, что свое слово он сдержал: Парфентьев получил звание комиссара милиции 3-го ранга; Георгий Тыльнер ушел на пенсию из МУРа не как офицер милиции, а как полковник Министерства обороны; Скорин и Дерковский стремительно получили полковников.

Но за кремлевские стены ход сыщикам был заказан. Чужие не должны были выносить сор из избы. Днем в кабинет Суханова вошли четыре полковника в форме уже не существовавшего МГБ и только еще создаваемого КГБ. После тщательного обыска и короткой товарищеской беседы Суханов рассказал, что после ареста Берия Маленков поручил ему найти разработку Агранова – Огольцова и уничтожить ее.

В обысках принимали участие полковник юстиции Успенский, сотрудники ЦК Николаев и Пузанов. Все документы, обнаруженные в сейфах близких к Берия людей, в нарушение всех правил, без описи передавались Суханову. О чем полковник Успенский подал рапорт по команде. Помимо документов Суханов изымал из сейфов все, что там находилось.

А из сейфа Берия, не найдя там документов, он забрал несметное число облигаций, что вполне естественно, так как Маршал Советского Союза и первый зампред Совмина получал огромные деньги.

Но как тогда к Суханову попала облигация Николая Булганина? Эту загадку быстро решили полковники с лазоревыми просветами на погонах. Они допросили арестованных бериевских офицеров и выяснили, что по приказу шефа они регулярно обыскивали сейфы товарищей по Политбюро, копируя документы, прихватывали заодно облигации и передавали их Лаврентию Павловичу.

Думаю, даже уверен, что сам Берия не знал о шалостях своих офицеров.


* * *

И вот Суханов, человек с низшим образованием, начавший свою карьеру курьером Ярославской спичечной фабрики, потом рекомендованный на партработу, в своих показаниях пояснил следователю, что сгубило его огромное богатство в виде толстых пачек облигаций.

Никто об этих облигациях не узнал. Маленков повысил своего верного помощника, сделав его заведующим особым сектором КПСС. Никто не ведал, как красиво гулял на чужие выигрыши пламенный большевик Суханов со своей любовницей Черняевой, которая, кстати, получала деньги в разных сберкассах Москвы.

Да, а где дело Агранова – Огольцова, заведенное на троцкиста Маленкова? Его так и не нашли. Видимо, оно попало уже в другой сейф.


* * *

В 1957 году, когда отменили Государственный заем, появился анекдот:

«Как лучше всего избавиться от клопов? Очень просто. Обклейте стены облигациями – и они умрут от хохота».

Возможно, клопы умирали от хохота, но появились вполне серьезные люди. Они начали скупать облигации, давая рубль за тысячу, и скупили их несметное количество. Так вот, когда в 80-е годы государство начало гасить облигации, т.е выплачивать деньги по номиналу, они немедленно стали миллионерами. Наш советский жулик твердо верил своему государству. Поэтому рискнул и выиграл.

У нас в доме, как и у всех, тоже были облигации. Куда они делись, я так и не знаю, и не выиграл я на них ни копейки. Добрая волшебница из сказки о Золушке ни разу не зашла ко мне. Поэтому не ждали меня карета из тыквы и кони из мышей, чтобы отвезти на бал удачливых и счастливых.

<p>«ШПИОНСКИЕ СТРАСТИ»</p>

Когда на Москву спускались сумерки и на улице Горького вспыхивали белые лампы фонарей, у дома № 28, углом уходящего в проезд МХАТа, зажигался огромный бокал, в котором светились разноцветные полосы.

Это была вывеска знаменитого «Коктейль-холла», очень модного в Москве заведения, который в 1955 году Никита Хрущев закрыл, посчитав это славное место «притоном разврата».

Разноцветные полоски на бокале соответствовали двум подаваемым в этом заведении коктейлям: «Карнавал» и «Международный». Они состояли из разноцветных слоев всевозможных напитков. Зеленые, красные, желтые, белые цвета стояли в бокале, налитые умелыми руками барменш.

Разноцветный бокал над входом в это прекрасное место был как бы символом столичного гулявого общества. В нем, как в коктейле, говоря на фене, перемешались разные масти. Артисты, литераторы, киношники, художники, дети номенклатурных пап и, конечно, ребята из спецслужб.

Отсидев в конце работы на обязательных партсобраниях, заклеймив поджигателей войны, одобрив линию любимой партии, люди возвращались домой, переодевались и окунались в приятную вечернюю московскую жизнь.

Они слабо верили в могучую поступь пятилеток. Многие не понаслышке, особенно журналисты, знали, как достается каждый центнер хлеба, смеялись над процентными показателями перевыполнения государственного плана.

Но какими бы циниками ни были люди тогда, к прошедшей войне относились свято.

Я попал в этот в эту карнавальную жизнь совсем молодым человеком, еще при Сталине. Потом надел военную форму и вернулся в Москву под самый конец «оттепели». Для меня, надолго оторвавшегося от веселой столичной жизни, все происходившее показалось настоящей свободой. Еще несколько лет назад, если за твой столик в ресторане или безобидном баре «Мороженое» подсаживался иностранец: поляк, чех, румын и, не дай бог, кто-то из врагов-капиталистов, – надо было немедленно рассчитываться и уходить. В противном случае тебя, вполне возможно, отволокли бы в райотдел МГБ.

Но в конце 50-х все изменилось. Иностранцы стали не просто участниками московских тусовок тех лет, но и их украшением, как в чеховской «Свадьбе» генерал.

Ах, московская жизнь тех лет! Кафе «Националь», гостеприимный ресторан ВТО на улице Горького, Дом кино, еще на улице Воровского, «Метрополь», недавно открытый «Пекин».

А после закрытия заведений компания на машинах отправлялась во Внуково, где ресторан работал круглые сутки, а летом – на веранду, повисшую над рекой в кабаке «Химки».

После армейского аскетизма я с удовольствием влился в необыкновенно веселую ночную жизнь.

Мне повезло: сразу после увольнения меня взяли на работу в газету, а журналистика в те годы была профессией престижной.

В самых разных компаниях я часто встречал киносценариста и драматурга Юрия Кроткова. Хотя он был старше меня лет на десять, никогда не настаивал, чтобы его звали Юрий Васильевич, был весьма демократичен, безукоризненно воспитан, широк и умен. Выше среднего роста, темные волосы, чуть тронутые сединой, внешне весьма импозантный мужик. Он всегда появлялся с первоклассными дамами, в основном актрисами. Вполне естественно, сценаристов всегда любили актрисы.

Познакомил меня с ним Борис Войтехов, документальный сценарист и журналист. Сегодня уже все забыли, что первую премию американской киноакадемии «Оскар» получил именно он в годы войны за сценарий фильма «Разгром немецко-фашистских войск под Москвой».

Юрий Кротков, как говорил Войтехов, «находился в центре половой жизни Москвы». Изумительный рассказчик, Кротков знал необычайное количество веселых и занятных историй. Во многих он принимал непосредственное участие, хотя его роль в них частенько была не самая героическая. Но он совершенно не стеснялся, что слушатели могут воспринять его человеком, попавшим впросак.

Он родился и жил в Тбилиси. Оттуда в 1940 году приехал поступать во ГИК – так тогда именовался Институт кинематографии, без приставки Всесоюзный. Когда началась война, он с институтом уехал в эвакуацию, затем вернулся в Москву, а его комната в коммуналке оказалась занята.

Но в Москве работали чекисты из Тбилиси, друзья его отца, художника, к ним и пошел будущий кинодраматург. Один из них, поклонник его матери, известной актрисы, был не кто иной, как Богдан Кобулов. Он принял Кроткова и послал людей разобраться, что произошло.

А все было чрезвычайно просто. Домоуправ банально продал жилплощадь эвакуированного студента. В те годы в Москве такие истории случались весьма часто. Квартиры эвакуированных продавали за ценности и деньги.

Что касается Кроткова, то НКВД немедленно навел революционный порядок. Кротков въехал в свою комнату. Но ввиду того что туда был вселен известный украинский инженер, чекисты приняли воистину соломоново решение. Домоуправа арестовали, а его квартиру отдали инженеру.

Правда, в то время, о котором я пишу, у Юрия Кроткова уже была хорошая квартира в отличном доме на Чистопрудном бульваре.

Мне не довелось бывать там, но знакомые рассказывали, что она была прекрасно обставлена антикварной мебелью и всех пришедших поражала огромная библиотека.


* * *

В 1959 году в Москве открылся Первый международный кинофестиваль. Штаб его находился в гостинице «Москва», там же жили и именитые гости. В ресторане на седьмом этаже гостиницы расположился Пресс-бар, работавший практически круглые сутки. Впервые в Москве в открытой продаже появились фирменные сигареты и всевозможные напитки. Все любители развлечений стремились попасть в это увлекательное место. Еще бы! За столом сидели знаменитые артисты, которых мы видели в редких зарубежных фильмах, попадавших в наш прокат.

Но пройти в гостиницу было непросто. Туда пускали только людей, аккредитованных на фестивале. Достать пропуска было крайне тяжело. Но мне это удавалось, так как в гостинице сидела бригада из МУРа, оберегающая имущество иностранных кинозвезд, и опера помогали мне провести с собой друзей.

Ах, этот Пресс-бар, кусочек сладкой жизни, которую мы видели только в кино!

Внизу, на улице, шла привычная жизнь с призывами партии, путевками комсомола, а на седьмом этаже играл лучший московский джаз, танцевали с нашими кинодеятелями жгучие мексиканские красавицы. Николь Курсель и Марина Влади, забыв о диете, ели котлеты по-киевски и запивали их вином.

Конечно, почти каждый вечер там появлялся обаятельный Юра Кротков в окружении целого цветника очаровательных девиц. Каждый человек, аккредитованный на фестивале, носил на груди значок. У меня на нем было написано «Пресса», у многих – «Гость», а у Кроткова висел самый престижный знак – «Участник». Эти знаки давали только тем, чьи фильмы были выставлены в конкурсной и внеконкурсной программах.

Какой фильм сценариста Кроткова участвовал в показе, не знал никто.

Так уж случилось, что я познакомился с дамой из его компании. Звали ее Лена, она работала переводчицей, за столом говорила с Кротковым только по-английски, который он прекрасно знал, и была хороша собой.

Ничто прекрасное не длится вечно. Окончилась сказочная жизнь Первого московского. Потом я был аккредитован на многих других фестивалях в столице, но такого ощущения волшебства, как в 59-м году, не испытывал никогда.

А с Леной я увиделся в одной веселой компании, и у нас начали складываться некие отношения. Мы бывали в ресторанах, театрах, на вечеринках у друзей. Но я не знал ее телефона, она всегда звонила сама, не позволяла себя провожать и не соглашалась заехать ко мне на улицу Москвина на чашку кофе перед сном.

Я относился к этому с некоторым удивлением, но спокойно. Наш роман часто прерывался моими командировками в Сибирь, на Дальний Восток, на Север, так что меня не очень задевали странности моей приятельницы.

Но однажды закружило нас бабье лето. И начался московский круиз. Сначала веселая компания в доме на Сретенке, потом кафе «Националь», а в сумерках – ресторан на Речном вокзале, где еще работала открытая веранда.

Темная вода, огоньки судов, качающихся в ней, плачущий саксофон на эстраде и розовое шампанское, кружащее голову. Потом такси и переулок рядом с Пятницкой, старый доходный дом, квартира.

Она растолкала меня, когда за окном еле-еле рассеялся осенний полумрак.

– Скорее, скорее. Слышишь? Ты должен уходить.

Я посмотрел на часы. Было пять утра.

– Что, муж с ночной смены возвращается?

– Уходи.

Голос ее был неузнаваемо злобным.

Я быстро оделся, вышел в другую комнату, где оставил галстук, – он лежал на светло-желтом финском бюро.

И тут я увидел детские книжки в ярких обложках. Я взял одну, пролистал. Книжка как книжка. Лишь на задней обложке была фотография автора – моей подруги, только имя у нее было совсем другое.

И еще я пролистал верстку новой книги.

– А мы, оказывается, коллеги! – удивился я.

– Иди и забудь все, что ты здесь видел, – жестко ответила Лена.

И выражение лица соответствовало ее тону. Выражение участкового, выселяющего тунеядца.

Я оглядел комнату и заметил все, что пропустил прошедшей ночью, возбужденный пузырьками шампанского: бар, полный иностранных бутылок, красные пачки сигарет «Пэлл-Мэлл» на столе. Я очень любил эти прекрасные сигареты без фильтра, которые тогда или привозили из-за «бугра», или покупали у фарцовщиков за крутые деньги.

Я нахально взял пачку и вышел из этой непонятной квартиры. Странное ощущение тревоги не покидало меня, пока я шел по утреннему городу. И потом оно иногда возвращалось ко мне.

Я рассказал об этой истории своему другу, московскому сыщику Игорю Скорину. Он выслушал внимательно и сказал:

– Беги от этой бабы со скоростью света. Ты столько лет крутишься в МУРе, неужели не понял, на какую квартиру по пьяни она тебя приволокла?

После возвращения из Целинограда в 1963 году я узнал, что Юрий Кротков этим летом остался в Лондоне. Знающие киношные люди поведали мне, что он написал письмо с просьбой послать его в Лондон, так как он работает над кинополотном о Владимире Ильиче Ленине. Кротков был человек проверенный, тема сценария весьма актуальна, и ЦК разрешил поездку, но в составе делегации.

Руководил ею Игорь Радчук, начальник киноглавка Министерства культуры СССР. В Лондоне Кротков попросил политическое убежище, а Игорь Радчук был снят со своего поста со строгим выговором по партийной линии. Его спас и пригрел в оргкомитете по созданию Союза кинематографистов Иван Пырьев.

Кстати, сын Игоря Радчука в 90-е годы стал директором банка «Чара» и погиб при странных обстоятельствах.

Но не только руководитель советского кино потерял работу. С поста начальника 2-го Главка КГБ, всей контрразведки страны, почему-то был снят и отправлен в действующий резерв генерал-лейтенант Олег Грибанов. О нем говорили, что он был крепкий оперативник, одновременно и чудовищный авантюрист.

Так что же связывало московского пижона, бабника Юрия Кроткова и генерала Грибанова? Многое. Особенно одна из самых авантюрных и удачных операций нашей контрразведки.


* * *

Во время войны Дежан, посол Франции в СССР, был членом французского правительства в Лондоне, которое возглавлял генерал де Голль. Уже тогда наша разведка начала интересоваться Дежаном. Близость к легендарному французскому генералу была отличной причиной для вербовки.

Авторитет де Голля во Франции был неоспоримо выше, чем у всех остальных политиков этого времени. Он должен был стать во главе государства. Страны, в столице которой располагался в те дни штаб блока НАТО. Кстати, именно де Голль, став президентом, убрал штаб из Парижа и вывел Францию из этой организации.

Но вернемся к Дежану. Он приехал в Москву в 1955 году. Оперативная разработка, проводимая постоянно контрразведкой, точно установила, что посол и его жена Мари-Клер были истинными патриотами Франции и не собирались изменять ей. Но выяснилось, что даже в 56 лет он очень интересовался красивыми женщинами и стремился завести контакты в московских богемных кругах.

По личному указанию Никиты Хрущева наша контрразведка начала операцию по вербовке французского посла Мориса Дежана. Будущая операция была детально разработана в КГБ и согласована с партийным руководством. Проведение ее Олег Грибанов поручил одному из лучших секретных сотрудников – Юрию Кроткову.

Я уже писал, что он был умен, красив, великолепно знал английский и имел обширные связи в московском обществе. Фамилию Кроткова я называю совершенно спокойно, так как он сам выступал по Би-би-си и рассказывал эту историю. Кстати, он называл имена и фамилии людей, помогавших ему в этой сложной операции. Это были известные деятели советской литературы, наши прелестные актрисы, фильмы с участием которых показывают до сих пор по телевидению. Многие из них живы, и я не хочу повторять их фамилии и имена, тем более что эти люди выполняли задание не просто КГБ, а нашей «любимой» партии. Поэтому в моем рассказе будут фигурировать вымышленные имена.

Итак, генерал Грибанов вызвал Юрия Кроткова. Инструктаж был детальный. Цель контрразведки – посол Франции Морис Дежан. Кроткову в этой операции отводилась особая роль. Он должен был подготовить девиц из своей компании для того, чтобы увлечь Дежана, а сам – наладить отношения с женой посла Мари-Клер, стать ее добрым приятелем и, если получится, затащить в постель.

Подходы к Мари-Клер уже были. Жены дипломатов выезжали в дом отдыха в Крыму, где мадам Дежан познакомилась с двумя веселыми холостяками: актером-бардом по имени Миша и молодым дипломатом Николаем.

Позже, в Москве, Николай встречался с женой посла на официальных приемах. Они много болтали о новых спектаклях московских театров, вернисажах, книгах. Мадам Дежан очень интересовалась русской культурой.

Однажды Николай пригласил жену посла и ее французских подруг, с которыми познакомился в Крыму, покататься на катере по Московскому морю. У транспортного управления КГБ был прекрасный немецкий катер, его и решили задействовать в операции.

Мадам Дежан посоветовалась с мужем, и тот разрешил ей эту прогулку, тем более что посол считал необходимым сближение с русскими интеллектуалами.

Итак, роскошный катер. Химкинское водохранилище и приятная компания, жена посла и две очаровательные дамы из посольства Франции. Началась прогулка. Юрий Кротков не отходил от мадам Дежан, да и она явно выказывала свое расположение к интересному и весьма неглупому московскому драматургу.

Потом было все по отлаженной схеме любого пикника. Прелестная бухта, где они купались, жарили шашлыки, а бард Миша пел свои грустные песни.

Прогулка настолько понравилась Мари-Клер, что она пригласила всех трех новых друзей на прием в честь Дня взятия Бастилии. Грибанов торжествовал – первый шаг был сделан. Жены посла и военного атташе полковника Жибо пошли на контакт с секретным сотрудником контрразведки.

На приеме мадам Дежан познакомила Кроткова со своим мужем. Они долго беседовали, и послу очень понравился тонкий и умный московский интеллектуал.

Потом снова была загородная прогулка, на этот раз на автомобилях в красивейшее место Подмосковья. Легкое вино, традиционный шашлык, милые песни. Жены посла и военного атташе были очарованы милыми русскими друзьями.

Наступала вторая фаза операции. В разработку должен был войти сам начальник контрразведки Олег Грибанов.

Кроткову поручили пригласить чету Дежан на обед в загородный дом известного советского писателя. Там им был представлен один из крупных чиновников Совета министров: Олег Михайлович Горбунов и его супруга. Это и был генерал Грибанов.

На встречу с послом он пришел со своей женой, женщиной неглупой, прекрасно владеющей французским языком. Жена Грибанова сделала все, чтобы войти в доверительные отношения с Мари-Клер. И это ей удалось.

Отношения продолжали развиваться по задуманному плану. И это позволило Грибанову-Горбунову пригласить посла на обед к себе на дачу. Дежан считал, что поддержание отношений с таким крупным чиновником важно для его работы, и с удовольствием принял приглашение. Обед состоялся на загородной даче КГБ в Усове.

Милый бревенчатый дом, обставленный недорого, но со вкусом. Картины современных художников на стенах произвели на чету Дежанов приятное впечатление.

Прошло почти полтора года с начала операции, и фундамент дружеских отношений был заложен. Кроткову хоть и не удалось затащить в постель Мари-Клер, но удалось стать достаточно близким другом.

Наступило время решительной атаки.

Во время одного из просмотров посла познакомили с очаровательной дамой по имени Ирина, превосходно владеющей французским языком. Дежан заинтересовался красивой дамой.

Однажды Кротков пригласил Дежана на выставку знаменитого грузинского художника Ладо Гудиашвили. Там случайно оказалась Ирина, которая любезно предложила свои услуги как переводчица.

После вернисажа посол довез ее домой, а она пригласила его на чашку кофе. Дежан стал часто бывать у Ирины.

Контрразведка пока не предпринимала никаких шагов, чтобы не спугнуть объект разработки. В отношениях с Ириной Дежана ничто не настораживало. Легкий роман, никаких проблем.

Дежан привязался к Ирине. Но однажды она сказала ему, что уезжает в командировку. И Кротков на одном из просмотров подставил послу прелестную длинноногую блондинку – актрису Ларису.

Пылкий француз не устоял. У него начался новый роман.

Лариса рассказала французскому другу, что она замужем, а ее супруг – геолог, работающий сейчас в далекой Сибири.

Однажды ночью, когда посол был у Ларисы, неожиданно вернулся муж из Сибири вместе с другом-геологом. Начался чудовищный скандал. Геологи – офицеры контрразведки начали избивать Ларису и посла. На шум бдительные соседи вызвали милицию. Естественно, переодетых чекистов. Был составлен протокол.

Дежан обратился за помощью к своему другу Грибанову-Горбунову. Тот, нагнетая обстановку, говорил, что сделать ничего нельзя и последствия могут быть самыми неожиданными.

Продержав посла в страхе и напряжении неделю, Грибанов сказал, что замял скандал. Ну а дальнейшая вербовка была делом техники. Пока Дежан работал в Москве, КГБ удавалось получать от него важные материалы.

Кстати, по такой же схеме была сделана попытка вербовки полковника Жибо. Но он после такого же скандала приехал в посольство и застрелился.

Нашим контрразведчикам повезло: полковник не оставил записки.

Надежды на то, что Дежан после возвращения во Францию будет работать на нас, не оправдались. Покинув Москву, он пришел к де Голлю и рассказал о провокации спецслужб и о своем вынужденном сотрудничестве, возможно кое-что утаив.

Генерал отправил своего друга в отставку без всяких последствий.


* * *

Юрий Кротков, задумав бежать на Запад, продал библиотеку, мебель, обменял свою прекрасную квартиру на комнату в коммуналке с огромной доплатой, продал машину. Но люди председателя КГБ Семичастного ему настолько доверяли, что не обратили на это внимания.

Через много лет на Брайтон-Бич, в Нью-Йорке, мой знакомый король металлоремонта в Столешниковом переулке поведал, что Кротков скупил на все деньги валюту и камушки. Так что на Запад он ушел не пустой.

В Лондоне он поведал контрразведке о вербовке Дежана, назвав известные ему имена людей, принимавших участие в операции, не пожалев никого, предал всех, кого мог.

Англичане немедленно вызвали французских коллег. Те с ужасом выслушали перебежчика, вылетели в Париж и начали жесткие допросы Дежана.

Кротков переехал в Америку, написал довольно интересную книгу о своей жизни в стране, но, по настоятельной просьбе английских спецслужб, в ней ничего не было сказано о его работе на МГБ и потом КГБ. Мы можем только гадать почему. И как его использовали английские спецслужбы.

Он писал радиопьесы, документальные сценарии, а под конец жизни ударился в религию. Что ж, не согрешишь – не покаешься.


* * *

Так закончилась эта шпионская история. Но наверняка в архивах всех спецслужб хранятся еще более интересные операции.

Узнаем ли мы о них? Вряд ли. Жизнь продолжается, продолжается и охота на людей.


ПОХОЖДЕНИЯ ТОВАРИЩА СТАЛИНА НА ЗАПАДНОМ ФРОНТЕ

<p>ПОХОЖДЕНИЯ ТОВАРИЩА СТАЛИНА НА ЗАПАДНОМ ФРОНТЕ</p>

Ленинская комната нашей роты была центром идеологического воспитания «личного состава». Замполит ею очень гордился, потому что половину стены занимала репродукция картины «Сталин на фронте». На бессмертном полотне белел снег, здоровенный вождь стоял в своей всем известной шинели, заложив руку за борт солдатского одеяния.

Чуть ниже, в окопе суетились маленькие, в сравнении с вождем, бойцы, а за спиной Сталина готовились к мощному залпу орудия. Картину эту я видел много раз в Москве, в киосках даже продавали открытки-репродукции этого полотна, автором которого был Сергей Яковлев, кстати, хороший художник.

Итак, я сидел в ленкомнате и писал письмо домой с просьбой выслать мне побольше сигарет «Прима». Внезапно вошел замполит, весьма поганый человек, капитан Анацкий. Естественно, я вскочил и вытянулся.

– Вольно, – миролюбиво скомандовал капитан. – Чем занят?

– Изучаю Устав внутренней службы.

– Молодец. Заходи сюда почаще, разглядывай наглядную агитацию, это поможет тебе стать грамотным воином. Видишь картину?

Капитан показывал на творение Яковлева.

– Товарищ капитан, а на каком фронте был товарищ Сталин?

Капитан посмотрел на меня, как на сумасшедшего.

– Запомни, боец, там, где было трудно, туда и ехал вождь. Он остановил немецкое наступление под Москвой, вдохновлял людей на подвиг в блокадном Ленинграде, поднимал бойцов в атаку в Сталинграде. Понял?

– Так точно, – в полном изумлении ответил я, потому что никогда не слышал о подвигах вождя.

– Ты пройдешь курс молодого бойца, станешь курсантом, потом командиром, будешь учить солдат. Вот и учи их на примере товарища Сталина, потому что где Сталин – там и победа. Ясно?

– Так точно.

– А вообще, учи устав и меньше задавай вопросов, легче служить будет.

Вот это был мудрый совет.

Я стал командиром, учил солдат защищать Родину, проводил, естественно, политзанятия. Но никогда не вешал им на уши столько лапши, как наш бывший замполит капитан Анацкий.

История эта осталась в памяти как военный анекдот, которых за беспорочную службу у меня накопилось предостаточно.


* * *

В 1977 году на даче родителей моей жены в Архангельском собралась веселая компания. Конечно, шашлыки, выпивание, занятные истории. Я рассказал несколько военных баек и среди них сагу о капитане Анацкове.

И за столом немедленно возник спор: был или не был Сталин на фронте. Особенно горячо спорили кинорежиссер Витаутас Жалакявичюс и писатель Юлиан Семенов. Юлик доказывал, что Сталин, трус и негодяй, никогда не был на фронте. Жалакявичюс опровергал его.

Отец моей жены генерал Серов, который был первым председателем КГБ СССР в 1954 – 1958 годах, молча пил чай, словно не слыша яростной дискуссии двух мастеров культуры. Поставил чашку, встал и сказал:

– В августе 1943-го Сталин был на Западном фронте, и сопровождал его я.

Сказал и вышел, оставляя за собой последнее слово.


* * *

Генерала Серова невозможно было разговорить. Он всегда уходил от разговоров о своей работе. Это было свойственно всем работникам спецслужб старой закалки. Даже о том, что его оставляли резидентом подполья в случае захвата Москвы немцами, я узнал после смерти тестя, найдя в его весьма интересном архиве водительские права и справку об освобождении на имя Васильева.

Чаще всего он отшучивался, рассказывал какие-то веселые истории, и все. Но все же о поездке на фронт со Сталиным он поведал кучу забавных историй. По его рассказам и дневниковым записям я восстановил историю поездки И.В. Сталина на Западный фронт.


* * *

Второго августа 1943 года в два часа ночи Сталин вызвал уполномоченного ставки генерала Серова. Сонный Поскребышев попросил того подождать и пошел докладывать Верховному. Через несколько минут он вышел и сказал:

– Просит.

Серов вошел в полутемный кабинет Сталина и доложил о своем прибытии. Сталин никак не реагировал, он продолжал рассматривать карту боевых действий. Серов несколько раз бывал у Сталина во время войны и всегда заставал его в одной и той же позе – склонившись над картой. Создавалось такое впечатление, что Сталин не отходил от стола, на котором лежали графические изображения фронтов.

Выждав особую сталинскую паузу, Верховный повернулся:

– Здравствуйте, товарищ Серов, у меня есть для вас поручение, которое надлежит исполнить в обстановке особой секретности.

– Слушаю, товарищ Сталин.

– Я еду на Западный фронт, вы меня сопровождаете. Об этой поездке никто не должен знать, даже генерал Власик. Все руководство охраной и организация поездки возлагается на вас. Маршрут по фронту уточним на месте. Немедленно выезжайте в Гжатск, подготовьте мне дом для отдыха. Послезавтра встречайте наш спецпоезд. Ясно?

– Ясно. Я могу идти?

– Идите.

Серов вышел в приемную, позвонил в наркомат своему адъютанту подполковнику Тужлову и приказал взять его «тревожный» чемоданчик, автомат, гранаты, продукты и на «виллисе» срочно подъехать к храму Василия Блаженного.

Из Москвы во фронтовую зону они выехали втроем: генерал Серов, его адъютант подполковник Тужлов и водитель старшина Фомичев. Времени было в обрез, поэтому машину нещадно гнали по разбитым фронтовым дорогам.

И все-таки до Гжатска добрались к середине дня.


* * *

Еще до войны, в 1938 году, майор Серов приезжал в этот зеленый город в гости к своему товарищу, с которым они вместе учились в Военной академии им. Фрунзе. Был солнечный, но не жаркий июнь. Они гуляли по тенистым улицам, покупали у вокзала мороженое в вафельных кружочках, на которых по желанию покупателя выдавливалось имя. Вечером ходили в городской парк. Слушали концерт. Артисты выступали в зеленой раковине эстрады. Потом шли на танцы. Два майора Красной армии в щеголеватых гимнастерках, жены в цветастых платьях.

На них смотрели с почтением. Еще бы, старшие командиры РККА. Тогда народ любил свою армию.

И от тайги до Британских морей

Красная армия всех сильней.


* * *

Прошло всего пять лет. Больше нет радостного зеленого Гжатска. Руины домов. Заваленные обломками улицы, искореженные деревья. Конечно, никакого парка и никакого мороженого и даже вокзала.

Подходящий домик для ночлега Сталина нашли. Все приготовили, и Серов поехал к вокзалу, вернее, к тому, что от него осталось.

Вызвал начальника.

– Вы знаете, что сегодня должен подойти спецпоезд из Москвы?

– Ничего не знаю.

– На путях много снарядов?

– Очень.

– Собирайте всех, кого можете, я сейчас с воинской частью свяжусь, будем убирать.

– Товарищ генерал, – улыбнулся начальник, – здесь работы на год.

Серов вышел на пути и понял, что начальник прав, работы хватало. Но все же он вызвал солдат из ближайшей воинской части и полтора километра путей от снарядов очистили.

Вот, наконец, прибыл спецпоезд, и Серов понял, что он зря приказал убирать снаряды. Вместе со Сталиным из блиндированного вагона спустился Берия в кепке, надвинутой на глаза. Всемогущий зампред Совета Народных Комиссаров не любил Серова.

В Наркомате госбезопасности, который возглавлял тбилисский чекист Всеволод Меркулов, руководящие должности занимали выходцы с Кавказа: братья Кобуловы, Цанава, Коронадзе, Гоглидзе.

Сталин очень любил сталкивать людей. Поэтому он перевел Серова из Наркомата внутренних дел, где тот командовал милицией, в госбезопасность. Это необычайно обозлило грузинскую «бригаду», так как русский генерал стал первым замом наркома.

После того как Серов доложил Сталину, Берия сказал зло:

– Не мог перрон построить, я чуть ногу не сломал.

– Не успел, – ответил Серов.

– А ты, Лаврентий, ходи ногами больше, тогда и ломать не будешь, – резко сказал Сталин.

Из вагонов выгружали бронированный восьмитонный «паккард» вождя, машину с продовольствием, связное оборудование. И вдруг появились семьдесят пять жгучих грузин в форме железнодорожников с автоматами ППШ.

– Вы кто? – спросил Серов у старшего.

– Охрана, товарищ генерал.

Серов обрадовался, вопрос безопасности Сталина решен. Семьдесят пять человек – этого вполне достаточно, чтобы плотно закрыть все подходы к дому, в котором остановился Сталин.

Вместе с начальством приехал хороший человек генерал Ефимов, он исполнял должность начпрода при Сталине. Как только Верховный вошел в дом, Ефимов начал колдовать у печки, сложенной во дворе.

Сталину дом понравился, и он прилег, закрывшись в комнате. Серов вышел во двор, Ефимов подмигнул ему, улыбнулся:

– Как запах, Иван Александрович?

– Хорош.

– А какой вкус будет!

Внезапно появился Сталин.

– Чем заняты?

– Готовим обед, товарищ Сталин, – доложил Ефимов.

Сталин подошел к печке, снял крышку котла.

– Я похлебку есть не буду. – Любой суп Сталин называл похлебкой. – Накормите людей, а я чаю выпью.

Внезапно он увидел в кустах охранника, потом второго.

– А это еще что, товарищ Серов?

– Охрана, товарищ Сталин.

– Ты где, товарищ Серов, этих дураков нашел?

– Они с вами приехали.

Из домика вышел Берия.

– Лаврентий, это твои люди?

– Я считал, что так будет лучше.

– Немедленно отправь в Москву.

– Но…

– Никаких «но», я сказал, немедленно.

Серов крайне удивился, почему Сталин отказался от охраны, тем более что людей у него не было. Остался только он сам, его адъютант Тужлов, генерал Ефимов, два шофера, Фомичев и Смирнов, и водитель Сталина полковник Хрусталев. Правда, сотрудники местного РОНКВД весьма профессионально замаскировались и Сталин их не заметил.

Вернулся Берия, отправивший охрану, и, проходя мимо Серова, пробурчал:

– Я тебе это припомню.

Серов еще со времен обороны Москвы в 1941 году обратил внимание, что «грозный, карающий меч революции» был трусоват, поэтому и пригнал с собой роту охраны.

Сталин вызвал Серова и сказал:

– Я только что говорил с Соколовским, командующим Западным фронтом. Вам необходимо немедленно выехать в штаб Западного фронта, штаб фронта ушел вперед, и мы расположимся в его домиках.

Штаб Западного фронта находился в районе Юхнова, найти в лесу три домика было нелегко.

– Товарищ Сталин, – предложил Серов, – я выеду немедленно, а вы через два часа.

– Почему так долго?

– Мне нужно время, чтобы устроить все, как следует.

– Езжайте.

Серов вышел, чувствуя, что Верховный явно недоволен.

И опять гонка на «виллисе». Машина была загружена продуктами, с собой прихватили генерала Ефимова и повара. Гнали на пределе. Вели машину по очереди, водитель Фомичев и Серов. Наконец, через сорок минут добрались до домиков в лесу. Штаб фронта ушел, и хозяйственники, естественно, вывезли все.

Девушки-связистки набили матрас и подушку свежим сеном, кровать неведомо где разыскал Фомичев. Серов вызвал генерала Любого, начальника охраны тыла Западного фронта, и приказал выделить погранзаставу для охраны.

Вроде все было готово. Домик, как могли, обставили, в соседнем – организовали кухню, нашли родничок с очень вкусной водой.

Только закончили, как из леса показался «паккард». Машина Сталина добралась благополучно, а грузовика с вещами и продуктами не было.

После того как Серов разместил Сталина и Берия, он приказал генералу Любому выделить ему лучших розыскников.

Через некоторое время на старой полуторке приехали четыре офицера. Серов позвал водителя Сталина полковника Хрусталева:

– Где вы потеряли вторую машину?

– Она словно исчезла, вот в этой точке, – показал на карте Хрустал ев.

– Вам ясно? – спросил Серов розыскников.

– Так точно, товарищ генерал.

– Тогда берите радиосвязь и докладывайте мне.

Полуторка с пограничниками исчезла в лесу.

Серов вернулся к домику и увидел, как подкатили машины. Приехали командующий фронтом генерал Соколовский, генерал-полковник авиации Голованов и член Военного совета фронта Булганин.

Серов отозвал его в сторонку.

– Николай Александрович, у тебя продукты есть?

– Только что из Москвы привезли. А что случилось, Иван Александрович?

– Наша машина с продуктами заблудилась. Товарища Сталина кормить нечем.

Булганин засмеялся:

– Не расстраивайся. Сейчас пошлю адъютанта, через час получишь.

– Спасибо тебе.

А в домик уже бежал генерал Ефимов, волок бутылки марочного коньяка, «Цинандали» и «Хванчкару» для Самого. За ним повар тащил вазы с фруктами.

Запищала рация. Старший розыскник доложил, что обнаружили следы машины, уходящие в лес, и отрабатывают их.

Серов спросил, не нужна ли помощь.

– Пока нет.

Через два часа из дома вышли поддатые и веселые генералы.

– Иван, – сказал Булганин, – Верховный похвалил нас, коньячком побаловал.

Они радостно сели в машины и укатили.

На крыльце возник Берия.

– Тебя к Верховному.

Серов еще не успел доложить, как Сталин спросил:

– ВЧ работает?

– Так точно, товарищ Сталин.

– А если нет?

– Такого не может быть.

– Тогда соедини меня с Маленковым.

– Слушаюсь.

Серов назвал номер, и через несколько минут Маленков ответил.

– Здравствуйте, Иванов[1] говорит… Откуда звоню, узнаете потом. Мне доложило командование Западным фронтом, что генерал-полковник Голованов прекрасно обеспечил бомбежку переднего края, тем самым помог нашим наступающим частям. Завтра опубликуйте Указ Президиума Верховного Совета о присвоении ему звания маршала авиации. У меня все.

Сталин раскурил трубку, помолчал и сказал:

– Соедините с Головановым… Товарищ Голованов, я слышал, что вам присвоено звание маршала авиации, завтра читайте в газетах. Не надо меня благодарить. Спасибо скажите нашему правительству. У меня все.

Потом Сталин подошел к окну и задымил трубкой. Серов вышел на крыльцо, его ждал Тужлов.

– Иван Александрович, – начал он, – лежу я с автоматом вон в тех кустиках. Слышу шаги. Оборачиваюсь – Сталин. Он подошел и спросил: «Ты адъютант Серова?» – «Так точно». – «Охраняешь?» – «Так точно». – «Ну, охраняй». И ушел.

Тужлов не успел договорить, как на пороге появился Сталин.

– Товарищ Серов, а у нас сегодня похлебка будет?

– Через полчаса, товарищ Сталин.

И тут Серов понял, что Сталин ему не поверил, тем более что Берия настучал о пропавшей машине.

Люди из ближайшего окружения Сталина рассказывали Серову о чудовищной подозрительности Сталина, гипертрофированной мнительности Верховного, даже в мелочах.

Серов впервые так близко общался со Сталиным и никак не мог выработать линию поведения.

– Так вы, товарищ Серов, утверждаете, что обед будет через полчаса. А где его готовят?

– В соседнем доме, товарищ Сталин.

– Проводите.

Серов отвел Верховного в соседний домик, где генерал Ефимов раскинул кухню. Когда они вошли, то почувствовали запах жареной баранины, на печи закипала похлебка.

Сталин все внимательно осмотрел и бросил, уходя:

– Не соврал.

Вождь ушел, а Серов долго не мог успокоиться, – так его поразила эта мелочная подозрительность.

После обеда Верховный подобрел. Он вызвал Серова, долго рассматривал его и сказал:

– Я располагаю агентурными данными, товарищ Серов, что вы не спите третьи сутки.

– Это дезинформация, товарищ Сталин.

– Только не надо обманывать. Немедленно спать, а как отдохнете, немедленно ко мне.

Серов, водители, его адъютант и генерал Ефимов действительно спали урывками, потому что лежали с автоматами вокруг дома. А два бериевских адъютанта охраняли только своего шефа.

Как сказал генерал Ефимов, Сталин боялся незнакомых людей, опасаясь покушений.

Спал генерал ровно два часа. Проснулся, умылся и пошел к Сталину. Серов постучал, получил разрешение, вошел в комнату. Сталин все так же склонялся над картой. Выдержав паузу, сказал:

– Товарищ Серов, завтра мы должны быть на Калининском фронте у Еременко. Остановимся в районе Ржева. Мы утром выдвинемся туда на поезде, вы летите на самолете и приготовите все к нашему приезду. Вот здесь, – Сталин показал точку на карте, – будете нас встречать.

Серов вышел и немедленно позвонил начальнику охраны тыла Западного фронта генералу Зубареву, чтобы он с пограничниками встретил его на аэродроме.

На аэродроме генерал Зубарев доложил:

– Иван Александрович, около Ржева есть маленькая деревня Хорошево. Всего дворов двадцать. Ее война обошла.

Они приехали в Хорошево, и Серов крайне удивился: все дома были целы, даже огороды распаханы, словно обитаемый остров в жестоком военном море. Прошлись по деревне и увидели чистенький, какой-то радостный домик. Зашли. Внутри побелка легко разрисована.

– Хозяйка, – сказал Серов, – в вашем доме генерал жить будет, так что вы его на три дня освободите.

– Ну что за жизнь! При немцах полковник жил, теперь генерал, когда от вас отдых будет?

– Скоро, хозяйка, – засмеялся Серов, – очень скоро.

– А генерал-то твой меня не обокрадет? Немецкий полковник даже глиняные горшки спер.

Серов и Зубарев расхохотались.

– Не сопрет он, хозяйка, твои горшки, – успокоил Зубарев.

Немедленно в доме навели порядок, протянули связь, во дворе соорудили летнюю кухню. Серов поехал на станцию, которая и была той точкой на карте, обозначенной Сталиным. Никакой станции не было. Стояла будка, и рядом с ней курил человек в железнодорожной фуражке и с футляром флажков на поясе.

– Сейчас покажется поезд, нужно его остановить.

– А как? – удивился железнодорожник.

– Флажками, сигналом.

– Да не умею я, сторожу здесь третий день, а до этого пастухом был.

– Давай флажки.

В Академии им. Фрунзе очень подробно читали лекции по военно-железнодорожному делу.

Появился поезд. Серов взял красный флажок и начал круговое движение. Поезд остановился. Первым вылез Берия. Не здороваясь, злобно выдавил:

– Зря ты в стрелочники не пошел.

Сталину дом понравился. Он умылся и сразу же соединился по ВЧ с командующим Калининским фронтом генералом Еременко. Минут десять Сталин орал на Еременко, что его фронт толчется на месте и не дает возможности другим фронтам развивать наступление. Окно было приоткрыто, и Серов впервые услышал, как Сталин матерится.

Поговорив, Верховный крикнул в окно:

– Серов!

– Я, товарищ Сталин.

– Это что за пограничник стоит у машины?

– Генерал Зубарев, товарищ Сталин, начальник охраны тыла фронта.

– Очень хорошо. Пусть привезет мне Еременко.

– Вызовет, товарищ Сталин?

– Нет, привезет.

Часа через полтора появились машины Еременко и Зубарева. Командующий фронтом увидел Серова и Берия и сильно побледнел. Серов подошел к нему, успокоил, сказал, что товарищ Сталин ждет.

Говорили Сталин и Еременко часа два. Уже стемнело, когда они вышли на улицу. Серов подошел к ним и доложил, что только что получено сообщение о взятии Орла и Белгорода. Настроение у Сталина сразу улучшилось, и он даже пригласил Еременко отметить это событие.

Ночью к Серову приехал капитан, старший розыскной группы, обрабатывающей пропажу машины. Он доложил, что машину и убитого водителя нашли, продукты пропали, на след нападавших вышли. Серов поблагодарил и приказал найти налетчиков.

Утром его вызвал Сталин. После разговора с Еременко он был явно не в духе.

– Я уезжаю. А вы рассчитайтесь с хозяйкой. Дайте ей рублей сто.

Сталин плохо знал цены 43-го года. На сто рублей можно было купить полбуханки хлеба или пачку папирос «Пушка».

– Товарищ Сталин, зачем ей деньги, – сказал Серов, – может, мы ей продукты оставим?

– Очень правильно. Так и поступим.

Серов проводил Сталина до поезда, а когда вернулся в деревню, увидел расстроенного Зубарева.

– Ты чего?

– Иван Александрович, неужели марочный коньяк и вино хозяйке отдашь?

– Ладно, бутылки можешь забрать себе.

Позвали хозяйку.

– Спасибо от меня и вашего постояльца, он вам все продукты оставляет.

Хозяйка вошла в кладовку. В ней лежали ящики консервов, шоколада, поленица сухой колбасы.

– Это все мне?

– Тебе, тебе, – засмеялся Серов.

– А кто ж это был у меня на хате?

– Товарищ Сталин.

Хозяйка ахнула и грохнулась на пол. Пришлось вызывать военфельдшера.

Когда все успокоилось, к Серову подошел Ефимов.

– А ты, Ефимов, как здесь? Почему со всеми не уехал?

– Сумел, Иван Александрович. Зубарев баньку обещал. Ты как? Если согласен, тогда пошли, Александрыч, кости попарим.

Банька была совсем рядом, за забором. Из нее валил пар. Серов вошел в горячую влажную баню и заснул, впервые спокойно за эти дни.


ПОСЛЕДНИЙ ГОД

<p>ПОСЛЕДНИЙ ГОД</p> СТАЛИН (1952)

У меня украли сапоги. Вечером 31 декабря, приводя все имущество в порядок, я вычистил и надраил их до зеркального блеска.

Но в комнате немедленно запахло, как в казарме. Гуталин в те годы был продуктом весьма пахучим, и я выставил их за дверь, в наш коммунальный коридор.

Утром, когда мы с моей барышней вернулись с новогоднего «разгуляя», который имел место быть в Болшеве, на недостроенной даче, то я сразу увидел, что сапоги исчезли.

Я знал, кто их реквизировал, но качать права не пошел, так как это было бесполезно. Я уже однажды нокаутировал этого клиента, но тяга кханке была сильнее него. Запивал мой сосед Сашка два раза в год. На месяц уезжал в «черный город», а в остальное время был вполне пристойным человеком.

Но мне в то утро было не до сапог, кстати сшитых на заказ в литерном военном ателье.

– Мы что, сапоги искать приехали? – спросила моя барышня Марина.

Вопрос был своевременный. Мы не спали всю ночь. За час до Нового года начали провожать 1951 год, а когда по радио часы пробили полночь, поздравили друг друга с Новым годом.

Компания собралась веселая. Студенты из ГИТИСа, ин-яза и две пары из МИМО (так в те годы именовался государственный институт международных отношений).

После первого тоста ребята и девочки из ГИТИСа приготовились показать нам новогодний институтский капустник. Только начали пробовать старое пианино и настраивать гитары, как за столом поднялся лощеный студент из международного и, поправив очки, произнес тост.

Он предложил нам выпить за здоровье великого вождя, любимого товарища Сталина. В комнате воцарилась гробовая тишина, и мы выпили наши рюмки. И сразу же ушел новогодний накал, словно кто-то с темной террасы погрозил нам пальцем.

Но мы были молоды, а капустник был действительно веселый, мой дружок Лешка Шмаков замечательно пародировал великих артистов. К середине ночи, когда отсмеялись над капустником, потанцевали, прилично выпили, у нескольких ребят сформировалось мнение, что очкастого надо отлупить.

Сказано – сделано. Несчастного очкарика поволокли на террасу. Мне не понравилось, что четверо бьют одного, и я решил вмешаться и отбить будущего дипломата. Потом он уедет работать за «бугор», вернется на хорошее место в МИД, потом уйдет в ЦК КПСС и станет референтом генсека. И везде, где ему представится случай, он будет гадить мне и по мелочам, и крупно.

Первая электричка уходила в пять с минутами, и на ней мы с Мариной добрались до Москвы.

Проснулись мы днем, в начале четвертого – и начали приводить себя в порядок. Нам предстоял визит к подруге Марины – Жанне.

Ровно в пять мы были в гостеприимном доме. Обедали, пили с ее отцом, он – водку, я – сухое, завтра тренировки, слушали Глена Миллера…

Зазвонил телефон. Отец Жанны взял трубку, и лицо его изменилось, глаза стали колючими.

– Сейчас он придет, – сказал он, кладя трубку.

– Господи! – всплеснула руками мама.

А красивое лицо Жанны стало злым и неприятным.

Через некоторое время в прихожей раздался звонок, зазвучал почтительно гостеприимный голос хозяина.

И в комнату вошел серый человек. У него было серое лицо, галстук, костюм. Он вручил Жанне огромный букет белых роз и громадную коробку шоколадного набора, на крышке которого был золотом выдавлен Кремль.

– Здравствуйте! – Он оценивающе поглядел на меня и протянул руку. Рукопожатие было вялым и слабым.

Короче, через десять минут мы с Мариной поняли, кто на этом празднике жизни лишний, и начали откланиваться.

В прихожей мать Жанны, прощаясь с нами, все приговаривала:

– Господи… Господи… Какое несчастье…

– Кто это? – спросил я.

– Поскребышев, – чуть не зарыдала мама, – увидел Жанночку в санатории этим летом и начал ухаживать.

– Да пошлите вы его, – посоветовал я.

– А ты знаешь, кто он?

– Серый человек.

– Глупый, он – секретарь самого Сталина.


* * *

Значительно позже я узнаю о нем достаточно много. О том, что он был тенью Сталина, перед ним заискивали министры и секретари ЦК, но я почему-то по сей день помню его вялую слабенькую руку.


* * *

Мы выскочили на лестницу. Там стояли двое в одинаковых шапках из черного каракуля и тяжелых пальто. Они посмотрели на нас и отвернулись.

Мы поехали в «Коктейль-холл», там было полно знакомых, веселившихся от души. За наш столик присел на несколько минут самый модный человек в Москве, замечательный мужик, знаменитый драматург Петр Львович Тур. Он был значительно старше меня, но у нас сложились очень добрые отношения.

Я поведал ему о том, кого я встретил полтора часа назад.

– Знаете, дружище, у вас, как я знаю, своих неприятностей хватает, поэтому больше о встрече с Поскребышевым никому не рассказывайте. Очень вам советую.

Потом я проводил Марину. Жила она в переулке рядом с Патриаршими прудами. Я возвращался домой по пустым улицам, ветер раскачивал фонари, и свет от них плясал в витринах магазинчиков. Тогда в городе было много булочных, молочных магазинов, гастрономов. В любом переулке можно было купить все необходимое.

В каждой витрине стоял портрет любимого вождя в форме генералиссимуса, декорированный елочными ветками. Свет фонарей плясал в стеклах, и казалось, что Сталин улыбается хитровато и добро.

Я в ту самую ночь еще не знал, что наступил последний год правления Великого Вождя. Два месяца 53-го я не считаю.

И через четырнадцать месяцев моя жизнь круто переменится. Но я не знал этого и пока еще свято верил человеку на портрете.


* * *

Новый, 1952 год начался странно. Уже в январе по городу пополз странный слушок о неизбежности новой войны. О политике в те годы старались не говорить, опасались, что собеседник стукнет, куда следует, и ночью в квартиру придут незваные гости с ордером на обыск и арест.

Эту новость обсуждали все. Война закончилась всего семь лет назад, но почему-то многие забыли начисто цену нашей Победы. Я не имею в виду цифры потерь и огромные жертвы среди мирного населения. Об этом тогда не знали. Но почему-то люди забыли о нужде и лишениях военного быта.

Большинство говорило, что Иосиф Сталин – великий полководец, а наша армия сильна, как никогда, и стоит она в Европе, поэтому за два перехода мы дойдем до Лондона, а атомные бомбы у нас также имеются.

Через полтора года я начал свою армейскую эпопею и могу со всей уверенностью сказать, что армия наша действительно была необычайно боеспособной. Но тогда я этого еще не знал, а к разговорам о грядущей войне относился совершенно спокойно. Война так война.

Много позже, став журналистом и работая с документами того периода, я точно понял, что слухи о войне были инспирированы МГБ, через свою агентуру они проводили некий социологический опрос.

Недаром на XIX съезде партии два доблестных маршала Булганин и Берия говорили о неизбежности третьей мировой войны. Мне думается, что если бы мудрого вождя не хватил удар в марте, он мог бы развязать мировую бойню.

Но меня тогда, как, впрочем, и сейчас, не интересовала текущая политика. Да и что я мог о ней знать, читая газету «Советский спорт» и выписывая два журнала – «Огонек» и «Новый мир».

Меня, как и многих ребят из нашей компании, интересовала веселая и странная московская жизнь.


* * *

В Столешниковом переулке было изумительное кафе «Красный мак». Великолепная кухня, изысканный интерьер делали его местом весьма престижным и посещаемым определенной публикой.

Днем в кафе собирались люди, имеющие отношение к ювелирке. Мастера-художники, способные сделать любые украшения, ничем не хуже своих знаменитых коллег из фирмы «Фаберже», «черные» ювелиры, работающие с камнями и золотом с криминальной биографией, и тайные торгаши драгоценностями.

В двух шагах находилась знаменитая скупка ювелирки, и хотя она была на Петровке, ее все равно именовали скупкой в Столешниковом.

Вокруг нее толкалась куча перекупщиков. Самыми знаменитыми были два брата по кличке «Морда» и «Морденок» и здоровенный фиксатый мужик, имени которого никто не знал, и все его звали Булюль. Этот контингент никогда не посещал «Красный мак», их точкой встреч был ресторан «Урал» в самом конце Столешникова.

Единственный вольный охотник за ювелиркой, допущенный в чопорный мир солидных жуликов, был Юрка Тарасов по кличке «Тарас». Он всегда был сногсшибательно элегантен, весьма образован.

Юрка одевался только в иностранные вещи, что могли позволить себе лишь люди, ездившие в загранкомандировки или работающие там. А таких было очень немного.

Мне удалось узнать, откуда Тарас достает фирменный прикид. Все оказалось просто: в его доме три квартиры занимали русские труженики американского посольства. Они по дешевке скупали у поджигателей войны пальто и плащи, костюмы, пиджаки, галстуки и перепродавали их через Тараса. Именно за эти возможности солидные люди из «Красного мака» держали Тараса как ровню: хорошо одеваться хотелось всем.

Юра Тарасов и рассказывал мне о постоянных посетителях. Особенно меня интересовал респектабельный господин Лаврецкий Герасим Августович. Он везде появлялся с красавицей женой по имени Лена. Это была весьма шикарная пара для Москвы тех странных времен.

Чету Лаврецких можно было встретить в самых злачных московских местах. Они всегда были богато и со вкусом одеты, а при виде Лениных украшений у московских дам сводило скулы от зависти.

Никто не знал, кто этот таинственный человек Лаврецкий. С каких денег он живет, так говорили в те годы московские деловые, было понятно – балуется камешками.

Тогда не существовало такого понятия, как нынче, – не работающий москвич. Тогда все проживающие в столице обязаны были работать и ежегодно сдавать в домоуправление справку с места, в котором он трудится. Иначе – поездка за сто первый километр с обязательным привлечением к труду.

Но гражданину Лаврецкому это не грозило, ежегодно он отдавал в домоуправление справку, что является художником-трафаретчиком фабрики облпромкооперации в городе Кунцево. Тогда этот жилой массив гордо именовался городом районного подчинения.

Но об этом я узнал позже, когда Лаврецкого и его жену убили.


* * *

Молочница Варвара Ефимовна Евдокимова каждое утро разносила по дачам молоко, домашний творог и сливки.

Она знала всех, и ее знали все. На даче Лаврецких она оставляла на крылечке ежедневно литр молока, банку сливок и творог.

Деньги лежали в почтовом ящике на двери.

И в тот день, поставив продукты на крыльцо, полезла в ящик, но денег там не было. Она решила постучать. Но только прикоснулась к двери, как та открылась. Евдокимова опасливо вошла в дом и позвала хозяев. Молчание.

Тогда она заглянула в одну из комнат. Там царил чудовищный беспорядок. На полу валялись распоротые диванные подушки, книги; мебель была отодвинута, из шкафа выброшены все вещи.

Евдокимова прошла через вторую комнату, где была разворочена даже облицовка камина, поднялась на второй этаж и увидела хозяина дачи.

Лаврецкий был привязан к столу, а руки большими гвоздями прибиты к столу.

Евдокимова многого насмотрелась за войну, поэтому не потеряла присутствия духа и поспешила на соседнюю дачу – к знаменитому летчику Михаилу Водопьянову, у которого стоял городской телефон.

Заместитель начальника уголовного розыска Московской области подполковник Скорин приехал на место убийства, чуть позже там уже работали его ребята и местные опера. Он прошелся по комнатам, спустился в подвал, на полу валялись разбитые бутылки вина и пахло землей и виноградом.

За полками зиял выпотрошенный сейф. Значит, хозяина пытали именно из-за этого железного ящика.

Налет и убийство были делом достаточно частым в работе угрозыска. Но с пытками, особенно такими зверскими, Скорин сталкивался только во время войны, когда милиция вслед за армией приходила в освобожденные города.

Оставив экспертов работать на месте преступления, Скорин вместе с опергруппой поехал в Москву в адрес убитого. После долгих звонков оперативники открыли замок и нашли в квартире труп молодой женщины, жены Лаврецкого. Эксперт определил, что, возможно, она была зверски изнасилована, потом ее пытали, после убили.

Криков Елены Лаврецкой никто не слышал, преступники заткнули ей рот кляпом и завязали куском, оторванным от портьеры.

В ванной комнате нашли вскрытый замаскированный сейф.

На полу в коридоре на ковровой дорожке обнаружили бриллиант в два с половиной карата. Видимо, налетчики потеряли его, когда складывали ценности в мешок.

Опрос соседей ничего не дал. Только на следующий день один из жильцов дома вспомнил, что видел, как со двора в арку входили трое хорошо одетых людей среднего возраста. Один в светлом костюме, двое других в темных. В руках у них были маленькие чемоданчики.

Оперативник, опросивший кассиршу на платформе Купавна, выяснил, что в Москву на вечернюю электричку брали билеты трое мужчин, один из них был в светлом костюме.


* * *

Убийство и ограбление семьи Лаврецких совершилось совсем некстати. Все силы уголовного розыска были брошены на разработку банды, грабившей магазины и сберкассы. Позже ее назовут бандой Митина. Тогда же появилась банда Комара, гастрольная группа Довганя, вооруженная кодла Матвеева.

Вообще, 1952 год был кровавым. Послевоенные банды удалось разгромить, а с ворами угрозыск справлялся достаточно удачно.

Министр госбезопасности Игнатьев вызвал к себе руководителей милиции. Необходимо пояснить, что арестованный как враг народа бывший шеф МГБ генерал-полковник Абакумов вывел милицию из подчинения МВД и перевел в МГБ. Поэтому всемогущий министр Семен Игнатьев и собрал на совещание милицейское начальство.

Игнатьев никогда не занимался оперативной работой, даже в армии не служил. Он был крепким партруководителем, привыкшим стучать кулаком на секретарей райкомов и материть председателей колхозов.

С милицейскими комиссарами он разговаривал, как с колхозными бригадирами. Для начала он обложил матом людей в серебряных погонах, а потом пообещал, что если не разберутся с бандитами, то поставит их со свистками на перекрестках.

Указания министра с чудовищными угрозами покатились вниз, вплоть до самого замордованного опера, работавшего «на земле». Правда, их не очень испугала перспектива расстаться с милицейской службой.


* * *

Скорин после беседы с комиссаром милиции Овчинниковым, который не любил материться и говорил предельно вежливо, но так, что у подчиненных тряслись руки, вышел весьма печальный. Никаких зацепок по тройке бандитов пока не было.

Самые опытные агенты только разводили руками.

Ночью Скорина разбудил телефонный звонок. Звонил Дерковский из МУРа, работавший по убийству Елены Лаврецкой.

– Немедленно приезжай на Сретенку.

Убита была семья скупщика краденого Глухова по кличке «Глухарь». Хозяина квартиры пытали и приколотили его руки к столу гвоздями.

– Работали наши клиенты, – сказал Дерковский, – но это не урки.

Блатники, даже арестованные, могли сдать подельника, но скупщика краденого – никогда.

Глухарь в московской блатной иерархии был человеком заметным и уважаемым. Он всегда выручал воров деньгами под будущее дело и никогда не брал процентов. Мог бескорыстно помочь вернувшимся из лагеря. Он слыл зажиточным, потому что имел дело с камнями и драгметаллами.

На следующий день в Сандуновских банях Скорин встретился с вором в законе Митрошей. После парилки пили пиво в кабинке с плотными шторами.

– Игорь Дмитриевич, я тебя уважаю, но мокрушников этих мы сами найдем и по нашим законам накажем. Они у Глухаря много чего взяли, там на сохранении лежали вещи авторитетных людей.

– Пока ты их искать будешь, они опять намокрушничают, на шестерых деревянный бушлат одели. Ты умишком-то раскинь.

– За Глухаря мы все равно должны получить.

– На зоне или в крытке получите за него за всю масть.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Я тебе верю, ты честный опер. Если что узнаю, тут же сообщу.

Но помощь Митроши не понадобилась. В письменном столе Лаврецкого при обыске нашли блокнот с номерами облигаций золотого займа. Вполне естественно, что эти номера были разосланы во все сберкассы Москвы и области.

И вот в угрозыск позвонили из сберкассы в Химках. Пришел человек с облигациями, номера которых совпадали с ориентировкой.

Человека взяли. Он оказался прорабом-строителем.

Задержанный рассказал, что продал мотоцикл трем хорошим ребятам и те предложили ему вместо денег облигации золотого займа.

Разницы не было. Эти облигации в сберкассах принимали один к одному. Он их тратить до тиража не хотел, а тут подвернулась трофейная легковушка ДКВ, он решил ее купить и пошел в сберкассу.

По дороге прораб вспомнил, что покупатели говорили о Долгопрудном.

Три дня милицейская облава катилась по Долгопрудному. Проверяли все гаражи, сараи, голубятни. Мотоцикла не было.

На четвертый день на самом краю поселка наконец нашли искомое. Хозяин, бойкий старичок, пояснил, что к нему обратились очень вежливые люди, попросили присмотреть за мотоциклом и хорошо заплатили за беспокойство.

Решено было оставить засаду.

За мотоциклом явились через два дня. Человек вошел во двор, поднял брезент, начал осматривать мотоцикл.

Хозяин дома и оперативники из окна наблюдали за ним.

– Это совсем другой человек.

Парень опустил брезент и позвал хозяина.

Тот вышел на крыльцо.

Гость сообщил, что привез деньги и должен отогнать мотоцикл своему соседу, хозяину мотоцикла. Тот занемог, поэтому и попросил его помочь.

Опера выяснили, что сосед – Григорий Цыганков по кличке «Гришка Рома». Клиента этого отлично знали в угрозыске. В 1949 году Цыганков освободился, срок сократили по амнистии ко Дню Победы, и залег на дно.

Мотоцикл доставили Грише. И взяли его под плотное наблюдение.

Теперь-то Скорин понял, кто мог загонять гвозди в руки жертв. Гришка Рома славился необыкновенной жестокостью даже среди налетчиков, поэтому с ним вместе никто не хотел работать.

Через два дня наружка засекла, как Гришка вошел в будку телефона-автомата. Удалось засечь номер: Е2-17-18. Оказалось, что телефон установлен в коммунальной квартире и проживает там только один человек, вызывающий подозрение: уволенный в прошлом году за рукоприкладство лейтенант Сергей Славич.

Телефон поставили на прослушку и выяснили, что Славич, Рома и некто третий, по имени Вилен, должны встретиться в двенадцать часов в кафетерии «Форель» на улице Горького.

Было в Москве чудное место. Я никогда в жизни не ел и вряд ли уже попробую таких вкусных рыбных пирожков, которые пекли в «Форели»… А как там делали фаршированную рыбу и самое дешевое блюдо – запеченные крабы!

Именно в этом замечательном месте и встретились бандиты.

Народу в кафетерии было немного. За мраморными высокими столиками стояло несколько человек. Когда бандиты выпили по первой, к столу подошли Скорин и Дерковский.

– Красиво отдыхаешь, Гриша, – усмехнулся Сергей Дерковский.

Рома оглянулся: от столиков к ним приближались оперативники.

– Не дергайся, Гриша, – сказал Скорин, – все перекрыто. Чуть что – положим прямо здесь. В Таганку тебе пора, там тебя Митрошины кенты ждут, за Глухаря предъяву сделать.

Овчинников, выслушав доклад Дерковского и Скорина, поздравил их и премировал окладом. Как-никак уложились к съезду партии, который должен был начаться через три дня.


* * *

Меня съезд совершенно не волновал, газет я не читал, а по радио слушал только две передачи: «Театр у микрофона» и «Песни советских композиторов». Политикой я тогда, как, впрочем, и сейчас, не интересовался. В те времена – потому что верил нашему великому вождю, а сейчас, после ельцинской криминальной революции, не верю ни единому слову наших политиков.

Я не знал, что серого человека с вялым рукопожатием больше бояться не надо. 1952 год стал временем сговора Берия и Маленкова. Сталин был настолько плох, что даже не мог сделать основной доклад на съезде.

Над Ворошиловым и Молотовым сгустились тучи «царского гнева». Проживи Сталин на месяц дольше – и два пламенных революционера сгинули бы во внутренней тюрьме МГБ.

Маленков и Берия сделали невозможное: убрали две сталинские тени – личного секретаря Поскребышева и начальника личной охраны вождя генерала Власика.

Теперь на их пути к власти стоял лишь один человек – сам Сталин. И только они знали, насколько серьезно он болен.

А страна жила своей обычной жизнью. Люди работали, выполняли очередной пятилетний план, ходили в гости и в театры, только по-прежнему боялись ночных звонков. Именно в 1952 году с московского Бродвея исчез человек, который гулял там каждый вечер. Был он высок, элегантен и весьма импозантен. Он шел, раскланиваясь с примелькавшимися столичными фланерами. И люди, с которыми он здоровался, вздрагивали от страха.

Это был министр госбезопасности Виктор Абакумов. Все знали о его преданности Сталину, поэтому Берия и Маленков сделали так, что его арестовали, а министром стал партработник Игнатьев.

Я приведу отрывок из его письма Маленкову и Берия:

«Со мной проделали что-то невероятное. Первые восемь дней держали в почти темной холодной камере. Далее в течение месяца допросы организовывали таким образом, что я спал всего лишь час-полтора в сутки, и кормили отвратительно. На всех допросах стоит сплошной мат, издевательство, оскорбления, насмешки и прочие зверские выходки. Бросали меня со стула на пол… Ночью 16 марта меня схватили и привели в так называемый карцер, а на деле, как потом оказалось, это была холодильная камера с трубопроводной установкой, без окон, совершенно пустая, размером 2 метра. В этом страшилище, без воздуха, без питания (давали кусок хлеба и две кружки воды в день), я провел восемь суток. Установка включилась, холод все время усиливался. Я много раз… впадал в беспамятство. Такого зверства я никогда не видел и о наличии в Лефортово таких холодильников не знал – был обманут… Этот каменный мешок может дать смерть, увечье и страшный недуг. 23 марта это чуть не кончилось смертью – меня чудом отходили и положили в санчасть, вспрыснув сердечные препараты и положив под ноги пузыри с горячей водой».

Вот ведь удивительное дело! Не знал министр, как допрашивают арестованных его подчиненные. А может, забыл, как сам выбивал показания, работая старшим опером секретно-политического отдела НКВД?


* * *

Последний год сталинской эпохи. В Москве разгул бандитизма, жесткие допросы в Лефортовской тюрьме, невероятная гонка вооружений и ожидание новой войны.

И через много лет я часто вспоминал ушедший 52-й год. И не по тем событиям, что происходили в Москве, – бандитизм, интриги в Кремле.

В моей личной судьбе тоже произошло неприятное событие. Но тогда я этого не знал. В новогоднюю ночь на холодной террасе дачи в Болшеве я заступился за очкастого студента-международника, забыв, что слабые никогда не прощают тем, кто им помог. Послушал бы свою девушку, не полез защищать, – избежал бы многих неприятностей в своей пестрой и не самой легкой жизни.


ХРУЩЕВ (1964)

Вторая половина октября была теплой и яркой. Особенно это было заметно за городом. Я жил тогда в большой деревянной даче в поселке Салтыковка. Хозяева уехали проводить политику партии и правительства в далекие африканские джунгли, а меня ребята-сослуживцы пристроили туда жильцом и одновременно сторожем и истопником.

Каждое утро перед работой я топил печки-голландки, то же самое делал, вернувшись после трудового дня.

В моем распоряжении была огромная, относительно теплая застекленная терраса. Кроме того, мне оставили телевизор «Ленинград», старую радиолу и приемник «Телефункен» с огромным количеством пластинок Апрелевского завода грамзаписи и рижской фирмы «Беллакорд».

Можно было проехать три остановки на автобусе, но я шел пешком. Я шел сквозь осенний лес, и настроение мое улучшалось с каждым шагом. По дороге на службу я решил заглянуть в кафе «Водопад», тем более что закрывалось это замечательное место 1 ноября.

А кафе было действительно замечательное. Пристроилось оно на краю оврага, внизу с шумом падала вода из родничка.

Здесь можно было выпить пива и портвейна, который продавался в пятилитровых банках, и, конечно, водку, выдаваемую буфетчиком добрым знакомым. Фирменным блюдом была яичница с колбасой и цыплята, жаренные на вертеле, которых привозили с Кучинской птицефабрики. Любили мы с товарищами по работе зайти сюда и огорчить организм белым хлебным вином.

Еще не доходя до «Водопада», я почувствовал божественный запах жареного мяса. В кафе за столиками – пивными бочками – сидели мой добрый товарищ шофер-дальнобойщик Костя Журавлев и четверо работяг с машиностроительного завода.

На мангале буфетчик жарил натуральные шпикачки, а стол у моих знакомцев был завален вяленой рыбой, солеными огурцами и крупно нарезанной колбасой.

– Давай, давай к нам! – весело заголосили они.

Я сел, один из работяг достал две поллитровки и лихо разлил по граненым стаканам.

– Ну, давай с праздничком.

– С каким? – удивился я.

– Как с каким? – загалдели мои собутыльники. – Никиту-кукурузника скинули. Давай.

Мы дали. Закусили степенно.

– А за что вы его так не любите? – спросил я.

– Ты, парень, не из наших, не из рабочего класса, ты статейки раньше писал, теперь порядок наводишь, а мы – работяги.

Он протянул над столом сильные мозолистые руки.

– Я этими руками себе уважение завоевал и семью кормлю. А что этот пидор сделал? Цены поднял. На молоко, мясо.

– На водку, – трагически вмешался Костя Журавлев.

– И то верно. Деньги настоящие поменял на фантики, раньше сотня была купюрой, а с десяткой нынче один раз в магазин зайти. А когда работяги пошли свои права качать, он их из пулемета…

– Вот мы об этом говорим и ничего не боимся. Это нам Хрущев дал, а при Сталине…

– А что при Сталине? – оборвал меня собеседник. – Он рабочих не трогал, он наш класс уважал.

Спорить с ним было бесполезно, и мы выпили.


* * *

Возможно, в этот же яркий осенний день в сторону Усова бежала маленькая «шкода» салатного цвета. Молодая женщина, управлявшая машиной, прекрасно разбиралась в географии подмосковного номенклатурного заповедника. Она остановила машину у самой главной дачи нашей страны.

А дальше начались заморочки. Офицеры КГБ, которые раньше охраняли человека, живущего на даче, теперь караулили его, поэтому получили строгий приказ никого не пускать к нему.

Но к вахте подошла подруга, которая сама и пригласила посетительницу. Машину оставили у ворот и пошли по длинной дороге. Вошли в дом. В огромной столовой за таким же огромным столом сидел старый лысый человек и горько плакал. Еще несколько дней назад он руководил огромной страной и был Верховным главнокомандующим одной из самых боеспособных армий мира. Всего несколько дней назад…

А сегодня сквозь слезы он говорил, что шел по ленинскому пути, а соратники его предали…

Маленький эпизод отставки…

Он плакал от горя – его лишили власти и от обиды, жестокой и неожиданной, нанесенной людьми, которых он не очень-то и уважал.

«Если бы выставить в музее плачущего большевика…» – написал в свое время Владимир Маяковский.

Через десять лет эта молодая женщина стала моей женой и рассказала эту печальную историю.

Хрущев искренне и свято верил, что идет по пути, начертанному Лениным, как говорили ему всего лишь полгода назад соратники в день его юбилея – 70-летия.


* * *

Я хорошо помню этот знаменательный апрель. Портретов Хрущева не было, пожалуй, лишь на дверях общественных туалетов, а так они висели везде, напоминая забытые сталинские времена, которые так осудил юбиляр.

Все было. И очередная Золотая Звезда, и торжественные собрания, и организованное ликование в колхозах и на заводах… В колхозах тем торжественным апрелем мне побывать не удалось, а на заводах я был. Видел мрачных рабочих, слушавших потоки славословий, льющихся с трибун.

Они не простили юбиляру понижение расценок и повышение цен на мясо и молоко. В этот день можно было вспомнить и вырубленные яблони в деревнях, и сданных на мясо коров – после введения налогов на каждое дерево, каждую корову. На Востоке даже ишаков выгнали из родных дворов, и они слонялись по улицам селений.

Рабочие молчали, только группы скандирования, организованные из парткомсомольского актива, выкрикивали бодрые лозунги.

А на экранах телевизоров и в знаменитом документальном фильме «Наш дорогой Никита Сергеевич» соратники крепко обнимали юбиляра, сравнивая его с самим основоположником.

Они говорили, а заговор против «нашего» Никиты Сергеевича набирал обороты. Во главе его формально стоял Брежнев, а на самом деле политическую кашу варили комсомольцы, прорвавшиеся к власти во главе с Александром Шелепиным и Владимиром Семичастным. Два председателя КГБ, один бывший, а другой действующий, были огромной политической силой. Тем более что Шелепин, уйдя из спецслужбы, стал фактически вторым человеком в партии, ему подчинялись все органы партийного и государственного контроля.

Однажды показывали по телевидению очередной фильм о трудной судьбе Никиты Хрущева. Авторы постоянно педалировали мысль, что вся история со знаменитой выставкой в Манеже была спровоцирована врагами руководителя партии, чтобы поссорить этого смиренного самаритянина с интеллигенцией.

Полноте! С кем его хотели поссорить? С десятком художников и писателей? Никита Хрущев в мелочах был не из тех людей, которому можно было внушить чужое мнение. Ему действительно не понравились выставленные картины, и его мнение поддерживал президент Академии художеств Серов. А что касается молодых писателей, он их не читал и не собирался этого делать. Просто они, как любили говорить в те годы, не «разоружились перед партией».

Для руководителя КПСС подлинной интеллигенцией был зал, полный творцов социалистического реализма.

Мне в свое время пришлось увидеть этих людей вблизи и услышать их пламенные выступления. По заданию редакции я поехал в Театр киноактера, где собрались жаждущие крови Бориса Пастернака авторы трескучих поэм, романов о рабочем классе и трудовом крестьянстве.

Что они говорили! Мне даже не верилось, что эти люди именуют себя «инженерами человеческих душ».

И только выйдя на улицу Воровского, после завершения спектакля всенародного обсуждения, я понял, что все эти люди смертельно завидовали Борису Пастернаку.

Не они, а он получил самую престижную в мире премию за литературу – Нобелевскую и мировое признание, и именно это делало прекрасного поэта врагом творцов, объединенных Союзом писателей.

После своего юбилея Хрущев еще давал указания, которые старались по мере сил не выполнять, собирал совещания, ругал матерно соратников, а те, боясь, что не доживут на своих постах до дня переворота, восхваляли его политическую прозорливость.

Ему говорили о заговоре. Его предупреждали сын и бывший управделами ЦК КПСС Валентин Пивоваров. Но Хрущев вспоминал льстивые лица своих соратников и не мог поверить, что эта шваль способна на какие-то действия против него. Он не знал, что Брежнев и Семичастный даже серьезно обсуждали возможность его физического устранения. Проигрывали варианты: отравление, авиационная катастрофа и даже арест во время его поездки в Ленинград.

Но они сами испугались своих планов, особенно Семичастный, который был всего лишь типичным комсомольским интриганом. И они сделали ставку на дворцовый переворот.

Ранее такой переворот мог произойти на заседании Президиума ЦК КПСС перед июльским пленумом. Тогда Хрущева спасли два человека: маршал Жуков и генерал Серов.

На этих людей Хрущев мог опереться в любое время, поэтому заговор развивался поэтапно: сначала отправили в отставку маршала Жукова, потом разжаловали и выслали в Приволжский военный округ генерала Серова. Хрущев остался один. Как ростовая мишень в поле.

Был еще один генерал, министр охраны общественного порядка Вадим Тикунов, но заговорщикам не надо было его убирать – Никита Сергеевич сам нажил в нем злейшего врага.


* * *

Глава государства вызвал к себе министра Тикунова. Не поздоровался, что, кстати, было в его манере, и сразу же начал орать на генерала:

– Ты кто, генерал-лейтенант?!

– Так точно, – пролепетал генерал.

– А ты знаешь, как мы таких, как ты, разжалуем? Был генерал-лейтенант – станешь подполковником.

– Чем я провинился, Никита Сергеевич?

– Да у тебя в Москве воры хозяевами города стали. Обокрали квартиру моего помощника, кандидата в члены Президиума ЦК. Срок тебе десять дней. У меня все.

Вадим Тикунов был человеком не сильно храбрым, а тут такое услышать от самого Хрущева!.. Когда Брежнев расформировал МООП и создал МВД СССР, генерала Тикунова отправили советником в Болгарию. Там, крепко выпив, он и передал в красках разговор с Хрущевым.


* * *

Тикунов приехал на Огарева и вызвал начальника МУРа полковника Волкова. Он не кричал и не ругался, а просил главного московского сыщика раскрыть кражу на Кутузовском.

Волков не стал докладывать министру, видимо не желая расстраивать его, что обнесли квартиру на Кутузовском точно так же, как еще пять квартир весьма солидных людей.

Ввиду того что кража эта была взята на столь высокий контроль, Анатолий Волков бросил на ее раскрытие лучших оперев МУРа. В 75-м отделении милиции был создан оперативный штаб, которым руководил начальник отдела МУРа опытный сыщик Сергей Бурцев. Описание вещей передали во все скупки, ломбарды, комиссионки. Опера объехали скупщиков краденого и пообещали жестокую и скорую расправу, когда они не сообщат немедленно, если урки притащат им барахло.

Агент Бурцева на катране у Даниловского рынка приметил пижонистого парня с тоненькими усиками. Хлыщ, спустив деньги и часы, поставил на кон костюм, который очень походил на один из разыскиваемых. Часы тоже были среди похищенных вещей.

Пижон, проиграв костюм, сказал, что заканчивает игру, и уехал.

– Фраернулся я, – сказал хозяин катрана, – хоть костюм этот мне почти даром достался, никакого навара я с него иметь не буду.

– А ты продай его мне, да и часики я бы взял заодно, – предложил агент.

– Бери. Только зачем тебе костюм-то, он не твоего размера.

– Сеструха мужу обнову ищет, а котел я человечку снесу, оценю и лаве тебе верну.

Выйдя с катрана, агент позвонил Бурцеву. Все совпало. Костюм точно подходил под описание украденного на Кутузовском проспекте, а часы предположительно были с другой кражи.

На следующий день один из потерпевших часы опознал, а костюм Бурцев сам понес партийному деятелю. Тот узнал свой костюм и рассказал Бурцеву, что шил его у очень хорошего мастера в Швейцарии.

Все совпало. Агенту поручили выяснить, кто был тот игрок, прокатавший костюм и часы. Его установили быстро. Витя в игроцких кругах проходил под кличкой «Художник», что и соответствовало его профессии: он работал живописцем в кинотеатре «Центральный». В МУРе Витя Художник ничего отрицать не стал.

Да, костюм и часы он проиграл, потому что никогда не носит и не продает выигранные вещи. Едет на игру и ставит их, пока не проиграет.

– А где вы взяли костюм и часы? – спросил Бурцев.

– Выиграл в железку в баре «Пильзень» в Парке культуры.

– У кого?

– Я с девушкой был, а к нам компания подсела. Прикинутые. Не помню как, но они предложили мне зарядить в железку. Зарядили и тут мне покатило. Я у них выиграл триста рублей, вот этот костюм и часы.

– А вы этих парней знаете?

– Видел в первый раз. Одного звали Леша, второго Борис. Ребята непростые, судя по разговору, папаши у них – шишки. Леша, как я понял, учится в международном.

– Послушайте, – вмешался Волков, присутствовавший при допросе, – вы же художник. Сможете их нарисовать?

– А плотная бумага и хороший карандаш найдется?

– Все сделаем для вас, дорогой товарищ Репин, – засмеялся Волков.

Через час рисунки были готовы.

На следующий день установили студента Института международных отношений по имени Алексей и его дружка Бориса.

Действительно, их отцы были весьма крупными шишками.

Но сыщикам повезло, что родители построили своим детям кооперативные квартиры.

Там при обыске и нашли похищенные вещи. Оба крутились в центре московской номенклатурной жизни, бывали в домах министров, цековских работников, генералов. Любыми путями они старались сделать слепки с ключей.

Оставался вопрос: как попасть незамеченными в номенклатурный дом? Вот тут-то появлялся третий и самый главный персонаж этой истории, некто Станислав. Отец его когда-то был крупным военным. Сын окончил училище, но из армии вылетел за пьянку и растрату. Отец устроил его в фельдсвязь, но и там Станислав не удержался.

После смерти отца он придумал, как «обносить» квартиры большого начальства. На кого вахтерши не обратят внимания? На фельдъегеря.

Дело было раскрыто за девять дней.

Счастливый Тикунов позвонил в Кремль, сказал, что задание выполнено и он готов доложить об этом Никите Сергеевичу. Министру ответили, что Хрущев улетел в отпуск. Если бы Тикунов знал, что с юга вернется не грозный Хозяин, а плачущий пенсионер, он, наверно, не стал бы торопиться.


* * *

Об эре Хрущева можно говорить разное, но есть одно, чего нельзя отобрать у него. Сам того не зная, он дал нам надежду. Как журналист я объездил многие ударные стройки. Работал на Крайнем Севере, Дальнем Востоке, на целине. Я видел, как вкалывали там молодые ребята, поверившие Никите Хрущеву.

Они твердо знали, что, проложив еще один километр рельсов, перекрыв еще одну реку, вспахав еще одно целинное поле, мы непременно придем к коммунизму, обещанному генсеком, в 1988 году.

Говорят, что надежда умирает последней.

Они работали и надеялись. Они еще не знали, что надежда может умирать первой.


ЛЕОНИД БРЕЖНЕВ (1982)

Метель летела мимо окон. Ветер раскачивал старый купейный вагон, и казалось, что он мчится сквозь темноту и снег к далекому утру. Печка-буржуйка отливала в полумраке раскаленными боками, мы пили водку, которая была особенно крепкой в эту февральскую ночь.

Перед передним тамбуром вагона лежало несколько пролетов пути, а впереди у края дороги чернел рельсоукладчик. Нашему вагону некуда было торопиться.

Уж рельсы кончились, а станции все нет…

То, что потом назовут станцией, строилось километрах в семи от нашего веселого вагона.

Я собирал материал для очерка и встретил своего старого знакомого, московского парня Эдика Шаповалова. Мы с ним познакомились в 1960 году на Абакан – Тайшете, потом я писал о нем на целине, и вот третье неожиданное свидание – на трассе Байкало-Амурской магистрали.

Мы пили водку, закусывали консервами «частик в томате» и пели песни.

Каждая великая стройка рождала свой фольклор.

Я смотрел на ребят из бригады Эдика, на их сильные умелые руки и думал о том, сколько таких людей я встречал на стройках, буровых, рыбачьих шхунах. Мне было легко и приятно с этими веселыми парнями. Они умели работать, выпить со вкусом, лихо спеть под гитару хорошую песню.

– Понимаешь, – сказал мне Эдик, – мы занимаемся мартышкиным трудом. Делаем насыпи, кладем рельсы, а придет весна – и плавун размоет все к такой-то матери.


* * *

А Леониду Брежневу нужна была «великая стройка», которая останется в веках после него. БАМ – это было нечто сродни целине, Абакан – Тайшету и Красноярской ГЭС.

На строительство дороги уезжали специальные отряды молодых ребят, облаченных в особую защитную форму. Утро страны начиналось с бодрой песни:

Это рельсы звенят – БАМ!

И мало кто знал, что проектировщики умоляли цековских функционеров остановить строительство, которое велось практически втемную, без необходимой геологической подготовки. Но цековским молодцам надо было докладывать Самому, поэтому аргументы ученых мужей принимались только к сведению.

– Все поправим в процессе работы. Дорога должна быть построена как можно скорее.

На монетном дворе в десятках тысяч экземпляров печаталась новая медаль «За строительство Байкало-Амурской магистрали».

Стройка века. Памятник эпохе Леонида Брежнева.


* * *

А в вагончике, затерявшемся в пурге, ребята рассказывали мне, что такое строительство века на самом деле. В другой половине вагона кто-то растянул меха аккордеона и запел звучно и сильно:

Приезжай ко мне на БАМ, я тебе на рельсах дам…


* * *

В Кремле тоже любили поразвлечься, но там проблемы строителей БАМа мало волновали. Старики веселились по-своему. На своих заседаниях они решали необыкновенно важные для страны вопросы.

Выписка из рабочей записи заседания Политбюро ЦК КПСС 16 февраля 1978 года Сов. секретно Экз. единственный Председательствовал тов. Брежнев Л.И.

Присутствовали т.т. Андропов Ю.В., Кириленко А.П., Косыгин А.Н., Кулаков Ф.Д., Мазуров К.Т., Пельше А.Я., Суслов М.А., Устинов Д.Ф., Демичев П.Н., Кузнецов В.В., Пономарев Б.Н., Черненко К.У., Долгих В.И., Зимянин М.Б., Рябов Я.П., Русаков К.В.

БРЕЖНЕВ. Я хотел бы посоветоваться по некоторым вопросам: о вручении ордена «Победа». Все вы проголосовали решение о награждении меня орденом «Победа». Я благодарю товарищей за эту высокую награду. Поскольку решение такое есть, и товарищи предлагают вручить его мне 22 февраля.

ВСЕ. Правильно. 22 февраля будет заседание.

БРЕЖНЕВ. Видимо, для вручения ордена «Победа», может быть, целесообразно было бы одеть военную форму.

ВСЕ. Правильно, это было бы целесообразно.

БРЕЖНЕВ. Но вместе с тем, насколько мне известно, по статуту орден «Победа» носят также и на гражданской одежде.

СУСЛОВ. В статуте нигде не сказано, что он носится на военной форме.

ЧЕРНЕНКО. Этот орден можно также носить и в гражданской одежде.


* * *

Маршалу, награжденному таким орденом, просто необходима была маленькая победоносная война.

И наши войска вошли в Афганистан.

Перепуганный посол в США Добрынин прилетел в Москву, бросился к министру иностранных дел Андрею Громыко и начал рассказывать о реакции президента США Рональда Рейгана и Конгресса США на ввод наших войск в Афганистан.

– Ничего страшного, – успокоил посла министр, – они опомниться не успеют. А мы за месяц управимся и выведем солдат обратно.

Вот что значит старость. А ведь когда-то Андрей Андреевич Громыко был очень умным и думающим дипломатом.

Не получилось за месяц. Не пошла масть… …Через десять лет другой мудрый политик и славный военачальник объявил, что с Чечней он справится за три дня силами одного полка ВДВ…

И опять не пошла карта.

Но давайте вернемся в те замечательные годы, которые потом высоколобые назовут стагнацией или временем застоя, а я с удовольствием называю эпоху Леонида Брежнева временем застолья. И постараюсь чуть позже это показать.

Ну а пока в Кремле сидел престарелый маршал, получивший на юбилей все виды холодного оружия: шашку, саблю, кортик, отделанный золотом и драгоценными камнями.

Военный успех в Афганистане должен был стать еще одной после БАМа исторической вехой правления Леонида Ильича. Он начал войну, а она практически добила экономику страны. Не будь Афганистана, партия Ленина еще бы повластвовала на одной шестой части земного шара.


* * *

В то время я собирал материал для романа, в котором действие происходило в конце Российской империи. 1916 год был воистину роковым для России.

Утлую лодку тогдашней государственности раскачивало, как могло, окружение Григория Распутина. Банкир Дмитрий Рубинштейн, биржевик Манус, карточный шулер и торговец бриллиантами Арон Симонович, журналист и сотрудник охранки Иван Манасевич-Мануйлов, знаменитый проходимец князь Андронников и еще целая шайка голодных и алчных русских жуликов и немецких шпионов.

По-видимому, закаты великих империй имеют массу схожих примет. Если задуматься, то закат царской России очень напоминает закат Советской империи. Годы правления Леонида Брежнева стали некой разрушительной силой для страны неразвитого социализма.

Вокруг правящей элиты появилось огромное количество жуликов и аферистов всех мастей, предсказателей судеб и лекарей-знахарей. В отличие от царской России, большевики сумели заложить более основательный фундамент – почти четверть века нашу страну не могут уничтожить «потомки» распутинского окружения.


* * *

Четырех полковников вызвал к себе зампред КГБ генерал армии Цинев и поручил им весьма секретную и ответственную спецоперацию. Той же ночью четыре офицера, за спинами которых был определенный боевой опыт, полученный во время всевозможных государственных переворотов в разных странах Африки и Латинской Америки, вылетели в Кабул.

Там в обстановке повышенной секретности наша резидентура передала им двух человек – вполне благообразных господ с маленькими чемоданчиками. Их необходимо было доставить в Москву.

Когда специальный борт приземлился на подмосковной военной базе, прямо к трапу подлетели две «Волги» с антеннами на крыше. Почтенных господ усадили в машины, и «Волги» по осевой двинули в Москву.

Таинственных афганцев привезли… на ювелирную фабрику. Там им выделили мастерскую, находившуюся под постоянной охраной. Золото афганским ювелирам было дано из госзапаса, а драгоценные камни они привезли с собой.

В обстановке особой секретности началась работа над созданием ордена «Солнце Свободы». Изготавливался он в единственном экземпляре. Ни до, ни после этим знаком отличия никто не будет награжден. Так афганское руководство оценило вклад маршала Брежнева в изнурительную войну в предгорьях Гиндукуша.


* * *

Какая смешная история. Весьма и весьма немолодой человек, к тому же нездоровый, напичканный транквилизаторами, радуется, как ребенок, очередной награде. Безусловно, трогательно, если бы это был отставной генерал, а не руководитель огромной страны.

На работу глава государства приезжал на два-три часа. Как говорили мне сотрудники его аппарата, он совершенно не мог работать с важными документами и немедленно расписывал их членам Политбюро.

Единственное, на что у него хватало сил, – решение кадровых вопросов. Этим он занимался лично, тасуя колоду соратников.

Самые разные люди, работавшие в соответствующих учреждениях, рассказывали, что якобы Леонид Ильич несколько раз просился в отставку по состоянию здоровья. Но члены Политбюро уговаривали его остаться, так как они еще не успели сговориться, кому быть первым лицом в государстве. 1982 год стал годом жестокой аппаратной войны. Будущий генсек ЦК КПСС Юрий Андропов безжалостно разбирался со своими конкурентами.

А больному хозяину земли Русской давали новые игрушки. Чем бы дитя ни тешилось…


* * *

Как-то вечером мне позвонил мой товарищ Саша, работавший референтом в аппарате Брежнева, и сказал:

– Я сейчас заеду к тебе и покажу нечто весьма интересное.

Он приехал, мы сели выпить по рюмке, и он достал из кармана здоровенное алое удостоверение.

– Посмотри.

Я взял в руки это кожаное чудо и увидел на обложке выдавленный золотом орден Ленина и надпись «Союз писателей СССР».

Раскрыл и увидел гознаковскую бумагу.

– Что это?

– Новый билет Союза писателей.

Удостоверение было больше всех, которые мне приходилось видеть, в нагрудный карман оно не помещалось.

– У нас же в союзе есть членский билет.

– Был. Союз журналистов вручил Лене удостоверение и значок.

Оговорюсь сразу, значок был сработан по спецзаказу из драгметаллов.

– Так вот, – продолжал мой гость, – Сам посмотрел, увидел вклеенные странички для уплаты членских взносов, они были там лет на десять вперед, и расстроился. Он точно уловил движение времени и понял, что столько не проживет. Зав отделом культуры Шауро немедленно связался с председателем Союза писателей Георгием Марковым, и они срочно разработали новый билет. Номер первый вручат Ильичу, ну а вам – как получится.


* * *

Через некоторое время мы все увидели на телеэкране прием Леонида Ильича в члены Союза писателей СССР. Переполненный торжеством момента председатель Союза писателей Георгий Марков вручал генсеку писательский билет за номером один. А через несколько месяцев все тот же Марков, но уже как председатель Комитета по Ленинским премиям, вручил «дорогому Леониду Ильичу» Ленинскую премию за литературу.

К тому времени генсек порадовал читателей тремя автобиографическими полотнами: «Малая Земля», «Возрождение» и «Целина».

Все эти эпохальные сочинения не только были опубликованы гигантскими тиражами, но и печатались в колыбели общественной мысли – журнале «Новый мир». За право опубликовать сочинение вождя дрались все главные редакторы толстых журналов, однако победил «Новый мир».

Кстати, в прогрессивной по тем временам «Литературной газете» «Малая Земля» печаталась отдельными вкладышами.

Когда-то, в 50-е годы, мы все, независимо от будущей специальности, изучали мудрый труд Сталина «Марксизм и вопросы языкознания». Я никак не мог понять тогда, для чего мне, будущему командиру десантного взвода, нужен марксизм, а тем более вопросы языкознания.

Но все равно изучали.

В 80-е вся страна изучала труды «мудрого последователя дела Ленина товарища Леонида Ильича Брежнева» на партучебе, на специальных научных конференциях.

Я в те годы руководил весьма популярным изданием – литературным приложением «Подвиг». У него был огромный тираж и чудовищная популярность у читателей.

Так вот, вызвало меня начальство и сказало, что в одном номере будет целиком опубликована «Малая Земля».

Необходимо было найти художника, который воссоздал бы светлый образ генсека на Малой Земле. Но, оказалось, мы ломились в открытую дверь. Народный художник Налбандян уже изобразил полковника Брежнева на этом легендарном плацдарме.

Завезли в типографию финскую бумагу высшего качества и отличный переплетный материал. Все было готово для эпохального издания.

И вдруг, слава богу, пришла команда сверху – «отбой!».

Радости моей не было границ, уж очень не хотелось печатать эту муру.

Правда, писали эти книги талантливые литераторы: Анатолий Аграновский, Аркадий Сахнин, Владимир Губарев. Это была элита, лучшие советские очеркисты.

Надо сказать, что поступили с ними не очень прилично. Короче, просто кинули. Обещали высокие гонорары, квартиры, награды, но не только ничего не дали, а даже спасибо не сказали.

Стая помощников вождя преподнесла ему тексты как нечто созданное их трудами. Особенно угадал в этой игре главный помощник генсека Константин Черненко.

Итак, к последнему году своего правления Брежнев подошел усыпанный почестями и наградами. Раньше считалось, что больше всех в мире поимел орденов диктатор Доминиканской Республики генералиссимус Трухильо. У него было сорок четыре наградных знака.

Брежнев превзошел Трухильо: у него на мундире умещалось, правда с трудом, шестьдесят с лишним колодок.

Кроме того, он стал лауреатом Ленинской премии мира, Золотой медали мира имени Ф. Жолио-Кюри, получил высшую награду в области общественных наук – золотую медаль имени Карла Маркса и Ленинскую премию в области литературы и искусства.

Но одна награда как нельзя точно определяла суть всей брежневской эпохи – статуэтка «Золотой Меркурий». На ногах античного божества были крылышки. Так как паренек этот не только считался покровителем торговцев, но и воров.

Видать, крылышки помогали быстрее сматываться от погони.

Символ эпохи – покровитель воров.


* * *

Сегодня много пишут, пытаются анализировать восемнадцать лет брежневского правления.

Находят просчеты политические, экономические, социальные, пытаясь определить эволюцию «застоя». Но почти все высоколобые экономисты и умудренные историки обходят в своих изысканиях главное, на мой взгляд. Именно в эти восемнадцать лет началось то, что мы расхлебываем по сегодняшний день, – криминализация общества.

В этот период были заложены основы страны, в которой закон подменен понятиями.

В годы застоя началось сращивание партийного и советского руководства с преступными группами.

Схема была простой. Теневой прибыльный бизнес, «черные» адвокаты, посредники, местная власть были тесно связаны. А охраняли их от неприятностей воры в законе, назначенные после знаменитого кисловодского сходняка смотрящими за регионами.

Именно эти люди делили миллионную прибыль от незаконного производства.


* * *

В сентябре 1982 года мы веселой компанией завалились в ресторан «Сосновый бор» в поселке Усово недалеко от Москвы. Это было весьма модное место. Если в ресторане «Архангельское» собирался народ погулять «за всю масть», то в Усово приезжали послушать ретро-певицу Ингу и спокойно посидеть.

За огромным столом гуляла пестрая компания. «Держал стол», как тогда принято было говорить, а конкретнее – угощал всех, знаменитый московский человек, один из королей подпольного трикотажа Миша Фридман.

Его цеха и мелкие фабрики, разбросанные по Подмосковью, снабжали весь Кавказ и Сибирь женскими брючными костюмами из джерси, с обязательной наклейкой, что этот прекрасный товар сработан в романтической Италии.

Как говорили знающие люди, Миша держал все Подмосковье и часть столицы. В его компании я увидел деятелей из обкома КПСС, зампрокурора, милицейских начальников и еще каких-то, видимо, серьезных людей, облеченных властью.

– Гуляет Миша, – сказал мой товарищ, крупнейший специалист по теневикам. – Победу празднует.

Разговорить моего друга было нелегко, но кое-что мне из него выжать удалось.


* * *

В апреле на Мишино производство было отправлено несколько тонн ткани для изготовления знаменитых женских костюмов.

Сырье отправили, но до Фридмана оно не дошло. Более того, исчезли грузовики, а четыре водителя и экспедитор попали в больницу с острым отравлением клофелином. Надо оговориться, что в 1982 году препарат этот спокойно продавался в аптеках и проститутки еще не взяли его на вооружение.

Когда экспедитор очухался, то нарисовал Мише леденящую душу картину: их остановила ГАИ, потом его и водителей напоили какой-то дрянью, они отключились и их привязали к деревьям, где страдальцев нашли аборигены.

Подобного не случалось. Из-за сырья возникали мелкие конфликты, но такого махновского налета еще не было. Единственное, что пояснил экспедитор, – нападавшие были или грузины, или армяне.

Дело Фридмана контролировали не уголовники, а местные власти, поэтому охрану предприятий и товара осуществляли не блатняки, а специально набранные спортсмены.

С помощью, естественно, купленных ментов люди Фридмана вышли на налетчиков. Грузинские деловые открыли трикотажное производство в соседней, Калининской области. Охраняли их кутаисские воры.

Мирные переговоры ничего не дали. Тогда люди Фридмана похитили жену и дочь грузинского теневика и выдвинули условие: сырье в обмен на родственников. Это могло стать началом криминальной войны. А она никому не была нужна. Империя Миши Фридмана, рухнув, погребла бы под обломками не только дельцов, но и их сановных покровителей.

Поэтому, как поведал мне мой друг, в живописном месте на озере Селигер произошла историческая встреча. Там вели переговоры не наши цеховики и не блатняки. Договаривались о мирном исходе дела о налете на караван Фридмана те, кто учил нас свято соблюдать «моральный кодекс строителей коммунизма». Был такой знаменательный документ в те далекие времена.

Власти предержащие договорились. И снова заработали станки на фабриках Миши Фридмана.


* * *

Эпоха Брежнева прославилась небывалой по тем временам коррупцией. Дело «Океан», дело Трегубова, Ставропольское дело, Сочинское, Ташкентское… Коррупция, как раковая опухоль, съедала страну.

Двенадцатого ноября 1982 года хоронили Леонида Брежнева.

У нас уже был опыт великих похорон. Организаторы учли ошибки, и центр Москвы был плотно перекрыт.

Но, в отличие от 53-го, когда провожали в Мавзолей Великого вождя все народов, к Колонному залу, где лежал сиятельный покойник, никто не рвался.

Мерзли на ноябрьском ветру солдаты и милиционеры, а скорбящей толпы не было.

Когда гроб с телом генсека опускали в могилу, оборвалась веревка.

Траурную речь произносил новый руководитель страны Юрий Андропов. Он прославился борьбой с коррупцией. И мало кто знал, что все эти дела, о которых судачили на московских кухнях, были просто борьбой за власть.

Леонид Брежнев руководил страной восемнадцать лет и оставил нам в наследство коррумпированный госаппарат. Именно коррупция легла в основу фундамента нового «демократического общества», в котором нам «посчастливилось» жить.


ЮРИЙ АНДРОПОВ (1983)

С таким же успехом этот год можно назвать первым, так как он был единственным годом правления Андропова. Но именно тогда в стране появилось множество легенд, и по сегодняшний день я не могу в них разобраться, отделить правду от выдумки.


* * *

1983 год. Март. Я еду на Киностудию имени Горького. Шофер такси, разбитной московский мужичок, расспрашивает меня о кино и артистах. Сам делится воспоминаниями, кого из знаменитых развозил домой из ресторана. Треп идет. Веселый московский треп.

Мы прощаемся довольные друг другом. И водитель таинственно говорит мне:

– Ты поаккуратнее, друг, по городу облавы идут.

– Ты что, какие еще облавы?

– Попадешь – узнаешь.

Ни о каких облавах я тогда не думал. На студии по моему сценарию делали двухсерийный фильм «Приступить к ликвидации», по тем временам большая удача, и я был весь поглощен этой работой.

На студию меня выдернул директор картины, надо было выбить дополнительные деньги к смете, а сделать это без особого труда мог только я, так как директором студии стал мой хороший товарищ Женя Котов.

Но Жени на работе не было, он находился «в верхах», и я пошел к его заму, знаменитому на весь кинематограф крикуну и матерщиннику Грише Рималису.

Когда я вошел в его кабинет, Гриша сказал сразу:

– Нет!

Далее следовали выражения непереводимые.

– Что ты кричишь, я же к тебе зашел кофе выпить.

Секретарша принесла кофе. У Гриши нашлось по рюмке хорошего коньяка. Мы пили кофе и говорили о будущем фильме. Я сетовал, что не хватает денег на найм машин того времени, «эмок», «виллисов», «студебекеров».

– Давай письмо, – сказал Гриша.

Я вынул заранее заготовленную бумагу, и он поставил резолюцию. Мы выпили еще по рюмке. И нам очень захотелось есть.

– Пойдем на ВДНХ, в «Узбекский», возьмем манты и плов.

– Ты что, – Гриша покрутил пальцем у виска, – с ума сошел? В Москве облавы.

– А кого ловят-то?

– Всех, кто в рабочее время ходит по ресторанам, магазинам, баням. Отлавливают и сообщают начальству.

– Гриша, мы же с тобой кинематографисты, начинаем большой фильм, поэтому пришли в ресторан, чтобы прикинуть, можно ли в этом интерьере создать неповторимое художественное полотно. А манты и плов едим в наше обеденное время.

– Тебе хорошо, – вздохнул Гриша, – ты же вольный художник.

Действительно, третий год я не ходил в присутствие и нисколько не жалел об этом. Мое издание, кстати в те годы одно из самых популярных литературных приложений «Подвиг», было весьма трудоемким. Особенно тяжело было отбиваться от умников из ЦК ВЛКСМ, «литературоведов» из ЦК КПСС, начальников всевозможных пресс-служб КГБ, МВД, прокуратуры. А больше всего гадостей делал нам начальник отдела культуры Главпура МО генерал Волкогонов, будущий ярый обличитель советской власти. Но это потом, а тогда он за эту власть готов был порвать на куски любого журналиста. Каждая правдивая публикация о прошедшей войне вызывала у него ярость, и мне приходилось оправдываться наверху.

Освободившись от этих забот, я чувствовал себя вполне счастливым человеком и не боялся никаких облав.

Наперекор всему мы пошли в узбекский ресторан. Выпили, съели разные вкусности и не заметили никаких намеков на облаву.

Но через несколько дней, придя в Сандуновские бани с приятелем, мы заметили, что народу стало значительно меньше, чем обычно.

– Боятся облав, – вздохнул знакомый банщик, принеся к нам в кабину пиво, соленую рыбку и по сотке водки.

– А у вас хоть раз облава была? – спросил я.

– Да пока нет, Бог миловал.

Рассказы об облавах катились по Москве, словно снежный ком, обрастая все новыми и новыми устрашающими подробностями. Говорили о персональных партийных делах, об увольнениях и понижениях в должности.

Удивительное дело. Я в те годы общался по работе с огромным количеством самых разных людей, и никто из них ни разу не попадал в эти ужасные облавы. Правда, все слышали о них. И эти страшные рассказы повлияли на строителей развитого социализма. Опустели бани, куда любил днем сбегать среднеруководящий люд, в ресторанах стало свободнее, исчезло из ЦУМа огромное количество дам из расположенных на улице 25 Октября многочисленных контор и неведомых научных институтов. Власть бескровно добилась своего – укрепила трудовую дисциплину.


* * *

Придя к власти в ноябре 1982 года, Юрий Андропов считал главным в дальнейшем развитии общества укрепление трудовой дисциплины и борьбу с коррупцией. При его предшественнике началось сращивание госаппарата и правоохранительных органов с делягами из теневой экономики, а через них – с королями преступного мира.

Андропова не очень волновали уголовники. Огромная, созданная им машина КГБ могла раздавить их в любую минуту. Андропов свято считал, что разваливающуюся экономику спасут твердая трудовая дисциплина и, конечно, борьба с чиновниками-жуликами. Он всегда говорил, что партия должна опираться на здоровые силы социалистического общества.

В 1982 году, выступая с докладом вместо больного Брежнева, Юрий Владимирович сказал неожиданную фразу: «Мы не знаем как следует общества, в котором мы живем». Этот политический пассаж вызвал в том самом обществе бурю восторга. Вся страна ждала, когда на смену больному Леониду Ильичу придет человек со столь прогрессивными взглядами. Всю жизнь Россия ожидала доброго и умного царя, и вот, наконец, он нашелся.

Особенно ликовала творческая интеллигенция, сразу забыв, что именно при Андропове появилось в КГБ 5-е управление, занимающееся оперативной работой среди интеллигенции.

Я помню, как за столиками Пестрого зала в клубе писателей, знаменитом ЦДЛ, до хрипоты спорили «инженеры» и «сантехники» человеческих душ о прогрессивных реформах нового генсека. Причем целая группа людей утверждала, что они своими глазами читали некий документ за подписью Андропова, направленный членам Политбюро. Это был даже не документ, а ария «варяжского гостя» из оперы «Садко» в новой интерпретации. Документ сей отвергал цензуру, возвращал страну к ленинскому нэпу, значительно облегчал выезд за границу.

Я ни тогда, ни после не видел этого замечательного документа. Но слышал о нем достаточно много. Уверен, что ни один творец или ученый не видел в глаза этой знаменитой бумаги. Слух о ней был подобен слухам об облавах.


* * *

Андропов недаром руководил пятнадцать лет самой сильной спецслужбой в мире. Мои добрые знакомые, работавшие с ним, рассказывали, что оперативному мастерству Юрий Владимирович обучался в годы работы. Он не стеснялся спрашивать у подчиненных, как необходимо поступить в той или иной ситуации.

Но главным коньком его была идеологическая борьба. И в этом, как человек весьма умный, он добился многого. КГБ имел огромную, разветвленную агентурную сеть. Думаю, что именно через нее поползли слухи об облавах и неведомых реформах.


* * *

А жизнь в стране сильно худшала. С продуктами был полный обвал. Во многих областях ввели талоны. Чтобы успокоить народ, на прилавки была выброшена дешевая водка, прозванная благодарным населением «андроповкой». В те годы бутылка обычной водки стоила три рубля шестьдесят две копейки, а «андроповка» только трешку.

Я сам слышал, как в Свердловске, в магазине рядом с гостиницей «Большой Урал», где я «стоял постоем», работяга в строительной спецовке взял две бутылки «андроповки» и сказал:

– Вот нам какого вождя Бог послал. Он о простом работяге думает. Как Сталин, тот тоже цены для народа понижал.


* * *

Сама фигура Андропова порождала целую кучу легенд.

Например, все его биографы пишут о том, что во время войны он, как первый секретарь ЦК ЛКСМ Карело-Финской ССР, активно занимался подготовкой диверсионных групп и руководил партизанским подпольем.

Но в списке его наград нет ни медали «Партизан Отечественной войны», ни медали «За Победу над Германией», ни одного военного ордена.

Правда, значительно позднее он получил орден Красного Знамени по представлению председателя КГБ И. Серова, но это было компенсацией за испуг во время венгерских событий 1956 года (Андропов был послом в Венгрии).

О нем любили говорить, как о весьма образованном человеке, якобы владеющем финским и английским языками. Но люди, близко общавшиеся с ним, утверждали, что никаких иностранных языков он не знал.

А образование у него было среднетехническое. Юрий Владимирович в свое время закончил Рыбинский речной техникум. Значительно позже, будучи уже председателем КГБ, он экстерном сдал экзамены в Высшей партшколе ЦК КПСС.

Андропов писал стихи. Теперь говорят, что неплохие. В отличие от своих коллег по Политбюро, любил джаз и неплохо разбирался в нем.

Но существовала еще одна, главная легенда.


* * *

В сентябре 1982 года министр внутренних дел Николай Щелоков приехал на дачу к больному Брежневу и рассказал ему, что второе лицо в ЦК КПСС, Юрий Андропов, готовится захватить власть в стране. Брежнев разрешил своему другу арестовать Андропова. Получив разрешение, Щелоков начал активно действовать.

В Москву стали выдвигаться три спецгруппы. Одна из них должна была блокировать квартиру Андропова на Кутузовском проспекте, другая – отсечь здание КГБ на Лубянке, а третья – блокировать Старую площадь и арестовать Андропова на рабочем месте.

Но КГБ был вездесущим. Его сотрудники узнали о заговоре Щелокова. При въезде в Москву спецназ КГБ блокировал машину людей Щелокова и разоружил их.

Та же участь постигла группу на Старой площади, а вот на Кутузовском проспекте завязался настоящий бой с применением гранатометов между офицерами девятки и спецгруппой МВД.

Победили, естественно, чекисты.


* * *

Эта легенда долгое время ходила по Москве. Я никогда в нее не верил и никогда не слышал об этом от своих знакомых в обоих ведомствах. Но когда мне впервые рассказали эту сногсшибательную историю, я все-таки пришел к ребятам в МУР и они показали все сводки о происшествиях за сентябрь – никакого огнестрела в Москве в этом месяце не было.

Мне приходилось несколько раз общаться с Николаем Анисимовичем Щелоковым. О нем говорили разное, но политическим авантюристом он не был. Знакомые ребята из УКГБ Москвы, знакомившие меня с материалами о теневом бизнесе, сказали прямо:

– Если бы такое случилось, то Щелоков в тот же день обливался бы горючими слезами в камере Лефортово.

Однако слух о перестрелке на Кутузовском упорно циркулировал по стране, о ней говорили даже «вражьи голоса». Много позже, когда наступила перестройка, данная история начала появляться в газетах и некоторых книгах о том периоде.

Но «параша» эта, как говорят на зоне, сделала свое дело. Люди узнали, что новый генсек чуть не был уничтожен мафией.


* * *

1983 год был продолжением борьбы КГБ с «беловоротничковой» преступностью. В июне арестовали целую группу ответственных торговых работников.

Заместитель начальника Главторга А. Петриков, директор Куйбышевского райпищеторга М. Бегельман, директор гастронома ГУМа Б. Тверентинов, директор гастронома «Новоарбатский» В. Филиппов, начальник отдела организации торговли Главторга Т. Хохлов и т.д. – вот далеко не полный список людей, арестованных по делу московской торговли.

Официальные сообщения об их аресте были опубликованы в московских газетах, страна встречала эти сообщения с невероятным ликованием. Теперь всем стало ясно, почему пустуют полки магазинов и кто съел всю вожделенную колбасу. Доверие людей к новому генсеку было безграничным.

На июньском пленуме ЦК КПСС «за допущенные ошибки в работе» были выведены из состава ленинского штаба партии Н. Щелоков и бывший краснодарский вождь С. Медунов. Такого не было давно. Сообщение появилось во всех газетах.

Волна арестов и разоблачений катилась по Украине и Белоруссии. Андропов рассчитал правильно. Ему нужно было убрать украинского гетмана Щербицкого и московского воеводу Гришина, потому что они были реальными претендентами на власть.

Проживи Андропов чуть дольше, и оба этих пламенных большевика вылетели бы из партии и, возможно, держали бы более строгий ответ.

Наиболее сильный удар КГБ нанес по Узбекистану.

Первый секретарь компартии республики внезапно умер в октябре. По республике да и по всей стране понеслись слухи о его самоубийстве и даже о том, что Шарафу Рашидову помогли уйти из жизни.

Для него смерть, как ни странно, была лучшим выходом. В Узбекистане начались массовые аресты. Среди задержанных были секретари обкомов – до сих пор люди неприкосновенные. Впервые за много лет Советской власти об арестах партбонз начали писать в газетах. Номера с этими публикациями рвали из рук.


* * *

Несколько лет назад один весьма почтенный человек позвонил мне и попросил приехать к нему. Он сказал, что хочет показать интересные материалы времен андроповского всевластья. Я приехал на улицу Алексея Толстого – тогда еще не успели сменить таблички на домах, – вошел в дом, в который раньше было нелегко попасть. Но сегодня, вместо крепких ребят из девятки, вязала носки весьма почтенная дама.

Человек, пригласивший меня, когда-то занимал весьма высокий пост, и хотя он уже ушел из жизни, я выполняю нашу договоренность и не называю его фамилию. Я шел к нему в сладостном предчувствии сенсации, знакомства с невероятными документами, проливающими свет на андроповское правление.

Хозяин радушно встретил меня, усадил на диван. На маленьком столике стояли бутылка коньяка и разные закуски. Он ушел за документами в другую комнату, а я начал с интересом рассматривать гостиную. Когда-то по Москве ходил слух, что этот человек вывез с Урала дорогостоящую мебель карельской березы, изъял из провинциальных маленьких музеев подлинники великих русских живописцев, а вся посуда в его доме изготовлена в мастерских Фаберже.

Ничего подобного я не увидел и понял, что это такая же деза, как и свадьба дочери Романова в Зимнем дворце. Что и говорить, КГБ умел в то время работать.

Наконец пришел хозяин и положил на стол пять альбомов. В них были собраны газетные вырезки по арестам дельцов и партийных бонз за 1983 год. Хозяин дома собрался писать книжку об избиении партийных кадров, которое привело страну к горбачевскому беспределу.

Просматривая эти альбомы, я с изумлением увидел, сколько же было публикаций о разоблачении теневых дельцов. Каждая статья вызывала у людей надежду. Нет, даже не надежду, а твердую уверенность в том, что грядут перемены. Надо признаться, что и я на какое-то время поверил в это. Почему-то вдруг показалось, что я увижу наконец человеческое лицо социализма, о котором так много спорили на московских кухнях.

Кто знает, возможно, Андропов что-нибудь изменил бы, проживи он дольше. Он был бескорыстным человеком, не использовал свой высокий пост в личных целях, в отличие от властных старичков, которые любили пошалить.


* * *

1983 год славен не только борьбой с хапугами-партаппаратчиками. Разгром системы МВД, который проводил новый министр Федорчук и переведенный из КГБ в помощь ему генерал Лежепеков, не мог не отразиться на росте уголовной преступности.

Особенно громким стало дело об убийстве в доме на Тверском бульваре вице-адмирала в отставке Георгия Холостякова 18 июня того знаменитого года. Приехавшая на место преступления опергруппа МУРа увидела два трупа: самого адмирала и его жены Натальи Васильевны.

На помощь позвала внучка убитых Наташа, спавшая в дальней комнате огромной адмиральской квартиры.

Чета Холостяковых была убита тупым тяжелым предметом, предположительно монтировкой или маленьким ломиком.

Для раскрытия преступления была создана оперативная группа во главе с замечательным сыщиком, замначальника МУРа Анатолием Егоровым. Он назначил в группу лучших оперативников – Владимира Погребняка и Анатолия Сидорова. Возглавлял группу следователь по особо важным делам горпрокуратуры Александр Шпеер.

Юрий Андропов взял дело под личный контроль.

Из квартиры ничего не пропало, хотя у Холостяковых были ценные вещи. Исчез только китель со всеми орденами адмирала и все наградные документы.

В те годы в стране действовала банда некоего Тарасенко. Его люди занимались кражами орденов, особенно тех, в которых содержался драгметалл.

До 60-го года ордена Ленина изготавливали из высокопробного золота и платины, из золота делались звезды Героев Советского Союза и Соцтруда.

Тогда еще не было свободной торговли государственными регалиями, как нынче. Каждая украденная награда непременно оставляла свой след.

Сыщики вышли на перекупщика золотых изделий, у которого нашли орден Ленина адмирала Холостякова. Узнать, кто принес ему эту награду, было делом не очень сложным.

Услышав, что на ордене кровь, золотишник «пошел в сознанку» и выдал Тарасенко. Главарь банды начал колоться. Мокруху, да еще такую, никому не хотелось вешать на себя.

Тарасенко поведал сыщикам, что в его банде есть милая семейная пара, Геннадий и Инна Ивановы, которые разъезжают по стране под видом журналистов, выясняют адреса ветеранов, входят к ним в доверие и крадут награды.

Кроме отечественных, очень дорогих орденов, у Холостякова был английский – очень редкий морской орден, за который известный московский коллекционер давал огромные деньги. Но почему Ивановы впервые пошли на мокруху, осталось непонятным.

Шел третий месяц поиска убийц, и тут оперативники узнали, что в городе невест Иваново некто Гена украл у своей старой учительницы два ордена Ленина.

Группа МУРа вылетела в Иваново, где и задержала уголовников.


* * *

В МУРе мне показали золотой перстень, обычный, не очень изящный, такие называют «гайками».

Перстень этот был изъят у Геннадия Иванова, сделан он был из драгметалла, идущего на ордена. Мошенник носил на пальце перстень из чужой славы.


* * *

В феврале 1984 года Андропова не стало. И немедленно начали закрываться громкие уголовные дела. Партийные вожди вздохнули свободно. А народ жалел ушедшего из жизни генсека. Впервые за много лет появилась надежда на перемены. Но это была еще одна иллюзия, в которую хотелось людям верить. А реальность была трагична. Все так же гибли наши ребята в предгорьях Гиндукуша, проливали кровь в Эфиопии и джунглях Северной Африки.

По-прежнему люди брали штурмом магазины, а цены на продукты медленно росли.

Год смерти Юрия Андропова стал последним годом великой империи. После него началось смутное время, которое длится по сегодняшний день.


В 17 ЧАСОВ 33 МИНУТЫ…

<p>В 17 ЧАСОВ 33 МИНУТЫ…</p>

Итак: Москва, 8 января 1977 года, суббота, 17 часов 33 минуты…

Но сначала давайте вернемся на месяц назад. В декабрь 1976 года.

Как писала газета «Правда», все прогрессивное человечество отмечало знаменательную дату. 19 декабря, семьдесят лет назад в поселке Каменское Екатеринославской губернии родился Генеральный секретарь ЦК КПСС, Маршал Советского Союза, Верховный главнокомандующий Вооруженных сил СССР «товарищ Леонид Ильич Брежнев».

Этот праздник, как и подобает, отмечался по «первому банному разряду».

Зав отделом ЦК КПСС Леонид Замятин и его зам Виталий Игнатенко написали сценарий бессмертного документального кинополотна «Повесть о коммунисте». Чуть позже за этот фильм они получат Ленинскую премию.

Вручая Леониду Брежневу вторую Звезду Героя Советского Союза, верный ленинец, член Политбюро ЦК КПСС Андрей Кириленко сказал, что семьдесят лет – это время творческого расцвета, средний возраст для политического деятеля. Фраза эта, как впоследствии словесные «перлы» Виктора Черномырдина, стала крылатой и обросла невиданным количеством анекдотов.

У нас умели делать всенародные праздники. А юбилей пламенного борца, награжденного Ленинской премией «За укрепление мира между народами», преподносился как событие мирового масштаба.

Практически весь месяц прерывались телепередачи. Хоккей и горячо любимое в те годы фигурное катание выключались на самых интересных местах. На экране появлялась надпись: «Смотрите важное сообщение».

И болельщики, матерясь, наблюдали вместо бросков любимого Саши Рогулина вручение очередной награды генсеку. На экране появлялся кремлевский зал, застывшие в широкой улыбке лица членов Политбюро и челяди помельче, наблюдавших исторический момент награждения.

Вполне естественно, что все страны Варшавского договора вручали Брежневу звания своих героев, потом настала очередь КНДР, Вьетнама, Таиланда, Индонезии, Индии.

На шею или на грудь дорогого юбиляра вешали или прикалывали звезды, ордена в виде слонов и обязательно вручалось усыпанное камнями именное оружие: шашки, сабли, кортики, ятаганы.

На экранах телевизоров появлялись жуликоватые африканские царьки, которых великий миротворец обильно снабжал оружием, – они тоже вручали ордена и ценные подарки.

К юбилейному столу, погулять на халяву, съехались гости со всего мира.

Милиция и КГБ стояли на ушах. Город был закрыт плотным кольцом спецподразделений. Ответственное мероприятие прошло успешно. Никаких эксцессов.

К Новому году начали разъезжаться иностранные делегации, и доблестные охранники правопорядка вздохнули свободно. Они уже готовили место на мундирах для новых орденов и медалей. Парадные представления были написаны и ушли по инстанциям.

В Москву пришел новый, 1977 год.

Все, как обычно. Праздничные заказы на работе. Экспедиции за дефицитом по магазинным подсобкам, беготня в поисках подарков. Ну а потом бой кремлевских часов, сдвинутые бокалы и непременный «Голубой огонек».

Газеты сообщили, что страна вошла в новый год пятилетки с невероятными трудовыми достижениями, а народ еще больше сплотился вокруг любимой партии.

И пришла первая суббота 1977 года.


* * *

В 17 часов 33 минуты в вагоне поезда столичного метро между станциями «Измайловская» и «Первомайская» раздался взрыв.

День был субботний, время школьных каникул. Люди ехали в гости или возвращались с новогодних елок. Взрыв произошел в вагоне, в замкнутом пространстве, осколки безжалостно косили ни в чем не повинных людей.

В 18 часов 05 минут в торговом зале магазина № 18 Бауманского пищеторга раздался второй взрыв. 18 часов 10 минут. Рядом с продовольственным магазином № 5 на улице 25 Октября рванула урна.

В результате трех терактов погибло семь и ранено тридцать семь человек.

Такого в столице государства развитого социализма не было никогда.

Немедленно был создан оперативный штаб из сотрудников КГБ, МВД и прокуратуры.

Лучшие розыскники начали, как водится, с опроса свидетелей. Более пятисот человек прошли перед операми контрразведки и инспекторами уголовного розыска. Но никто толком не мог ничего сказать.

Было изготовлено более ста фотороботов. Через пять лет ребята из контрразведки показали мне их. Ни один даже приблизительно не был похож на подлинных преступников. Оставалось ждать заключения экспертов.

Конечно, возникли самые разные версии. Первую предложил сам Юрий Андропов: взрыв – дело рук диссидентов. Надо сказать, что председатель КГБ видел в этих людях основной корень зла.

Но ему возразили руководители 5-го управления КГБ.

– Да, – сказали они, – наши клиенты могут выйти на Красную площадь протестовать против ввода войск в Чехословакию, могут написать листовки, но поднять руку на своих соотечественников – никогда.

Версию эту оставили, естественно, как малоперспективную.


* * *

А по городу поползли слухи. Отсутствие информации всегда порождает фантастические истории. Говорили, что был взорван не один вагон, а целый состав, что в метро погибло более тысячи человек. А за взрывами магазинов стоят некие таинственные силы «Черных мстителей», то бишь уголовников, мстящих коммунистам за расстрел нескольких воров в законе.

Кое-кто был твердо убежден, что это дело рук сионистов, решивших извести русский народ.

В Пестром зале ресторана Центрального дома литераторов, места сходняка либеральных творцов, говорили, что взрывы – дело рук КГБ, которое таким образом задумало расправиться с творческой интеллигенцией. Почему именно с творческой, а не с физиками, инженерами или учителями, либеральные творцы объяснить не могли.

Выпив положенное количество коньяка, заев его бутербродами с дефицитной по тем временам ветчиной и красной рыбой, творцы разошлись по домам, заранее примеряя на себя ризы мучеников.


* * *

Слухи волной катились по Москве, а лучшие эксперты страны работали с вещдоками. Только на месте взрыва в метро удалось собрать 800 фрагментов взрывного устройства. Из трупа убитого мужчины медэксперты извлекли странный предмет, напоминавший ручку от утятницы синего цвета.

Эксперты, работая с вещдоками, твердо заявили, что взрывчатка находилась в чугунных, заваренных утятницах.


* * *

Мне позвонили сыщики из 108-го отделения:

– Приходи к нам немедленно, мы вроде вышли в цвет.

Когда я пришел на Бронную в отделение, ребята нарисовали мне ужасную картину: на контрольной встрече агент передал инспектору динамитную шашку.

– Ты где ее взял?

– У Кольки Безбородова купил. У него их целый мешок.

В результате беседы выяснилось, что день назад агент гулял у Безбородова, увидел мешок и купил одну шашку. Кроме того, агент слил еще одну ценную информацию: на горячее подавали рыбу, которую хозяин добыл на подледной рыбалке, и запекали ее в синей утятнице.

В дом рядом с Палашевским рынком отправились немедленно. Дверь открыл маленький мужичок, сильно поддатый. Увидев оперов и сержантов с автоматами, он с перепугу даже говорить не мог. Десять динамитных шашек он извлек из кухонного шкафа, все время повторяя:

– Аче, аче…

– А ничего, – ответили ему сыщики, – где твоя утятница?

Хозяин отрезвел от удивления и вынул из плиты чугунную утятницу.

Через час в отделение приехали контрразведчики, забрали задержанного, динамит и утятницу.

Им сразу стало ясно, что этот персонаж к взрывам никакого отношения не имел. Более того, когда его начали трясти сыщики в отделении, оказалось, что о взрывах в метро он вообще ничего не слышал, как и большинство людей, живших в Москве. Динамит раздобыл, чтобы глушить рыбу, а утятница принадлежала его родителям и использовалась только по своему прямому назначению.


* * *

Эксперты КГБ уже знали, что подобные утятницы изготовлены в городе Харькове и отгружены на продажу в пятьдесят городов страны. В каждый из них полетели спецсообщения, и местные контрразведчики начали трясти работников магазинов и покупателей.

Обрывки кожзаменителя, найденные во взорванном вагоне, помогли чекистам реконструировать сумку, в которой лежало взрывное устройство в метро. Сегодня найти производителя ширпотреба практически невозможно, но в те далекие времена выбор был не очень велик и поэтому вскоре разыскали в Горьковской области предприятие, выпускавшее эти сумки. Их продукция расходилась практически по всему Союзу.

К работе экспертной группы привлекли лучших специалистов-металлургов. Они-то и обнаружили наличие в самодельных бомбах следы еще одного металла. Сырье для его производства добывалось в руднике под Керчью, который снабжал сталелитейные заводы всего в трех республиках. Именно это и позволило сузить круг поисков. Руда шла на Украину, в Литву и в Армению.

Начала складываться версия. На Украине, особенно в ее западной части, чекисты постоянно вскрывали организации националистов. Бандеровцы до 53-го года дрались в лесах с оперативными группами МГБ.

В Литве тоже были подпольные националистические группы.

Это определило два основных направления поиска. Армянскую националистическую организацию «Дашнакцутюн» никто всерьез не принимал.


* * *

Следствие по делу «Взрывники» продолжалось, и еще больше обострялись отношения между двумя влиятельными лицами в государстве. Сегодня мы их называем «силовиками». Вражда руководителя МВД Николая Щелокова и председателя КГБ Юрия Андропова вспыхнула с новой силой.

Руководитель спецслужбы слишком хорошо знал о сомнительных делах, в которых был замешан министр внутренних дел. Но Щелоков был ближайшим другом Брежнева, и бороться с ним было нелегко.

Николай Щелоков тоже не очень, мягко скажем, любил Юрия Андропова, но компромата на первого чекиста страны нарыть не мог. А