/ Language: Русский / Genre:sf

Пластинка из развалин Керкинитиды

Дмитрий Сергеев


Сергеев Дмитрий

Пластинка из развалин Керкинитиды

ДМИТРИЙ СЕРГЕЕВ

ПЛАСТИНКА ИЗ РАЗВАЛИН

КЕРКИНИТИДЫ

После школы мы не виделись целую вечность - двенадцать лет. За это время Виктор Захаров успел окончить биологический факультет и шесть лет уже работал в экспериментальном институте.

Мы встретились случайно на выходе из стадиона в суматошной и крикливой толпе футболистов-боЛельщиков. До трамвайной остановки нам было но пути. Я опросил, доволен ли он своей работой. Виктор ответил - нет, сказал, что мечтает попасть в психиатрическую больницу.

- Надеюсь, не в качестве пациента? - сострил я.

- А хотя бы и пациентом, невозмутимо отозвался Захаров. Он даже обрадовался неожиданной это мысли. - Именно пациентом! - воскликнул он. - Замечательная идея: проверить сначала все на себе.

Мне захотелось узнать, что именно он собирается проверять.

Мы уединились в сквере. Громкий Витькин голос - голос одержимого - отпугивал влюбленных: на нашу скамейку никто не решался сесть.

Виктор говорил почти три часа. Суть его гипотезы я попытаюсь пересказать короче.

Возникновение жизни могло быть случайным, дальнейшее же совершенствование ее форм и их воспроизведение уже нельзя объяснить случайностью. Наиболее ценным качеством биологических клеток Виктор считает свойство сохранять, накапливать информацию и передавать ее по наследству. Не менее важна и другая способность: отбирать только необходимую информацию, без которой организм погибнет, а все лишнее - безжалостно забывать. Иначе никакого развития не будет: организмы начнут повторять сами себя. За миллиарды лет жизни на Земле подобные тупики наследственности были и, вероятно, будут еще. Не они движущая сила эволюции. Какую бы громадную ценность ни представляли накопленные предками навыки - одного этого мало.

Мы, люди, оказались продолжением самой счастливой ветви в эволюции земной жизни: необходимые инстинкты мы получили по наследству, - но только необходимые - остальное вычеркнуто из нашей памяти навсегда. Поэтому дальнейшее наше совершенствование безгранично.

Роль от рождения приобретенных навыков мы склонны недооценивать. А ведь как много мы умеем и знаем, еще ничему не учившись! Наше сердце само начинает свою безостановочную работу, мы вдыхаем воздух, не подозревая, как это необходимо, начинаем жевать пищу раньше, чем вырастают зубы, без всякого труда научаемся фокусировать свое зрение... Невозможно просто перечислить всего, что выполняет организм совершенно независимо от собственного опыта - он сам знает, что нужно делать, а не ждет, когда мы обучимся этому.

Но не одни только полезные навыки хранятся в тайниках наших клеток. Всякий живой организм - нераспечатанная кладовая памяти о прошлом. Природа, создавшая безграничное многообразие жизни, нашла и способ не пускать в наш мозг излишнюю информацию. Но она, эта информация, и не исчезла - подспудно хранится в каждой живой клетке.

Человек забывает многое ужасное, нестерпимое из того, что с ним было. Есть сторож, который оберегает нас от мучительных воспоминаний - зачеркивает их. Действует он независимо от нашего сознания - он борется за жизнь, зная, что излишняя память может погубить организм. Здоровый, нормальный человек не помнит - не должен помнить - того, что было с его предками. Но ведь природа допускает и просчеты, дефекты. Живет какой-нибудь Иванов, Сидоров, не подозревая совсем, какая опасность подстерегает его. Видит иногда во сне непонятное, да не придает значения - мало ли что приснится? Да и сторож тут как как тут, на вахте - торопится вычеркнуть из памяти то, что случайно прорвалось через заслон. Смутная, неосознанная тревога наполняет человека. Видел он что-то совсем необычное, с реальной жизнью его никак не связанное. Об истине он не догадываетсяне знает, что видел себя в образе далекого своего предка, может быть, даже и не человека еще, а какого-нибудь земноводного. Видел, как плыл в туманном подводном мире, рассекая воду перепончатыми своими лапами, среди зеленых водорослей, мимо различных ракушек, улиток, черепах, разыскивая добычу и остерегаясь многочисленных врагов. Но воспоминание это искажается человеческим сознанием и претерпевает неожиданную метаморфозу: подводная зыбь и колышущиеся водоросли превратились в парчу и бархат чьих-то одежд, проплывающая мимо черепаха возникла в виде ползущего невероятного танка, круглые глазищи хищной рыбы, затаившейся в подводных сумерках, явились, как два ослепляющих прожектора...

Бывает, что подобные кошмары начинают мерещиться уже не только во сне, но и наяву. Рассудок не в состоянии переварить их. Сознание человека раздваивается, он видит себя в двух образах: один - он сам со всей своей плотью, второй беспокойный и шаткий хаос чужих воспоминаний, искаженных собственным воображением. В результате - психиатрическая лечебница.

- Не подумай только, что все психические больные такие, предупредил меня Виктор. - Это просто одна из причин заболевания, возможно, не такая уж и распространенная.

Виктор долго объяснял, какой лечебный эффект может дать его открытие. Нужно растолковать больному, что с ним происходит, помочь ему отделить свое сознание от инородных воспоминаний...

Но главное, что привлекало Виктора, это возможность поставить интереснейшие опыты. Он напомнил мне, что сильная радиоактивность убивает инстинкты-то есть информацию прошлого. А поскольку есть средство, способное убивать память, должно бытьнужно только его открыть - средство, способное пробудить заглушенные воспоминания, дать возможность прорваться им в мозг. Перспективы открываются громадные: можно восстановить в памяти и проследить все сложнейшие извивы эволюции наших организмов за многие миллионы лет. И кто знает, какие неожиданные открытия ждут человека на этом пути?

Научные перспективы дикой этой гипотезы, если она подтвердится опытами, меньше всего интересовали меня. Говоря о профилактике психических заболеваний и о лечении больных, Виктор и не подозревал, что я был его первым пациентом.

О своей болезни я стал догадываться недавно. Со мной происходило точно так, как должно быть по теории Виктора. Вначале я быстро забывал эти проклятые сны - и все было хорошо. А недавно я вспомнил их все по порядку в жуткой последовательности. Все, что я видел во сне, происходило со мной, но в то же время это был вовсе не я. Будто чья-то чужая, незнакомая жизнь проходила через мой мозг. Это не были обычные сны, в которых события развиваются без логической связи, нет - то была настоящая жизнь с мельчайшими подробностями, деталями. И человек, которым я становился во сне, был ненавистен и противен мне.

Вначале память об этих снах не очень мешала - я мгновенно забывал их. Но они повторялись каждую ночь, и я помнил их все лучше и лучше. Дошло уже до того, что я в самом деле начал путать себя настоящего с человеком из снов. Это мучительное и страшное ощущение. Я понимал, что схожу с ума. И вот неожиданная встреча с Виктором могла спасти меня.

Не было, конечно, ничего приятного знать, что природа, создавая меня, допустила просчет - выдала брак. Но все же это лучше, чем если бы я окончательно свихнулся. А шло именно к тому. Я понял: мои сны - это прорвавшаяся через заслон память о жизни одного из предков. Предок этот не улитка, не земноводное - он человек.

Сны я запомнил настолько, что могу уже вполне последовательно рассказать их.

Начиналось неожиданно откуда-то со средины жизни того человека - ему было лет сорок, не меньше.

Я сижу в каменном кресле, оно возвышается в центре громадного купольного здания с многоугольным отверстием наверху. Была ночь, потому что над головой в отверстие видны яркие звезды и еще потому, что я знал: ночь. На полукруглых каменных скамьях передо мной сидят люди - их несколько сотен. Вторая половина купольного пространства позади меня пуста. В нишах стены горят факелы, под каждым - стражник в латах, вооруженный копьем и секирой. Воины стоят молча, недвижимо, как изваяния. Люди, сидящие на скамьях, одеты одинаково: в свободные накидки из легкой белой ткани. Под накидками - я это отчетливо представляю, - как и у меня, нет ничего, кроме набедренной повязки.

Многие из людей хорошо знакомы мне. По центральному проходу движутся двое, в руках у них украшенная драгоценностями корона, жезл и амулет. Я знаю, зачем они идут, но притворяюсь, будто не знаю, и разыгрываю притворство неплохо. Среди сидящих в зале есть люди, враждебные мне. Например вон те двое в третьем ряду справа от меня: один пожилой, с глубоким шрамом на виске и шее и другой, рядом с ним - молодой, с красивым, но ненавистным мне лицом. Эти двое понимают, что я проверяюсь. Вот они перекинулись между собой несколькими словами - я знаю: обо мне. Тот, что со шрамом, никак не выдал своих чувств, у молодого на плотоядных губах мелькнуло подобие улыбки.

Двое, что несли корону, приблизились к возвышению, поднялись на него и молча застыли рядом со мной. Одновременно с передней скамьи, полукругом опоясывающей трон, встали четверо старейшин. Они тоже взошли на помост. Один из них развернул пергаментный свиток, приготовился читать. Двое стражников сняли со стены факелы, поднесли полыхающие светильники ближе к трону. Мне слышен запах горящей смолы, слабый теплый ветер проникает под свободные складки легкого плаща, в купольном проеме надо мной мерцает яркая большая звезда. Только я могу видеть ее.

Самый старший в этом собрании - я помню его имя на том языке, которого настоящий я не понимаю - Бреттий.

Тихо, но отчетливо Бреттий читает то, что написано в свитке. Сборище людей в купольном зале - нечто вроде собрания выборных старейшин великого народа Бойекунуйи. Бойекунуйя - так звучит название страны моих снов. Это огромная страна, самая большая и могучая в мире. В зале на полукруглых каменных скамьях сидят выборные представители народов и племен, живущих в стране Бойекунуйи. Такие собрания бывают один раз в году, на них решаются самые важные вопросы.

Бреттий читает долго. Я делаю вид, будто смущен, и слушаю невнимательно. На самом деле я жадно ловлю каждую фразу и мысленно смакую ее. В свитке перечислены мои заслуги перед народами Бойекунуйи. В недавней войне я одержал несколько блистательных побед над вреллами, живущими на краю земли за ледяными горами. Заключил выгодный мир. Корабли вреллов, груженные мехами я рыбой, ежегодно будут приходить в наши порты - такова цена моих побед. Дальше в свитке было много слов о том, что я мудр и прозорлив, беспощаден к врагам, но снисходителен к ошибкам друзей, перечислено, как много полезных советов давал я на каждом собрании старейшин, говорилось о том, что своим процветанием народы Бойекунуйи обязаны мне.

Нет таких наград, которыми можно было бы оплатить мне все заслуги. Бреттий читал дальше о том, что я первый из жителей великой Бойекунуйи по прозорливости ума и величию духа, о том, что в сердце моем не погасает огонь, зажженный богами предков. Собрание старейшин, взывая к моему великодушию и доброй воле, просит меня стать во главе страны. После долгих лет, когда вся власть в стране принадлежала собранию старейшин, ибо не было достойных править страной единолично, боги послали на землю мудрейшего из мудрых, и собрание с радостью готово передать мне полноту власти.

Корона и жезл - символы власти. Назначение амулета иное он удерживает правителя от необдуманных, поспешных или несправедливых решений, продиктованных корыстью или вспышкой гнева. Всякпй раз, когда правитель будет утверждать новые законы, он обязан надеть амулет на запястье руки. По преданию в амулет вшита тонкая пластинка из листа металла, оставленного на земле богом. В чем секрет действия этой пластинки, никто не знает - это было известно только древним.

На меня собрались надеть корону. Мне не терпелось ощутить ее на голове, но сила, та сила, благодаря которой я считаюсь мудрым, удержала меня от поспешности. Я поднялся и жестом отстранил старейшин. Я заметил, как двое моих врагов в третьем ряду молча переглянулись: они догадались - мой жест продиктован не искренностью, а хитростью. Но сейчас мне было наплевать на них. Их бессильная зависть не могла повредить мне.

- Старейшины Бойекунуйи! - сказал я. - Мне, ничтожному из смертных, хотите передать власть, которая не под силу была всем вам, вместе взятым. Смею ли я принять ее?

- Ты должен это сделать, - возразил Бреттий, - этого ждут боги.

Я встал перед ним на колени и обратился к собранию:

- Если того хотят боги, я, ничтожный, не смею противиться их воле. Не судите меня жестоко, если власть, которую вы собрались возложить на меня, окажется непосильной мне. Считайте: не командовать и распоряжаться вами буду я, но служить вам и народу нашей славной державы Бойекунуйи. Старейшины! - воззвал я. - Надеюсь: в трудную минуту не оставите меня без вашей мудрости, без ваших добрых советов...

Я надолго растянул сладостную мне церемонию. Потом покорно подставил голову. Корона, изнутри обшитая мягким мехом, оказалась чуть свободной на моей голове.

Это была первая, очень яркая сцена из моих снов. Дальнейшее возникало с различной четкостью: одни эпизоды из жизни императора Бойекунуйи я едва мог вспомнить, другие поражали ясностью видения, будто сам я переселялся в тело императора. Помню даже запахи, окружающие его, вкус пищи, щекотание складок одежд, развеваемых ветром, мучительное чувство страха и ненависти, елейную сладость льстивых речей, восхваляющих мужество и ум.

В один из первых дней своего правления я призвал жреца, имеющего доступ в подземное хранилище, где спрятаны были книги, написанные богами и дарованные ими народам Бойекунуйи. Жрец, сморщенный горбоносый старик с глубоко запавшими глазами, вошел, низко согнувшись, как того требовал этикет. Лицо старика сохраняло независимое выражение. Мудрость и знания отпечатались на его лбу бесчисленной сетью глубоких морщин. Блестящие точки черных зрачков оценивающим взглядом впились в меня. Я почтительно поднялся ему навстречу.

Вместе с ним подземными ходами по каменным лестницам спустились мы в подземелье. В центре просторного зала полыхал вечный огонь - по преданию, зажженный рукой самого бога. Огонь был горячий и ровный, пламя лишь чуть-чуть колыхалось от теплого сквозняка. Зарево растекалось по ближним коридорам.

Три толстых пергаментных книги в кожаных переплетах хранились в каменной нише. Жрец открыл одну из книг. Я увидел тысячи знаков, смысла которых не понимал. Я спросил жреца, много ли времени нужно, чтобы научиться читать эти книги. Он ответил: "Немного. Даже малые дети усваивают тайну знаков всего за один год. Но, - прибавил он, - одного умения читать еще очень мало, чтобы постичь всю глубину мудрости, заключенной в книгах. Даже всей человеческой жизни для этого мало".

Я сказал, что хочу постичь тайну божественных знаков и повелеваю жрецу обучить меня искусству понимать книги.

Бензелен - так звали старого жреца - рассказал мне историю появления богов на земле Бойекунуйи.

Это было давным-давно: зима и лето с тех пор сменились много раз, гораздо больше, чем дней содержится в году.

Было это так. Огненная звезда, извергая пламя, пронеслась низко над землей, и люди в ужасе падали ниц. Она скрылась за ледяными горами. Люди не успели прийти в себя от страха, с юга появилась другая звезда. Она была ниже первой и двигалась медленно. Она извергала такой огонь, что от него плавился камень. Она опустилась на землю вблизи главного города Ойрегейна. Звезда больше не извергала огонь.

Несколько дней люди издали наблюдали ее, боясь приблизиться. А когда они решились, наконец, подойти ближе - из звезды вышел бог. Он походил на жителей Бойекунуйи - только был выше ростом и одежда на нем не такая, как носят смертные.

Он быстро понял речь людей и рассказал, что появился из другого мира, который расположен далеко среди звезд. Он сказал, что не может вернуться к себе и будет ждать, когда за ним прилетят, и поэтому останется жить в нашей стране.

По преданию, это был молодой и веселый бог, выдумщик и затейник. Он умел забавляться как никто другой. Однако, несмотря на легкомысленный нрав, он был мудр и знал больше любого из жителей страны. Все три книги написаны им. Он же научил народ Бойекунуйи многим полезным ремеслам: изготовлять самострельные ружья, которые могли метать копья на большое расстояние, с силой, достаточной, чтобы убить самого крупного зверя. Еще он обучил людей строить запруды и оросительные каналы, а также использовать ветер, чтобы вращать жернова мельниц. Он составил карту всей нашей земли и сказал, что она не плоская, как считают все, а круглая. Он видел ее всю, потому что пять раз облетел вокруг нее. Это его звезду дважды видели жители города Ойрегейна.

Жрец показал мне карту. Она была составлена из двух круглых половинок. Их нужно сложить друг с другом тыльной стороной, и тогда становилось видно, как соприкасаются границы земель, расположенных на разных полушариях. Жрец показал мне, как это делать.

Наша страна занимала не всю землю, как считали прежде, а только небольшую ее часть, отделенную от остального мира океаном. Жрец показал мне, где проходят ледяные горы, спасающие нашу страну от холодных ветров. За горами на узкой полоске вдоль морского берега лепились бедные города вреллов. Море там суровое, холодное, бури приносят к берегам горы льда.

Мы жили на лучшей земле. У нас был мягкий теплый климат, и земля давала богатые урожаи. Вреллы промышляли морской охотой и рыбной ловлей. На других землях селились дикие племена, потому что остальная земля была либо покрыта льдом, либо непроходимыми лесами, либо песчаными пустынями, где совсем нет воды. Кроме Бойекунуйи и страны вреллов, было еще несколько государств, но они находились так далеко от нас, что жители Бойекунуйи почти ничего не знали о них. Небожитель, пролетая над землей, видел города и дороги и обозначил их на своей карте.

Еще этот молодой бог изменил форму правления в нашей стране - придумал собрание старейшин.

...А потом прилетели другие боги на одной большой звезде. Старший из них сильно прогневался на молодого за то, что он изменил нашу жизнь, обучил нас стрельбе из копьеметов. Скоро боги улетели в свой звездный мир, нам остались книги. Они хранятся в подземелье.

Из поколения в поколение жрецы обучают своих преемников читать божественные книги. Но мудрость, заключенная в них, непосильна разуму смертных. Жрец признался в кощунственных мыслях, какие явились ему, когда он прочитал все написанное, старый Бензелен усомнился, был ли небесный Богом?

Сам он в своих книгах называет себя человеком, таким же, как жители Бойекунуйи, говорит, что прилетел с другой земли, похожей на нашу.

Боги, покидая Землю, оставили громадную металлическую пластинку, обернув ею каменный обелиск, поставленный еще в древние времена в центре столицы. Боги сказали, что спустя мною лет вернутся к нам и лист расскажет им обо всем, что произошло на земле за это время.

Сто лет назад во время великого мора рабы Бойекунуйи восстали. Их отряды объединились с вреллами и заняли столицу страны. Они уничтожили древние памятники, сбросили каменный обелиск и пытались сжечь или растопить в огне металлический лист, оставленный пришельцами. Но огонь не смог повредить его. Тогда обезумевшие от ярости повстанцы разорвали его на лоскутья и побросали в море.

Позднее, когда восстание подавили и расправились с бунтовщиками, удалось разыскать одну небольшую пластину. Сейчас она вделана в царский амулет.

Все это рассказал жрец. Еще в книгах было много такого, чего он не мог объяснить.

Я научился читать довольно быстро, но понять всего, что написано, тоже не мог. Скоро мне наскучили небесные книги. Я надолго забросил их и не появлялся больше в подземелье. Там при свете вечного огня над ними корпел один Бензелен.

Я погрузился в мирские дела. Не к чему было утруждать себя чтением непонятного текста, если жизнь окружала меня радостью неиспытанных прежде наслаждений. Купольный зал, предназначенный для торжественных церемоний, я превратил в место пиршеств и театральных представлений. Лучшие артисты - музыканты и танцоры, собранные со всей страны, показывав здесь свое мастерство для одного меня - истинного знатока и ценителя искусств. Лучших из танцовщиц я оставлял жить во дворце и делал их своими женами. Я снаряжал небольшие хорошо вооруженные отряды, отправлял их в самые дальние уголки страны, а также к вреллам, и они привозили мне новых женщин,

Другим развлечением - оно доставляло мне не меньшую радость - была возможность проявлять свое могущество. Захваченных в плен вреллов, я, по настроению, либо отпускал на свободу, - либо велел обезглавить при мне. Я допускал на это зрелище лучших из моих жен, а также военачальников, преданных мне. А военачальники все были преданы мне: прежних я заменил новыми. Я находил их среди людей не знатных, но честолюбивых. Я давал им власть, и они знали, чем обязаны мне, и понимали, что могущество их ограничено сроком моего правления.

Все эти сцены возникали туманно, я едва мог вспомнить их. Они как будто и в самом деле происходили с моим двойником, но я не видел их четко, как первую - церемонию коронования. Зато следующий эпизод из жизни императора вспоминался яркой, зримой картиной, словно все это происходило со мной, а не с тем предком.

Тот же самый зал, где меня короновали. Я сижу на своем троне. Позади в освещенной пустоте потрескивают факелы. Я ощущаю безмолвное присутствие воинов, спрятанных в нишах. На полукруглых скамьях сидят старейшины. После того как полнота власти передана мне, они собрались здесь впервые. Каждым своим нервом я чувствую сдержанное волнение, заполнившее сумрачную пустоту купола. Старейшины тихо переговариваются. Сотни взглядов устремлены на меня. Я чувствую плотное кольцо ненависти, окружившее меня. Мне страшно. Тоскливая холодная пустота наполняет сердце, и только потрескивание факелов, возле которых застыли стражники, немного успокаивает меня.

Я знаю: старейшины собрались, чтобы отнять у меня корону! Пока она еще на мне, но это уже последние минуты, когда сладостно мягкий мех ласкает мою голову.

Минуты ожидания длятся нескончаемо. Кое-кто из старейшин должен начинать первым. Кто?! Я смотрю на Бреттия: старик сидит в первом ряду, во всей позе его чувствуется старческая немощь. Он поднимает на меня усталое и гневное лицо, словно хочет крикнуть мне: "Подлец! Развратник, обманувший нас!"

Бреттий мне не страшен - я буду рад, если собрание начнется бранным потоком'его ненависти. Но старик сдерживает гнев и опускает голову.

С третьего ряда поднялся Лубиний - человек со шрамом, он получил его в сражении с вреллами. Лубиний идет к трону молча, напряженной походкой хищника. Кожаные подошвы его сандалий щелкают по каменным плитам. Он поднимается на возвышение и останавливается на две ступени ниже трона - так полагается по этикету. Складки просторного его плаща вздрогнули от резкого взмаха рук и обозначили меч, подвешенный на поясе.

- Старейшины, избранные народом Бойекунуйи! - говорит он, склоняя голову перед собранием. - Властитель! - поворачивается он ко мне и отвешивает земной поклон.

Проклятая хитрая лиса - пока он соблюдает все нормы этикета.

- Настало время, - продолжает Лубиний, - обсудить положение в стране и установить границы разделения власти между собранием старейшин и Властителем. Два года прошло с тех пор, как решением собрания на трон возведен самый достойнейший - Бруннан. Два года не собирались мы вместе, доверив власть Бруннану. Мы знали его мудрым и справедливым, но бремя власти оказалось непосильным для него и помутило его разум.

Речь Лубиния была длинной. Он перечислил совершенные мною бесчинства и ошибки, но говорил все это так, словно оправдывал меня, а вину за мои пороки принимал на себя. Тем убийственней и беспощаднее получилась оценка моих деяний. Я понимал: после такой речи и без того враждебно настроенное собрание лишит меня власти. И, может быть, именно Лубиний займет мое место. Нужно было что-то предпринимать.

В разгар его речи я встал с трона. Лубиний замолк. Я распахнул свой плащ - под ним ничего не было, кроме набедренной повязки.

- Великие и мудрые старейшины! - сказал я. - Древний закон предписывает являться на собрание без оружия, дабы угроза силы не могла повлиять на решение старейшин. А так ли поступил Лубиний? Не нарушил ли он закон предков? Могут ли быть чисгы намерения человека, который тайно принес с собою меч?

Я видел, как смутился Лубиний. Возмущенно зароптало собрание.

- Пусть Лубиний откроет свое тело! - раздались выкрики с разных сторон зала.

Я ликовал: когда собрание увидит, что Лубиний пришел с мечом, гнев старейшин обратится на него, и цена его разоблачении наполовину померкнет.

Лубиний медлил.

- Открой свое тело? Мы хотим знать, чисты ли твои намерения? - требовало собрание.

Лубиний поднял руку, и выкрики смолкли.

- Старейшины! - глухо произнес Лубиний. - Многие из вас знают мой недуг: разбитая кость ноги мешает мне ходить. Воину не подобает опираться на трость, словно немощному старцу, я приказал сделать мне деревянный меч. В минуты недуга я пользуюсь им как тростью.

Лубиний распахнул плащ, отцепил от пояса меч, на глазах у собрания разломил его над головою и показал обломки, чтобы все могли видеть: меч был деревянный.

Тихий смех раздался в разных местах, на лицах старейшин появились улыбки. Пот выступил у меня на висках.

Лубиний продолжал говорить. Теперь уже ничто не могло спасти меня.

Когда он ушел на свое место, встал Бреттий:

- Кто хочет добавить или возразить Лубинию? - спросил он.

Собрание молчало. С задней скамьи поднялся один из старейшин.

- Лубиний сказал все. Нет оправдания Бруннану. Нет нужды и перечислять то, что забыл упомянуть Лубиний. Пусть старейшины голосованием выразят свою волю.

Вот она, последняя церемония, после нее я покину этот зал простым смертным.

Внезапно помещение озарилось ярким пламенем. Более сотни вооруженных латников с факелами через потайные ходы быстрым шагом вбежали в купольный зал, выстроились вдоль стены, направив на старейшин грозные копьеметы - оружие, придуманное юным и дурашливым богом. В верхней подкупольной нише появился Липцефий - начальник моей стражи. Громкий голос его раздался под сводами зала.

- Великие старейшины! - сказал он. - Хитрые смутьяны злонамеренными речами хотят повлиять на ваше решение. Всемогущие боги подсказали мне, как защитить от них нашего славного Властителя. Пусть каждый из вас, прежде чем подать голос, еще раз обдумает разумность принятого решения. Прошу вас, продолжайте голосование.

Мысленно я решил наградить верного слугу - отдать ему лучшую из моих новых жен. Он заслужил этого.

Смутный ропот пронесся по залу. Лубиний пытался что-то говорить, но сидящий сзади него помешал, одернул его за полу, пальцем показал на воина, направившего копьемет в грудь старейшины.

Лишь немногие - старик Бреттий, Лубиний, его молодой красавец сосед и еще несколько старейшин, сидящих в разных местах, - подали голоса против меня.

- Благодарю вас за честь, оказанную мне, - сказал я и жестом распустил собрание.

Молчаливые старейшины еще теснились в проходе, когда начальник стражи подошел ко мне сзади и почтительно согнулся в поклоне.

- Боги подсказали тебе разумную мысль, - прошептал я, они же внушили мне мысль достойно наградить тебя.

- Мой разум н мои руки в вашей власти, - ответил он.

- Прикажи арестовать Лубиния, - сказал я.

- Я распорядился об этом. Еще я составил еше список всех, чей разум свихнула речь смутьяна.

Я молча пожал его руку. Мы отлично поняли друг друга.

Всего три часа прошло после собрания старейшин. Я снова в том же зале. На этот раз я сижу не на троне - на своем походном стуле.

Все еще ночь. В отверстие в центре купола видны звезды. Стены зала потонули во мраке. Несколько факелов освещают небольшую площадку. В центре ее стоит Лубиний со скрещенными на груди руками. Плащ на нем разодран и окровавлен.

- Мы были с тобой друзьями, Лубиний, мы росли вместе, вкрадчивым голосом говорю я. - Почему же теперь возненавидел ты меня?

Лубиний молчит. Но это молчание бунтовщика.

Мне хочется заставить его говорить. Я ищу слова, которые ужалили бы его сердце.

- Ты завидуешь мне, Лубиний. В последнем походе на вреллов воинское счастье изменило тебе. Победителем вернулся я. Иначе корона досталась бы тебе. Признайся, ты добивался этого?

- Но только не ценой подлости, - сказал Лубиний. Лицо его, обезображенное шрамом, выражало презрение. - Ты оказался подлецом и трусом. Когда вреллы бросились на отряд, ты бежал. И только потом, узнав, что Марундий - твой помощник выиграл сражение и сам погиб, ты вернулся к войску.

- Лжец! - крикнул я, выхватывая из рук факельщика короткий меч.

- Те, кто были рядом с Маруиднем, не видели тебя в бою. Ты украл славу у мертвого Марундия, а теперь властью, добытой бесчестием, творишь беззакония. И ты хочешь, чтобы я подал тебе руку?!

Я не мог удержать ярость, я поднял меч.

Лубиний распрямил грудь.

- Трус, - прошептал он тихо. - Только трус способен ударить безоружного.

С бешеной силой вонзил я меч. Потом еще и еще. Лубиний лежал поверженный, а я продолжал истязать его мертвое тело. Я жалел только об одном: ом не мог больше чувствовать боли от моих ударов.

Факелы в руках стражников дрожали, пламя кидало наши тени в разные стороны.

Липцефий остановил мою руку,

- Лживый пес стал падалью, - сказал он.

Я очнулся от гнева и увидел растерзанного Лубиния. Без сил опустился на стул. Липцефий приказал стражникам выйти.

Меня морозило, я не мог унять дрожи в ногах. Хуже всего, что факелы освещали меня, и Липцефий видел мою слабость. Я ничего не мог поделать с собой, меня продолжало трясти. Меня назовут убийцей безоружного. Даже Властителю не захотят простить этого. По законам страны я должен объяснить свой поступок собранию старейшин. Они либо осудят меня, либо оправдают, если я докажу, что мною двигал справедливый гнев.

Силой можно заставить старейшин признать меня невиновным, но не в их власти оправдать перед народом убийцу безоружного человека.

Я сидел совершенно подавленный и уже не пытался унять дрожь.

- Мы погибли, - прошептал я.

- У нас есть время; еще никто ничего не знает, - сказал Липцефий.

- Мы погибли, - упрямо шептал я.

Липцефий убеждал меня, словно младенца, он гвердил одно и то же:

- У нас есть время: еще никто ничего не знает.

- Что ты предлагаешь? - спросил я.

- Кроме нас двоих и четверых стражников, - шептал Липцефий, - никто ничего не знает. Я прикажу им отнести труп на окраину. Вооружившись, мы будем идти следом. Я покажу, где бросить Лубиния, и мы сразу убьем стражников. Нас двое, но они не ждут нападения, и мы справимся с ними. Завтра вместе со старейшинами ты, Властитель, станешь скорбеть о гибели своего лучшего друга Лубиния. Пусть суд старейшин приговорит убийц Лубиния к смерти.

- Убийц? - переспросил я.

- Убийц, - прошептал он. - Я разыщу их, чего бы это ни стоило.

Я слушал кровавый его шепот и понял, что снова спасен - спасен Липцефием.

На другой день я созвал старейшин.

Все уже знали о злодеянии. Глашатаи, разосланные Липцефием по стране, разносили траурную весть.

Я сидел на троне, скорбно опустив голову, и слушал, как сдержанно рокочет собрание. У меня не было силы поднять лицо, но все же я одолел временную слабость.

- Великие старейшины, - произнес я в наступившей тишине.

Собрание замолкло, все уставились на меня, от их взглядов мороз пробежал по моей спине.

- Печальное известие сразило нас, - продолжал я, повысив голос. - Позорное, подлое убийство нашего общего друга ждет отмщения. Клянусь: пусть ум мой не знает покоя, пока pука не покарает убийц.

Услышав слова государственной клятвы, старейшины встали. Сотни голосов под сводами зала повторили:

- Пусть ум мой не знает покоя, пока рука не покарает убийц!

Моя речь была короткой. Я сказал, что в стране вводится тревожное положение. Пусть старейшины будут на своих постах. Пусть каждый пятый мужчина будет вооружен и не спит ночью.

Когда я распустил собрание, пришел Липцефий.

- Вот список подозреваемых в заговоре, - сказал он.

- Ты собирался еще показать мне список голосовавших вчера против меня, - напомнил я ему.

- Он совпадает со списком изменников, - сказал Липцефий.

- Действуй, - приказал я.

Он удалился, почтительно пятясь. Этого не было еще в обычае. Я понял: он боялся повернуться ко мне спиною. Он был прав: я подумывал, не всадить ли копье между его лопатками слишком он много знал. Теперь бы я обошелся и без него: машина была уже пущена в ход.

Дальнейшие события развивались быстро. Тридцать старейшин были арестованы по обвинению в убийстве Лубиния и Бреттия. Бреттия они отравили. Жестокая мудрость Липцефия подсказала ему верный ход: старика нельзя было обвинять в убийстве Лубиния - этому никто бы не поверил. Поэтому он стал жертвой заговорщиков.

Обвиненных в государственной измене полагалось судить на собрании старейшин, но ввиду чрезвычайного положения пришлось отменить этот закон: среди старейшин могли оказаться еще не раскрытые предатели, а лица, обвиненные в преступлении, на суде поневоле раскроют много важных государственных тайн. Дела изменников разбирали назначенные мною трое судей. Старшим был Липцефий.

Все арестованные сознались в совершенных злодеяниях и были преданы казни.

...Теперь, когда власть моя упрочилась, я чаще стал задумываться о возможности новых измен. Я приказал прорубить в стенах купольного зала проход в подземелье. Если мне понадобится бежать, потайные ходы приведут меня на берег моря, где всегда наготове стоит снаряженное судно.

Рабов, которые прорубали ходы, мы уничтожили - тайну знали двое: Липцефий и я.

Внезапно жизнь моя омрачилась новыми неприятностями. Липцефий пронюхал: в городе появились люди, сеющие крамолу. Они выступают на площадях перед народом, говорят, будто я, присвоивший власть, действую вопреки законам богов.

В тот же день, сопровождаемый стражниками, спустился я в хранилище. Там все было по-прежнему: полыхало пламя вечного огня, зажженного богом. Старый Бензелен листал тяжелые страницы.

- Ты посмел разглашать тайны, заключенные в книгах? спросил я.

- В этих книгах нет тайн, - возразил Бензелен. - Там сказано другое: знания доступны всем и должны распространяться в народе. Я обучил многих юношей чтению, они сумели лучше меня постичь мудрость книг. Я стар - пора подготовить мне замену.

Я сказал, что это моя забота, и приказал выселить полоумного старика из города. Сам я надолго засел в хранилище. Мне доставляли пищу, и я не поднимался наверх.

Вместо трех толстых книг, оставленных богом, я сочинил одну. В моей книге все было почти так же, как и в божественных, только я немного изменил текст. Написанное мной было проще и понятней. В книгах говорилось: все народы, населяющие землю, равны. Я написал: все равны, но народ Бойекунуйи избран богами, чтобы повелевать остальными. В книгах было сказано, что править страной должны свободные избранники народа, а главенствует над ними один, назначенный на два-три года. Я заменил это место. Теперь оно читалось так: "Страной правит поставленный богами Властитель. Старейшины назначаются им и помогают управлять страной. Их сыновья наследуют место в собрании". Еще в книгах было сказано, что земля круглая. Я написал: "Земля плоская, как блюдо, и плавает в океане. Всякого, кто говорит иначе, считать изменником".

Это было просто и понятно. Во всех школах страны я повелел учиться по моей книге.

Дальнейшая жизнь текла безбедно. Старейшины теперь собирались только по воле богов, а волю богов знал один я. Церемония начиналась так: при моем появлении все вставали и, воздевая руки кверху, молили:

- Боги, ниспошлите нашему Властителю долгую жизнь на радость его подданным. Подумайте, о боги, что станет с нами, когда вы призовете Его к себе?!

От самых вершин ледяных гор начинались истоки реки, в устье которой была столица Бойекунуйи. Земляные и каменные запруды сдерживали воду, накапливая ее в громадном озере. В годы, когда не было дождей, вода из водоема по каналам растекалась на полях, спасая урожай. В пору дождливых лет излишнюю воду выпускали в море. Озеро внутри страны стало излюбленным местом моих развлечений. Мы устраивали там катания на лодках.

Однажды я обронил свой меч на середине озера. Я велел поднять шлюзы и спустить воду. Двое старейшин, бывших со мною, пытались остановить меня: вдруг вода понадобится на поля. Я сказал, что лето будет обильно ливнями, и они не посмели спорить.

В тот год дождя не было совсем - урожай сгорел. Народ голодал. Липцефий сообщал: снова появились смутьяны, подстрекатели, они обвиняют в неурожае меня. Нужны были срочные меры, и он предложил объявить войну вреллам, а также раскрыть внутри страны новый заговор. Это отвлечет людей, направит кривотолки по другому пути. Я благословил его, моего верного слугу.

Я сидел в тронном зале один, когда за стенами послышался многоречивый шум. По моей спине пробежал холод, я нащупал под накидкой рукоять кинжала. Шум нарастал, как гул прибоя.

Я громко позвал Липцефия. Он вбежал торопливо, не соблюдая церемониала. Он был без накидки в одной набедренной повязке, с оголенным кинжалом в руке. По лезвию стекала кровь. Приближаясь ко мне, он на ходу сунул кинжал в ножны.

- Бунт! - сказал он. - Это слово вошло в меня, как удар копья. - Они восстали. Они говорят, что не будут воевать с вреллами, и спрашивают: почему нет хлеба? Почему дети их должны голодать, в то время как во дворце устраивают пиры?

- Где они? - спросил я и подумал о бегстве.

- Они во внутреннем дворе. Они пытаются ворваться сюда.

- Пустить в ход дворцовые копьеметы, - распорядился я.

Едва он вышел, я схватил ручной копьемет, открыл потайной ход в стене. Я поднялся наверх и спрятался в тени ниши. Все, что делалось внизу, мне хорошо было видно.

Липцефий вышел к народу. Он пытался говорить, но его не слушали. Камень, брошенный кем-то из толпы, рассек ему голову. Липцефий рукой подал знак - тысячи копий, нацеленных в толпу, вырвались из деревянных гнезд, пронзительно запели, разрезая воздух своими оперениями. Люди в панике бросились вон, но копья с бронзовыми наконечниками настигали их всюду, Липцефий ладонью вытирал пот с лица.

Я действовал так, будто все продумал заранее: приставил копьемет к стене и тщательно выцелил Липцефия между лопаток. Затаил дыхание и услышал, как колотится сердце. Потом я нажал спуск. Оперенная стрела с визгом вылетела из копьемета по преданию, юный бог, посетивший страну, придумал это грозное оружие для защиты от хищных зверей. Стрела вонзилась между лопатками. Липцефий упал замертво. Стражники удивленно и испуганно озирались, не понимая, откуда пришла смерть.

Я побежал вниз. Помню горький и кислый смрад плесени. Он казался мне запахом крови. Я поскользнулся на ступенях и едва не упал. Больше всего я боялся запачкать одежду кровью, как будто на лестнице в самом деле была кровь.

Впервые за последние годы старейшины сами явились во дворец. Я сидел на троне и ждал. Я слышал, когда они входили, но сделал вид, что погружен в свои мысли и не замечаю их. Они подступили вплотную к возвышению и остановились. Один из них кашлянул.

Я поднял голову. Я знал: лицо мое выглядит изможденным, но твердым - таким и должно быть лицо Властителя в минуту тяжелых испытаний.

- Случилось ужасное, - сказал я. - Боги скорбят об утрате, понесенной нашим народом. Гнев и жалость богов не могут вместиться в моей груди. Злоба и коварство врагов Бойекунуйи достигли неслыханных размеров. Даже начальник стражи Липцефнй оказался предателем.

Я видел, что мои слова поразили старейшин.

Я говорил о подлых изменниках, которые сеют смуту, распространяют ложные слухи. Народ в слепоте своей поверил им. Люди пришли во дворец. Я отправил Липцефия спросить, что они хотят, но предатель отдал распоряжение пустить в дело дворцовые копьеметы, которыми он не смел распоряжаться без моего согласия. Боги покарали начальника стражи: одна из стрел поразила его самого.

Я возвысил голос:

- Старейшины! - сказал я. - Идите и рассказывайте всем, что делают враги с людьми Бойекунуйи - нашей многострадальной родины. Пусть гневом наполнится сердце каждого честного гражданина.

Я назначил нового офицера начальником стражи и приказал арестовать всех родных и близких Липцефия. Тех старейшин, которые были со мной. когда я приказал спустить воду, я тоже велел арестовать. Их обвинили в предательстве. Назначенные мною судьи разобрали дела изменников.

Потом был последний сон.

Я вижу центральную площадь столицы. Народ празднует сегодня десятилетие всеобщего счастьядесять лет моего правления. На середине площади установлен помост. Оттуда я покажусь народу на несколько минут. Меня мучает дурное предчувствие, хотя никакая опасность не может угрожать мне. Вся церемония продумана до малейших деталей. На площадь будут допущены только избранные. Все проходы охраняются войсками личной стражи. Каждого, кто проходит на площадь, осматривают-пронести оружие невозможно. На крышах зданий расставлены охранники. Они вооружены только мечами и кинжалами - дальнобойных копий и стрел у них нет. Это предусмотрено на тот случай, если кому-нибудь из них взбредет на ум выстрелить в меня.

Настало время идти. На мне под плащом кольчуга: грудь и спина надежно защищены. Отряд телохранителей шагает по сторонам и сзади. Каждый шаг, который я делаю, кажется мне последним. Я вымученно улыбаюсь и вижу лица, не отличая одно от другого. Все-таки их слишком много пустили на площадь. Если они вздумают напасть, даже вооруженная охрана не сдержит натиска. Да н на охрану нельзя полагаться.

Наконец я приблизился к помосту и поднялся. Здесь я почувствовал себя уверенней. Торжествующий рев толпы не смолкает. Он наполняет мое сердце радостью: они любят меня. К возвышению приближаются девушки - самые красивые девушки Бойекунуйи. В руках у них букеты цветов. Красавицы по очереди поднимаются на ступени и дарят мне цветы. Я должен сделать незаметный знак начальнику стражи, и лучшую из них сегодня ночью приведут ко мне. Я не знаю, на ком остановиться.

Вот самая юная. Может быть, она и не самая красивая, но меня трогает искренность чувства, с каким девушка прижимает к своей груди громадный букет. Она медленно и робко поднимается по ступеням. Я подбадриваю ее улыбкой и делаю знак начальнику стражи: сегодня ночью ее приведут в мои покои.

- Как тебя звать, красотка? - спрашиваю я, когда девушка приблизилась.

- Месть, - ответила она без улыбки.

Я вздрогнул и побледнел.

- Какое странное имя дали тебе, - сказал я.

- Меня зовут Месть, - повторила девушка и резким жестом протянула мне букет. Я не успел взять его - цветы упали. Под ними я увидел обнаженный клинок. Лезвие вошло мне в грудь у верхнего обреза кольчуги:

Кто-то крикнул:

- Измена!

Больше я ничего не слышал. Рядом со мной появились чьи-то ноги в сандалиях, плащи и разорванное на куски небо...

Для меня настоящего десять лет этой чужой жизни со всеми подробностями проходили за одну ночь. Я просыпался измученный. Самое странное, что с моей смертью во сне галлюцинации не прекращались. Правда, дальше я видел хаотические обрывки. Многое трудно вспомнить - слишком все это было отрывочно и бессвязно.

Вот один из этих снов.

Я наклоняюсь и поднимаю с земли затоптанный меховой браслет.

Я отчетливо сознаю, что это и есть амулет Властителя, он приносит счастье тому, кто владеет им.

Прижимая амулет к груди, я бегу вдоль морского обрыва. За мной гонятся вооруженные люди, оперенные стрелы тонко поют над моей головой. Одна из них впилась между лопаток. Я падаю на колени и пытаюсь рукой выдернуть ее из тела. Страшная боль раздирает меня. Я вижу: ко мне приближается стражник, заносит меч над головою. Оттого, что я смотрю на него снизу, он кажется мне огромным. Последним усилием я кидаю браслет в море. Я уже ничего не различаю, только слышу, как он ударился о выступ скалы.

Потом еще сон. На этот раз я - старик. Вижу свои натруженные морщинистые руки. С трудом вытягиваю в лодку рыбацкую сеть. Блестящая светлочешуйчатая рыба заплескалась, рассыпалась по дну лодки, я радуюсь, глядя на нее. Направляю лодку к берегу. Меня встречает женщина - я знаю: это моя дочь. Я наклоняюсь, ловлю выскальзывающих из ладоней рыб и бросаю их на берег. Под руку попалась металлическая пластинка. Я удивлен: это что-то необычное и редкое. Я оставляю ее в лодке.

Больше я не видел этого старика.

Мне еще раз пришлось умирать во сне.

Я гибну. Морские волны нехотя удерживают мое тело на поверхности. У меня уже нет сил бороться за жизнь. Внезапно рядом с собой замечаю пустую лодку. Хватаюсь за борт и едва не перевертываю ее - она почти до краев наполнена водой. Напрягаюсь из последних сил и переваливаю свое тело за борт. Потом до полного изнеможения, до немоты в мышцах, пригоршнями вычерпываю воду. Замечаю кровь, это я распорол руку чем-то острым (металлическая пластинка!) Больше у меня нет сил, я падаю навзничь на дно лодки и лежу неподвижно, тупо глядя в пепельно-алое грозное небо...

С этого момента начинается бред жутких бессвязных воспоминаний. Вспоминает человек, лежащий на дне лодки.

Гибнет, рушится огромный город - весь мир гибнет. Воздух раскален и душен, земля раскалывается и колышется под ногами, как морская зыбь. Море тяжелой, невероятно огромной волной поднялось в небо, с ревом обрушилось на землю. Во мне не осталось ничего, кроме ужаса. Я - жалкая песчинка, покинутая богами и брошенная на произвол взбунтовавшихся стихий.

Я лежу на две лодки обреченный и мучительно медленно умираю от жажды и голода...

И еще какие-то сны мучили меня, но эти были уже и вовсе бессвязны. Я не могу восстановить их в памяти...

Вот что творилось со мной как раз в то время, когда я встретился с Виктором Захаровым. Более заинтересованного сторонника дерзкой своей гипотезы ему трудно было найти, а лучшего ее подтверждения, чем случай со мной, невозможно было придумать. Я слушал Виктора с жадностью обреченного человека, у которого внезапно появилась надежда на спасение. Я верил каждому его слову.

Но, увы, недолго. Скоро я обнаружил в его гипотезе грубые просчеты. Точнее, не в ней. Просто я понял: мой случай не подтверждает гипотезу, не имеет с ней ни малейшей связи.

К этому открытию я пришел сам. По непонятному капризу большая часть моих снов кончалась моей смертью, или, если признать гипотезу Захарова, смертью моих предков. А этого не могло быть, наследственная память должна кончаться раньше смерти, в момент встречи с женщиной, которая также становилась моим предком.

Если я не сумею истолковать эти проклятые сны, дело может кончиться сумасшедшим домом.

Видимо, я неспособен был рассуждать трезво. Иначе я сразу обратил бы внимание на одну деталь: она повторялась неизменно во всех снах. Эта деталь - металлическая пластинка.

Вначале она находилась в амулете Властителя. Именно те отрывки из его жизни я видел отчетливо, когда браслет с пластинкой был надет на руку. Остальное знал лишь по его воспоминаниям.

Потом кто-то бросил амулет в море. Старик рыбак случайно, спустя много времени - уцелела одна только пластина - выловил ее и оставил в лодке. Затем в этой лодке умирал человек, которого мучили бредовые кошмары.

Потом... Вдруг я вспомнил еще один короткий сон.

Мы вдвоем таскаем тяжелые камни и укладываем их в стену. Кроме нас, работают еще сотни невольников. Сверху, со стены, я вижу море. Смутное тоскливое чувство подсказывает мне: где-то за ним - родина. Говорить со своим напарником, тоже рабом, я не могу - он не знает моего языка. И снова пластина. Я вижу ее торчащей из морского песка. Я поднял ее и спрятал в одежде. Из нее можно будет изготовить нож. Я боюсь, что надсмотрщик увидит ее и отнимет, и прячу ее под камень в кладку стены. На этом сон обрывается.

Едва я вспомнил этот сон, как сразу догадался - понял все.

...Дело в том, что теперь эта пластина хранится в небольшом чемоданчике, который стоит в изголовье моей кровати. Я складываю в него грязные носки и белье.

Прошлым летом я шатался по Крымскому побережью диким туристом. В Евпатории я присоединился к каким-то экскурсантам из санатория. Несколько часов мы потратили на осмотр достопримечательностей, В их числе были остатки развалин древнегреческой колонии Керкинитиды. Нужно было спуститься вниз по каменным ступенькам, чтобы увидеть заросшую травой древнюю стену. Ракушечный известняк, из которого она сложена, частью выкрошился, в кладке образовались довольно большие зазоры. В одном из них торчал уголок продолговатой металлической пластины. Я ногтями вытянул ее из стены. Она была гибкая и прочная, как стальная пружина. "Должно быть, кто-то из туристов засунул ее между камнями", - подумал я. Я решил взять стальную пластинку на память о своем путешествии и о Керкинитиде.

Я влетел на второй этаж и отчаянно надавил кнопку звонка.

- Взбесился, что ли? - спросила квартирная хозяйка, отворяя дверь.

Я шмыгнул мимо нее в свою комнатушку за перегородкой.

Мой чемодан оказался пустым - никакой пластинки в нем не было. Два раза в месяц хозяйка проводила генеральную уборку и стирала мое белье.

- Когда вы брали белье из чемодана последний раз? - спросил я, выскакивая на кухню.

- Три дня назад, может, четыре. Потерялось что? - встревожилась хозяйка.

- Нет-нет, - успокоил я ее. - Ничего серьезного. Такая вот маленькая железка, - руками я показал, какая именно.

- Пугаешь только из ничего, - обиделась хозяйка и повернулась ко мне спиной.

- Анна Семеновна, милая вы женщина, - взмолился я. - Да, может быть, эта железка дороже всей вашей квартиры, дороже всего дома. Вспомните: куда вы ее девали?

- Вот уж стану забивать голову. Надо, так возьми вон у племянника железную линейку, совсем новая линейка. А если она чего стоит, не пугай меня - заплачу. Не может быть такой вещи, чтобы за деньги нельзя было купить.

Мы долго еще препирались с нею, но толку от этого не было.

Я осмотрел чердак, чулан, мусорный ящик - и все напрасно - пластинка как в воду канула.

Больше я не вижу никаких снов и теперь жалею об этом. Слишком много деталей из своих снов я не могу вспомнить.

Вот хотя бы ту карту, которую я видел во сне в руках старого Бензелена. Земля на ней разделена на два полушария, совсем непохожих на знакомые мне со школьной скамьи. Я мучительно напрягаю память, чтобы вспомнить, как выглядели на них контуры материков. Лучше мне запомнилось полушарие, на котором располагалась Бойекунуйя. Центр карты занимало огромное ледяное поле. Я попытался нарисовать карту по памяти. Неожиданно пришла догадка. На карте была изображена наша земля и знакомые мне материки, только полушария были разделены не по меридиану, а по экватору. Ледовитый океан со всеми морями и проливами полностью был покрыт льдом. Оледенение захватывало северную половину Европы, Азии и Америки. Поэтому на карте нет границ материков - их закрыла ледяная полярная шапка. Не было видно таких знакомых деталей, как Скандинавский полуостров, Северное море, Гренландия, Аляска, Камчатка... Не говоря уже о всяких мелочах. На этой карте страна Бойекунуйя располагалась в Атлантическом океане между Африкой и Америкой.

Дойдя в своих рассуждениях до этого места, я чуть не закричал: ведь это была легендарная Атлантида! И я, глазами Властителя, видел карту Атлантиды, карту нашей Земли, такой, какой она была примерно двенадцать тысячелетий назад!

Я жалею, что видел ее мельком, и пытаюсь вспомнить точнее, где на ней были города: кажется, в среднем течении Нила, на Аравийском полуострове, в устье большой реки на месте нынешнего Китая, и еще в южном полушарии на острове посреди Тихого океана. Пробую по памяти нанести на карту древние города и границы оледенения. Городов было так немного - пожалуй, не больше десяти на всей планете. И все-таки они уже были, и была Атлантида. На языке народов, населявших ее, она называлась - Бойекунуйя.

Обо всем этом пока знаю один я, но когда-нибудь узнают все: я еще не потерял надежду отыскать металлическую пластинку из амулета царя Атлантиды.