Дэвид Моррелл

Крайние Меры


«Desperate Measures» 1994, перевод Г. Косова

Посвящается Мэлу Паркеру, другу и талантливому редактору, о котором может мечтать любой автор.


Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

<p>Часть первая</p>
<p>1</p>

В обойме кольта калибра 0,45 вместо положенных семи патронов был всего один. Питтман передернул затвор и загнал единственный заряд в патронник. Хорошо смазанный металл скользил легко, с тихим пощелкиванием. Свою первую газетную статью Питтман написал четырнадцать лет тому назад и посвятил ее отставному полицейскому, покончившему с собой. Тогда в полицейском участке, возле автоматической кофеварки, Питтман случайно услышал разговор двоих патрульных о ныне покойном товарище и с тех пор не мог забыть их беседы, а главное, уважительного тона, каким они говорили о самоубийце:

— Бедолага не смог пережить отставку.

— Пил крепко.

— Жена его бросила.

— Красиво ушел. Воспользовался своим кольтом сорок пятого калибра, не служебным, с единственным патроном.

Питтман долго недоумевал, пока, проведя небольшое расследование, не выяснил, что после выстрела из полуавтоматического пистолета стреляная гильза выбрасывается и в патронник незамедлительно поступает очередной заряд. Ударник при этом автоматически встает на боевой взвод. Такая конструкция оружия позволяет в случае необходимости вести скоростную стрельбу. Но застрелившийся отставник, очевидно, счел неэтичным оставлять подле собственного трупа заряженный пистолет. Ведь неизвестно, кто обнаружит тело — квартирная хозяйка или ее десятилетний несмышленый сын. И для того, чтобы впоследствии никого не подвергать опасности, отставной полицейский зарядил пистолет единственным патроном. Он знал, что после выстрела затвор автоматически взведется, патронная камера останется пустой, а оружие будет абсолютно безопасным.

— Красиво ушел.

Итак, Питтман тоже зарядил пистолет всего одним патроном. Несколько недель тому назад он обратился за разрешением на право хранить огнестрельное оружие. Сегодня во второй половине дня власти, установив, что Питтман не уголовник и не псих и т.д. и т.п., позволили ему приобрести в магазине спортивных товаров оружие. Он выбрал пистолет калибра 0,45 — точно такой, какой был у отставного полицейского. Продавец поинтересовался, сколько патронов ему потребуется. Питтман ответил, что и одной коробки более чем достаточно.

— Будете хранить его дома, для защиты? Я угадал?

— Вот именно, для защиты, — ответил Питтман, а про себя добавил: «От кошмаров».

За кухонным столом в своей крошечной квартирке на третьем этаже Питтман изучал заряженный пистолет, прислушиваясь к грохоту уличного движения за окнами. Встроенные в плиту часы прошелестели, с циферблата исчезло 8:11 и появилось 8:12. Из-за стены доносился дикий хохот: это по телевизору показывали очередную идиотскую комедию. В кухню из соседней квартиры пробивался запах жареного лука. Питтман взял в руки кольт.

Питтман не обучался стрельбе из огнестрельного оружия, поэтому провел некоторую исследовательскую работу, а также изучил строение человеческого черепа, чтобы выявить наиболее уязвимые точки. Виски, углубления за ушами, нёбо представлялись наиболее предпочтительными. Питтману доводилось читать про потенциальных самоубийц, которые, вместо того чтобы убить себя, производили лоботомию. Это случалось не часто, и почти во всех известных случаях ствол направлялся в боковую часть лба. Из-за нажатия на спусковой крючок ствол, очевидно, слегка отклонялся от виска. Пуля ударялась о толстую надбровную кость и отскакивала. Таким образом самоубийца становился просто дебилом.

Со мной ничего подобного не произойдет, думал Питтман, настроенный весьма решительно. Отставной полицейский вложил ствол в рот, и в этом случае пуля просто не могла пролететь мимо цели. Кроме того, он выбрал чрезвычайно мощное оружие — пистолет калибра 0,45.

Питтман выпил разок в баре по пути в магазин спортивных товаров, а потом пропустил по рюмочке еще в двух барах по дороге домой. В буфете рядом с холодильником хранилась бутылка «Джека Дэниэлса», но, придя к себе и заперев дверь, он не сделал ни глотка. Питтман не желал, чтобы при вскрытии в организме у него обнаружили алкоголь, который якобы и привел его к столь иррациональному поступку. Еще важнее для него было сохранить ясную голову. Последний акт в своей жизни он обязан совершить максимально сосредоточившись.

Как же все-таки осуществить задуманное? Сделать так, чтобы было поменьше грязи? Перебрав различные варианты, он решил застрелиться. Но где? Прямо здесь, за кухонным столом? Тогда кровь забрызгает столешницу, пол, холодильник и, возможно, даже потолок. Питтман покачал головой, встал и, осторожно взяв кольт, направился в ванную. Стараясь не потерять равновесие, он забрался в ванну, задернул занавеску и сел, ощутив холодное дно. Ну вот, теперь он готов.

Поднеся пистолет к губам, Питтман почувствовал сладковатый запах оружейной смазки. Открыл рот и, преодолев отвращение, засунул в него твердый маслянистый ствол. Дульная часть оказалась шире, чем можно было себе представить, и пришлось открыть рот настолько широко, насколько позволяли губы. Он содрогнулся, когда горьковатый на вкус металл коснулся нижних зубов.

Время.

Он не думал ни о чем, кроме самоубийства, с того момента, когда обратился за разрешением на приобретение оружия. Вынужденное ожидание помогло ему еще раз проверить свою решимость. Питтман взвесил все за и против. Нервы были на пределе, каждая клеточка мозга молила об освобождении, требовала положить конец невыносимой боли.

Питтман нажал на спусковой крючок, не дожал. Надо сильнее.

Зазвонил телефон.

Питтман нахмурился.

Телефон снова зазвонил.

Он попытался сосредоточиться.

Раздался третий звонок.

Нет, никто не может ему помешать. Но телефон не переставал трезвонить, и он с отвращением подумал, что, видимо, придется ответить. Это решение не имело ничего общего с вдруг возникшим колебанием, желанием оттянуть время. Но, как человек в высшей степени принципиальный и последовательный, Питтман с самого начала дал себе слово, прежде чем уйти в мир иной, решить все вопросы, рассчитаться со всеми долгами, отблагодарить за оказанные услуги и принести извинение за нанесенные ненароком обиды. Позаботился и о завещании. Все жалкие накопления переходили экс-супруге. Ей же адресовалось и предсмертное письмо. Вчера закончился срок его пребывания на службе. Ровно за две недели он предупредил о своем уходе. Даже распорядился относительно похорон.

Кто может звонить, недоумевал он. Какой-нибудь торговец? Или просто ошиблись номером? Или он все-таки упустил из виду какую-нибудь важную деталь? Следует доделать все до конца, прежде чем окончательно свести счеты с жизнью. Телефон продолжал трезвонить. Питтман выбрался из ванны, прошел в гостиную и с явной неохотой поднял трубку.

— Хэлло. — Лишь огромным усилием воли он заставил себя произнести это единственное слово.

— Мэтт, говорит Берт! — Ему не было никакой необходимости представляться. Берта сразу можно было узнать по насквозь прокуренному, грубому голосу и мрачному тону. — Почему ты не берешь трубку? Я думал, тебя нет дома.

«И все равно названивал. Да?»

— Потому, что автоответчик не был включен.

— Я иногда оставляю его включенным, даже находясь дома.

— Откуда мне знать? — Питтман был в полной прострации, словно накачался наркотиками. — Чего ты хочешь, Берт?

— Окажи мне услугу!

— Извини. Не могу.

— Не отказывайся, выслушай меня!

— Что бы ты ни сказал... Берт, мы с тобой квиты, друг другу ничего не должны. Так что оставь меня в покое!

— Думаешь, если ушел с работы, мы никогда больше не увидимся? Долги у нас еще впереди, приятель, не беспокойся. Ты вчера был последний день и, возможно, не слышал, что «Кроникл» закрывается в следующую пятницу, через неделю. Сегодня утром нам сообщили.

Голос Берта, казалось, доносится откуда-то издалека. У Питтмана закружилась голова.

— Что? — переспросил он.

— Мы понимали, что положение с газетой неважное, но не думали, что она обанкротится. На нее не нашлось покупателя. Наши аналитические статьи не в силах конкурировать с телевизионными новостями и с материалами «Ю-Эс-Эй тудей». Владельцы решили ликвидировать дело. Через девять дней в продажу поступит последний выпуск. И это после ста тридцати восьми лет существования!

— Я все же...

— Ты должен вернуться на работу. Помимо всего прочего, нам не хватает людей. Послушай, я отдал «Кроникл» тридцать лет жизни и не желаю, чтобы газета превратилась в мусор. Вернись, прошу тебя, и помоги мне. Всего на девять дней, Мэтт. Отдел некрологов не менее важен, чем все остальные. Что читают вслед за комиксами и спортивной страницей? Искать нового человека нет времени. К тому же некоторые негодяи то и дело отпрашиваются с работы, чтобы подыскать себе другое место. Ну, будь другом, Мэтт. Если не мне, то хотя бы газете. Не зря ты проработал в ней четырнадцать лет. Нет, ты не можешь остаться равнодушным!

Питтман уставился в пол.

— Мэтт?

Мышцы Питтмана свела судорога.

— Мэтт, ты меня слышишь?

Питтман внимательно изучал пистолет.

— Время ты выбрал дерьмовое, Берт.

— Но ты сделаешь это?

— Ты просто не понимаешь, о чем просишь.

— Нет, понимаю. Ведь ты — мой друг.

— Чтоб ты сдох, Берт!

Питтман положил трубку. Терзаемый душевными муками, он ждал, что телефон опять зазвонит. Но звонков больше не было. Питтман отложил пистолет, взял бутылку бурбона из буфета рядом с холодильником, налил в стакан. Без воды, безо льда. Быстро выпил чистый бурбон и снова налил.

<p>2</p>

Ну не ирония ли судьбы? Умирающая газета, отдел некрологов и сотрудник отдела — потенциальный самоубийца. Стол за невысокой перегородкой находился на четвертом этаже, между лифтом и мужским туалетом. Сотрудников в «Кроникл» не хватало, но на отделе Питтмана это никак не сказывалось: шум, суета, телефонные звонки, стук компьютеров. За рубрикой «Некрологи» шла «Искусство и развлечения», слева — «Домашние советы», справа — «Календарь местных событий». Питтману казалось, что его отделяет от остальных огромное пространство, затянутое пеленой тумана.

— Ужасно выглядишь, Мэтт.

Вместо ответа Мэтт пожал плечами.

— Болел?

— Да, немного.

— Смотри, совсем сковырнешься от всех этих дел с «Кроникл».

— Уже слыхал кое-что.

Пузатый коротышка из отдела бизнеса, ухватившись за край стола, наклонился к Питтману.

— Может, слыхал, что с пенсией тоже проблемы? Впрочем, откуда тебе знать? Ведь уже два дня, как ты уволился. Почуял, что газете каюк, и смотался? Соображаешь, надеюсь, полный порядок? Месячное пособие получил? Или?..

— Нет, — ответил Питтман, откашлявшись, — ничего я не знал.

— В чем же дело?

— Устал очень.

— Устал? Но тогда почему ты здесь?

Питтман никак не мог сосредоточиться. Наконец сказал:

— Да вот, решил помочь. Вернулся всего на неделю, считая с завтрашнего дня. И баста.

Ох, уж эта неделя! Она покажется ему целой вечностью.

— Имей я счет в банке, не стал бы попусту терять время. Поискал бы другое место. У тебя наверняка денежки водятся.

Питтман молчал. Да и что мог он ответить?

Толстяк склонился над столом так низко, что полы его расстегнутого пиджака накрыли телефонный аппарат. И он удивленно посмотрел на свое брюхо, когда телефон неожиданно зазвонил.

Питтман снял трубку.

Голос был немолодой. Женщина сообщила, что умер семидесятипятилетний старик, видимо, ее отец. Умер у себя дома.

Питтман пододвинул к себе анкету и внес в нужную графу полное имя покойного.

— Не желаете ли конкретизировать причину смерти?

— Простите, не поняла. — Женщина задыхалась от рыданий. — Мне так тяжело. Что значит «конкретизировать»?

— Ну, сказать, отчего он скончался, мэм? От тяжелой «продолжительной болезни», например, или предпочтете умолчать о причине смерти?

— Он скончался от рака.

Питтману словно вонзили в сердце нож. Перед глазами возник образ Джереми, играющего в футбол, крепкого мальчишки с густой копной рыжих, развевающихся на ветру волос. И тут же перед мысленным взором Питтмана появился другой Джереми — хрупкий, без признаков волос, в набитой медицинским оборудованием реанимационной палате.

— Примите мои соболезнования.

— Что?

— У меня сын погиб от рака, и я глубоко вам сочувствую. — Комок подступил к горлу Питтмана.

Последовала длительная пауза, словно линия отключилась.

— Продолжительная болезнь, — произнесла наконец женщина. — Не сообщайте ничего о причине.

Последовали другие детали: оставшиеся родственники, род деятельности, время и место похорон.

— Как насчет пожертвований? — спросил Питтман.

— Что? Не понимаю.

— Иногда близкие родственники покойного предпочитают, чтобы вместо цветов друзья и знакомые делали пожертвования в какие-нибудь фонды. В вашем случае это могло бы быть «Раковое общество».

— Но ведь тогда станет ясно, от чего он умер.

— Да. Именно так.

— Продолжительная болезнь. Мой отец умер после продолжительной болезни. Я ни с кем не желаю связываться. Стоит вам упомянуть «Раковое общество», и все остальные филантропические фонды города изведут меня телефонными звонками. Ни вам, ни тем более мне этого не нужно. Не забудьте отметить, что он увлекался боулингом и входил в команду старшей возрастной группы Ист-Сайда.

— Сейчас запишу.

— Что же... в таком случае...

— Мне нужен ваш адрес.

— Я же вам дала адрес отца.

— Но мне нужен ваш, чтобы «Кроникл» могла выслать вам уведомление о публикации некролога.

— Уведомление?

— Да, мэм.

— Вы хотите сказать — счет?

— Да, мэм.

— Разве публикация некрологов не бесплатная общественная услуга?

— Нет, мэм.

— Ну и дерьмо!

<p>3</p>

Нет, он не должен был возвращаться. Даже на неделю. Самые простые дела требовали невероятных усилий. Разговоры по телефону или заполнение форм изматывали не меньше, чем марафонский бег, которым он увлекался до болезни Джереми.

А телефон как назло разрывался. И каждый очередной звонок давался ему все труднее, все больше опустошал. Жертвы автокатастроф, утопленники, висельники, умершие от старости. Кстати, а не повеситься ли ему и таким образом свести счеты с жизнью? Еще будучи репортером, он, собирая материал для статьи, узнал, что повешение якобы вызывает у мужчин побочный эротический эффект, эрекцию. Повеситься, пожалуй, лучше, чем застрелиться. Во всяком случае, меньше грязи, плохо только, что смерть не наступает мгновенно. Кроме того, веревка может оборваться или соскользнуть. Тогда пострадавшего вынут из петли, спасут. А потом все придется переживать заново. Питтман услышал, как кто-то кашлянул, и поднял глаза. Перед ним стоял коренастый человек с изборожденным морщинами лицом, кустистыми бровями и стрижкой ежиком. Темно-синий блейзер был накинут на рубашку с высоко закатанными рукавами, из-под которых выпирали бугры бицепсов. Узел полосатого галстука был приспущен. Расстегнутый воротничок сорочки обнажал мощную шею. Казалось, человек этот только что снял военный мундир. На самом же деле Берт Форсит так же, как и Питтман, никогда не служил в армии и со времени окончания колледжа работал в «Кроникл», став в конечном итоге главным редактором газеты.

— Рад тебя видеть снова на своем посту.

Голос Берта звучал еще мрачнее, чем накануне по телефону. Питтман в ответ пожал плечами.

— Выглядишь отвратно.

— Все не устают мне это повторять, — откликнулся Питтман.

— Я-то думал, отдохнешь денек, оклемаешься, расслабишься хоть немножко.

— Дел невпроворот.

— Еще бы. — Берт посмотрел другу в глаза.

«Неужели догадался?» — подумал Питтман.

— Учитывая твою занятость, я очень ценю, что ты нашел время для «Кроникл».

— Для тебя.

— Это одно и то же.

С того момента, как умер Джереми, а Питтман сломался, Берт Форсит постоянно оказывался рядом в нужный момент. «Хочешь, схожу навещу твоего парнишку? — говорил он, когда Джереми положили в больницу. — Или сам оставайся в реанимации сколько понадобится. О работе не беспокойся. Мы будем ждать твоего возвращения». Это благодаря Берту «Наиболее ценный игрок» Национальной футбольной лиги позвонил Джереми по телефону. Потом Берт сопровождал Питтмана в погребальную контору и доставил домой после похорон. Вместе с Питтманом напился в стельку. Да, перед Бертом Питтман в неоплатном долгу. И он не смог сказать «нет», когда тот позвонил накануне вечером.

Берт внимательно посмотрел на Питтмана.

— У тебя найдется минутка?

— Я в твоем распоряжении.

— Пройдем в мой офис.

«Что теперь? — подумал Питтман. — Видимо, мне еще предстоит выслушать лекцию».

<p>4</p>

В «Кроникл» существовало железное правило — не курить, и Питтман никак не мог понять, почему от Берта всегда попахивает свежим сигаретным дымком. Им насквозь пропитался его кабинет, хотя нигде не было видно ни пепельниц, ни окурков. Более того, закури он, кто-то непременно увидел бы сквозь стеклянные стены офиса.

Вращающееся кресло за письменным столом затрещало, когда Берт, большой и грузный, опустился в него. Питтман сел по другую сторону стола.

Берт внимательно его изучал.

— Здорово зашибаешь?

Питтман отвел глаза.

— Я, кажется, задал тебе вопрос.

— Будь кто-нибудь другой на твоем месте...

— Ты послал бы подальше. Да? Но вопрос задал я... Здорово закладываешь?

— "Здорово" — понятие растяжимое.

— Как это понимать?

— Для тебя здорово, для меня — нет!

Берт произнес со вздохом:

— Боюсь, разговора у нас не получится.

— Послушай, ты попросил вернуться на девять дней. Я вернулся. Но не надо лезть в мою жизнь.

— Жизнь! Да ты просто убиваешь себя.

— Глубокая мысль.

— Пьянством Джереми не вернешь.

— Еще более глубокая мысль.

— Ты можешь убить себя, но Джереми все равно не воскреснет.

Питтман снова отвел глаза.

— И почему ты решил, что я вмешиваюсь в твою жизнь? — продолжал Берт. — Просто я собирался дать тебе задание. Мне необходим некролог, но особый. И ты должен его написать. Не можешь, откажись сразу. Тогда будешь сидеть за своим столом, записывать сообщения о смертях, заполнять анкеты.

— Как хочешь.

— Нет, ты мне ответь.

— Я вернулся по твоей просьбе. Если тебе что-то надо, сделаю. В чем исключительность некролога?

— Человек пока жив.

<p>5</p>

Питтман заерзал в кресле, но не потому, что удивился. В отличие от «гражданских лиц», как он называл клиентов, подготовка некролога еще до смерти субъекта была для него делом обычным. Престарелая кинозвезда, например. Или другие весьма почтенного возраста знаменитости, смертельно больные. С точки зрения здравого смысла в этих случаях некролог лучше подготовить заранее, чтобы не опоздать с публикацией. Случалось, правда, что субъекты оказывались весьма живучими. На одного престарелого комика написали длиннющий некролог, а он до сих пор жив, хотя уже прошло двадцать лет, и в свои девяносто чувствует себя крепким и бодрым.

Питтман, глядя на мрачную физиономию Берта, догадался, что тот пригласил его в свой кабинет вовсе не ради некролога. Темные глаза Берта были устремлены на Питтмана из-под невероятно густых бровей, словно из-под капюшона, взгляд был прямой и суровый.

— Ладно, — Питтман махнул рукой. — Итак, субъект еще жив.

Берт кивнул.

— Но ты, видимо, убежден, что за девять дней все кончится.

Ни единый мускул не дрогнул в лице Берта.

— Иначе некролог может оказаться бесполезным, — продолжал Питтман. — «Кроникл» умрет через неделю, а другие газеты вряд ли у нас его купят. Такого я еще не слыхал.

— Я просто хочу сделать тебе подарок.

— Боже! Какая щедрость... Нет слов!

— Тебе не удастся никого обмануть, — сказал Берт. — Думаешь, я не разгадал твоих намерений?

Питтман едва сдерживался, чтобы не взорваться.

— Вчера звонила Эллен, — сообщил Берт.

При упоминании о жене Питтману стало жарко, однако он не дал волю чувствам.

— Она сказала, что ты ведешь себя как-то странно, — продолжал Берт. — Но у меня и самого есть глаза. И вообще друзья просто не могут этого не заметить. В последнее время ты только и делаешь, что платишь добром за добро, возвращаешь долги, просишь забыть обиды. Однако не собираешься совершить обряд очищения и вступить в Общество по борьбе с алкоголизмом. Иначе не зашибал бы так. Вспомни автомобильную катастрофу три недели назад. Три часа ночи. Пустынное шоссе в Джерси. Опора моста. Какого дьявола тебя туда понесло в столь поздний час? Ведь даже упившись, нельзя не заметить такой большой преграды. Но ты сознательно в нее врезался и не погиб только потому, что был вдребезги пьян и, вылетев из машины, катился по земле, как тряпичная кукла.

Питтман невольно потрогал запястье с еще не зажившей раной, но промолчал.

— Тебе интересно, зачем звонила Эллен?

Питтман уставился в пол.

— Прекрати! — приказал Берт. — Хватит изображать покойника!

— Какого черта я вернулся?

— Куда?

— На работу. Это была ошибка.

Питтман поднялся.

— Подожди, я еще не все сказал.

В дверях появился кто-то из репортеров.

— Через минуту! — бросил главный.

Репортер оценил ситуацию, кивнул и ретировался. Остальные сотрудники внимательно следили через стеклянные стены за происходящим в кабинете Берта.

— Эллен сказала, что сожалеет и просит тебя позвонить.

— Лучше расскажи поподробнее о некрологе.

— Дай ей шанс.

— Наш сын умер. И брак тоже. О многом можно сожалеть. Но я не желаю этого обсуждать — надоело. Через девять дней... включая и вчерашний, и сегодняшний ... через семь, Берт. Ни днем позднее. И мы квиты. А теперь расскажи о некрологе.

<p>6</p>

Берт некоторое время изучающе смотрел на Питтмана. Затем пожал плечами и со вздохом придвинул к себе лежавшую на столе папку.

— Джонатан Миллгейт.

Питтман весь напрягся. Словно по телу пробежал электрический заряд.

— Это имя должно быть тебе знакомо, ведь ты занимался вопросами внутренней политики до того, как... — Берт на всякий случай не договорил.

— До того, как сломался? Разбился вдребезги или... Какой эвфемизм нынче в моде?

— До того, как тебе потребовался отдых.

— Это один из «Больших советников». Как же, помню. У меня в голове пока что мозги, а не каша, чтобы забыть.

Берт вскинул свои кустистые брови.

С сороковых годов, с начала «холодной войны», формирование политики американского правительства находилось под постоянным влиянием группы из пяти патрициев с Восточного побережья. Эти люди являлись главными советниками у многих президентов. Первоначально они входили в кабинет министров или были послами, а позже стали частными консультантами у республиканских президентов, и не только у них. По слухам, в конце семидесятых Картер консультировался с ними по вопросу об американских заложниках в Иране. Говорили, что, следуя их рекомендациям, он дал добро миссии по спасению заложников. Операция закончилась полным провалом, что расчистило путь в Белый дом Рональду Рейгану. С годами эти люди превратились в легенду, их стали называть «Большими советниками».

— Джонатану Миллгейту сейчас где-то около восьмидесяти, — предположил Питтман. — Его мать была дамой из высшего общества в Бостоне. Отец стал миллиардером, сколотив капитал на удачных инвестициях в железные дороги и системы связи. Миллгейт в тридцать восьмом году блестяще окончил Йельский университет и получил диплом юриста по международному праву. Эта специальность пришлась весьма кстати во время второй мировой войны. Миллгейт поступил в Государственный департамент, где стал быстро продвигаться по службе. Сначала посол в СССР, затем постоянный представитель США в ООН, потом государственный секретарь, советник по вопросам национальной безопасности. Несмотря на свою близость к Трумэну, он сменил партийную принадлежность и стал республиканцем и незаменимым советником Эйзенхауэра. С Кеннеди близок не был. А вот Джонсон, несмотря на принадлежность к другой партии, прибегал к его помощи, формируя политику во Вьетнаме. В Белом доме Никсон в еще большей степени стал полагаться на опыт Миллгейта. Но неожиданно Джонатан Миллгейт исчез из поля зрения и удалился в свой особняк в Массачусетсе. Интересно, что, несмотря на свое уединение, он сохранил влияние отнюдь не меньшее, чем высокопоставленный правительственный чиновник или сенатор.

— Сегодня утром у него случился инфаркт.

Питтман молча ждал продолжения.

— Здесь, в городе.

— Но, очевидно, не с летальным исходом, раз субъект пока жив.

— Поскольку «Кроникл» идет к концу, мы можем позволить себе эксперимент. Некролог должен быть обстоятельным, полновесным, насыщенным фактами, написанным умно и в хорошем стиле. Мы врежем его между первой и редакционной полосами, как в свое время другие твои материалы.

— Итак, ты делаешь ставку на то, что он не продержится больше недели, считая с завтрашнего дня, и умрет раньше, чем скончается «Кроникл».

— Нет. Я ставлю на твою увлеченность работой, на то, что ты не захочешь ее бросать. На то, что, убитый горем, не умрешь вместе с «Кроникл».

— Ставка для сосунков, верный проигрыш.

— Боюсь, долгая работа в отделе некрологов делает человека болезненно впечатлительным.

— Верно, — сухо откликнулся Питтман. — И в отделе внутренней политики тоже. Только здесь совсем не та впечатлительность.

С этими словами он повернулся, чтобы выйти.

— Погоди, Мэтт. Есть еще дело.

<p>7</p>

Питтман оглянулся и увидел в руках Берта конверт. В груди у него похолодело.

— Парень, который замещал тебя вчера, нашел это в ящике стола. — Берт открыл конверт. — Письмо адресовано мне, поэтому он решил, что лучше вручить его сразу. — Берт положил перед собой листок бумаги. — Похоже, оно оказалось у меня раньше, чем ты рассчитывал. Не кажется ли тебе, что написано слишком безлико, особенно если учесть, через что нам пришлось пройти.

Питтман стал перечитывать записку. Он помнил дословно все.

"Мэтью Питтман, 38 лет, 12-я западная улица, умер в среду в результате нанесенного самому себе огнестрельного ранения.

Поминальная служба начнется в субботу в полдень в Таверне Донована на 10-й западной улице. Вместо цветов желающие могут от имени Джереми Питтмана внести пожертвования в Фонд борьбы с раком у детей".

— Это все, что я был способен придумать.

— Краткость, конечно, огромное достоинство. — Берт постучал пальцем по листку. — Однако не меньшим достоинством является и информационная насыщенность. Ты не упомянул, что работал в «Кроникл».

— Не хотел ставить газету в неловкое положение.

— И не сообщил, что после тебя осталась бывшая жена Эллен.

В ответ Питтман только пожал плечами.

— Ты, видимо, и ее не хотел ставить в сложное положение? — спросил Берт.

Питтман вновь пожал плечами.

— У меня не поднялась рука, когда я увидел новую фамилию Эллен. В итоге выбросил все к чертям.

— Хорошо бы тебе с такой же легкостью разрешить все свои проблемы. Итак, восемь дней, Мэтт, ты обещал мне.

— Верно.

— Ты передо мной в долгу.

— Знаю, — с нажимом ответил Питтман. — Я не забыл того, что ты сделал для...

Чтобы выйти из неловкого положения, он взглянул на часы.

— Почти полдень. Начну работать над некрологом сразу после ленча.

<p>8</p>

Этот бар имел перед другими несколько преимуществ: во-первых, стоял в стороне, во-вторых, не был процветающим и, в-третьих, его не посещали сотрудники «Кроникл». Здесь Питтман мог быть уверен, что никто не помешает ему пить. В кабак частенько забегали игроки в подпольную лотерею, благодаря которым он и существовал. Когда Питтман вошел и попросил выпить, бармен, казалось, был шокирован. Ему редко доводилось встречать законопослушного гостя.

Питтман вертел в руках стакан с двойным бурбоном со льдом и решал напечатанный в газете кроссворд. Лишь бы отвлечься. Берт тоже пытался его отвлечь и преуспел в этом. А вот кроссворд не дал никакого эффекта. В сознании Питтмана бились два слова: Джонатан Миллгейт.

Питтману уже довелось однажды работать над статьей, посвященной Миллгейту. Это было давно, еще до смерти Джереми. Питтман в то время занимался внутриполитическими проблемами. Семь лет тому назад ходили слухи, что Джонатан Миллгейт якобы выступал посредником в одной из секретных операций Белого дома, в ходе которой некоторым правым режимам Латинской Америки нелегально поставлялось оружие в обмен на содействие в войне с наркотиками. Больше того, люди шептались о том, что Миллгейт получил кругленькие суммы как от латиноамериканских диктаторов, так и от производителей оружия за посредничество в этом тайном бартере.

Однако Питтману так и не удалось обнаружить фактов, подтверждающих эти слухи. Миллгейт, долгое время пребывавший в центре общественного мнения, стал на удивление незаметной, скрытной личностью. Свое последнее интервью он дал в 1968 году, после весеннего наступления вьетнамцев, ведущему сотруднику «Вашингтон пост», в котором выразил свою полную поддержку намерениям администрации Никсона направить во Вьетнам крупные контингенты американских солдат. Поскольку Миллгейт пользовался огромным авторитетом, его высказывания, безусловно, воспринимали как точку зрения других консервативных специалистов-политологов и как позицию его коллег — «Больших советников». Все считали, что Миллгейт, по существу, пропагандировал политику, разработанную самими «Большими советниками», которые позднее сумели убедить Белый дом взять авторство на себя. Суть политики состояла в том, чтобы еще глубже вовлечь США во вьетнамскую войну.

К тому времени, когда Питтман заинтересовался Миллгейтом в связи с возможным скандалом, тайное влияние Миллгейта на деятельность президента было настолько мощным, что о его дипломатических способностях ходили легенды. Однако все правительственные источники информации не могли или не хотели упоминать об этом человеке. В результате Питтман (с бьющей через край энергией, в расцвете сил, движимый высокими мотивами) отправился к Берту Форситу и попросил разрешения провести журналистское расследование легенд о Миллгейте.

Журнал телефонных переговоров Питтмана пополнился примерно сотней записей о попытках переговорить с кем-нибудь из деловых или правительственных кругов, кто хорошо знал великого человека. Однако ни один из них не согласился на интервью. Питтман связался с юридической конторой Миллгейта, надеясь организовать встречу с ним. Питтмана Бог знает сколько продержали у телефонной трубки, отсылая от секретаря к секретарю, и сообщали телефонные номера, которые, как оказалось, уже давно были отключены. Питтман даже позвонил в Министерство юстиции в надежде, что кто-нибудь из членов комиссии, расследовавшей дело Миллгейта, наведет на его след. Но в министерстве Питтману сообщили, что не нуждаются в контактах с Миллгейтом, поскольку слухи о получении им выплат в связи со скандалом с вооружениями не нашли подтверждения, и расследование давно прекращено.

— Не могли бы вы назвать имя адвоката, представлявшего интересы Миллгейта в ходе первоначальных дискуссий?

После длительной паузы человек ответил:

— Нет, не могу.

— Я не расслышал вашего имени, когда вы начали разговор. Назовитесь, пожалуйста, еще раз.

Но в трубке раздались гудки.

Пришлось обратиться к компьютерному гению, который счел написанную о нем статью Питтмана вполне справедливой. Речь шла о мотивах, побудивших его влезть в секретные электронные файлы Министерства обороны.

— Я лишь хотел показать, насколько это просто и как слабо защищены секретные файлы, — без конца твердил непризнанный гений.

Но в патриотизм специалиста почему-то не верили и отправили его на три года за решетку. Недавно гений вышел из заключения. Он был несказанно рад встрече с Питтманом и, сетуя на допущенную по отношению к нему несправедливость, охотно согласился выполнить просьбу своего заступника. Он с восторгом использовал модели и подключился к электронным файлам телефонной компании в Массачусетсе.

— Не указанный в справочнике номер? Никаких проблем. Кстати, посмотрите, ваш дружок имеет целых четыре...

Питтман, глядя на мерцающий экран монитора, принялся записывать цифры.

— Забудьте о ручках и перьях. Я сделаю для вас распечатку.

Таким образом Питтман узнал номера частных телефонов Миллгейта, адрес особняка в Бостоне и даже местонахождение загородного поместья, именуемого «Виноградник Марты». Преисполненный решимости, он позвонил по всем четырем личным номерам. С Питтманом разговаривали весьма почтительно, пока он не сообщал о своем намерении.

— А как вы узнали этот номер?

— Соедините меня, пожалуйста, с мистером Миллгейтом.

— Повторите, какую газету вы представляете?

Ровно через пятнадцать минут после очередной безуспешной попытки связаться с Миллгейтом Питтмана пригласили в кабинет Берта Форсита.

— Ты отстраняешься от работы по Миллгейту.

— Это, наверное, шутка?

— Хотел бы, чтобы это было так. Но только что позвонил издатель «Кроникл», которому, в свою очередь, звонил некто чертовски влиятельный. Я получил строгое указание дать тебе другую тему.

— И ты всерьез собираешься это сделать?

Берт выпустил тонкую струйку дыма, покосился на нее (в те далекие дни курение в здании еще не было запрещено) и произнес:

— Очень важно знать точно, когда следует проявить твердость, а когда уступить. Сейчас следует уступить. Не похоже, что тебе удалось раскопать что-то серьезное. Согласись, ты отправился на охоту в надежде на слепую удачу, полагая, что получится статья. Но ты и так уже потратил уйму времени и, говорят, нарушил закон, добывая телефоны Миллгейта. Это правда?

Питтман промолчал.

— Поработай-ка пока вот по этой теме.

Еще несколько дней Питтман злился на Берта, но затем обратил свой гнев на иной объект. Почти синхронно произошли два события. Во-первых, Питтману было поручено подготовить материал о жестоком обращении полиции с гражданами. Во-вторых, он в один из уик-эндов отправился в Бостон, чтобы покрутиться около особняка Миллгейта и посмотреть, не покинет ли этот великий человек свое обиталище. Питтман намеревался последовать за лимузином Миллгейта и, если повезет, взять у того небольшое интервью. Ровно через минуту после того, как Питтман остановил машину на обрамленной деревьями улице, к нему подкатил патрульный полицейский автомобиль. Через час его уже допрашивали в полицейском управлении как подозреваемого в попытке кражи со взломом. А два часа спустя поместили в камеру предварительного заключения, где двое заключенных затеяли с ним драку и избили так, что потом только на дантиста пришлось потратить тысячу долларов.

— Упрямец! — только и мог сказать Берт, навестив Питтмана в больнице.

Стягивающая сломанную челюсть проволока не позволила Питтману ответить должным образом.

<p>9</p>

Питтман прикончил еще одну порцию «Джека Дэниэлса» и посмотрел в сторону бармена, который, кажется, не переставал удивляться, что в его заведение пожаловал законопослушный посетитель. Вскоре в слабо освещенный бар вошел мужчина с пухлым коричневым свертком, удивленно вскинул брови при виде Питтмана, обменялся взглядом с барменом, пожавшим плечами, и проследовал в комнату в дальнем конце зала.

Питтман хотел было заказать еще один бурбон, но часы уже показывали половину второго. Однако засиделся же он, поглощенный своими думами! Питтман давно не вспоминал Миллгейта. Забыл о нем задолго до болезни Джереми. Челюсть зажила. С тех пор он выполнил не одно задание главного редактора. Миллгейт же ухитрялся по-прежнему оставаться в тени. Единственным напоминанием о нем служили приступы боли в челюсти, особенно при холодной погоде. Иногда, потирая пальцами место перелома, он припоминал, как пытался разыскать покалечивших его заключенных. Оказалось, этих типов посадили в камеру всего за полчаса до него по обвинению в пьянстве в общественном месте. Однако Питтман не ощутил запаха спиртного, когда его били. А вскоре их якобы по ошибке, в результате бумажной путаницы, освободили. Имена у них оказались весьма распространенные, а адреса временные. Питтману так и не удалось их найти, выяснить, кто они и какова роль Миллгейта в этой операции.

Послеполуденное солнце ослепило Питтмана, когда он вышел из полутемного бара. Разболелась голова, и в то же время он ощутил приступ ярости, постепенно вытеснявшей холодное отчаяние. Аристократы всегда возмущали его своей уверенностью в том, что богатство и общественное положение возводят их чуть ли не в ранг в королей. Его выводила из себя их наглость, полное презрение к ответственности за собственные поступки. В бытность свою сотрудником отдела внутренней политики Питтман лучшие свои статьи посвящал преступной деятельности людей, принадлежавших к сливкам общества. И Джонатан Миллгейт мог оказаться самой крутой фигурой, низвергнутой со своего пьедестала Питтманом. Следовало только проявить больше настойчивости.

Вспышка гнева неожиданно погасла. Впереди, на шумном перекрестке, среди остановленных красным огнем светофора пешеходов, он заметил высокого, стройного мальчишку с длинными волосами, покатыми плечами и узкими бедрами. Тот притопывал ногой в такт неслышной остальным музыке. Мальчишке было лет пятнадцать. Куртка с изображением какой-то рок-звезды, выцветшие почти до белизны джинсы, высокие кроссовки зеленого цвета с фирменными знаками. Со спины парнишка был так похож на Джереми, что сердце Питтмана будто сжали тисками. Но когда юноша повернул голову, чтобы переброситься словом с попутчиком, оказалось, что у него с Джереми нет ничего общего. Твердый подбородок, здоровый цвет лица, великолепные зубы, не то что у Джереми, которому приходилось носить во рту проволочную стяжку для исправления формы зубов. Но далекий от физического совершенства Джереми был образцовым сыном. Конечно, и с ним возникали проблемы, он не всегда получал отличные оценки, не всегда был достаточно уважительным к родителям, но как его Питтману не хватало! Наделенный удивительным чувством юмора, мальчик нес в себе столько радости, что жизнь рядом с ним казалась лучше, светлее.

«Теперь все это кончилось», — подумал Питтман.

Короткая вспышка гнева, которую он ощутил, размышляя о Миллгейте, не имела больше никакого значения. Она пришла из иного времени, иной жизни, из прошлого — еще до болезни Джереми. Питтмана выводили из себя намерения Берта. Что он вообразил! Неужели какое-то паршивое задание написать о Джонатане Миллгейте может отвлечь Питтмана от его скорби?

Да он просто оскорбил память мальчика. Пусть оставит эту идею.

Нет. Надо сдержать данное слово. Нельзя оставаться в долгу перед кем бы то ни было.

<p>10</p>

В былые времена Питтман отправился бы в подвальный этаж, где хранились микрофильмы всех изданий газеты за прошлые годы, и нашел бы в главном каталоге карточки «Миллгейт» и «Большие советники» с указанием номеров «Кроникл» и тех полос, где они упоминались. Затем просмотрел бы микрофильмы. По традиции место хранения микрофильмов именовалось моргом. И хотя потом на смену микрофильмам пришли электронные базы данных, Питтману, поглощенному мыслью о смерти, казалось, что он входит в морг, когда, усаживаясь за компьютер, он нажимал клавиши, открывавшие доступ к архивам.

Питтмана нисколько не удивила довольно скупая информация о Миллгейте, ведь он почти не появлялся на публике. С того времени, когда семь лет назад Питтман проводил свое расследование, появилось всего несколько крошечных сообщений. Миллгейт и остальные «Большие советники», уже не связанные напрямую с правительством, но все еще пользующиеся огромным влиянием, присутствуют на обеде в Белом доме в честь вручения Миллгейту «Медали Свободы» — высшей американской награды для гражданских лиц. Миллгейт сопровождает президента на борту «Эйр Форс-1» в Женеву на конференцию по проблемам мировой экономики. Миллгейт создает институт по изучению процессов реконструкции России в посткоммунистический период. Миллгейт выступает перед сенатским комитетом с речью в поддержку кандидата на пост верховного судьи — по странному совпадению сына одного из «Больших советников».

Зазвонил телефон.

Питтману сообщили, что при пожаре погибла женщина пятидесяти двух лет, незамужняя, бездетная, безработная. Не связанная с какими-либо обществами или организациями. Не имевшая никаких родственников, кроме брата, с которым беседовал Питтман. Все ясно. Траурное объявление в газете должно быть максимально кратким. Брат не пожелал, чтобы его имя упоминалось, опасаясь нашествия кредиторов погибшей сестры.

Бессмысленность земного существования этой женщины ввергла Питтмана в еще большую тоску. Закончив разговор, он в унынии покачал головой и покосился на циферблат часов. Без нескольких минут три. Мрачные тона, в которых Питтман видел все окружающее, стали еще темнее.

Опять зазвонил телефон.

На этот раз в трубке раздался голос Берта Форсита:

— Как дела с некрологом Миллгейта?

— Он что?..

— Пока в реанимации.

— Очень мало фактов. Сделаю к концу дня.

— Не жалуйся, что мало фактов, — сказал Берт. — Они есть. И мы оба это знаем. Материал должен быть весомым. Семь лет назад ты так легко не сдался бы. Копай глубже. В те времена, помню, ты сетовал, что никак не можешь повидаться с Миллгейтом. Что ж, сейчас его местонахождение известно. Я уже не говорю о родственниках и знакомых, которые сидят около него в больнице. Поговори с ними. Попробуй пробраться в палату и побеседовать с Миллгейтом.

<p>11</p>

Питтман довольно долго простоял на улице напротив серого здания больницы. День для середины апреля выдался достаточно теплым, но как только солнце скрылось за небоскребами, Питтман стал зябнуть и обхватил себя обеими руками за плечи.

В этой же больнице умер Джереми. Питтман сейчас находился на том самом углу, где частенько простаивал ночами после посещений Джереми, как раз напротив отделения неотложной помощи. С этого места виднелось окно его палаты на десятом этаже. Стоя во тьме, он молил Бога, чтобы Джереми не просыпался от приступов рвоты, вызванных химиотерапией.

Сквозь шум уличного движения прорвался звук сирены. «Скорая помощь» вынырнула из потока машин и быстро подкатила к входу в приемный покой. Выскочившие из машины санитары поспешно извлекли каталку с пациентом. Прохожие, не замедляя шага, с любопытством поглядывали на возникшую суету.

Питтман сглотнул слюну, покосился вверх, на окно, которое по-прежнему называл окном Джереми, и отвернулся. Джонатан Миллгейт находился в отделении реанимации для взрослых, на шестом этаже, через зал от детского отделения, где умер Джереми. Питтман покачал головой. У него не было сил войти в больницу, подняться на тот этаж, посмотреть на людей, ждущих вестей о тех, кто им дорог. Вряд ли ему удастся не поддаться их настроению, не вообразить, будто он один из них и ждет сообщений о состоянии Джереми.

Нет, это выше его сил.

И он решил отправиться домой. Но не на такси, а пешком, чтобы как-то убить время. Смеркалось. Он озяб и несколько раз останавливался, чтобы выпить — на это тоже требовалось время. Лифт, когда он поднимался к себе на третий этаж, страшно скрипел. Питтман вошел в квартиру, закрыл дверь и услышал сквозь тонкую стену доносившийся из соседней квартиры громкий хохот телевизионного шоу. Он тут же налил себе выпить. Убить время.

Питтман зажег в кухне свет, выдвинул ящик и вынул из него кольт. Сейчас восемь часов вечера, подумал он, за стеной как раз закончилось одно шоу и началось другое. Питтман не сводил с пистолета глаз, сфокусированных на поблескивающем синеватом металле; спусковой крючок и дульное отверстие, из которого вылетает пуля, казались неестественно большими, словно он смотрел на них сквозь увеличительное стекло.

Вдруг он услышал мужской голос с хорошо отработанными модуляциями, доносившийся из соседней квартиры. Этот голос принадлежал...

Телевизионному диктору, читающему новости? Нахмурившись, Питтман перевел взгляд с кольта на часы. После шуршания 10:03 превратилось в 10:04. Питтман еще больше нахмурился. Целиком поглощенный пистолетом, он не заметил, как пролетело время. Рука дрожала, когда он прятал оружие в ящик. Диктор за стеной что-то сказал о Джонатане Миллгейте.

<p>12</p>

— Давненько не видел тебя, Мэтт, — произнес крупный мужчина, с виду итальянец. Из-под бейсбольной шапочки клуба «Нью-Йорк Янкис» выбивались клочья седых волос. Свитер на мужчине был с эмблемой того же клуба. Он что-то помешивал половником в большой дымящейся кастрюле, судя по запаху, куриную лапшу.

В продолговатом зале ресторанчика вдоль одной стены стояли пластмассовые столики, вдоль другой тянулась стойка бара. После вечерней улицы свет люминесцентной лампы под потолком казался слишком ярким, и Питтман невольно зажмурился. Усаживаясь у стойки, Питтман кивнул единственному посетителю — негру, потягивающему кофе за одним из столиков.

— Долгонько тебя не было, — сказал повар. — Ты что, болел?

— Все твердят в один голос, что я плохо выгляжу. И тебе так кажется?

— А может, это ты с перепою. Все болтается на тебе, как на вешалке. Сколько сбавил? Фунтов десять? Пятнадцать? А мешки под глазами какие! Небось, не спишь по ночам.

Питтман ничего не ответил.

— Итак, с чего сегодня начнешь?

— С просьбы об услуге.

Повар продолжал помешивать суп и, по-видимому, не расслышал ответа.

— Я принес тебе кое-что на хранение. Возьмешь?

— Что именно? — Повар взглянул на коробку, лежавшую перед Питтманом, и спросил с облегчением: — Это?

Питтман кивнул. В картонной коробке, где когда-то хранилась бумага для принтера, теперь был спрятан полуавтоматический кольт и запас патронов. Питтман предусмотрительно натолкал в коробку обрывков газеты, чтобы пистолет лежал неподвижно и не стучал. Коробка была несколько раз обернута клейкой лентой.

— Убери подальше, — попросил Питтман. — Если хочешь, могу заплатить...

— Не надо, — ответил повар. — Что в ней? Почему не можешь держать ее дома? Надеюсь, ничего особенного?

— Ничего. Всего-навсего пистолет.

— Пистолет?

Питтман ухмыльнулся с таким видом, словно пошутил, и соврал:

— Здесь распечатка и компьютерные дискеты к книге, над которой я работал. Панически боюсь пожаров. Хотел попросить приятельницу, но мы только что вдрызг разругались. Пусть один экземпляр хранится вне дома.

— Книга? О чем, интересно?

— О самоубийствах. А теперь не нальешь ли мне немного супа?

Впервые за последние тридцать шесть часов Питтман решил поесть.

<p>13</p>

Питтман отдал пистолет повару, опасаясь, как бы не потерять контроль над собой раньше, чем «Кроникл» благополучно скончается. А он должен выполнить обещание, данное Берту Форситу. Он затратил столько усилий, чтобы прожить этот день, испытал такую пустоту и горечь! А ведь впереди еще восемь. Хватит ли мужества продержаться? Так что пусть лучше пистолет полежит в другом месте. Пока он сходит за ним, успеет взять себя в руки.

А сейчас он должен отвлечься. Так хочет Берт Форсит. Ему плевать на Джонатана Миллгейта. И на свою карьеру. И даже на «Кроникл». Но не на Берта Форсита. В память о Джереми Питтман считал себя обязанным выполнить обещание. Еще восемь дней.

И Питтман снова отправился в больницу. На сей раз на такси. Хотя все его существо восставало против этого. Он предпочел бы идти пешком, чтобы потратить как можно больше времени. Но в столь поздний час это было небезопасно. Какая злая ирония! Он, мечтающий о смерти как об избавлении, боится, что его убьют раньше времени.

Вернуться в больницу Питтмана побудило упоминание о Миллгейте в программе новостей. Может, Миллгейт умер и в этой связи дается краткая информация о его общественной деятельности? А у Питтмана еще не готов некролог для утреннего выпуска газеты. Он подвел Берта! Но потом Питтман понял, что речь шла не о смерти Миллгейта, а о том, что он по-прежнему в реанимации.

Вот-вот мог разразиться скандал, связанный с прошлой деятельностью Миллгейта. К немалому ужасу властей, пресса пронюхала о докладе специального прокурора Министерства юстиции. В его черновом наброске, не предназначенном для публикации, высказывалось предположение, что Миллгейт выступал как посредник в тайной операции, не получившей одобрения конгресса. Суть операции заключалась в попытке определенных сил воспользоваться ситуацией, сложившейся после распада Советского Союза, и закупить партию ядерного оружия.

Обвинения против Миллгейта не нашли фактического подтверждения. В докладе для внутреннего пользования содержалась всего-навсего оценка того, куда могло завести дальнейшее расследование. Безапелляционность диктора превращала предположение в установленный факт. Виновен, пока не докажет обратное. Уже второй раз за последние семь лет имя Джонатана Миллгейта связывали с крупным скандалом в области вооружений. Питтман понимал: если и сейчас он не сумеет провести расследование или, по крайней мере, не получит объяснений от людей Миллгейта, у Берта Форсита будут все основания упрекнуть его в нарушении обещания, данного газете, которой отпущено так мало времени. Ради Берта, точнее, ради того, что Берт сделал для Джереми, Питтман должен приложить максимум усилий.

<p>14</p>

Питтман стоял на улице напротив отделения неотложной помощи. Было уже за полночь. Мелкий дождь усиливал апрельский ночной холод. Он застегнул наглухо свой измятый плащ, ощущая в то же время, как проникает сырость сквозь подошвы ботинок. Изморось окружала легкой пеленой мерцающие уличные фонари и более яркие прожекторы над входом в неотложку. Окна некоторых палат едва светились, заставляя Питтмана с особой остротой ощущать собственное одиночество. Окно Джереми на десятом этаже было совсем темным, и, бросив на него взгляд, Питтман с мучительной тоской направился к больнице.

В этот час уличное движение замерло, а возле отделения неотложной помощи почти не было машин. Вдруг издалека донесся звук сирены. Дождь усилился, его капли поползли за воротник. За время болезни сына Питтман вдоль и поперек изучил больницу. Знал, где какое отделение, залы ожидания, пустовавшие по ночам, где стоят автоматы кофеварки, где можно купить сандвич, если кафетерий закрыт. Замирая от волнения, он провожал Джереми на сеансы химиотерапии через вестибюль главного входа. Болезнь сделала сына очень хрупким, и Питтман постоянно опасался, как бы кто-нибудь его не толкнул. Из-за болезни крови все раны и ушибы у Джереми заживали медленно. Питтмана бесило, когда люди в вестибюле удивленно пялились на облысевшего пятнадцатилетнего парнишку с ввалившимися щеками. На голом черепе Джереми видны были синеватые кровеносные сосуды, расположенные близко к поверхности кожи. Чтобы не травмировать мальчика, Питтман нашел другой путь — через небольшую дверь за углом слева от отделения неотложной помощи. Этим входом в основном пользовались ординаторы и медицинские сестры. Кроме того, Питтман обнаружил, что лифты там ходят быстрее, возможно, потому, что нагрузка меньше.

И сейчас, когда Питтман приближался к этому входу, воспоминания стали такими яркими, что, казалось, Джереми идет рядом. Недалеко от входа стояла машина «скорой помощи», принадлежавшая частной компании. Серая. Без эмблемы больницы. Сквозь щель между занавесками на заднем стекле Питтман увидел кислородный прибор и несколько мониторов для показателей жизненных функций. Человек в белом халате проверял медицинское оборудование.

Питтман обошел машину. Мотор работал на холостом ходу. Фары были погашены. Широкоплечий приземистый мужчина в темном костюме бросил окурок в лужу и насторожился, заметив Питтмана.

«Да, — подумал Питтман, — без сигареты на таком дожде долго не простоишь».

Кивнув человеку, который и не подумал ответить на приветствие, Питтман потянулся к ручке двери. Вдруг он заметил, что лампочка над входом погашена. Войдя в здание и поднявшись по четырем бетонным ступеням на лестничную площадку, Питтман увидел второго здоровяка в темном костюме, который подозрительно смотрел на Питтмана. При этом выражение лица у него было жестким. Он стоял, прислонившись к стене в самом начале лестницы, ведущей наверх.

Но Питтман не собирался подыматься наверх, а направился через площадку к залитому светом больничному коридору. В нос ему ударил хорошо знакомый едкий запах антисептиков, пищи и лекарств. Этот запах буквально въелся в стены, и Питтман каждый день его ощущал. Днем и ночью все этажи были заполнены им. Впитала его в себя и одежда Питтмана. И он до сих пор ощущал его дома, хотя после смерти Джереми уже прошла не одна неделя.

Все эти воспоминания ожили с такой отчетливостью, что Питтман заколебался. Неужели он снова должен пройти через это, чтобы не обидеть Берта? Впервые после смерти Джереми он переступил порог больницы. Покинув лифт, Питтман вошел прямо в коридор.

Только бы у него не возникло искушение подняться на десятый этаж, к палате Джереми, вместо того чтобы выйти на шестом, где сейчас находился Миллгейт и где в реанимации умер сын.

Неожиданно внимание его привлек звук за спиной. От стены рядом с дверью, в которую только что вошел Питтман, отделился мужчина с широкой выпуклой грудью, в слишком длинной для его роста ветровке. Направляясь к лифту, Питтман не мог заметить его в том месте, где он стоял.

— Чем могу помочь? — произнес он таким голосом, словно только что проглотил битое стекло. — Заблудились? Вам куда надо?

— Не заблудился. Скорее растерялся.

Агрессивный тон мужчины заставил Питтмана насторожиться. Инстинкт подсказывал, что правду говорить нельзя.

— На десятом этаже лежит мой сын. Мне разрешено оставаться около него по ночам. Но иногда я просто не могу заставить себя идти к нему.

— Хм. На десятом этаже, говорите? И что, серьезно болен?

— Рак.

— Да, действительно серьезно.

Человек говорил с таким явным безразличием, что Питтману стало не по себе. Он придумал на ходу вполне правдоподобную версию. И вид у него был прямо-таки невинный. Упаси Бог открыть настоящую причину своего появления в больнице типу, который неизвестно что прячет под ветровкой.

Звук шагов заставил Питтмана оглянуться. В помещении появился второй здоровяк — в плаще. Он стоял, прислонившись к стене, как раз напротив того места, где раньше находился человек в ветровке. На их одежде не было следов дождя. А дождь начался уже минут пятнадцать тому назад. Значит, они ждали по крайней мере четверть часа, подумал Питтман. С какой целью? Тут он вспомнил о человеке с сигаретой и втором, на лестнице, и еще больше напрягся.

— В таком случае вам лучше побыстрее подняться к вашему парню, — произнес тот, что в плаще.

— Вы правы, — ответил Питтман, нажимая на кнопку вызова и чувствуя, что нервы на пределе.

Неожиданно раздался звонок, и двери кабины раздвинулись.

— Я не могу взять на себя такую ответственность!

— Никто этого от вас и не требует. Теперь он мой пациент.

Кабина была переполнена. Двое санитаров поспешно вывезли из нее каталку, на которой лежал человек с кислородной маской на лице. От левой руки больного тянулась гибкая трубка к капельнице с физиологическим раствором. Капельницу держала медицинская сестра, семенящая вслед за каталкой. Худощавый молодой человек спорил с пожилым краснолицым мужчиной, со стетоскопом на шее и папкой в руках, в которой, видимо, была история болезни.

— Но риск слишком...

— Я же сказал, что всю ответственность беру на себя.

Молодой человек выскользнул из лифта, и в тот же самый момент Питтман почувствовал, как чьи-то руки обхватили его сзади за плечи и отшвырнули в сторону. Каталка, два санитара, медсестра и молодой человек пронеслись мимо него по направлению к лестничной клетке. Когда краснолицый бросился вслед, чтобы остановить их, на его пути встали двое верзил, находившихся в лифте.

— Проклятье! Сейчас же пропустите меня!

— Спокойно, док. Все в полном ажуре.

Питтман поморщился от боли в плечах. Через стеклянную дверь он увидел, как человек на площадке бросился к входным дверям и распахнул их. Санитары протолкнули каталку через дверной проем, приподняли и помчались вниз по ступеням, ведущим к выходным дверям. Все еще удерживаемый за плечи, Питтман повернул голову и заметил снаружи у дверей того, кто недавно курил сигарету.

Санитары с каталкой, медицинская сестра и напористый молодой человек исчезли в ночи. Мрачный коренастый мужчина, отпустив Питтмана, выскочил на лестничную клетку и оттуда через входную дверь на улицу.

Человека со стетоскопом била дрожь.

— Господи, я позвоню в полицию. Они не имеют...

Конца фразы Питтман не услышал. Его заглушил звук захлопывающихся дверей частной «скорой помощи», стоявшей у входа. Он выбежал наружу. И вглядываясь во тьму, увидел отъезжающую «скорую» и следующий за ней темный «олдсмобиль».

Питтман, не задерживаясь, выбежал под дождь. Наблюдая, как изо рта при дыхании вырывается пар, он шлепал по лужам в ту сторону, где на углу находилась неотложная помощь. Там было легче поймать такси. В этом Питтман убедился, еще когда навещал Джереми.

Такси вынырнуло из-за поворота, едва не сбив Питтмана.

— Не зевай, приятель!

Питтман поспешно влез в машину.

— Видите впереди частную «скорую»? — Он показал туда, где в квартале от них серый микроавтобус и «олдсмобиль» остановились у светофора. — В ней мой отец, его перевозят для лечения в другую больницу. Держитесь за ними.

— Что-то не так в этой больнице?

— Нет необходимого оборудования. Быстрее. Пожалуйста. — Питтман вручил водителю двадцать баксов, и такси рванулось вперед.

Питтман сидел на заднем сиденье, стирая со лба капли дождя и пытаясь восстановить дыхание.

«Что здесь, черт побери, происходит?» — подумал он.

Хотя лицо пациента на каталке было скрыто кислородной маской, Питтман успел заметить морщинистые, с коричневыми пятнами руки, такую же морщинистую тонкую шею и сухие, жидкие седые волосы. Старик. Сомнений нет. Для далеко идущих выводов этого, разумеется, маловато, но Питтман не мог отделаться от мысли, что на каталке был не кто иной, как Джонатан Миллгейт.

<p>15</p>

— Вы, кажется, сказали, что вашего папашу перевозят в другую больницу.

— Совершенно верно.

— Ну тогда, значит, не в Нью-Йорке. Потому что мы уже в Нью-Рошели. Вы разве не заметили?

Питтман прислушивался к равномерному постукиванию дворников по лобовому стеклу и шелесту шин на сыром асфальте. Он усиленно придумывал приемлемое объяснение.

— На «скорой помощи» есть радио. Возможно, они связались с больницей и выяснили, что там тоже нет необходимого оборудования.

— На Лонг-Айленде, где я живу, полно отличных лечебниц. Не понимаю, почему бы им не двинуть туда? А что с вашим стариком?

— Мотор барахлит.

— Да... У моего брата тоже. Тридцать лет курит. Сейчас с трудом ходит по комнате. Будем надеяться, что у вашего папаши хватит силенок, потому что «скорая», похоже, не собирается останавливаться и в Нью-Рошели. Господи, еще немного, и мы попадем в Коннектикут.

Яркий свет фар рассекал струи дождя.

— Пожалуй, сообщу диспетчеру, как обстоят дела. Мне очень жаль вашего отца, но давайте договоримся, приятель. Если мы доедем до Стэмфорда или до другого такого же Богом забытого места, мне ни за что не найти пассажира обратно в город. Так что платить будете за оба конца.

— Согласен.

— Каким образом?

Дождь громко барабанил по крыше.

— Простите, я не расслышал. Вы что-то спросили?

— Каким образом вы собираетесь мне платить? Наличные есть? По первой прикидке это не меньше сотни баксов.

— Не беспокойтесь, свое получите.

— Как же не беспокоиться? А вдруг у вас нет наличных? Постойте, похоже, они поворачивают.

У поворота на север на дорожном указателе значилось: «СКАРСДЕЙЛ/УАЙТ ПЛЕЙНС».

<p>16</p>

— Что за деревья там, справа?

— Похоже на парк, — сказал Питтман.

— Или на лес. Мы, приятель, черт знает куда заехали. Так я и знал. Где тут в этой глуши искать пассажира?

— Какая же это глушь? Видите, там, слева, дома. Это какое-то селение. И довольно крупное. Вон впереди указатель. Что там? Ага, «САКСОН ВУДЗ. ПАРК И ГОЛЬФ-КЛУБ». Я же сказал вам, что это не деревня.

— Что ж. Эти ребята на «скорой», видимо, привезли вашего папашу поиграть в гольф или... Постойте. Они притормаживают.

Такси тоже замедлило ход.

— "Скорая" сворачивает, — сказал Питтман. — Направо.

Они проехали вдоль высокой каменной ограды и ворот, закрывающих путь на въездную аллею. Когда хвостовые огни «скорой помощи» и «олдсмобиля» исчезли в темноте, створки металлических кованых ворот закрылись, приведенные в действие электроникой.

— Чудно, в наши времена больницы строят как особняки, — удивился водитель. — Что, черт побери, происходит, приятель?

— Понятия не имею.

— Как это?

— Честно. Сам ничего не понимаю. Отец серьезно болен. Я думал, что...

— Слушайте, а может быть, здесь наркотики?

Питтман в замешательстве ничего не ответил.

— Вы не слышали, о чем я спросил?

— Нет, наркотики здесь ни при чем. Вы же собственными глазами видели, «скорая» отъезжала от больницы.

— Это верно. Ну ладно, я не намерен кататься до утра вокруг Скарсдейла. Нутром чую, что где-то рядом. Путешествие окончено, приятель. Или вы возвращаетесь вместе со мной, или выметаетесь из машины. В любом случае платить за оба конца.

Водитель развернул машину в обратную сторону.

— О'кей. Я сойду там, где они свернули с дороги, — сказал Питтман.

Таксист выключил фары и остановил автомобиль в пятидесяти ярдах от ворот.

— Это на всякий случай, если вы не захотите сообщить, что следили за ними, — пояснил он.

— Я же говорю, здесь нет никаких наркотиков.

— О чем речь? Конечно. А теперь гоните сто пятнадцать баксов.

Питтман пошарил по карманам.

— Я уже дал вам двадцатку.

— Не мелочитесь! То были мои чаевые.

— Но у меня нет такой суммы.

— Как? Я же спрашивал, есть или...

— Кредитная карточка?

— Не пойдет! Машина не оборудована для расчетов по ней.

— В таком случае я расплачусь чеком.

— Побойся Бога, приятель. Не держи меня за идиота. Однажды я уже попался на чеке...

— Вам сказано, что наличных у меня нет. Я мог бы отдать вам часы, но они не стоят и пятнадцати долларов.

— Чек, — ворчал водитель, — что за работенка!

Питтман заполнил и передал таксисту чек. Тот, изучив напечатанный на нем адрес, заявил:

— Покажите водительские права.

Он переписал номер Питтмана с карточки социального страхования и бросил:

— Ну, если чек окажется фальшивым, приятель...

— Обещаю, не окажется.

— А если окажется, я заявлюсь к тебе и переломаю ноги!

— Постарайтесь обналичить его до следующей субботы.

— А что случится в следующую субботу?

— Меня не будет поблизости.

Питтман выбрался из машины и воздал хвалу небу за то, что дождь опять превратился в мелкую изморось. Такси исчезло в темноте. Лишь отъехав на значительное расстояние, водитель включил фары.

<p>17</p>

В наступившей тишине Питтман почувствовал себя совершенно одиноким. Он сунул руки в карманы плаща, чтобы хоть немного согреться, и двинулся вдоль дороги. Обочина была засыпана гравием, песчаное основание под ним размякло от дождя, поэтому каждый шаг Питтмана сопровождался едва слышным скрипом. Фонарей на дороге не было, ни единого. Питтман вглядывался в темноту, но видел лишь стену слева. Наконец тьма перестала быть непроницаемой, и Питтман понял, что добрался до металлических ворот.

Стараясь не касаться решетки, он попытался рассмотреть, что за ней. Где-то далеко за деревьями и кустарником мерцали огоньки. Похоже, там находился большой особняк.

«Что теперь? — размышлял он. — Два часа ночи. Моросит дождь. Он заехал Бог знает куда. Нечего было тащиться в больницу, следить за „скорой“, так же как и...»

Когда глаза привыкли к темноте, он, изучив ворота, покачал головой. Нет, ему не проникнуть за них. Более того, нет сомнений, что за кованой оградой находятся сенсоры. Еще до смерти Джереми и своего нервного срыва Питтман готовил серию статей для воскресного приложения к газете. Один из материалов был посвящен «Жучковому королю». Так Питтман окрестил эксперта по всякого рода приборам, обеспечивающим секретность. «Король» обнаруживал подслушивающие устройства, именуемые в просторечии «жучками», и, восхищенный энтузиазмом Питтмана, щедро поделился с ним информацией о своей профессии. Великолепная память журналиста до сих пор удерживала все детали. В особняке наверняка установлена система сигнализации, и она сработает, если попытаться перелезть через ограду или проникнуть за ворота. Тем более, что в кромешной тьме невозможно было рассмотреть эту систему.

Что же, черт побери, делать? Надо было вернуться на Манхэттен вместе с таксистом. Просто бессмысленно мокнуть здесь под дождем.

Внимание Питтмана привлек мелькнувший за решеткой ворот свет.

Два световых пятна. Фары. Они становились все ярче по мере приближения машины к воротам, и Питтман не сводил с нее глаз. Он хотел было отбежать к дороге и спрятаться за углом стены, но передумал и прижался спиной к стене у самых ворот.

Судя по звуку, мощный мотор был хорошо отрегулирован. Шины шуршали по мокрому бетону.

Раздался звонок, потом жужжание. Механизм, открывающий ворота, был приведен в действие при помощи дистанционного управления. Створки медленно открывались вовнутрь. Скрипели, катясь по бетонному покрытию, металлические ролики. Мотор заурчал громче, луч фар вырвался за ворота. Питтман опомниться не успел, как темный «олдсмобиль», сопровождавший «скорую», вынырнул из подъездной аллеи, проскочил в ворота, повернул налево и помчался в сторону города. Туда же, куда и такси.

Питтман с трудом поборол искушение смотреть вслед автомобилю, пока он не растворится в темноте, но звонок и последовавшее за ним жужжание заставили его нырнуть в уже закрывавшиеся ворота.

Металлическая створка задела плащ. Раздался щелчок, ворота закрылись, и ночь снова погрузилась в тишину.

<p>18</p>

Только сейчас Питтман обнаружил, что боится дышать, и ощутил приступ клаустрофобии, хотя впереди было обширное открытое пространство. Казалось, темнота душит его. Но холодный моросящий дождь вернул Питтмана к действительности, обострил все чувства. Он вздохнул и огляделся по сторонам: не подстерегает ли его в темноте опасность.

Разве он ожидал увидеть охрану?

Нет, но...

Может быть, собак?

Да.

Но ведь они не бежали вслед за автомобилем! Иначе он увидел бы их.

Впрочем, кто знает. Не исключено, что их обучили не бегать за машинами.

А что, собственно, плохого может произойти? Собаки загонят его в угол и будут лаять до тех пор, пока кто-нибудь не появится. Ну, вторгся он на территорию частного владения. Подумаешь, какое дело! Тем более для типа, который собирается свести счеты с жизнью не позднее чем через восемь дней.

А вдруг собаки специально натасканы на нападение?

Это же не засекреченное военное сооружение, а всего-навсего поместье в районе Скарсдейла. Что за черт! Он должен взять себя в руки. Паниковать из-за каких-то собак? Да пусть растерзают! Это не хуже, чем застрелиться. Даже из кольта крупного калибра!

Нет, хуже.

Ну и вкус у него.

Изрядно вымокнув и продрогнув, Питтман пошел вперед. Он хотел подобраться к дому, держась в тени деревьев, но подумал, что в этом нет нужды, ночь и изморось вполне надежное укрытие. Идя по темной аллее, он оказался рядом с особняком гораздо раньше, чем ожидал.

Остановившись в тени ели, Питтман изучил обстановку. Сложенный из кирпича особняк и в самом деле был большим. Крышу украшали многочисленные шпили и вычурные каминные трубы. Только на первом этаже светилось несколько окон, на втором почти все были темными. Немного левее Питтман увидел примыкающий к дому гараж на пять машин с солярием на крыше и выходившими на него двумя двустворчатыми застекленными дверями на втором этаже, за которыми было ярко освещенное помещение. Что там происходило, Питтману видно не было. Его внимание привлекла машина частной «скорой помощи» перед парадной дверью, с погашенными фарами, видимо, пустая.

«Что дальше?» — подумал Питтман.

Отвечая самому себе, пожал плечами: не все ли равно, если осталось всего восемь дней? В некотором смысле он чувствовал себя полностью независимым. В сущности, ему совершенно нечего терять. И сознание этого породило своего рода иммунитет к любой угрозе.

Питтман выступил из тени и стал подниматься по ведущему к дому склону, покрытому мокрой, скользкой травой, используя в качестве прикрытия кусты, фонтан, беседку, чтобы подобраться как можно ближе к освещенным окнам. Насквозь промокшие ботинки и носки холодили ноги, но Питтман, поглощенный изучением окон, совершенно не обращал внимания на этот дискомфорт. Занавеси были задернуты, что вынудило его перебежать через дорогу в том месте, где она шла параллельно дому. Чувствуя себя буквально голым в свете сияющих сквозь изморось дождя дуговых ламп, Питтман стрелой промчался к кустам под выходившими на фасад окнами.

Вода с веток капала за ворот плаща. Вновь оказавшись в тени, Питтман, пригнувшись, двинулся через проход в кустах к дому чуть левее парадной двери. Осторожно выпрямился, заглянул в окно сквозь щель в занавесках и увидел часть роскошно обставленной, отделанной дубовыми панелями гостиной. Похоже, в комнате никого не было. Питтман бесшумно передвинулся к другому окну, еще ближе к входной двери.

Занавеси не были задернуты. Он чуть-чуть выдвинулся, чтобы увидеть происходящее внутри, но тут же понял — перед ним та же гостиная, которую он только что видел. Только другая ее часть. Но почему занавеси на одном окне закрыты, а на другом нет? Он снова пригнулся и вспомнил машину «скорой помощи», припаркованную у входа. Видимо, кто-то с таким нетерпением ожидал ее прибытия, что выбежал из помещения навстречу, забыв о занавесях.

Интересно, куда направились эти люди? Детали, увиденные Питтманом в гостиной, приобретали теперь существенное значение. На резном столе черного дерева, перед камином, стояли чайные и кофейные чашки. О'кей. Значит, там был не один человек, а несколько. Но где же?..

Питтман бросил взгляд направо, в сторону широких каменных ступеней, ведущих к парадным дверям. Над их массивными створками сияла яркая лампа, в свете которой виднелась телевизионная камера, ориентированная на ступени и пространство перед ними. Если где-то и были другие камеры, то Питтман их не видел, но в любом случае не желал появляться перед этой.

Лучше всего, пожалуй, сделать двойной ход, повернуть налево, а не направо, и обогнуть особняк в противоположном направлении. Путь более длинный, но приведет его к окнам справа от входа и избавит от необходимости проходить по ступеням.

Питтман повернулся, пригнувшись, и, держась у стены, двинулся вдоль мокрых кустов, мимо двух окон, которые ему удалось проверить. На третьем окне драпри были плотно задернуты. Внимательно прислушавшись, он не уловил ни звука и, заключив, что комната пуста, двинулся дальше, огибая угол дома.

Мелкие капли дождя сверкали в свете дуговых ламп. Фонари были установлены на торцевых стенах особняка и под карнизом солярия над многоместным гаражом. Прижавшись к стене, Питтман проскользнул к тому месту, где дом переходил в гараж. Здесь не было окон, и Питтман позволил себе выпрямиться. Пройдя за угол и осмотревшись, он увидел, что все пять ворот вместительного стойбища машин закрыты.

Дальше за гаражом снова шла стена дома. Здесь ламп было меньше, но вполне достаточно, чтобы разглядеть большой закрытый плавательный бассейн с раздевалкой, темный распаханный цветник, кустарник и деревья, а справа, совсем рядом — деревянные ступени, ведущие на крышу гаража, в солярий.

Помещение за стеклянными дверями солярия по-прежнему было освещено. И Питтман, чтобы снова не возвращаться, решил обследовать все сейчас и стал подниматься по деревянным ступеням.

<p>19</p>

В солярии было темно, и Питтману стало не по себе. Почему все здание залито светом, а здесь не видно ни зга? — недоумевал он.

Впрочем, за дверями со стеклами свет горел. Сквозь ажурную тяжелую металлическую мебель, которую в более теплое время использовали для коктейлей и ленчей, Питтман мог видеть стойку бара вдоль левой стены и огромный телевизионный экран, встроенный в противоположную стену.

В данный момент помещение использовалось вовсе не для развлечений. Кожаная мебель была сдвинута к телевизору, и центр комнаты занимала кровать с сетками безопасности по обеим сторонам. За изголовьем на длинном столе стояли электронные приборы, на которые он достаточно насмотрелся за ту неделю, когда навещал Джереми в реанимации. Мониторы показывали работу сердца, кровяное давление, частоту дыхания и содержание кислорода в крови. Два насоса контролировали скорость поступления жидкости из капельниц, укрепленных на высокой У-образной стойке, в левую и правую руки изможденного старика, лежавшего под простыней на кровати. Два санитара, которых Питтман видел в больнице, отлаживали мониторы. Медсестра следила, чтобы в трубке, подающей кислород к носу больного, не было пережимов.

Кислородную маску со старика сняли, и она лежала на одном из мониторов. Питтман почти не сомневался, что догадка его верна. Уж очень сильно старик смахивал на Джонатана Миллгейта.

Энергичный молодой человек, организовавший транспортировку старца из больницы, выслушивал стетоскопом больного. Мрачные типы, судя по всему, телохранители, топтались в дальнем левом углу.

В просторной комнате находились еще какие-то люди, которых в больнице Питтман не видел. Все знакомые лица. Питтман не раз встречал их на старых фотографиях и в телевизионной хронике, посвященной войне во Вьетнаме. Четверо мужчин, весьма презентабельных, в темных, сшитых на заказ тройках, давно вышедших из моды. Постаревшие, но все еще не утратившие своего прежнего облика.

Трое из четверых носили очки, один был с седыми усами, двое начисто облысели, а у остальных на голом черепе торчали редкие седые волосы. Лица у них были жесткие, изрезанные морщинами, на тонких шеях кожа висела складками. С суровым видом они стояли в ряд, словно на сцене перед рампой или на дипломатическом рауте, встречая гостей. Здесь собрались, если перечислить все их титулы и посты, посол в СССР, постоянный представитель в ООН, посол в Великобритании, посол в Саудовской Аравии, посол в Западной Германии, представитель в НАТО, государственный секретарь, министр обороны и советник по национальной безопасности. Естественно, все эти должности они занимали в разное время, и в разное время каждый из них входил в Совет национальной безопасности. Этих людей никогда не избирали в органы представительной власти, но по своему влиянию они уступали только лицам, занимающим самые высокие посты в государстве. Итак, здесь находились Юстас Гэбл, Энтони Ллойд, Виктор Стэндиш и Уинстон Слоан, легендарные дипломаты, с которыми считались президенты США от Трумэна до Клинтона, как республиканцы, так и демократы. За проницательность и ум их прозвали «Большие советники». Теперь можно было не сомневаться, что старец на кровати не кто иной, как пятый из «Больших советников» — Джонатан Миллгейт.

<p>20</p>

Энергичный молодой человек что-то сказал. Медсестра ответила. Потом заговорили санитары. Но с того места, где стоял Питтман, ничего не было слышно. Тип со стетоскопом повернулся к «Большим советникам» и, видимо, принялся им что-то объяснять. Уинстон Слоан, с седыми усами на изможденном лице, устало кивал. Юстас Гэбл, тоже худой и очень морщинистый, о чем-то спросил. Энтони Ллойд нетерпеливо постукивал по полу тростью. Их бледность не могла погасить горевший в глазах молодой огонь. Что-то сказав, Юстас Гэбл первым направился к выходу. За ним остальные, с торжественным, важным видом.

Медсестра потянула за шнур. Занавеси задвигались было, но вскоре остановились. Женщина дернула сильнее, но там, видимо, что-то заело. Питтман со все возрастающим недоумением изучал комнату. Четверо телохранителей ушли вслед за советниками, так же как и санитары с машины «скорой помощи». С больным остались лишь молодой человек со стетоскопом да медицинская сестра. Она притушила свет в комнате, и Питтман понял, почему с солярия сняли дуговые лампы: чтобы свет снаружи не попадал в помещение. Красные огоньки мониторов светились почти так же, как горящие вполнакала лампы. Сумрак, видимо, должен был обеспечить покой больного. И это было единственное, что Питтман сумел понять. Скорчившись в темноте за металлической летней мебелью, он смахивал капли со лба, дрожал от холода и размышлял, как поступить дальше.

Итак, подозрения его подтвердились. Из больницы вывезли Джонатана Миллгейта. Он знает, куда. Не знает лишь, почему. И в данный момент ничего не может сделать. Пора двигать отсюда. Иначе можно схватить пневмонию.

Питтман горько усмехнулся. Накануне он едва не прикончил себя, а сейчас испугался воспаления легких. И правильно. Пока не время. Впереди еще восемь дней.

И умрет он вовсе не от пневмонии.

Он увидел, как тип со стетоскопом вышел из полутемной комнаты. Медсестра проверила показания мониторов и состояние трубки, по которой подавался кислород. Питтман направился было к ступеням, но тут услышал какой-то звук и замер.

<p>21</p>

Это была смесь жужжания и постукивания, источник находился где-то внизу, совсем близко.

Питтман почувствовал, как под подошвами насквозь промокших ботинок завибрировал пол солярия.

Одни из ворот гаража начали открываться. Сердце Питтмана учащенно забилось. Он еще ниже пригнулся, так, чтобы его силуэт не был заметен на фоне крыши, но сам он мог видеть и ворота, и пробивавшийся из гаража свет, который падал на темную лужу с рябью от попадающих в нее капель. Жужжание стихло, ворота остановились.

В напряженной тишине, нарушаемой лишь шелестом дождя, Питтман вдруг уловил стук шагов по бетону, скрип открываемых дверей машины и голоса.

— ...Священник, — взволнованно произнес дребезжащий старческий голос.

— Не беспокойтесь, — ответил второй голос, тоже старческий. — Я же сказал, что священник не появлялся.

— И все же...

— Обо всем позаботились, — настойчиво произнес второй голос, напомнив Питтману шорох мертвой осенней листвы. — Все в порядке. Обеспечена полная безопасность.

— Но репортеры...

— Им неизвестно местонахождение Джонатана. Все под контролем. Самое лучшее нам сейчас расстаться и вести себя как ни в чем не бывало.

Питтман прислушивался, пока старцы садились в автомобиль. Но вот хлопнули дверцы, заработал двигатель.

Вспыхнули фары. Темный лимузин вырвался из гаража и устремился мимо кустов и деревьев по неосвещенной аллее к главным воротам.

Полусогнутые ноги Питтмана свело судорогой. Он начал было приподниматься, но тут же присел, услыхав новые голоса.

— Такси, — произнес еще один старческий голос.

— Если вы правы и за нами следили... — Голос был скрипучий и какой-то безжизненный.

Конец фразы заглушило громкое жужжание механизма, открывающего следующие ворота гаража. В пропитанной влагой ночи возник еще один источник света.

Когда створки ворот замерли, Питтман напряг слух в надежде услышать еще что-нибудь.

— ...Совпадение. Запоздалый пассажир из Манхэттена.

— Но почему в такси?

— Возможно, поезда так поздно не ходят. Да и мало ли почему? Не стоит волноваться пока не узнаем все точно.

— Но мы видели свет фар у ворот, когда подъезжали к дому.

— Вы же знаете, я велел Харольду все выяснить. Если речь идет о том же самом такси, то оно ушло всего на минуту раньше Харольда. Более того, если машина из Манхэттена, она наверняка окажется единственной в округе. Место приписки автомобиля указано на дверце. Уверен, Харольд перехватит его до того, как он свернет на скоростное шоссе.

— Надеюсь, вы будете держать меня в курсе дела?

— Бесспорно. Успокойтесь. Видите, как у вас дрожат руки. Спокойствие, мой друг. Не следует волноваться.

— Я не могу позволить себе так много потерять.

— Как и все мы.

— Спокойной ночи, Юстас.

— Спокойной ночи, Энтони.

В голосах стариков, несмотря на беспокойство звучала взаимная симпатия.

Хлопнули, закрываясь, дверцы машины. Взревел мотор. Еще один темный лимузин выскользнул из гаража и двинулся по неосвещенной аллее.

<p>22</p>

Скорчившись в темном солярии, Питтман следил за исчезающими хвостовыми огнями лимузина, слушая, как в тишине растворяется шум мотора. Ворота гаража закрылись, и вокруг снова воцарилась тьма. Она как будто стала еще гуще.

Питтман медленно выпрямился. Ноги так затекли, что казались неподвижными. Постепенно икры стало покалывать словно иголками, восстанавливалась циркуляция крови. Питтман обернулся на стеклянные двери, чтобы бросить последний взгляд на распростертого на постели, беспомощного Джонатана Миллгейта, окруженного мониторами и опутанного трубками.

И тут сердце Питтмана учащенно забилось.

Стекла дверей, казалось, увеличивали то, что он увидел через неплотно задернутые занавеси. Но чувства безысходности и отчаяния словно отдаляли открывшуюся ему картину. Медсестра вышла из комнаты, затворив за собой дверь. Однако Миллгейт не спал, как она, очевидно, полагала. Совсем напротив, он пытался подняться с возбужденным, искаженным гримасой лицом. Трубки, по которым подавался кислород, отошли от ноздрей больного, те же, которые вели к капельницам, сорвались с игл, введенных в вены. Старик судорожно хватался за защитную сетку кровати, тщетно стараясь приподняться. Его лицо налилось кровью, грудь высоко вздымалась. Неожиданно он снова рухнул на подушку, хватая воздух открытым ртом.

Питтману казалось, что даже через стеклянную дверь он слышит, как несчастный отчаянно пытается вдохнуть хоть глоток кислорода. Питтман невольно шагнул ближе к стеклянной двери. Почему же медсестра не спешит к больному? Разве не сработал сигнальный звонок?

Питтман находился у самой двери и был уверен, что услышал бы сигнал даже сквозь преграду. Неужели отключен звук? Что за нелепость! А что там на экране монитора? За долгие дни наблюдений в палате Джереми Питтман научился разбираться в сигналах. Доктора ему все объяснили. Частота пульса Миллгейта значительно превосходила норму. Вместо 70 — 80 150 ударов в минуту. К тому же аритмия.

Еще немного, и ситуация станет критической. Лицо Миллгейта побагровело, дыхание все учащалось. Старик старался сбросить одеяло, словно оно давило на него непомерной тяжестью.

«Ему не хватает воздуха, — подумал Питтман. — Кислород. Если он не начнет вновь поступать в легкие, Миллгейта хватит второй инфаркт. Этот сукин сын, похоже, собирается отдать концы».

Питтман почувствовал непреодолимое желание повернуться и скатиться вниз по ступеням, домчаться до стены, перевалить через нее и бежать, бежать, не останавливаясь.

«Господи, и зачем только я притащился сюда».

Он уже хотел двинуться к ступеням, однако ноги не повиновались ему, словно приросли к полу.

«Иди же, черт побери. Вали скорее отсюда», — твердил он себе.

Но вместо этого оглянулся.

Миллгейт явно агонизировал. Частота пульса достигла 160. Монитор кровяного давления высвечивал красным: 170/125. При норме — 120/80. Высокое давление опасно для любого, не говоря уже о восьмидесятилетнем старце, перенесшем инфаркт и пару часов назад вывезенном из реанимации.

Хватаясь скрюченными пальцами за грудь и широко открыв рот, Миллгейт повернул голову в сторону дверей, ведущих в солярий. Его полные боли глаза были устремлены на их застекленную часть. Питтман знал, что Миллгейт не мог видеть его в темноте. Тусклый свет комнаты, несомненно, отражался в стекле, делая невидимой ночь снаружи. Но в то же время Питтману казалось, что посылающий сигнал страдания взгляд был обращен на него.

«Не смотри на меня так! Не жди! Я ничего не могу сделать!»

Он вновь повернулся, собираясь бежать.

<p>23</p>

Но вместо этого, к немалому своему удивлению, извлек из кармана брюк ключи и висевший на том же кольце нож со множеством лезвий и инструментов — точь-в-точь швейцарский, армейский — и вытащил из рукоятки две тонкие металлические спицы. Через восемь дней он сведет счеты с жизнью, но сейчас у него на глазах агонизирует человек и он не может оставаться в стороне, а тем более трусливо бежать под предлогом собственного бессилия. Еще немного и Миллгейту конец, если не возобновить подачу кислорода и не соединить иглы, торчащие из вен, с укрепленными на стойке капельницами.

Не исключено, что он и так и так умрет, но, Бог свидетель, не из-за равнодушия его, Питтмана. Он не возьмет этот грех на душу.

Тут Питтман вспомнил о кольте. А что, собственно, он теряет?

Он подошел к дверям и после короткого колебания воткнул спицы в отверстие замка. Нож с набором инструментов ему подарил заслуженный взломщик, о котором Питтман в свое время написал статью. Приговоренного к десяти годам тюрьмы взломщика помиловали, но при условии, что он выступит по телевидению и просветит публику — расскажет владельцам домов и квартир, как надежно защититься от взлома. У Шона, так звали взломщика, изящного и тонкого, как жокей, были ясные озорные глаза эльфа и проникновенный голос диктора, рекламирующего мыло «Ирландская весна». Все три телевизионные передачи прошли с грандиозным успехом, и Шон прославился на весь Нью-Йорк. Но потом снова попал за решетку. Питтман брал у Шона интервью, когда тот находился в зените славы, но журналиста не оставляла мысль, что герой его очерка все равно кончит тюрьмой. Шон рассказал ему в мельчайших подробностях о множестве способов проникновения в чужое жилище. В конце беседы, длившейся два часа, Шон О'Рейли преподнес Питтману нож с набором инструментов.

— Я дарю его вам, потому что вы способны оценить искусство кражи со взломом. В его рукоятке помимо миниатюрных плоскогубцев, отверток и кусачек имеются еще две спицы, предназначенные для открывания замков, что особенно ценно.

Шон, веселясь, обучил Питтмана орудовать своим подарком. Питтман оказался способным учеником.

С помощью спиц можно было открыть любой, самый надежный замок. Одной спицей следовало освободить защелки в цилиндре, объяснял Шон, вторая использовалась в качестве рычага, чтобы усилить давление. Немного тренировки, и все в порядке. Вскоре Питтман уже мог вскрыть замок за пятнадцать секунд.

Итак, он вытащил одну спицу и просунул вторую чуть глубже, поскольку первая защелка уже была освобождена. При этом новоявленный взломщик то и дело поглядывал на Миллгейта.

Питтман старался действовать с максимальной быстротой. А вдруг, когда дверь откроется, сработает сигнализация? Однако опасения его исчезли, когда он заметил на одной из стен панель включения системы охраны. «Жучковый король» рассказал Питтману, что по просьбе владельцев больших домов фирмы устанавливают контрольные панели в разных концах здания. Панели включали и выключали сигнал тревоги, поэтому имело смысл разместить их не только у парадной двери, но и рядом с остальными выходами.

В данном же случае фирма выбрала для панели не самое удачное место. Она сразу бросалась в глаза, и это облегчало задачу тому, кто попытался бы проникнуть в помещение через застекленные двери солярия. Освободив вторую защелку, Питтман увидел панель и светящиеся на маленьком экране слова: «ГОТОВА К ВКЛЮЧЕНИЮ». Видимо, из-за множества посетителей в доме система тревоги сегодня еще не была задействована.

Питтман почувствовал, как освободилась последняя защелка. Надавил на вторую спицу, повернул цилиндр, открыл замок и распахнул дверь.

На противоположной стене двери были закрыты. Никто не мог слышать, как Питтман вошел в полутемную комнату. Миллгейт буквально на глазах терял силы и почти не дышал. Питтман приблизился к умирающему и закрепил у его ноздрей кислородные трубки.

Произошло настоящее чудо. Через какие-то секунды кровь отлила от лица Миллгейта. Возбуждение спало. Еще несколько мгновений, и старик задышал ровнее. Питтман поднял трубки, которые Миллгейт непроизвольно сдернул с игл, введенных в вены, и когда стал натягивать их на основания игл, почувствовал, что жидкость капает на пол. Интересно, как это объяснит медсестра, когда вернется? Тут он заметил, что с плаща на пол натекло, и остались следы от ног.

Надо валить отсюда.

Монитор показал, что артериальное давление, частота дыхания и работа сердца относительно нормализовались. «Старик еще протянет», — с облегчением подумал Питтман и повернулся, чтобы уйти.

Но в этот момент старческая рука, словно клешня, впилась в его запястье, заставив вздрогнуть. Питтман в тревоге обернулся и увидел устремленный на него, полный муки взгляд.

Изумленный таким оборотом дела, Питтман попытался высвободиться, разгибая пальцы старика.

«Боже! А вдруг он завопит...»

— Данкан, — с усилием произнес Миллгейт едва слышным прерывистым, похожим на шорох скомканного целлофана голосом.

«Он бредит».

— Данкан... — В голосе старика звучала мольба.

«Он принимает меня за кого-то другого. Я слишком долго здесь торчу. Надо сматываться».

— Данкан... — Голос старика стал тверже. Теперь он напоминал скрип песка на дне высохшей лужи. — Снег...

Питтман наконец высвободил руку.

— Гроллье... — Дыхательные пути больного были залиты мокротой, и голос его напоминал бульканье воды.

«К дьяволу!» — подумал Питтман и повернулся к выходу.

Неожиданно его залил поток света. Отворилась вторая дверь, и на фоне ярко освещенного зала возник силуэт медицинской сестры. На секунду женщина замерла, словно парализованная. Затем уронила поднос. Чайник и чашка разлетелись осколками по полу. Медсестра завизжала.

Питтман бросился бежать.

<p>24</p>

За короткое время, проведенное в комнате, Питтман успел согреться, и когда выскочил за дверь, мгновенно озяб и его стала бить дрожь. Он зашлепал было по лужам мимо металлической мебели к лестнице, ведущей вниз, но тут его ослепил яркий свет дуговых ламп, вспыхнувших под карнизом крыши. Медсестра или охрана включили освещение. В здании позади него слышались громкие голоса.

Питтман ускорил бег и чуть было не упал, скользя по ступеням. Он ухватился за влажные перила и поморщился от боли — что-то вонзилось в ладонь. Очнувшись внизу, хотел побежать туда, откуда пришел, к аллее, ведущей к воротам. Но тут до него донеслись крики, и он помчался в глубину территории, чтобы на него не упал свет дуговых ламп, вспыхнувших над бассейном и цветником, оттуда тоже доносились крики.

Поняв, что фронт и тыл перекрыты, Питтман кинулся в сторону от дома через бетонированную площадку у гаража, через размякшую от дождя лужайку, туда, где темнел ряд елей. По ступеням солярия застучали башмаки.

— Стой!

— Стреляй в него!

Питтман достиг елей. Колючие ветви хлестнули по лицу, да так сильно, что Питтман не мог понять, то ли дождь течет по щекам, то ли кровь, и на всякий случай пригнулся, чтобы снова не наскочить на ветки.

— Где он?..

— Там! Кажется, там!

Позади Питтмана треснул сук, кто-то упал.

— Нос! Я сломал нос!

— Слышу!

— Там, в кустах!

— Стреляй же в этого сукиного сына!

— Прикончи его! Если они узнают, что мы кого-то прошляпили...

Треснул еще один сук. Преследователи продирались между деревьями. Питтман вовремя остановился. Перед ним выросла каменная стена. Еще мгновение, и он врезался бы в нее на бегу. Тяжело дыша, он огляделся.

Что делать дальше? — мысль лихорадочно работала. Вряд ли удастся добраться до ворот. Он не может идти вдоль стены, это ясно. Они будут прислушиваться к каждому звуку. Загонят его в угол. Может, вернуться? Нет! С минуты на минуту появится полиция. Территория ярко освещена, его сразу заметят. Как же быть?..

И Питтман решил залезть на ель. Преследователи уже совсем близко. Он ухватился за сук, забросив одну ногу на ветку, и подтянулся. Кора царапала руки. В нос бил запах смолы. Он карабкался все быстрее и быстрее.

— Он где-то здесь. Я слышу!

Питтман нащупал толстый сук, повис на нем и, перебирая руками, стал дюйм за дюймом продвигаться к стене. Кора ранила руки, но он не обращал внимания.

— Он здесь, рядом!

— Где?

Еловые иголки роняли капли дождя на Питтмана. А с ветки, на которой он висел, вниз низвергался небольшой водопад.

— Вон там!

— На дереве!

Питтман коснулся ногами стены, стал на гребень и отпустил ветку. Слава Богу, на стене не оказалось ни колючей проволоки, ни вмонтированного битого стекла.

Грянул выстрел, вспышка ослепила его. При втором выстреле Питтман с перепугу, чисто инстинктивно соскользнул по ту сторону стены и повис, зацепившись за гребень. Сердце бешено колотилось. Плащ цеплялся за шероховатости стены. А что там, внизу? Питтман не имел ни малейшего представления, но слышал, что один из преследователей пытается взобраться на дерево.

— Бегу к воротам! — закричал второй.

Питтман отпустил руки и полетел вниз. Внутри у него все оборвалось.

<p>25</p>

Приземлился он гораздо быстрее, чем ожидал. Трава внизу была мокрой от дождя. В момент приземления Питтман резко выдохнул, чуть согнул колени, прижал локти, упал и перекатился, стараясь смягчить удар. Это обычный прием парашютистов, у одного из них Питтману как-то довелось взять интервью. Необходимо сжаться, напрячься и перекатиться.

Питтман молил Бога о том, чтобы этот способ сработал. Если он повредит лодыжку или еще что-нибудь, ему крышка, с минуты на минуту преследователи могут оказаться по эту сторону стены. Тогда единственный выход — спрятаться. Но где? Ведь тут совершенно открытое пространство. Так, по крайней мере, ему показалось, когда он повис над стеной. К счастью можно было спастись и другим способом. Используя силу инерции, Питтман вскочил на ноги.

Ладони горели, суставы нестерпимо ныли, но все эти мелочи не имели сейчас никакого значения. Главное, ноги не подвели, он твердо стоял на земле. Ничего не повредил, ничего не сломал.

Из-за стены доносились ругательства, проклятья, треск веток. Один из охранников все еще карабкался к гребню стены.

Питтман набрал в грудь побольше воздуха и рванул вперед. Темному пространству казалось, не будет конца. Здесь не росли ни кусты, ни деревья. Не то что на территории особняка.

Куда же это его занесло, черт побери?

Что за поле тут? Или это кладбище? Но надгробий Питтман почему-то не видел. Потом сквозь изморось заметил впереди что-то белое и побежал в том направлении. Неожиданно поле кончилось, и он покатился вниз по крутому склону.

Питтман лежал на спине, защищенный от ветра краем склона. Смахнув с лица капли и налипший песок, он поднялся на ноги.

Оказывается, это белый песок. Но откуда он взялся?

И тут его осенило. Господи, да это же поле для игры в гольф! Он вспомнил указатель: «САКСОН ВУДЗ. ПАРК И ГОЛЬФ-КЛУБ», мимо которого проезжал.

Если начнут стрелять, укрыться тут негде.

Пространство совершенно открытое. Так что надо мотать.

Он огляделся, чтобы сориентироваться и ненароком не побежать назад к стене, и вдруг увидел слева от себя пятна света. Похожие на призраки огоньки чудесным образом возникли прямо из стены. Он слышал, как один из преследователей что-то говорил о воротах. Теперь из них вышли охранники. Поначалу журналист решил, что они вооружились фонарями в сторожке рядом с выходом. Но что-то в движении световых пятен показалось ему странным.

И страх от сознания, что он попал на поле для гольфа, превратился в ужас. До него донесся шум моторов. Фонари располагались парами, как фары, но Питтман знал, что преследователи не могут воспользоваться автомобилями. Они слишком тяжелы для этой почвы, начнут буксовать на мокрой траве и застрянут. Кроме того, моторы работали едва слышно и звук был слишком высок.

Боже, они, кажется, использовали электрокары? Владельцы особняка имеют выход прямо на поле. Фар на электрокарах нет, и преследователи вооружены мощными переносными фонарями.

Лучи света методично ощупывали различные сектора поля. До Питтмана доносились громкие крики. Он выбрался из песчаной ловушки и помчался в мокрую тьму подальше от надвигающихся огней.

<p>26</p>

До того, как врачи обнаружили у Джереми рак, Питтман увлекался бегом. Он тренировался минимум по часу в будни и несколько часов по уик-эндам, обычно используя дорожку вдоль реки в Верхнем Ист-Сайде. В то время они с Эллен и Джереми жили на Семидесятой восточной улице. Бег был частью его образа жизни, так же, как регулярный взнос пяти процентов заработка на накопительный счет или отправка Джереми на летние курсы, несмотря на то, что школьные оценки сына были превосходны и дополнительных занятий вовсе не требовалось. Гарантии. Забота о будущем. Это ключ ко всему. В этом секрет успеха. Однажды Питтман ухитрился, поощряемый восторженными воплями сына и одобрительной улыбкой жены, прийти к финишу Нью-Йоркского марафона в основной группе бегунов.

Затем Джереми заболел.

Джереми умер.

Питтман и Эллен начали ссориться.

Эллен ушла.

Эллен вышла замуж вторично.

Питтман запил.

У Питтмана произошел нервный срыв.

Он не бегал уже больше года. Он вообще ничем не нагружал сердце, если, конечно, не считать тахикардии на нервной почве. Но сейчас, когда выброс адреналина подхлестнул его, мышцы вспомнили ритм движения. Конечно, они не обладали той силой, которая достигается тренировкой. Он был далек от своей лучшей формы, но технические навыки сохранились — ритм, длина шага, перекат с пятки на носок. Дыхания не хватало, мышцы не слушались, но он продолжал бежать, стараясь не замечать сильнейшую пульсацию в сосудах и боль в животе. Далеко позади метались огни, гудели моторы, кричали люди.

Питтман тоже готов был кричать, проклиная себя за то, что бросил тренировки и потерял форму. За то, что оказался таким безрассудным и влип в историю, да еще в какую.

О чем, дьявол его побери, он думал, когда бросился вслед за машиной «скорой помощи»? Ведь Берт все равно ничего не узнает.

Но главное, что сам он знает. Потому что обещал Берту сделать все, что в его силах.

Еще восемь дней.

Но зачем надо было вламываться в дом? Нормальный журналист никогда не позволил бы себе ничего подобного.

Значит, он должен был дать старику умереть?

Пока одеревеневшие ноги старались изо всех сил выполнить свою работу и сделать из Питтмана первоклассного бегуна, он, потратив на это считанные секунды, оглянулся на преследователей.

Смахнул влагу с век и увидел, что электрокары ускорили движение и огни приближаются.

Правда, не все, а лишь некоторые. Из пяти электрокаров только два находились довольно близко от него. Остальные разошлись в разные стороны, следуя, очевидно, по периметру площадки. Один — направо, второй — налево, третий, как понял Питтман, торопился по диагонали к самой дальней точке поля.

Хотят окружить. И как только они ухитрились вычислить его в темноте?

Капли дождя, попадая за воротник, холодили шею. И вдруг он понял, почему его засекли. От ужаса волосы встали дыбом.

Плащ.

Он был цвета песка, как то пятно, которое Питтман увидел. Плащ выдал его.

Сбиваясь с ритма, но продолжая бежать, Питтман с трудом развязал пояс. И принялся за пуговицы. Одну вырвал с мясом, дернув за борт плаща. Высвободил из рукавов поочередно обе руки и почувствовал, как пиджак начинает впитывать влагу. Что делать с плащом? Выбросить? Или намотать на куст для приманки врага? По дороге как раз попался кустарник. Но это не отвлечет преследователей надолго, а плащ может пригодиться.

Заросли редких кустов не могли служить надежным укрытием, и Питтман, царапая руки, продирался сквозь них, чтобы продолжить бег по игровому полю.

Оглянувшись, он увидел огни. Шум моторов становился все громче. Питтман скатал плащ, сунул под пиджак и напрягшись побежал так быстро, как только мог, с облегчением думая о том, что его темно-синий костюм растворится в окружающей темноте.

Если, конечно, на него не упадет луч света. Но что это?

Поле впереди вдруг приобрело сероватый оттенок, и вскоре Питтман понял, что добежал до пруда. Придется обогнуть его, а на это уйдет время. Но выбора не было. Тяжело дыша, Питтман рванулся налево. И, поскользнувшись на мокрой траве, едва не скатился в ледяную воду. Лишь чудом ему удалось удержаться на самом краю.

Питтман поднялся, придерживая под полой пиджака плащ, оглянулся и увидел, как луч света пробил тьму над склоном у того места, где он скатился вниз. Двигатель шумел уже совсем рядом. Стараясь не потерять равновесия, Питтман вновь побежал.

Двигаясь вдоль края воды, он добрался до противоположного берега и выполз на склон. Когда Питтман переваливал через гребень, до него донеслись злобные крики. У правого уха что-то прожужжало. Как шершень. Но он знал, что это не шершень, а пуля. Снова пролетел «шершень». Выстрелов слышно не было. Видимо, срабатывали глушители.

Питтман старался как можно скорее выбраться из зоны огня и стал спускаться по склону. Сквозь пелену дождя он увидел справа от себя свет. Потом слева. Ноги подкашивались, легкие взывали о помощи.

Неужели он не продержится еще хоть немного?

Силы были на исходе.

Нельзя останавливаться.

Трава неожиданно кончилась, но Питтман слишком поздно заметил впереди светлый участок поля. Ноги куда-то провалились, и он рухнул вниз, оказавшись в еще одной песчаной ловушке. Сила удара бросила его на колени, но он тут же поднялся, ощущая тяжесть налипшего на брюки песка.

Световой луч, приближаясь, прыгал. Питтман пересек ловушку, утопая в набухшем мокром песке, оставляя глубокие следы. Господи, теперь они и без плаща найдут его, по следам.

Следы. По спине Питтмана пополз холодок, когда он понял, что это, возможно, единственный шанс на спасение. Выбравшись на траву, Питтман помчался обрати к тому самому месту, где рухнул вниз, провалившись в песок, и вытащил из-под полы плащ.

Двигатель работал совсем близко. Луч света прыгал над самой головой. Питтман добрался до места, где кончалась трава. Стараясь не оставлять следов, пополз вниз и лег на слегка нависающий над поверхностью песка уступ. Развернул плащ, укрылся им с головой. И поджал под себя ноги, чтобы их не было видно. Теперь оставалось лишь успокоить дыхание.

«Пожалуйста, — молил он. — Ну, пожалуйста».

Он слышал, как стучат капли дождя по плащу. Как шумит двигатель. Ближе, еще ближе. Вдруг шум стал стихать. Электрокары остановились.

Пар от дыхания конденсировался под плащом, и под носом и на подбородке образовались капли.

Он весь дрожал от сырости и холода, несмотря на невероятные усилия не выдать себя ни единым движением.

И не только от сырости и холода. Он боялся пули.

Но разве не этого он хотел? Ведь, застрелив его, они окажут ему услугу.

Нет, они не должны обнаружить его. Он сам хочет реализовать свою идею.

Он молил Бога: пусть плащ сольется с песком, пусть они смотрят не вниз, а вперед.

— Там!

Сердце упало.

— Следы на песке!

— Туда, в сторону травы!

Затрещал переносной приемник.

— "Альфа" вызывает «Бету»! Он двигается в вашем направлении! Добрался до северо-восточного квадрата!

Из-за помех Питтман не расслышал ответ. С громким щелчком радио отключилось. Шум двигателей усилился. Задыхаясь под мокрым плащом, Питтман услышал, как электрокары рванулись мимо песчаной ловушки туда, где начинался травяной покров.

Все, что было на Питтмане, вымокло до нитки, но он боялся пошевелиться, боялся высунуть голову, чтобы глотнуть воздуха. Наконец он решился и, осторожно сдвинув плащ, покосился в темноту, с ужасом ожидая увидеть над собой человека с злорадной ухмылкой, с пистолетом в руке.

Но ничего не увидел, кроме темноты и обрыва. В лицо сыпал дождь. Он словно хотел умыть Питтмана, вспотевшего под плащом. Питтман приподнялся, сел на корточки и увидел исчезающие в доме огоньки. Свернув и спрятав под пиджак плащ, Питтман осторожно выбрался из песка и двинулся в том направлении, откуда появились электрокары. Он по-прежнему дрожал от холода, и хотя опасность еще не миновала, не мог избавиться от чувства торжества.

Как бы то ни было, надо уходить отсюда, подальше от этого проклятого особняка. Преследователи могут вернуться в любую минуту. Ноги плохо держали его, но он ухитрился ускорить шаг. А дождь все моросил и моросил, мрак не рассеивался. А что, если он передвигается по кругу и в конце концов опять встретится со своими преследователями? Эта мысль повергла его в ужас. Но тут он увидел слева вдали двигающиеся огни. Большие и яркие. И сразу понял, что это не электрокары. Лучи рассекали промозглую тьму на большом расстоянии. Фары легкового автомобиля или грузовика.

Дорога.


1

<p>1</p>

В обойме кольта калибра 0,45 вместо положенных семи патронов был всего один. Питтман передернул затвор и загнал единственный заряд в патронник. Хорошо смазанный металл скользил легко, с тихим пощелкиванием. Свою первую газетную статью Питтман написал четырнадцать лет тому назад и посвятил ее отставному полицейскому, покончившему с собой. Тогда в полицейском участке, возле автоматической кофеварки, Питтман случайно услышал разговор двоих патрульных о ныне покойном товарище и с тех пор не мог забыть их беседы, а главное, уважительного тона, каким они говорили о самоубийце:

— Бедолага не смог пережить отставку.

— Пил крепко.

— Жена его бросила.

— Красиво ушел. Воспользовался своим кольтом сорок пятого калибра, не служебным, с единственным патроном.

Питтман долго недоумевал, пока, проведя небольшое расследование, не выяснил, что после выстрела из полуавтоматического пистолета стреляная гильза выбрасывается и в патронник незамедлительно поступает очередной заряд. Ударник при этом автоматически встает на боевой взвод. Такая конструкция оружия позволяет в случае необходимости вести скоростную стрельбу. Но застрелившийся отставник, очевидно, счел неэтичным оставлять подле собственного трупа заряженный пистолет. Ведь неизвестно, кто обнаружит тело — квартирная хозяйка или ее десятилетний несмышленый сын. И для того, чтобы впоследствии никого не подвергать опасности, отставной полицейский зарядил пистолет единственным патроном. Он знал, что после выстрела затвор автоматически взведется, патронная камера останется пустой, а оружие будет абсолютно безопасным.

— Красиво ушел.

Итак, Питтман тоже зарядил пистолет всего одним патроном. Несколько недель тому назад он обратился за разрешением на право хранить огнестрельное оружие. Сегодня во второй половине дня власти, установив, что Питтман не уголовник и не псих и т.д. и т.п., позволили ему приобрести в магазине спортивных товаров оружие. Он выбрал пистолет калибра 0,45 — точно такой, какой был у отставного полицейского. Продавец поинтересовался, сколько патронов ему потребуется. Питтман ответил, что и одной коробки более чем достаточно.

— Будете хранить его дома, для защиты? Я угадал?

— Вот именно, для защиты, — ответил Питтман, а про себя добавил: «От кошмаров».

За кухонным столом в своей крошечной квартирке на третьем этаже Питтман изучал заряженный пистолет, прислушиваясь к грохоту уличного движения за окнами. Встроенные в плиту часы прошелестели, с циферблата исчезло 8:11 и появилось 8:12. Из-за стены доносился дикий хохот: это по телевизору показывали очередную идиотскую комедию. В кухню из соседней квартиры пробивался запах жареного лука. Питтман взял в руки кольт.

Питтман не обучался стрельбе из огнестрельного оружия, поэтому провел некоторую исследовательскую работу, а также изучил строение человеческого черепа, чтобы выявить наиболее уязвимые точки. Виски, углубления за ушами, нёбо представлялись наиболее предпочтительными. Питтману доводилось читать про потенциальных самоубийц, которые, вместо того чтобы убить себя, производили лоботомию. Это случалось не часто, и почти во всех известных случаях ствол направлялся в боковую часть лба. Из-за нажатия на спусковой крючок ствол, очевидно, слегка отклонялся от виска. Пуля ударялась о толстую надбровную кость и отскакивала. Таким образом самоубийца становился просто дебилом.

Со мной ничего подобного не произойдет, думал Питтман, настроенный весьма решительно. Отставной полицейский вложил ствол в рот, и в этом случае пуля просто не могла пролететь мимо цели. Кроме того, он выбрал чрезвычайно мощное оружие — пистолет калибра 0,45.

Питтман выпил разок в баре по пути в магазин спортивных товаров, а потом пропустил по рюмочке еще в двух барах по дороге домой. В буфете рядом с холодильником хранилась бутылка «Джека Дэниэлса», но, придя к себе и заперев дверь, он не сделал ни глотка. Питтман не желал, чтобы при вскрытии в организме у него обнаружили алкоголь, который якобы и привел его к столь иррациональному поступку. Еще важнее для него было сохранить ясную голову. Последний акт в своей жизни он обязан совершить максимально сосредоточившись.

Как же все-таки осуществить задуманное? Сделать так, чтобы было поменьше грязи? Перебрав различные варианты, он решил застрелиться. Но где? Прямо здесь, за кухонным столом? Тогда кровь забрызгает столешницу, пол, холодильник и, возможно, даже потолок. Питтман покачал головой, встал и, осторожно взяв кольт, направился в ванную. Стараясь не потерять равновесие, он забрался в ванну, задернул занавеску и сел, ощутив холодное дно. Ну вот, теперь он готов.

Поднеся пистолет к губам, Питтман почувствовал сладковатый запах оружейной смазки. Открыл рот и, преодолев отвращение, засунул в него твердый маслянистый ствол. Дульная часть оказалась шире, чем можно было себе представить, и пришлось открыть рот настолько широко, насколько позволяли губы. Он содрогнулся, когда горьковатый на вкус металл коснулся нижних зубов.

Время.

Он не думал ни о чем, кроме самоубийства, с того момента, когда обратился за разрешением на приобретение оружия. Вынужденное ожидание помогло ему еще раз проверить свою решимость. Питтман взвесил все за и против. Нервы были на пределе, каждая клеточка мозга молила об освобождении, требовала положить конец невыносимой боли.

Питтман нажал на спусковой крючок, не дожал. Надо сильнее.

Зазвонил телефон.

Питтман нахмурился.

Телефон снова зазвонил.

Он попытался сосредоточиться.

Раздался третий звонок.

Нет, никто не может ему помешать. Но телефон не переставал трезвонить, и он с отвращением подумал, что, видимо, придется ответить. Это решение не имело ничего общего с вдруг возникшим колебанием, желанием оттянуть время. Но, как человек в высшей степени принципиальный и последовательный, Питтман с самого начала дал себе слово, прежде чем уйти в мир иной, решить все вопросы, рассчитаться со всеми долгами, отблагодарить за оказанные услуги и принести извинение за нанесенные ненароком обиды. Позаботился и о завещании. Все жалкие накопления переходили экс-супруге. Ей же адресовалось и предсмертное письмо. Вчера закончился срок его пребывания на службе. Ровно за две недели он предупредил о своем уходе. Даже распорядился относительно похорон.

Кто может звонить, недоумевал он. Какой-нибудь торговец? Или просто ошиблись номером? Или он все-таки упустил из виду какую-нибудь важную деталь? Следует доделать все до конца, прежде чем окончательно свести счеты с жизнью. Телефон продолжал трезвонить. Питтман выбрался из ванны, прошел в гостиную и с явной неохотой поднял трубку.

— Хэлло. — Лишь огромным усилием воли он заставил себя произнести это единственное слово.

— Мэтт, говорит Берт! — Ему не было никакой необходимости представляться. Берта сразу можно было узнать по насквозь прокуренному, грубому голосу и мрачному тону. — Почему ты не берешь трубку? Я думал, тебя нет дома.

«И все равно названивал. Да?»

— Потому, что автоответчик не был включен.

— Я иногда оставляю его включенным, даже находясь дома.

— Откуда мне знать? — Питтман был в полной прострации, словно накачался наркотиками. — Чего ты хочешь, Берт?

— Окажи мне услугу!

— Извини. Не могу.

— Не отказывайся, выслушай меня!

— Что бы ты ни сказал... Берт, мы с тобой квиты, друг другу ничего не должны. Так что оставь меня в покое!

— Думаешь, если ушел с работы, мы никогда больше не увидимся? Долги у нас еще впереди, приятель, не беспокойся. Ты вчера был последний день и, возможно, не слышал, что «Кроникл» закрывается в следующую пятницу, через неделю. Сегодня утром нам сообщили.

Голос Берта, казалось, доносится откуда-то издалека. У Питтмана закружилась голова.

— Что? — переспросил он.

— Мы понимали, что положение с газетой неважное, но не думали, что она обанкротится. На нее не нашлось покупателя. Наши аналитические статьи не в силах конкурировать с телевизионными новостями и с материалами «Ю-Эс-Эй тудей». Владельцы решили ликвидировать дело. Через девять дней в продажу поступит последний выпуск. И это после ста тридцати восьми лет существования!

— Я все же...

— Ты должен вернуться на работу. Помимо всего прочего, нам не хватает людей. Послушай, я отдал «Кроникл» тридцать лет жизни и не желаю, чтобы газета превратилась в мусор. Вернись, прошу тебя, и помоги мне. Всего на девять дней, Мэтт. Отдел некрологов не менее важен, чем все остальные. Что читают вслед за комиксами и спортивной страницей? Искать нового человека нет времени. К тому же некоторые негодяи то и дело отпрашиваются с работы, чтобы подыскать себе другое место. Ну, будь другом, Мэтт. Если не мне, то хотя бы газете. Не зря ты проработал в ней четырнадцать лет. Нет, ты не можешь остаться равнодушным!

Питтман уставился в пол.

— Мэтт?

Мышцы Питтмана свела судорога.

— Мэтт, ты меня слышишь?

Питтман внимательно изучал пистолет.

— Время ты выбрал дерьмовое, Берт.

— Но ты сделаешь это?

— Ты просто не понимаешь, о чем просишь.

— Нет, понимаю. Ведь ты — мой друг.

— Чтоб ты сдох, Берт!

Питтман положил трубку. Терзаемый душевными муками, он ждал, что телефон опять зазвонит. Но звонков больше не было. Питтман отложил пистолет, взял бутылку бурбона из буфета рядом с холодильником, налил в стакан. Без воды, безо льда. Быстро выпил чистый бурбон и снова налил.


2

<p>2</p>

Ну не ирония ли судьбы? Умирающая газета, отдел некрологов и сотрудник отдела — потенциальный самоубийца. Стол за невысокой перегородкой находился на четвертом этаже, между лифтом и мужским туалетом. Сотрудников в «Кроникл» не хватало, но на отделе Питтмана это никак не сказывалось: шум, суета, телефонные звонки, стук компьютеров. За рубрикой «Некрологи» шла «Искусство и развлечения», слева — «Домашние советы», справа — «Календарь местных событий». Питтману казалось, что его отделяет от остальных огромное пространство, затянутое пеленой тумана.

— Ужасно выглядишь, Мэтт.

Вместо ответа Мэтт пожал плечами.

— Болел?

— Да, немного.

— Смотри, совсем сковырнешься от всех этих дел с «Кроникл».

— Уже слыхал кое-что.

Пузатый коротышка из отдела бизнеса, ухватившись за край стола, наклонился к Питтману.

— Может, слыхал, что с пенсией тоже проблемы? Впрочем, откуда тебе знать? Ведь уже два дня, как ты уволился. Почуял, что газете каюк, и смотался? Соображаешь, надеюсь, полный порядок? Месячное пособие получил? Или?..

— Нет, — ответил Питтман, откашлявшись, — ничего я не знал.

— В чем же дело?

— Устал очень.

— Устал? Но тогда почему ты здесь?

Питтман никак не мог сосредоточиться. Наконец сказал:

— Да вот, решил помочь. Вернулся всего на неделю, считая с завтрашнего дня. И баста.

Ох, уж эта неделя! Она покажется ему целой вечностью.

— Имей я счет в банке, не стал бы попусту терять время. Поискал бы другое место. У тебя наверняка денежки водятся.

Питтман молчал. Да и что мог он ответить?

Толстяк склонился над столом так низко, что полы его расстегнутого пиджака накрыли телефонный аппарат. И он удивленно посмотрел на свое брюхо, когда телефон неожиданно зазвонил.

Питтман снял трубку.

Голос был немолодой. Женщина сообщила, что умер семидесятипятилетний старик, видимо, ее отец. Умер у себя дома.

Питтман пододвинул к себе анкету и внес в нужную графу полное имя покойного.

— Не желаете ли конкретизировать причину смерти?

— Простите, не поняла. — Женщина задыхалась от рыданий. — Мне так тяжело. Что значит «конкретизировать»?

— Ну, сказать, отчего он скончался, мэм? От тяжелой «продолжительной болезни», например, или предпочтете умолчать о причине смерти?

— Он скончался от рака.

Питтману словно вонзили в сердце нож. Перед глазами возник образ Джереми, играющего в футбол, крепкого мальчишки с густой копной рыжих, развевающихся на ветру волос. И тут же перед мысленным взором Питтмана появился другой Джереми — хрупкий, без признаков волос, в набитой медицинским оборудованием реанимационной палате.

— Примите мои соболезнования.

— Что?

— У меня сын погиб от рака, и я глубоко вам сочувствую. — Комок подступил к горлу Питтмана.

Последовала длительная пауза, словно линия отключилась.

— Продолжительная болезнь, — произнесла наконец женщина. — Не сообщайте ничего о причине.

Последовали другие детали: оставшиеся родственники, род деятельности, время и место похорон.

— Как насчет пожертвований? — спросил Питтман.

— Что? Не понимаю.

— Иногда близкие родственники покойного предпочитают, чтобы вместо цветов друзья и знакомые делали пожертвования в какие-нибудь фонды. В вашем случае это могло бы быть «Раковое общество».

— Но ведь тогда станет ясно, от чего он умер.

— Да. Именно так.

— Продолжительная болезнь. Мой отец умер после продолжительной болезни. Я ни с кем не желаю связываться. Стоит вам упомянуть «Раковое общество», и все остальные филантропические фонды города изведут меня телефонными звонками. Ни вам, ни тем более мне этого не нужно. Не забудьте отметить, что он увлекался боулингом и входил в команду старшей возрастной группы Ист-Сайда.

— Сейчас запишу.

— Что же... в таком случае...

— Мне нужен ваш адрес.

— Я же вам дала адрес отца.

— Но мне нужен ваш, чтобы «Кроникл» могла выслать вам уведомление о публикации некролога.

— Уведомление?

— Да, мэм.

— Вы хотите сказать — счет?

— Да, мэм.

— Разве публикация некрологов не бесплатная общественная услуга?

— Нет, мэм.

— Ну и дерьмо!


3

<p>3</p>

Нет, он не должен был возвращаться. Даже на неделю. Самые простые дела требовали невероятных усилий. Разговоры по телефону или заполнение форм изматывали не меньше, чем марафонский бег, которым он увлекался до болезни Джереми.

А телефон как назло разрывался. И каждый очередной звонок давался ему все труднее, все больше опустошал. Жертвы автокатастроф, утопленники, висельники, умершие от старости. Кстати, а не повеситься ли ему и таким образом свести счеты с жизнью? Еще будучи репортером, он, собирая материал для статьи, узнал, что повешение якобы вызывает у мужчин побочный эротический эффект, эрекцию. Повеситься, пожалуй, лучше, чем застрелиться. Во всяком случае, меньше грязи, плохо только, что смерть не наступает мгновенно. Кроме того, веревка может оборваться или соскользнуть. Тогда пострадавшего вынут из петли, спасут. А потом все придется переживать заново. Питтман услышал, как кто-то кашлянул, и поднял глаза. Перед ним стоял коренастый человек с изборожденным морщинами лицом, кустистыми бровями и стрижкой ежиком. Темно-синий блейзер был накинут на рубашку с высоко закатанными рукавами, из-под которых выпирали бугры бицепсов. Узел полосатого галстука был приспущен. Расстегнутый воротничок сорочки обнажал мощную шею. Казалось, человек этот только что снял военный мундир. На самом же деле Берт Форсит так же, как и Питтман, никогда не служил в армии и со времени окончания колледжа работал в «Кроникл», став в конечном итоге главным редактором газеты.

— Рад тебя видеть снова на своем посту.

Голос Берта звучал еще мрачнее, чем накануне по телефону. Питтман в ответ пожал плечами.

— Выглядишь отвратно.

— Все не устают мне это повторять, — откликнулся Питтман.

— Я-то думал, отдохнешь денек, оклемаешься, расслабишься хоть немножко.

— Дел невпроворот.

— Еще бы. — Берт посмотрел другу в глаза.

«Неужели догадался?» — подумал Питтман.

— Учитывая твою занятость, я очень ценю, что ты нашел время для «Кроникл».

— Для тебя.

— Это одно и то же.

С того момента, как умер Джереми, а Питтман сломался, Берт Форсит постоянно оказывался рядом в нужный момент. «Хочешь, схожу навещу твоего парнишку? — говорил он, когда Джереми положили в больницу. — Или сам оставайся в реанимации сколько понадобится. О работе не беспокойся. Мы будем ждать твоего возвращения». Это благодаря Берту «Наиболее ценный игрок» Национальной футбольной лиги позвонил Джереми по телефону. Потом Берт сопровождал Питтмана в погребальную контору и доставил домой после похорон. Вместе с Питтманом напился в стельку. Да, перед Бертом Питтман в неоплатном долгу. И он не смог сказать «нет», когда тот позвонил накануне вечером.

Берт внимательно посмотрел на Питтмана.

— У тебя найдется минутка?

— Я в твоем распоряжении.

— Пройдем в мой офис.

«Что теперь? — подумал Питтман. — Видимо, мне еще предстоит выслушать лекцию».


4

<p>4</p>

В «Кроникл» существовало железное правило — не курить, и Питтман никак не мог понять, почему от Берта всегда попахивает свежим сигаретным дымком. Им насквозь пропитался его кабинет, хотя нигде не было видно ни пепельниц, ни окурков. Более того, закури он, кто-то непременно увидел бы сквозь стеклянные стены офиса.

Вращающееся кресло за письменным столом затрещало, когда Берт, большой и грузный, опустился в него. Питтман сел по другую сторону стола.

Берт внимательно его изучал.

— Здорово зашибаешь?

Питтман отвел глаза.

— Я, кажется, задал тебе вопрос.

— Будь кто-нибудь другой на твоем месте...

— Ты послал бы подальше. Да? Но вопрос задал я... Здорово закладываешь?

— "Здорово" — понятие растяжимое.

— Как это понимать?

— Для тебя здорово, для меня — нет!

Берт произнес со вздохом:

— Боюсь, разговора у нас не получится.

— Послушай, ты попросил вернуться на девять дней. Я вернулся. Но не надо лезть в мою жизнь.

— Жизнь! Да ты просто убиваешь себя.

— Глубокая мысль.

— Пьянством Джереми не вернешь.

— Еще более глубокая мысль.

— Ты можешь убить себя, но Джереми все равно не воскреснет.

Питтман снова отвел глаза.

— И почему ты решил, что я вмешиваюсь в твою жизнь? — продолжал Берт. — Просто я собирался дать тебе задание. Мне необходим некролог, но особый. И ты должен его написать. Не можешь, откажись сразу. Тогда будешь сидеть за своим столом, записывать сообщения о смертях, заполнять анкеты.

— Как хочешь.

— Нет, ты мне ответь.

— Я вернулся по твоей просьбе. Если тебе что-то надо, сделаю. В чем исключительность некролога?

— Человек пока жив.


5

<p>5</p>

Питтман заерзал в кресле, но не потому, что удивился. В отличие от «гражданских лиц», как он называл клиентов, подготовка некролога еще до смерти субъекта была для него делом обычным. Престарелая кинозвезда, например. Или другие весьма почтенного возраста знаменитости, смертельно больные. С точки зрения здравого смысла в этих случаях некролог лучше подготовить заранее, чтобы не опоздать с публикацией. Случалось, правда, что субъекты оказывались весьма живучими. На одного престарелого комика написали длиннющий некролог, а он до сих пор жив, хотя уже прошло двадцать лет, и в свои девяносто чувствует себя крепким и бодрым.

Питтман, глядя на мрачную физиономию Берта, догадался, что тот пригласил его в свой кабинет вовсе не ради некролога. Темные глаза Берта были устремлены на Питтмана из-под невероятно густых бровей, словно из-под капюшона, взгляд был прямой и суровый.

— Ладно, — Питтман махнул рукой. — Итак, субъект еще жив.

Берт кивнул.

— Но ты, видимо, убежден, что за девять дней все кончится.

Ни единый мускул не дрогнул в лице Берта.

— Иначе некролог может оказаться бесполезным, — продолжал Питтман. — «Кроникл» умрет через неделю, а другие газеты вряд ли у нас его купят. Такого я еще не слыхал.

— Я просто хочу сделать тебе подарок.

— Боже! Какая щедрость... Нет слов!

— Тебе не удастся никого обмануть, — сказал Берт. — Думаешь, я не разгадал твоих намерений?

Питтман едва сдерживался, чтобы не взорваться.

— Вчера звонила Эллен, — сообщил Берт.

При упоминании о жене Питтману стало жарко, однако он не дал волю чувствам.

— Она сказала, что ты ведешь себя как-то странно, — продолжал Берт. — Но у меня и самого есть глаза. И вообще друзья просто не могут этого не заметить. В последнее время ты только и делаешь, что платишь добром за добро, возвращаешь долги, просишь забыть обиды. Однако не собираешься совершить обряд очищения и вступить в Общество по борьбе с алкоголизмом. Иначе не зашибал бы так. Вспомни автомобильную катастрофу три недели назад. Три часа ночи. Пустынное шоссе в Джерси. Опора моста. Какого дьявола тебя туда понесло в столь поздний час? Ведь даже упившись, нельзя не заметить такой большой преграды. Но ты сознательно в нее врезался и не погиб только потому, что был вдребезги пьян и, вылетев из машины, катился по земле, как тряпичная кукла.

Питтман невольно потрогал запястье с еще не зажившей раной, но промолчал.

— Тебе интересно, зачем звонила Эллен?

Питтман уставился в пол.

— Прекрати! — приказал Берт. — Хватит изображать покойника!

— Какого черта я вернулся?

— Куда?

— На работу. Это была ошибка.

Питтман поднялся.

— Подожди, я еще не все сказал.

В дверях появился кто-то из репортеров.

— Через минуту! — бросил главный.

Репортер оценил ситуацию, кивнул и ретировался. Остальные сотрудники внимательно следили через стеклянные стены за происходящим в кабинете Берта.

— Эллен сказала, что сожалеет и просит тебя позвонить.

— Лучше расскажи поподробнее о некрологе.

— Дай ей шанс.

— Наш сын умер. И брак тоже. О многом можно сожалеть. Но я не желаю этого обсуждать — надоело. Через девять дней... включая и вчерашний, и сегодняшний ... через семь, Берт. Ни днем позднее. И мы квиты. А теперь расскажи о некрологе.


6

<p>6</p>

Берт некоторое время изучающе смотрел на Питтмана. Затем пожал плечами и со вздохом придвинул к себе лежавшую на столе папку.

— Джонатан Миллгейт.

Питтман весь напрягся. Словно по телу пробежал электрический заряд.

— Это имя должно быть тебе знакомо, ведь ты занимался вопросами внутренней политики до того, как... — Берт на всякий случай не договорил.

— До того, как сломался? Разбился вдребезги или... Какой эвфемизм нынче в моде?

— До того, как тебе потребовался отдых.

— Это один из «Больших советников». Как же, помню. У меня в голове пока что мозги, а не каша, чтобы забыть.

Берт вскинул свои кустистые брови.

С сороковых годов, с начала «холодной войны», формирование политики американского правительства находилось под постоянным влиянием группы из пяти патрициев с Восточного побережья. Эти люди являлись главными советниками у многих президентов. Первоначально они входили в кабинет министров или были послами, а позже стали частными консультантами у республиканских президентов, и не только у них. По слухам, в конце семидесятых Картер консультировался с ними по вопросу об американских заложниках в Иране. Говорили, что, следуя их рекомендациям, он дал добро миссии по спасению заложников. Операция закончилась полным провалом, что расчистило путь в Белый дом Рональду Рейгану. С годами эти люди превратились в легенду, их стали называть «Большими советниками».

— Джонатану Миллгейту сейчас где-то около восьмидесяти, — предположил Питтман. — Его мать была дамой из высшего общества в Бостоне. Отец стал миллиардером, сколотив капитал на удачных инвестициях в железные дороги и системы связи. Миллгейт в тридцать восьмом году блестяще окончил Йельский университет и получил диплом юриста по международному праву. Эта специальность пришлась весьма кстати во время второй мировой войны. Миллгейт поступил в Государственный департамент, где стал быстро продвигаться по службе. Сначала посол в СССР, затем постоянный представитель США в ООН, потом государственный секретарь, советник по вопросам национальной безопасности. Несмотря на свою близость к Трумэну, он сменил партийную принадлежность и стал республиканцем и незаменимым советником Эйзенхауэра. С Кеннеди близок не был. А вот Джонсон, несмотря на принадлежность к другой партии, прибегал к его помощи, формируя политику во Вьетнаме. В Белом доме Никсон в еще большей степени стал полагаться на опыт Миллгейта. Но неожиданно Джонатан Миллгейт исчез из поля зрения и удалился в свой особняк в Массачусетсе. Интересно, что, несмотря на свое уединение, он сохранил влияние отнюдь не меньшее, чем высокопоставленный правительственный чиновник или сенатор.

— Сегодня утром у него случился инфаркт.

Питтман молча ждал продолжения.

— Здесь, в городе.

— Но, очевидно, не с летальным исходом, раз субъект пока жив.

— Поскольку «Кроникл» идет к концу, мы можем позволить себе эксперимент. Некролог должен быть обстоятельным, полновесным, насыщенным фактами, написанным умно и в хорошем стиле. Мы врежем его между первой и редакционной полосами, как в свое время другие твои материалы.

— Итак, ты делаешь ставку на то, что он не продержится больше недели, считая с завтрашнего дня, и умрет раньше, чем скончается «Кроникл».

— Нет. Я ставлю на твою увлеченность работой, на то, что ты не захочешь ее бросать. На то, что, убитый горем, не умрешь вместе с «Кроникл».

— Ставка для сосунков, верный проигрыш.

— Боюсь, долгая работа в отделе некрологов делает человека болезненно впечатлительным.

— Верно, — сухо откликнулся Питтман. — И в отделе внутренней политики тоже. Только здесь совсем не та впечатлительность.

С этими словами он повернулся, чтобы выйти.

— Погоди, Мэтт. Есть еще дело.


7

<p>7</p>

Питтман оглянулся и увидел в руках Берта конверт. В груди у него похолодело.

— Парень, который замещал тебя вчера, нашел это в ящике стола. — Берт открыл конверт. — Письмо адресовано мне, поэтому он решил, что лучше вручить его сразу. — Берт положил перед собой листок бумаги. — Похоже, оно оказалось у меня раньше, чем ты рассчитывал. Не кажется ли тебе, что написано слишком безлико, особенно если учесть, через что нам пришлось пройти.

Питтман стал перечитывать записку. Он помнил дословно все.

"Мэтью Питтман, 38 лет, 12-я западная улица, умер в среду в результате нанесенного самому себе огнестрельного ранения.

Поминальная служба начнется в субботу в полдень в Таверне Донована на 10-й западной улице. Вместо цветов желающие могут от имени Джереми Питтмана внести пожертвования в Фонд борьбы с раком у детей".

— Это все, что я был способен придумать.

— Краткость, конечно, огромное достоинство. — Берт постучал пальцем по листку. — Однако не меньшим достоинством является и информационная насыщенность. Ты не упомянул, что работал в «Кроникл».

— Не хотел ставить газету в неловкое положение.

— И не сообщил, что после тебя осталась бывшая жена Эллен.

В ответ Питтман только пожал плечами.

— Ты, видимо, и ее не хотел ставить в сложное положение? — спросил Берт.

Питтман вновь пожал плечами.

— У меня не поднялась рука, когда я увидел новую фамилию Эллен. В итоге выбросил все к чертям.

— Хорошо бы тебе с такой же легкостью разрешить все свои проблемы. Итак, восемь дней, Мэтт, ты обещал мне.

— Верно.

— Ты передо мной в долгу.

— Знаю, — с нажимом ответил Питтман. — Я не забыл того, что ты сделал для...

Чтобы выйти из неловкого положения, он взглянул на часы.

— Почти полдень. Начну работать над некрологом сразу после ленча.


8

<p>8</p>

Этот бар имел перед другими несколько преимуществ: во-первых, стоял в стороне, во-вторых, не был процветающим и, в-третьих, его не посещали сотрудники «Кроникл». Здесь Питтман мог быть уверен, что никто не помешает ему пить. В кабак частенько забегали игроки в подпольную лотерею, благодаря которым он и существовал. Когда Питтман вошел и попросил выпить, бармен, казалось, был шокирован. Ему редко доводилось встречать законопослушного гостя.

Питтман вертел в руках стакан с двойным бурбоном со льдом и решал напечатанный в газете кроссворд. Лишь бы отвлечься. Берт тоже пытался его отвлечь и преуспел в этом. А вот кроссворд не дал никакого эффекта. В сознании Питтмана бились два слова: Джонатан Миллгейт.

Питтману уже довелось однажды работать над статьей, посвященной Миллгейту. Это было давно, еще до смерти Джереми. Питтман в то время занимался внутриполитическими проблемами. Семь лет тому назад ходили слухи, что Джонатан Миллгейт якобы выступал посредником в одной из секретных операций Белого дома, в ходе которой некоторым правым режимам Латинской Америки нелегально поставлялось оружие в обмен на содействие в войне с наркотиками. Больше того, люди шептались о том, что Миллгейт получил кругленькие суммы как от латиноамериканских диктаторов, так и от производителей оружия за посредничество в этом тайном бартере.

Однако Питтману так и не удалось обнаружить фактов, подтверждающих эти слухи. Миллгейт, долгое время пребывавший в центре общественного мнения, стал на удивление незаметной, скрытной личностью. Свое последнее интервью он дал в 1968 году, после весеннего наступления вьетнамцев, ведущему сотруднику «Вашингтон пост», в котором выразил свою полную поддержку намерениям администрации Никсона направить во Вьетнам крупные контингенты американских солдат. Поскольку Миллгейт пользовался огромным авторитетом, его высказывания, безусловно, воспринимали как точку зрения других консервативных специалистов-политологов и как позицию его коллег — «Больших советников». Все считали, что Миллгейт, по существу, пропагандировал политику, разработанную самими «Большими советниками», которые позднее сумели убедить Белый дом взять авторство на себя. Суть политики состояла в том, чтобы еще глубже вовлечь США во вьетнамскую войну.

К тому времени, когда Питтман заинтересовался Миллгейтом в связи с возможным скандалом, тайное влияние Миллгейта на деятельность президента было настолько мощным, что о его дипломатических способностях ходили легенды. Однако все правительственные источники информации не могли или не хотели упоминать об этом человеке. В результате Питтман (с бьющей через край энергией, в расцвете сил, движимый высокими мотивами) отправился к Берту Форситу и попросил разрешения провести журналистское расследование легенд о Миллгейте.

Журнал телефонных переговоров Питтмана пополнился примерно сотней записей о попытках переговорить с кем-нибудь из деловых или правительственных кругов, кто хорошо знал великого человека. Однако ни один из них не согласился на интервью. Питтман связался с юридической конторой Миллгейта, надеясь организовать встречу с ним. Питтмана Бог знает сколько продержали у телефонной трубки, отсылая от секретаря к секретарю, и сообщали телефонные номера, которые, как оказалось, уже давно были отключены. Питтман даже позвонил в Министерство юстиции в надежде, что кто-нибудь из членов комиссии, расследовавшей дело Миллгейта, наведет на его след. Но в министерстве Питтману сообщили, что не нуждаются в контактах с Миллгейтом, поскольку слухи о получении им выплат в связи со скандалом с вооружениями не нашли подтверждения, и расследование давно прекращено.

— Не могли бы вы назвать имя адвоката, представлявшего интересы Миллгейта в ходе первоначальных дискуссий?

После длительной паузы человек ответил:

— Нет, не могу.

— Я не расслышал вашего имени, когда вы начали разговор. Назовитесь, пожалуйста, еще раз.

Но в трубке раздались гудки.

Пришлось обратиться к компьютерному гению, который счел написанную о нем статью Питтмана вполне справедливой. Речь шла о мотивах, побудивших его влезть в секретные электронные файлы Министерства обороны.

— Я лишь хотел показать, насколько это просто и как слабо защищены секретные файлы, — без конца твердил непризнанный гений.

Но в патриотизм специалиста почему-то не верили и отправили его на три года за решетку. Недавно гений вышел из заключения. Он был несказанно рад встрече с Питтманом и, сетуя на допущенную по отношению к нему несправедливость, охотно согласился выполнить просьбу своего заступника. Он с восторгом использовал модели и подключился к электронным файлам телефонной компании в Массачусетсе.

— Не указанный в справочнике номер? Никаких проблем. Кстати, посмотрите, ваш дружок имеет целых четыре...

Питтман, глядя на мерцающий экран монитора, принялся записывать цифры.

— Забудьте о ручках и перьях. Я сделаю для вас распечатку.

Таким образом Питтман узнал номера частных телефонов Миллгейта, адрес особняка в Бостоне и даже местонахождение загородного поместья, именуемого «Виноградник Марты». Преисполненный решимости, он позвонил по всем четырем личным номерам. С Питтманом разговаривали весьма почтительно, пока он не сообщал о своем намерении.

— А как вы узнали этот номер?

— Соедините меня, пожалуйста, с мистером Миллгейтом.

— Повторите, какую газету вы представляете?

Ровно через пятнадцать минут после очередной безуспешной попытки связаться с Миллгейтом Питтмана пригласили в кабинет Берта Форсита.

— Ты отстраняешься от работы по Миллгейту.

— Это, наверное, шутка?

— Хотел бы, чтобы это было так. Но только что позвонил издатель «Кроникл», которому, в свою очередь, звонил некто чертовски влиятельный. Я получил строгое указание дать тебе другую тему.

— И ты всерьез собираешься это сделать?

Берт выпустил тонкую струйку дыма, покосился на нее (в те далекие дни курение в здании еще не было запрещено) и произнес:

— Очень важно знать точно, когда следует проявить твердость, а когда уступить. Сейчас следует уступить. Не похоже, что тебе удалось раскопать что-то серьезное. Согласись, ты отправился на охоту в надежде на слепую удачу, полагая, что получится статья. Но ты и так уже потратил уйму времени и, говорят, нарушил закон, добывая телефоны Миллгейта. Это правда?

Питтман промолчал.

— Поработай-ка пока вот по этой теме.

Еще несколько дней Питтман злился на Берта, но затем обратил свой гнев на иной объект. Почти синхронно произошли два события. Во-первых, Питтману было поручено подготовить материал о жестоком обращении полиции с гражданами. Во-вторых, он в один из уик-эндов отправился в Бостон, чтобы покрутиться около особняка Миллгейта и посмотреть, не покинет ли этот великий человек свое обиталище. Питтман намеревался последовать за лимузином Миллгейта и, если повезет, взять у того небольшое интервью. Ровно через минуту после того, как Питтман остановил машину на обрамленной деревьями улице, к нему подкатил патрульный полицейский автомобиль. Через час его уже допрашивали в полицейском управлении как подозреваемого в попытке кражи со взломом. А два часа спустя поместили в камеру предварительного заключения, где двое заключенных затеяли с ним драку и избили так, что потом только на дантиста пришлось потратить тысячу долларов.

— Упрямец! — только и мог сказать Берт, навестив Питтмана в больнице.

Стягивающая сломанную челюсть проволока не позволила Питтману ответить должным образом.


9

<p>9</p>

Питтман прикончил еще одну порцию «Джека Дэниэлса» и посмотрел в сторону бармена, который, кажется, не переставал удивляться, что в его заведение пожаловал законопослушный посетитель. Вскоре в слабо освещенный бар вошел мужчина с пухлым коричневым свертком, удивленно вскинул брови при виде Питтмана, обменялся взглядом с барменом, пожавшим плечами, и проследовал в комнату в дальнем конце зала.

Питтман хотел было заказать еще один бурбон, но часы уже показывали половину второго. Однако засиделся же он, поглощенный своими думами! Питтман давно не вспоминал Миллгейта. Забыл о нем задолго до болезни Джереми. Челюсть зажила. С тех пор он выполнил не одно задание главного редактора. Миллгейт же ухитрялся по-прежнему оставаться в тени. Единственным напоминанием о нем служили приступы боли в челюсти, особенно при холодной погоде. Иногда, потирая пальцами место перелома, он припоминал, как пытался разыскать покалечивших его заключенных. Оказалось, этих типов посадили в камеру всего за полчаса до него по обвинению в пьянстве в общественном месте. Однако Питтман не ощутил запаха спиртного, когда его били. А вскоре их якобы по ошибке, в результате бумажной путаницы, освободили. Имена у них оказались весьма распространенные, а адреса временные. Питтману так и не удалось их найти, выяснить, кто они и какова роль Миллгейта в этой операции.

Послеполуденное солнце ослепило Питтмана, когда он вышел из полутемного бара. Разболелась голова, и в то же время он ощутил приступ ярости, постепенно вытеснявшей холодное отчаяние. Аристократы всегда возмущали его своей уверенностью в том, что богатство и общественное положение возводят их чуть ли не в ранг в королей. Его выводила из себя их наглость, полное презрение к ответственности за собственные поступки. В бытность свою сотрудником отдела внутренней политики Питтман лучшие свои статьи посвящал преступной деятельности людей, принадлежавших к сливкам общества. И Джонатан Миллгейт мог оказаться самой крутой фигурой, низвергнутой со своего пьедестала Питтманом. Следовало только проявить больше настойчивости.

Вспышка гнева неожиданно погасла. Впереди, на шумном перекрестке, среди остановленных красным огнем светофора пешеходов, он заметил высокого, стройного мальчишку с длинными волосами, покатыми плечами и узкими бедрами. Тот притопывал ногой в такт неслышной остальным музыке. Мальчишке было лет пятнадцать. Куртка с изображением какой-то рок-звезды, выцветшие почти до белизны джинсы, высокие кроссовки зеленого цвета с фирменными знаками. Со спины парнишка был так похож на Джереми, что сердце Питтмана будто сжали тисками. Но когда юноша повернул голову, чтобы переброситься словом с попутчиком, оказалось, что у него с Джереми нет ничего общего. Твердый подбородок, здоровый цвет лица, великолепные зубы, не то что у Джереми, которому приходилось носить во рту проволочную стяжку для исправления формы зубов. Но далекий от физического совершенства Джереми был образцовым сыном. Конечно, и с ним возникали проблемы, он не всегда получал отличные оценки, не всегда был достаточно уважительным к родителям, но как его Питтману не хватало! Наделенный удивительным чувством юмора, мальчик нес в себе столько радости, что жизнь рядом с ним казалась лучше, светлее.

«Теперь все это кончилось», — подумал Питтман.

Короткая вспышка гнева, которую он ощутил, размышляя о Миллгейте, не имела больше никакого значения. Она пришла из иного времени, иной жизни, из прошлого — еще до болезни Джереми. Питтмана выводили из себя намерения Берта. Что он вообразил! Неужели какое-то паршивое задание написать о Джонатане Миллгейте может отвлечь Питтмана от его скорби?

Да он просто оскорбил память мальчика. Пусть оставит эту идею.

Нет. Надо сдержать данное слово. Нельзя оставаться в долгу перед кем бы то ни было.


10

<p>10</p>

В былые времена Питтман отправился бы в подвальный этаж, где хранились микрофильмы всех изданий газеты за прошлые годы, и нашел бы в главном каталоге карточки «Миллгейт» и «Большие советники» с указанием номеров «Кроникл» и тех полос, где они упоминались. Затем просмотрел бы микрофильмы. По традиции место хранения микрофильмов именовалось моргом. И хотя потом на смену микрофильмам пришли электронные базы данных, Питтману, поглощенному мыслью о смерти, казалось, что он входит в морг, когда, усаживаясь за компьютер, он нажимал клавиши, открывавшие доступ к архивам.

Питтмана нисколько не удивила довольно скупая информация о Миллгейте, ведь он почти не появлялся на публике. С того времени, когда семь лет назад Питтман проводил свое расследование, появилось всего несколько крошечных сообщений. Миллгейт и остальные «Большие советники», уже не связанные напрямую с правительством, но все еще пользующиеся огромным влиянием, присутствуют на обеде в Белом доме в честь вручения Миллгейту «Медали Свободы» — высшей американской награды для гражданских лиц. Миллгейт сопровождает президента на борту «Эйр Форс-1» в Женеву на конференцию по проблемам мировой экономики. Миллгейт создает институт по изучению процессов реконструкции России в посткоммунистический период. Миллгейт выступает перед сенатским комитетом с речью в поддержку кандидата на пост верховного судьи — по странному совпадению сына одного из «Больших советников».

Зазвонил телефон.

Питтману сообщили, что при пожаре погибла женщина пятидесяти двух лет, незамужняя, бездетная, безработная. Не связанная с какими-либо обществами или организациями. Не имевшая никаких родственников, кроме брата, с которым беседовал Питтман. Все ясно. Траурное объявление в газете должно быть максимально кратким. Брат не пожелал, чтобы его имя упоминалось, опасаясь нашествия кредиторов погибшей сестры.

Бессмысленность земного существования этой женщины ввергла Питтмана в еще большую тоску. Закончив разговор, он в унынии покачал головой и покосился на циферблат часов. Без нескольких минут три. Мрачные тона, в которых Питтман видел все окружающее, стали еще темнее.

Опять зазвонил телефон.

На этот раз в трубке раздался голос Берта Форсита:

— Как дела с некрологом Миллгейта?

— Он что?..

— Пока в реанимации.

— Очень мало фактов. Сделаю к концу дня.

— Не жалуйся, что мало фактов, — сказал Берт. — Они есть. И мы оба это знаем. Материал должен быть весомым. Семь лет назад ты так легко не сдался бы. Копай глубже. В те времена, помню, ты сетовал, что никак не можешь повидаться с Миллгейтом. Что ж, сейчас его местонахождение известно. Я уже не говорю о родственниках и знакомых, которые сидят около него в больнице. Поговори с ними. Попробуй пробраться в палату и побеседовать с Миллгейтом.


11

<p>11</p>

Питтман довольно долго простоял на улице напротив серого здания больницы. День для середины апреля выдался достаточно теплым, но как только солнце скрылось за небоскребами, Питтман стал зябнуть и обхватил себя обеими руками за плечи.

В этой же больнице умер Джереми. Питтман сейчас находился на том самом углу, где частенько простаивал ночами после посещений Джереми, как раз напротив отделения неотложной помощи. С этого места виднелось окно его палаты на десятом этаже. Стоя во тьме, он молил Бога, чтобы Джереми не просыпался от приступов рвоты, вызванных химиотерапией.

Сквозь шум уличного движения прорвался звук сирены. «Скорая помощь» вынырнула из потока машин и быстро подкатила к входу в приемный покой. Выскочившие из машины санитары поспешно извлекли каталку с пациентом. Прохожие, не замедляя шага, с любопытством поглядывали на возникшую суету.

Питтман сглотнул слюну, покосился вверх, на окно, которое по-прежнему называл окном Джереми, и отвернулся. Джонатан Миллгейт находился в отделении реанимации для взрослых, на шестом этаже, через зал от детского отделения, где умер Джереми. Питтман покачал головой. У него не было сил войти в больницу, подняться на тот этаж, посмотреть на людей, ждущих вестей о тех, кто им дорог. Вряд ли ему удастся не поддаться их настроению, не вообразить, будто он один из них и ждет сообщений о состоянии Джереми.

Нет, это выше его сил.

И он решил отправиться домой. Но не на такси, а пешком, чтобы как-то убить время. Смеркалось. Он озяб и несколько раз останавливался, чтобы выпить — на это тоже требовалось время. Лифт, когда он поднимался к себе на третий этаж, страшно скрипел. Питтман вошел в квартиру, закрыл дверь и услышал сквозь тонкую стену доносившийся из соседней квартиры громкий хохот телевизионного шоу. Он тут же налил себе выпить. Убить время.

Питтман зажег в кухне свет, выдвинул ящик и вынул из него кольт. Сейчас восемь часов вечера, подумал он, за стеной как раз закончилось одно шоу и началось другое. Питтман не сводил с пистолета глаз, сфокусированных на поблескивающем синеватом металле; спусковой крючок и дульное отверстие, из которого вылетает пуля, казались неестественно большими, словно он смотрел на них сквозь увеличительное стекло.

Вдруг он услышал мужской голос с хорошо отработанными модуляциями, доносившийся из соседней квартиры. Этот голос принадлежал...

Телевизионному диктору, читающему новости? Нахмурившись, Питтман перевел взгляд с кольта на часы. После шуршания 10:03 превратилось в 10:04. Питтман еще больше нахмурился. Целиком поглощенный пистолетом, он не заметил, как пролетело время. Рука дрожала, когда он прятал оружие в ящик. Диктор за стеной что-то сказал о Джонатане Миллгейте.


12

<p>12</p>

— Давненько не видел тебя, Мэтт, — произнес крупный мужчина, с виду итальянец. Из-под бейсбольной шапочки клуба «Нью-Йорк Янкис» выбивались клочья седых волос. Свитер на мужчине был с эмблемой того же клуба. Он что-то помешивал половником в большой дымящейся кастрюле, судя по запаху, куриную лапшу.

В продолговатом зале ресторанчика вдоль одной стены стояли пластмассовые столики, вдоль другой тянулась стойка бара. После вечерней улицы свет люминесцентной лампы под потолком казался слишком ярким, и Питтман невольно зажмурился. Усаживаясь у стойки, Питтман кивнул единственному посетителю — негру, потягивающему кофе за одним из столиков.

— Долгонько тебя не было, — сказал повар. — Ты что, болел?

— Все твердят в один голос, что я плохо выгляжу. И тебе так кажется?

— А может, это ты с перепою. Все болтается на тебе, как на вешалке. Сколько сбавил? Фунтов десять? Пятнадцать? А мешки под глазами какие! Небось, не спишь по ночам.

Питтман ничего не ответил.

— Итак, с чего сегодня начнешь?

— С просьбы об услуге.

Повар продолжал помешивать суп и, по-видимому, не расслышал ответа.

— Я принес тебе кое-что на хранение. Возьмешь?

— Что именно? — Повар взглянул на коробку, лежавшую перед Питтманом, и спросил с облегчением: — Это?

Питтман кивнул. В картонной коробке, где когда-то хранилась бумага для принтера, теперь был спрятан полуавтоматический кольт и запас патронов. Питтман предусмотрительно натолкал в коробку обрывков газеты, чтобы пистолет лежал неподвижно и не стучал. Коробка была несколько раз обернута клейкой лентой.

— Убери подальше, — попросил Питтман. — Если хочешь, могу заплатить...

— Не надо, — ответил повар. — Что в ней? Почему не можешь держать ее дома? Надеюсь, ничего особенного?

— Ничего. Всего-навсего пистолет.

— Пистолет?

Питтман ухмыльнулся с таким видом, словно пошутил, и соврал:

— Здесь распечатка и компьютерные дискеты к книге, над которой я работал. Панически боюсь пожаров. Хотел попросить приятельницу, но мы только что вдрызг разругались. Пусть один экземпляр хранится вне дома.

— Книга? О чем, интересно?

— О самоубийствах. А теперь не нальешь ли мне немного супа?

Впервые за последние тридцать шесть часов Питтман решил поесть.


13

<p>13</p>

Питтман отдал пистолет повару, опасаясь, как бы не потерять контроль над собой раньше, чем «Кроникл» благополучно скончается. А он должен выполнить обещание, данное Берту Форситу. Он затратил столько усилий, чтобы прожить этот день, испытал такую пустоту и горечь! А ведь впереди еще восемь. Хватит ли мужества продержаться? Так что пусть лучше пистолет полежит в другом месте. Пока он сходит за ним, успеет взять себя в руки.

А сейчас он должен отвлечься. Так хочет Берт Форсит. Ему плевать на Джонатана Миллгейта. И на свою карьеру. И даже на «Кроникл». Но не на Берта Форсита. В память о Джереми Питтман считал себя обязанным выполнить обещание. Еще восемь дней.

И Питтман снова отправился в больницу. На сей раз на такси. Хотя все его существо восставало против этого. Он предпочел бы идти пешком, чтобы потратить как можно больше времени. Но в столь поздний час это было небезопасно. Какая злая ирония! Он, мечтающий о смерти как об избавлении, боится, что его убьют раньше времени.

Вернуться в больницу Питтмана побудило упоминание о Миллгейте в программе новостей. Может, Миллгейт умер и в этой связи дается краткая информация о его общественной деятельности? А у Питтмана еще не готов некролог для утреннего выпуска газеты. Он подвел Берта! Но потом Питтман понял, что речь шла не о смерти Миллгейта, а о том, что он по-прежнему в реанимации.

Вот-вот мог разразиться скандал, связанный с прошлой деятельностью Миллгейта. К немалому ужасу властей, пресса пронюхала о докладе специального прокурора Министерства юстиции. В его черновом наброске, не предназначенном для публикации, высказывалось предположение, что Миллгейт выступал как посредник в тайной операции, не получившей одобрения конгресса. Суть операции заключалась в попытке определенных сил воспользоваться ситуацией, сложившейся после распада Советского Союза, и закупить партию ядерного оружия.

Обвинения против Миллгейта не нашли фактического подтверждения. В докладе для внутреннего пользования содержалась всего-навсего оценка того, куда могло завести дальнейшее расследование. Безапелляционность диктора превращала предположение в установленный факт. Виновен, пока не докажет обратное. Уже второй раз за последние семь лет имя Джонатана Миллгейта связывали с крупным скандалом в области вооружений. Питтман понимал: если и сейчас он не сумеет провести расследование или, по крайней мере, не получит объяснений от людей Миллгейта, у Берта Форсита будут все основания упрекнуть его в нарушении обещания, данного газете, которой отпущено так мало времени. Ради Берта, точнее, ради того, что Берт сделал для Джереми, Питтман должен приложить максимум усилий.


14

<p>14</p>

Питтман стоял на улице напротив отделения неотложной помощи. Было уже за полночь. Мелкий дождь усиливал апрельский ночной холод. Он застегнул наглухо свой измятый плащ, ощущая в то же время, как проникает сырость сквозь подошвы ботинок. Изморось окружала легкой пеленой мерцающие уличные фонари и более яркие прожекторы над входом в неотложку. Окна некоторых палат едва светились, заставляя Питтмана с особой остротой ощущать собственное одиночество. Окно Джереми на десятом этаже было совсем темным, и, бросив на него взгляд, Питтман с мучительной тоской направился к больнице.

В этот час уличное движение замерло, а возле отделения неотложной помощи почти не было машин. Вдруг издалека донесся звук сирены. Дождь усилился, его капли поползли за воротник. За время болезни сына Питтман вдоль и поперек изучил больницу. Знал, где какое отделение, залы ожидания, пустовавшие по ночам, где стоят автоматы кофеварки, где можно купить сандвич, если кафетерий закрыт. Замирая от волнения, он провожал Джереми на сеансы химиотерапии через вестибюль главного входа. Болезнь сделала сына очень хрупким, и Питтман постоянно опасался, как бы кто-нибудь его не толкнул. Из-за болезни крови все раны и ушибы у Джереми заживали медленно. Питтмана бесило, когда люди в вестибюле удивленно пялились на облысевшего пятнадцатилетнего парнишку с ввалившимися щеками. На голом черепе Джереми видны были синеватые кровеносные сосуды, расположенные близко к поверхности кожи. Чтобы не травмировать мальчика, Питтман нашел другой путь — через небольшую дверь за углом слева от отделения неотложной помощи. Этим входом в основном пользовались ординаторы и медицинские сестры. Кроме того, Питтман обнаружил, что лифты там ходят быстрее, возможно, потому, что нагрузка меньше.

И сейчас, когда Питтман приближался к этому входу, воспоминания стали такими яркими, что, казалось, Джереми идет рядом. Недалеко от входа стояла машина «скорой помощи», принадлежавшая частной компании. Серая. Без эмблемы больницы. Сквозь щель между занавесками на заднем стекле Питтман увидел кислородный прибор и несколько мониторов для показателей жизненных функций. Человек в белом халате проверял медицинское оборудование.

Питтман обошел машину. Мотор работал на холостом ходу. Фары были погашены. Широкоплечий приземистый мужчина в темном костюме бросил окурок в лужу и насторожился, заметив Питтмана.

«Да, — подумал Питтман, — без сигареты на таком дожде долго не простоишь».

Кивнув человеку, который и не подумал ответить на приветствие, Питтман потянулся к ручке двери. Вдруг он заметил, что лампочка над входом погашена. Войдя в здание и поднявшись по четырем бетонным ступеням на лестничную площадку, Питтман увидел второго здоровяка в темном костюме, который подозрительно смотрел на Питтмана. При этом выражение лица у него было жестким. Он стоял, прислонившись к стене в самом начале лестницы, ведущей наверх.

Но Питтман не собирался подыматься наверх, а направился через площадку к залитому светом больничному коридору. В нос ему ударил хорошо знакомый едкий запах антисептиков, пищи и лекарств. Этот запах буквально въелся в стены, и Питтман каждый день его ощущал. Днем и ночью все этажи были заполнены им. Впитала его в себя и одежда Питтмана. И он до сих пор ощущал его дома, хотя после смерти Джереми уже прошла не одна неделя.

Все эти воспоминания ожили с такой отчетливостью, что Питтман заколебался. Неужели он снова должен пройти через это, чтобы не обидеть Берта? Впервые после смерти Джереми он переступил порог больницы. Покинув лифт, Питтман вошел прямо в коридор.

Только бы у него не возникло искушение подняться на десятый этаж, к палате Джереми, вместо того чтобы выйти на шестом, где сейчас находился Миллгейт и где в реанимации умер сын.

Неожиданно внимание его привлек звук за спиной. От стены рядом с дверью, в которую только что вошел Питтман, отделился мужчина с широкой выпуклой грудью, в слишком длинной для его роста ветровке. Направляясь к лифту, Питтман не мог заметить его в том месте, где он стоял.

— Чем могу помочь? — произнес он таким голосом, словно только что проглотил битое стекло. — Заблудились? Вам куда надо?

— Не заблудился. Скорее растерялся.

Агрессивный тон мужчины заставил Питтмана насторожиться. Инстинкт подсказывал, что правду говорить нельзя.

— На десятом этаже лежит мой сын. Мне разрешено оставаться около него по ночам. Но иногда я просто не могу заставить себя идти к нему.

— Хм. На десятом этаже, говорите? И что, серьезно болен?

— Рак.

— Да, действительно серьезно.

Человек говорил с таким явным безразличием, что Питтману стало не по себе. Он придумал на ходу вполне правдоподобную версию. И вид у него был прямо-таки невинный. Упаси Бог открыть настоящую причину своего появления в больнице типу, который неизвестно что прячет под ветровкой.

Звук шагов заставил Питтмана оглянуться. В помещении появился второй здоровяк — в плаще. Он стоял, прислонившись к стене, как раз напротив того места, где раньше находился человек в ветровке. На их одежде не было следов дождя. А дождь начался уже минут пятнадцать тому назад. Значит, они ждали по крайней мере четверть часа, подумал Питтман. С какой целью? Тут он вспомнил о человеке с сигаретой и втором, на лестнице, и еще больше напрягся.

— В таком случае вам лучше побыстрее подняться к вашему парню, — произнес тот, что в плаще.

— Вы правы, — ответил Питтман, нажимая на кнопку вызова и чувствуя, что нервы на пределе.

Неожиданно раздался звонок, и двери кабины раздвинулись.

— Я не могу взять на себя такую ответственность!

— Никто этого от вас и не требует. Теперь он мой пациент.

Кабина была переполнена. Двое санитаров поспешно вывезли из нее каталку, на которой лежал человек с кислородной маской на лице. От левой руки больного тянулась гибкая трубка к капельнице с физиологическим раствором. Капельницу держала медицинская сестра, семенящая вслед за каталкой. Худощавый молодой человек спорил с пожилым краснолицым мужчиной, со стетоскопом на шее и папкой в руках, в которой, видимо, была история болезни.

— Но риск слишком...

— Я же сказал, что всю ответственность беру на себя.

Молодой человек выскользнул из лифта, и в тот же самый момент Питтман почувствовал, как чьи-то руки обхватили его сзади за плечи и отшвырнули в сторону. Каталка, два санитара, медсестра и молодой человек пронеслись мимо него по направлению к лестничной клетке. Когда краснолицый бросился вслед, чтобы остановить их, на его пути встали двое верзил, находившихся в лифте.

— Проклятье! Сейчас же пропустите меня!

— Спокойно, док. Все в полном ажуре.

Питтман поморщился от боли в плечах. Через стеклянную дверь он увидел, как человек на площадке бросился к входным дверям и распахнул их. Санитары протолкнули каталку через дверной проем, приподняли и помчались вниз по ступеням, ведущим к выходным дверям. Все еще удерживаемый за плечи, Питтман повернул голову и заметил снаружи у дверей того, кто недавно курил сигарету.

Санитары с каталкой, медицинская сестра и напористый молодой человек исчезли в ночи. Мрачный коренастый мужчина, отпустив Питтмана, выскочил на лестничную клетку и оттуда через входную дверь на улицу.

Человека со стетоскопом била дрожь.

— Господи, я позвоню в полицию. Они не имеют...

Конца фразы Питтман не услышал. Его заглушил звук захлопывающихся дверей частной «скорой помощи», стоявшей у входа. Он выбежал наружу. И вглядываясь во тьму, увидел отъезжающую «скорую» и следующий за ней темный «олдсмобиль».

Питтман, не задерживаясь, выбежал под дождь. Наблюдая, как изо рта при дыхании вырывается пар, он шлепал по лужам в ту сторону, где на углу находилась неотложная помощь. Там было легче поймать такси. В этом Питтман убедился, еще когда навещал Джереми.

Такси вынырнуло из-за поворота, едва не сбив Питтмана.

— Не зевай, приятель!

Питтман поспешно влез в машину.

— Видите впереди частную «скорую»? — Он показал туда, где в квартале от них серый микроавтобус и «олдсмобиль» остановились у светофора. — В ней мой отец, его перевозят для лечения в другую больницу. Держитесь за ними.

— Что-то не так в этой больнице?

— Нет необходимого оборудования. Быстрее. Пожалуйста. — Питтман вручил водителю двадцать баксов, и такси рванулось вперед.

Питтман сидел на заднем сиденье, стирая со лба капли дождя и пытаясь восстановить дыхание.

«Что здесь, черт побери, происходит?» — подумал он.

Хотя лицо пациента на каталке было скрыто кислородной маской, Питтман успел заметить морщинистые, с коричневыми пятнами руки, такую же морщинистую тонкую шею и сухие, жидкие седые волосы. Старик. Сомнений нет. Для далеко идущих выводов этого, разумеется, маловато, но Питтман не мог отделаться от мысли, что на каталке был не кто иной, как Джонатан Миллгейт.


15

<p>15</p>

— Вы, кажется, сказали, что вашего папашу перевозят в другую больницу.

— Совершенно верно.

— Ну тогда, значит, не в Нью-Йорке. Потому что мы уже в Нью-Рошели. Вы разве не заметили?

Питтман прислушивался к равномерному постукиванию дворников по лобовому стеклу и шелесту шин на сыром асфальте. Он усиленно придумывал приемлемое объяснение.

— На «скорой помощи» есть радио. Возможно, они связались с больницей и выяснили, что там тоже нет необходимого оборудования.

— На Лонг-Айленде, где я живу, полно отличных лечебниц. Не понимаю, почему бы им не двинуть туда? А что с вашим стариком?

— Мотор барахлит.

— Да... У моего брата тоже. Тридцать лет курит. Сейчас с трудом ходит по комнате. Будем надеяться, что у вашего папаши хватит силенок, потому что «скорая», похоже, не собирается останавливаться и в Нью-Рошели. Господи, еще немного, и мы попадем в Коннектикут.

Яркий свет фар рассекал струи дождя.

— Пожалуй, сообщу диспетчеру, как обстоят дела. Мне очень жаль вашего отца, но давайте договоримся, приятель. Если мы доедем до Стэмфорда или до другого такого же Богом забытого места, мне ни за что не найти пассажира обратно в город. Так что платить будете за оба конца.

— Согласен.

— Каким образом?

Дождь громко барабанил по крыше.

— Простите, я не расслышал. Вы что-то спросили?

— Каким образом вы собираетесь мне платить? Наличные есть? По первой прикидке это не меньше сотни баксов.

— Не беспокойтесь, свое получите.

— Как же не беспокоиться? А вдруг у вас нет наличных? Постойте, похоже, они поворачивают.

У поворота на север на дорожном указателе значилось: «СКАРСДЕЙЛ/УАЙТ ПЛЕЙНС».


16

<p>16</p>

— Что за деревья там, справа?

— Похоже на парк, — сказал Питтман.

— Или на лес. Мы, приятель, черт знает куда заехали. Так я и знал. Где тут в этой глуши искать пассажира?

— Какая же это глушь? Видите, там, слева, дома. Это какое-то селение. И довольно крупное. Вон впереди указатель. Что там? Ага, «САКСОН ВУДЗ. ПАРК И ГОЛЬФ-КЛУБ». Я же сказал вам, что это не деревня.

— Что ж. Эти ребята на «скорой», видимо, привезли вашего папашу поиграть в гольф или... Постойте. Они притормаживают.

Такси тоже замедлило ход.

— "Скорая" сворачивает, — сказал Питтман. — Направо.

Они проехали вдоль высокой каменной ограды и ворот, закрывающих путь на въездную аллею. Когда хвостовые огни «скорой помощи» и «олдсмобиля» исчезли в темноте, створки металлических кованых ворот закрылись, приведенные в действие электроникой.

— Чудно, в наши времена больницы строят как особняки, — удивился водитель. — Что, черт побери, происходит, приятель?

— Понятия не имею.

— Как это?

— Честно. Сам ничего не понимаю. Отец серьезно болен. Я думал, что...

— Слушайте, а может быть, здесь наркотики?

Питтман в замешательстве ничего не ответил.

— Вы не слышали, о чем я спросил?

— Нет, наркотики здесь ни при чем. Вы же собственными глазами видели, «скорая» отъезжала от больницы.

— Это верно. Ну ладно, я не намерен кататься до утра вокруг Скарсдейла. Нутром чую, что где-то рядом. Путешествие окончено, приятель. Или вы возвращаетесь вместе со мной, или выметаетесь из машины. В любом случае платить за оба конца.

Водитель развернул машину в обратную сторону.

— О'кей. Я сойду там, где они свернули с дороги, — сказал Питтман.

Таксист выключил фары и остановил автомобиль в пятидесяти ярдах от ворот.

— Это на всякий случай, если вы не захотите сообщить, что следили за ними, — пояснил он.

— Я же говорю, здесь нет никаких наркотиков.

— О чем речь? Конечно. А теперь гоните сто пятнадцать баксов.

Питтман пошарил по карманам.

— Я уже дал вам двадцатку.

— Не мелочитесь! То были мои чаевые.

— Но у меня нет такой суммы.

— Как? Я же спрашивал, есть или...

— Кредитная карточка?

— Не пойдет! Машина не оборудована для расчетов по ней.

— В таком случае я расплачусь чеком.

— Побойся Бога, приятель. Не держи меня за идиота. Однажды я уже попался на чеке...

— Вам сказано, что наличных у меня нет. Я мог бы отдать вам часы, но они не стоят и пятнадцати долларов.

— Чек, — ворчал водитель, — что за работенка!

Питтман заполнил и передал таксисту чек. Тот, изучив напечатанный на нем адрес, заявил:

— Покажите водительские права.

Он переписал номер Питтмана с карточки социального страхования и бросил:

— Ну, если чек окажется фальшивым, приятель...

— Обещаю, не окажется.

— А если окажется, я заявлюсь к тебе и переломаю ноги!

— Постарайтесь обналичить его до следующей субботы.

— А что случится в следующую субботу?

— Меня не будет поблизости.

Питтман выбрался из машины и воздал хвалу небу за то, что дождь опять превратился в мелкую изморось. Такси исчезло в темноте. Лишь отъехав на значительное расстояние, водитель включил фары.


17

<p>17</p>

В наступившей тишине Питтман почувствовал себя совершенно одиноким. Он сунул руки в карманы плаща, чтобы хоть немного согреться, и двинулся вдоль дороги. Обочина была засыпана гравием, песчаное основание под ним размякло от дождя, поэтому каждый шаг Питтмана сопровождался едва слышным скрипом. Фонарей на дороге не было, ни единого. Питтман вглядывался в темноту, но видел лишь стену слева. Наконец тьма перестала быть непроницаемой, и Питтман понял, что добрался до металлических ворот.

Стараясь не касаться решетки, он попытался рассмотреть, что за ней. Где-то далеко за деревьями и кустарником мерцали огоньки. Похоже, там находился большой особняк.

«Что теперь? — размышлял он. — Два часа ночи. Моросит дождь. Он заехал Бог знает куда. Нечего было тащиться в больницу, следить за „скорой“, так же как и...»

Когда глаза привыкли к темноте, он, изучив ворота, покачал головой. Нет, ему не проникнуть за них. Более того, нет сомнений, что за кованой оградой находятся сенсоры. Еще до смерти Джереми и своего нервного срыва Питтман готовил серию статей для воскресного приложения к газете. Один из материалов был посвящен «Жучковому королю». Так Питтман окрестил эксперта по всякого рода приборам, обеспечивающим секретность. «Король» обнаруживал подслушивающие устройства, именуемые в просторечии «жучками», и, восхищенный энтузиазмом Питтмана, щедро поделился с ним информацией о своей профессии. Великолепная память журналиста до сих пор удерживала все детали. В особняке наверняка установлена система сигнализации, и она сработает, если попытаться перелезть через ограду или проникнуть за ворота. Тем более, что в кромешной тьме невозможно было рассмотреть эту систему.

Что же, черт побери, делать? Надо было вернуться на Манхэттен вместе с таксистом. Просто бессмысленно мокнуть здесь под дождем.

Внимание Питтмана привлек мелькнувший за решеткой ворот свет.

Два световых пятна. Фары. Они становились все ярче по мере приближения машины к воротам, и Питтман не сводил с нее глаз. Он хотел было отбежать к дороге и спрятаться за углом стены, но передумал и прижался спиной к стене у самых ворот.

Судя по звуку, мощный мотор был хорошо отрегулирован. Шины шуршали по мокрому бетону.

Раздался звонок, потом жужжание. Механизм, открывающий ворота, был приведен в действие при помощи дистанционного управления. Створки медленно открывались вовнутрь. Скрипели, катясь по бетонному покрытию, металлические ролики. Мотор заурчал громче, луч фар вырвался за ворота. Питтман опомниться не успел, как темный «олдсмобиль», сопровождавший «скорую», вынырнул из подъездной аллеи, проскочил в ворота, повернул налево и помчался в сторону города. Туда же, куда и такси.

Питтман с трудом поборол искушение смотреть вслед автомобилю, пока он не растворится в темноте, но звонок и последовавшее за ним жужжание заставили его нырнуть в уже закрывавшиеся ворота.

Металлическая створка задела плащ. Раздался щелчок, ворота закрылись, и ночь снова погрузилась в тишину.


18

<p>18</p>

Только сейчас Питтман обнаружил, что боится дышать, и ощутил приступ клаустрофобии, хотя впереди было обширное открытое пространство. Казалось, темнота душит его. Но холодный моросящий дождь вернул Питтмана к действительности, обострил все чувства. Он вздохнул и огляделся по сторонам: не подстерегает ли его в темноте опасность.

Разве он ожидал увидеть охрану?

Нет, но...

Может быть, собак?

Да.

Но ведь они не бежали вслед за автомобилем! Иначе он увидел бы их.

Впрочем, кто знает. Не исключено, что их обучили не бегать за машинами.

А что, собственно, плохого может произойти? Собаки загонят его в угол и будут лаять до тех пор, пока кто-нибудь не появится. Ну, вторгся он на территорию частного владения. Подумаешь, какое дело! Тем более для типа, который собирается свести счеты с жизнью не позднее чем через восемь дней.

А вдруг собаки специально натасканы на нападение?

Это же не засекреченное военное сооружение, а всего-навсего поместье в районе Скарсдейла. Что за черт! Он должен взять себя в руки. Паниковать из-за каких-то собак? Да пусть растерзают! Это не хуже, чем застрелиться. Даже из кольта крупного калибра!

Нет, хуже.

Ну и вкус у него.

Изрядно вымокнув и продрогнув, Питтман пошел вперед. Он хотел подобраться к дому, держась в тени деревьев, но подумал, что в этом нет нужды, ночь и изморось вполне надежное укрытие. Идя по темной аллее, он оказался рядом с особняком гораздо раньше, чем ожидал.

Остановившись в тени ели, Питтман изучил обстановку. Сложенный из кирпича особняк и в самом деле был большим. Крышу украшали многочисленные шпили и вычурные каминные трубы. Только на первом этаже светилось несколько окон, на втором почти все были темными. Немного левее Питтман увидел примыкающий к дому гараж на пять машин с солярием на крыше и выходившими на него двумя двустворчатыми застекленными дверями на втором этаже, за которыми было ярко освещенное помещение. Что там происходило, Питтману видно не было. Его внимание привлекла машина частной «скорой помощи» перед парадной дверью, с погашенными фарами, видимо, пустая.

«Что дальше?» — подумал Питтман.

Отвечая самому себе, пожал плечами: не все ли равно, если осталось всего восемь дней? В некотором смысле он чувствовал себя полностью независимым. В сущности, ему совершенно нечего терять. И сознание этого породило своего рода иммунитет к любой угрозе.

Питтман выступил из тени и стал подниматься по ведущему к дому склону, покрытому мокрой, скользкой травой, используя в качестве прикрытия кусты, фонтан, беседку, чтобы подобраться как можно ближе к освещенным окнам. Насквозь промокшие ботинки и носки холодили ноги, но Питтман, поглощенный изучением окон, совершенно не обращал внимания на этот дискомфорт. Занавеси были задернуты, что вынудило его перебежать через дорогу в том месте, где она шла параллельно дому. Чувствуя себя буквально голым в свете сияющих сквозь изморось дождя дуговых ламп, Питтман стрелой промчался к кустам под выходившими на фасад окнами.

Вода с веток капала за ворот плаща. Вновь оказавшись в тени, Питтман, пригнувшись, двинулся через проход в кустах к дому чуть левее парадной двери. Осторожно выпрямился, заглянул в окно сквозь щель в занавесках и увидел часть роскошно обставленной, отделанной дубовыми панелями гостиной. Похоже, в комнате никого не было. Питтман бесшумно передвинулся к другому окну, еще ближе к входной двери.

Занавеси не были задернуты. Он чуть-чуть выдвинулся, чтобы увидеть происходящее внутри, но тут же понял — перед ним та же гостиная, которую он только что видел. Только другая ее часть. Но почему занавеси на одном окне закрыты, а на другом нет? Он снова пригнулся и вспомнил машину «скорой помощи», припаркованную у входа. Видимо, кто-то с таким нетерпением ожидал ее прибытия, что выбежал из помещения навстречу, забыв о занавесях.

Интересно, куда направились эти люди? Детали, увиденные Питтманом в гостиной, приобретали теперь существенное значение. На резном столе черного дерева, перед камином, стояли чайные и кофейные чашки. О'кей. Значит, там был не один человек, а несколько. Но где же?..

Питтман бросил взгляд направо, в сторону широких каменных ступеней, ведущих к парадным дверям. Над их массивными створками сияла яркая лампа, в свете которой виднелась телевизионная камера, ориентированная на ступени и пространство перед ними. Если где-то и были другие камеры, то Питтман их не видел, но в любом случае не желал появляться перед этой.

Лучше всего, пожалуй, сделать двойной ход, повернуть налево, а не направо, и обогнуть особняк в противоположном направлении. Путь более длинный, но приведет его к окнам справа от входа и избавит от необходимости проходить по ступеням.

Питтман повернулся, пригнувшись, и, держась у стены, двинулся вдоль мокрых кустов, мимо двух окон, которые ему удалось проверить. На третьем окне драпри были плотно задернуты. Внимательно прислушавшись, он не уловил ни звука и, заключив, что комната пуста, двинулся дальше, огибая угол дома.

Мелкие капли дождя сверкали в свете дуговых ламп. Фонари были установлены на торцевых стенах особняка и под карнизом солярия над многоместным гаражом. Прижавшись к стене, Питтман проскользнул к тому месту, где дом переходил в гараж. Здесь не было окон, и Питтман позволил себе выпрямиться. Пройдя за угол и осмотревшись, он увидел, что все пять ворот вместительного стойбища машин закрыты.

Дальше за гаражом снова шла стена дома. Здесь ламп было меньше, но вполне достаточно, чтобы разглядеть большой закрытый плавательный бассейн с раздевалкой, темный распаханный цветник, кустарник и деревья, а справа, совсем рядом — деревянные ступени, ведущие на крышу гаража, в солярий.

Помещение за стеклянными дверями солярия по-прежнему было освещено. И Питтман, чтобы снова не возвращаться, решил обследовать все сейчас и стал подниматься по деревянным ступеням.


19

<p>19</p>

В солярии было темно, и Питтману стало не по себе. Почему все здание залито светом, а здесь не видно ни зга? — недоумевал он.

Впрочем, за дверями со стеклами свет горел. Сквозь ажурную тяжелую металлическую мебель, которую в более теплое время использовали для коктейлей и ленчей, Питтман мог видеть стойку бара вдоль левой стены и огромный телевизионный экран, встроенный в противоположную стену.

В данный момент помещение использовалось вовсе не для развлечений. Кожаная мебель была сдвинута к телевизору, и центр комнаты занимала кровать с сетками безопасности по обеим сторонам. За изголовьем на длинном столе стояли электронные приборы, на которые он достаточно насмотрелся за ту неделю, когда навещал Джереми в реанимации. Мониторы показывали работу сердца, кровяное давление, частоту дыхания и содержание кислорода в крови. Два насоса контролировали скорость поступления жидкости из капельниц, укрепленных на высокой У-образной стойке, в левую и правую руки изможденного старика, лежавшего под простыней на кровати. Два санитара, которых Питтман видел в больнице, отлаживали мониторы. Медсестра следила, чтобы в трубке, подающей кислород к носу больного, не было пережимов.

Кислородную маску со старика сняли, и она лежала на одном из мониторов. Питтман почти не сомневался, что догадка его верна. Уж очень сильно старик смахивал на Джонатана Миллгейта.

Энергичный молодой человек, организовавший транспортировку старца из больницы, выслушивал стетоскопом больного. Мрачные типы, судя по всему, телохранители, топтались в дальнем левом углу.

В просторной комнате находились еще какие-то люди, которых в больнице Питтман не видел. Все знакомые лица. Питтман не раз встречал их на старых фотографиях и в телевизионной хронике, посвященной войне во Вьетнаме. Четверо мужчин, весьма презентабельных, в темных, сшитых на заказ тройках, давно вышедших из моды. Постаревшие, но все еще не утратившие своего прежнего облика.

Трое из четверых носили очки, один был с седыми усами, двое начисто облысели, а у остальных на голом черепе торчали редкие седые волосы. Лица у них были жесткие, изрезанные морщинами, на тонких шеях кожа висела складками. С суровым видом они стояли в ряд, словно на сцене перед рампой или на дипломатическом рауте, встречая гостей. Здесь собрались, если перечислить все их титулы и посты, посол в СССР, постоянный представитель в ООН, посол в Великобритании, посол в Саудовской Аравии, посол в Западной Германии, представитель в НАТО, государственный секретарь, министр обороны и советник по национальной безопасности. Естественно, все эти должности они занимали в разное время, и в разное время каждый из них входил в Совет национальной безопасности. Этих людей никогда не избирали в органы представительной власти, но по своему влиянию они уступали только лицам, занимающим самые высокие посты в государстве. Итак, здесь находились Юстас Гэбл, Энтони Ллойд, Виктор Стэндиш и Уинстон Слоан, легендарные дипломаты, с которыми считались президенты США от Трумэна до Клинтона, как республиканцы, так и демократы. За проницательность и ум их прозвали «Большие советники». Теперь можно было не сомневаться, что старец на кровати не кто иной, как пятый из «Больших советников» — Джонатан Миллгейт.


20

<p>20</p>

Энергичный молодой человек что-то сказал. Медсестра ответила. Потом заговорили санитары. Но с того места, где стоял Питтман, ничего не было слышно. Тип со стетоскопом повернулся к «Большим советникам» и, видимо, принялся им что-то объяснять. Уинстон Слоан, с седыми усами на изможденном лице, устало кивал. Юстас Гэбл, тоже худой и очень морщинистый, о чем-то спросил. Энтони Ллойд нетерпеливо постукивал по полу тростью. Их бледность не могла погасить горевший в глазах молодой огонь. Что-то сказав, Юстас Гэбл первым направился к выходу. За ним остальные, с торжественным, важным видом.

Медсестра потянула за шнур. Занавеси задвигались было, но вскоре остановились. Женщина дернула сильнее, но там, видимо, что-то заело. Питтман со все возрастающим недоумением изучал комнату. Четверо телохранителей ушли вслед за советниками, так же как и санитары с машины «скорой помощи». С больным остались лишь молодой человек со стетоскопом да медицинская сестра. Она притушила свет в комнате, и Питтман понял, почему с солярия сняли дуговые лампы: чтобы свет снаружи не попадал в помещение. Красные огоньки мониторов светились почти так же, как горящие вполнакала лампы. Сумрак, видимо, должен был обеспечить покой больного. И это было единственное, что Питтман сумел понять. Скорчившись в темноте за металлической летней мебелью, он смахивал капли со лба, дрожал от холода и размышлял, как поступить дальше.

Итак, подозрения его подтвердились. Из больницы вывезли Джонатана Миллгейта. Он знает, куда. Не знает лишь, почему. И в данный момент ничего не может сделать. Пора двигать отсюда. Иначе можно схватить пневмонию.

Питтман горько усмехнулся. Накануне он едва не прикончил себя, а сейчас испугался воспаления легких. И правильно. Пока не время. Впереди еще восемь дней.

И умрет он вовсе не от пневмонии.

Он увидел, как тип со стетоскопом вышел из полутемной комнаты. Медсестра проверила показания мониторов и состояние трубки, по которой подавался кислород. Питтман направился было к ступеням, но тут услышал какой-то звук и замер.


21

<p>21</p>

Это была смесь жужжания и постукивания, источник находился где-то внизу, совсем близко.

Питтман почувствовал, как под подошвами насквозь промокших ботинок завибрировал пол солярия.

Одни из ворот гаража начали открываться. Сердце Питтмана учащенно забилось. Он еще ниже пригнулся, так, чтобы его силуэт не был заметен на фоне крыши, но сам он мог видеть и ворота, и пробивавшийся из гаража свет, который падал на темную лужу с рябью от попадающих в нее капель. Жужжание стихло, ворота остановились.

В напряженной тишине, нарушаемой лишь шелестом дождя, Питтман вдруг уловил стук шагов по бетону, скрип открываемых дверей машины и голоса.

— ...Священник, — взволнованно произнес дребезжащий старческий голос.

— Не беспокойтесь, — ответил второй голос, тоже старческий. — Я же сказал, что священник не появлялся.

— И все же...

— Обо всем позаботились, — настойчиво произнес второй голос, напомнив Питтману шорох мертвой осенней листвы. — Все в порядке. Обеспечена полная безопасность.

— Но репортеры...

— Им неизвестно местонахождение Джонатана. Все под контролем. Самое лучшее нам сейчас расстаться и вести себя как ни в чем не бывало.

Питтман прислушивался, пока старцы садились в автомобиль. Но вот хлопнули дверцы, заработал двигатель.

Вспыхнули фары. Темный лимузин вырвался из гаража и устремился мимо кустов и деревьев по неосвещенной аллее к главным воротам.

Полусогнутые ноги Питтмана свело судорогой. Он начал было приподниматься, но тут же присел, услыхав новые голоса.

— Такси, — произнес еще один старческий голос.

— Если вы правы и за нами следили... — Голос был скрипучий и какой-то безжизненный.

Конец фразы заглушило громкое жужжание механизма, открывающего следующие ворота гаража. В пропитанной влагой ночи возник еще один источник света.

Когда створки ворот замерли, Питтман напряг слух в надежде услышать еще что-нибудь.

— ...Совпадение. Запоздалый пассажир из Манхэттена.

— Но почему в такси?

— Возможно, поезда так поздно не ходят. Да и мало ли почему? Не стоит волноваться пока не узнаем все точно.

— Но мы видели свет фар у ворот, когда подъезжали к дому.

— Вы же знаете, я велел Харольду все выяснить. Если речь идет о том же самом такси, то оно ушло всего на минуту раньше Харольда. Более того, если машина из Манхэттена, она наверняка окажется единственной в округе. Место приписки автомобиля указано на дверце. Уверен, Харольд перехватит его до того, как он свернет на скоростное шоссе.

— Надеюсь, вы будете держать меня в курсе дела?

— Бесспорно. Успокойтесь. Видите, как у вас дрожат руки. Спокойствие, мой друг. Не следует волноваться.

— Я не могу позволить себе так много потерять.

— Как и все мы.

— Спокойной ночи, Юстас.

— Спокойной ночи, Энтони.

В голосах стариков, несмотря на беспокойство звучала взаимная симпатия.

Хлопнули, закрываясь, дверцы машины. Взревел мотор. Еще один темный лимузин выскользнул из гаража и двинулся по неосвещенной аллее.


22

<p>22</p>

Скорчившись в темном солярии, Питтман следил за исчезающими хвостовыми огнями лимузина, слушая, как в тишине растворяется шум мотора. Ворота гаража закрылись, и вокруг снова воцарилась тьма. Она как будто стала еще гуще.

Питтман медленно выпрямился. Ноги так затекли, что казались неподвижными. Постепенно икры стало покалывать словно иголками, восстанавливалась циркуляция крови. Питтман обернулся на стеклянные двери, чтобы бросить последний взгляд на распростертого на постели, беспомощного Джонатана Миллгейта, окруженного мониторами и опутанного трубками.

И тут сердце Питтмана учащенно забилось.

Стекла дверей, казалось, увеличивали то, что он увидел через неплотно задернутые занавеси. Но чувства безысходности и отчаяния словно отдаляли открывшуюся ему картину. Медсестра вышла из комнаты, затворив за собой дверь. Однако Миллгейт не спал, как она, очевидно, полагала. Совсем напротив, он пытался подняться с возбужденным, искаженным гримасой лицом. Трубки, по которым подавался кислород, отошли от ноздрей больного, те же, которые вели к капельницам, сорвались с игл, введенных в вены. Старик судорожно хватался за защитную сетку кровати, тщетно стараясь приподняться. Его лицо налилось кровью, грудь высоко вздымалась. Неожиданно он снова рухнул на подушку, хватая воздух открытым ртом.

Питтману казалось, что даже через стеклянную дверь он слышит, как несчастный отчаянно пытается вдохнуть хоть глоток кислорода. Питтман невольно шагнул ближе к стеклянной двери. Почему же медсестра не спешит к больному? Разве не сработал сигнальный звонок?

Питтман находился у самой двери и был уверен, что услышал бы сигнал даже сквозь преграду. Неужели отключен звук? Что за нелепость! А что там на экране монитора? За долгие дни наблюдений в палате Джереми Питтман научился разбираться в сигналах. Доктора ему все объяснили. Частота пульса Миллгейта значительно превосходила норму. Вместо 70 — 80 150 ударов в минуту. К тому же аритмия.

Еще немного, и ситуация станет критической. Лицо Миллгейта побагровело, дыхание все учащалось. Старик старался сбросить одеяло, словно оно давило на него непомерной тяжестью.

«Ему не хватает воздуха, — подумал Питтман. — Кислород. Если он не начнет вновь поступать в легкие, Миллгейта хватит второй инфаркт. Этот сукин сын, похоже, собирается отдать концы».

Питтман почувствовал непреодолимое желание повернуться и скатиться вниз по ступеням, домчаться до стены, перевалить через нее и бежать, бежать, не останавливаясь.

«Господи, и зачем только я притащился сюда».

Он уже хотел двинуться к ступеням, однако ноги не повиновались ему, словно приросли к полу.

«Иди же, черт побери. Вали скорее отсюда», — твердил он себе.

Но вместо этого оглянулся.

Миллгейт явно агонизировал. Частота пульса достигла 160. Монитор кровяного давления высвечивал красным: 170/125. При норме — 120/80. Высокое давление опасно для любого, не говоря уже о восьмидесятилетнем старце, перенесшем инфаркт и пару часов назад вывезенном из реанимации.

Хватаясь скрюченными пальцами за грудь и широко открыв рот, Миллгейт повернул голову в сторону дверей, ведущих в солярий. Его полные боли глаза были устремлены на их застекленную часть. Питтман знал, что Миллгейт не мог видеть его в темноте. Тусклый свет комнаты, несомненно, отражался в стекле, делая невидимой ночь снаружи. Но в то же время Питтману казалось, что посылающий сигнал страдания взгляд был обращен на него.

«Не смотри на меня так! Не жди! Я ничего не могу сделать!»

Он вновь повернулся, собираясь бежать.


23

<p>23</p>

Но вместо этого, к немалому своему удивлению, извлек из кармана брюк ключи и висевший на том же кольце нож со множеством лезвий и инструментов — точь-в-точь швейцарский, армейский — и вытащил из рукоятки две тонкие металлические спицы. Через восемь дней он сведет счеты с жизнью, но сейчас у него на глазах агонизирует человек и он не может оставаться в стороне, а тем более трусливо бежать под предлогом собственного бессилия. Еще немного и Миллгейту конец, если не возобновить подачу кислорода и не соединить иглы, торчащие из вен, с укрепленными на стойке капельницами.

Не исключено, что он и так и так умрет, но, Бог свидетель, не из-за равнодушия его, Питтмана. Он не возьмет этот грех на душу.

Тут Питтман вспомнил о кольте. А что, собственно, он теряет?

Он подошел к дверям и после короткого колебания воткнул спицы в отверстие замка. Нож с набором инструментов ему подарил заслуженный взломщик, о котором Питтман в свое время написал статью. Приговоренного к десяти годам тюрьмы взломщика помиловали, но при условии, что он выступит по телевидению и просветит публику — расскажет владельцам домов и квартир, как надежно защититься от взлома. У Шона, так звали взломщика, изящного и тонкого, как жокей, были ясные озорные глаза эльфа и проникновенный голос диктора, рекламирующего мыло «Ирландская весна». Все три телевизионные передачи прошли с грандиозным успехом, и Шон прославился на весь Нью-Йорк. Но потом снова попал за решетку. Питтман брал у Шона интервью, когда тот находился в зените славы, но журналиста не оставляла мысль, что герой его очерка все равно кончит тюрьмой. Шон рассказал ему в мельчайших подробностях о множестве способов проникновения в чужое жилище. В конце беседы, длившейся два часа, Шон О'Рейли преподнес Питтману нож с набором инструментов.

— Я дарю его вам, потому что вы способны оценить искусство кражи со взломом. В его рукоятке помимо миниатюрных плоскогубцев, отверток и кусачек имеются еще две спицы, предназначенные для открывания замков, что особенно ценно.

Шон, веселясь, обучил Питтмана орудовать своим подарком. Питтман оказался способным учеником.

С помощью спиц можно было открыть любой, самый надежный замок. Одной спицей следовало освободить защелки в цилиндре, объяснял Шон, вторая использовалась в качестве рычага, чтобы усилить давление. Немного тренировки, и все в порядке. Вскоре Питтман уже мог вскрыть замок за пятнадцать секунд.

Итак, он вытащил одну спицу и просунул вторую чуть глубже, поскольку первая защелка уже была освобождена. При этом новоявленный взломщик то и дело поглядывал на Миллгейта.

Питтман старался действовать с максимальной быстротой. А вдруг, когда дверь откроется, сработает сигнализация? Однако опасения его исчезли, когда он заметил на одной из стен панель включения системы охраны. «Жучковый король» рассказал Питтману, что по просьбе владельцев больших домов фирмы устанавливают контрольные панели в разных концах здания. Панели включали и выключали сигнал тревоги, поэтому имело смысл разместить их не только у парадной двери, но и рядом с остальными выходами.

В данном же случае фирма выбрала для панели не самое удачное место. Она сразу бросалась в глаза, и это облегчало задачу тому, кто попытался бы проникнуть в помещение через застекленные двери солярия. Освободив вторую защелку, Питтман увидел панель и светящиеся на маленьком экране слова: «ГОТОВА К ВКЛЮЧЕНИЮ». Видимо, из-за множества посетителей в доме система тревоги сегодня еще не была задействована.

Питтман почувствовал, как освободилась последняя защелка. Надавил на вторую спицу, повернул цилиндр, открыл замок и распахнул дверь.

На противоположной стене двери были закрыты. Никто не мог слышать, как Питтман вошел в полутемную комнату. Миллгейт буквально на глазах терял силы и почти не дышал. Питтман приблизился к умирающему и закрепил у его ноздрей кислородные трубки.

Произошло настоящее чудо. Через какие-то секунды кровь отлила от лица Миллгейта. Возбуждение спало. Еще несколько мгновений, и старик задышал ровнее. Питтман поднял трубки, которые Миллгейт непроизвольно сдернул с игл, введенных в вены, и когда стал натягивать их на основания игл, почувствовал, что жидкость капает на пол. Интересно, как это объяснит медсестра, когда вернется? Тут он заметил, что с плаща на пол натекло, и остались следы от ног.

Надо валить отсюда.

Монитор показал, что артериальное давление, частота дыхания и работа сердца относительно нормализовались. «Старик еще протянет», — с облегчением подумал Питтман и повернулся, чтобы уйти.

Но в этот момент старческая рука, словно клешня, впилась в его запястье, заставив вздрогнуть. Питтман в тревоге обернулся и увидел устремленный на него, полный муки взгляд.

Изумленный таким оборотом дела, Питтман попытался высвободиться, разгибая пальцы старика.

«Боже! А вдруг он завопит...»

— Данкан, — с усилием произнес Миллгейт едва слышным прерывистым, похожим на шорох скомканного целлофана голосом.

«Он бредит».

— Данкан... — В голосе старика звучала мольба.

«Он принимает меня за кого-то другого. Я слишком долго здесь торчу. Надо сматываться».

— Данкан... — Голос старика стал тверже. Теперь он напоминал скрип песка на дне высохшей лужи. — Снег...

Питтман наконец высвободил руку.

— Гроллье... — Дыхательные пути больного были залиты мокротой, и голос его напоминал бульканье воды.

«К дьяволу!» — подумал Питтман и повернулся к выходу.

Неожиданно его залил поток света. Отворилась вторая дверь, и на фоне ярко освещенного зала возник силуэт медицинской сестры. На секунду женщина замерла, словно парализованная. Затем уронила поднос. Чайник и чашка разлетелись осколками по полу. Медсестра завизжала.

Питтман бросился бежать.


24

<p>24</p>

За короткое время, проведенное в комнате, Питтман успел согреться, и когда выскочил за дверь, мгновенно озяб и его стала бить дрожь. Он зашлепал было по лужам мимо металлической мебели к лестнице, ведущей вниз, но тут его ослепил яркий свет дуговых ламп, вспыхнувших под карнизом крыши. Медсестра или охрана включили освещение. В здании позади него слышались громкие голоса.

Питтман ускорил бег и чуть было не упал, скользя по ступеням. Он ухватился за влажные перила и поморщился от боли — что-то вонзилось в ладонь. Очнувшись внизу, хотел побежать туда, откуда пришел, к аллее, ведущей к воротам. Но тут до него донеслись крики, и он помчался в глубину территории, чтобы на него не упал свет дуговых ламп, вспыхнувших над бассейном и цветником, оттуда тоже доносились крики.

Поняв, что фронт и тыл перекрыты, Питтман кинулся в сторону от дома через бетонированную площадку у гаража, через размякшую от дождя лужайку, туда, где темнел ряд елей. По ступеням солярия застучали башмаки.

— Стой!

— Стреляй в него!

Питтман достиг елей. Колючие ветви хлестнули по лицу, да так сильно, что Питтман не мог понять, то ли дождь течет по щекам, то ли кровь, и на всякий случай пригнулся, чтобы снова не наскочить на ветки.

— Где он?..

— Там! Кажется, там!

Позади Питтмана треснул сук, кто-то упал.

— Нос! Я сломал нос!

— Слышу!

— Там, в кустах!

— Стреляй же в этого сукиного сына!

— Прикончи его! Если они узнают, что мы кого-то прошляпили...

Треснул еще один сук. Преследователи продирались между деревьями. Питтман вовремя остановился. Перед ним выросла каменная стена. Еще мгновение, и он врезался бы в нее на бегу. Тяжело дыша, он огляделся.

Что делать дальше? — мысль лихорадочно работала. Вряд ли удастся добраться до ворот. Он не может идти вдоль стены, это ясно. Они будут прислушиваться к каждому звуку. Загонят его в угол. Может, вернуться? Нет! С минуты на минуту появится полиция. Территория ярко освещена, его сразу заметят. Как же быть?..

И Питтман решил залезть на ель. Преследователи уже совсем близко. Он ухватился за сук, забросив одну ногу на ветку, и подтянулся. Кора царапала руки. В нос бил запах смолы. Он карабкался все быстрее и быстрее.

— Он где-то здесь. Я слышу!

Питтман нащупал толстый сук, повис на нем и, перебирая руками, стал дюйм за дюймом продвигаться к стене. Кора ранила руки, но он не обращал внимания.

— Он здесь, рядом!

— Где?

Еловые иголки роняли капли дождя на Питтмана. А с ветки, на которой он висел, вниз низвергался небольшой водопад.

— Вон там!

— На дереве!

Питтман коснулся ногами стены, стал на гребень и отпустил ветку. Слава Богу, на стене не оказалось ни колючей проволоки, ни вмонтированного битого стекла.

Грянул выстрел, вспышка ослепила его. При втором выстреле Питтман с перепугу, чисто инстинктивно соскользнул по ту сторону стены и повис, зацепившись за гребень. Сердце бешено колотилось. Плащ цеплялся за шероховатости стены. А что там, внизу? Питтман не имел ни малейшего представления, но слышал, что один из преследователей пытается взобраться на дерево.

— Бегу к воротам! — закричал второй.

Питтман отпустил руки и полетел вниз. Внутри у него все оборвалось.


25

<p>25</p>

Приземлился он гораздо быстрее, чем ожидал. Трава внизу была мокрой от дождя. В момент приземления Питтман резко выдохнул, чуть согнул колени, прижал локти, упал и перекатился, стараясь смягчить удар. Это обычный прием парашютистов, у одного из них Питтману как-то довелось взять интервью. Необходимо сжаться, напрячься и перекатиться.

Питтман молил Бога о том, чтобы этот способ сработал. Если он повредит лодыжку или еще что-нибудь, ему крышка, с минуты на минуту преследователи могут оказаться по эту сторону стены. Тогда единственный выход — спрятаться. Но где? Ведь тут совершенно открытое пространство. Так, по крайней мере, ему показалось, когда он повис над стеной. К счастью можно было спастись и другим способом. Используя силу инерции, Питтман вскочил на ноги.

Ладони горели, суставы нестерпимо ныли, но все эти мелочи не имели сейчас никакого значения. Главное, ноги не подвели, он твердо стоял на земле. Ничего не повредил, ничего не сломал.

Из-за стены доносились ругательства, проклятья, треск веток. Один из охранников все еще карабкался к гребню стены.

Питтман набрал в грудь побольше воздуха и рванул вперед. Темному пространству казалось, не будет конца. Здесь не росли ни кусты, ни деревья. Не то что на территории особняка.

Куда же это его занесло, черт побери?

Что за поле тут? Или это кладбище? Но надгробий Питтман почему-то не видел. Потом сквозь изморось заметил впереди что-то белое и побежал в том направлении. Неожиданно поле кончилось, и он покатился вниз по крутому склону.

Питтман лежал на спине, защищенный от ветра краем склона. Смахнув с лица капли и налипший песок, он поднялся на ноги.

Оказывается, это белый песок. Но откуда он взялся?

И тут его осенило. Господи, да это же поле для игры в гольф! Он вспомнил указатель: «САКСОН ВУДЗ. ПАРК И ГОЛЬФ-КЛУБ», мимо которого проезжал.

Если начнут стрелять, укрыться тут негде.

Пространство совершенно открытое. Так что надо мотать.

Он огляделся, чтобы сориентироваться и ненароком не побежать назад к стене, и вдруг увидел слева от себя пятна света. Похожие на призраки огоньки чудесным образом возникли прямо из стены. Он слышал, как один из преследователей что-то говорил о воротах. Теперь из них вышли охранники. Поначалу журналист решил, что они вооружились фонарями в сторожке рядом с выходом. Но что-то в движении световых пятен показалось ему странным.

И страх от сознания, что он попал на поле для гольфа, превратился в ужас. До него донесся шум моторов. Фонари располагались парами, как фары, но Питтман знал, что преследователи не могут воспользоваться автомобилями. Они слишком тяжелы для этой почвы, начнут буксовать на мокрой траве и застрянут. Кроме того, моторы работали едва слышно и звук был слишком высок.

Боже, они, кажется, использовали электрокары? Владельцы особняка имеют выход прямо на поле. Фар на электрокарах нет, и преследователи вооружены мощными переносными фонарями.

Лучи света методично ощупывали различные сектора поля. До Питтмана доносились громкие крики. Он выбрался из песчаной ловушки и помчался в мокрую тьму подальше от надвигающихся огней.


26

<p>26</p>

До того, как врачи обнаружили у Джереми рак, Питтман увлекался бегом. Он тренировался минимум по часу в будни и несколько часов по уик-эндам, обычно используя дорожку вдоль реки в Верхнем Ист-Сайде. В то время они с Эллен и Джереми жили на Семидесятой восточной улице. Бег был частью его образа жизни, так же, как регулярный взнос пяти процентов заработка на накопительный счет или отправка Джереми на летние курсы, несмотря на то, что школьные оценки сына были превосходны и дополнительных занятий вовсе не требовалось. Гарантии. Забота о будущем. Это ключ ко всему. В этом секрет успеха. Однажды Питтман ухитрился, поощряемый восторженными воплями сына и одобрительной улыбкой жены, прийти к финишу Нью-Йоркского марафона в основной группе бегунов.

Затем Джереми заболел.

Джереми умер.

Питтман и Эллен начали ссориться.

Эллен ушла.

Эллен вышла замуж вторично.

Питтман запил.

У Питтмана произошел нервный срыв.

Он не бегал уже больше года. Он вообще ничем не нагружал сердце, если, конечно, не считать тахикардии на нервной почве. Но сейчас, когда выброс адреналина подхлестнул его, мышцы вспомнили ритм движения. Конечно, они не обладали той силой, которая достигается тренировкой. Он был далек от своей лучшей формы, но технические навыки сохранились — ритм, длина шага, перекат с пятки на носок. Дыхания не хватало, мышцы не слушались, но он продолжал бежать, стараясь не замечать сильнейшую пульсацию в сосудах и боль в животе. Далеко позади метались огни, гудели моторы, кричали люди.

Питтман тоже готов был кричать, проклиная себя за то, что бросил тренировки и потерял форму. За то, что оказался таким безрассудным и влип в историю, да еще в какую.

О чем, дьявол его побери, он думал, когда бросился вслед за машиной «скорой помощи»? Ведь Берт все равно ничего не узнает.

Но главное, что сам он знает. Потому что обещал Берту сделать все, что в его силах.

Еще восемь дней.

Но зачем надо было вламываться в дом? Нормальный журналист никогда не позволил бы себе ничего подобного.

Значит, он должен был дать старику умереть?

Пока одеревеневшие ноги старались изо всех сил выполнить свою работу и сделать из Питтмана первоклассного бегуна, он, потратив на это считанные секунды, оглянулся на преследователей.

Смахнул влагу с век и увидел, что электрокары ускорили движение и огни приближаются.

Правда, не все, а лишь некоторые. Из пяти электрокаров только два находились довольно близко от него. Остальные разошлись в разные стороны, следуя, очевидно, по периметру площадки. Один — направо, второй — налево, третий, как понял Питтман, торопился по диагонали к самой дальней точке поля.

Хотят окружить. И как только они ухитрились вычислить его в темноте?

Капли дождя, попадая за воротник, холодили шею. И вдруг он понял, почему его засекли. От ужаса волосы встали дыбом.

Плащ.

Он был цвета песка, как то пятно, которое Питтман увидел. Плащ выдал его.

Сбиваясь с ритма, но продолжая бежать, Питтман с трудом развязал пояс. И принялся за пуговицы. Одну вырвал с мясом, дернув за борт плаща. Высвободил из рукавов поочередно обе руки и почувствовал, как пиджак начинает впитывать влагу. Что делать с плащом? Выбросить? Или намотать на куст для приманки врага? По дороге как раз попался кустарник. Но это не отвлечет преследователей надолго, а плащ может пригодиться.

Заросли редких кустов не могли служить надежным укрытием, и Питтман, царапая руки, продирался сквозь них, чтобы продолжить бег по игровому полю.

Оглянувшись, он увидел огни. Шум моторов становился все громче. Питтман скатал плащ, сунул под пиджак и напрягшись побежал так быстро, как только мог, с облегчением думая о том, что его темно-синий костюм растворится в окружающей темноте.

Если, конечно, на него не упадет луч света. Но что это?

Поле впереди вдруг приобрело сероватый оттенок, и вскоре Питтман понял, что добежал до пруда. Придется обогнуть его, а на это уйдет время. Но выбора не было. Тяжело дыша, Питтман рванулся налево. И, поскользнувшись на мокрой траве, едва не скатился в ледяную воду. Лишь чудом ему удалось удержаться на самом краю.

Питтман поднялся, придерживая под полой пиджака плащ, оглянулся и увидел, как луч света пробил тьму над склоном у того места, где он скатился вниз. Двигатель шумел уже совсем рядом. Стараясь не потерять равновесия, Питтман вновь побежал.

Двигаясь вдоль края воды, он добрался до противоположного берега и выполз на склон. Когда Питтман переваливал через гребень, до него донеслись злобные крики. У правого уха что-то прожужжало. Как шершень. Но он знал, что это не шершень, а пуля. Снова пролетел «шершень». Выстрелов слышно не было. Видимо, срабатывали глушители.

Питтман старался как можно скорее выбраться из зоны огня и стал спускаться по склону. Сквозь пелену дождя он увидел справа от себя свет. Потом слева. Ноги подкашивались, легкие взывали о помощи.

Неужели он не продержится еще хоть немного?

Силы были на исходе.

Нельзя останавливаться.

Трава неожиданно кончилась, но Питтман слишком поздно заметил впереди светлый участок поля. Ноги куда-то провалились, и он рухнул вниз, оказавшись в еще одной песчаной ловушке. Сила удара бросила его на колени, но он тут же поднялся, ощущая тяжесть налипшего на брюки песка.

Световой луч, приближаясь, прыгал. Питтман пересек ловушку, утопая в набухшем мокром песке, оставляя глубокие следы. Господи, теперь они и без плаща найдут его, по следам.

Следы. По спине Питтмана пополз холодок, когда он понял, что это, возможно, единственный шанс на спасение. Выбравшись на траву, Питтман помчался обрати к тому самому месту, где рухнул вниз, провалившись в песок, и вытащил из-под полы плащ.

Двигатель работал совсем близко. Луч света прыгал над самой головой. Питтман добрался до места, где кончалась трава. Стараясь не оставлять следов, пополз вниз и лег на слегка нависающий над поверхностью песка уступ. Развернул плащ, укрылся им с головой. И поджал под себя ноги, чтобы их не было видно. Теперь оставалось лишь успокоить дыхание.

«Пожалуйста, — молил он. — Ну, пожалуйста».

Он слышал, как стучат капли дождя по плащу. Как шумит двигатель. Ближе, еще ближе. Вдруг шум стал стихать. Электрокары остановились.

Пар от дыхания конденсировался под плащом, и под носом и на подбородке образовались капли.

Он весь дрожал от сырости и холода, несмотря на невероятные усилия не выдать себя ни единым движением.

И не только от сырости и холода. Он боялся пули.

Но разве не этого он хотел? Ведь, застрелив его, они окажут ему услугу.

Нет, они не должны обнаружить его. Он сам хочет реализовать свою идею.

Он молил Бога: пусть плащ сольется с песком, пусть они смотрят не вниз, а вперед.

— Там!

Сердце упало.

— Следы на песке!

— Туда, в сторону травы!

Затрещал переносной приемник.

— "Альфа" вызывает «Бету»! Он двигается в вашем направлении! Добрался до северо-восточного квадрата!

Из-за помех Питтман не расслышал ответ. С громким щелчком радио отключилось. Шум двигателей усилился. Задыхаясь под мокрым плащом, Питтман услышал, как электрокары рванулись мимо песчаной ловушки туда, где начинался травяной покров.

Все, что было на Питтмане, вымокло до нитки, но он боялся пошевелиться, боялся высунуть голову, чтобы глотнуть воздуха. Наконец он решился и, осторожно сдвинув плащ, покосился в темноту, с ужасом ожидая увидеть над собой человека с злорадной ухмылкой, с пистолетом в руке.

Но ничего не увидел, кроме темноты и обрыва. В лицо сыпал дождь. Он словно хотел умыть Питтмана, вспотевшего под плащом. Питтман приподнялся, сел на корточки и увидел исчезающие в доме огоньки. Свернув и спрятав под пиджак плащ, Питтман осторожно выбрался из песка и двинулся в том направлении, откуда появились электрокары. Он по-прежнему дрожал от холода, и хотя опасность еще не миновала, не мог избавиться от чувства торжества.

Как бы то ни было, надо уходить отсюда, подальше от этого проклятого особняка. Преследователи могут вернуться в любую минуту. Ноги плохо держали его, но он ухитрился ускорить шаг. А дождь все моросил и моросил, мрак не рассеивался. А что, если он передвигается по кругу и в конце концов опять встретится со своими преследователями? Эта мысль повергла его в ужас. Но тут он увидел слева вдали двигающиеся огни. Большие и яркие. И сразу понял, что это не электрокары. Лучи рассекали промозглую тьму на большом расстоянии. Фары легкового автомобиля или грузовика.

Дорога.


Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

<p>Часть вторая</p>
<p>1</p>

— Проблема с машиной.

— Ну и трясет же вас, — заметил служащий мотеля.

— Пришлось побегать в поисках телефона, чтобы вызвать тягач. В гараже сказали, что машина будет готова только во второй половине дня. Мне надо где-то обсушиться.

— Похоже, вы не здешний.

Служащий лет сорока, не больше, уже успел обзавестись брюшком. Густая рыжая щетина покрывала его усталое, напряженное от ночной работы лицо.

— Вы угадали, — кивнул Питтман. — Вся жизнь на колесах. Таскаюсь с места на место, торгую учебниками. Вчера вечером выехал из Нью-Хейвена на встречу в Нью-Йорке.

— Боюсь, опоздаете.

— Встреча в понедельник. Надеялся за уик-энд хорошенько расслабиться. А получилось дерьмо.

Питтман протянул служащему свою кредитную карточку и заполнил регистрационную форму, не забыв указать адрес в Нью-Хейвене. Он терпеть не мог лгать и чувствовал себя очень неловко, но другого выхода сейчас не было. Должен же он как-то объяснить, почему у него такой вид!

— Возьмите вашу карточку. Вот ключ.

Питтман чихнул.

— Вам надо как можно скорее сбросить с себя одежду.

— Только об этом я и мечтаю.

<p>2</p>

Питтмана привлекло название мотеля: «Теплый уют». Он выбрал его среди других уже через полчаса после того, как, дрожа от холода, покинул поле гольф-клуба. Дома вокруг стояли темные, уличных фонарей было мало. Заметив огни фар, Питтман тут же бросался в укрытие, которым служили кусты или угол здания. Он весьма смутно представлял себе, куда ведет дорога. Страх не покидал его.

Закрыв за собой дверь, Питтман в полном изнеможении рухнул в потертое бугристое кресло и принялся тянуть из бумажного стаканчика горький, но горячий кофе, который нацедил из расшатанного, шумящего автомата, установленного в бетонном коридоре. Ни старый зеленый палас на полу, ни желтые облезшие стены, ни продавленный матрац нисколько не трогали Питтмана. Его заботило только тепло.

Необходимо согреться.

Зубы стучали от холода.

Горячая ванна прежде всего.

Он отрегулировал комнатный термостат на температуру семьдесят пять градусов (24° С) и освободился от мокрой одежды. Разместив брюки, рубашку и пиджак на вешалки, Питтман оставил двери стенного шкафа открытыми в надежде, что к утру все подсохнет. Ботинки поставил возле радиатора отопления, а носки и нижнее белье повесил на спинку кресла. Лишь после этого он открыл кран, опасаясь, как бы вода не оказалась чуть теплой.

Но, к великому удивлению Питтмана, его сразу окутало облако горячего пара. Он склонился над хлещущим кипятком краном, всем телом впитывая благодатное тепло.

Когда ванна почти наполнилась, он подпустил немного холодной воды — ровно столько, чтобы не ошпариться, и погрузился в божественное тепло. Скользнув по дну, он улегся на бок, согнул колени, и вода покрыла его до подбородка. Ванна была полна до краев, и в верхнем сливном отверстии забулькало.

Питтман с наслаждением вздохнул, чувствуя, как жар проникает через кожу, мышцы, кости и расплавляет ледяное ядро, образовавшееся где-то внутри. Постепенно руки и ноги перестали дрожать. Питтман закрыл глаза и подумал, что не испытывал такого физического наслаждения с той поры, как...

Он все же заставил себя додумать до конца.

...как умер Джереми. Сын умер, а он жив. Чувство вины было настолько велико, что он не мог позволить себе даже самых элементарных удовольствий. Вкусные яства, которых Джереми никогда не сможет отведать, вызывали у него отвращение, как и вообще все положительные эмоции: ласковое прикосновение чистого постельного белья, свежесть утреннего ветерка, прелесть солнечных лучей, льющихся через окно.

Чувство вины обострялось, когда Питтман становился под душ. Джереми обожал теплый дождик, и его невозможно было вытащить из ванной. После похорон сама мысль о душе стала невыносима для Питтмана. Мыться необходимо, и он решил проблему, делая воду почти холодной, чтобы не испытывать приятных ощущений.

Сейчас, впервые после смерти Джереми, Питтман, к своему изумлению, обнаружил, что наслаждается горячей водой. Он попытался внушить себе, что это ему просто необходимо. Однажды он писал очерк о слушателе школы выживания, и тот особо подчеркнул опасность сочетания влаги и холода, которое может привести к летальному исходу. Таким образом, в создавшейся ситуации тепло — это то удовольствие, которое он должен себе позволить.

Просто обязан. И он наслаждался. Он даже не мог вспомнить, когда в последний раз его тело испытывало такую физическую радость.

Но воспоминания о Джереми вновь навеяли грустные мысли. Он не без юмора подумал о том, как пытался спастись. Но это был юмор висельника. Уж лучше бы они застрелили его, оказав ему тем самым услугу.

Нет. Он сделает это сам. Сам выберет место и время. Осталось восемь дней. И он выдержит, черт побери.

Выдержит ради Берта. Берт столько сделал для Джереми. Тоска уступила место озабоченности, когда он подумал о том, как станет рассказывать главному о своих «подвигах». На сколько вопросов придется ответить!

Почему Миллгейта перевезли из больницы в особняк в Скарсдейле? Почему охранники не просто ловили Питтмана, а пытались его убить?

Ведь, покинув территорию особняка, он, с точки зрения охраны, уже не должен был представлять опасность. Другое дело — захватить его, чтобы передать в руки полиции. Но убивать?.. Нет, что-то здесь не так.

Слив ванну и вновь наполнив ее, Питтман наконец почувствовал, что прогрелся до самых печенок. Он вытащил затычку и стал энергично растираться полотенцем, усилием воли стараясь подавить приятное ощущение. Завернувшись в одеяло, он выключил свет и уставился в пространство за окном, выходящим на покрытую лужами автомобильную стоянку мотеля. Подкатила машина. А вдруг полиция? По его душу? Нет, не полиция. Без маячка на крыше и надписи на дверцах. Не исключено, что это охрана особняка. Рыщут по всем мотелям, опрашивают служащих. Он вздохнул с облегчением, когда из машины вышла женщина и направилась к зданию на противоположной стороне стоянки.

Кстати, о полиции. На поле для гольфа он не слышал сирен. Может быть, в полицию вообще не сообщали? И как могли бы объяснить охранники, почему стреляли в него уже после того, как он покинул пределы частного владения?

А что охрана? Неужели все еще охотится за ним? Проверяет местные мотели? Но ведь логичнее предположить, что объект охоты поспешил убраться как можно дальше.

Кроме того, им неизвестно, кто он и как выглядит.

Питтман едва держался на ногах. Его опять стала бить дрожь, и он залез в постель, чтобы согреться. Берт обычно приходит в редакцию около восьми утра. Надо поспать пару часов, позвонить ему, рассказать о случившемся и спросить, что делать дальше.

Хотел попросить, чтобы его разбудили около восьми, потянулся к телефону, но рука повисла, и он погрузился в сон.

<p>3</p>

Он долго не мог проснуться, ощущая в голове тяжесть, не в силах разомкнуть веки. И не понимал, что разбудило его: то ли солнечные лучи, пробившиеся сквозь тонкие жалюзи, то ли грохот машин, от которого дребезжали стекла. Все тело ныло. Он сел на постели и принялся массировать ноги. Но хочешь не хочешь, а пришлось вылезти из постели, чтобы облегчиться. Вернувшись, он снова завернулся в одеяло и решил, что готов к разговору с Бертом. Снял трубку, и когда случайно взглянул на часы, обалдел — было 2:38.

«Господи, — подумал он, потягиваясь. — Уже пятница и перевалило за полдень, я проспал без малого десять часов».

Это открытие ошеломило его. Сколько времени он потерял! Целый день из оставшихся восьми. Схватив трубку, Питтман взглянул на табличку рядом с аппаратом, которая предлагала набрать "9", чтобы выйти на междугородный канал. Он нажал на девятку и тут же набрал номер «Кроникл». После щелчка последовали звонки, и через пятнадцать секунд клерк из приемной соединил его с Бертом.

Этот хриплый голос нельзя было спутать ни с каким другим, Берт это знал и все же сказал:

— Берт Форсит слушает.

— Это Мэтт. Извини, что не пришел сегодня. Вчера вечером я просто был в шоке. Я находился...

— Не могу сейчас говорить. У меня совещание.

В трубке раздался щелчок, и связь прервалась.

Что за черт?

Питтман нахмурился и медленно опустил трубку.

Что с Бертом? Впервые он говорил так сухо и официально. Во всяком случае, с Питтманом. Небось, обозлился, что он не пришел.

Питтман опять поднял трубку. Он не терпел неопределенности. И вновь клерк соединил его с Бертом.

— Форсит слушает.

— Это опять я. Извини ради Бога! Я не виноват. Клянусь. У меня важное сообщение. Вчера вечером...

— Я занят. У меня люди. Очень важные люди.

Берт снова бросил трубку.

Питтман почувствовал, как застучало в висках, еще больше нахмурился и вернул трубку на место.

Да, Берт просто в ярости. Важные люди. Значит он для Берта — пешка. Что же, Питтман и это готов проглотить.

Питтман уже хотел звонить в третий раз, но передумал. Что бы ни случилось, выяснять отношения по телефону Берт, видимо, не желает.

Теперь к физическим мукам добавились еще и моральные. Снедаемый беспокойством, Питтман решил взглянуть, не высохла ли одежда. Брюки, рубашка и пиджак, оставленные на вешалках, были еще влажными, но против ожиданий не очень измятыми. Прилипшая к ним грязь засохла, и ее можно было отчистить щеткой. В плачевном состоянии оказался лишь плащ, весь замызганный и в нескольких местах разорванный. Пришлось отправить его в мусорную корзину.

Питтман смочил и расчесал свои светлые волосы. А вот бритье пришлось отложить на потом — бритва в перечень услуг не входила. Несмотря на щетину, он решил отправиться в «Макдональдс», который видел по дороге в мотель, — давал себя знать голод. Паковать было нечего, оставалось лишь сдать ключ и уйти.

Питтман приоткрыл дверь, убедился, что за ним не следят, и пошел через автомобильную стоянку к конторе мотеля. Несмотря на яркое солнце, он озяб из-за влажных носков и белья.

<p>4</p>

Очень важные люди... В пригородном поезде по пути в Нью-Йорк Питтман прокручивал в голове свой разговор с Бертом. Монотонный стук как бы изолировал его от внешнего мира, помогая сосредоточиться. Очень важные люди!

Не исключено, что Берт сказал правду. Ровно через неделю «Кроникл» прекратит свое существование. Неудивительно, что у главного дел невпроворот, и весьма срочных. Вполне вероятно, что в кабинете у Берта находились владелец, издатель да мало ли кто еще. Возможно, речь шла о том, какие публиковать материалы в эти последние дни.

Но вряд ли важные особы появились бы у Берта. Скорее, они пригласили бы его к себе.

Придя к такому выводу, Питтман вновь вернулся к мысли о том, что Берт сердится на него. Наступил час пик, и поймать такси рядом с вокзалом «Гранд сентрал» Питтман не сумел. Пришлось воспользоваться подземкой. Поначалу он решил было двинуться в «Кроникл», но, взглянув на часы, передумал: уже пять минут шестого. Похолодало. Питтман вновь стал дрожать в своей влажной одежде.

Наверняка Берта сейчас в редакции нет. Он вот-вот появится в баре, куда обычно заходит после работы. А Питтману надо поскорее переодеться, чтобы не стучать зубами, сидя за стойкой.

Питтман вылез из сабвея на Юнион-сквер, но, не сумев и там отловить такси, двинулся пешком к себе на Двенадцатую западную улицу. Он торопился: уже темнело и становилось все холоднее. Он вошел в вестибюль, затем в коридор, где на стене висели почтовые ящики.

Как обычно, в нос ударил запах стряпни. Лифт, как обычно, кряхтя и поскрипывая, доставил его на третий этаж. Как обычно, за тонкой стеной у соседей гремел телевизор. Покачав головой, Питтман повернул ключ в замке, вошел в квартиру, запер дверь и, повернувшись, увидел мужчину, который, расположившись в гостиной, читал журнал.

<p>5</p>

Сердце Питтмана оборвалось.

— Что за?..

— Вас зовут Мэтью Питтман? — спросил мужчина, отложив журнал в сторону.

— Что, черт побери, вы здесь делаете?

Человеку было под сорок. Сухопарый, с короткими каштановыми волосами, худощавым лицом и острым подбородком. В сером костюме и ботинках на толстенной подошве.

— Я из полицейского управления, — произнес мужчина. С этими словами он открыл бумажник и предъявил свой значок и удостоверение личности. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего. — Детектив Маллен. Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов.

— Как вы сюда проникли?

— Попросил управляющего меня впустить.

У Питтмана перехватило дыхание.

— Но вы не можете просто так... Не имеете права... Короче, у вас есть ордер или... что там еще?

— Ордер? Но разве вы совершили нечто такое, за что вас следовало бы арестовать.

— Нет. Но я...

— Тогда почему бы вам не сэкономить массу времени для нас обоих? Садитесь. Обсудим пару проблем.

— Каких проблем? Я все же не...

— Вы, кажется, замерзли. Немудрено в мокрой одежде.

Питтман лихорадочно придумывал убедительное объяснение.

— Да. Это официант облил меня водой. Он...

Детектив кивнул.

— То же самое произошло со мной пару недель назад. Правда, это была не вода, а соус. Вам лучше переодеться. Оставьте дверь в спальню открытой, тогда мы сможем беседовать. Вам не мешало бы еще и побриться.

— Я отращиваю бороду, — соврал Питтман.

Прислушиваясь через полуоткрытую дверь спальни к словам детектива, он рывком стащил одежду, сунул в корзину для грязного белья, извлек из комода все сухое.

Только он успел натянуть брюки, как детектив, подойдя к дверям, спросил:

— Вы не могли бы мне сказать, где провели прошлый вечер?

Питтман почувствовал угрозу, потянулся за рубашкой и как можно спокойнее ответил:

— Некоторое время оставался дома, а затем отправился погулять.

Детектив открыл дверь шире, и Питтман еще острее ощутил угрозу.

— В котором часу вы пошли гулять?

— В одиннадцать.

— И вернулись?..

— Около часу.

— Вы очень рисковали. — Детектив удивленно вскинул брови.

— До сих пор обходилось.

— Вам просто везет. Кто-нибудь вас видел?

Питтман вспомнил о поваре в ресторане, но вовремя спохватился. Не хватало, чтобы повар проболтался детективу о коробке. Уж тогда сыщик наверняка обнаружит пистолет. А Питтману разрешено хранить оружие только дома. Так что лучше не вызывать лишних подозрений.

— Меня никто не видел.

— Скверно. Это осложняет дело.

— Дело? Послушайте, какого черта вы меня допрашиваете? Я понятия ни о чем не имею! — с плохо скрываемым волнением воскликнул Питтман. — Кому вы подчиняетесь? Дайте номер телефона вашего начальника.

— Хорошая идея. Почему бы нам не съездить к нему, не побеседовать лично?

— Прекрасно.

— Отлично.

— Но только после того, как я позвоню своему адвокату.

— Вот как? — удивился детектив. — Вы полагаете, вам нужен адвокат?

— Да. Потому что полиция действует методами гестапо.

— О! — детектив покачал головой. — Не обижайте меня. Обуйтесь, пожалуйста. Накиньте пальто, и поехали.

— Не раньше, чем вы мне объясните, что происходит. — Питтману не хватало воздуха.

— Вы вовсе не гуляли вчера вечером. Вы доехали на такси до дома в Скарсдейле и незаконно проникли внутрь.

— Я?.. Но это какой-то бред!

Детектив извлек из внутреннего кармана пиджака конверт, покосившись на Питтмана, вскрыл его и вынул листок бумаги.

— Что это?

— Ксерокопия вашего чека, — ответил детектив.

У Питтмана заныло в животе. Каким образом удалось полиции его заполучить?

Детектив принялся объяснять, и лицо его приняло еще более суровое выражение.

— Некий водитель «скорой помощи», направлявшийся прошлой ночью с Манхэттена в Скарсдейл, обратил внимание на преследующее его такси. У водителя возникли подозрения, и он записал номер, обозначенный на светящемся фонарике на крыше таксомотора. Как только нам сообщили о незаконном вторжении в дом, мы тут же вышли на таксиста. Тот показал, что пассажир, которого он доставил в Скарсдейл, расплатился чеком. Вот этим самым. Ваше имя и адрес напечатаны сверху.

Питтман не мог оторвать глаз от чека.

— Итак, согласны ли вы признать этот факт или настаиваете на очной ставке с таксистом?

Питтман вздохнул. Плевать ему на эту волынку, ведь через семь дней все будет кончено. Да, он вломился в дом, чтобы спасти старика. Разве это преступление? Что, собственно, он старается скрыть?

И все же он долго колебался, прежде чем признаться:

— Да, это был я.

— Вот и прекрасно. Надеюсь, вам стало легче?

— Но я могу все объяснить.

— Вне всякого сомнения.

— После того, как поговорю с адвокатом.

Питтман прошел мимо стоявшего в дверях детектива в гостиную к телефону.

— Не надо! Дело достаточно простое, чтобы закончить его прямо сейчас.

— Я не собираюсь его усложнять, но хочу пригласить адвоката, чтобы предотвратить возможное недопонимание.

И Питтман снял трубку.

— Прошу вас, не делайте этого. У меня к вам всего несколько вопросов. Старик говорил что-нибудь, когда вы были рядом?

— Не понимаю, — покачал головой Питтман.

— Он сказал что-нибудь?

— Не понимаю. А что?..

Детектив подошел ближе. Теперь его лицо напоминало злобную маску.

— Я спрашиваю, говорил старик что-нибудь?

— Нес какую-то тарабарщину.

— Что именно?

Питтман все еще держал в руке телефонную трубку.

— Какую-то ахинею, бессмыслицу. Данкан... или что-то в этом роде. Потом о снеге. Потом... не помню, кажется, он произнес: «Гроллье».

Лицо детектива еще сильнее напряглось.

— Вы говорили об этом кому-нибудь?

— Да какое это?.. Постойте. Здесь что-то не так. В чем дело? Покажите-ка еще раз ваше удостоверение.

— Уже показывал.

— Покажите еще раз!

Сыщик пожал плечами:

— Что же. Вот оно, мое единственное удостоверение.

С этими словами он полез за пазуху. Питтман окаменел. Сердце его учащенно забилось при виде пистолета, который извлекал детектив. Какой длинный ствол, подумал Питтман и тут же понял, что это не ствол, а прикрепленный к нему глушитель.

Полиция глушителями не пользуется.

— Ты, вонючее дерьмо, доставил мне кучу неприятностей, и я пущу тебе пулю в лоб. Выкладывай, кому еще ты протрепался!

Кончик глушителя зацепился за борт пиджака. Мужчина опустил взгляд, и Питтман, не раздумывая, повинуясь инстинкту самосохранения, со всего размаху обрушил телефонную трубку на голову бандита. Тот покачнулся, кровь потекла по бровям. Грязно выругавшись, мнимый детектив стал поднимать пистолет.

Питтман в ужасе нанес второй удар, на этот раз размозжив противнику нос. Кровь хлестала вовсю. Бандит рухнул на кофейный столик, вдребезги разнеся головой стеклянную столешницу. Затылок его пришелся точно на край металлической рамы.

Не отводя взгляда от пистолета, Питтман размахнулся трубкой, чтобы нанести третий удар, но шнур оказался слишком коротким, и он, бросив трубку, стал шарить глазами по комнате. На глаза ему попалась настольная лампа. Он схватил было ее, но замер, увидев, что мужчина не двигается.

<p>6</p>

Глаза незнакомца были открыты, рот тоже. Затылок упирался в металлическую раму стола, прямо напротив Питтмана, согнутые в коленях ноги свисали с другой стороны.

Высоко держа лампу в руке и изготовясь к броску, Питтман подошел ближе. Человек не дышал.

Боже мой! Он мертв.

Казалось, время, летевшее с лихорадочной быстротой, вдруг остановилось. Питтман не знал, как долго смотрел на мертвое тело. Затем он поставил лампу на место и опустился на корточки рядом с трупом, охваченный самыми противоречивыми чувствами.

Почему он?.. Удар был недостаточно силен для того, чтобы...

Господи, он наверняка сломал шею, когда ударился о стекло.

Тело лежало в луже крови. Кровью был залит весь пол.

Опасаясь, как бы бандит вдруг не ожил и не стал в него целиться, Питтман слегка повернул мертвеца. Его едва не стошнило: между лопаток у убитого застрял длинный осколок стекла.

На лице выступил пот.

Ему тридцать восемь, и он никогда не служил в армии. Если не считать прошлой ночи и того случая, когда семь лет назад ему сломали челюсть, его знакомство с миром насилия ограничивалось интервью с преступниками, их жертвами или полицейскими.

И вот сегодня он сам убил человека. Следы крови на телефонной трубке вызывали отвращение, и он осторожно положил ее на рычаг.

Что же теперь делать?

На Питтмана вдруг напал страх. А что, если кто-то слышал шум? Он приложил ухо к стене, за которой орал соседский телевизор. Хохот, объявления о путешествии на Ямайку, аплодисменты. Телевизионная игра, видимо, была в самом разгаре. Питтман прислушивался к шагам в коридоре и ждал стука в дверь.

Но вместо этого ведущий объявил о размере первого приза. Если не считать телевизора, в соседней квартире царили мир и покой.

А что, если он ошибся и это был настоящий полицейский?

Тяжело дыша, Питтман распахнул на покойнике пиджак и вынул из внутреннего кармана удостоверение, которое ему только что продемонстрировали. На карточке было имя детектива — Уильям Маллен. На фотографии лицо убитого. Но при внимательном рассмотрении Питтман обнаружил, что фотография налеплена на другой снимок, не имеющий ничего общего с фотографией покойного. Питтман проверил содержимое бумажника и помимо четырехсот долларов нашел там водительские права на имя Эдварда Заллоуэя, проживающего в городе Александрия, штат Вирджиния. Вряд ли нью-йоркский полицейский мог жить за тридевять земель от места службы. Нет, это определенно не коп.

Так кто же он, черт побери?

<p>7</p>

Зазвонил телефон.

Питтман уставился на аппарат.

Раздался второй звонок.

Кто бы это мог?..

Еще один.

Следует ли?..

И наконец четвертый.

А что, если это Берт?

Питтман снял трубку.

— Алло? — Голос дрожал от волнения.

Молчание.

Щелчок.

Боже мой!

<p>8</p>

Питтман бегом бросился в спальню, схватил коричневый твидовый пиджак и вытащил из стенного шкафа чемодан. Чемодан он тут же сунул обратно и взял вместо него спортивную сумку, которой часто пользовался в то время, когда еще увлекался бегом. Однажды ему пришлось интервьюировать специалиста из службы безопасности, славившегося своим умением растворяться в толпе. Труднее всего, говорил эксперт, найти нечто такое, в чем можно было бы носить оружие или необходимое оборудование, и при этом не вызывать подозрений. Чемодан слишком велик и непременно привлечет внимание, если таскать его по улицам либо вносить в любое общественное здание, кроме вокзала или аэропорта.

Портфель выглядит вполне естественно при соответствующей одежде, но слишком мал. Самое лучшее пользоваться спортивной сумкой, красивой, но не броской. Многие после работы занимаются спортом, и сумка вполне подходит даже к строгому костюму, хотя предпочтительнее любая другая одежда.

К тому же сумка очень вместительна.

Тщетно стараясь преодолеть дрожь, Питтман положил в сумку пару чистых носков и белье, сунул туда запасную рубашку, галстук, черный тренировочный костюм, кроссовки, электрическую бритву, зубную щетку, пасту и шампунь.

Что еще?

Он собирается не в летний лагерь, времени на раздумья нет. Надо выметаться отсюда как можно быстрее. Что это был за телефонный звонок?

Питтман выскочил в гостиную, мрачно покосился на труп. Хотел прихватить с собой четыре сотни из бумажника покойника, но вовремя одумался.

Это был бы подарок для полицейского следствия. Убив, вы его ограбили, не так ли?

Как поступить с пистолетом?

Взять с собой?

Но он не Джон Уэйн. Он знает, как убить себя, а не другого.

<p>9</p>

Когда вновь зазвонил телефон, Питтман схватил плащ, не тот, разумеется, который таскал с собой прошлой ночью, приоткрыл дверь и, убедившись, что никого нет, вышел в полутемный коридор.

Закрывая дверь, он слышал, как надрывается телефон.

Питтман заторопился к лифту. Но в тот момент, когда хотел нажать кнопку вызова, услышал, что лифт поднимается с первого этажа.

Питтман почувствовал, как сдавило голову, будто тисками, и шагнул к лестнице, но тут раздались чьи-то шаги, и он замер. Стук ботинок по бетонным ступеням становился все громче.

Словно кто-то невидимый стиснул ему грудь. Итак, один в лифте, второй — на лестнице. Логично. Никто не сможет спуститься незамеченным.

Питтман попятился, стараясь производить как можно меньше шума, и, оказавшись в коридоре, решил, что разумнее всего подняться по лестнице на следующий этаж.

Он слышал, как остановился лифт, как раздались затем чьи-то неуверенные шаги. Неизвестный тоже достиг третьего этажа и присоединился к тому, кто поднялся на лифте.

Оба, не произнося ни слова, двинулись по коридору. Шаги стихли там, где, по расчетам Питтмана, находилась его квартира. Раздался стук в дверь. Через некоторое время стук повторился. Заскрипел металл, и Питтман понял, что в ход пошла отмычка. Еще один металлический звук: пистолет поставили на боевой взвод. Затем звук открываемой двери.

— Дерьмо! — воскликнул мужчина, очевидно, увидев в гостиной покойника.

Шаги затихли где-то в глубине помещения. Затем хлопнула дверь.

Ему нельзя оставаться здесь. Эти типы чего доброго станут обыскивать здание.

Он скользнул к дверям лифта и нажал кнопку вызова. Руки дрожали. Лифт медленно полз на четвертый этаж.

Может, лучше спуститься по лестнице? А вдруг они выйдут из квартиры? В лифте тоже небезопасно. Они могут остановить его, чтобы спуститься вниз. И в этом случае он один против двоих.

Но он должен рискнуть. Другого выхода нет. Особенно если внизу, в вестибюле, остался еще один бандит. Лифт — его единственное спасение. С лица лил пот, когда он нажимал на кнопку, чтобы спуститься в цокольный этаж. Он живо представил себе, как на третьем этаже лифт с жужжанием остановится.

И когда стрелка указателя над дверью поползла от цифры "3" к цифре "2", вздохнул с облегчением, чувствуя, как под рубашкой катятся по груди крупные капли пота.

Наконец указатель миновал цифру "1" и остановился у слова «цоколь».

Лифт замер. Решетчатые двери раздвинулись. Питтман ступил во влажную тень полуподвального этажа.

Двери лифта закрылись. И когда он проходил мимо отопительного котла, кабина двинулась вверх. Стрелка указателя над наружной дверью тоже поползла: 1,2,3.

На третьем этаже лифт остановился.

В тот же момент Питтман услышал, как кто-то сказал в вестибюле:

— Кого-нибудь заметили?

— Нет. Наши ребята только что поднялись наверх.

— Никто не спускался?

— Не видел. Но я здесь всего пять минут. Кто-то спустился на цокольный этаж.

— На цокольный? Зачем?

— Там кладовки.

— Надо проверить.

Питтман заспешил дальше. В полумраке миновал запертые кладовые жильцов. Он увидел служебный выход, когда где-то сзади послышались шаги. Обливаясь потом, он тихонько повернул ручку замка. Шаги уже раздавались у самой лестницы.

Питтман вздрогнул, когда дверь слегка заскрипела, выскользнул в ночь и кинулся бежать. От двери шли две узкие дорожки: к Двенадцатой улице и мимо другого дома к Одиннадцатой. Рассудив, что, скорее всего, преследователи оставили свою машину у входа в его дом на Двенадцатой улице, Питтман кинулся мимо мусорных ящиков в сторону Одиннадцатой.

Перед выходом на улицу путь ему преградила тяжелая деревянная калитка. Охваченный страхом, он неуклюже повернул ручку замка и нажал на калитку плечом. В этот момент далеко позади хлопнула дверь. Питтмана ослепили фары проносящихся мимо машин и уличных фонарей. Тяжело дыша, он повернул налево и опрометью помчался мимо изумленных прохожих. Скорее бы попасть на Седьмую авеню, там легко раствориться в толпе.

На этот раз ему повезло, он поймал такси.

<p>10</p>

Берт Форсит был холост. На свое жилье он смотрел лишь как на место, где можно переодеться, выспаться и принять душ. Каждый вечер после работы он следовал строго установленному порядку: пропустить несколько рюмочек и поужинать в таверне «Старый добрый бифштекс у Бенни». Завсегдатаи здесь были как члены одной семьи.

Таверна, разместившаяся на Пятидесятой восточной улице, совершенно выпадала из своего окружения. Слева от нее находился магазин дорогих кожаных изделий, справа — бутик, где торговали туалетами известных домов моды. Название ресторанчика было обозначено на сверкающей неоновой вывеске над входом, а объявления в окнах с гордостью извещали, что заведение располагает телевизором с большим экраном. Когда такси Питтмана подкатило к дверям таверны, там образовалась свалка: одни посетители выходили на улицу, другие в это же время стремились попасть внутрь.

Рядом остановилось еще одно такси. Питтман подозрительно посмотрел на вылезшего пассажира, но сразу успокоился, так как тот даже не взглянул в его сторону. Потратив остатки своей наличности на то, чтобы расплатиться с водителем, Питтман огляделся вокруг и, удостоверившись, что за ним не следят, заторопился ко входу в ресторан.

Спортивная сумка в его руках не вызвала никакого интереса. Питтман смешался с посетителями и принялся шарить взглядом по переполненному, шумному, слабо освещенному залу. Деревянная панель справа отделяла места, где подавали бифштексы, от той части заведения, где собирались любители серьезно выпить. В их распоряжении находилась длинная стойка и несколько столиков, откуда виден был экран телевизора, постоянно настроенного на спортивный канал. Питтману несколько раз приходилось здесь бывать вместе с Бертом, и он знал, что главный предпочитает располагаться за стойкой. Однако сейчас не увидел там своего грузного приметного друга.

Он прошел дальше, мимо двух посетителей, расплачивавшихся у кассового аппарата, напрягая зрение и вытягивая шею, вглядываясь в занятые столики. Берта нигде не было. Нетерпение его возрастало. Он знал, что обязан заявить в полицию, но чувство опасности, овладевшее им дома, заставило его бежать. Скрывшись, он хотел немедленно позвонить в полицию из уличного автомата, но вместо этого сел в такси и назвал водителю первое пришедшее на ум место — таверну «У Бенни». Надо все хорошенько обдумать.

Необходимо поговорить с Бертом.

Но где он? Питтман попытался успокоить себя мыслью, что приятель для разнообразия решил сегодня ужинать не в баре, а в отгороженной части таверны.

Возможно, Берт задержался где-то и еще придет. Но надо спешить. Полиция наверняка заинтересуется, почему он до сих пор ничего не сообщил.

Ощущая внутреннее напряжение, Питтман направился к деревянной панели, но тут краем глаза заметил массивного мужчину лет пятидесяти с морщинистым лицом, кустистыми бровями и стрижкой ежиком. На мужчине был мятый твидовый пиджак, который мелькнул лишь на секунду, так как его владелец спускался по лестнице, расположенной между двумя частями ресторана.

<p>11</p>

Внизу у основания гулкой деревянной лестницы Питтман прошел мимо гардероба, телефона-автомата и двери, на которой значилось: «Девочки». Он проследовал через дверь с надписью: «Мальчики». Тощий тип с седыми усами вышел из кабинки, надел синий пиджак и остановился рядом с длинноволосым юнцом в кожаной куртке у ряда умывальников, чтобы сполоснуть руки. Плотный мужчина, за которым последовал Питтман, стоял у писсуара.

— Берт!

Мужчина обернулся. От изумления у него слегка отпала челюсть, и торчащая во рту сигарета повисла, прилипнув к губе.

— А ты что здесь делаешь?

Питтман приблизился к нему.

— Послушай, я могу объяснить, почему не явился сегодня на работу. Нам надо поговорить. Поверь, все это крайне серьезно.

Все, кто был в туалете, прислушивались к разговору с нескрываемым любопытством.

— Неужели ты не понял, что разговаривать со мной небезопасно? — сказал Берт. — Еще утром пытался внушить тебе это.

— Небезопасно? Но я воспринял твои слова как выволочку. Совещание. Важные люди.

Берт поспешно задернул «молнию» на ширинке и нажал на рычаг слива. Пока вода струилась через сетку, он швырнул сигарету в писсуар и повернулся к Питтману.

— Для справки: эти «важные люди» были из... — Заметив у умывальников двоих, которые внимательно прислушивались, Берт махнул рукой и бросил: — Пошли отсюда.

Сгорая от нетерпения, Питтман последовал за ним. Они остановились на полпути между туалетом и лестницей, ведущей вниз. Берт хрипло прошептал:

— Эти «важные люди» — полицейские.

— Как?

— Ты что, не слышал радио, не смотрел вечерние новости?

— Мне было не до этого. Я вернулся домой, а там какой-то тип...

— Послушай, я не знаю, чем ты занимался прошлой ночью, но копы считают, что ты вломился в какой-то дом в Скарсдейле и прикончил Джонатана Миллгейта.

— Что?! — Питтман отступил к стене.

Молодой человек в кожаной куртке вышел из туалета, с любопытством посмотрел на Питтмана и Берта и стал подниматься по лестнице.

Берт, нервничая, дождался, пока кожаная куртка скрылась из вида, и тихо продолжил, не сводя с Питтмана жесткого взгляда:

— Послушай, здесь говорить опасно. Не исключено, что за мной следят, полагая, что ты станешь искать встречи. По-моему один из этих типов расположился за соседним столиком.

— В таком случае где? Где мы сможем поговорить?

— Встретимся в одиннадцать часов в парке на Мэдисон-сквер. У выхода на Пятую авеню. Я проверю, чтобы за мной не было хвоста. Во что бы ты ни влип, я хочу понять происходящее.

— Поверь, Берт, в своем желании ты не одинок.

<p>12</p>

Питтман был настолько растерян, что, лишь оказавшись на темной улице, сообразил, что ему следовало бы подзанять у Берта немного денег. Поездки на поезде из Скарсдейла до Манхэттена, потом на такси от дома до ресторана полностью истощили его финансовые ресурсы. Правда, у него была чековая книжка, но он знал, что открытые в этот час магазины согласятся принять чек только при солидной покупке. Следовательно, остается...

Питтман нервно оглянулся, убедился, что за ним никто не идет, и быстро направился в сторону Пятой авеню. Там, в нескольких кварталах к югу, разместился центральный офис его банка. Банкомат находился в нише слева от выхода. Питтман опустил пластиковую карточку в щель и принялся ждать, когда машина попросит набрать шестизначный шифр.

К его удивлению, на экране возникли совсем другие слова: «Обратитесь к служащему банка».

В банкомате послышалось жужжание. Он проглотил пластиковую карточку.

Питтман от неожиданности широко открыл рот. Что за черт? Наверное, здесь какая-то ошибка. Почему вдруг?

Но до него тут же дошел обескураживающий ответ. Полиция, видимо, обратилась в суд, и его банковский счет заморожен.

Берт оказался прав.

«Ты что, не слышал радио и не смотрел вечерние новости?» — спросил он сам себя.

Питтман быстро прошел по одной из боковых улиц, пытаясь через окна ресторанчиков разглядеть телевизионный экран над стойкой бара. Поскольку «Кроникл» и все остальные нью-йоркские газеты выходили по утрам, у них не было возможности сообщить о том, что случилось с Джонатаном Миллгейтом прошлой ночью.

Единственным источником новостей, которым сейчас мог воспользоваться Питтман, были передачи Си-Эн-Эн. Он уселся в темном углу прокуренного зала и с отчаянием принялся смотреть четвертый раунд боя боксеров, беспокойно ерзая на стуле и совершенно не разделяя восторгов остальных зрителей по поводу неожиданного нокаута.

«Ну давайте же, — думал он, — переключайте на новости».

Питтман уже готов был пойти на риск и привлечь к себе внимание, попросив бармена переключить ящик на канал Си-Эн-Эн. Но не успел подойти к стойке, как бой кончился и началась программа новостей. На экране за спиной ведущего появилась его фотография, сделанная много лет назад, когда Питтман еще носил усы. Лицо не было таким изможденным, как сейчас, иссушенным горем. И тем не менее он поспешно отступил назад, в тень.

— Потенциальный самоубийца, составитель некрологов убивает больного дипломата, — возвестил диктор, явно наслаждаясь зловещим звучанием заголовка.

Ощущая, как холодеют конечности, а где-то внутри становится жарко, Питтман в ужасе слушал диктора, и хотя тот пересыпал свою речь словами «предположительно» или «возможно», тон его не оставлял никаких сомнений в виновности Питтмана. По сообщению полиции Скарсдейла, действующей в сотрудничестве с отделом по расследованию убийств Манхэттена, Питтман перенес нервное потрясение, вызванное смертью сына, и решил покончить с собой. Несчастный зашел так далеко, что даже сочинил свой собственный некролог. Его коллеги сообщили, что он был постоянно углублен в себя и отстранен от реальности, а также имел идею фикс в отношении Джонатана Миллгейта. Его одержимость родилась семь лет назад, когда журналист без всякого на то основания решил, что Миллгейт вовлечен в скандал, связанный с военной промышленностью. Питтман буквально преследовал Миллгейта, и тому пришлось обратиться за помощью в полицию. Нарушение психики привело к тому, что Питтман вновь зациклился на Миллгейте, решив, видимо, убить сначала его, а потом себя. Государственный деятель, уже преклонного возраста, лежал на реабилитации после инфаркта в одной из нью-йоркских больниц. Извещенные об опасности помощники Миллгейта в целях предосторожности перевезли его в особняк вблизи Скарсдейла. Питтман, однако, сумел выследить их, проник в помещение, где находился Миллгейт, отключил систему жизнеобеспечения, что и привело к летальному исходу. Отпечатки пальцев на наружной стороне дверей и медицинском оборудовании принадлежат Питтману. Кроме того, медицинская сестра видела, как он бежал от ложа больного. Чек, выданный водителю нью-йоркского такси, значительно сузил масштабы поисков и сделал Питтмана Главным подозреваемым. Подозреваемый пока на свободе.

Питтман слушал, смотрел, тщетно стараясь унять дрожь. Ему казалось, что он сходит с ума. Несмотря на перемены во внешности, все посетители ресторана наверняка поняли, что им показали его фотографию. Надо бежать, пока не вызвали полицию. Полиция. Питтман вышел из ресторана в полном смятении, низко опустив голову. Никто не пытался его задержать.

"Может, я поступаю неправильно? Может, следует пойти в полицию и все рассказать, объяснить, что они ошибаются? Ведь я не убивал Миллгейта, напротив, пытался ему помочь.

А как насчет того, кого ты прикончил в своей квартире? Он еще там, если дружки не убрали его. Неужели в полиции тебе поверят на слово? Только появись там, сразу окажешься за решеткой.

Ну и что? Там по крайней мере я буду в безопасности. Нагрянувшие в мою квартиру бандиты не достанут меня.

Ты в этом уверен? Вспомни, семь лет назад тебе сломали челюсть не где-нибудь, а в камере в Бостоне. Система безопасности может опять не сработать. Но на этот раз тебя непременно прикончат".

<p>13</p>

Войдя в ресторан, Питтман огляделся: не уставился ли на него кто-нибудь. Но, по-видимому, всем было плевать. Либо они не смотрели телевизионную передачу, либо не связали показанное с ним лично. К тому же здесь никто не знал его имени. Только повар. Но сейчас повару не до него, работы невпроворот.

— Как дела, Мэтт? — спросил он, увидев Питтмана. — Столько времени не показывался, а теперь зачастил, уже второй вечер здесь. Так что скоро наберешь прежний вес. Что будешь есть?

Банкомат проглотил его карточку, и Питтман кисло сказал:

— У меня паршиво с наличностью. Не возьмешь ли чек?

— До сих пор у тебя все было в порядке.

— И еще я хотел попросить у тебя двадцатку взаймы.

— Это за то, что я тебя кормлю? Невысоко же ты ценишь мои кулинарные способности.

— Ну так десятку.

Повар отрицательно покачал головой.

— Неужели дела совсем плохи?

— Хуже не бывает.

— Ты разбиваешь мне сердце, — продолжал повар. — О'кей. Но только для тебя, как исключение. Никому не протрепись о моей слабости.

— Это будет нашей тайной. Я очень ценю твою доброту, Тони. А сейчас дай мне салат, хороший кусок мяса, картофельное пюре, побольше подливки, зеленый горошек и морковь, затем стакан молока и кофе. Кофе, кофе, кофе. После этого мы обсудим десерт. Я просто помираю с голоду.

— Да, ты скоро восстановишь вес. Тебе больше ничего не нужно?

— Нужно.

— Что именно?

— Коробка, которую я дал тебе вчера вечером.

<p>14</p>

Покинув ресторан, Питтман укрылся в ближайшем темном проходе между домами, повернулся спиной к улице, открыл коробку, достал кольт, упаковку патронов и положил в спортивную сумку.

Вдруг кто-то произнес у него за спиной угрожающим тоном:

— Что там у тебя в мешке, приятель?

Питтман оглянулся и увидел обычного уличного хулигана лет двадцати, высокого, с накачанными плечами и наглым выражением глаз.

— Вещи.

— Какие вещи? — В руке парня блеснул нож.

— Например, вот эта.

Питтман навел на него пистолет.

Грабитель поспешно убрал нож и выпалил:

— Не волнуйся, приятель. У тебя в мешке вещицы что надо.

С этими словами он попятился и слинял за угол, а Питтман вернул пистолет в сумку.

<p>15</p>

Парк на Медисон-сквер был изображен на одной из самых знаменитых фотографий Штейхена начала XX века. Снимок воспроизводил место пересечения Бродвея с Пятой авеню и здание, известное под названием Флатирон-билдинг. Фотография была сделана зимой. На конные экипажи падали крупные хлопья снега, а слева, занимая часть снимка, но как будто доминируя на нем (так же, как и Флатирон-билдинг), были видны голые деревья.

Питтман расположился на Пятой авеню, примерно там, где, по его мнению, ставил треногу своего фотоаппарата Штейхен. Хотя зима миновала и уже наступила весна, листьев на деревьях еще не было, и в ночной темноте Питтману казалось, что он перенесся назад во времени и что рев уличного движения сменился приглушенным цокотом копыт по булыжной мостовой.

Питтман пришел в парк за полчаса до назначенного времени. Ему просто некуда было деваться. Подкрепившись, он почувствовал себя бодрее, но прошедшая ночь и день все еще давали себя знать. И все-таки Питтману казалось, что он давно уже не чувствовал себя так хорошо, пожалуй, год не был в такой отличной форме. Даже боль в мышцах доставляла удовольствие. В то же время он понимал, что возможности его на пределе и необходим хотя бы короткий отдых.

Только не здесь, на виду. Он поспешил покинуть место, где когда-то стояла камера великого фотографа, и укрылся в тени деревьев, там, где на тропинках виднелись скамьи. Во тьме его можно было принять за бездомного бродягу, слоняющегося по парку в поисках ночлега.

Питтман сидел, прокручивая в уме возникшую ситуацию.

Ровно в одиннадцать Берт Форсит вылез из такси на Пятой авеню. Пока машина отъезжала, чтобы скрыться в сияющем фарами потоке автомобилей, Берт закурил. Огонек зажигалки, видимо, должен был служить Питтману своего рода маяком. Затем Берт вошел в парк, миновал флагшток.

«Надо подойти к нему, ведь он не знает, где я».

Убедившись, что за Бертом никто не идет, Питтман поднялся со скамейки и пошел навстречу другу.

Но тот жестами дал понять Питтману, чтобы следовал за ним, и прошел мимо.

Питтману стоило больших трудов не окликнуть Берта. Итак, он должен идти следом, на тот случай, если кто-то их увидит? Или это просто сверхосторожность?

С независимым видом Питтман двинулся по тропе, параллельной аллее, избранной Бертом. Тот пересек парк, вышел на Двадцать шестую улицу и двинулся по ней. Питтман, идя за ним, миновал беломраморное здание суда и свернул на восток. Не обращая внимания на темные витрины дорогих магазинов справа от себя, он следил только за идущим впереди Бертом.

Миновав половину квартала, Берт неожиданно вступил в тень навеса, построенного над тротуаром вдоль строительной площадки. Питтман подошел ближе и увидел, что друг ждет его в переплетении металлических лесов, в тени двух огромных ящиков со строительным мусором.

Питтман устремился к нему.

— Не знаю, что делать, Берт. По телевизору меня изобразили каким-то маньяком.

— Я же сказал, дело плохо. Но что все-таки случилось? Как ты влип в эту историю?

— Я не убивал Миллгейта.

— Но выбежал из его комнаты?

— Этому есть вполне невинное объяснение.

— Невинное? Да отпечатки твоих пальцев разбросаны по всей системе жизнеобеспечения. Что тебе понадобилось в?..

— Берт, ты должен мне поверить. Все это чудовищная ошибка. От чего бы ни умер Миллгейт, я к этому не имею ни малейшего отношения.

— Послушай, я тебе верю. Но я не единственный, кого тебе придется убедить в своей невиновности. Как, например, ты объяснишь полиции, что...

Промелькнула какая-то тень, и Берт торопливо глянул из строительных джунглей в сторону тротуара. Заслышав шум, Питтман посмотрел туда, откуда он исходил, и при свете фонаря увидел силуэт мужчины. Лица Питтман не мог рассмотреть, но отчетливо увидел, что он в огромной, не по росту ветровке. Мужчина полез за пазуху.

Нет! Питтман шагнул назад, но отступать было некуда — он оказался прижатым к мусорному ящику.

В отчаянии Питтман хотел метнуть в мужчину сумку, но, когда поднял ее, раздался выстрел.

Звука почти не было слышно, как будто ударили кулаком по подушке.

Сработал глушитель. Пуля пробила сумку и просвистела мимо. Питтман потерял равновесие и упал между мусорными ящиками, стукнувшись спиной о бетон.

Убийца шагнул в тень. Питтман в панике смотрел на него, ожидая вторую пулю. Но металлический звук заставил убийцу обернуться в сторону Берта, который споткнулся о строительные леса.

Пуля ударила Берта в грудь, и он пошатнулся, хватая ртом воздух.

Питтман лихорадочно пытался расстегнуть «молнию» на спортивной сумке.

Убийца повернулся к Питтману, и в этот момент Берт наткнулся на поперечину лесов, отшатнулся от нее и, нелепо размахивая руками, схватился за первую подвернувшуюся опору. Такой опорой оказался убийца. Тот, ощутив на своих плечах руки Берта, сбросил их, повернулся и всадил в него еще одну пулю — на этот раз в лицо.

Сумка наконец открылась.

Убийца повернулся к Питтману, наводя на него пистолет.

Питтман выхватил свой кольт и нажал на спуск.

Выстрел грянул будто гром, не то что из пистолета с глушителем, и эхом пронесся по узкому пространству между мусорными ящиками. У Питтмана едва не лопнули барабанные перепонки, но он все нажимал и нажимал на спусковой крючок.

И остановился, лишь когда исчезла цель, человек в ветровке куда-то пропал.

На таком узком пространстве невозможно было промахнуться. Убийца лежал на спине. Из груди, горла и левой глазницы лилась кровь.

Питтмана едва не стошнило, во рту стало горько. Нет, он должен выдержать все до конца. Должен помочь Берту.

Питтман проковылял к другу, пощупал запястье. Пульса не было.

Нет, Берт! Нет!

Несмотря на страшный шум в ушах, он услышал выкрики и отдаленный звук полицейской сирены. Замерев, словно в параличе, Питтман бросил последний взгляд на друга. Приближающийся рев сирены вывел его из состояния шока. Он схватил сумку, сунул в нее кольт и выскочил из-под строительных лесов.

На противоположной стороне закричала женщина. Питтман побежал по Двадцать шестой улице в направлении Парк-авеню.

«Господи, помоги мне», — молил он про себя.

Но его отношения с Богом оставляли желать лучшего из-за того, что Он забрал Джереми к себе.

Поэтому Питтман обращался к единственному существу, в посмертном существовании которого был уверен.

«Слушай внимательно, Джереми. Пожалуйста, сын, молю тебя. Помоги своему отцу».

<p>16</p>

Сколько он может продержаться, прежде чем его схватит полиция?

Один голос убеждал его бежать, мчаться не останавливаясь. Но другой, похожий на голос Джереми, советовал не привлекать внимание и вести себя так, будто ничего не произошло.

Далеко позади он слышал полицейские сирены. Должно быть, полицейские обнаружили трупы и поговорили с женщиной, которая закричала, услыхав выстрелы и увидев, как Питтман выбирается со строительной площадки. Теперь они начнут искать на Двадцать шестой улице бегущего человека со спортивной сумкой.

" — Прежде всего избавься от сумки, — раздался голос Джереми.

— От сумки? Но там одежда и пистолет.

— Зачем они, если ты попадешь за решетку?"

Ценой огромных усилий Питтман заставил себя не бежать. После того как он пересек Парк-авеню, машин и пешеходов стало значительно меньше. Увидев еще одну строительную площадку, куда не достигал звук сирен, и убедившись, что никто на него не смотрит, Питтман зашвырнул сумку в металлический сборник строительного мусора.

На Лексингтон-авеню Питтман повернул на юг.

Потея от напряжения и с трудом сдерживая желание перейти на бег, он обошел вокруг закрытого на ночь парка Грэмерси. Прошел еще немного на юг, надеясь, что не привлек ничьего внимания, свернул на запад и добрался в конце концов до парка на Юнион-сквер. Как же изменилась его жизнь всего за шесть часов, после того, как он выбрался из подземки и появился у себя дома!

Но сейчас путь домой для него закрыт, и он не знает, куда ему деться. Полиция наверняка взяла под наблюдение всех друзей, к которым он мог бы обратиться за помощью. Служащим отелей приказано следить за каждым, кто станет расплачиваться с помощью кредитной карточки.

<p>17</p>

— Эй, не знаешь, почему там сирены? — спросил Питтмана сутулый тип с заросшим многодневной щетиной лицом. Он расположился на металлической скамье, зажав в руке бумажный пакет с бутылкой спиртного. Его пальто на локтях было продрано. Волосы всклокочены. Во рту отсутствовали два передних зуба. На вид Питтман дал бы ему лет шестьдесят, хотя ему могло быть и не больше тридцати.

— Будь я проклят, если знаю. — Питтман в изнеможении опустился на скамью рядом с бродягой.

Тот некоторое время молчал, потом вдруг спросил:

— Ты о чем?

— О сиренах.

— Каких?

— Ты спросил, почему сирены.

— Они нарушают мой мир и покой.

— И мой тоже.

— Эй, ты что тут расселся?

Взревела сирена, засверкали маяки на крыше, и патрульная полицейская машина, объехав парк, устремилась на север по Бродвею.

— Еще одна, — произнес бродяга. — Нарушает мой... Ты все еще сидишь здесь, зараза. — Оборванец переложил бутылку из руки в руку. — Скамья моя. Так что нечего тут рассиживаться...

Мимо с воем пронеслась еще одна полицейская машина.

— Не дергайся, — сказал Питтман.

— Хочешь украсть у меня скамью! — закричал бродяга.

— Я же сказал, не дергайся.

— Эй, где здесь копы?

— Я тебе заплачу за аренду.

— За что?

— За аренду. Ты прав, скамья твоя. И я должен платить. Как насчет десятки?

Женщина, которая закричала, увидев, как Питтман убегает с того места, где стреляли, наверняка сообщила полиции, что у него спортивная сумка и бежевый плащ.

— Десятка?..

— И кроме того, давай махнемся. Я тебе свой плащ, ты мне свое пальто.

— Говоришь, махнемся?

— Я хочу, чтобы ты мне уступил часть скамьи.

Бродяга бросил на него подозрительный взгляд:

— Ну-ка, покажи деньги.

Питтман передал ему банкноту, которую получил от повара. Теперь у него осталось всего несколько монет.

— И плащ давай!

Пальто бродяги провоняло потом. Питтман не стал его надевать, а положил рядом с собой.

Перекладывая бутылку из руки в руку, владелец скамьи втиснулся в плащ.

— Классно, — произнес он.

— Ага.

— Теплый.

— Ага.

— Вот повезло! — Бродяга покосился на Питтмана, поднес бутылку к губам, опрокинул и, опустошив, швырнул за спину на траву. — Пойду еще куплю. Сторожи скамью.

— Будет на месте, когда вернешься.

— Хорошенько сторожи.

С этими словами его новый приятель побрел, волоча ноги, на юг в сторону Бродвея.

Когда мимо проехала еще одна патрульная машина, Питтман на скамье соскользнул ниже, стараясь ничем не выделяться среди остальных обитателей парка. Он обхватил себя за плечи и весь дрожал от ночной прохлады и чрезмерной затраты адреналина.

Берт сказал, что в ресторане с соседнего столика за ним наблюдал детектив. И эта мысль не давала Питтману покоя. Возможно, это был вовсе не полицейский, а убийца, который потом последовал за Бертом, надеясь выйти на него, Питтмана. Но зачем ему понадобилось убивать Берта? Ведь тот не представлял для него никакой угрозы, потому что в темноте не мог рассмотреть его лица, чтобы позже идентифицировать.

Питтман еще крепче обхватил себя за плечи. «Этот сукин сын вовсе не должен был убивать Берта!»

Какое-то шевеление справа вывело его из равновесия. Он повернул голову и сконцентрировал внимание на двух фигурах, двигающихся в его сторону. На них не было формы. Это не полицейские, если, конечно, не оперативники в штатском. Но в их движениях отсутствовала уверенность, свойственная полиции. Эти люди крались к нему.

«Хищники. Наверное, видели, как я давал алкашу десятку, и хотят получить свое».

Питтман выпрямился. Фигуры приближались.

Свалка может привлечь внимание полиции.

Питтман поднялся, собираясь уйти, но фигуры были уже рядом, и он изготовился к отражению нападения.

— Эй, чтоб вы сдохли, — произнес кто-то заплетающимся языком. — Валите отсюда. Он мой, я его откопал... он арендует у меня скамью.

Фигуры подняли головы и посмотрели на бродягу, облаченного в плащ Питтмана. В руке он держал бумажный пакет с бутылкой.

— Вы что, не слышали? Валите отсюда. — Бродяга шарил в кармане своих замызганных штанов и выудил из него открывалку, размером и формой похожую на церковный ключ. Он ткнул ключом в назойливых типов.

— Сматывайтесь вместе со своими жопами! Скамья моя! Моя и его!

Унылые фигуры заколебались, а затем снова отступили в тень.

— Сволочи. — Бродяга плюхнулся на скамью. — Еще минута, и они уволокли бы мою скамью. Тут нужен глаз да глаз.

— Ты прав.

Новый приятель отпил из бутылки и предложил сквозь зубы:

— Давай ложись.

— Что? — с подозрением переспросил Питтман.

— Поспи, вид у тебя хреновый.

Питтман не двигался.

— Я не подпущу этих сволочей к тебе. Буду сидеть, сторожить скамью.

<p>18</p>

Питтман проснулся как от толчка. Тени исчезли. Небо посветлело, хотя солнце еще не поднялось над городскими зданиями. Уличное движение только начиналось. Воспоминания о прошлой ночи заставили Питтмана содрогнуться. Он сел, огляделся. Бродяги, которому Питтман отдал свой плащ, не было и в помине.

На его месте сидел другой мужчина, лет пятидесяти. Стройный, хорошо одетый, седовласый, в очках. Питтману показалось, что он поглаживает его колено.

— Хорошо выспались?

Питтман еще не совсем пришел в себя и не мог понять, то ли перед ним полицейский, то ли сексуальный извращенец.

— Нет, не очень.

— Оно и понятно. Когда мне приходилось спать на скамьях вроде этой, я обычно просыпался с болью в спине.

— И давно это было?

— До того, как я сумел реформировать себя. Мне кажется, удача совсем недавно отвернулась от вас. На вас приличный костюм. Но пальто... Где вам удалось раздобыть такую рвань?

Питтман только сейчас заметил, что ветхое синее пальто наброшено на его колени. Бродяга заботливо укрыл Питтмана, который, как ни старался бодрствовать, все же провалился в сон. Это случилось около трех утра.

— Мне дал его один друг.

— Да, понимаю. Несомненно, вы задаете себе вопрос, что я здесь делаю?

Питтман промолчал.

— Я преподобный Томас Уатли. Каждый день прихожу сюда посмотреть, не появились ли новые обитатели. Постоянных я уже знаю. Сейчас все они на пути в мою церковь. По утрам, в шесть часов, там можно получить бесплатный завтрак. Правда, скромный. Принять душ, побриться и справить нужду. Не желаете ли присоединиться к нам?

Питтман опять ничего не ответил.

— Я совершаю религиозную службу, но ваше присутствие на ней не обязательно, если вас это смущает.

Питтман продолжал хранить молчание.

— Ну что ж, — пожал плечами пастор. — Мне пора возвращаться к моим гостям.

С этими словами он протянул руку.

Вначале Питтман решил, что с ним хотят попрощаться, но пастор сказал:

— Здесь пять долларов на тот случай, если вы не решитесь прийти к нам. Я знаю, это немного, но иногда человеку, чтобы снова подняться на поверхность, нужен хоть маленький толчок. Помните, что бы ни заставило вас опуститься, это не безнадежно. Любую проблему можно разрешить.

— Простите меня, преподобный отец, но я очень в этом сомневаюсь.

— О!

— Если конечно, вы не способны воскрешать мертвых.

— Вы потеряли?..

— Сына.

— Да. — Преподобный покачал головой. — Примите мои самые искренние соболезнования. Нет горя большего, чем ваше.

— Как видите, не каждую проблему можно решить?

На этот раз промолчать пришлось пастору.

— Благодарю за деньги, преподобный отец. Я употреблю их с пользой.

<p>19</p>

Питтман натянул на себя синее изодранное пальто и ссутулился, как и подобает человеку, сильно побитому жизнью. Он шел, намеренно пошатываясь, по Лексингтон-авеню. Солнце уже поднялось над крышами домов. Гудя клаксонами, появились машины.

Питтман сосредоточенно смотрел под ноги, будто что-то искал, совершенно не интересуясь окружающим. На повороте с Лексингтон-авеню на Двадцать шестую улицу он сделал вид, будто потерял равновесие, наклонился, словно за монетой, и с довольным видом положил несуществующую «находку» в карман.

Он рискнул немного приподнять голову и заметил через квартал от себя, неподалеку от Мэдисон-сквер, как раз между Парк-авеню и Мэдисон-авеню, какое-то движение. Сверкали проблески маячков на полицейской машине. Трупы, видимо, уже убрали, и сейчас заканчивался осмотр места преступления.

Берт... Преодолевая душевную боль от вчерашней трагедии, Питтман продолжал, пошатываясь, брести по Двадцать шестой улице, останавливаясь у ящиков с отбросами, роясь в них, не обращая внимания на исходившую от них вонь.

Наконец он добрел до сборника строительного мусора. Притворившись, будто с большим трудом карабкается по его боковой стороне, он перегнулся через край, схватил спортивную сумку, сполз вниз и заковылял обратно в направлении Лексингтон-авеню. Питтман находился достаточно далеко от полицейских, чтобы они могли его заметить, особенно в таком виде. «Бездомные для всех невидимки», — язвительно подумал он.

<p>20</p>

Питтман решил, что лишь одно обстоятельство работает в его пользу, — наступила суббота, и человек, с которым ему необходимо встретиться, скорее всего, не на работе, а дома. Питтман заглянул в телефонную книгу Манхэттена, но, не найдя там нужного имени — Брайан Ботулфсон, позвонил в справочную.

Оказалось, что Брайан Ботулфсон проживает в Бруклине. Однако адресов справочное не сообщало, и Питтману пришлось отправиться в Публичную библиотеку Нью-Йорка. Там в справочнике Бруклина он и нашел нужный адрес. Конечно, можно было бы просто позвонить Брайану, но Питтман по опыту знал, что при всех своих достоинствах телефонное интервью не так продуктивно, как взятое при личной встрече. Интервьюируемый по телефону говорит с репортером лишь потому, что неловко бросить трубку, при встрече же более охотно идет на контакт.

Питтман виделся с Брайаном пару раз, в связи с арестом последнего за проникновение в секретные электронные базы данных Министерства обороны. Последняя встреча состоялась семь лет назад, когда Брайан оказал Питтману услугу, установив номера личных телефонов Джонатана Миллгейта. Сейчас Питтман нуждался еще в одном одолжении, но вполне вероятно, что Брайан либо забыл о предыдущих встречах, либо откажется помочь, во всяком случае, по телефону. Следовательно, необходим личный контакт.

Питтман затолкал рваное пальто в мусорный ящик. Затем, использовав часть полученной от преподобного Уатли пятерки на апельсиновый сок и круглую булочку, сел в поезд подземки, следующий в Бруклин, извлек из сумки электрическую бритву, привел себя, как мог, в порядок и погрузился в унылое раздумье.

<p>21</p>

Когда Питтман последний раз встречался с Брайаном, тот ютился в ветхом многоквартирном доме в Нижнем Ист-Сайде. Окруженный со всех сторон компонентами дорогостоящей компьютерной системы, за которыми на ободранных стенах поселились многочисленные тараканы, Ботулфсон буквально упивался своим видом нищего студента, воспетого во многих романах. Но сейчас кирпичный с большими окнами дом, в котором он обитал, выглядел вполне респектабельным и располагался в престижном районе Бруклина, именуемом Парк-Слоп.

Питтман кивнул какому-то человеку, выходившему из здания, поднялся по ступеням и вошел в вестибюль. Просмотрев список жильцов, он нажал на кнопку переговорного устройства, рядом с которой значилось: «4 Б».

Ответа не последовало, и он нажал вторично.

Встреча тет-а-тет? Великолепно. Но что, если никого нет дома? Проклятье! Значит, весь путь он проделал впустую.

Он хотел в третий раз нажать на кнопку интеркома, но в металлическом динамике раздался слегка гундосый мужской голос:

— Да. Кто там?

— Брайан? Это вы?

— Кто говорит?

— Мэтт Питтман. Вы меня помните, Брайан? Несколько лет назад, когда у вас возникли проблемы, я опубликовал пару статей в «Кроникл».

Интерком замолк.

— Брайан?

— Что вам надо?

— Поговорить, Брайан. — Питтман старался как можно чаще произносить его имя, зная, что это сближает людей. — Много воды утекло со времени нашей последней встречи. Хотелось бы знать, как у вас дела?

Интерком молчал.

— Мне необходимо кое-что обсудить с вами, Брайан.

— Что именно?

— Я торчу здесь в очень неудобной позе, уткнувшись носом в микрофон. Не могли бы вы открыть дверь и впустить меня в дом?

Молчание.

— Брайан?

Питтман с облегчением услышал, как изнутри на двери загудело электронное устройство, отпирая замок.

Он поспешно повернул ручку и вошел во внутренний свежевыкрашенный в белый цвет вестибюль. Вестибюль разительно отличался от прихожей в том обшарпанном доме, где жил Питтман. «Видимо, Брайан неплохо зарабатывает», — подумал он.

На четвертом этаже Питтман вышел из лифта, и, когда подошел к квартире «4 Б», до него донесся плач ребенка. Брайан открыл не сразу.

Увидев его, Питтман был поражен. Семь лет назад Брайан носил теннисные туфли, рваные свитера и выцветшие джинсы с дырами на коленях, в ушах болтались серьги из акульих зубов, жидкие волосы доходили до плеч, в общем, он скорее походил на рокера-металлиста, нежели на компьютерного фанатика, которым являлся на самом деле.

Теперь на нем были черные кожаные туфли, серые брюки и голубая оксфордская рубашка с пуговицами до самого низа. Серьги исчезли так же, как и отверстия в ушах. Каштановые волосы были аккуратно подстрижены. На носу сидели бифокальные очки в большой массивной оправе. Этот ординарный вид особенно заметно подчеркивал его низкий рост и безвольное выражение лица, которое не могли изменить даже редкие усики над губой.

— Что вам нужно? — спросил Брайан, загораживая вход.

Питтман заглянул через его плечо и увидел ребенка в высоком креслице за кухонным столом.

— Ваш? Да, время бежит, многое меняется. Вы должны мне обо всем рассказать.

Питтман сделал попытку войти, но хозяин не сдвинулся с места.

— Что вам нужно? — повторил он.

— Вы не очень гостеприимны. Я столько проехал, чтобы вас повидать, а вы даже поговорить не хотите, вспомнить прошлое.

Вопли ребенка смешивались с голосом диктора.

— Кормите ребенка и смотрите телевизор?

— Новости. — Лицо Брайана помрачнело. — Си-Эн-Эн.

— Ах, вот как.

Физиономия Брайана приобрела похоронное выражение.

«Он знает», — подумал Питтман, а вслух произнес:

— Что-нибудь интересное? Я что-то слышал о Джонатане Миллгейте. Кстати, вы когда-то раздобыли для меня номера его телефонов. Помните?

Брайан прищурился. Он, казалось, был в шоке.

— Что вам нужно? — в третий раз спросил он.

— Услуга!

— Услуга?

— Разве это не очевидно? Об услуге обычно просят, когда нуждаются в помощи. Мне нужна ваша помощь, Брайан.

— Я не это имел в виду. Хотел только знать: с какой стати я должен оказывать вам услугу?

— Вы, однако, суровы, Брайан. Да просто потому, что мы люди. Между прочим, ваш ребенок сейчас вывалится из кресла.

Брайан обернулся и поспешил к малышу. Тот заорал еще громче.

Питтман вошел в квартиру и закрыл за собой дверь.

— Мальчик или девочка?

— Эй, я не разрешил вам...

— Что у вас здесь? Банка детского питания? Абрикосы? Разрешите, я помогу. Так мальчик или девочка?

— Мальчик. Но я вам не разрешил...

— Сколько ему?

— Скоро год. Но...

— Какой славный мальчишка. Как его зовут?

— Дэниел. Послушайте, я...

— Брайан, я попал в переделку. По глазам вижу, вы знаете, о чем речь. По Си-Эн-Эн сообщали. Держу пари, вы сказали себе: «Нет, это не тот парень, который брал у меня интервью, и которому я в свое время оказал услугу, добыв номера личных телефонов Джонатана Миллгейта. Это не Мэтью Питтман. Кажется, его звали именно так». И вдруг совершенно неожиданно я стучу в вашу дверь. Трудно это сразу переварить. Так ведь?

Брайан, нервничая, взял на руки ребенка.

— Вы женаты, Брайан? Где ваша?..

— Ушла в магазин за продуктами.

— Что ж. Очень приятно будет познакомиться с ней. — Питтман положил на пол спортивную сумку. — Разрешите помочь вам. Я не шучу.

Прижимая к себе ребенка, Брайан отступил назад.

— Боюсь, вы не поняли, Брайан. Я не собираюсь создавать вам проблемы. Мне нужна небольшая помощь, и я удалюсь.

— Что же я должен сделать? — уже миролюбивее спросил Брайан.

— Прекрасная квартира. А какие замечательные растения! Чисто. Просторно. — Питтман открыл дверь в кабинет Брайана. — О, вы, кажется, не потеряли интереса к компьютерам.

— Я работаю программистом в компании «Нинтендо».

— А как насчет того, чтобы влезть в чужие сети? Практикуете?

— С тех пор прошло много лет. Как только я встретил Глэдис, я... Погодите. Вам нужно, чтобы я...

— И тут же уйду.

Лицо Брайана дергалось от напряжения.

— Но меня могут за это уволить с работы, Глэдис вытряхнет из меня кишки.

— Они не узнают. Мне нужна пустяковая информация, Брайан. Обещаю сразу же уйти. Если повезет, еще до возвращения Глэдис.

Ребенок вновь завопил. Брайан втиснул его в креслице и попробовал впихнуть ему в рот ложку с абрикосовой смесью. Но малыш выбил ее из руки отца и выплюнул абрикосовую жижу на его безупречно чистую рубашку.

— Ну-ка, у меня это всегда хорошо получалось. — Питтман скорчил рожу и сразу завладел вниманием малыша, затем присел так, что его глаза оказались на одном уровне с глазами ребенка, а носы почти соприкоснулись. Он широко раскрыл глаза, младенец сделал то же самое. Потом слегка отодвинулся и раскрыл рот. Ребенок тоже раскрыл рот и не заметил, как там очутилась ложка.

— Как вам удался этот фокус? — спросил Брайан. — Он боится чужих, всегда плачет, но вы...

— У меня огромная практика.

Младенец напоминал Джереми в нежном возрасте, и Питтман впал в меланхолию.

— Они говорят, что вы его убили, — бросил Брайан.

— Миллгейта? Нет. Это неправда.

— А человека в квартире и своего босса?

— Тот человек — убийца, он хотел меня застрелить. Началась схватка. Он упал и сломал себе шею. Что же касается босса... — Питтман задохнулся от горя, — то я не причинил ему вреда. Это кто-то другой.

— Они сообщили, что вы в состоянии истерии и полностью утратили самоконтроль. Решили покончить с собой и готовы утащить в могилу любого.

— Нет, Брайан. Это тоже неправда. — Он почувствовал, как им овладевает глухая тоска. — Я не собираюсь никого убивать.

— А себя?

Питтман бросил взгляд на ребенка.

— Я жду ответа.

— Это единственное правдивое сообщение.

В кухне повисла тишина, даже младенец угомонился.

— А сын ваш действительно умер?

Питтман судорожно сглотнул и постарался сменить тему.

— Мне не обойтись без вашей помощи, Брайан. Я попал в беду и хочу разобраться во всем, восстановить справедливость.

— Но позвольте! Зачем вам это, если вы решили покончить с собой?

— Я и сам не раз задавал себе тот же вопрос... Мне казалось, — он снова сглотнул, — что намерения мои чисты. Но неожиданно все смешалось.

Спазм сдавил Питтману горло. Он опять сунул ложку в рот малышу.

Брайан с недоумением взирал на него.

— Что же, черт подери, случилось?

Питтман мрачно уставился в пол. Он рассказал Брайану все.

<p>22</p>

Брайан слушал и качал головой, то изумляясь, то негодуя.

— Но это же...

— Клянусь, я сказал чистую правду.

— Послушайте, вам в одиночку с этим не справиться, следует обратиться в полицию. Расскажите им все, что рассказали мне.

— Даже вы не сразу поверили. Что же говорить о полиции?

— Но у вас нет выбора.

— Не думаю, что полиция способна обеспечить мою безопасность.

— Боже, вы понимаете, что говорите?

— Не помню, кто сказал, что паранойя в наши дни — единственно здравая линия поведения.

Это заявление явно не понравилось Брайану.

— Значит, вы ждете, что я...

— Поможете мне добраться до компьютерных файлов, другого способа у меня нет.

— Каких именно файлов?

— Во-первых, в моей газете. Там, при входе, я должен предъявить удостоверение. Вахтер или кто-то другой может меня узнать и сообщить в полицию. Но я знаю пароль, открывающий с внешнего телефона доступ к файлам.

Брайан испытал облегчение.

— Ну, это не сложно. Ваша просьба вполне законна, если, разумеется не учитывать создавшейся ситуации.

— Конечно, законна.

Питтман накормил ребенка и стал менять ему памперс.

— И это все?

— Ну...

— Что-то еще?

— Мне надо получить доступ к криминальным архивам города.

— О, Господи.

— Возможно есть способ сделать это кружным путем через несколько отдаленных пунктов, чтобы нас не засекли?

— Да, но...

Питтман обернулся на звук открываемой двери.

В кухню вошла рыжеволосая тощая женщина, судя по чертам лица, очень злая. Увидев незнакомого человека с малышом на руках, она занервничала.

— Глэдис, это — мой друг, — поспешил объяснить Брайан.

— Эд Гарнер, — представился Питтман в надежде, что у миссис Ботулфсон это имя не вызовет ассоциаций с фотографиями, которые она могла видеть в передачах Си-Эн-Эн или в газетах.

Глэдис проследовала к кухонному столу, водрузила на него два бумажных пакета с покупками и занялась ребенком, всем своим видом показывая, что гость просто недостоин прикасаться к ее отпрыску.

— Эд Гарнер? — Она покосилась на Брайана. — Ты раньше никогда о нем не упоминал.

— Да я...

— Мы друзья по колледжу, — вмешался Питтман. — Обожали баловаться с компьютерами.

— С компьютерами? Надеюсь, вы не влезали в чужие базы данных? — Голос у нее был неприятный, скрипучий.

— У меня не хватало на это смелости.

— У Брайана хватило, потому он и отправился за решетку.

— Как бы то ни было, — Питтман сменил тему, — я узнал, где живет Брайан. Мои родственники обитают неподалеку, вот я и решил заскочить ненадолго. Брайан как раз собирался продемонстрировать, что ему удалось создать для «Нинтендо».

Глэдис нахмурилась.

— Верно я говорю, Брайан?

— Если, конечно, Глэдис не против. Видишь, ребенок накормленный и сухой, — обратился он к жене.

Глэдис посмотрела на Брайана своими прищуренными, с металлическим блеском глазами.

— Не забудь только, что через час нас ждет моя мамочка.

— Как я могу об этом забыть?

Брайан и Питтман прошли в кабинет с компьютером. Брайан захлопнул дверь, и Питтман испугался, заметив, как зло сверкнули его глаза.

Но в следующий момент он понял, на кого обращена ярость Брайана, и почувствовал в нем союзника.

<p>23</p>

Все еще пребывая в ярости, Брайан с пылающим лицом включил компьютер и соединил телефон с модемом.

— К какой системе вы хотели бы сейчас подключиться? К вашей газете?

— К криминальным архивам.

Брайан никак не прореагировал на смену приоритетов и начал набирать номер на телефоне.

— Неужели вы наизусть знаете номер архивов? — изумился Питтман.

— Нет. Это номер моего друга. У парня идея фикс подслушивать и подсматривать за полицией. Но мы не связываемся по телефону, только через компьютер.

На экране монитора появились слова: «ВЫ НА СВЯЗИ С МЕЖЗВЕЗДНЫМ КОРАБЛЕМ „ЭНТЕРПРАЙЗ“».

— Он, как и я, бредит «Звездным путем»[1], — сообщил Брайан и набрал на клавиатуре:

«МИСТЕР СПОК ВЫЗЫВАЕТ КАПИТАНА КЁРКА».

— Спок — мое кодовое имя, — пояснил Брайан. В ответ на экране возникли слова:

«КЁРК У АППАРАТА. НАЗОВИТЕ ПАРОЛЬ».

Брайан напечатал:

«ТРИББЛЗ».

На экране монитора высветилась новая фраза:

«ПРОДОЛЖАЙТЕ, МИСТЕР СПОК».

Брайан набрал на клавиатуре:

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНОЕ СООБЩЕНИЕ ШТАБА ЗВЕЗДНОГО ФЛОТА. СУЩЕСТВУЕТ ОПАСЕНИЕ, ЧТО КЛИНГАНЕ ПОПЫТАЮТСЯ ПЕРЕХВАТИТЬ».

Мгновенно последовал ответ:

«АКТИВИРУЙТЕ ШИФРАТОР».

Брайан включил какой-то аппарат рядом с телефоном.

«ШИФРАТОР АКТИВИРОВАН».

Следующие несколько минут Питтман с немым изумлением и восторгом наблюдал, как Брайан работал на клавиатуре, читал сообщения на экране, отвечал на вопросы и, наконец, вывел на монитор серию цифр.

— Готово.

«СПОК КЁРКУ. ЖЕЛАЮ ПРОЦВЕТАНИЯ. КОНЕЦ».

Брайан начал набирать цифры на телефоне.

— Я направляю запрос через Фэрбенкс на Аляске и Ки-Уэст во Флориде. Но и в этом случае вызов возможно проследить. Если компьютер в криминальном архиве учует вторжение, я немедленно отключаюсь.

— Как вы об этом узнаете?

— Эта штука мне скажет, — ответил Брайан, указывая на еще один аппарат, неподалеку от телефона.

Он снова набрал несколько цифр и мотнул головой в сторону экрана.

— О'кей. Мы на месте. Итак, что вы желаете знать?

— Мне нужно досье Шона О'Рейли. — Питтман по буквам повторил фамилию.

О'Рейли был тот самый профессиональный взломщик, которого Питтману довелось интервьюировать несколько лет назад. Это он подарил Питтману нож с отмычками, с помощью которых он проник в комнату Джонатана Миллгейта.

— Пожалуйста, — произнес Брайан.

Питтман прочел информацию, возникшую на экране. Вместе с адресом Ботулфсона он пытался найти адрес и О'Рейли, но не сумел. То ли знаменитый взломщик снова в тюрьме, то ли переехал куда-нибудь, то ли...

— Да... — Питтман извлек записную книжку и карандаш.

Из досье следовало, что О'Рейли три месяца назад условно освобожден из тюрьмы, в связи с чем должен постоянно отмечаться в полиции.

Питтман быстро записал адрес О'Рейли в Нижнем Ист-Сайде, вырвал листок и сунул в карман.

— Порядок. Какая еще нужна система?

— Так и знала, — прозвучал металлический голос.

Питтман и Брайан обернулись.

Глэдис, видимо, подслушивавшая под дверью, распахнула ее и ворвалась в кабинет.

— Тебя нельзя ни на минуту оставить! Того и гляди снова влипнешь в историю!

— В историю?

— Ты влезаешь в чужие системы! Опять захотелось в тюрьму?

— Ну что вы? — вмешался Питтман. — Я просто показывал Брайану свою работу.

— Убирайтесь из моего дома!

— Мы получили доступ к моим файлам в...

— Вранье! Вы не Эд Гарнер. Вы Мэтью Питтман. Я видела вашу фотографию в передаче Си-Эн-Эн. — Глэдис выдернула шнур телефона из модема. — Сейчас позвоню в полицию.

Информация с экрана исчезла. Глэдис поднесла трубку к уху и набрала 911.

— Подожди, — запротестовал было Брайан.

Из другой комнаты донесся плач младенца.

— Прошу вас, — сказал Питтман.

Глэдис заговорила в трубку телефона:

— Мое имя Глэдис Ботулфсон. Я живу на... Питтман нажал на рычаг.

— Вы, Глэдис, совершаете непоправимую глупость.

— Я не желаю видеть убийцу рядом с моим крошкой.

— Вы не понимаете...

Взгляды их скрестились.

Зазвонил телефон.

Глэдис встрепенулась.

— Это полиция, — сказал Питтман. — У них стоит автоматический определитель номеров.

Глэдис пыталась оторвать его руку от аппарата. Но Питтман другой рукой схватил ее за запястье.

— Не делайте этого. Подумайте. Вам понравится, если вашего мужа вновь отправят в тюрьму?

— Что?!

Телефон не умолкал.

— Содействие убийце, находящемуся в бегах, — заявил Питтман. — Оказание помощи в нелегальном доступе к компьютерным файлам.

Брайана выпустят из тюрьмы, когда ваш крошка уже будет старшеклассником.

Глаза у Глэдис округлились.

Телефон вновь зазвонил.

Питтман взял у нее трубку и снял ладонь с рычага.

— Хэлло!.. Да, Глэдис Ботулфсон живет здесь... Да, знаю, она звонила. Мы тут немного повздорили. Она?.. Рядом. Передаю ей трубку.

Глэдис посмотрела в ту сторону, откуда доносился вопль ребенка, покосилась на Брайана и остановила взгляд на Питтмане. Ее тонкие губы побелели от напряжения, потом шевельнулись:

— Да, говорит Глэдис Ботулфсон. Прошу извинить за беспокойство. Мы поссорились, и я позвонила в полицию, чтобы припугнуть его... Да, знаю, использование номера 911 без достаточных на то оснований — серьезный проступок... Это больше не повторится... Все в порядке. Помощь не требуется. Благодарю вас.

Глэдис положила трубку, потирая запястье, и сказала упавшим голосом:

— Убирайтесь.

Питтман поднял спортивную сумку.

— Спасибо, Брайан, что помог войти в контакт с моей газетой. — Говоря это, он пристально смотрел Брайану в глаза, тем самым предупреждая, чтобы тот не говорил правду жене.

— Не стоит благодарности.

— Уходите же! Сколько раз можно повторять?

— Было очень приятно познакомиться.

Подходя к лифту, Питтман все еще слышал громкий, прокурорский голос миссис Ботулфсон.

<p>24</p>

Питтман надеялся перехватить у Брайана немного деньжат, но теперь об этом не могло быть и речи. У него в кармане оставалась долларовая бумажка и две монеты, десятицентовая и пятицентовая. Он направился к станции сабвея, чтобы снова вернуться в Манхэттен, не очень представляя себе, как это сделает, поскольку денег на жетон не хватало. Все больше и больше давали себя знать голод и усталость. Не покидало ощущение, что он потерпел фиаско.

Машины, стоявшие рядом с похоронной конторой, вновь вызвали гнетущую боль расставания с Джереми: закрытый гроб, фотография, одноклассники сына, пришедшие проститься, Берт (теперь и Берт мертв), ссоры с женой, сейчас уже бывшей («Это ты во всем виноват, — твердила она. — Следовало раньше обратиться к врачу»).

После погребения все собрались в похоронной конторе на поминки с сэндвичами и соболезнованиями. Питтман был настолько подавлен, что не мог слова вымолвить, хотя бы поблагодарить за сочувствие. Он машинально взял предложенный сэндвич, но чуть не подавился этим ломтем ржаного хлеба с тонким, как папиросная бумага, кусочком индейки. Еще тогда на него накатила депрессия, серая, как туман.

Вот и сейчас этот туман словно придавил его своей тяжестью. И только страх заставлял двигаться, адреналин в крови толкал вперед. Силы иссякли, уступив место летаргии и отчаянию. Питтман не знал, способен ли на дальнейшие действия.

" — Может быть, обратиться в полицию? Пусть разберутся во всем.

— А что, если кто-нибудь преодолеет полицейские заслоны и прикончит тебя?

— Не все ли равно? Я слишком измучен, чтобы думать о таких пустяках.

— Не обманывай себя!

— Это правда! Смерть для меня — избавление!

— Нет. Ты не должен сдаваться, — прозвучал голос Джереми.

— Но что я могу сделать? У меня даже нет денег, чтобы добраться до Манхэттена.

— Да брось ты, пап. Всю жизнь ты бегал. А теперь не в силах совсем немного пройти?"

<p>25</p>

Путешествие заняло три часа. Ступни нестерпимо болели, мышцы ныли, несмотря на то, что Питтман сменил туфли на кроссовки, предусмотрительно положенные в спортивную сумку. Ослабевший и голодный, он наконец добрался до Манхэттена, до Гранд-стрит в Нижнем Ист-Сайде и принялся искать номер дома, указанный в компьютерном досье О'Рейли.

Питтман все время озирался по сторонам, опасаясь преследования. Ведь Глэдис Ботулфсон могла передумать, если Брайан сильно ее разозлил, и снова набрать 911, чтобы проучить супруга. А Брайан мог рассказать о досье О'Рейли. Но с какой стати он станет это делать? Судя по всему, он не терпит свою супругу и рад досадить ей.

Но не только это беспокоило Питтмана. Что, если О'Рейли сообщил властям устаревший или просто неправильный адрес? Что, если не удастся найти знаменитого взломщика?

Опасения стали вполне реальными, когда Питтман нашел нужный дом и обнаружил, что перед ним не жилое здание, а ресторан с неоновой вывеской в витрине: «У ПЭДДИ».

Вот дерьмо! Что же теперь делать?

Не оставаться же на улице. И Питтман вошел в ресторан, стараясь ничем не выдать своего волнения.

Он даже не заметил ирландский декор заведения — зеленые скатерти, трилистники на меню и большую карту Ирландии на стене, сосредоточив все внимание на дюжине посетителей, толпившихся в основном у стойки бара.

Несколько человек оторвались от выпивки и глянули в его сторону. Питтман направился к кассовому аппарату, где стоял верзила бармен. Фартук на нем был тоже зеленым.

— Что будем пить?

— Я ищу друга. Шона О'Рейли.

Бармен принялся протирать полотенцем стойку.

— Мне сказали, что он остановился по этому адресу, — пояснил Питтман, — а здесь, оказывается, ресторан. Не знаю...

— Как?..

— Что как?

— Как вы узнали этот адрес?

— Мне сообщил его контролер, он у нас общий с О'Рейли. Я тоже досрочно освобожден.

Бармен продолжал тщательно протирать стойку.

— Мы познакомились с Шоном, еще когда он исполнял свой гражданский долг и по заданию департамента полиции объяснял в телевизионной передаче, как уберечь свое жилище от взломщиков.

— Ну и что? Зачем он вам нужен?

— Старая дружба. Мне надо ему кое о чем рассказать. — Питтман потянул за цепочку и вытащил из кармана нож. — Вот об этом.

Бармен с посветлевшим лицом смотрел на отмычки.

— О... значит, и у вас есть такая штука? — Улыбаясь, он вынул из кармана связку ключей, среди которых болтался нож, и продемонстрировал Питтману. — Шон дарит их только друзьям. Вы не ошиблись. Он живет здесь. В комнате наверху. По вечерам помогает мне.

— Думаете, он сейчас дома?

— Думаю, да. Никак не проспится после вчерашнего.

В ресторан ввалилось с полдюжины посетителей.

— Работенки у нас сегодня — только держись. — Бармен налил в стакан томатного сока, добавил острый соус «Табаско» и вылил туда сырое яйцо. — Захватите-ка это с собой. Пусть выпьет. Ему полегчает. Лестница в той стороне зала. Второй этаж, последняя комната по коридору.

<p>26</p>

В коридоре на втором этаже все запахи заглушал запах капусты. На стук в дверь никто не ответил. Питтман постучал вторично и услышал стон, постучал в третий раз, стон стал громче. Тогда он толкнул дверь, она оказалась не запертой. В просторной комнате жалюзи на окнах были опущены, свет погашен, а Шон О'Рейли растянулся на полу.

— Свет... Свет... — стонал Шон.

Питтман решил, что свет, падавший из коридора, раздражает О'Рейли, и поспешно захлопнул дверь. Но в полной темноте Шон продолжал подвывать:

— Свет... Свет...

— Нет здесь никакого света, — произнес Питтман.

— Я ослеп. Ничего не вижу. Свет... Свет...

— Зажечь электричество?

— Ослеп... совсем ослеп...

Питтман пошарил по стене, нашел выключатель. Голая лампа под потолком загорелась желтым светом. О'Рейли заметался, прикрыл ладонями глаза, не переставая стонать:

— Слепну... Вы хотите меня ослепить.

«Бог мой!» — ужаснулся Питтман.

Он присел рядом с Шоном, отнял ладонь от его лица и увидел, что левый глаз у него воспален.

— Вот возьмите. Выпейте.

— Что это?

— Бармен прислал.

Шон судорожно схватил стакан, сделал несколько глотков и издал какой-то странный звук — словно захлебнулся.

— Что это, Иисус, Мария и Иосиф? Что за бурда? Тут ни капли спиртного!

— Садитесь. Выпейте еще.

Как ни сопротивлялся О'Рейли, Питтман все же заставил его опустошить стакан.

Шон скорчился, прижавшись спиной к кровати, и завыл. Он был все таким же, как и во время их последней встречи, ни на фунт не прибавил в весе и по своему сложению очень напоминал жокея. Однако пьянство его состарило, виски стали седыми, а лицо избороздили морщины.

— Кто вы такой?

— Друг.

— Не припоминаю.

— Вам просто надо поесть.

— Все равно вывернет наизнанку.

Питтман поднял телефонную трубку и сказал:

— Неважно, закажите что-нибудь.

<p>27</p>

Сэндвич с куском отличного мяса и маринованным укропом, который принес бармен, оказался на редкость вкусным. Питтману хотелось съесть его не торопясь, чтобы продлить удовольствие, но, измученный голодом, он с жадностью набросился на еду. Ведь во рту у него не было ни крошки с тех пор, как утром он выпил апельсиновый сок и съел булочку. Питтман глотал огромные куски, не прожевывая, и быстро опустевшая тарелка привела его в уныние.

Лежа на постели, Шон с ужасом следил за Питтманом.

— Боюсь, сейчас меня стошнит, — сказал он и скрылся в туалете.

Когда взломщик вернулся, Питтман уже прикончил сэндвич, принесенный барменом для О'Рейли.

Шон сел на кровати и уставился на Питтмана:

— Нет, не припомню.

— Я прошел у вас скоростные курсы взлома замков.

— Совершенно не помню...

— Вы еще сказали, что я прирожденный взломщик.

— Забыл... Впрочем... постойте. Вы тогда были репортером?

Питтман кивнул.

— И я дал вам...

Питтман продемонстрировал нож.

— Точно. Теперь вспомнил.

— С тех пор я значительно вырос, — сказал Питтман.

— О чем вы?

Питтман запустил руку в спортивную сумку, извлек купленную по дороге в ресторан газету и швырнул Шону.

— Статья с веселеньким заголовком: «Склонный к самоубийству составитель некрологов — маньяк-убийца». Они пишут «предполагаемый», но уверены, что самый настоящий.

О'Рейли читал и все больше мрачнел, поглядывая на Питтмана.

Наконец он отложил газету.

— Похоже, вы были сильно заняты в последнее время?

— Конечно. Убивал направо и налево. Вряд ли кто-нибудь способен натворить больше.

— Ну, а мне чего от вас ждать?

— Как видите, я пока не причинил вам вреда.

— Вы хотите сказать, что в газете все врут?

Питтман покачал головой.

— Но почему вы явились именно ко мне?

— Потому что доверяю вам.

— И что вам от меня нужно?

Зазвонил телефон.

— Хэлло? — Он внимательно слушал, потом бросил трубку. — Итак, сейчас здесь будет полиция, — сказал он, явно встревоженный. — Господи, наверняка пронюхали о стиральных машинах.

Питтман, разумеется, ничего не понял.

О'Рейли бросился к окну, поднял жалюзи, дернул кверху раму и выскользнул на пожарную лестницу.

Питтман услышал в коридоре тяжелый топот и бросился запирать дверь, по которой тут же забарабанили кулаками.

Он подхватил сумку и рванулся к окну. Сильно ударившись плечом о раму, выругался, выскочил на пожарную лестницу и начал спускаться по металлическим перекладинам, как он полагал, вслед за О'Рейли. Но, глянув вниз, вместо Шона увидел двух орущих полицейских, которые, задрав головы, тыкали в него пальцами.

Вдруг прямо над головой Питтман услышал шум. Изогнулся и, заметив Шона, ползущего в направлении крыши, последовал за ним.

— Стой! — донесся снизу крик полицейского.

Питтман продолжал взбираться.

— Стой! — орал полицейский.

Питтман начал карабкаться еще быстрее.

— Стой!!!

«Сейчас начнут стрелять», — подумал Питтман, но не остановился. Добравшись до верха, он перевалился через решетку ограждения и оглядел крышу в поисках Шона. Все крыши в этом квартале соединялись между собой, и Шон мчался мимо вентиляционных труб и слуховых окон к дверям на самой отдаленной крыше. Его короткие ноги мелькали словно спицы колеса.

— Шон, подожди!

Питтман поспешил следом. Позади на перекладинах пожарной лестницы уже слышались тяжелые шаги.

Шон достиг двери и выругался, обнаружив, что она заперта.

Питтман подбежал к О'Рейли в тот момент, когда тот навалился на дверь плечом и опять выругался.

— Хреново! Я оставил нож в комнате, вместе с ключами.

— Вот. — Задыхаясь, Питтман протянул Шону нож.

Шон улыбнулся, узнав свой подарок, бросил взгляд в сторону полицейских, которые только что выбрались на крышу, и вмиг открыл отмычкой замок.

Полицейские буквально рычали от злости, но Шон и Питтман уже скользнули в дверь, которую Шон, как только они оказались на лестничной клетке, так же быстро запер.

— Стиральные машины. Они пронюхали про стиральные машины, — бурчал себе под нос Шон. — Интересно, какой гад настучал им?

По двери забарабанили кулаки.

Шон скатывался по ступеням, Питтман за ним.

— Кто настучал о стиральных машинах? — продолжал бубнить Шон.

«А может, они явились за мной?» — думал Питтман.

<p>28</p>

— Не оглядывайтесь. Идите спокойно.

Они свернули за угол.

— Пока полный порядок.

Шон остановил такси.

— Только не дергайтесь, не гоните водителя, а то что-нибудь заподозрит, — предупредил Шон и небрежно бросил, когда они влезли в машину:

— Нижний Бродвей, — после чего замурлыкал песенку.

<p>29</p>

— Возвращаю ваш нож.

— Спасибо. Извините, что не заплатил свою долю за такси. Я пустой.

— Вы спасли меня от тюрьмы. Этого на всю жизнь хватит.

Они находились на чердаке какого-то склада на Нижнем Бродвее. Чердак, со сдвинутой к центру мебелью, очень напоминал пещеру. Мебели было не много, но вся высшего класса.

Итальянский кожаный диван, кофейный столик и светильник из бронзы, а также ковер восточной ручной работы. Едва заметные в неярком свете лампы, громоздились многочисленные ящики.

Шон развалился на диване, потягивая «Будвайзер» из банки, которую достал из холодильника.

— Что это за место? — поинтересовался Питтман.

— Мое маленькое убежище. Но вы так и не сказали, что вам от меня надо?

— Помощи.

— Какого рода?

— Мне раньше не приходилось скрываться.

— Иными словами, вам нужен совет.

— Ночь я провел в парке. Уже два дня не мылся. Выпрашиваю еду. Теперь я понимаю, почему нетрудно поймать беглого преступника. Он просто измотан.

— Как я понял, у вас хватило ума не обращаться за помощью к родственникам или друзьям.

— Что касается родственников, то у меня никого нет, кроме бывшей жены, а за друзьями наверняка установлена слежка.

— И вы решили прийти ко мне.

— Не сразу, а лишь когда вспомнил о людях, у которых брал в свое время интервью. Во-первых, у этих людей есть необходимый мне опыт, а во-вторых, полиции и в голову не придет искать меня у них.

Шон одобрительно кивнул.

— Но я не знаю, что вам посоветовать. Здесь есть туалет и душ. И переночевать можно. Я-то здесь точно останусь. Чтобы копы не достали. Ну, что еще...

— Наверняка вы что-нибудь придумаете.

— Да, у вас есть прекрасный выход!

— Выход?

— Ну да! Прикиньтесь сумасшедшим!

— Что?!

— К примеру, вся эта фигня насчет самоубийства. Ведь ничего такого нет, уверен!

Питтман промолчал.

— Или я ошибся? — с изумлением спросил О'Рейли.

Питтман продолжал молчать, сосредоточенно глядя на банку кока-колы, которую держал в руке.

— Вы потеряли сына и рехнулись, — сказал Шон.

— Да, именно так.

— Когда мне было двадцать пять, погибла моя сестра на год моложе меня. В автомобильной аварии.

— И?

— Я чуть было не упился до смерти, уж очень ее любил.

— В таком случае вы должны меня понять.

— Да. Но сейчас у вас все другое. Не так ли?

— Не понимаю!

— Ну, когда человек голоден, напуган, измотан...

— Да, я чувствую себя эгоистом. У меня был замечательный сын. И вот я здесь дрожу за свою шкуру.

— Это ваше дело, и я ничего не могу посоветовать. Но знаю, что ваш сын сказал бы: «Спасай свою задницу, отец». Так и действуйте.

<p>30</p>

Душ был примитивен — сетка над пластмассовой кабинкой со сливным отверстием в бетонном полу. О мыле, шампуне или полотенце не было и речи. Питтман порадовался, что у него достало прозорливости сунуть туалетные принадлежности в спортивную сумку. Он нашел два стальных стула и подтащил к входу в кабинку. На один повесил пиджак, на другой — брюки. У кабинки не было дверей, и когда Питтман вытирался грязной рубашкой, то с удовлетворением отметил, что пар из кабинки, как он и предполагал, несколько разгладил мятые пиджак и брюки.

Питтман натянул чистое белье и носки, решив, однако, сохранить нетронутой последнюю свежую рубашку. Надев хлопчатобумажную черную куртку от тренировочного костюма, он вернулся в прибежище Шона среди ящиков.

В шкафчике, который раньше был закрыт, оказался телевизор — Шон смотрел новости Си-Эн-Эн.

— Вы у них вроде звезды.

— Еще бы. Скоро появится телесериал со мной в главной роли.

— Итак, — протянул Шон, открывая еще одну банку пива, — из газеты и новостей я понял, что они думают. А вы что скажете?

И Питтман принялся рассказывать. Второй раз за день.

Шон внимательно слушал, время от времени задавая вопросы. И когда Питтман кончил, сложил руки перед собой и, соединив кончики пальцев, произнес:

— Поздравляю.

— С чем?

— Я ворую с двенадцати лет, полжизни провел за решеткой. Трижды ложился на дно, скрываясь от мафии. Имел четырех жен, двух — одновременно. Но в таком дерьме, как вы, не сидел. И все это за два дня?

— Да.

— Достойно «Книги рекордов Гиннеса».

— Видимо, я обратился не по адресу, но хоть развеселил вас немного.

— Вы лучше мне скажите, кто подослал убийцу в ваш дом?

— Понятия не имею.

— Но надо же кому-то представить дело так, что именно вы убили Миллгейта?

— Ничего не могу сказать...

— Проклятье! Не пора ли появиться хоть какой-нибудь самой захудалой идее, приятель? Насколько я понимаю, с того самого момента, как вы совершили в собственной квартире убийство...

— Это случайность.

— Уверен, вашему врагу это на руку. А вам приходится скрываться.

— Выбора нет.

— Зачем вы пошли к специалисту по компьютерам? Для чего разыскали меня? Чтобы я посоветовал вам, как дальше скрываться? Ну, это уж извините.

— А что тут плохого?

— Во-первых, вы не нуждаетесь в моем совете. Вы чертовски здорово сами с этим справляетесь. Во-вторых, если и дальше будете прятаться, наделаете глупостей. Тут-то они вас и заграбастают.

— Но альтернативы не существует.

— Разве? Смените тактику. Станьте охотником, а не жертвой, как сейчас. Видит Бог, у вас есть за кем поохотиться.

— Поохотиться? Вам легко рассуждать.

— Так я и знал, что мой совет вам не придется по вкусу. И я понял из вашего рассказа: вы все время бежите, прячетесь со дня смерти вашего сына.

Уловив в словах О'Рейли намек на трусость, Питтман готов был вытряхнуть из него потроха.

— Задело за живое? — спросил Шон.

Питтман набрал в грудь побольше воздуха, стараясь взять себя в руки.

— Мой совет вам, видно, не по нутру, — продолжал О'Рейли. — Но другого дать не могу. Поверьте, я специалист в этом деле, потому что всю жизнь только и делаю, что бегаю. Но не берите пример с меня, действуйте по-другому.

Питтман внимательно посмотрел на Шона, и его губы тронула улыбка.

— Что здесь смешного? — спросил Шон.

— Вы советуете мне прекратить бег? Но вот уже двадцать лет я бегу не останавливаясь, сам не зная куда.

— К финишной черте, приятель. И если вы все еще не оставили мысли убить себя, сделайте это с гордо поднятой головой. Можете прикончить себя, дело ваше. Но не дайте этим выродкам решать за вас.

Питтман почувствовал, как к лицу прилила кровь. Но не потому, что он сердился на Шона. «Выродки», как сказал взломщик, вызвали его гнев.

Некоторое время он не в силах был ни говорить, ни двигаться, будто в ступоре. Затем покосился на Шона.

— Смерть сына... — начал он и осекся, не зная, стоит ли говорить об этом.

О'Рейли с явным любопытством ждал продолжения.

— Смерть сына повергла меня в такую ярость, что и описать невозможно. Я ненавидел врачей, ненавидел больницу. Хотя не по их вине погиб Джереми. Они не допустили ни единой ошибки. Но ненависть моя искала выхода. Я должен был найти виновного. В противном случае следовало признать, что Джереми пал жертвой космических сил, природной случайности, что так уж ему написано на роду. И именно эта мысль сводила с ума. Наконец, я смирился с тем, что врачей не в чем винить, и ополчился на Господа Бога. Поносил его, оскорблял, ненавидел. Но потом пришел к выводу, что и это бессмысленно. Бог не мог отплатить мне той же монетой. Да и я ничего не мог сделать ему. В общем, ярость моя оказалась бесполезной. Я не в силах был вернуть Джереми. И тогда решил свести счеты с жизнью.

Тут Шон погрустнел.

— Гнев. — Питтман стиснул зубы так, что под кожей вздулись желваки. — Миллгейт пытался мне что-то сказать. Назвал имя. «Данкан». Я запомнил. Повторил его несколько раз. Затем он сказал что-то о снеге. Потом произнес: «Гроллье». Не имею понятия, что это значит, но спросить не успел. Едва справился с кислородной трубкой у его носа и кинулся бежать. Но убийца, которого я прикончил у себя дома, похоже, все понимал. Миллгейт, видимо, сказал что-то важное. — Питтман в волнении поднялся и продолжил: — Советуешь, не бегать от них, а наоборот — за ними? Стать охотником? Ладно, на сей раз отыщу виновного.


1

<p>1</p>

— Проблема с машиной.

— Ну и трясет же вас, — заметил служащий мотеля.

— Пришлось побегать в поисках телефона, чтобы вызвать тягач. В гараже сказали, что машина будет готова только во второй половине дня. Мне надо где-то обсушиться.

— Похоже, вы не здешний.

Служащий лет сорока, не больше, уже успел обзавестись брюшком. Густая рыжая щетина покрывала его усталое, напряженное от ночной работы лицо.

— Вы угадали, — кивнул Питтман. — Вся жизнь на колесах. Таскаюсь с места на место, торгую учебниками. Вчера вечером выехал из Нью-Хейвена на встречу в Нью-Йорке.

— Боюсь, опоздаете.

— Встреча в понедельник. Надеялся за уик-энд хорошенько расслабиться. А получилось дерьмо.

Питтман протянул служащему свою кредитную карточку и заполнил регистрационную форму, не забыв указать адрес в Нью-Хейвене. Он терпеть не мог лгать и чувствовал себя очень неловко, но другого выхода сейчас не было. Должен же он как-то объяснить, почему у него такой вид!

— Возьмите вашу карточку. Вот ключ.

Питтман чихнул.

— Вам надо как можно скорее сбросить с себя одежду.

— Только об этом я и мечтаю.


2

<p>2</p>

Питтмана привлекло название мотеля: «Теплый уют». Он выбрал его среди других уже через полчаса после того, как, дрожа от холода, покинул поле гольф-клуба. Дома вокруг стояли темные, уличных фонарей было мало. Заметив огни фар, Питтман тут же бросался в укрытие, которым служили кусты или угол здания. Он весьма смутно представлял себе, куда ведет дорога. Страх не покидал его.

Закрыв за собой дверь, Питтман в полном изнеможении рухнул в потертое бугристое кресло и принялся тянуть из бумажного стаканчика горький, но горячий кофе, который нацедил из расшатанного, шумящего автомата, установленного в бетонном коридоре. Ни старый зеленый палас на полу, ни желтые облезшие стены, ни продавленный матрац нисколько не трогали Питтмана. Его заботило только тепло.

Необходимо согреться.

Зубы стучали от холода.

Горячая ванна прежде всего.

Он отрегулировал комнатный термостат на температуру семьдесят пять градусов (24° С) и освободился от мокрой одежды. Разместив брюки, рубашку и пиджак на вешалки, Питтман оставил двери стенного шкафа открытыми в надежде, что к утру все подсохнет. Ботинки поставил возле радиатора отопления, а носки и нижнее белье повесил на спинку кресла. Лишь после этого он открыл кран, опасаясь, как бы вода не оказалась чуть теплой.

Но, к великому удивлению Питтмана, его сразу окутало облако горячего пара. Он склонился над хлещущим кипятком краном, всем телом впитывая благодатное тепло.

Когда ванна почти наполнилась, он подпустил немного холодной воды — ровно столько, чтобы не ошпариться, и погрузился в божественное тепло. Скользнув по дну, он улегся на бок, согнул колени, и вода покрыла его до подбородка. Ванна была полна до краев, и в верхнем сливном отверстии забулькало.

Питтман с наслаждением вздохнул, чувствуя, как жар проникает через кожу, мышцы, кости и расплавляет ледяное ядро, образовавшееся где-то внутри. Постепенно руки и ноги перестали дрожать. Питтман закрыл глаза и подумал, что не испытывал такого физического наслаждения с той поры, как...

Он все же заставил себя додумать до конца.

...как умер Джереми. Сын умер, а он жив. Чувство вины было настолько велико, что он не мог позволить себе даже самых элементарных удовольствий. Вкусные яства, которых Джереми никогда не сможет отведать, вызывали у него отвращение, как и вообще все положительные эмоции: ласковое прикосновение чистого постельного белья, свежесть утреннего ветерка, прелесть солнечных лучей, льющихся через окно.

Чувство вины обострялось, когда Питтман становился под душ. Джереми обожал теплый дождик, и его невозможно было вытащить из ванной. После похорон сама мысль о душе стала невыносима для Питтмана. Мыться необходимо, и он решил проблему, делая воду почти холодной, чтобы не испытывать приятных ощущений.

Сейчас, впервые после смерти Джереми, Питтман, к своему изумлению, обнаружил, что наслаждается горячей водой. Он попытался внушить себе, что это ему просто необходимо. Однажды он писал очерк о слушателе школы выживания, и тот особо подчеркнул опасность сочетания влаги и холода, которое может привести к летальному исходу. Таким образом, в создавшейся ситуации тепло — это то удовольствие, которое он должен себе позволить.

Просто обязан. И он наслаждался. Он даже не мог вспомнить, когда в последний раз его тело испытывало такую физическую радость.

Но воспоминания о Джереми вновь навеяли грустные мысли. Он не без юмора подумал о том, как пытался спастись. Но это был юмор висельника. Уж лучше бы они застрелили его, оказав ему тем самым услугу.

Нет. Он сделает это сам. Сам выберет место и время. Осталось восемь дней. И он выдержит, черт побери.

Выдержит ради Берта. Берт столько сделал для Джереми. Тоска уступила место озабоченности, когда он подумал о том, как станет рассказывать главному о своих «подвигах». На сколько вопросов придется ответить!

Почему Миллгейта перевезли из больницы в особняк в Скарсдейле? Почему охранники не просто ловили Питтмана, а пытались его убить?

Ведь, покинув территорию особняка, он, с точки зрения охраны, уже не должен был представлять опасность. Другое дело — захватить его, чтобы передать в руки полиции. Но убивать?.. Нет, что-то здесь не так.

Слив ванну и вновь наполнив ее, Питтман наконец почувствовал, что прогрелся до самых печенок. Он вытащил затычку и стал энергично растираться полотенцем, усилием воли стараясь подавить приятное ощущение. Завернувшись в одеяло, он выключил свет и уставился в пространство за окном, выходящим на покрытую лужами автомобильную стоянку мотеля. Подкатила машина. А вдруг полиция? По его душу? Нет, не полиция. Без маячка на крыше и надписи на дверцах. Не исключено, что это охрана особняка. Рыщут по всем мотелям, опрашивают служащих. Он вздохнул с облегчением, когда из машины вышла женщина и направилась к зданию на противоположной стороне стоянки.

Кстати, о полиции. На поле для гольфа он не слышал сирен. Может быть, в полицию вообще не сообщали? И как могли бы объяснить охранники, почему стреляли в него уже после того, как он покинул пределы частного владения?

А что охрана? Неужели все еще охотится за ним? Проверяет местные мотели? Но ведь логичнее предположить, что объект охоты поспешил убраться как можно дальше.

Кроме того, им неизвестно, кто он и как выглядит.

Питтман едва держался на ногах. Его опять стала бить дрожь, и он залез в постель, чтобы согреться. Берт обычно приходит в редакцию около восьми утра. Надо поспать пару часов, позвонить ему, рассказать о случившемся и спросить, что делать дальше.

Хотел попросить, чтобы его разбудили около восьми, потянулся к телефону, но рука повисла, и он погрузился в сон.


3

<p>3</p>

Он долго не мог проснуться, ощущая в голове тяжесть, не в силах разомкнуть веки. И не понимал, что разбудило его: то ли солнечные лучи, пробившиеся сквозь тонкие жалюзи, то ли грохот машин, от которого дребезжали стекла. Все тело ныло. Он сел на постели и принялся массировать ноги. Но хочешь не хочешь, а пришлось вылезти из постели, чтобы облегчиться. Вернувшись, он снова завернулся в одеяло и решил, что готов к разговору с Бертом. Снял трубку, и когда случайно взглянул на часы, обалдел — было 2:38.

«Господи, — подумал он, потягиваясь. — Уже пятница и перевалило за полдень, я проспал без малого десять часов».

Это открытие ошеломило его. Сколько времени он потерял! Целый день из оставшихся восьми. Схватив трубку, Питтман взглянул на табличку рядом с аппаратом, которая предлагала набрать "9", чтобы выйти на междугородный канал. Он нажал на девятку и тут же набрал номер «Кроникл». После щелчка последовали звонки, и через пятнадцать секунд клерк из приемной соединил его с Бертом.

Этот хриплый голос нельзя было спутать ни с каким другим, Берт это знал и все же сказал:

— Берт Форсит слушает.

— Это Мэтт. Извини, что не пришел сегодня. Вчера вечером я просто был в шоке. Я находился...

— Не могу сейчас говорить. У меня совещание.

В трубке раздался щелчок, и связь прервалась.

Что за черт?

Питтман нахмурился и медленно опустил трубку.

Что с Бертом? Впервые он говорил так сухо и официально. Во всяком случае, с Питтманом. Небось, обозлился, что он не пришел.

Питтман опять поднял трубку. Он не терпел неопределенности. И вновь клерк соединил его с Бертом.

— Форсит слушает.

— Это опять я. Извини ради Бога! Я не виноват. Клянусь. У меня важное сообщение. Вчера вечером...

— Я занят. У меня люди. Очень важные люди.

Берт снова бросил трубку.

Питтман почувствовал, как застучало в висках, еще больше нахмурился и вернул трубку на место.

Да, Берт просто в ярости. Важные люди. Значит он для Берта — пешка. Что же, Питтман и это готов проглотить.

Питтман уже хотел звонить в третий раз, но передумал. Что бы ни случилось, выяснять отношения по телефону Берт, видимо, не желает.

Теперь к физическим мукам добавились еще и моральные. Снедаемый беспокойством, Питтман решил взглянуть, не высохла ли одежда. Брюки, рубашка и пиджак, оставленные на вешалках, были еще влажными, но против ожиданий не очень измятыми. Прилипшая к ним грязь засохла, и ее можно было отчистить щеткой. В плачевном состоянии оказался лишь плащ, весь замызганный и в нескольких местах разорванный. Пришлось отправить его в мусорную корзину.

Питтман смочил и расчесал свои светлые волосы. А вот бритье пришлось отложить на потом — бритва в перечень услуг не входила. Несмотря на щетину, он решил отправиться в «Макдональдс», который видел по дороге в мотель, — давал себя знать голод. Паковать было нечего, оставалось лишь сдать ключ и уйти.

Питтман приоткрыл дверь, убедился, что за ним не следят, и пошел через автомобильную стоянку к конторе мотеля. Несмотря на яркое солнце, он озяб из-за влажных носков и белья.


4

<p>4</p>

Очень важные люди... В пригородном поезде по пути в Нью-Йорк Питтман прокручивал в голове свой разговор с Бертом. Монотонный стук как бы изолировал его от внешнего мира, помогая сосредоточиться. Очень важные люди!

Не исключено, что Берт сказал правду. Ровно через неделю «Кроникл» прекратит свое существование. Неудивительно, что у главного дел невпроворот, и весьма срочных. Вполне вероятно, что в кабинете у Берта находились владелец, издатель да мало ли кто еще. Возможно, речь шла о том, какие публиковать материалы в эти последние дни.

Но вряд ли важные особы появились бы у Берта. Скорее, они пригласили бы его к себе.

Придя к такому выводу, Питтман вновь вернулся к мысли о том, что Берт сердится на него. Наступил час пик, и поймать такси рядом с вокзалом «Гранд сентрал» Питтман не сумел. Пришлось воспользоваться подземкой. Поначалу он решил было двинуться в «Кроникл», но, взглянув на часы, передумал: уже пять минут шестого. Похолодало. Питтман вновь стал дрожать в своей влажной одежде.

Наверняка Берта сейчас в редакции нет. Он вот-вот появится в баре, куда обычно заходит после работы. А Питтману надо поскорее переодеться, чтобы не стучать зубами, сидя за стойкой.

Питтман вылез из сабвея на Юнион-сквер, но, не сумев и там отловить такси, двинулся пешком к себе на Двенадцатую западную улицу. Он торопился: уже темнело и становилось все холоднее. Он вошел в вестибюль, затем в коридор, где на стене висели почтовые ящики.

Как обычно, в нос ударил запах стряпни. Лифт, как обычно, кряхтя и поскрипывая, доставил его на третий этаж. Как обычно, за тонкой стеной у соседей гремел телевизор. Покачав головой, Питтман повернул ключ в замке, вошел в квартиру, запер дверь и, повернувшись, увидел мужчину, который, расположившись в гостиной, читал журнал.


5

<p>5</p>

Сердце Питтмана оборвалось.

— Что за?..

— Вас зовут Мэтью Питтман? — спросил мужчина, отложив журнал в сторону.

— Что, черт побери, вы здесь делаете?

Человеку было под сорок. Сухопарый, с короткими каштановыми волосами, худощавым лицом и острым подбородком. В сером костюме и ботинках на толстенной подошве.

— Я из полицейского управления, — произнес мужчина. С этими словами он открыл бумажник и предъявил свой значок и удостоверение личности. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего. — Детектив Маллен. Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов.

— Как вы сюда проникли?

— Попросил управляющего меня впустить.

У Питтмана перехватило дыхание.

— Но вы не можете просто так... Не имеете права... Короче, у вас есть ордер или... что там еще?

— Ордер? Но разве вы совершили нечто такое, за что вас следовало бы арестовать.

— Нет. Но я...

— Тогда почему бы вам не сэкономить массу времени для нас обоих? Садитесь. Обсудим пару проблем.

— Каких проблем? Я все же не...

— Вы, кажется, замерзли. Немудрено в мокрой одежде.

Питтман лихорадочно придумывал убедительное объяснение.

— Да. Это официант облил меня водой. Он...

Детектив кивнул.

— То же самое произошло со мной пару недель назад. Правда, это была не вода, а соус. Вам лучше переодеться. Оставьте дверь в спальню открытой, тогда мы сможем беседовать. Вам не мешало бы еще и побриться.

— Я отращиваю бороду, — соврал Питтман.

Прислушиваясь через полуоткрытую дверь спальни к словам детектива, он рывком стащил одежду, сунул в корзину для грязного белья, извлек из комода все сухое.

Только он успел натянуть брюки, как детектив, подойдя к дверям, спросил:

— Вы не могли бы мне сказать, где провели прошлый вечер?

Питтман почувствовал угрозу, потянулся за рубашкой и как можно спокойнее ответил:

— Некоторое время оставался дома, а затем отправился погулять.

Детектив открыл дверь шире, и Питтман еще острее ощутил угрозу.

— В котором часу вы пошли гулять?

— В одиннадцать.

— И вернулись?..

— Около часу.

— Вы очень рисковали. — Детектив удивленно вскинул брови.

— До сих пор обходилось.

— Вам просто везет. Кто-нибудь вас видел?

Питтман вспомнил о поваре в ресторане, но вовремя спохватился. Не хватало, чтобы повар проболтался детективу о коробке. Уж тогда сыщик наверняка обнаружит пистолет. А Питтману разрешено хранить оружие только дома. Так что лучше не вызывать лишних подозрений.

— Меня никто не видел.

— Скверно. Это осложняет дело.

— Дело? Послушайте, какого черта вы меня допрашиваете? Я понятия ни о чем не имею! — с плохо скрываемым волнением воскликнул Питтман. — Кому вы подчиняетесь? Дайте номер телефона вашего начальника.

— Хорошая идея. Почему бы нам не съездить к нему, не побеседовать лично?

— Прекрасно.

— Отлично.

— Но только после того, как я позвоню своему адвокату.

— Вот как? — удивился детектив. — Вы полагаете, вам нужен адвокат?

— Да. Потому что полиция действует методами гестапо.

— О! — детектив покачал головой. — Не обижайте меня. Обуйтесь, пожалуйста. Накиньте пальто, и поехали.

— Не раньше, чем вы мне объясните, что происходит. — Питтману не хватало воздуха.

— Вы вовсе не гуляли вчера вечером. Вы доехали на такси до дома в Скарсдейле и незаконно проникли внутрь.

— Я?.. Но это какой-то бред!

Детектив извлек из внутреннего кармана пиджака конверт, покосившись на Питтмана, вскрыл его и вынул листок бумаги.

— Что это?

— Ксерокопия вашего чека, — ответил детектив.

У Питтмана заныло в животе. Каким образом удалось полиции его заполучить?

Детектив принялся объяснять, и лицо его приняло еще более суровое выражение.

— Некий водитель «скорой помощи», направлявшийся прошлой ночью с Манхэттена в Скарсдейл, обратил внимание на преследующее его такси. У водителя возникли подозрения, и он записал номер, обозначенный на светящемся фонарике на крыше таксомотора. Как только нам сообщили о незаконном вторжении в дом, мы тут же вышли на таксиста. Тот показал, что пассажир, которого он доставил в Скарсдейл, расплатился чеком. Вот этим самым. Ваше имя и адрес напечатаны сверху.

Питтман не мог оторвать глаз от чека.

— Итак, согласны ли вы признать этот факт или настаиваете на очной ставке с таксистом?

Питтман вздохнул. Плевать ему на эту волынку, ведь через семь дней все будет кончено. Да, он вломился в дом, чтобы спасти старика. Разве это преступление? Что, собственно, он старается скрыть?

И все же он долго колебался, прежде чем признаться:

— Да, это был я.

— Вот и прекрасно. Надеюсь, вам стало легче?

— Но я могу все объяснить.

— Вне всякого сомнения.

— После того, как поговорю с адвокатом.

Питтман прошел мимо стоявшего в дверях детектива в гостиную к телефону.

— Не надо! Дело достаточно простое, чтобы закончить его прямо сейчас.

— Я не собираюсь его усложнять, но хочу пригласить адвоката, чтобы предотвратить возможное недопонимание.

И Питтман снял трубку.

— Прошу вас, не делайте этого. У меня к вам всего несколько вопросов. Старик говорил что-нибудь, когда вы были рядом?

— Не понимаю, — покачал головой Питтман.

— Он сказал что-нибудь?

— Не понимаю. А что?..

Детектив подошел ближе. Теперь его лицо напоминало злобную маску.

— Я спрашиваю, говорил старик что-нибудь?

— Нес какую-то тарабарщину.

— Что именно?

Питтман все еще держал в руке телефонную трубку.

— Какую-то ахинею, бессмыслицу. Данкан... или что-то в этом роде. Потом о снеге. Потом... не помню, кажется, он произнес: «Гроллье».

Лицо детектива еще сильнее напряглось.

— Вы говорили об этом кому-нибудь?

— Да какое это?.. Постойте. Здесь что-то не так. В чем дело? Покажите-ка еще раз ваше удостоверение.

— Уже показывал.

— Покажите еще раз!

Сыщик пожал плечами:

— Что же. Вот оно, мое единственное удостоверение.

С этими словами он полез за пазуху. Питтман окаменел. Сердце его учащенно забилось при виде пистолета, который извлекал детектив. Какой длинный ствол, подумал Питтман и тут же понял, что это не ствол, а прикрепленный к нему глушитель.

Полиция глушителями не пользуется.

— Ты, вонючее дерьмо, доставил мне кучу неприятностей, и я пущу тебе пулю в лоб. Выкладывай, кому еще ты протрепался!

Кончик глушителя зацепился за борт пиджака. Мужчина опустил взгляд, и Питтман, не раздумывая, повинуясь инстинкту самосохранения, со всего размаху обрушил телефонную трубку на голову бандита. Тот покачнулся, кровь потекла по бровям. Грязно выругавшись, мнимый детектив стал поднимать пистолет.

Питтман в ужасе нанес второй удар, на этот раз размозжив противнику нос. Кровь хлестала вовсю. Бандит рухнул на кофейный столик, вдребезги разнеся головой стеклянную столешницу. Затылок его пришелся точно на край металлической рамы.

Не отводя взгляда от пистолета, Питтман размахнулся трубкой, чтобы нанести третий удар, но шнур оказался слишком коротким, и он, бросив трубку, стал шарить глазами по комнате. На глаза ему попалась настольная лампа. Он схватил было ее, но замер, увидев, что мужчина не двигается.


6

<p>6</p>

Глаза незнакомца были открыты, рот тоже. Затылок упирался в металлическую раму стола, прямо напротив Питтмана, согнутые в коленях ноги свисали с другой стороны.

Высоко держа лампу в руке и изготовясь к броску, Питтман подошел ближе. Человек не дышал.

Боже мой! Он мертв.

Казалось, время, летевшее с лихорадочной быстротой, вдруг остановилось. Питтман не знал, как долго смотрел на мертвое тело. Затем он поставил лампу на место и опустился на корточки рядом с трупом, охваченный самыми противоречивыми чувствами.

Почему он?.. Удар был недостаточно силен для того, чтобы...

Господи, он наверняка сломал шею, когда ударился о стекло.

Тело лежало в луже крови. Кровью был залит весь пол.

Опасаясь, как бы бандит вдруг не ожил и не стал в него целиться, Питтман слегка повернул мертвеца. Его едва не стошнило: между лопаток у убитого застрял длинный осколок стекла.

На лице выступил пот.

Ему тридцать восемь, и он никогда не служил в армии. Если не считать прошлой ночи и того случая, когда семь лет назад ему сломали челюсть, его знакомство с миром насилия ограничивалось интервью с преступниками, их жертвами или полицейскими.

И вот сегодня он сам убил человека. Следы крови на телефонной трубке вызывали отвращение, и он осторожно положил ее на рычаг.

Что же теперь делать?

На Питтмана вдруг напал страх. А что, если кто-то слышал шум? Он приложил ухо к стене, за которой орал соседский телевизор. Хохот, объявления о путешествии на Ямайку, аплодисменты. Телевизионная игра, видимо, была в самом разгаре. Питтман прислушивался к шагам в коридоре и ждал стука в дверь.

Но вместо этого ведущий объявил о размере первого приза. Если не считать телевизора, в соседней квартире царили мир и покой.

А что, если он ошибся и это был настоящий полицейский?

Тяжело дыша, Питтман распахнул на покойнике пиджак и вынул из внутреннего кармана удостоверение, которое ему только что продемонстрировали. На карточке было имя детектива — Уильям Маллен. На фотографии лицо убитого. Но при внимательном рассмотрении Питтман обнаружил, что фотография налеплена на другой снимок, не имеющий ничего общего с фотографией покойного. Питтман проверил содержимое бумажника и помимо четырехсот долларов нашел там водительские права на имя Эдварда Заллоуэя, проживающего в городе Александрия, штат Вирджиния. Вряд ли нью-йоркский полицейский мог жить за тридевять земель от места службы. Нет, это определенно не коп.

Так кто же он, черт побери?


7

<p>7</p>

Зазвонил телефон.

Питтман уставился на аппарат.

Раздался второй звонок.

Кто бы это мог?..

Еще один.

Следует ли?..

И наконец четвертый.

А что, если это Берт?

Питтман снял трубку.

— Алло? — Голос дрожал от волнения.

Молчание.

Щелчок.

Боже мой!


8

<p>8</p>

Питтман бегом бросился в спальню, схватил коричневый твидовый пиджак и вытащил из стенного шкафа чемодан. Чемодан он тут же сунул обратно и взял вместо него спортивную сумку, которой часто пользовался в то время, когда еще увлекался бегом. Однажды ему пришлось интервьюировать специалиста из службы безопасности, славившегося своим умением растворяться в толпе. Труднее всего, говорил эксперт, найти нечто такое, в чем можно было бы носить оружие или необходимое оборудование, и при этом не вызывать подозрений. Чемодан слишком велик и непременно привлечет внимание, если таскать его по улицам либо вносить в любое общественное здание, кроме вокзала или аэропорта.

Портфель выглядит вполне естественно при соответствующей одежде, но слишком мал. Самое лучшее пользоваться спортивной сумкой, красивой, но не броской. Многие после работы занимаются спортом, и сумка вполне подходит даже к строгому костюму, хотя предпочтительнее любая другая одежда.

К тому же сумка очень вместительна.

Тщетно стараясь преодолеть дрожь, Питтман положил в сумку пару чистых носков и белье, сунул туда запасную рубашку, галстук, черный тренировочный костюм, кроссовки, электрическую бритву, зубную щетку, пасту и шампунь.

Что еще?

Он собирается не в летний лагерь, времени на раздумья нет. Надо выметаться отсюда как можно быстрее. Что это был за телефонный звонок?

Питтман выскочил в гостиную, мрачно покосился на труп. Хотел прихватить с собой четыре сотни из бумажника покойника, но вовремя одумался.

Это был бы подарок для полицейского следствия. Убив, вы его ограбили, не так ли?

Как поступить с пистолетом?

Взять с собой?

Но он не Джон Уэйн. Он знает, как убить себя, а не другого.


9

<p>9</p>

Когда вновь зазвонил телефон, Питтман схватил плащ, не тот, разумеется, который таскал с собой прошлой ночью, приоткрыл дверь и, убедившись, что никого нет, вышел в полутемный коридор.

Закрывая дверь, он слышал, как надрывается телефон.

Питтман заторопился к лифту. Но в тот момент, когда хотел нажать кнопку вызова, услышал, что лифт поднимается с первого этажа.

Питтман почувствовал, как сдавило голову, будто тисками, и шагнул к лестнице, но тут раздались чьи-то шаги, и он замер. Стук ботинок по бетонным ступеням становился все громче.

Словно кто-то невидимый стиснул ему грудь. Итак, один в лифте, второй — на лестнице. Логично. Никто не сможет спуститься незамеченным.

Питтман попятился, стараясь производить как можно меньше шума, и, оказавшись в коридоре, решил, что разумнее всего подняться по лестнице на следующий этаж.

Он слышал, как остановился лифт, как раздались затем чьи-то неуверенные шаги. Неизвестный тоже достиг третьего этажа и присоединился к тому, кто поднялся на лифте.

Оба, не произнося ни слова, двинулись по коридору. Шаги стихли там, где, по расчетам Питтмана, находилась его квартира. Раздался стук в дверь. Через некоторое время стук повторился. Заскрипел металл, и Питтман понял, что в ход пошла отмычка. Еще один металлический звук: пистолет поставили на боевой взвод. Затем звук открываемой двери.

— Дерьмо! — воскликнул мужчина, очевидно, увидев в гостиной покойника.

Шаги затихли где-то в глубине помещения. Затем хлопнула дверь.

Ему нельзя оставаться здесь. Эти типы чего доброго станут обыскивать здание.

Он скользнул к дверям лифта и нажал кнопку вызова. Руки дрожали. Лифт медленно полз на четвертый этаж.

Может, лучше спуститься по лестнице? А вдруг они выйдут из квартиры? В лифте тоже небезопасно. Они могут остановить его, чтобы спуститься вниз. И в этом случае он один против двоих.

Но он должен рискнуть. Другого выхода нет. Особенно если внизу, в вестибюле, остался еще один бандит. Лифт — его единственное спасение. С лица лил пот, когда он нажимал на кнопку, чтобы спуститься в цокольный этаж. Он живо представил себе, как на третьем этаже лифт с жужжанием остановится.

И когда стрелка указателя над дверью поползла от цифры "3" к цифре "2", вздохнул с облегчением, чувствуя, как под рубашкой катятся по груди крупные капли пота.

Наконец указатель миновал цифру "1" и остановился у слова «цоколь».

Лифт замер. Решетчатые двери раздвинулись. Питтман ступил во влажную тень полуподвального этажа.

Двери лифта закрылись. И когда он проходил мимо отопительного котла, кабина двинулась вверх. Стрелка указателя над наружной дверью тоже поползла: 1,2,3.

На третьем этаже лифт остановился.

В тот же момент Питтман услышал, как кто-то сказал в вестибюле:

— Кого-нибудь заметили?

— Нет. Наши ребята только что поднялись наверх.

— Никто не спускался?

— Не видел. Но я здесь всего пять минут. Кто-то спустился на цокольный этаж.

— На цокольный? Зачем?

— Там кладовки.

— Надо проверить.

Питтман заспешил дальше. В полумраке миновал запертые кладовые жильцов. Он увидел служебный выход, когда где-то сзади послышались шаги. Обливаясь потом, он тихонько повернул ручку замка. Шаги уже раздавались у самой лестницы.

Питтман вздрогнул, когда дверь слегка заскрипела, выскользнул в ночь и кинулся бежать. От двери шли две узкие дорожки: к Двенадцатой улице и мимо другого дома к Одиннадцатой. Рассудив, что, скорее всего, преследователи оставили свою машину у входа в его дом на Двенадцатой улице, Питтман кинулся мимо мусорных ящиков в сторону Одиннадцатой.

Перед выходом на улицу путь ему преградила тяжелая деревянная калитка. Охваченный страхом, он неуклюже повернул ручку замка и нажал на калитку плечом. В этот момент далеко позади хлопнула дверь. Питтмана ослепили фары проносящихся мимо машин и уличных фонарей. Тяжело дыша, он повернул налево и опрометью помчался мимо изумленных прохожих. Скорее бы попасть на Седьмую авеню, там легко раствориться в толпе.

На этот раз ему повезло, он поймал такси.


10

<p>10</p>

Берт Форсит был холост. На свое жилье он смотрел лишь как на место, где можно переодеться, выспаться и принять душ. Каждый вечер после работы он следовал строго установленному порядку: пропустить несколько рюмочек и поужинать в таверне «Старый добрый бифштекс у Бенни». Завсегдатаи здесь были как члены одной семьи.

Таверна, разместившаяся на Пятидесятой восточной улице, совершенно выпадала из своего окружения. Слева от нее находился магазин дорогих кожаных изделий, справа — бутик, где торговали туалетами известных домов моды. Название ресторанчика было обозначено на сверкающей неоновой вывеске над входом, а объявления в окнах с гордостью извещали, что заведение располагает телевизором с большим экраном. Когда такси Питтмана подкатило к дверям таверны, там образовалась свалка: одни посетители выходили на улицу, другие в это же время стремились попасть внутрь.

Рядом остановилось еще одно такси. Питтман подозрительно посмотрел на вылезшего пассажира, но сразу успокоился, так как тот даже не взглянул в его сторону. Потратив остатки своей наличности на то, чтобы расплатиться с водителем, Питтман огляделся вокруг и, удостоверившись, что за ним не следят, заторопился ко входу в ресторан.

Спортивная сумка в его руках не вызвала никакого интереса. Питтман смешался с посетителями и принялся шарить взглядом по переполненному, шумному, слабо освещенному залу. Деревянная панель справа отделяла места, где подавали бифштексы, от той части заведения, где собирались любители серьезно выпить. В их распоряжении находилась длинная стойка и несколько столиков, откуда виден был экран телевизора, постоянно настроенного на спортивный канал. Питтману несколько раз приходилось здесь бывать вместе с Бертом, и он знал, что главный предпочитает располагаться за стойкой. Однако сейчас не увидел там своего грузного приметного друга.

Он прошел дальше, мимо двух посетителей, расплачивавшихся у кассового аппарата, напрягая зрение и вытягивая шею, вглядываясь в занятые столики. Берта нигде не было. Нетерпение его возрастало. Он знал, что обязан заявить в полицию, но чувство опасности, овладевшее им дома, заставило его бежать. Скрывшись, он хотел немедленно позвонить в полицию из уличного автомата, но вместо этого сел в такси и назвал водителю первое пришедшее на ум место — таверну «У Бенни». Надо все хорошенько обдумать.

Необходимо поговорить с Бертом.

Но где он? Питтман попытался успокоить себя мыслью, что приятель для разнообразия решил сегодня ужинать не в баре, а в отгороженной части таверны.

Возможно, Берт задержался где-то и еще придет. Но надо спешить. Полиция наверняка заинтересуется, почему он до сих пор ничего не сообщил.

Ощущая внутреннее напряжение, Питтман направился к деревянной панели, но тут краем глаза заметил массивного мужчину лет пятидесяти с морщинистым лицом, кустистыми бровями и стрижкой ежиком. На мужчине был мятый твидовый пиджак, который мелькнул лишь на секунду, так как его владелец спускался по лестнице, расположенной между двумя частями ресторана.


11

<p>11</p>

Внизу у основания гулкой деревянной лестницы Питтман прошел мимо гардероба, телефона-автомата и двери, на которой значилось: «Девочки». Он проследовал через дверь с надписью: «Мальчики». Тощий тип с седыми усами вышел из кабинки, надел синий пиджак и остановился рядом с длинноволосым юнцом в кожаной куртке у ряда умывальников, чтобы сполоснуть руки. Плотный мужчина, за которым последовал Питтман, стоял у писсуара.

— Берт!

Мужчина обернулся. От изумления у него слегка отпала челюсть, и торчащая во рту сигарета повисла, прилипнув к губе.

— А ты что здесь делаешь?

Питтман приблизился к нему.

— Послушай, я могу объяснить, почему не явился сегодня на работу. Нам надо поговорить. Поверь, все это крайне серьезно.

Все, кто был в туалете, прислушивались к разговору с нескрываемым любопытством.

— Неужели ты не понял, что разговаривать со мной небезопасно? — сказал Берт. — Еще утром пытался внушить тебе это.

— Небезопасно? Но я воспринял твои слова как выволочку. Совещание. Важные люди.

Берт поспешно задернул «молнию» на ширинке и нажал на рычаг слива. Пока вода струилась через сетку, он швырнул сигарету в писсуар и повернулся к Питтману.

— Для справки: эти «важные люди» были из... — Заметив у умывальников двоих, которые внимательно прислушивались, Берт махнул рукой и бросил: — Пошли отсюда.

Сгорая от нетерпения, Питтман последовал за ним. Они остановились на полпути между туалетом и лестницей, ведущей вниз. Берт хрипло прошептал:

— Эти «важные люди» — полицейские.

— Как?

— Ты что, не слышал радио, не смотрел вечерние новости?

— Мне было не до этого. Я вернулся домой, а там какой-то тип...

— Послушай, я не знаю, чем ты занимался прошлой ночью, но копы считают, что ты вломился в какой-то дом в Скарсдейле и прикончил Джонатана Миллгейта.

— Что?! — Питтман отступил к стене.

Молодой человек в кожаной куртке вышел из туалета, с любопытством посмотрел на Питтмана и Берта и стал подниматься по лестнице.

Берт, нервничая, дождался, пока кожаная куртка скрылась из вида, и тихо продолжил, не сводя с Питтмана жесткого взгляда:

— Послушай, здесь говорить опасно. Не исключено, что за мной следят, полагая, что ты станешь искать встречи. По-моему один из этих типов расположился за соседним столиком.

— В таком случае где? Где мы сможем поговорить?

— Встретимся в одиннадцать часов в парке на Мэдисон-сквер. У выхода на Пятую авеню. Я проверю, чтобы за мной не было хвоста. Во что бы ты ни влип, я хочу понять происходящее.

— Поверь, Берт, в своем желании ты не одинок.


12

<p>12</p>

Питтман был настолько растерян, что, лишь оказавшись на темной улице, сообразил, что ему следовало бы подзанять у Берта немного денег. Поездки на поезде из Скарсдейла до Манхэттена, потом на такси от дома до ресторана полностью истощили его финансовые ресурсы. Правда, у него была чековая книжка, но он знал, что открытые в этот час магазины согласятся принять чек только при солидной покупке. Следовательно, остается...

Питтман нервно оглянулся, убедился, что за ним никто не идет, и быстро направился в сторону Пятой авеню. Там, в нескольких кварталах к югу, разместился центральный офис его банка. Банкомат находился в нише слева от выхода. Питтман опустил пластиковую карточку в щель и принялся ждать, когда машина попросит набрать шестизначный шифр.

К его удивлению, на экране возникли совсем другие слова: «Обратитесь к служащему банка».

В банкомате послышалось жужжание. Он проглотил пластиковую карточку.

Питтман от неожиданности широко открыл рот. Что за черт? Наверное, здесь какая-то ошибка. Почему вдруг?

Но до него тут же дошел обескураживающий ответ. Полиция, видимо, обратилась в суд, и его банковский счет заморожен.

Берт оказался прав.

«Ты что, не слышал радио и не смотрел вечерние новости?» — спросил он сам себя.

Питтман быстро прошел по одной из боковых улиц, пытаясь через окна ресторанчиков разглядеть телевизионный экран над стойкой бара. Поскольку «Кроникл» и все остальные нью-йоркские газеты выходили по утрам, у них не было возможности сообщить о том, что случилось с Джонатаном Миллгейтом прошлой ночью.

Единственным источником новостей, которым сейчас мог воспользоваться Питтман, были передачи Си-Эн-Эн. Он уселся в темном углу прокуренного зала и с отчаянием принялся смотреть четвертый раунд боя боксеров, беспокойно ерзая на стуле и совершенно не разделяя восторгов остальных зрителей по поводу неожиданного нокаута.

«Ну давайте же, — думал он, — переключайте на новости».

Питтман уже готов был пойти на риск и привлечь к себе внимание, попросив бармена переключить ящик на канал Си-Эн-Эн. Но не успел подойти к стойке, как бой кончился и началась программа новостей. На экране за спиной ведущего появилась его фотография, сделанная много лет назад, когда Питтман еще носил усы. Лицо не было таким изможденным, как сейчас, иссушенным горем. И тем не менее он поспешно отступил назад, в тень.

— Потенциальный самоубийца, составитель некрологов убивает больного дипломата, — возвестил диктор, явно наслаждаясь зловещим звучанием заголовка.

Ощущая, как холодеют конечности, а где-то внутри становится жарко, Питтман в ужасе слушал диктора, и хотя тот пересыпал свою речь словами «предположительно» или «возможно», тон его не оставлял никаких сомнений в виновности Питтмана. По сообщению полиции Скарсдейла, действующей в сотрудничестве с отделом по расследованию убийств Манхэттена, Питтман перенес нервное потрясение, вызванное смертью сына, и решил покончить с собой. Несчастный зашел так далеко, что даже сочинил свой собственный некролог. Его коллеги сообщили, что он был постоянно углублен в себя и отстранен от реальности, а также имел идею фикс в отношении Джонатана Миллгейта. Его одержимость родилась семь лет назад, когда журналист без всякого на то основания решил, что Миллгейт вовлечен в скандал, связанный с военной промышленностью. Питтман буквально преследовал Миллгейта, и тому пришлось обратиться за помощью в полицию. Нарушение психики привело к тому, что Питтман вновь зациклился на Миллгейте, решив, видимо, убить сначала его, а потом себя. Государственный деятель, уже преклонного возраста, лежал на реабилитации после инфаркта в одной из нью-йоркских больниц. Извещенные об опасности помощники Миллгейта в целях предосторожности перевезли его в особняк вблизи Скарсдейла. Питтман, однако, сумел выследить их, проник в помещение, где находился Миллгейт, отключил систему жизнеобеспечения, что и привело к летальному исходу. Отпечатки пальцев на наружной стороне дверей и медицинском оборудовании принадлежат Питтману. Кроме того, медицинская сестра видела, как он бежал от ложа больного. Чек, выданный водителю нью-йоркского такси, значительно сузил масштабы поисков и сделал Питтмана Главным подозреваемым. Подозреваемый пока на свободе.

Питтман слушал, смотрел, тщетно стараясь унять дрожь. Ему казалось, что он сходит с ума. Несмотря на перемены во внешности, все посетители ресторана наверняка поняли, что им показали его фотографию. Надо бежать, пока не вызвали полицию. Полиция. Питтман вышел из ресторана в полном смятении, низко опустив голову. Никто не пытался его задержать.

"Может, я поступаю неправильно? Может, следует пойти в полицию и все рассказать, объяснить, что они ошибаются? Ведь я не убивал Миллгейта, напротив, пытался ему помочь.

А как насчет того, кого ты прикончил в своей квартире? Он еще там, если дружки не убрали его. Неужели в полиции тебе поверят на слово? Только появись там, сразу окажешься за решеткой.

Ну и что? Там по крайней мере я буду в безопасности. Нагрянувшие в мою квартиру бандиты не достанут меня.

Ты в этом уверен? Вспомни, семь лет назад тебе сломали челюсть не где-нибудь, а в камере в Бостоне. Система безопасности может опять не сработать. Но на этот раз тебя непременно прикончат".


13

<p>13</p>

Войдя в ресторан, Питтман огляделся: не уставился ли на него кто-нибудь. Но, по-видимому, всем было плевать. Либо они не смотрели телевизионную передачу, либо не связали показанное с ним лично. К тому же здесь никто не знал его имени. Только повар. Но сейчас повару не до него, работы невпроворот.

— Как дела, Мэтт? — спросил он, увидев Питтмана. — Столько времени не показывался, а теперь зачастил, уже второй вечер здесь. Так что скоро наберешь прежний вес. Что будешь есть?

Банкомат проглотил его карточку, и Питтман кисло сказал:

— У меня паршиво с наличностью. Не возьмешь ли чек?

— До сих пор у тебя все было в порядке.

— И еще я хотел попросить у тебя двадцатку взаймы.

— Это за то, что я тебя кормлю? Невысоко же ты ценишь мои кулинарные способности.

— Ну так десятку.

Повар отрицательно покачал головой.

— Неужели дела совсем плохи?

— Хуже не бывает.

— Ты разбиваешь мне сердце, — продолжал повар. — О'кей. Но только для тебя, как исключение. Никому не протрепись о моей слабости.

— Это будет нашей тайной. Я очень ценю твою доброту, Тони. А сейчас дай мне салат, хороший кусок мяса, картофельное пюре, побольше подливки, зеленый горошек и морковь, затем стакан молока и кофе. Кофе, кофе, кофе. После этого мы обсудим десерт. Я просто помираю с голоду.

— Да, ты скоро восстановишь вес. Тебе больше ничего не нужно?

— Нужно.

— Что именно?

— Коробка, которую я дал тебе вчера вечером.


14

<p>14</p>

Покинув ресторан, Питтман укрылся в ближайшем темном проходе между домами, повернулся спиной к улице, открыл коробку, достал кольт, упаковку патронов и положил в спортивную сумку.

Вдруг кто-то произнес у него за спиной угрожающим тоном:

— Что там у тебя в мешке, приятель?

Питтман оглянулся и увидел обычного уличного хулигана лет двадцати, высокого, с накачанными плечами и наглым выражением глаз.

— Вещи.

— Какие вещи? — В руке парня блеснул нож.

— Например, вот эта.

Питтман навел на него пистолет.

Грабитель поспешно убрал нож и выпалил:

— Не волнуйся, приятель. У тебя в мешке вещицы что надо.

С этими словами он попятился и слинял за угол, а Питтман вернул пистолет в сумку.


15

<p>15</p>

Парк на Медисон-сквер был изображен на одной из самых знаменитых фотографий Штейхена начала XX века. Снимок воспроизводил место пересечения Бродвея с Пятой авеню и здание, известное под названием Флатирон-билдинг. Фотография была сделана зимой. На конные экипажи падали крупные хлопья снега, а слева, занимая часть снимка, но как будто доминируя на нем (так же, как и Флатирон-билдинг), были видны голые деревья.

Питтман расположился на Пятой авеню, примерно там, где, по его мнению, ставил треногу своего фотоаппарата Штейхен. Хотя зима миновала и уже наступила весна, листьев на деревьях еще не было, и в ночной темноте Питтману казалось, что он перенесся назад во времени и что рев уличного движения сменился приглушенным цокотом копыт по булыжной мостовой.

Питтман пришел в парк за полчаса до назначенного времени. Ему просто некуда было деваться. Подкрепившись, он почувствовал себя бодрее, но прошедшая ночь и день все еще давали себя знать. И все-таки Питтману казалось, что он давно уже не чувствовал себя так хорошо, пожалуй, год не был в такой отличной форме. Даже боль в мышцах доставляла удовольствие. В то же время он понимал, что возможности его на пределе и необходим хотя бы короткий отдых.

Только не здесь, на виду. Он поспешил покинуть место, где когда-то стояла камера великого фотографа, и укрылся в тени деревьев, там, где на тропинках виднелись скамьи. Во тьме его можно было принять за бездомного бродягу, слоняющегося по парку в поисках ночлега.

Питтман сидел, прокручивая в уме возникшую ситуацию.

Ровно в одиннадцать Берт Форсит вылез из такси на Пятой авеню. Пока машина отъезжала, чтобы скрыться в сияющем фарами потоке автомобилей, Берт закурил. Огонек зажигалки, видимо, должен был служить Питтману своего рода маяком. Затем Берт вошел в парк, миновал флагшток.

«Надо подойти к нему, ведь он не знает, где я».

Убедившись, что за Бертом никто не идет, Питтман поднялся со скамейки и пошел навстречу другу.

Но тот жестами дал понять Питтману, чтобы следовал за ним, и прошел мимо.

Питтману стоило больших трудов не окликнуть Берта. Итак, он должен идти следом, на тот случай, если кто-то их увидит? Или это просто сверхосторожность?

С независимым видом Питтман двинулся по тропе, параллельной аллее, избранной Бертом. Тот пересек парк, вышел на Двадцать шестую улицу и двинулся по ней. Питтман, идя за ним, миновал беломраморное здание суда и свернул на восток. Не обращая внимания на темные витрины дорогих магазинов справа от себя, он следил только за идущим впереди Бертом.

Миновав половину квартала, Берт неожиданно вступил в тень навеса, построенного над тротуаром вдоль строительной площадки. Питтман подошел ближе и увидел, что друг ждет его в переплетении металлических лесов, в тени двух огромных ящиков со строительным мусором.

Питтман устремился к нему.

— Не знаю, что делать, Берт. По телевизору меня изобразили каким-то маньяком.

— Я же сказал, дело плохо. Но что все-таки случилось? Как ты влип в эту историю?

— Я не убивал Миллгейта.

— Но выбежал из его комнаты?

— Этому есть вполне невинное объяснение.

— Невинное? Да отпечатки твоих пальцев разбросаны по всей системе жизнеобеспечения. Что тебе понадобилось в?..

— Берт, ты должен мне поверить. Все это чудовищная ошибка. От чего бы ни умер Миллгейт, я к этому не имею ни малейшего отношения.

— Послушай, я тебе верю. Но я не единственный, кого тебе придется убедить в своей невиновности. Как, например, ты объяснишь полиции, что...

Промелькнула какая-то тень, и Берт торопливо глянул из строительных джунглей в сторону тротуара. Заслышав шум, Питтман посмотрел туда, откуда он исходил, и при свете фонаря увидел силуэт мужчины. Лица Питтман не мог рассмотреть, но отчетливо увидел, что он в огромной, не по росту ветровке. Мужчина полез за пазуху.

Нет! Питтман шагнул назад, но отступать было некуда — он оказался прижатым к мусорному ящику.

В отчаянии Питтман хотел метнуть в мужчину сумку, но, когда поднял ее, раздался выстрел.

Звука почти не было слышно, как будто ударили кулаком по подушке.

Сработал глушитель. Пуля пробила сумку и просвистела мимо. Питтман потерял равновесие и упал между мусорными ящиками, стукнувшись спиной о бетон.

Убийца шагнул в тень. Питтман в панике смотрел на него, ожидая вторую пулю. Но металлический звук заставил убийцу обернуться в сторону Берта, который споткнулся о строительные леса.

Пуля ударила Берта в грудь, и он пошатнулся, хватая ртом воздух.

Питтман лихорадочно пытался расстегнуть «молнию» на спортивной сумке.

Убийца повернулся к Питтману, и в этот момент Берт наткнулся на поперечину лесов, отшатнулся от нее и, нелепо размахивая руками, схватился за первую подвернувшуюся опору. Такой опорой оказался убийца. Тот, ощутив на своих плечах руки Берта, сбросил их, повернулся и всадил в него еще одну пулю — на этот раз в лицо.

Сумка наконец открылась.

Убийца повернулся к Питтману, наводя на него пистолет.

Питтман выхватил свой кольт и нажал на спуск.

Выстрел грянул будто гром, не то что из пистолета с глушителем, и эхом пронесся по узкому пространству между мусорными ящиками. У Питтмана едва не лопнули барабанные перепонки, но он все нажимал и нажимал на спусковой крючок.

И остановился, лишь когда исчезла цель, человек в ветровке куда-то пропал.

На таком узком пространстве невозможно было промахнуться. Убийца лежал на спине. Из груди, горла и левой глазницы лилась кровь.

Питтмана едва не стошнило, во рту стало горько. Нет, он должен выдержать все до конца. Должен помочь Берту.

Питтман проковылял к другу, пощупал запястье. Пульса не было.

Нет, Берт! Нет!

Несмотря на страшный шум в ушах, он услышал выкрики и отдаленный звук полицейской сирены. Замерев, словно в параличе, Питтман бросил последний взгляд на друга. Приближающийся рев сирены вывел его из состояния шока. Он схватил сумку, сунул в нее кольт и выскочил из-под строительных лесов.

На противоположной стороне закричала женщина. Питтман побежал по Двадцать шестой улице в направлении Парк-авеню.

«Господи, помоги мне», — молил он про себя.

Но его отношения с Богом оставляли желать лучшего из-за того, что Он забрал Джереми к себе.

Поэтому Питтман обращался к единственному существу, в посмертном существовании которого был уверен.

«Слушай внимательно, Джереми. Пожалуйста, сын, молю тебя. Помоги своему отцу».


16

<p>16</p>

Сколько он может продержаться, прежде чем его схватит полиция?

Один голос убеждал его бежать, мчаться не останавливаясь. Но другой, похожий на голос Джереми, советовал не привлекать внимание и вести себя так, будто ничего не произошло.

Далеко позади он слышал полицейские сирены. Должно быть, полицейские обнаружили трупы и поговорили с женщиной, которая закричала, услыхав выстрелы и увидев, как Питтман выбирается со строительной площадки. Теперь они начнут искать на Двадцать шестой улице бегущего человека со спортивной сумкой.

" — Прежде всего избавься от сумки, — раздался голос Джереми.

— От сумки? Но там одежда и пистолет.

— Зачем они, если ты попадешь за решетку?"

Ценой огромных усилий Питтман заставил себя не бежать. После того как он пересек Парк-авеню, машин и пешеходов стало значительно меньше. Увидев еще одну строительную площадку, куда не достигал звук сирен, и убедившись, что никто на него не смотрит, Питтман зашвырнул сумку в металлический сборник строительного мусора.

На Лексингтон-авеню Питтман повернул на юг.

Потея от напряжения и с трудом сдерживая желание перейти на бег, он обошел вокруг закрытого на ночь парка Грэмерси. Прошел еще немного на юг, надеясь, что не привлек ничьего внимания, свернул на запад и добрался в конце концов до парка на Юнион-сквер. Как же изменилась его жизнь всего за шесть часов, после того, как он выбрался из подземки и появился у себя дома!

Но сейчас путь домой для него закрыт, и он не знает, куда ему деться. Полиция наверняка взяла под наблюдение всех друзей, к которым он мог бы обратиться за помощью. Служащим отелей приказано следить за каждым, кто станет расплачиваться с помощью кредитной карточки.


17

<p>17</p>

— Эй, не знаешь, почему там сирены? — спросил Питтмана сутулый тип с заросшим многодневной щетиной лицом. Он расположился на металлической скамье, зажав в руке бумажный пакет с бутылкой спиртного. Его пальто на локтях было продрано. Волосы всклокочены. Во рту отсутствовали два передних зуба. На вид Питтман дал бы ему лет шестьдесят, хотя ему могло быть и не больше тридцати.

— Будь я проклят, если знаю. — Питтман в изнеможении опустился на скамью рядом с бродягой.

Тот некоторое время молчал, потом вдруг спросил:

— Ты о чем?

— О сиренах.

— Каких?

— Ты спросил, почему сирены.

— Они нарушают мой мир и покой.

— И мой тоже.

— Эй, ты что тут расселся?

Взревела сирена, засверкали маяки на крыше, и патрульная полицейская машина, объехав парк, устремилась на север по Бродвею.

— Еще одна, — произнес бродяга. — Нарушает мой... Ты все еще сидишь здесь, зараза. — Оборванец переложил бутылку из руки в руку. — Скамья моя. Так что нечего тут рассиживаться...

Мимо с воем пронеслась еще одна полицейская машина.

— Не дергайся, — сказал Питтман.

— Хочешь украсть у меня скамью! — закричал бродяга.

— Я же сказал, не дергайся.

— Эй, где здесь копы?

— Я тебе заплачу за аренду.

— За что?

— За аренду. Ты прав, скамья твоя. И я должен платить. Как насчет десятки?

Женщина, которая закричала, увидев, как Питтман убегает с того места, где стреляли, наверняка сообщила полиции, что у него спортивная сумка и бежевый плащ.

— Десятка?..

— И кроме того, давай махнемся. Я тебе свой плащ, ты мне свое пальто.

— Говоришь, махнемся?

— Я хочу, чтобы ты мне уступил часть скамьи.

Бродяга бросил на него подозрительный взгляд:

— Ну-ка, покажи деньги.

Питтман передал ему банкноту, которую получил от повара. Теперь у него осталось всего несколько монет.

— И плащ давай!

Пальто бродяги провоняло потом. Питтман не стал его надевать, а положил рядом с собой.

Перекладывая бутылку из руки в руку, владелец скамьи втиснулся в плащ.

— Классно, — произнес он.

— Ага.

— Теплый.

— Ага.

— Вот повезло! — Бродяга покосился на Питтмана, поднес бутылку к губам, опрокинул и, опустошив, швырнул за спину на траву. — Пойду еще куплю. Сторожи скамью.

— Будет на месте, когда вернешься.

— Хорошенько сторожи.

С этими словами его новый приятель побрел, волоча ноги, на юг в сторону Бродвея.

Когда мимо проехала еще одна патрульная машина, Питтман на скамье соскользнул ниже, стараясь ничем не выделяться среди остальных обитателей парка. Он обхватил себя за плечи и весь дрожал от ночной прохлады и чрезмерной затраты адреналина.

Берт сказал, что в ресторане с соседнего столика за ним наблюдал детектив. И эта мысль не давала Питтману покоя. Возможно, это был вовсе не полицейский, а убийца, который потом последовал за Бертом, надеясь выйти на него, Питтмана. Но зачем ему понадобилось убивать Берта? Ведь тот не представлял для него никакой угрозы, потому что в темноте не мог рассмотреть его лица, чтобы позже идентифицировать.

Питтман еще крепче обхватил себя за плечи. «Этот сукин сын вовсе не должен был убивать Берта!»

Какое-то шевеление справа вывело его из равновесия. Он повернул голову и сконцентрировал внимание на двух фигурах, двигающихся в его сторону. На них не было формы. Это не полицейские, если, конечно, не оперативники в штатском. Но в их движениях отсутствовала уверенность, свойственная полиции. Эти люди крались к нему.

«Хищники. Наверное, видели, как я давал алкашу десятку, и хотят получить свое».

Питтман выпрямился. Фигуры приближались.

Свалка может привлечь внимание полиции.

Питтман поднялся, собираясь уйти, но фигуры были уже рядом, и он изготовился к отражению нападения.

— Эй, чтоб вы сдохли, — произнес кто-то заплетающимся языком. — Валите отсюда. Он мой, я его откопал... он арендует у меня скамью.

Фигуры подняли головы и посмотрели на бродягу, облаченного в плащ Питтмана. В руке он держал бумажный пакет с бутылкой.

— Вы что, не слышали? Валите отсюда. — Бродяга шарил в кармане своих замызганных штанов и выудил из него открывалку, размером и формой похожую на церковный ключ. Он ткнул ключом в назойливых типов.

— Сматывайтесь вместе со своими жопами! Скамья моя! Моя и его!

Унылые фигуры заколебались, а затем снова отступили в тень.

— Сволочи. — Бродяга плюхнулся на скамью. — Еще минута, и они уволокли бы мою скамью. Тут нужен глаз да глаз.

— Ты прав.

Новый приятель отпил из бутылки и предложил сквозь зубы:

— Давай ложись.

— Что? — с подозрением переспросил Питтман.

— Поспи, вид у тебя хреновый.

Питтман не двигался.

— Я не подпущу этих сволочей к тебе. Буду сидеть, сторожить скамью.


18

<p>18</p>

Питтман проснулся как от толчка. Тени исчезли. Небо посветлело, хотя солнце еще не поднялось над городскими зданиями. Уличное движение только начиналось. Воспоминания о прошлой ночи заставили Питтмана содрогнуться. Он сел, огляделся. Бродяги, которому Питтман отдал свой плащ, не было и в помине.

На его месте сидел другой мужчина, лет пятидесяти. Стройный, хорошо одетый, седовласый, в очках. Питтману показалось, что он поглаживает его колено.

— Хорошо выспались?

Питтман еще не совсем пришел в себя и не мог понять, то ли перед ним полицейский, то ли сексуальный извращенец.

— Нет, не очень.

— Оно и понятно. Когда мне приходилось спать на скамьях вроде этой, я обычно просыпался с болью в спине.

— И давно это было?

— До того, как я сумел реформировать себя. Мне кажется, удача совсем недавно отвернулась от вас. На вас приличный костюм. Но пальто... Где вам удалось раздобыть такую рвань?

Питтман только сейчас заметил, что ветхое синее пальто наброшено на его колени. Бродяга заботливо укрыл Питтмана, который, как ни старался бодрствовать, все же провалился в сон. Это случилось около трех утра.

— Мне дал его один друг.

— Да, понимаю. Несомненно, вы задаете себе вопрос, что я здесь делаю?

Питтман промолчал.

— Я преподобный Томас Уатли. Каждый день прихожу сюда посмотреть, не появились ли новые обитатели. Постоянных я уже знаю. Сейчас все они на пути в мою церковь. По утрам, в шесть часов, там можно получить бесплатный завтрак. Правда, скромный. Принять душ, побриться и справить нужду. Не желаете ли присоединиться к нам?

Питтман опять ничего не ответил.

— Я совершаю религиозную службу, но ваше присутствие на ней не обязательно, если вас это смущает.

Питтман продолжал хранить молчание.

— Ну что ж, — пожал плечами пастор. — Мне пора возвращаться к моим гостям.

С этими словами он протянул руку.

Вначале Питтман решил, что с ним хотят попрощаться, но пастор сказал:

— Здесь пять долларов на тот случай, если вы не решитесь прийти к нам. Я знаю, это немного, но иногда человеку, чтобы снова подняться на поверхность, нужен хоть маленький толчок. Помните, что бы ни заставило вас опуститься, это не безнадежно. Любую проблему можно разрешить.

— Простите меня, преподобный отец, но я очень в этом сомневаюсь.

— О!

— Если конечно, вы не способны воскрешать мертвых.

— Вы потеряли?..

— Сына.

— Да. — Преподобный покачал головой. — Примите мои самые искренние соболезнования. Нет горя большего, чем ваше.

— Как видите, не каждую проблему можно решить?

На этот раз промолчать пришлось пастору.

— Благодарю за деньги, преподобный отец. Я употреблю их с пользой.


19

<p>19</p>

Питтман натянул на себя синее изодранное пальто и ссутулился, как и подобает человеку, сильно побитому жизнью. Он шел, намеренно пошатываясь, по Лексингтон-авеню. Солнце уже поднялось над крышами домов. Гудя клаксонами, появились машины.

Питтман сосредоточенно смотрел под ноги, будто что-то искал, совершенно не интересуясь окружающим. На повороте с Лексингтон-авеню на Двадцать шестую улицу он сделал вид, будто потерял равновесие, наклонился, словно за монетой, и с довольным видом положил несуществующую «находку» в карман.

Он рискнул немного приподнять голову и заметил через квартал от себя, неподалеку от Мэдисон-сквер, как раз между Парк-авеню и Мэдисон-авеню, какое-то движение. Сверкали проблески маячков на полицейской машине. Трупы, видимо, уже убрали, и сейчас заканчивался осмотр места преступления.

Берт... Преодолевая душевную боль от вчерашней трагедии, Питтман продолжал, пошатываясь, брести по Двадцать шестой улице, останавливаясь у ящиков с отбросами, роясь в них, не обращая внимания на исходившую от них вонь.

Наконец он добрел до сборника строительного мусора. Притворившись, будто с большим трудом карабкается по его боковой стороне, он перегнулся через край, схватил спортивную сумку, сполз вниз и заковылял обратно в направлении Лексингтон-авеню. Питтман находился достаточно далеко от полицейских, чтобы они могли его заметить, особенно в таком виде. «Бездомные для всех невидимки», — язвительно подумал он.


20

<p>20</p>

Питтман решил, что лишь одно обстоятельство работает в его пользу, — наступила суббота, и человек, с которым ему необходимо встретиться, скорее всего, не на работе, а дома. Питтман заглянул в телефонную книгу Манхэттена, но, не найдя там нужного имени — Брайан Ботулфсон, позвонил в справочную.

Оказалось, что Брайан Ботулфсон проживает в Бруклине. Однако адресов справочное не сообщало, и Питтману пришлось отправиться в Публичную библиотеку Нью-Йорка. Там в справочнике Бруклина он и нашел нужный адрес. Конечно, можно было бы просто позвонить Брайану, но Питтман по опыту знал, что при всех своих достоинствах телефонное интервью не так продуктивно, как взятое при личной встрече. Интервьюируемый по телефону говорит с репортером лишь потому, что неловко бросить трубку, при встрече же более охотно идет на контакт.

Питтман виделся с Брайаном пару раз, в связи с арестом последнего за проникновение в секретные электронные базы данных Министерства обороны. Последняя встреча состоялась семь лет назад, когда Брайан оказал Питтману услугу, установив номера личных телефонов Джонатана Миллгейта. Сейчас Питтман нуждался еще в одном одолжении, но вполне вероятно, что Брайан либо забыл о предыдущих встречах, либо откажется помочь, во всяком случае, по телефону. Следовательно, необходим личный контакт.

Питтман затолкал рваное пальто в мусорный ящик. Затем, использовав часть полученной от преподобного Уатли пятерки на апельсиновый сок и круглую булочку, сел в поезд подземки, следующий в Бруклин, извлек из сумки электрическую бритву, привел себя, как мог, в порядок и погрузился в унылое раздумье.


21

<p>21</p>

Когда Питтман последний раз встречался с Брайаном, тот ютился в ветхом многоквартирном доме в Нижнем Ист-Сайде. Окруженный со всех сторон компонентами дорогостоящей компьютерной системы, за которыми на ободранных стенах поселились многочисленные тараканы, Ботулфсон буквально упивался своим видом нищего студента, воспетого во многих романах. Но сейчас кирпичный с большими окнами дом, в котором он обитал, выглядел вполне респектабельным и располагался в престижном районе Бруклина, именуемом Парк-Слоп.

Питтман кивнул какому-то человеку, выходившему из здания, поднялся по ступеням и вошел в вестибюль. Просмотрев список жильцов, он нажал на кнопку переговорного устройства, рядом с которой значилось: «4 Б».

Ответа не последовало, и он нажал вторично.

Встреча тет-а-тет? Великолепно. Но что, если никого нет дома? Проклятье! Значит, весь путь он проделал впустую.

Он хотел в третий раз нажать на кнопку интеркома, но в металлическом динамике раздался слегка гундосый мужской голос:

— Да. Кто там?

— Брайан? Это вы?

— Кто говорит?

— Мэтт Питтман. Вы меня помните, Брайан? Несколько лет назад, когда у вас возникли проблемы, я опубликовал пару статей в «Кроникл».

Интерком замолк.

— Брайан?

— Что вам надо?

— Поговорить, Брайан. — Питтман старался как можно чаще произносить его имя, зная, что это сближает людей. — Много воды утекло со времени нашей последней встречи. Хотелось бы знать, как у вас дела?

Интерком молчал.

— Мне необходимо кое-что обсудить с вами, Брайан.

— Что именно?

— Я торчу здесь в очень неудобной позе, уткнувшись носом в микрофон. Не могли бы вы открыть дверь и впустить меня в дом?

Молчание.

— Брайан?

Питтман с облегчением услышал, как изнутри на двери загудело электронное устройство, отпирая замок.

Он поспешно повернул ручку и вошел во внутренний свежевыкрашенный в белый цвет вестибюль. Вестибюль разительно отличался от прихожей в том обшарпанном доме, где жил Питтман. «Видимо, Брайан неплохо зарабатывает», — подумал он.

На четвертом этаже Питтман вышел из лифта, и, когда подошел к квартире «4 Б», до него донесся плач ребенка. Брайан открыл не сразу.

Увидев его, Питтман был поражен. Семь лет назад Брайан носил теннисные туфли, рваные свитера и выцветшие джинсы с дырами на коленях, в ушах болтались серьги из акульих зубов, жидкие волосы доходили до плеч, в общем, он скорее походил на рокера-металлиста, нежели на компьютерного фанатика, которым являлся на самом деле.

Теперь на нем были черные кожаные туфли, серые брюки и голубая оксфордская рубашка с пуговицами до самого низа. Серьги исчезли так же, как и отверстия в ушах. Каштановые волосы были аккуратно подстрижены. На носу сидели бифокальные очки в большой массивной оправе. Этот ординарный вид особенно заметно подчеркивал его низкий рост и безвольное выражение лица, которое не могли изменить даже редкие усики над губой.

— Что вам нужно? — спросил Брайан, загораживая вход.

Питтман заглянул через его плечо и увидел ребенка в высоком креслице за кухонным столом.

— Ваш? Да, время бежит, многое меняется. Вы должны мне обо всем рассказать.

Питтман сделал попытку войти, но хозяин не сдвинулся с места.

— Что вам нужно? — повторил он.

— Вы не очень гостеприимны. Я столько проехал, чтобы вас повидать, а вы даже поговорить не хотите, вспомнить прошлое.

Вопли ребенка смешивались с голосом диктора.

— Кормите ребенка и смотрите телевизор?

— Новости. — Лицо Брайана помрачнело. — Си-Эн-Эн.

— Ах, вот как.

Физиономия Брайана приобрела похоронное выражение.

«Он знает», — подумал Питтман, а вслух произнес:

— Что-нибудь интересное? Я что-то слышал о Джонатане Миллгейте. Кстати, вы когда-то раздобыли для меня номера его телефонов. Помните?

Брайан прищурился. Он, казалось, был в шоке.

— Что вам нужно? — в третий раз спросил он.

— Услуга!

— Услуга?

— Разве это не очевидно? Об услуге обычно просят, когда нуждаются в помощи. Мне нужна ваша помощь, Брайан.

— Я не это имел в виду. Хотел только знать: с какой стати я должен оказывать вам услугу?

— Вы, однако, суровы, Брайан. Да просто потому, что мы люди. Между прочим, ваш ребенок сейчас вывалится из кресла.

Брайан обернулся и поспешил к малышу. Тот заорал еще громче.

Питтман вошел в квартиру и закрыл за собой дверь.

— Мальчик или девочка?

— Эй, я не разрешил вам...

— Что у вас здесь? Банка детского питания? Абрикосы? Разрешите, я помогу. Так мальчик или девочка?

— Мальчик. Но я вам не разрешил...

— Сколько ему?

— Скоро год. Но...

— Какой славный мальчишка. Как его зовут?

— Дэниел. Послушайте, я...

— Брайан, я попал в переделку. По глазам вижу, вы знаете, о чем речь. По Си-Эн-Эн сообщали. Держу пари, вы сказали себе: «Нет, это не тот парень, который брал у меня интервью, и которому я в свое время оказал услугу, добыв номера личных телефонов Джонатана Миллгейта. Это не Мэтью Питтман. Кажется, его звали именно так». И вдруг совершенно неожиданно я стучу в вашу дверь. Трудно это сразу переварить. Так ведь?

Брайан, нервничая, взял на руки ребенка.

— Вы женаты, Брайан? Где ваша?..

— Ушла в магазин за продуктами.

— Что ж. Очень приятно будет познакомиться с ней. — Питтман положил на пол спортивную сумку. — Разрешите помочь вам. Я не шучу.

Прижимая к себе ребенка, Брайан отступил назад.

— Боюсь, вы не поняли, Брайан. Я не собираюсь создавать вам проблемы. Мне нужна небольшая помощь, и я удалюсь.

— Что же я должен сделать? — уже миролюбивее спросил Брайан.

— Прекрасная квартира. А какие замечательные растения! Чисто. Просторно. — Питтман открыл дверь в кабинет Брайана. — О, вы, кажется, не потеряли интереса к компьютерам.

— Я работаю программистом в компании «Нинтендо».

— А как насчет того, чтобы влезть в чужие сети? Практикуете?

— С тех пор прошло много лет. Как только я встретил Глэдис, я... Погодите. Вам нужно, чтобы я...

— И тут же уйду.

Лицо Брайана дергалось от напряжения.

— Но меня могут за это уволить с работы, Глэдис вытряхнет из меня кишки.

— Они не узнают. Мне нужна пустяковая информация, Брайан. Обещаю сразу же уйти. Если повезет, еще до возвращения Глэдис.

Ребенок вновь завопил. Брайан втиснул его в креслице и попробовал впихнуть ему в рот ложку с абрикосовой смесью. Но малыш выбил ее из руки отца и выплюнул абрикосовую жижу на его безупречно чистую рубашку.

— Ну-ка, у меня это всегда хорошо получалось. — Питтман скорчил рожу и сразу завладел вниманием малыша, затем присел так, что его глаза оказались на одном уровне с глазами ребенка, а носы почти соприкоснулись. Он широко раскрыл глаза, младенец сделал то же самое. Потом слегка отодвинулся и раскрыл рот. Ребенок тоже раскрыл рот и не заметил, как там очутилась ложка.

— Как вам удался этот фокус? — спросил Брайан. — Он боится чужих, всегда плачет, но вы...

— У меня огромная практика.

Младенец напоминал Джереми в нежном возрасте, и Питтман впал в меланхолию.

— Они говорят, что вы его убили, — бросил Брайан.

— Миллгейта? Нет. Это неправда.

— А человека в квартире и своего босса?

— Тот человек — убийца, он хотел меня застрелить. Началась схватка. Он упал и сломал себе шею. Что же касается босса... — Питтман задохнулся от горя, — то я не причинил ему вреда. Это кто-то другой.

— Они сообщили, что вы в состоянии истерии и полностью утратили самоконтроль. Решили покончить с собой и готовы утащить в могилу любого.

— Нет, Брайан. Это тоже неправда. — Он почувствовал, как им овладевает глухая тоска. — Я не собираюсь никого убивать.

— А себя?

Питтман бросил взгляд на ребенка.

— Я жду ответа.

— Это единственное правдивое сообщение.

В кухне повисла тишина, даже младенец угомонился.

— А сын ваш действительно умер?

Питтман судорожно сглотнул и постарался сменить тему.

— Мне не обойтись без вашей помощи, Брайан. Я попал в беду и хочу разобраться во всем, восстановить справедливость.

— Но позвольте! Зачем вам это, если вы решили покончить с собой?

— Я и сам не раз задавал себе тот же вопрос... Мне казалось, — он снова сглотнул, — что намерения мои чисты. Но неожиданно все смешалось.

Спазм сдавил Питтману горло. Он опять сунул ложку в рот малышу.

Брайан с недоумением взирал на него.

— Что же, черт подери, случилось?

Питтман мрачно уставился в пол. Он рассказал Брайану все.


22

<p>22</p>

Брайан слушал и качал головой, то изумляясь, то негодуя.

— Но это же...

— Клянусь, я сказал чистую правду.

— Послушайте, вам в одиночку с этим не справиться, следует обратиться в полицию. Расскажите им все, что рассказали мне.

— Даже вы не сразу поверили. Что же говорить о полиции?

— Но у вас нет выбора.

— Не думаю, что полиция способна обеспечить мою безопасность.

— Боже, вы понимаете, что говорите?

— Не помню, кто сказал, что паранойя в наши дни — единственно здравая линия поведения.

Это заявление явно не понравилось Брайану.

— Значит, вы ждете, что я...

— Поможете мне добраться до компьютерных файлов, другого способа у меня нет.

— Каких именно файлов?

— Во-первых, в моей газете. Там, при входе, я должен предъявить удостоверение. Вахтер или кто-то другой может меня узнать и сообщить в полицию. Но я знаю пароль, открывающий с внешнего телефона доступ к файлам.

Брайан испытал облегчение.

— Ну, это не сложно. Ваша просьба вполне законна, если, разумеется не учитывать создавшейся ситуации.

— Конечно, законна.

Питтман накормил ребенка и стал менять ему памперс.

— И это все?

— Ну...

— Что-то еще?

— Мне надо получить доступ к криминальным архивам города.

— О, Господи.

— Возможно есть способ сделать это кружным путем через несколько отдаленных пунктов, чтобы нас не засекли?

— Да, но...

Питтман обернулся на звук открываемой двери.

В кухню вошла рыжеволосая тощая женщина, судя по чертам лица, очень злая. Увидев незнакомого человека с малышом на руках, она занервничала.

— Глэдис, это — мой друг, — поспешил объяснить Брайан.

— Эд Гарнер, — представился Питтман в надежде, что у миссис Ботулфсон это имя не вызовет ассоциаций с фотографиями, которые она могла видеть в передачах Си-Эн-Эн или в газетах.

Глэдис проследовала к кухонному столу, водрузила на него два бумажных пакета с покупками и занялась ребенком, всем своим видом показывая, что гость просто недостоин прикасаться к ее отпрыску.

— Эд Гарнер? — Она покосилась на Брайана. — Ты раньше никогда о нем не упоминал.

— Да я...

— Мы друзья по колледжу, — вмешался Питтман. — Обожали баловаться с компьютерами.

— С компьютерами? Надеюсь, вы не влезали в чужие базы данных? — Голос у нее был неприятный, скрипучий.

— У меня не хватало на это смелости.

— У Брайана хватило, потому он и отправился за решетку.

— Как бы то ни было, — Питтман сменил тему, — я узнал, где живет Брайан. Мои родственники обитают неподалеку, вот я и решил заскочить ненадолго. Брайан как раз собирался продемонстрировать, что ему удалось создать для «Нинтендо».

Глэдис нахмурилась.

— Верно я говорю, Брайан?

— Если, конечно, Глэдис не против. Видишь, ребенок накормленный и сухой, — обратился он к жене.

Глэдис посмотрела на Брайана своими прищуренными, с металлическим блеском глазами.

— Не забудь только, что через час нас ждет моя мамочка.

— Как я могу об этом забыть?

Брайан и Питтман прошли в кабинет с компьютером. Брайан захлопнул дверь, и Питтман испугался, заметив, как зло сверкнули его глаза.

Но в следующий момент он понял, на кого обращена ярость Брайана, и почувствовал в нем союзника.


23

<p>23</p>

Все еще пребывая в ярости, Брайан с пылающим лицом включил компьютер и соединил телефон с модемом.

— К какой системе вы хотели бы сейчас подключиться? К вашей газете?

— К криминальным архивам.

Брайан никак не прореагировал на смену приоритетов и начал набирать номер на телефоне.

— Неужели вы наизусть знаете номер архивов? — изумился Питтман.

— Нет. Это номер моего друга. У парня идея фикс подслушивать и подсматривать за полицией. Но мы не связываемся по телефону, только через компьютер.

На экране монитора появились слова: «ВЫ НА СВЯЗИ С МЕЖЗВЕЗДНЫМ КОРАБЛЕМ „ЭНТЕРПРАЙЗ“».

— Он, как и я, бредит «Звездным путем»[1], — сообщил Брайан и набрал на клавиатуре:

«МИСТЕР СПОК ВЫЗЫВАЕТ КАПИТАНА КЁРКА».

— Спок — мое кодовое имя, — пояснил Брайан. В ответ на экране возникли слова:

«КЁРК У АППАРАТА. НАЗОВИТЕ ПАРОЛЬ».

Брайан напечатал:

«ТРИББЛЗ».

На экране монитора высветилась новая фраза:

«ПРОДОЛЖАЙТЕ, МИСТЕР СПОК».

Брайан набрал на клавиатуре:

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНОЕ СООБЩЕНИЕ ШТАБА ЗВЕЗДНОГО ФЛОТА. СУЩЕСТВУЕТ ОПАСЕНИЕ, ЧТО КЛИНГАНЕ ПОПЫТАЮТСЯ ПЕРЕХВАТИТЬ».

Мгновенно последовал ответ:

«АКТИВИРУЙТЕ ШИФРАТОР».

Брайан включил какой-то аппарат рядом с телефоном.

«ШИФРАТОР АКТИВИРОВАН».

Следующие несколько минут Питтман с немым изумлением и восторгом наблюдал, как Брайан работал на клавиатуре, читал сообщения на экране, отвечал на вопросы и, наконец, вывел на монитор серию цифр.

— Готово.

«СПОК КЁРКУ. ЖЕЛАЮ ПРОЦВЕТАНИЯ. КОНЕЦ».

Брайан начал набирать цифры на телефоне.

— Я направляю запрос через Фэрбенкс на Аляске и Ки-Уэст во Флориде. Но и в этом случае вызов возможно проследить. Если компьютер в криминальном архиве учует вторжение, я немедленно отключаюсь.

— Как вы об этом узнаете?

— Эта штука мне скажет, — ответил Брайан, указывая на еще один аппарат, неподалеку от телефона.

Он снова набрал несколько цифр и мотнул головой в сторону экрана.

— О'кей. Мы на месте. Итак, что вы желаете знать?

— Мне нужно досье Шона О'Рейли. — Питтман по буквам повторил фамилию.

О'Рейли был тот самый профессиональный взломщик, которого Питтману довелось интервьюировать несколько лет назад. Это он подарил Питтману нож с отмычками, с помощью которых он проник в комнату Джонатана Миллгейта.

— Пожалуйста, — произнес Брайан.

Питтман прочел информацию, возникшую на экране. Вместе с адресом Ботулфсона он пытался найти адрес и О'Рейли, но не сумел. То ли знаменитый взломщик снова в тюрьме, то ли переехал куда-нибудь, то ли...

— Да... — Питтман извлек записную книжку и карандаш.

Из досье следовало, что О'Рейли три месяца назад условно освобожден из тюрьмы, в связи с чем должен постоянно отмечаться в полиции.

Питтман быстро записал адрес О'Рейли в Нижнем Ист-Сайде, вырвал листок и сунул в карман.

— Порядок. Какая еще нужна система?

— Так и знала, — прозвучал металлический голос.

Питтман и Брайан обернулись.

Глэдис, видимо, подслушивавшая под дверью, распахнула ее и ворвалась в кабинет.

— Тебя нельзя ни на минуту оставить! Того и гляди снова влипнешь в историю!

— В историю?

— Ты влезаешь в чужие системы! Опять захотелось в тюрьму?

— Ну что вы? — вмешался Питтман. — Я просто показывал Брайану свою работу.

— Убирайтесь из моего дома!

— Мы получили доступ к моим файлам в...

— Вранье! Вы не Эд Гарнер. Вы Мэтью Питтман. Я видела вашу фотографию в передаче Си-Эн-Эн. — Глэдис выдернула шнур телефона из модема. — Сейчас позвоню в полицию.

Информация с экрана исчезла. Глэдис поднесла трубку к уху и набрала 911.

— Подожди, — запротестовал было Брайан.

Из другой комнаты донесся плач младенца.

— Прошу вас, — сказал Питтман.

Глэдис заговорила в трубку телефона:

— Мое имя Глэдис Ботулфсон. Я живу на... Питтман нажал на рычаг.

— Вы, Глэдис, совершаете непоправимую глупость.

— Я не желаю видеть убийцу рядом с моим крошкой.

— Вы не понимаете...

Взгляды их скрестились.

Зазвонил телефон.

Глэдис встрепенулась.

— Это полиция, — сказал Питтман. — У них стоит автоматический определитель номеров.

Глэдис пыталась оторвать его руку от аппарата. Но Питтман другой рукой схватил ее за запястье.

— Не делайте этого. Подумайте. Вам понравится, если вашего мужа вновь отправят в тюрьму?

— Что?!

Телефон не умолкал.

— Содействие убийце, находящемуся в бегах, — заявил Питтман. — Оказание помощи в нелегальном доступе к компьютерным файлам.

Брайана выпустят из тюрьмы, когда ваш крошка уже будет старшеклассником.

Глаза у Глэдис округлились.

Телефон вновь зазвонил.

Питтман взял у нее трубку и снял ладонь с рычага.

— Хэлло!.. Да, Глэдис Ботулфсон живет здесь... Да, знаю, она звонила. Мы тут немного повздорили. Она?.. Рядом. Передаю ей трубку.

Глэдис посмотрела в ту сторону, откуда доносился вопль ребенка, покосилась на Брайана и остановила взгляд на Питтмане. Ее тонкие губы побелели от напряжения, потом шевельнулись:

— Да, говорит Глэдис Ботулфсон. Прошу извинить за беспокойство. Мы поссорились, и я позвонила в полицию, чтобы припугнуть его... Да, знаю, использование номера 911 без достаточных на то оснований — серьезный проступок... Это больше не повторится... Все в порядке. Помощь не требуется. Благодарю вас.

Глэдис положила трубку, потирая запястье, и сказала упавшим голосом:

— Убирайтесь.

Питтман поднял спортивную сумку.

— Спасибо, Брайан, что помог войти в контакт с моей газетой. — Говоря это, он пристально смотрел Брайану в глаза, тем самым предупреждая, чтобы тот не говорил правду жене.

— Не стоит благодарности.

— Уходите же! Сколько раз можно повторять?

— Было очень приятно познакомиться.

Подходя к лифту, Питтман все еще слышал громкий, прокурорский голос миссис Ботулфсон.


24

<p>24</p>

Питтман надеялся перехватить у Брайана немного деньжат, но теперь об этом не могло быть и речи. У него в кармане оставалась долларовая бумажка и две монеты, десятицентовая и пятицентовая. Он направился к станции сабвея, чтобы снова вернуться в Манхэттен, не очень представляя себе, как это сделает, поскольку денег на жетон не хватало. Все больше и больше давали себя знать голод и усталость. Не покидало ощущение, что он потерпел фиаско.

Машины, стоявшие рядом с похоронной конторой, вновь вызвали гнетущую боль расставания с Джереми: закрытый гроб, фотография, одноклассники сына, пришедшие проститься, Берт (теперь и Берт мертв), ссоры с женой, сейчас уже бывшей («Это ты во всем виноват, — твердила она. — Следовало раньше обратиться к врачу»).

После погребения все собрались в похоронной конторе на поминки с сэндвичами и соболезнованиями. Питтман был настолько подавлен, что не мог слова вымолвить, хотя бы поблагодарить за сочувствие. Он машинально взял предложенный сэндвич, но чуть не подавился этим ломтем ржаного хлеба с тонким, как папиросная бумага, кусочком индейки. Еще тогда на него накатила депрессия, серая, как туман.

Вот и сейчас этот туман словно придавил его своей тяжестью. И только страх заставлял двигаться, адреналин в крови толкал вперед. Силы иссякли, уступив место летаргии и отчаянию. Питтман не знал, способен ли на дальнейшие действия.

" — Может быть, обратиться в полицию? Пусть разберутся во всем.

— А что, если кто-нибудь преодолеет полицейские заслоны и прикончит тебя?

— Не все ли равно? Я слишком измучен, чтобы думать о таких пустяках.

— Не обманывай себя!

— Это правда! Смерть для меня — избавление!

— Нет. Ты не должен сдаваться, — прозвучал голос Джереми.

— Но что я могу сделать? У меня даже нет денег, чтобы добраться до Манхэттена.

— Да брось ты, пап. Всю жизнь ты бегал. А теперь не в силах совсем немного пройти?"


25

<p>25</p>

Путешествие заняло три часа. Ступни нестерпимо болели, мышцы ныли, несмотря на то, что Питтман сменил туфли на кроссовки, предусмотрительно положенные в спортивную сумку. Ослабевший и голодный, он наконец добрался до Манхэттена, до Гранд-стрит в Нижнем Ист-Сайде и принялся искать номер дома, указанный в компьютерном досье О'Рейли.

Питтман все время озирался по сторонам, опасаясь преследования. Ведь Глэдис Ботулфсон могла передумать, если Брайан сильно ее разозлил, и снова набрать 911, чтобы проучить супруга. А Брайан мог рассказать о досье О'Рейли. Но с какой стати он станет это делать? Судя по всему, он не терпит свою супругу и рад досадить ей.

Но не только это беспокоило Питтмана. Что, если О'Рейли сообщил властям устаревший или просто неправильный адрес? Что, если не удастся найти знаменитого взломщика?

Опасения стали вполне реальными, когда Питтман нашел нужный дом и обнаружил, что перед ним не жилое здание, а ресторан с неоновой вывеской в витрине: «У ПЭДДИ».

Вот дерьмо! Что же теперь делать?

Не оставаться же на улице. И Питтман вошел в ресторан, стараясь ничем не выдать своего волнения.

Он даже не заметил ирландский декор заведения — зеленые скатерти, трилистники на меню и большую карту Ирландии на стене, сосредоточив все внимание на дюжине посетителей, толпившихся в основном у стойки бара.

Несколько человек оторвались от выпивки и глянули в его сторону. Питтман направился к кассовому аппарату, где стоял верзила бармен. Фартук на нем был тоже зеленым.

— Что будем пить?

— Я ищу друга. Шона О'Рейли.

Бармен принялся протирать полотенцем стойку.

— Мне сказали, что он остановился по этому адресу, — пояснил Питтман, — а здесь, оказывается, ресторан. Не знаю...

— Как?..

— Что как?

— Как вы узнали этот адрес?

— Мне сообщил его контролер, он у нас общий с О'Рейли. Я тоже досрочно освобожден.

Бармен продолжал тщательно протирать стойку.

— Мы познакомились с Шоном, еще когда он исполнял свой гражданский долг и по заданию департамента полиции объяснял в телевизионной передаче, как уберечь свое жилище от взломщиков.

— Ну и что? Зачем он вам нужен?

— Старая дружба. Мне надо ему кое о чем рассказать. — Питтман потянул за цепочку и вытащил из кармана нож. — Вот об этом.

Бармен с посветлевшим лицом смотрел на отмычки.

— О... значит, и у вас есть такая штука? — Улыбаясь, он вынул из кармана связку ключей, среди которых болтался нож, и продемонстрировал Питтману. — Шон дарит их только друзьям. Вы не ошиблись. Он живет здесь. В комнате наверху. По вечерам помогает мне.

— Думаете, он сейчас дома?

— Думаю, да. Никак не проспится после вчерашнего.

В ресторан ввалилось с полдюжины посетителей.

— Работенки у нас сегодня — только держись. — Бармен налил в стакан томатного сока, добавил острый соус «Табаско» и вылил туда сырое яйцо. — Захватите-ка это с собой. Пусть выпьет. Ему полегчает. Лестница в той стороне зала. Второй этаж, последняя комната по коридору.


26

<p>26</p>

В коридоре на втором этаже все запахи заглушал запах капусты. На стук в дверь никто не ответил. Питтман постучал вторично и услышал стон, постучал в третий раз, стон стал громче. Тогда он толкнул дверь, она оказалась не запертой. В просторной комнате жалюзи на окнах были опущены, свет погашен, а Шон О'Рейли растянулся на полу.

— Свет... Свет... — стонал Шон.

Питтман решил, что свет, падавший из коридора, раздражает О'Рейли, и поспешно захлопнул дверь. Но в полной темноте Шон продолжал подвывать:

— Свет... Свет...

— Нет здесь никакого света, — произнес Питтман.

— Я ослеп. Ничего не вижу. Свет... Свет...

— Зажечь электричество?

— Ослеп... совсем ослеп...

Питтман пошарил по стене, нашел выключатель. Голая лампа под потолком загорелась желтым светом. О'Рейли заметался, прикрыл ладонями глаза, не переставая стонать:

— Слепну... Вы хотите меня ослепить.

«Бог мой!» — ужаснулся Питтман.

Он присел рядом с Шоном, отнял ладонь от его лица и увидел, что левый глаз у него воспален.

— Вот возьмите. Выпейте.

— Что это?

— Бармен прислал.

Шон судорожно схватил стакан, сделал несколько глотков и издал какой-то странный звук — словно захлебнулся.

— Что это, Иисус, Мария и Иосиф? Что за бурда? Тут ни капли спиртного!

— Садитесь. Выпейте еще.

Как ни сопротивлялся О'Рейли, Питтман все же заставил его опустошить стакан.

Шон скорчился, прижавшись спиной к кровати, и завыл. Он был все таким же, как и во время их последней встречи, ни на фунт не прибавил в весе и по своему сложению очень напоминал жокея. Однако пьянство его состарило, виски стали седыми, а лицо избороздили морщины.

— Кто вы такой?

— Друг.

— Не припоминаю.

— Вам просто надо поесть.

— Все равно вывернет наизнанку.

Питтман поднял телефонную трубку и сказал:

— Неважно, закажите что-нибудь.


27

<p>27</p>

Сэндвич с куском отличного мяса и маринованным укропом, который принес бармен, оказался на редкость вкусным. Питтману хотелось съесть его не торопясь, чтобы продлить удовольствие, но, измученный голодом, он с жадностью набросился на еду. Ведь во рту у него не было ни крошки с тех пор, как утром он выпил апельсиновый сок и съел булочку. Питтман глотал огромные куски, не прожевывая, и быстро опустевшая тарелка привела его в уныние.

Лежа на постели, Шон с ужасом следил за Питтманом.

— Боюсь, сейчас меня стошнит, — сказал он и скрылся в туалете.

Когда взломщик вернулся, Питтман уже прикончил сэндвич, принесенный барменом для О'Рейли.

Шон сел на кровати и уставился на Питтмана:

— Нет, не припомню.

— Я прошел у вас скоростные курсы взлома замков.

— Совершенно не помню...

— Вы еще сказали, что я прирожденный взломщик.

— Забыл... Впрочем... постойте. Вы тогда были репортером?

Питтман кивнул.

— И я дал вам...

Питтман продемонстрировал нож.

— Точно. Теперь вспомнил.

— С тех пор я значительно вырос, — сказал Питтман.

— О чем вы?

Питтман запустил руку в спортивную сумку, извлек купленную по дороге в ресторан газету и швырнул Шону.

— Статья с веселеньким заголовком: «Склонный к самоубийству составитель некрологов — маньяк-убийца». Они пишут «предполагаемый», но уверены, что самый настоящий.

О'Рейли читал и все больше мрачнел, поглядывая на Питтмана.

Наконец он отложил газету.

— Похоже, вы были сильно заняты в последнее время?

— Конечно. Убивал направо и налево. Вряд ли кто-нибудь способен натворить больше.

— Ну, а мне чего от вас ждать?

— Как видите, я пока не причинил вам вреда.

— Вы хотите сказать, что в газете все врут?

Питтман покачал головой.

— Но почему вы явились именно ко мне?

— Потому что доверяю вам.

— И что вам от меня нужно?

Зазвонил телефон.

— Хэлло? — Он внимательно слушал, потом бросил трубку. — Итак, сейчас здесь будет полиция, — сказал он, явно встревоженный. — Господи, наверняка пронюхали о стиральных машинах.

Питтман, разумеется, ничего не понял.

О'Рейли бросился к окну, поднял жалюзи, дернул кверху раму и выскользнул на пожарную лестницу.

Питтман услышал в коридоре тяжелый топот и бросился запирать дверь, по которой тут же забарабанили кулаками.

Он подхватил сумку и рванулся к окну. Сильно ударившись плечом о раму, выругался, выскочил на пожарную лестницу и начал спускаться по металлическим перекладинам, как он полагал, вслед за О'Рейли. Но, глянув вниз, вместо Шона увидел двух орущих полицейских, которые, задрав головы, тыкали в него пальцами.

Вдруг прямо над головой Питтман услышал шум. Изогнулся и, заметив Шона, ползущего в направлении крыши, последовал за ним.

— Стой! — донесся снизу крик полицейского.

Питтман продолжал взбираться.

— Стой! — орал полицейский.

Питтман начал карабкаться еще быстрее.

— Стой!!!

«Сейчас начнут стрелять», — подумал Питтман, но не остановился. Добравшись до верха, он перевалился через решетку ограждения и оглядел крышу в поисках Шона. Все крыши в этом квартале соединялись между собой, и Шон мчался мимо вентиляционных труб и слуховых окон к дверям на самой отдаленной крыше. Его короткие ноги мелькали словно спицы колеса.

— Шон, подожди!

Питтман поспешил следом. Позади на перекладинах пожарной лестницы уже слышались тяжелые шаги.

Шон достиг двери и выругался, обнаружив, что она заперта.

Питтман подбежал к О'Рейли в тот момент, когда тот навалился на дверь плечом и опять выругался.

— Хреново! Я оставил нож в комнате, вместе с ключами.

— Вот. — Задыхаясь, Питтман протянул Шону нож.

Шон улыбнулся, узнав свой подарок, бросил взгляд в сторону полицейских, которые только что выбрались на крышу, и вмиг открыл отмычкой замок.

Полицейские буквально рычали от злости, но Шон и Питтман уже скользнули в дверь, которую Шон, как только они оказались на лестничной клетке, так же быстро запер.

— Стиральные машины. Они пронюхали про стиральные машины, — бурчал себе под нос Шон. — Интересно, какой гад настучал им?

По двери забарабанили кулаки.

Шон скатывался по ступеням, Питтман за ним.

— Кто настучал о стиральных машинах? — продолжал бубнить Шон.

«А может, они явились за мной?» — думал Питтман.


28

<p>28</p>

— Не оглядывайтесь. Идите спокойно.

Они свернули за угол.

— Пока полный порядок.

Шон остановил такси.

— Только не дергайтесь, не гоните водителя, а то что-нибудь заподозрит, — предупредил Шон и небрежно бросил, когда они влезли в машину:

— Нижний Бродвей, — после чего замурлыкал песенку.


29

<p>29</p>

— Возвращаю ваш нож.

— Спасибо. Извините, что не заплатил свою долю за такси. Я пустой.

— Вы спасли меня от тюрьмы. Этого на всю жизнь хватит.

Они находились на чердаке какого-то склада на Нижнем Бродвее. Чердак, со сдвинутой к центру мебелью, очень напоминал пещеру. Мебели было не много, но вся высшего класса.

Итальянский кожаный диван, кофейный столик и светильник из бронзы, а также ковер восточной ручной работы. Едва заметные в неярком свете лампы, громоздились многочисленные ящики.

Шон развалился на диване, потягивая «Будвайзер» из банки, которую достал из холодильника.

— Что это за место? — поинтересовался Питтман.

— Мое маленькое убежище. Но вы так и не сказали, что вам от меня надо?

— Помощи.

— Какого рода?

— Мне раньше не приходилось скрываться.

— Иными словами, вам нужен совет.

— Ночь я провел в парке. Уже два дня не мылся. Выпрашиваю еду. Теперь я понимаю, почему нетрудно поймать беглого преступника. Он просто измотан.

— Как я понял, у вас хватило ума не обращаться за помощью к родственникам или друзьям.

— Что касается родственников, то у меня никого нет, кроме бывшей жены, а за друзьями наверняка установлена слежка.

— И вы решили прийти ко мне.

— Не сразу, а лишь когда вспомнил о людях, у которых брал в свое время интервью. Во-первых, у этих людей есть необходимый мне опыт, а во-вторых, полиции и в голову не придет искать меня у них.

Шон одобрительно кивнул.

— Но я не знаю, что вам посоветовать. Здесь есть туалет и душ. И переночевать можно. Я-то здесь точно останусь. Чтобы копы не достали. Ну, что еще...

— Наверняка вы что-нибудь придумаете.

— Да, у вас есть прекрасный выход!

— Выход?

— Ну да! Прикиньтесь сумасшедшим!

— Что?!

— К примеру, вся эта фигня насчет самоубийства. Ведь ничего такого нет, уверен!

Питтман промолчал.

— Или я ошибся? — с изумлением спросил О'Рейли.

Питтман продолжал молчать, сосредоточенно глядя на банку кока-колы, которую держал в руке.

— Вы потеряли сына и рехнулись, — сказал Шон.

— Да, именно так.

— Когда мне было двадцать пять, погибла моя сестра на год моложе меня. В автомобильной аварии.

— И?

— Я чуть было не упился до смерти, уж очень ее любил.

— В таком случае вы должны меня понять.

— Да. Но сейчас у вас все другое. Не так ли?

— Не понимаю!

— Ну, когда человек голоден, напуган, измотан...

— Да, я чувствую себя эгоистом. У меня был замечательный сын. И вот я здесь дрожу за свою шкуру.

— Это ваше дело, и я ничего не могу посоветовать. Но знаю, что ваш сын сказал бы: «Спасай свою задницу, отец». Так и действуйте.


30

<p>30</p>

Душ был примитивен — сетка над пластмассовой кабинкой со сливным отверстием в бетонном полу. О мыле, шампуне или полотенце не было и речи. Питтман порадовался, что у него достало прозорливости сунуть туалетные принадлежности в спортивную сумку. Он нашел два стальных стула и подтащил к входу в кабинку. На один повесил пиджак, на другой — брюки. У кабинки не было дверей, и когда Питтман вытирался грязной рубашкой, то с удовлетворением отметил, что пар из кабинки, как он и предполагал, несколько разгладил мятые пиджак и брюки.

Питтман натянул чистое белье и носки, решив, однако, сохранить нетронутой последнюю свежую рубашку. Надев хлопчатобумажную черную куртку от тренировочного костюма, он вернулся в прибежище Шона среди ящиков.

В шкафчике, который раньше был закрыт, оказался телевизор — Шон смотрел новости Си-Эн-Эн.

— Вы у них вроде звезды.

— Еще бы. Скоро появится телесериал со мной в главной роли.

— Итак, — протянул Шон, открывая еще одну банку пива, — из газеты и новостей я понял, что они думают. А вы что скажете?

И Питтман принялся рассказывать. Второй раз за день.

Шон внимательно слушал, время от времени задавая вопросы. И когда Питтман кончил, сложил руки перед собой и, соединив кончики пальцев, произнес:

— Поздравляю.

— С чем?

— Я ворую с двенадцати лет, полжизни провел за решеткой. Трижды ложился на дно, скрываясь от мафии. Имел четырех жен, двух — одновременно. Но в таком дерьме, как вы, не сидел. И все это за два дня?

— Да.

— Достойно «Книги рекордов Гиннеса».

— Видимо, я обратился не по адресу, но хоть развеселил вас немного.

— Вы лучше мне скажите, кто подослал убийцу в ваш дом?

— Понятия не имею.

— Но надо же кому-то представить дело так, что именно вы убили Миллгейта?

— Ничего не могу сказать...

— Проклятье! Не пора ли появиться хоть какой-нибудь самой захудалой идее, приятель? Насколько я понимаю, с того самого момента, как вы совершили в собственной квартире убийство...

— Это случайность.

— Уверен, вашему врагу это на руку. А вам приходится скрываться.

— Выбора нет.

— Зачем вы пошли к специалисту по компьютерам? Для чего разыскали меня? Чтобы я посоветовал вам, как дальше скрываться? Ну, это уж извините.

— А что тут плохого?

— Во-первых, вы не нуждаетесь в моем совете. Вы чертовски здорово сами с этим справляетесь. Во-вторых, если и дальше будете прятаться, наделаете глупостей. Тут-то они вас и заграбастают.

— Но альтернативы не существует.

— Разве? Смените тактику. Станьте охотником, а не жертвой, как сейчас. Видит Бог, у вас есть за кем поохотиться.

— Поохотиться? Вам легко рассуждать.

— Так я и знал, что мой совет вам не придется по вкусу. И я понял из вашего рассказа: вы все время бежите, прячетесь со дня смерти вашего сына.

Уловив в словах О'Рейли намек на трусость, Питтман готов был вытряхнуть из него потроха.

— Задело за живое? — спросил Шон.

Питтман набрал в грудь побольше воздуха, стараясь взять себя в руки.

— Мой совет вам, видно, не по нутру, — продолжал О'Рейли. — Но другого дать не могу. Поверьте, я специалист в этом деле, потому что всю жизнь только и делаю, что бегаю. Но не берите пример с меня, действуйте по-другому.

Питтман внимательно посмотрел на Шона, и его губы тронула улыбка.

— Что здесь смешного? — спросил Шон.

— Вы советуете мне прекратить бег? Но вот уже двадцать лет я бегу не останавливаясь, сам не зная куда.

— К финишной черте, приятель. И если вы все еще не оставили мысли убить себя, сделайте это с гордо поднятой головой. Можете прикончить себя, дело ваше. Но не дайте этим выродкам решать за вас.

Питтман почувствовал, как к лицу прилила кровь. Но не потому, что он сердился на Шона. «Выродки», как сказал взломщик, вызвали его гнев.

Некоторое время он не в силах был ни говорить, ни двигаться, будто в ступоре. Затем покосился на Шона.

— Смерть сына... — начал он и осекся, не зная, стоит ли говорить об этом.

О'Рейли с явным любопытством ждал продолжения.

— Смерть сына повергла меня в такую ярость, что и описать невозможно. Я ненавидел врачей, ненавидел больницу. Хотя не по их вине погиб Джереми. Они не допустили ни единой ошибки. Но ненависть моя искала выхода. Я должен был найти виновного. В противном случае следовало признать, что Джереми пал жертвой космических сил, природной случайности, что так уж ему написано на роду. И именно эта мысль сводила с ума. Наконец, я смирился с тем, что врачей не в чем винить, и ополчился на Господа Бога. Поносил его, оскорблял, ненавидел. Но потом пришел к выводу, что и это бессмысленно. Бог не мог отплатить мне той же монетой. Да и я ничего не мог сделать ему. В общем, ярость моя оказалась бесполезной. Я не в силах был вернуть Джереми. И тогда решил свести счеты с жизнью.

Тут Шон погрустнел.

— Гнев. — Питтман стиснул зубы так, что под кожей вздулись желваки. — Миллгейт пытался мне что-то сказать. Назвал имя. «Данкан». Я запомнил. Повторил его несколько раз. Затем он сказал что-то о снеге. Потом произнес: «Гроллье». Не имею понятия, что это значит, но спросить не успел. Едва справился с кислородной трубкой у его носа и кинулся бежать. Но убийца, которого я прикончил у себя дома, похоже, все понимал. Миллгейт, видимо, сказал что-то важное. — Питтман в волнении поднялся и продолжил: — Советуешь, не бегать от них, а наоборот — за ними? Стать охотником? Ладно, на сей раз отыщу виновного.


Часть третья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

<p>Часть третья</p>
<p>1</p>

Питтман стоял напротив входа в отделение неотложной помощи. Только что перевалило за полночь, и так же, как два вечера назад, изморось вилась вокруг уличных фонарей. Он все еще был под влиянием событий, потоком обрушившихся на него с момента последнего посещения больницы. Было свежо, и Питтман засунул руки в карманы дорогого темно-синего плаща фирмы «Берберри», который Шон вытащил на чердаке из ящика. В правом кармане находился кольт — единственный предмет, взятый им из спортивной сумки, оставленной на складе. Питтман неотрывно смотрел на бледное пятно света в окне на десятом этаже, в бывшей палате Джереми. Решимость взяла верх над усталостью. Необходимость действий возобладала. Предстояло выяснить так много, и в первую очередь, почему той ночью люди Миллгейта уволокли старика из больницы. С этого, собственно, все и началось. Дождавшись остановки уличного движения, Питтман перебежал на противоположную сторону.

В столь поздний час главный вестибюль больницы был практически пуст. Немногие посетители, разместившиеся в креслах из искусственной кожи, по-видимому, не обратили на него никакого внимания. Но, направляясь к лифту, Питтман не мог избавиться от ощущения, что все взоры обращены на него.

Была и еще одна причина, державшая его в состоянии крайнего напряжения. Он знал, что на шестом этаже при выходе из лифта, вблизи реанимационной палаты ему предстоит борьба с воспоминаниями. Он едва удержался на ногах при взгляде налево, на комнату ожидания реанимационного отделения. На неудобных металлических стульях сидели со скорбными лицами мужчины и женщины. Ввалившиеся щеки, воспаленные глаза с темными кругами. Несчастные боролись со сном, ожидая новостей о своих близких.

Еще совсем недавно он был среди них, но сейчас постарался прогнать тяжелые воспоминания, чтобы не отвлекаться от поставленной задачи. Миновав вход в детское реанимационное отделение, он свернул налево и прошел по короткому коридору к отделению для взрослых. Раньше ему не доводилось там бывать, но он предположил, что оно не очень отличалось от детского.

Так и оказалось. Оба отделения были практически идентичными. Открыв дверь, Питтман очутился в небольшом, ярко освещенном зале, с воздухом, пропитанным едким запахом лекарств. На противоположной от двери стороне находилась стойка с располагавшимися вдоль стены застекленными шкафами. На стойке в беспорядке валялись истории болезней, шкафы были заполнены аппаратурой и медикаментами. Среди шипения, жужжания, писка и чавканья систем жизнеобеспечения деловито сновали из палаты в палату врачи и медицинские сестры. Питтман знал, что в отделении пятнадцать палат, пятнадцать дверей, за которыми находились нуждающиеся в постоянной помощи люди.

Здешние порядки были ему хорошо известны. Не раздумывая, Питтман направился к раковине слева от двери, подставил ладони под сосуд с антисептиком и стал ждать, когда электронный глаз даст команду, чтобы на руки выплеснулась порция красной жидкости с ядовитым запахом. Он тщательно протер руки и поднес их к водопроводному крану. Второй электронный прибор пустил воду. Третий автомат выдал поток горячего воздуха, как только Питтман поднес руки к сушилке. Он потянулся к стопке белых халатов на полке рядом с умывальником, но его остановил резкий женский голос:

— Чем могу быть полезна? Что вы здесь делаете?

Питтман оглянулся и увидел женщину лет сорока пяти, весьма плотного сложения, с седоватыми короткими волосами и жестким лицом скандинавского типа. На ней были белые туфли, белые брюки и белоснежный короткий халат.

Питтман не знал, врач это или медсестра. Но прекрасно разбирался в психологии больничных служащих. Если это сестра, она не станет возмущаться, когда ее назовут доктором. Она, конечно, поправит посетителя, но будет польщена ошибкой. Если же это врач, а он назовет ее сестрой, она вполне может рассвирепеть.

— Да, доктор. Вы можете помочь. Я из команды, расследующей смерть Джонатана Миллгейта. — Питтман извлек из бумажника и продемонстрировал фальшивое полицейское удостоверение личности, которым снабдил его О'Рейли.

Женщина даже не взглянула на удостоверение.

— Сколько можно? Вы торчали здесь всю ночь и мешали работать своими вопросами.

От Питтмана не ускользнуло, что женщина не поправила его, когда он назвал ее доктором.

— Прошу извинить, доктор. Но открылись новые весьма важные обстоятельства, которые следует проверить. Надо поговорить с сестрой, дежурившей в палате Миллгейта в тот вечер, когда его вывезли из больницы.

Питтман изо всех сил старался ничем не выдать своего волнения. Из-за нехватки времени он не проверил, работает ли в этот уик-энд нужная ему медсестра, рассчитывая на то, что в больницах уик-энды обычно не имеют значения. Иначе по субботам и воскресеньям некому будет ухаживать за больными. Поэтому график дежурств строился так, что у работников не было единого выходного: у кого в понедельник, у кого во вторник и т.д. Медсестры, как правило, в течение нескольких недель работали в одну и ту же смену: с семи до трех, с трех до одиннадцати и с одиннадцати до семи. Именно поэтому Питтману пришлось ждать до полуночи — когда будет дежурить медсестра, при которой двое суток назад Миллгейта вывезли из больницы.

— Это Джилл, — сказала доктор.

— Она дежурит этой ночью?

— Да.

Питтман ничем не выдал своей радости.

— Но она слишком занята, чтобы беседовать с вами.

— Понимаю, доктор. Прежде всего пациенты. Но поверьте, я не беспокоил бы вас, не будь это так важно. Но может быть во время перерыва...

— Подождите, пожалуйста, снаружи, мистер...

— Детектив Логан.

— Как только она немного освободится, я попрошу ее поговорить с вами.

<p>2</p>

Прошло минут сорок. Питтман стоял, прислонившись к стене, в комнате ожидания. Теперь он полностью идентифицировал себя с несчастными, заполнившими это помещение. Воспоминания о прошлом усиливали напряжение. Он стоял, насупив брови, когда распахнулась дверь реанимационного отделения, и из нее вышла привлекательная женщина на вид чуть моложе тридцати. Она огляделась и подошла к Питтману.

— Детектив Логан?

— Да.

— Я Джилл Уоррен. — Медсестра протянула руку. — Доктор Бейкер сказала, что вы хотите задать мне несколько вопросов.

— Совершенно точно. Не могли бы мы пройти куда-нибудь, где не так много народу? Этажом ниже, рядом с лифтом есть кофейный автомат. Вы не станете возражать, если я угощу вас...

— Этажом ниже? Похоже, вы прекрасно знакомы с нашей больницей.

— Мне пришлось провести здесь немало времени. Когда мой сын лежал в реанимации. — Питтман махнул рукой в сторону детского отделения.

— Надеюсь, теперь он в порядке?

— Нет... Он умер.

— О... — только и могла проговорить Джилл упавшим голосом.

— Рак кости. Саркома Юинга.

— Ах, — произнесла она едва слышно. — Мне не следовало... Простите.

— Вы не могли знать. Я не в обиде.

— И вы все еще хотите угостить меня чашечкой кофе?

— Определенно.

Питтман прошел вместе с ней к лифту. И когда дверь кабины закрылась, испытал некоторое облегчение. Он очень рисковал, потому что врач, находившийся в ту ночь рядом с Миллгейтом, мог узнать его и обратиться в полицию.

Когда они вышли из лифта этажом ниже, морщины на лбу Питтмана разгладились. Здесь никого не было, кроме уборщика в дальнем конце коридора. Истратив последнюю мелочь, он опустил монеты в щель автомата.

— Какой кофе вы предпочитаете? С сахаром? Сливками? Может, без кофеина?

— Честно говоря, мне хотелось бы чаю. — Джилл протянула руку и нажала на нужную кнопку.

Питтман не мог не заметить изящной формы ее руки.

Машина заурчала.

Джилл повернулась к нему и спросила:

— Итак, что вы хотели от меня услышать?

Горячая жидкость полилась в картонный стаканчик.

— Мне надо проверить кое-какую информацию. Был мистер Миллгейт в сознании, когда те люди его забирали?

— Люди? Мягко сказано. Бандиты, так вернее. Особенно доктор, который настаивал на вывозе.

— Мистер Миллгейт возражал?

— Боюсь осложнить вашу жизнь, если отвечу.

— Простите, не понял.

— Я слегка отклонилась от темы и не ответила на ваш первый вопрос. Да, он был в сознании. С другой стороны — и это ответ на второй вопрос — ему не дали возможности выразить протест.

Она отпила из картонного стаканчика.

— Как чай?

— Нормальный. Пахнет кипятком. Больничный автомат. Я к такому привыкла. — У нее была прекрасная улыбка.

— Почему Миллгейт протестовал? Он не хотел, чтобы его перевозили?

— И да, и нет. Той ночью происходило нечто, чего я до сих пор не могу понять.

— Вот как?

— Приехавшие за ним типы заявили, что его следует увезти, так как в вечерних новостях сообщили, в какой он больнице, и теперь сюда могут нагрянуть репортеры.

— Да. Было сообщение о секретном докладе Министерства юстиции, который каким-то образом стал достоянием гласности. Велось расследование деятельности Миллгейта в связи с тайной операцией по закупке ядерного оружия в бывшем Советском Союзе.

— Ядерное оружие? Но для прессы они сказали совсем другое. — Голубые глаза Джилл были настолько светлыми, что казались полупрозрачными.

— Кто они? И что именно было сказано?

— Они сообщили прессе, что больше всего опасаются составителя некрологов ...забыла его имя.

— Питтман. Мэтью Питтман.

— Да-да. Сказали, что Питтман может убить Миллгейта, если тот останется в больнице. Но той ночью они ни словом не упомянули о Питтмане. Их волновало лишь сообщение в новостях о расследовании.

Питтман напрягся.

— Похоже, они сменили свою версию, — добавила Джилл.

— Значит, Миллгейт полагал, что сообщение о расследовании не является достаточно веской причиной для вывоза его из больницы.

— Не совсем так. — Джилл задумчиво тянула из стаканчика чай. — Вообще-то он не отказывался ехать. Точнее, не сопротивлялся. Пребывал в меланхолии. Ему было все равно. «Поступайте, как знаете, — не уставал повторять он. — Не имеет значения. Ничего не имеет значения. Но не забирайте меня сейчас». Больше всего его огорчала поспешность этих людей. «Не сейчас, — умолял он. — Подождите немного».

— Чего именно он просил подождать?

— Прихода священника.

Сердце Питтмана учащенно забилось. Он вспомнил поместье в Скарсдейле и обрывки разговора двух «Больших советников», который слышал, скорчившись на крыше гаража.

" — ...Священник, — произнес дребезжащий старческий голос.

— Не беспокойтесь, — ответил второй, тоже старческий. — Я же сказал, что священник не появлялся. Джонатан не имел возможности поговорить с ним.

— Но все же...

— Обо всем позаботились, — настаивал второй голос, напомнивший почему-то Питтману шорох мертвой осенней листвы. — Теперь все в порядке. Обеспечена полная безопасность".

— Расскажите мне о нем, — попросил Питтман. — О священнике. Вам известно его имя?

— Миллгейт часто его повторял. Отец... — Джилл на мгновение задумалась. — Дэндридж. Отец Дэндридж. В реанимации Миллгейт, предчувствуя близость конца, почти не разговаривал, не было сил, но имя священника все же произносил. Миллгейт просил своих деловых партнеров, навещавших его, послать за священником. А потом обвинял их в том, что они не выполнили его просьбу. И сына тоже. Тот, похоже, обманул его, сказав, будто за святым отцом посылали. В больнице всегда дежурит священник. Он приходил побеседовать с Миллгейтом. Но тот, как мне показалось, хотел исповедаться только отцу Дэндриджу. Я как раз дежурила ранним утром во вторник, когда Миллгейт умолял позвонить отцу Дэндриджу в его приход в Бостоне. И больничный священнослужитель, по-моему, выполнил его просьбу.

— Почему вы так думаете?

— Примерно через час после того, как увезли Миллгейта, появился отец Дэндридж. Хотел повидаться со стариком и попросил, если я что-нибудь узнаю, позвонить ему в ректорат Святого Иосифа на Манхэттене. Пояснил, что останется там на уик-энд. — Джилл посмотрела на часы и добавила: — Извините, мне пора возвращаться в палату. Дать больному лекарство.

— Понимаю. Весьма благодарен. Я и не надеялся, что вы так мне поможете.

— Если понадобится еще что-то...

— Непременно обращусь к вам.

Джилл отставила картонный стаканчик и быстро направилась к лифту.

Она подождала, пока откроются двери, очевидно, ощущая на себе его взгляд, вошла в кабину и послала ему улыбку. Только Джилл исчезла, возбуждение, охватившее Питтмана от полученной информации, сменилось усталостью, и он едва устоял на ногах.

<p>3</p>

Неожиданная слабость и головокружение встревожили Питтмана. Опасаясь упасть, он прислонился к кофейному автомату.

Нечего удивляться, говорил он себе. За целый год ему не пришлось вынести столько, сколько за последние два дня. Он пробежал через весь Манхэттен, провел ночь на скамье в парке. Почти ничего не ел. Его подстегивали только страх и адреналин в крови. Буквально чудом он не рухнул и мог еще двигаться.

Но он не имел права рухнуть. Во всяком случае, сейчас. Здесь.

«Впрочем, — он горько усмехнулся, — больница — прекрасное место для обморока».

Он должен добраться до склада. Во что бы то ни стало вернуться к Шону.

Собравшись с силами, он отошел от автомата, но слабость по-прежнему одолевала его. К ней прибавилась тошнота. Он схватился рукой за стену и тут же испугался, что заметит уборщик и примчится на помощь.

Надо уносить ноги.

Бесспорно. Но сколько он сможет пройти? Ведь он весь в поту. В глазах темно. Стоит выйти на улицу, и он свалится. Полицейские обнаружат его, найдут кредитную карточку с его именем. Кольт калибра 0,45 в кармане плаща...

Так куда же идти? «Больница — прекрасное место для обморока», — вспомнил он с горечью.

<p>4</p>

Пока лифт поднимался на шестой этаж, головокружение усиливалось. Питтман вышел из кабины и, стараясь ничем не выдать своего состояния, направился к реанимационному отделению.

Он не знал, как объяснить свое возвращение Джилл Уоррен или женщине-доктору, если повстречается с ними.

Но выбора не было. Комната ожидания в реанимационном отделении — единственное убежище, куда он в силах добраться. Огни в помещении были притушены. Он свернул из коридора налево, миновал нескольких измученных посетителей, пытавшихся прикорнуть на неудобных стульях, перешагнул через спящего на полу мужчину и подошел к металлическому шкафу у дальней стены.

Питтман знал, что в шкафу хранятся подушки и одеяла. Нелегко далось ему это знание. Джереми перевезли в реанимацию, и Питтман провел первую из многих и многих ночей в комнате ожидания. Больничный служитель сказал, что шкаф обычно под замком.

— Зачем? Чтобы люди не могли проникнуть в него?

— Да. Чтобы не спали здесь.

— И всю ночь бодрствовали на этих металлических стульях?

— Таковы правила. И сейчас я делаю исключение. — С этими словами служитель открыл шкаф.

Питтман покрутил ручку, убедился, что замок закрыт, извлек из кармана нож, подаренный О'Рейли. Руки дрожали, и он долго возился. Но в конечном итоге справился с замком.

Пошатываясь и испытывая тошноту, он добрался до темного угла и улегся среди других, сунув под голову подушку и укрывшись одеялом.

Несмотря на жесткий пол, благословенный и столь желанный сон пришел мгновенно. Проваливаясь в темноту, Питтман еще успел скорее почувствовать, нежели увидеть, как другие побрели за одеялами и подушками к шкафу. Он сознательно оставил дверцу открытой.

За всю ночь он проснулся всего лишь раз. Его разбудили слова, сказанные пожилым мужчиной своей жене — немолодой хрупкой женщине: «Она умерла, Мей. Ничего нельзя было сделать».

<p>5</p>

Свет утра и голоса пробудили Питтмана окончательно. Те, кто провел ночь в комнате ожидания, постепенно просыпались. Другие, чьи родственники или друзья попали в реанимацию только сейчас, пытались освоиться в новой для себя обстановке.

Питтман сел и попытался привести в порядок мысли. Затем медленно, с явным усилием поднялся на ноги. Жесткий пол и напряжение прошедшего дня давали себя знать: мышцы нестерпимо болели. Свернув одеяло и убрав его вместе с подушкой в шкаф, Питтман перебросил плащ через руку, чтобы скрыть кольт, выпирающий из кармана.

Доброволец, обслуживающий больницу, прикатил тележку с кофе, апельсиновым соком и пончиками. Заметив надпись: «ЗАПЛАТИТЕ, СКОЛЬКО МОЖЕТЕ», Питтман порылся в кармане, но мелочи не обнаружил и кинул с виноватым видом один доллар из тех денег, что ему дал О'Рейли. Он выпил два стакана кофе и апельсиновый сок. Проглотил два пончика и, почувствовав, что его сейчас вырвет, помчался в туалет на другом конце зала. Там он плеснул в лицо ледяной воды, посмотрел в зеркало на свое помятое лицо, провел ладонью по заросшему щетиной подбородку и почувствовал себя совершенно разбитым. Нет. Это не для него. Надо бросать.

Самоубийство, которое он едва не совершил четыре дня назад, теперь казалось ему избавлением.

К чему тратить силы, когда все равно не выбраться из дерьма? — думал он. А если бы даже удалось, Джереми не поднять из могилы. При самом благополучном исходе у него нет будущего.

Но он не может позволить мерзавцам уничтожить себя. Он должен сам это сделать. Этим подонкам будет лишь на руку, если он сейчас покончит с собой.

В туалет вошел невысокий изможденный человек, которого Питтман видел в комнате отдыха. Он стащил с себя рубашку, встал к раковине рядом с Питтманом, открыл несессер с туалетными принадлежностями, намылил щеки и стал бриться.

— Послушайте, у вас не найдется лишнего лезвия? — спросил Питтман.

— Сделайте, как я, приятель. Спуститесь к киоску в вестибюле и купите бритву.

<p>6</p>

Церковь Святого Иосифа ничуть не выиграла от обновления, которому подвергся район Сохо с наплывом туда яппи[2] в 80-х годах. С виду она напоминала уменьшенную копию готического собора, ее сложенные из песчаника стены почернели от копоти, витражи покрылись грязью, а интерьер полинял и облез.

Питтман остановился у входа. Он вдыхал запах ладана, слушал орган, которому, по-видимому, тоже требовался ремонт, и наблюдал за прихожанами. Несмотря на унылую обстановку, их явилось на воскресную мессу довольно много. Алтарная часть церкви, однако, не производила мрачного впечатления. На алтаре поблескивал золотом покров. Горели свечи. Высокий, энергичный патер в малиновом облачении прочитал Евангелие и помолился о том, чтобы люди веровали в Бога и не предавались отчаянию.

«Правильно», — мрачно подумал Питтман. Он сидел на скамье в последнем ряду и слушал продолжение мессы, на которой не был уже много-много лет. Он нечасто посещал церковь, а после смерти Джереми равнодушие к религии перешло в активное ее неприятие. Поэтому он сам удивился, почему вдруг, когда настал момент причастия, последовал за другими прихожанами к алтарю. Видимо, для того, чтобы поближе взглянуть на священника, так как узнал от церковного служки, что мессу служит отец Дэндридж.

Подойдя, Питтман увидел, что священнику далеко за пятьдесят и что его волевое лицо изборождено глубокими морщинами. Бросался в глаза зубчатый шрам на подбородке, а на левой руке следы давних, по-видимому, очень сильных ожогов.

После причастия Питтману показалось, что внутри у него разверзлась бесконечная пустота.

— Ступайте с миром.

«Нет, еще не время», — подумал Питтман.

Когда в церкви никого не осталось, он прошел через арку справа за алтарем и оказался в ризнице, где хранились предметы для отправления мессы.

<p>7</p>

Священник снял и складывал на полку свое облачение. Точные, уверенные движения мускулистых рук говорили о том, что он в прекрасной форме. И духовно и физически. Служитель церкви замер, увидев приближавшегося к нему Питтмана.

— Чем могу быть полезен?

— Отец Дэндридж?

— Да.

— Мне необходимо с вами поговорить.

— Прекрасно, — выжидательно произнес священник.

Почувствовав, что Питтман колеблется, отец Дэндридж пришел ему на помощь:

— Вы очень взволнованы. Есть личные проблемы? Желаете исповедаться?

— Нет. То есть да. Проблемы, конечно, личные, но... Мне надо поговорить с вами о... — Питтман помолчал, не зная, как среагирует священник, и наконец договорил: — О Джонатане Миллгейте.

Священник испытующе посмотрел на него своими карими глазами.

— Понимаю. Я обратил на вас внимание еще во время мессы. Ваше лицо, когда вы подошли к причастию, выражало страдание. Как будто в вас сосредоточилась вся мировая скорбь.

— Да, это именно так.

— Оно и понятно, если все то, что пишут о вас газеты, правда, мистер Питтман.

Питтмана охватила паника. Он не ожидал, что священник узнает его. Нервы сдали, и он бросился к двери.

— Не надо, — остановил его отец Дэндридж. — Не уходите, пожалуйста, успокойтесь.

Что-то в тоне священника заставило Питтмана заколебаться.

— Даю слово, — продолжал отец Дэндридж, — вам не следует опасаться меня.

У Питтмана от волнения свело живот.

— Как вы узнали?..

— Как узнал вас, вы хотите сказать? — Отец Дэндридж развел руками, и Питтман заметил ужасный шрам на его левом запястье. — У нас с Джонатаном Миллгейтом сложились особые отношения. Поэтому я читал все газетные статьи и не пропускал ни одной телепередачи, чтобы лучше понять происшедшее. Много раз рассматривал ваши фотографии и потому сразу узнал.

Питтман задохнулся и с трудом выдавил:

— Важно, чтобы вы мне поверили. Я его не убивал.

— Важно для вас или для меня?

— Я вовсе не хотел причинить ему вреда. Напротив, старался спасти. — Питтман вдруг услышал, как гулко звучит его голос в маленьком помещении, и встревоженно бросил взгляд в сторону арки, ведущей к алтарю.

Отец Дэндридж тоже посмотрел в ту сторону. Церковь была почти пуста. Лишь несколько пожилых людей — мужчин и женщин — стояли на коленях, склонив в молитве головы.

— Кажется, вас никто не слыхал, — сказал священник. — Но через полчаса начнется следующая месса. Церковь заполнится народом. — С этими словами он указал на двух мужчин, только что ступивших под крышу храма.

— Нет ли здесь места, где мы могли бы спокойно поговорить?

— Еще раз спрашиваю: вы желаете исповедаться?

— Нет. Хочу лишь уйти с миром в душе, как вы сказали, заканчивая мессу.

Отец Дэндридж еще раз пристально посмотрел на Питтмана и, кивнув, произнес:

— Пойдемте со мной.

<p>8</p>

Священник прошел в противоположный конец ризницы, открыл дверь и Питтман с изумлением увидел сад, очень ухоженный, не то что убогий фасад церкви. Прекрасно подстриженную лужайку обрамляли кусты цветущей сирени, и ее аромат проникал через открытую дверь. Прямоугольный по форме сад был обнесен высокой кирпичной стеной.

Отец Дэндридж жестом пригласил Питтмана пройти вперед.

Но Питтман не отреагировал, и священник не без удивления насмешливо спросил:

— Вы меня опасаетесь? Боитесь повернуться ко мне спиной? Каким же образом я могу навредить вам?

— Мало ли каким. — Не выпуская рукоятки кольта в кармане плаща, Питтман оглянулся — церковь быстро заполнялась прихожанами — и проследовал за священником в сад, не забыв прикрыть дверь.

В ярком свете теплого утреннего солнца шрам на подбородке священника был особенно заметен. Шум уличного движения огромного города доносился, казалось, издалека. Отец Дэндридж опустился на металлическую скамью.

— Итак, вы утверждаете, что не убивали Джонатана Миллгейта? Но почему я должен вам верить?

— Будь это так, я сразу сбежал бы. И уж, во всяком случае, не явился бы к вам.

— Может быть, вы безумец, как утверждают газеты, — пожал плечами отец Дэндридж. — Может быть, заявились, чтобы и меня прикончить.

— Нет. Я пришел за помощью.

— Чем же я могу вам помочь? И почему должен это делать?

— В телевизионных новостях сообщили, что это из-за меня Миллгейта увезли, чтобы я не убил его. Ложь! Просто они испугались нашествия репортеров после того, как стало известно о его возможных связях с бывшим Советским Союзом с целью закупки ядерного оружия.

— Даже если у вас есть доказательства...

— Есть.

— И все же, почему именно вас подозревают в убийстве?

— Потому что я следил за машиной, которая его увезла. Но не для того, чтобы убить его. Я хотел знать, зачем его увезли. В Скарсдейле доктор и медсестра оставили его одного, с отсоединенной системой жизнеобеспечения. Я же сумел проникнуть в помещение и помочь ему.

— Но свидетель утверждает, что все происходило совсем наоборот, что именно вы отключили подачу кислорода, спровоцировав таким образом роковой инфаркт.

— Медсестра вошла в тот момент, когда я прилаживал кислородный шланг, а Миллгейт что-то говорил мне. В этом-то все и дело. Они боялись репортеров. А я как раз репортер. Вот они и пытались задержать меня, предполагая, что Миллгейт выдал какую-то тайну. Но мне удалось бежать...

— Итак, — прервал его отец Дэндридж, — они отключили систему жизнеобеспечения и позволили ему умереть, чтобы предотвратить разглашение тайны. А теперь пытаются переложить вину на вас, понимая, что вам как убийце все равно никто не поверит.

— Абсолютно точно, — изумленно сказал Питтман. — Это именно то, что пытаюсь доказать я. Но как вы?..

— Исповеди делают священников весьма проницательными.

— Но это не исповедь!

— Что же сказал вам Миллгейт?

Питтман скис и, почесав в затылке, ответил:

— В этом-то и проблема. Он нес какую-то бессмыслицу. Из-за которой, кстати, меня потом чуть не убили в собственном доме.

— Что же все-таки он вам сказал?

— Назвал какое-то имя. — Питтман в замешательстве покачал головой. — Потом что-то о снеге.

— Имя?

— Данкан Гроллье.

Отец Дэндридж задумался, пристально глядя на Питтмана, и затем сказал:

— Джонатан Миллгейт, пожалуй, самый презренный тип из всех, кого я знал.

— Что? Но вы, как я понял, были друзьями.

Отец Дэндридж горько усмехнулся:

— Нет. Просто у нас сложились особые отношения. О дружбе не могло быть и речи. Я жалел этого человека так же сильно, как ненавидел за его поступки. Я был исповедником Миллгейта и пытался спасти его душу.

Питтман выпрямился. Во взгляде появилось изумление.

— Вы не могли не заметить моих шрамов, — продолжал священник, — когда были в ризнице.

— Простите, я не хотел...

— Не беспокойтесь. Все в порядке. Это не принесло мне боли. Я горжусь своими шрамами, потому что получил их в бою. Во время вьетнамской войны. Я служил капелланом в Первом корпусе. База, к которой меня приписали, неподалеку от демилитаризованной зоны, попала в осаду. Отвратительная погода мешала переброске подкрепления. Мы находились под постоянным минометным огнем. Я не участвовал в военных действиях, не имел права носить оружия, но мог ухаживать за ранеными. Ползком доставлять питание, воду, боеприпасы. Мог дать умирающим последнее утешение. Шрам на подбородке — удар осколка. Следы ожогов на руке — результат пожара, который я помогал тушить. Я горжусь этими шрамами, они напоминают о выпавшей мне чести находиться рядом с храбрецами. К тому времени, когда прибыло подкрепление, из двухсот человек в живых оставалось не более пятидесяти. Погибли самые молодые, не старше двадцати с лишним лет. И я обвиняю в их смерти Джонатана Миллгейта, так же, как в гибели всех сорока семи тысяч человек. Полтораста тысяч получили ранения в той же войне. У десятков тысяч была травмирована психика. И все потому, что Миллгейт со своими четырьмя коллегами, — священник презрительно скривил губы, — так называемыми «Большими советниками», сумел внушить президенту и всей стране, что теория «домино» стоит того, чтобы идти ради нее на смерть. Иначе Вьетнам попадет в руки коммунистов, а вслед за ним и вся Юго-Восточная Азия. Сейчас, четверть века спустя, коммунизм как мировоззрение потерпел крах, Юго-Восточная Азия все больше и больше капитализируется, а Вьетнам попал в лапы коммунистов. Война не играла никакой роли. Но Джонатан Миллгейт и остальные «Большие советники» чудовищно разбогатели, используя свои связи с военно-промышленным комплексом. Именно поэтому «Большим советникам» и была нужна война.

— А сейчас идет расследование причастности Миллгейта к скандалу с ядерным оружием, — сказал Питтман. — Поэтому он так хотел перед смертью поговорить с вами, исповедаться, а коллеги всячески мешали ему, видя в этом угрозу для себя.

Отец Дэндридж искоса бросил взгляд на Питтмана и продолжил:

— Вернувшись из Вьетнама, я стал преследовать Миллгейта. Не упускал ни единой возможности. Организовывал против него демонстрации. Пытался опозорить всеми доступными мне способами. Думаю, это было одной из причин, вынудивших его оставить дипломатическую службу и уйти в подполье. Но он по-прежнему манипулировал правительством. Только не в открытую. И вот с полгода назад вдруг позвонил мне и изъявил желание повидаться. Я отнесся к этому с подозрением, но когда приехал, обнаружил в нем кризис совести. Не будучи католиком, он отчаянно хотел очистить душу. И попросил исповедовать его.

— Исповедовать? После всех неприятностей, что вы ему доставили?

— Он желал исповедоваться человеку, которого не сумел запугать.

— Но какую же тяжесть носил он на душе? В каком грехе хотел исповедоваться?

Отец Дэндридж покачал головой:

— Я связан клятвой не разглашать тайну исповеди, — покачав головой, ответил священник.

Питтман вздохнул:

— Значит, я зря пришел сюда.

— Данкан Гроллье. Вы уверены, что слышали это имя?

Питтман кивнул.

— Да, он повторил «Данкан» несколько раз. Затем упомянул о снеге. Потом произнес «Гроллье». Что может означать упоминание о снеге?

— Не знаю. Но Гроллье — это не фамилия, а название частной средней школы, которую окончил Миллгейт, факт общеизвестный. Сообщая вам о нем, я не нарушаю тайны исповеди. Больше я вам ничего не смогу сказать, не поступившись совестью. Полагаю, и этого достаточно.

— Достаточно? Для чего? Не понимаю...

<p>9</p>

Пуля угодила отцу Дэндриджу в правый глаз. Питтман был настолько изумлен брызнувшей фонтанчиком кровью и вылетевшей желеобразной массой, что отпрянул назад, даже не поняв, что, собственно, произошло. Отступив, он увидел на газоне кровь и мозговое вещество, вырванное пулей из затылка отца Дэндриджа.

Ужас сковал Питтмана, он не мог даже закричать. Наткнулся на статую и дернулся, когда камень брызнул осколками от попавшей в него пули.

Выстрелов слышно не было, пули, по-видимому, летели из-за двери, ведущей в ризницу. Используя статую в качестве прикрытия, Питтман вытащил из кармана кольт и, пытаясь унять дрожь в руках, поставил его на боевой взвод. Он понимал, что глупо подставлять себя под пули, пытаясь прицелиться в чуть приоткрытую дверь.

В саду установилась зловещая тишина. «Стреляли, видимо, из пистолета с глушителем, — подумал Питтман. — В церкви ничего не слышно, и никто не пошлет за помощью».

Но тут Питтман сообразил, что скоро начнется очередная месса, и другой священник, войдя в ризницу, чтобы облачиться, непременно заметит убийцу, выглядывающего из-за двери в сад.

Священник позовет на помощь и будет застрелен.

«Я не должен этого допустить! Надо скрыться!»

Питтман услышал скрип. Дверь в сад приоткрылась чуть шире. Ладони Питтмана, скользкие от пота, изо всех сил сжимали рукоятку пистолета.

"Стреляй же!

Но я не вижу цели!

На шум явится помощь.

Слишком поздно".

Из сада был всего один выход. Питтман понимал, что пока будет бежать к стене и карабкаться на нее, его убьют.

Ему почудился звук шагов, если, конечно, это не игра воображения.

Питтман в отчаянии огляделся. Сердце бешено колотилось. Опять шаги.

Вдруг он заметил справа за кустом сирени на уровне земли окно, ведущее, очевидно, в полуподвальное церковное помещение. От страха Питтмана тошнило. Он выстрелил из-за статуи в том направлении, откуда доносился звук шагов. Затем выглянул с другой стороны и выстрелил еще несколько раз, практически не целясь. Однако успел заметить, как один убийца нырнул под скамью, на которой лежало тело отца Дэндриджа, а второй скрылся в ризнице.

В обойме оставалось всего четыре патрона. Если не унять дрожь в руках, он и их истратит без всякой пользы.

Надо уносить ноги!

Выстрелив еще раз, чтобы отвлечь внимание, он бросился направо к скрытому за кустом сирени окну, упал, тяжело дыша, подполз к окну и ударил рукояткой пистолета по стеклу. Окно оказалось не запертым и распахнулось вовнутрь. Питтман ринулся в проем и свалился в темноту, на какую-то скамью. От удара у него перехватило дыхание, он тут же скатился на пол и поморщился от боли. В левой руке застрял осколок оконного стекла, и из нее лила кровь. Он выдернул осколок и, превозмогая боль, насмерть перепуганный, вскочил на ноги и побежал. В темноту подвала полетели пули: убийца стрелял из открытого окна.

Глаза Питтмана привыкли к полумраку, и он увидел дверь. Выстрел в сторону окна. Чей-то стон.

Питтман распахнул дверь и выскочил в залитую светом комнату. Отчаянно моргая, он уставился на группу женщин, занятых изготовлением каких-то изделий из теста, предназначенных для распродажи. Разинув рты, они, в свою очередь, с ужасом смотрели на него. Одна женщина выронила из рук пирожок. Завопил младенец. Но прежде чем женщины завизжали, Питтман услышал позади себя шум — двое мужчин протискивались через окно.

— С дороги! — приказал Питтман женщинам, подняв пистолет. Один лишь вид оружия привел достойных дам в состояние шока. Питтман захлопнул дверь и, увидев, что она без замка, подтащил к ней один из столов, пытаясь забаррикадировать вход.

За дверью раздался выстрел, и дерево треснуло. Питтман тоже выстрелил. Остался всего один патрон. Под вопли женщин он бросился через всю комнату к выходу. Сверху до него донесся шум в церкви.

Он подбежал к ступеням, ожидая выстрела в спину, но, рискнув оглянуться, увидел, что его баррикада еще не рухнула. Чересчур много свидетелей. Убийцы предпочли ретироваться, выбрались через окно и в данный момент, видимо, перелезали через стену сада.

Услыхав шаги на лестнице у себя над головой, Питтман сунул кольт в карман плаща. Навстречу ему катилась вниз толпа взволнованных прихожан.

— Человек с револьвером! Там, внизу! — Питтман указал направление рассеченной осколком рукой. Боль усилилась, и он схватился за кисть, стараясь унять кровь. — Меня ранили!

— Зовите полицию!

— Врача! Мне нужен врач! — Питтман локтями прокладывал путь через толпу.

Толпа запаниковала.

— Он может застрелить еще кого-нибудь!

— ...убить нас всех!

Резко сменив направление, толпа понеслась по ступеням вверх. Питтман, зажатый со всех сторон, стал задыхаться. Ошалевшие люди увлекали его за собой. Показалась дверь. Кто-то распахнул ее, толпа вывалилась на улицу, а вместе с ней и Питтман. На долю секунды ему показалось, что он утонул в море обезумевших прихожан.

Послышался звук сирены. Питтман спрятал окровавленную руку в карман и старался не отставать от толпы. К тому времени, когда засверкали маячки полицейских машин, он уже ловил такси за углом.

— Что происходит?

— Стрельба.

— В церкви? Да поможет нам Господь!

— Здесь нужен кто-то посильнее.

— Куда едем?

«Вот это вопрос», — подумал в отчаянии Питтман и назвал первое, что пришло в голову:

— Вашингтон-сквер.

<p>10</p>

Питтман надеялся, что ничем не отличается от обычных воскресных пешеходов. Всю неделю стояла холодная дождливая погода, воскресный же день выдался теплым и солнечным. Бегуны и велосипедисты проносились мимо уличных музыкантов, художников, нищих и торговцев. У Арки Вашингтона студенты в майках Нью-Йоркского университета бросали фризби, позади, спотыкаясь, брел небритый мужчина с бутылкой в бумажном пакете.

Питтман не обращал на все это никакого внимания. Нестерпимо болела рука, забинтованная носовым платком, намокшим от крови. Рана была серьезнее, чем он предполагал. Опять закружилась голова. На этот раз наверняка от потери крови. Следовало обратиться в больницу. Но там потребуют документы и дадут заполнить соответствующие бумаги. К тому же в приемном покое его могут узнать, не исключено, что полиция успела предупредить персонал в больницах о возможном появлении человека с кровоточащей раной на руке. Нет. За медицинской помощью лучше обратиться в другое место.

А что потом? Куда направиться? Он так надеялся получить от отца Дэндриджа ответы на все интересующие его вопросы, а теперь Питтман опять у исходной черты.

"Почему они его убили? — молотом стучало в голове. — Почему не дождались, когда я выйду из церкви?

Да потому, что им нужны были мы оба. Они наверняка следили за отцом Дэндриджем, опасаясь, как бы тот не пустил в ход информацию, полученную от Миллгейта на исповедях. А увидев меня, решили, что мы работаем на пару.

Но какими особо важными сведениями мог располагать отец Дэндридж?

Видимо, даже то, что Миллгейт учился в школе Гроллье, имело какое-то значение, иначе зачем было убивать всех, с кем я вступаю в контакт и веду разговоры о Миллгейте, пытаясь выяснить, что мучило его незадолго до смерти.

Незадолго до смерти".

Питтман вдруг понял, куда должен направиться.

<p>11</p>

— Детектив Логан, — произнес он в интерком.

Электронное приспособление загудело и дверь открылась. От Питтмана, когда он вошел, не ускользнуло, что стены в вестибюле дома в Верхнем Вест-Сайде покрыты изящными деревянными панелями. Лифт поднял его на пятый этаж. Вначале он опасался, что в телефонной книге не окажется нужного адреса, затем, что хозяйки не будет дома или же его просто не впустят. Но успокоился, когда на стук вышла хозяйка, придерживая рукой полу уютного домашнего халата. Девушка смотрела на него заспанными глазами. Появление Питтмана скорее позабавило, чем рассердило ее.

Джилл Уоррен, силуэт которой четко обрисовывался в свете солнечных лучей, льющихся из окна, пробормотала:

— Разве вам не известно, что сейчас для меня глубокая ночь?

Как раз на это Питтман и рассчитывал. Что в этот яркий воскресный день Джилл будет отдыхать после ночного дежурства.

— Извините, — сказал он, — у меня не было выбора.

Джилл сладко зевнула, прикрыв рот ладонью, напомнив Питтману машущего лапкой котенка. Хотя ее длинные светлые волосы были стянуты узлом, а лицо слегка опухло от сна, Питтману она показалась очень красивой.

— У вас появились ко мне еще вопросы?

— Мало сказать вопросы.

— Не понимаю.

— Мне необходима ваша помощь. — Питтман вытащил из кармана руку.

— Боже мой! — Теперь Джилл проснулась окончательно. — Входите. Быстро. — Она потащила его в квартиру и закрыла дверь. — Кухня — там. А я-то думаю, почему вы такой бледный. Решила, что после бессонной ночи. Сюда. Кладите руку в умывальник.

Питтман покачнулся. Джилл быстро принесла стул, усадила его, помогла снять плащ.

Тяжелый кольт в правом кармане ударился о стул. Джилл нахмурилась.

— Послушайте. Я понимаю, что это неприлично, — начал Питтман. — Если я помешал... Если у вас кто-то есть...

— Никого.

Еще в больнице Питтман заметил, что Джилл не носит обручального кольца. Тем не менее это вовсе не означало, что она не делит с кем-то свое жилье. Ее друг мог отправиться на прогулку, чтобы не шуметь и дать ей возможность выспаться.

— Я живу одна, — сказала Джилл. — Платок присох к ране. Я отмочу его холодной водой и сниму. Как вы ухитрились?.. Прекрасно. Уже отстает. Вам больно?

— Нет.

— Еще бы. Именно поэтому ваше лицо стало серым. Похоже на порез.

— Разбитое стекло.

— Рана глубокая. Вам следовало обратиться в больницу, вместо того, чтобы приходить сюда.

— Ваш дом оказался ближе.

— Необходимо наложить швы.

— Нет.

Джилл подняла на него глаза и опять занялась раной.

— Что нет? Больница или швы?

Питтман ничего не ответил.

Джилл отмыла запекшуюся кровь и пустила несильную струйку воды на порез.

— Так и держите руку. Я принесу бинты и антисептик.

Когда Джилл ушла, Питтману показалось, что она может убежать из квартиры и сообщить о нем, и испытал огромное облегчение, когда услышал, как Джилл в соседней комнате выдвигает ящики.

Вода разжижала льющуюся из раны кровь, и она розоватой струйкой стекала в раковину. Питтман огляделся и, словно откуда-то издалека, увидел небольшую, светлую, прекрасно обустроенную кухню. Рукавичка в виде кошачьей головы, по его мнению, улыбалась гораздо больше, чем следует.

— Вы такой бледный, — озабоченно произнесла Джилл. — Не понимаю, чему вы улыбаетесь. Вы бредите?

— Немного пошатывает.

— Не свалитесь со стула, ради Бога. — Джилл обхватила его сзади, поддерживая, и наклонилась к раковине.

Он ощутил прикосновение ее груди, но не испытал никаких эмоций, кроме благодарности за заботу.

Джилл тщательно промыла рану, промокнула полотенцем, наложила на порез янтарный антисептик, прикрыла марлевой подушечкой и перевязала бинтом. Через повязку стала проступать кровь. Джилл начала бинтовать быстрее, накладывая бинт слой за слоем.

— Будем надеяться, что кровотечение остановится. В противном случае вы отправитесь в больницу — нравится вам это или нет.

Питтман посмотрел на толстенную повязку на руке. Часть ее порозовела, но пятно не расплывалось.

— Еще один слой, на счастье. — Джилл еще раз обернула его руку бинтом. — Теперь перекочуем в гостиную и вы приляжете.

— Я нормально себя чувствую, — проговорил Питтман. — Прекрасно доберусь сам.

— Какие могут быть сомнения. — Джилл помогла ему подняться и с трудом удержала, когда он едва не упал.

Солнце, льющееся из окон, куда-то исчезло. В следующий момент Питтман обнаружил себя лежащим на диване.

— Не дергайтесь.

— Я так виноват перед вами.

— Положите-ка ноги на эту подушку. Они должны быть выше головы.

— Я не стал бы вас беспокоить, но другого выхода не было...

— Прекратите болтать. У вас не хватает дыхания. Лежите тихо. Я принесу вам воды.

Питтман смежил веки и когда очнулся, то обнаружил, что Джилл, приподняв его голову, поит его из чашки.

— Если не полегчает, выпьете сок. Есть хотите? Например, поджаренный хлеб?

— Поесть?

— Вы разве никогда не ели? Для вас это что-то новое?

— Последний раз я... Пожалуй, какое-то время я питался не очень регулярно.

Джилл помрачнела.

— Ваш плащ изорван. На брюках грязь, как будто вы ползали по земле. Что произошло? Откуда рана?

— Я разбил окно.

— Вы выглядите, как после боя.

Питтман промолчал.

— Вы должны быть со мной откровенны, — сказала Джилл. — Я сильно рискую. Ведь вы никакой не полицейский. Вы Мэтью Питтман, и за вами охотится полиция.

<p>12</p>

Слова Джилл повергли Питтмана в шок и заставили приподняться.

— Не надо, — сказала она. — Лежите.

— Когда вы?..

— Ложитесь. Когда я узнала? Секунд через тридцать после того, как вы впервые заговорили со мной в больнице.

— Боже мой! — Питтман вновь попытался привстать, но Джилл положила ладонь ему на грудь.

— Не двигайтесь. Я не шучу. Если кровь не остановится, вам придется отправиться в больницу.

Питтман внимательно посмотрел на нее и кивнул. Выброс очередной порции адреналина в кровь существенно уменьшил головокружение.

— Мэтт, — произнес он.

— Что вы сказали?

— Вы называете меня Мэтью, а все друзья Мэттом.

— Надеюсь, я могу считаться вашим другом отныне?

— Это гораздо лучше, чем видеть во мне врага.

— А вы не враг? Нет?

— Вы поверите, если я скажу, что не враг?

— Особенно, если учесть все ваше вранье.

— Послушайте, я не совсем понимаю. Если вы сразу догадались, кто я, то почему не сообщили в полицию?

— Не сообщила? Но почему вы так думаете? А что, если я вела с вами игру только из страха перед вами? Скрывала, что узнала вас, во избежание неприятностей.

— Вы действительно позвонили в полицию?

— Вы меня, конечно, не помните? — ответила вопросом на вопрос Джилл.

— Не помню? Где мы могли раньше?..

— Неудивительно. Вы постоянно находились в состоянии стресса. На грани срыва.

— И все же я...

— В отделении для взрослых я работаю всего шесть месяцев.

Питтман в недоумении покачал головой.

— До этого я работала в детской реанимации. Ушла, потому что не могла больше видеть, как... Одним словом, я ухаживала за вашим Джереми.

У Питтмана засосало под ложечкой.

— Я была на дежурстве, когда Джереми умер. Вам разрешили пристроиться в уголке палаты, возле сына. Я объясняла вам, что означают цифры на приборах системы жизнеобеспечения. Вы изучали историю его болезни, интересовались значением терминов. Но вы меня не видели. Все ваше внимание было обращено на Джереми. Вы приносили с собой книгу и иногда, когда все затихало, пробегали глазами страницу-другую. И снова смотрели на Джереми, потом на показатели мониторов и опять на сына. Вы как будто пытались передать ему всю свою волю, всю энергию, чтобы он выздоровел.

У Питтмана пересохло во рту.

— Да, все так и было. Глупо, не правда ли?

— Нет. — Глаза Джилл увлажнились. — Это потрясло меня до глубины души. Ничего подобного я раньше не видела.

Питтман попытался привстать и дотянуться до стакана на столике рядом с диваном.

— Не двигайтесь. — И Джилл поднесла стакан к его губам.

— Почему вы так на меня смотрите?

— Припоминаю, как вы заботились о Джереми, — ответила Джилл. — Всякие мелочи. Вы смачивали полотенце в ледяной воде и обтирали его лицо, когда он метался в жару. Он к тому времени уже был в состоянии комы, но вы умывали его, разговаривали с ним так, будто он мог слышать каждое ваше слово.

Питтман поморщился от нахлынувших тяжких воспоминаний.

— Я был убежден, что он слышит. Думал, если мои слова проникнут глубоко в его мозг, он очнется и ответит.

Джилл понимающе кивнула и продолжила:

— Затем у него начались спазмы в ногах, и доктор рекомендовал вам массировать их, чтобы избежать атрофии.

— Да, — с трудом выдавил Питтман. Комок подступил к горлу. — А когда ступни сводила судорога, я натягивал на ноги ботинки на час, затем снимал и через час опять надевал. Хотел, чтобы Джереми нормально передвигался после того, как выйдет из комы и пойдет на поправку.

Когда Джилл заговорила, взгляд ее и тон выдавали сильнейшее эмоциональное напряжение.

— Я следила за вами каждую ночь, всю неделю. Восхищалась вашей преданностью. Два дня отгула провела у его постели. Когда у него начался кризис и случился инфаркт.

Питтману не хватало воздуха.

— Поэтому я не поверила газетам, не могла себе представить, что вы способны совершить убийство. И одержимы лишь одним желанием — покончить с собой из-за собственных проблем и утащить в могилу других. Целую неделю я наблюдала за вами в реанимационной палате и поняла, что вы человек мягкий и не способны нанести вред кому бы то ни было. Во всяком случае, намеренно. Себе — да. Но не другим.

— Вы, наверное, удивились, когда я появился в больнице?

— Скорее, растерялась и не могла понять, что происходит. Потенциальный самоубийца и к тому же убийца не явится в реанимационную палату. Не прикинется детективом и не станет задавать вопросы о Джонатане Миллгейте, ни за что не станет. Вы больше походили на человека, попавшего в ловушку и пытающегося любым способом доказать свою невиновность.

— Я так ценю ваше доверие.

— Не обольщайтесь. Я вовсе не доверчивая простушка. Но я видела, как вы страдали, когда погибал ваш сын. Мне не доводилось встречать такой глубокой любви. Казалось, ваша психика просто не выдержит.

— Итак, вы позволили мне сыграть роль детектива.

— Что еще мне оставалось? Допустим, я призналась бы, что знаю вас. Вы запаниковали бы и оказались за решеткой.

— Или стал бы покойником.

<p>13</p>

Кто-то постучал в дверь. Питтман, вздрогнув, посмотрел на Джилл:

— Вы кого-нибудь ждете?

Джилл удивленно вскинула брови:

— Нет, никого!

— Вы закрыли за мной дверь?

— Еще бы! Ведь мы в Нью-Йорке!

Стук повторился.

Питтман заставил себя подняться.

— Принесите мой плащ. Бинты суньте под раковину в кухне. Я спрячусь в стенном шкафу. Только не выдавайте меня.

В дверь забарабанили кулаками.

— Откройте. Полиция.

Джилл повернулась к Питтману.

— Полиция, — повторил тот. — Не исключено. А может, и нет. Не выдавайте меня, прошу вас. — Страх победил слабость. Питтман взял плащ у Джилл и добавил: — Притворитесь, что спали.

— А вдруг это полицейские? Они могут вас обнаружить.

— Скажете, что я заставил вас лгать под страхом смерти.

Дверь содрогалась от ударов.

— Минуточку! — крикнула Джилл и посмотрела на Питтмана.

Тот нежно коснулся ее руки и прошептал:

— Верьте мне. Умоляю. Не выдавайте меня.

Направляясь к стенному шкафу, Питтман незаметно вытащил из кармана плаща пистолет и с сильно бьющимся сердцем укрылся в темной духоте шкафа, между одеждой, плотно закрыв за собой дверь.

Через несколько секунд, которые Джилл, видимо, использовала, чтобы скрыть следы его пребывания в квартире, Питтман услышал, как она накидывает дверную цепочку. Затем послышался щелчок открываемого замка. Он представил, как девушка открыла дверь ровно настолько, насколько позволила длина цепочки, и глянула в образовавшуюся щель.

— Да? Чем могу быть полезной?

— Почему вы так долго не открывали?

— Спала. После ночного дежурства.

— Откройте же!

— Не раньше, чем вы предъявите ваши удостоверения.

К своему изумлению, Питтман услышал удар по двери, треск расколовшегося дерева и звон вырванной цепочки.

Потом тяжелый топот в прихожей. Дверь захлопнулась, в замке повернули ключ.

— Эй, что вы?..

— Где он, леди?

— Кто?

— Питтман.

— Кто?!

— Не прикидывайтесь невинной овечкой. Нам известно, что он поднялся сюда. За вашим домом ведется наблюдение. После того, как Питтман побывал у священника, мы сразу смекнули, что он обойдет всех, кто мог слышать слова Миллгейта перед смертью. И, как видите, не промахнулись.

— Не понимаю, о чем вы.

— Здесь никого нет, — донесся голос из спальни, — я проверил.

— Второй выход есть, леди?

— И в ванной никого, — раздался голос третьего бандита.

— Вы делаете мне больно.

— В кладовой его нет.

— Проверь стенной шкаф в холле.

— Так где же он, леди?

Джилл вскрикнула. Питтман услышал шаги рядом с собой.

Плотный мужчина распахнул дверь, коротко выдохнул при виде Питтмана и стал поднимать пистолет с глушителем, но Питтман выстрелил первым, и бандит рухнул.

В шкафу выстрел прозвучал так оглушительно, что у Питтмана зазвенело в ушах. Он выскочил из укрытия и направил кольт на двух типов, один из которых так выкрутил руку Джилл, что та упала на колени с искаженным от боли лицом.

Глянув на Питтмана с направленным на них пистолетом, бандиты замерли.

— Руки вверх! — взревел Питтман.

Убийцы, глядя на кольт, неохотно повиновались. Джилл в изнеможении опустилась на пол.

— Полегче, — произнес один из них. — У тебя так трясутся лапы, что пушка сама может выпалить.

— Верно, — подал голос второй. — Не осложняй своего положения. Мы из полиции.

— Это вам приснилось. Выше руки. Бросьте оружие за спину.

Бандиты заколебались, взвешивая свои шансы.

— Живо! — Палец на спусковом крючке кольта слегка напрягся.

Оружие с тяжелым стуком упало на пол.

Питтман обошел Джилл, преодолев дрожь, поднял пистолет с глушителем. После перестрелки в церкви в кольте оставался один патрон, и Питтман уложил им бандита, открывшего шкаф. И теперь блефовал, угрожая противникам незаряженным кольтом. Он, правда, успел бесшумно передернуть затвор, и пустой патронник таким образом не был виден.

Бандиты заперли дверь изнутри, и сейчас кто-то барабанил в нее.

— Джилл! Джилл! У вас все в порядке? — спрашивал кто-то тонким голоском.

— Кто это? — спросил Питтман у Джилл.

— Старик из соседней квартиры.

— Скажите, что вы раздеты, не можете открыть, что из-за телевизора не было слышно стука.

Джилл пошла к дверям, а Питтман скомандовал:

— Распахните и поднимите пиджаки.

Года два назад, когда он писал о тренировках в полицейской академии, инструктор пригласил его поучаствовать в семинаре по задержанию преступников. И сейчас Питтману очень пригодился этот опыт.

Бандиты подняли пиджаки, но оружия Питтман не обнаружил, хотя не был уверен, что его действительно нет.

— На колени!

— Послушайте, Питтман!

— Не бойтесь, я не пристрелю вас, как вашего дружка.

— Мы вам верим.

— В таком случае — на колени. Прекрасно. Теперь скрестите лодыжки и сомкните на затылках пальцы.

Пока бандиты выполняли приказ, вернулась Джилл.

— Сосед ничего не заподозрил?

— Думаю, нет.

— Отлично.

— Ничего хорошего. Он сказал, что позвонил в полицию, прежде чем постучаться ко мне.

— Господи, — простонал Питтман. — В таком случае поторопитесь. Мы свяжем этих типов и скроемся.

— Мы?!

— Да, и вы тоже! Они вычислили всех, с кем Миллгейт мог говорить перед смертью, в том числе и священника, у которого я побывал.

— Какого священника?

— Того, о котором вы мне сказали. Отца Дэндриджа. Послушайте, на объяснения нет времени. Священник мертв. Его застрелили. А теперь на очереди вы, потому что знаете по их мнению, слишком много.

— Полиция меня защитит.

— Но ведь и эти из полиции. Они сами сказали. — Глаза у Джилл округлились. Наконец-то до нее дошло, что происходит.

<p>14</p>

Пока Джилл одевалась, Питтман связал бандитов по рукам и ногам, использовав для этого бинты и пластырь. Внизу завыли полицейские сирены, и Джилл с Питтманом выскочили в коридор. Встревоженные выстрелом соседи выглядывали из своих квартир, но, едва заметив Питтмана, быстро захлопывали двери.

Питтман подбежал к лифту, но тут же передумал.

— Мы можем оказаться в ловушке, — бросил он и потянул Джилл за рукав к лестничной клетке. Какое-то мгновение она сопротивлялась, но потом заспешила вслед за ним. С пятого этажа они добежали до третьего, потом до второго, а на первом замерли, прислушиваясь к вою приближающихся сирен.

Питтман набрал в легкие воздух и, указывая в конец коридора за спиной, спросил:

— Это выход?

— Да, но...

— Быстро. — Он схватил Джилл за руку и потащил через коридор к небольшому вентиляционному дворику с мусорными ящиками вдоль стен.

— Но здесь тупик!

— Я и пыталась вам это сказать. — И Джилл повернулась, чтобы бежать в обратную сторону.

— А это? — Питтман указал на дверь прямо перед собой, подбежал к ней, повернул ручку и застонал, обнаружив, что она заперта. Стараясь изо всех сил унять дрожь в руках, он вытащил армейский нож и радостно вскрикнул, когда отмычки сработали и дверь распахнулась. Оказалось, что она выходит в коридор здания, примыкавшего к дому Джилл. Как только Джилл прошла вслед за ним, Питтман запер дверь на замок. Пока полиция ее откроет, они с Джилл будут уже далеко. Когда они добежали до Восемьдесят шестой улицы, Питтман представил себе, как патрульные машины съезжаются сейчас к дому Джилл на Восемьдесят пятой.

В двух кварталах к востоку находился Центральный парк. Одежда Джилл — кроссовки, джинсы и свитер — позволяла ей бежать без всякого труда. Она лишь плотнее прижимала локтем сумочку. Еще в больнице, наблюдая за ее уверенными, изящными движениями, Питтман подумал, что девушка наверняка занимается спортом. И вот теперь ее длинный шаг и ровный ритм бега подтвердили его предположение.

Питтман и Джилл перешли на ходьбу, чтобы не привлекать к себе внимания, но, очутившись в парке, снова побежали. Двигаясь на восток, они миновали детскую игровую площадку, затем, свернув на юг, пробежали мимо взрослых, играющих в бейсбол на Большой поляне, оставив позади театр «Делакорт», озеро и замок Бельведер, и выбрали одну из узких тропок, вьющихся в районе парка, известном под названием Рэмбл.

Было уже почти два часа. Солнце, несмотря на апрель, припекало, и когда они достигли уединенной части обширного парка, Питтман был весь в поту. Обогнув группу крупных валунов, они постепенно замедлили бег и наконец остановились.

Издалека доносились звуки сирен. Питтман, пытаясь отдышаться, прислонился к стволу дерева, казавшегося зеленым из-за распускавшихся почек.

— Мне... Мне кажется... за нами не следили.

— Все равно. Это ужасно.

— Что?

Лицо Джилл было непроницаемо, как маска.

— Я еще раз прокрутила ситуацию. Мне не следовало бежать. Просто дома мне стало страшно.

— А сейчас разве вам не страшно? — спросил Питтман.

— Врываются эти типы. Вы убиваете одного. Раньше мне не приходилось видеть, чтобы так... Вы говорили странные вещи. Сбили меня с толку. Думаю, мне следовало дождаться полицейских. — Джилл провела ладонью по своим светлым волосам. — И вам тоже. Они помогли бы.

— Ну да, посадили бы меня за решетку, а потом прикончили.

— Это какой-то бред! Настоящая паранойя!

— А вы, очевидно, считаете нормой, когда к вам в дом врываются убийцы. Я не параноик. Я мыслю рациональными категориями. С вечера четверга везде, где бы я ни появлялся, меня пытались убить. Я не желаю оказаться в тюремной камере и превратиться там в мишень.

— Но теперь меня сочтут соучастницей.

— Вы и есть соучастница. Вы вовлечены в это дело, и полиция не станет вас защищать от убийц.

Джилл ничего не оставалось, как в полном замешательстве качать головой.

— Послушайте, — продолжал Питтман, — я всего лишь пытаюсь спасти вам жизнь.

— Но моя жизнь не нуждалась бы в спасении, не появись вы сегодня в моем доме.

От этой реплики Питтман дернулся так, словно получил пощечину. И хотя неподалеку, на соседней тропе, слышался детский смех, там, где стояли они, наступила мертвая тишина.

— Вы правы, я совершил ошибку.

— Простите, я не должна была вам этого говорить.

— Это вы меня простите, — произнес Питтман и пошел прочь. На его руке висел плащ, карманы оттягивали кольт, трофейный пистолет и обоймы, извлеченные из оружия двоих бандитов.

— Эй! Куда вы направились?

Питтман не отвечал.

— Подождите!

Питтман не реагировал.

— Подождите! — Джилл догнала его. — Я же попросила у вас прощения.

— Но вы сказали сущую правду. Не появись я в вашем доме, все было бы в порядке. И отец Дэндридж остался бы жив, не приди я к нему. И Миллгейт не умер бы, и Берт. Кроме того...

— Нет! Да выслушайте же меня наконец! — Джилл взяла Питтмана за плечи и повернула лицом к себе. — Вы ни в чем не виноваты. И я еще раз прошу прощения за мой упрек. Вы никому не желали зла. А ко мне пришли за помощью, в которой нуждались.

Неожиданно раздались голоса и быстрые шаги. Похоже, по тропинке кто-то бежал. Питтман отступил в кусты, сжимая кольт в кармане плаща. Джилл укрылась рядом. Три бегуна в ярких тренировочных костюмах — двое мужчин и юная стройная женщина, переговариваясь и смеясь, пробежали мимо. И снова все стихло.

— Вы очень рискнули, последовав за мной, — проговорил Питтман. — Вам лучше было позвонить в полицию, как вы и хотели. Заявить, что я заставил вас уйти вместе со мной, что вы опасаетесь нового вторжения бандитов в ваше жилище, и даже сообщить о моей невиновности, хотя в это вряд ли поверят.

— Нет.

— Что нет? Вы не хотите говорить о моей невиновности?

— Вообще ни о чем. Пожалуй, вы правы. В полиции меня допросят и отпустят. Но я по-прежнему буду в опасности. Если даже попрошу взять меня под охрану. Ведь так не может продолжаться вечно. В конечном итоге я опять останусь одна.

— И что же вы собираетесь делать?

— Остаться с вами.

— Со мной?

— Говорите, чем я могу быть вам полезна.

<p>15</p>

Одно из отделений «Сити бэнк», чьими услугами пользовалась Джилл, находилось недалеко, к югу от Центрального парка, на пересечении Пятьдесят первой улицы и Пятой авеню. Как обычно по воскресеньям, на Пятой авеню людей было совсем немного. Убедившись, что никто его не слышит, Питтман рассказал, как банкомат проглотил его карточку, видимо, по указанию полиции.

— Но с вашей карточкой пока все в порядке. Они еще не успели ничего сделать. Какую максимальную сумму вы можете взять?

— Точно не знаю. Кажется, банк выдает около тысячи долларов.

— Так много? — Питтман покачал головой. — Но если этих денег не окажется на счету, боюсь, у нас прибавится хлопот.

На лице Джилл появилось какое-то странное выражение.

— Думаю, все будет в порядке.

— Я понимаю, это большие расходы, но следует учесть наше положение. Снимите как можно больше.

Они вошли в вестибюль банка. Джилл сунула карточку в щель машины и, нажав соответствующие кнопки, ответила на все вопросы. Через минуту она уже положила в сумочку внушительную пачку двадцаток и десяток.

— Не забудьте карточку, — напомнил Питтман. — И листок с распечаткой вашего банковского баланса.

Он бросил взгляд на листок, интересуясь, какой информацией мог бы воспользоваться человек, нашедший его. На распечатке была обозначена оставшаяся на счету сумма, и Питтман мгновенно понял, что означало странное выражение на лице Джилл, когда он поинтересовался размерами ее счета.

— Восемьдесят семь тысяч долларов и сорок три цента?

Джилл стало не по себе.

— Да у вас здесь целое состояние.

— Распечатка — документ конфиденциальный. — Ее голубые глаза гневно блеснули.

— Я не сдержался и посмотрел, — извиняющимся тоном ответил Питтман.

— Но вы могли догадаться, что на жалованье медсестры нельзя снимать большую квартиру в Верхнем Вест-Сайде.

Питтман промолчал.

— Вы хотите сказать, что не подозревали о моем состоянии?

— Конечно. Откуда?..

— От дедушки и бабушки. Трастовый фонд. Часть облигаций начала погашаться. Теперь надо решить, как их лучше реинвестировать. Поэтому на счету так много.

Питтман с любопытством смотрел на нее.

— Мое благосостояние для вас проблема?

— Ничего подобного. Просто я подумал, что при такой куче денег вы могли бы угостить умирающего с голоду приличным обедом.

<p>16</p>

Ресторан на Семьдесят девятой восточной улице был невелик и непрезентабелен с виду: покрытый линолеумом пол, недекорированные кабины, красные пластиковые скатерти. Однако запеченная телятина, рекомендованная Питтманом, была великолепной, а не очень дорогое бургундское — просто превосходным.

Несколько столиков вынесли на тротуар, где светило солнце, и Питтман сидел рядом с Джилл, с наслаждением уплетая салат.

— Вторая порция, — сказала Джилл. — Мне кажется, вы никогда не насытитесь.

— Я же сказал вам, что голоден. Впервые за последнее время по-человечески ем. А то приходилось жевать на бегу. Как телятина?

— Высший класс! Каким образом вам удалось отыскать этот ресторан? Он не очень-то себя рекламирует!

Питтман доедал сдобренную чесноком булку.

— Я жил неподалеку отсюда. — Воспоминания заставили его помрачнеть. — Когда еще был женат.

— Были? — Джилл поставила бокал с вином на стол.

— Горе и счастье, видно, несовместимы.

— Теперь, кажется, я начала совать нос в чужие дела.

— Здесь нет никаких секретов. Моя жена оказалась сильнее меня. После смерти сына я совсем развалился, а она нет, хотя любила Джереми так же сильно, как я. Она испугалась, подумала, что я до конца дней не оправлюсь, что она потеряла сына, а теперь еще... В общем, она потребовала развод и сейчас вышла замуж вторично.

— Сочувствую. — Джилл едва не коснулась его руки.

Питтман пожал плечами.

— Она поступила весьма разумно. В прошлую среду я уже держал в руке пистолет... Но зазвонил телефон, и...

В широко открытых глазах Джилл мелькнула тревога.

— Вы хотите сказать, что газеты написали правду, что у вас были импульсы к суициду?

— Мягко сказано.

Джилл нахмурилась, лицо ее приняло еще более озабоченное выражение.

— Надеюсь, вы не станете разыгрывать из себя психоаналитика-любителя, — продолжал Питтман. — Мне уже известны все аргументы. «Убив себя, ты не вернешь Джереми». Тонко подмечено. Но, по крайней мере, прекратятся страдания. Да, есть еще аргумент: «Стоит ли идти вслед за сыном. Ведь Джереми отдал бы все, чтобы прожить жизнь до конца». Но дело в том, что моя жизнь гроша ломаного не стоит, не представляет собой никакой ценности. Что же ее жалеть? Знаю, что я идеализирую Джереми. Считаю его умнее, талантливее и остроумнее, чем он был на самом деле. Но отнять у него этих качеств нельзя. Если я и идеализировал его, то совсем чуть-чуть. Отличные оценки в школе. Потрясающее чувство юмора. Особое, присущее ему одному видение окружающего. Умение рассмешить в любой ситуации. А ведь ему было всего пятнадцать. Он мог завоевать весь мир, а вместо этого заболел раком и умер, несмотря на отчаянные усилия врачей. Какой-то бандит с пистолетом в руках грабит в данный момент винную лавку, и этот подонок жив, а сын умер. Я не могу дальше жить, все поставлено с ног на голову. Не могу оставаться в мире, который Джереми никогда не увидит. Не могу жить, вспоминая его муки, по мере того как болезнь сжирала его. Не могу вынести...

Конец фразы повис в воздухе. Питтман спохватился, что говорит слишком громко и быстро. На него уже стали оглядываться. Джилл сидела подавленная, откинувшись на спинку стула.

Питтман развел руками и пробормотал извинение.

— Нет, — ответила Джилл. — Я не стану разыгрывать из себя психоаналитика-любителя.

— Иногда на меня такое накатывает, что я не в силах сдержаться.

— Понимаю.

— Вы очень добры. Но с какой стати вы должны выслушивать все мои излияния?

— Доброта тут ни при чем. Вам просто-напросто необходимо время от времени избавляться от всего, что накопилось в душе.

— Это не так.

— Что?

— Избавляться... Думаю, что... — Питтман опустил глаза. — Полагаю, нам лучше сменить тему.

Джилл сложила салфетки, тщательно выровняв края.

— Хорошо. Тогда расскажите, что произошло в четверг ночью. Как вы попали в эту историю?

— Да, — согласился Питтман, гнев сменился смущением. — И это, и все остальное.

Он рассказывал целый час. Говорил негромко, умолкая всякий раз, когда кто-нибудь проходил мимо. И продолжал, когда Джилл расплатилась и они неторопливо двинулись по Семьдесят девятой улице.

— Какой-то кошмар.

— Богом клянусь, все это правда, — сказал Питтман.

— Но должен же быть способ докопаться до истины.

— Вот я и ищу его изо всех сил, этот способ.

— Не исключено, что вы воспринимаете все несколько однобоко. Кто-то должен помочь вам взглянуть на события под иным углом зрения. Давайте подумаем вместе, — сказала Джилл. — Итак, Миллгейта увезли из больницы после того, как некий репортер добрался до секретного доклада Министерства юстиции, из которого явствует, что Миллгейт был замешан в тайной попытке закупить ядерное оружие в бывшем Советском Союзе. Увезли потому, что опасались, как бы в больницу не проникли журналисты.

— Они опасались также отца Дэндриджа, — добавил Питтман. — Мало ли, что мог старик выболтать ему на исповеди, появись тот в больнице.

— Вы последовали за Миллгейтом в Скарсдейл. Проникли в его комнату, чтобы оказать помощь, но неожиданно появилась медсестра.

— Она слышала, как Миллгейт произнес несколько слов. «Данкан». Что-то о снеге. Потом «Гроллье». Гроллье, кстати, не фамилия, а название средней школы, в которой учился Миллгейт. Так сказал отец Дэндридж.

— Видимо, все это важно, раз они пошли на убийство?

На Пятой авеню Питтман затоптался на месте.

— В чем дело? — спросила Джилл.

Питтман посмотрел направо. Там, у ступеней музея «Метрополитэн», было настоящее столпотворение: уличные торговцы, автобусы, многочисленные такси. Конные полицейские пытались поддерживать порядок.

— Во-первых, мне кажется, что все взоры устремлены на меня, — произнес Питтман, покосившись на переброшенный через руку, набитый оружием плащ. — И во-вторых, я хочу как можно больше узнать о школе Гроллье.

С этими словами он увлек Джилл за собой на Семьдесят девятую улицу.

— Но как это сделать? Сведения о школе можно получить только в библиотеке или в университете. А сегодня воскресенье. Все закрыто.

— Есть и другие способы, — возразил Питтман.

<p>17</p>

Недавно побывавшее под пескоструйным аппаратом здание на Восемьдесят второй восточной улице смотрело на Ист-Ривер и идущую вдоль реки скоростную дорогу «Франклин Делано Рузвельт». Когда Джилл и Питтман свернули в тупик, известный как «Терраса Грейси», шум движения с «Ф.Д.Р.» стал едва слышен. Было уже почти пять часов, и заметно похолодало.

Джилл посмотрела на высокое кирпичное здание.

— Вы знакомы с кем-нибудь из обитателей этого дома?

— Здесь живет человек, у которого я когда-то брал интервью, — ответил Питтман. — Еще в самом начале этой истории я понял, что люди, с которыми мне приходилось по долгу службы беседовать, могут оказать неоценимую помощь. И моя бывшая жена, и все мои друзья сейчас наверняка на крючке у полиции. Но вряд ли сыщики вспомнят о людях, с которыми я встречался как репортер.

И все-таки Питтман нервничал.

В ухоженном вестибюле их приветствовал облаченный в униформу швейцар:

— Чем могу служить?

— Мы к профессору Фолсому. Он дома? Не знаете?

— Профессор только что возвратился с послеполуденной прогулки. Он ждет вас?

Питтман вздохнул свободнее. Ведь профессор мог переселиться в другое место или, что еще хуже, в мир иной.

— Скажите ему, пожалуйста, что я репортер и хочу поговорить с ним о неизвестной работе Уитмена[3], которую ему посчастливилось открыть.

— Будет сделано, сэр.

Пока швейцар звонил по телефону на стойке у стены, они ждали, никак не проявляя своего нетерпения. Только Джилл в недоумении прошептала:

— Уитмен? Какое имеет отношение Уитмен к нашему делу?

Вернулся швейцар.

— Профессор Фолсом будет счастлив принять вас.

Швейцар назвал номер квартиры и провел их мимо большого камина к лифту в дальней части вестибюля.

— Спасибо.

— Уитмен? — повторила Джилл, как только закрылись двери кабинки.

— Профессор Фолсом — специалист по творчеству Уитмена. В свое время преподавал английскую литературу в Колумбийском университете. Но лет пятнадцать тому назад оставил работу. Однако возраст не повлиял на его энергию. Он продолжил исследовательскую деятельность и пять лет назад наткнулся в одной из старых газет на труд Уитмена. Открытие вызвало острейшую дискуссию. Является ли произведение аутентичным? Действительно ли это неизвестное стихотворение Уитмена? Некоторые ученые отрицали этот факт. Проблема показалась мне интересной для широкого читателя, и я написал статью. Фолсом — чудесный старикан.

— Но он может узнать вас и вызвать полицию!

— Ему и в голову не придет, что репортер, с которым он беседовал пять лет назад, и маньяк, находящийся в центре внимания прессы, одно и то же лицо. Кроме того, у него нет телевизора, и встреча с газетчиком может его немного развлечь.

— Развлечь?

— Ну да, профессор почти не читает газет.

— Откуда же он узнает новости?

— Они ему не интересны. Он фанатик в области исторических наук, а также специалист в области образования. Думаю, нет ни одного колледжа, ни одной начальной школы, о которых он не знал бы.

Выйдя из лифта на пятнадцатом этаже, Питтман постучал в дверь.

Ее открыл высокий, немного сутулый пожилой человек в сером пиджаке спортивного покроя, белой рубашке и желтом в полоску галстуке, оттенявшем его немного бледное лицо, совершенно белую маленькую бородку и такие же белые волосы. Большие очки в металлической оправе с трифокальными линзами не могли скрыть глубоких морщин вокруг глаз.

— Профессор, меня зовут Питер Логан, а это Джилл, мой друг.

— Да. Швейцар сказал, что вы репортер. — Высокий голос профессора звучал очень мягко.

— Я готовлю статью о стихах Уитмена, тех, что вам удалось найти. В свое время вокруг них возникло много споров. Интересно знать, чем все кончилось.

— Вы искренне верите, что ваших читателей это заинтересует?

— Меня, по крайней мере, заинтересовало.

— Проходите, пожалуйста. Я всегда счастлив побеседовать об Уитмене.

Профессор провел их через прихожую, где у стены стоял прекрасно сохранившийся ореховый стол. Через открытые двери прихожей с обеих сторон виднелись другие образцы антикварной мебели.

— Прекрасная коллекция, — произнес Питтман.

— Благодарю вас.

В гостиной все предметы тоже были антикварными.

— Американская работа, — охотно объяснил профессор. — От середины до конца XIX века. Этот секретер принадлежал Натаниелу Хоторну[4]. Тот ларец — Эмерсону[5]. А креслом-качалкой владел Мелвилл[6]. Когда была жива жена, — он посмотрел на стену с фотографией очень миловидной пожилой дамы, — мы увлекались коллекционированием.

— А что-нибудь из вещей Уитмена у вас есть?

— Старый лис шагал по жизни налегке. Но я все же ухитрился найти несколько предметов. Они в спальне. В том числе и кровать, на которой я сплю. — Все это профессор говорил не без гордости. — Присаживайтесь. Не хотите ли чаю?

— Чай — это прекрасно, — сказала Джилл. Следующие полчаса они обсуждали вопросы поэзии и проблемы недавно открытых стихов с одним из самых обаятельных людей, которых когда-либо приходилось встречать Питтману. Питтман завидовал этому человеку. Припомнив слова Фолсома о его покойной жене, Питтман удивился, как можно, достигнув столь преклонного возраста, так сохраниться, несмотря на искреннюю скорбь.

Наконец он почувствовал, что настало время задать ключевой вопрос.

— Благодарю вас, профессор. Вы чрезвычайно любезны. Я и так отнял у вас массу времени.

— Ничего подобного. Меня мало кто навещает. Особенно после смерти жены. Только благодаря ей я вел активный образ жизни. Даже студенты теперь не приходят, не то что в былые времена.

— Не могли бы вы просветить меня еще в одной области? Один мой друг ищет хорошую школу для сына. Хочет поставить его на рельсы, ведущие в Гарвард или Йель. В частности, подумывает о Гроллье.

— Академии Гроллье? В Вермонте? Но если ваш друг не очень богат и не слишком знаменит, его, пожалуй, ждет разочарование.

— Настолько элитное заведение?

— В Гроллье учится не более трехсот человек. Ежегодно туда принимают семьдесят мальчиков, и места обычно расписаны со дня рождения будущего ученика. Комната, питание и обучение обходятся пятьдесят тысяч в год, к этому надо добавить щедрые пожертвования родителей на развитие Академии.

— Нет, для моего друга это слишком накладно.

Профессор Фолсом согласно кивнул.

— Я против системы образования, построенной на богатстве и привилегиях. Но справедливости ради следует сказать, что учат в Гроллье превосходно. Немного жестко и консервативно, на мой взгляд, но превосходно.

— Жестко? Консервативно?

— Программа обучения строится без учета индивидуальности. Студенту навязывают знания вместо того, чтобы дать ему возможность самостоятельно овладевать ими. Латынь. Греческий. Всемирная история с уклоном на Великобританию. Философия, в частности античная. Политология. Европейская литература, опять-таки с упором на Великобританию. Совсем мало литературы американской. Возможно, именно поэтому я не испытывал энтузиазма в отношении Гроллье. Экономика, алгебра. И, конечно, спорт. Мальчишка, обучающийся в Академии, если он не преуспеет в спортивных дисциплинах — в первую очередь в футболе и академической гребле, видах командных, — очень скоро оказывается отторгнутым.

— Соучениками?

— И самой школой, — ответил профессор. Он как-то вдруг постарел и выглядел очень усталым. — Цель Гроллье — вырастить игроков, способных выступать в команде под названием «Истеблишмент». Как вам известно, нонконформистское поведение вовсе не считается достоинством в обществе патрициев. Элите прежде всего требуются осторожность вкупе с консенсусом. Студентов там учат думать и поступать, как положено членам узкого круга, чьи интересы им предстоит выражать в будущем. На этом и построена вся система воспитания, — как физического, так и духовного.

— Очень похоже на программирование личности, — заметил Питтман.

— В определенном смысле любое обучение является таковым, — заметил профессор. — Но Гроллье дает прекрасную подготовку. Многие выпускники стали известными людьми. — Он назвал имена нескольких послов, губернаторов и одного президента Соединенных Штатов. — И это не считая многочисленных крупных финансистов.

— Кажется, Джонатан Миллгейт тоже учился там?

— Да, среди дипломатов есть много выпускников Гроллье. Юстас Гэбл. Энтони Ллойд.

Эти имена прозвучали настолько неожиданно, что Питтман вздрогнул.

— Юстас Гэбл? Энтони Ллойд?

— Советники многих президентов. Они добились таких успехов на поприще дипломатии, что их стали называть «Большими советниками».

Питтман изо всех сил старался скрыть охватившее его возбуждение.

— Какая прекрасная школа! — только и произнес он.

— Для некоторых весьма специфического типа высокорожденных учеников.

<p>18</p>

Когда они вышли из здания, тени сгустились и заметно похолодало. Весь дрожа, но вовсе не от холода, Питтман в конце тупика поднялся по ступеням на променад высоко над Ист-Ривер. Джилл последовала за ним.

— Академия Гроллье. И не только Миллгейт, но и Юстас Гэбл, и Энтони Ллойд.

— "Большие советники", — добавила Джилл.

— Впервые слышу об этом. — Питтман повернулся к Джилл. — Как вы думаете, не учились ли там и остальные — Уинстон Слоан, Виктор Стэндиш?

— Допустим, учились. Ну и что из этого?

— Да... Что же такое связано с Академией Гроллье, что «Большие советники» решили убить Миллгейта, а вину взвалить на меня? Они убили отца Дэндриджа и ... Только для того, чтобы никто не понял, почему Миллгейт одержим мыслью о Гроллье.

— Может быть, мы заблуждаемся и Миллгейт просто бредил?

— Нет, — настойчиво произнес Питтман. — Если я в это поверю, у меня не останется надежды достигнуть цели. И тогда придется все бросить. Оборвется ниточка, за которую можно ухватиться. — Опять его стала бить дрожь, и чувствовал он себя отвратно, ощущая тяжесть оружия, которое таскал за собой. — Но допустим, это был бред... Что дальше? Как быть с вами? Вы не можете вернуться домой, не можете использовать кредитную карточку, чтобы снять номер в отеле. Вас сразу найдут.

— А вы где намерены провести ночь?

Питтман не ответил.

— А где до этого ночевали? — не унималась Джилл. — Где?..

— В парке на скамье и еще на полу в зале ожидания в реанимации.

— Боже мой!

— Может быть, обратиться в полицию — это не такая уж плохая идея? Позвоните. Не исключено, что они защитят вас.

— Надолго ли? А что будет, когда снимут охрану? Решено. Я остаюсь с вами, — заявила Джилл.

— Смотрите, как бы потом не раскаяться.

— Но сейчас это самый приемлемый для меня вариант. К тому же вы забыли об одном обстоятельстве.

— Ваши деньги?

— И деньги тоже. Мне, конечно, не надо зарабатывать на жизнь. Я просто люблю свою работу. Она мне нужна. И сейчас...

— Что сейчас?

— Меня замучает совесть, если вы потерпите неудачу. Вам необходима помощь.

Питтман с трудом сдерживал обуревавшие его чувства. Он лишь осмелился прикоснуться к ее руке и произнес:

— Спасибо.

— Если не я, то кто сменит повязку на вашей руке?

Питтман улыбнулся.

— Вам следует чаще улыбаться, — заметила Джилл.

Питтман устыдился своей радости, и улыбка угасла.

Джилл посмотрела в сторону Ист-Энд-авеню.

— Я должна позвонить в больницу, сказать, что не выйду на дежурство. Они еще успеют найти замену.

Джилл вышла из телефонной будки обескураженная.

— Что-то не так?

— Моя начальница в реанимации... К ней обращалась полиция.

— Полицейские обыскали вашу квартиру и таким образом вышли на больницу.

— Еще начальница сказала, что ей звонил кто-то из моих друзей, сообщил, что со мной все в порядке, но на работу я не выйду.

— Кто бы это мог быть?

— Какой-то мужчина.

Питтман весь напрягся.

— Это люди Миллгейта. Пытались прикрыть операцию. Если бы вы и оказались сегодня в больнице, то уж точно не на шестом этаже. Но ваша начальница не стала бы беспокоиться и звонить в полицию, потому что ваш «друг» сообщил, что с вами все в порядке.

— Вот теперь мне по-настоящему страшно.

— Но мы так и не решили, где заночуем.

— Есть идея.

— Какая же?

— Двигаться дальше, не останавливаясь.

— Ну тогда я просто загнусь.

— Не обязательно. Вам нужно побывать в библиотеке, но она откроется только завтра.

— Дааа... — протянул Питтман.

— Однако библиотеки имеются и в других городах. Вместо того, чтобы ждать до завтра, сядем в поезд. Там вполне можно поспать.

— В поезде?

— Я всегда пользуюсь ночным экспрессом, когда отправляюсь туда кататься на лыжах.

Питтман не понял, куда именно.

— Вермонт, — уточнила Джилл.

Наконец до Питтмана дошло.

— Да, конечно. Ведь профессор Фолсом сказал, что Академия Гроллье в Вермонте.


1

<p>1</p>

Питтман стоял напротив входа в отделение неотложной помощи. Только что перевалило за полночь, и так же, как два вечера назад, изморось вилась вокруг уличных фонарей. Он все еще был под влиянием событий, потоком обрушившихся на него с момента последнего посещения больницы. Было свежо, и Питтман засунул руки в карманы дорогого темно-синего плаща фирмы «Берберри», который Шон вытащил на чердаке из ящика. В правом кармане находился кольт — единственный предмет, взятый им из спортивной сумки, оставленной на складе. Питтман неотрывно смотрел на бледное пятно света в окне на десятом этаже, в бывшей палате Джереми. Решимость взяла верх над усталостью. Необходимость действий возобладала. Предстояло выяснить так много, и в первую очередь, почему той ночью люди Миллгейта уволокли старика из больницы. С этого, собственно, все и началось. Дождавшись остановки уличного движения, Питтман перебежал на противоположную сторону.

В столь поздний час главный вестибюль больницы был практически пуст. Немногие посетители, разместившиеся в креслах из искусственной кожи, по-видимому, не обратили на него никакого внимания. Но, направляясь к лифту, Питтман не мог избавиться от ощущения, что все взоры обращены на него.

Была и еще одна причина, державшая его в состоянии крайнего напряжения. Он знал, что на шестом этаже при выходе из лифта, вблизи реанимационной палаты ему предстоит борьба с воспоминаниями. Он едва удержался на ногах при взгляде налево, на комнату ожидания реанимационного отделения. На неудобных металлических стульях сидели со скорбными лицами мужчины и женщины. Ввалившиеся щеки, воспаленные глаза с темными кругами. Несчастные боролись со сном, ожидая новостей о своих близких.

Еще совсем недавно он был среди них, но сейчас постарался прогнать тяжелые воспоминания, чтобы не отвлекаться от поставленной задачи. Миновав вход в детское реанимационное отделение, он свернул налево и прошел по короткому коридору к отделению для взрослых. Раньше ему не доводилось там бывать, но он предположил, что оно не очень отличалось от детского.

Так и оказалось. Оба отделения были практически идентичными. Открыв дверь, Питтман очутился в небольшом, ярко освещенном зале, с воздухом, пропитанным едким запахом лекарств. На противоположной от двери стороне находилась стойка с располагавшимися вдоль стены застекленными шкафами. На стойке в беспорядке валялись истории болезней, шкафы были заполнены аппаратурой и медикаментами. Среди шипения, жужжания, писка и чавканья систем жизнеобеспечения деловито сновали из палаты в палату врачи и медицинские сестры. Питтман знал, что в отделении пятнадцать палат, пятнадцать дверей, за которыми находились нуждающиеся в постоянной помощи люди.

Здешние порядки были ему хорошо известны. Не раздумывая, Питтман направился к раковине слева от двери, подставил ладони под сосуд с антисептиком и стал ждать, когда электронный глаз даст команду, чтобы на руки выплеснулась порция красной жидкости с ядовитым запахом. Он тщательно протер руки и поднес их к водопроводному крану. Второй электронный прибор пустил воду. Третий автомат выдал поток горячего воздуха, как только Питтман поднес руки к сушилке. Он потянулся к стопке белых халатов на полке рядом с умывальником, но его остановил резкий женский голос:

— Чем могу быть полезна? Что вы здесь делаете?

Питтман оглянулся и увидел женщину лет сорока пяти, весьма плотного сложения, с седоватыми короткими волосами и жестким лицом скандинавского типа. На ней были белые туфли, белые брюки и белоснежный короткий халат.

Питтман не знал, врач это или медсестра. Но прекрасно разбирался в психологии больничных служащих. Если это сестра, она не станет возмущаться, когда ее назовут доктором. Она, конечно, поправит посетителя, но будет польщена ошибкой. Если же это врач, а он назовет ее сестрой, она вполне может рассвирепеть.

— Да, доктор. Вы можете помочь. Я из команды, расследующей смерть Джонатана Миллгейта. — Питтман извлек из бумажника и продемонстрировал фальшивое полицейское удостоверение личности, которым снабдил его О'Рейли.

Женщина даже не взглянула на удостоверение.

— Сколько можно? Вы торчали здесь всю ночь и мешали работать своими вопросами.

От Питтмана не ускользнуло, что женщина не поправила его, когда он назвал ее доктором.

— Прошу извинить, доктор. Но открылись новые весьма важные обстоятельства, которые следует проверить. Надо поговорить с сестрой, дежурившей в палате Миллгейта в тот вечер, когда его вывезли из больницы.

Питтман изо всех сил старался ничем не выдать своего волнения. Из-за нехватки времени он не проверил, работает ли в этот уик-энд нужная ему медсестра, рассчитывая на то, что в больницах уик-энды обычно не имеют значения. Иначе по субботам и воскресеньям некому будет ухаживать за больными. Поэтому график дежурств строился так, что у работников не было единого выходного: у кого в понедельник, у кого во вторник и т.д. Медсестры, как правило, в течение нескольких недель работали в одну и ту же смену: с семи до трех, с трех до одиннадцати и с одиннадцати до семи. Именно поэтому Питтману пришлось ждать до полуночи — когда будет дежурить медсестра, при которой двое суток назад Миллгейта вывезли из больницы.

— Это Джилл, — сказала доктор.

— Она дежурит этой ночью?

— Да.

Питтман ничем не выдал своей радости.

— Но она слишком занята, чтобы беседовать с вами.

— Понимаю, доктор. Прежде всего пациенты. Но поверьте, я не беспокоил бы вас, не будь это так важно. Но может быть во время перерыва...

— Подождите, пожалуйста, снаружи, мистер...

— Детектив Логан.

— Как только она немного освободится, я попрошу ее поговорить с вами.


2

<p>2</p>

Прошло минут сорок. Питтман стоял, прислонившись к стене, в комнате ожидания. Теперь он полностью идентифицировал себя с несчастными, заполнившими это помещение. Воспоминания о прошлом усиливали напряжение. Он стоял, насупив брови, когда распахнулась дверь реанимационного отделения, и из нее вышла привлекательная женщина на вид чуть моложе тридцати. Она огляделась и подошла к Питтману.

— Детектив Логан?

— Да.

— Я Джилл Уоррен. — Медсестра протянула руку. — Доктор Бейкер сказала, что вы хотите задать мне несколько вопросов.

— Совершенно точно. Не могли бы мы пройти куда-нибудь, где не так много народу? Этажом ниже, рядом с лифтом есть кофейный автомат. Вы не станете возражать, если я угощу вас...

— Этажом ниже? Похоже, вы прекрасно знакомы с нашей больницей.

— Мне пришлось провести здесь немало времени. Когда мой сын лежал в реанимации. — Питтман махнул рукой в сторону детского отделения.

— Надеюсь, теперь он в порядке?

— Нет... Он умер.

— О... — только и могла проговорить Джилл упавшим голосом.

— Рак кости. Саркома Юинга.

— Ах, — произнесла она едва слышно. — Мне не следовало... Простите.

— Вы не могли знать. Я не в обиде.

— И вы все еще хотите угостить меня чашечкой кофе?

— Определенно.

Питтман прошел вместе с ней к лифту. И когда дверь кабины закрылась, испытал некоторое облегчение. Он очень рисковал, потому что врач, находившийся в ту ночь рядом с Миллгейтом, мог узнать его и обратиться в полицию.

Когда они вышли из лифта этажом ниже, морщины на лбу Питтмана разгладились. Здесь никого не было, кроме уборщика в дальнем конце коридора. Истратив последнюю мелочь, он опустил монеты в щель автомата.

— Какой кофе вы предпочитаете? С сахаром? Сливками? Может, без кофеина?

— Честно говоря, мне хотелось бы чаю. — Джилл протянула руку и нажала на нужную кнопку.

Питтман не мог не заметить изящной формы ее руки.

Машина заурчала.

Джилл повернулась к нему и спросила:

— Итак, что вы хотели от меня услышать?

Горячая жидкость полилась в картонный стаканчик.

— Мне надо проверить кое-какую информацию. Был мистер Миллгейт в сознании, когда те люди его забирали?

— Люди? Мягко сказано. Бандиты, так вернее. Особенно доктор, который настаивал на вывозе.

— Мистер Миллгейт возражал?

— Боюсь осложнить вашу жизнь, если отвечу.

— Простите, не понял.

— Я слегка отклонилась от темы и не ответила на ваш первый вопрос. Да, он был в сознании. С другой стороны — и это ответ на второй вопрос — ему не дали возможности выразить протест.

Она отпила из картонного стаканчика.

— Как чай?

— Нормальный. Пахнет кипятком. Больничный автомат. Я к такому привыкла. — У нее была прекрасная улыбка.

— Почему Миллгейт протестовал? Он не хотел, чтобы его перевозили?

— И да, и нет. Той ночью происходило нечто, чего я до сих пор не могу понять.

— Вот как?

— Приехавшие за ним типы заявили, что его следует увезти, так как в вечерних новостях сообщили, в какой он больнице, и теперь сюда могут нагрянуть репортеры.

— Да. Было сообщение о секретном докладе Министерства юстиции, который каким-то образом стал достоянием гласности. Велось расследование деятельности Миллгейта в связи с тайной операцией по закупке ядерного оружия в бывшем Советском Союзе.

— Ядерное оружие? Но для прессы они сказали совсем другое. — Голубые глаза Джилл были настолько светлыми, что казались полупрозрачными.

— Кто они? И что именно было сказано?

— Они сообщили прессе, что больше всего опасаются составителя некрологов ...забыла его имя.

— Питтман. Мэтью Питтман.

— Да-да. Сказали, что Питтман может убить Миллгейта, если тот останется в больнице. Но той ночью они ни словом не упомянули о Питтмане. Их волновало лишь сообщение в новостях о расследовании.

Питтман напрягся.

— Похоже, они сменили свою версию, — добавила Джилл.

— Значит, Миллгейт полагал, что сообщение о расследовании не является достаточно веской причиной для вывоза его из больницы.

— Не совсем так. — Джилл задумчиво тянула из стаканчика чай. — Вообще-то он не отказывался ехать. Точнее, не сопротивлялся. Пребывал в меланхолии. Ему было все равно. «Поступайте, как знаете, — не уставал повторять он. — Не имеет значения. Ничего не имеет значения. Но не забирайте меня сейчас». Больше всего его огорчала поспешность этих людей. «Не сейчас, — умолял он. — Подождите немного».

— Чего именно он просил подождать?

— Прихода священника.

Сердце Питтмана учащенно забилось. Он вспомнил поместье в Скарсдейле и обрывки разговора двух «Больших советников», который слышал, скорчившись на крыше гаража.

" — ...Священник, — произнес дребезжащий старческий голос.

— Не беспокойтесь, — ответил второй, тоже старческий. — Я же сказал, что священник не появлялся. Джонатан не имел возможности поговорить с ним.

— Но все же...

— Обо всем позаботились, — настаивал второй голос, напомнивший почему-то Питтману шорох мертвой осенней листвы. — Теперь все в порядке. Обеспечена полная безопасность".

— Расскажите мне о нем, — попросил Питтман. — О священнике. Вам известно его имя?

— Миллгейт часто его повторял. Отец... — Джилл на мгновение задумалась. — Дэндридж. Отец Дэндридж. В реанимации Миллгейт, предчувствуя близость конца, почти не разговаривал, не было сил, но имя священника все же произносил. Миллгейт просил своих деловых партнеров, навещавших его, послать за священником. А потом обвинял их в том, что они не выполнили его просьбу. И сына тоже. Тот, похоже, обманул его, сказав, будто за святым отцом посылали. В больнице всегда дежурит священник. Он приходил побеседовать с Миллгейтом. Но тот, как мне показалось, хотел исповедаться только отцу Дэндриджу. Я как раз дежурила ранним утром во вторник, когда Миллгейт умолял позвонить отцу Дэндриджу в его приход в Бостоне. И больничный священнослужитель, по-моему, выполнил его просьбу.

— Почему вы так думаете?

— Примерно через час после того, как увезли Миллгейта, появился отец Дэндридж. Хотел повидаться со стариком и попросил, если я что-нибудь узнаю, позвонить ему в ректорат Святого Иосифа на Манхэттене. Пояснил, что останется там на уик-энд. — Джилл посмотрела на часы и добавила: — Извините, мне пора возвращаться в палату. Дать больному лекарство.

— Понимаю. Весьма благодарен. Я и не надеялся, что вы так мне поможете.

— Если понадобится еще что-то...

— Непременно обращусь к вам.

Джилл отставила картонный стаканчик и быстро направилась к лифту.

Она подождала, пока откроются двери, очевидно, ощущая на себе его взгляд, вошла в кабину и послала ему улыбку. Только Джилл исчезла, возбуждение, охватившее Питтмана от полученной информации, сменилось усталостью, и он едва устоял на ногах.


3

<p>3</p>

Неожиданная слабость и головокружение встревожили Питтмана. Опасаясь упасть, он прислонился к кофейному автомату.

Нечего удивляться, говорил он себе. За целый год ему не пришлось вынести столько, сколько за последние два дня. Он пробежал через весь Манхэттен, провел ночь на скамье в парке. Почти ничего не ел. Его подстегивали только страх и адреналин в крови. Буквально чудом он не рухнул и мог еще двигаться.

Но он не имел права рухнуть. Во всяком случае, сейчас. Здесь.

«Впрочем, — он горько усмехнулся, — больница — прекрасное место для обморока».

Он должен добраться до склада. Во что бы то ни стало вернуться к Шону.

Собравшись с силами, он отошел от автомата, но слабость по-прежнему одолевала его. К ней прибавилась тошнота. Он схватился рукой за стену и тут же испугался, что заметит уборщик и примчится на помощь.

Надо уносить ноги.

Бесспорно. Но сколько он сможет пройти? Ведь он весь в поту. В глазах темно. Стоит выйти на улицу, и он свалится. Полицейские обнаружат его, найдут кредитную карточку с его именем. Кольт калибра 0,45 в кармане плаща...

Так куда же идти? «Больница — прекрасное место для обморока», — вспомнил он с горечью.


4

<p>4</p>

Пока лифт поднимался на шестой этаж, головокружение усиливалось. Питтман вышел из кабины и, стараясь ничем не выдать своего состояния, направился к реанимационному отделению.

Он не знал, как объяснить свое возвращение Джилл Уоррен или женщине-доктору, если повстречается с ними.

Но выбора не было. Комната ожидания в реанимационном отделении — единственное убежище, куда он в силах добраться. Огни в помещении были притушены. Он свернул из коридора налево, миновал нескольких измученных посетителей, пытавшихся прикорнуть на неудобных стульях, перешагнул через спящего на полу мужчину и подошел к металлическому шкафу у дальней стены.

Питтман знал, что в шкафу хранятся подушки и одеяла. Нелегко далось ему это знание. Джереми перевезли в реанимацию, и Питтман провел первую из многих и многих ночей в комнате ожидания. Больничный служитель сказал, что шкаф обычно под замком.

— Зачем? Чтобы люди не могли проникнуть в него?

— Да. Чтобы не спали здесь.

— И всю ночь бодрствовали на этих металлических стульях?

— Таковы правила. И сейчас я делаю исключение. — С этими словами служитель открыл шкаф.

Питтман покрутил ручку, убедился, что замок закрыт, извлек из кармана нож, подаренный О'Рейли. Руки дрожали, и он долго возился. Но в конечном итоге справился с замком.

Пошатываясь и испытывая тошноту, он добрался до темного угла и улегся среди других, сунув под голову подушку и укрывшись одеялом.

Несмотря на жесткий пол, благословенный и столь желанный сон пришел мгновенно. Проваливаясь в темноту, Питтман еще успел скорее почувствовать, нежели увидеть, как другие побрели за одеялами и подушками к шкафу. Он сознательно оставил дверцу открытой.

За всю ночь он проснулся всего лишь раз. Его разбудили слова, сказанные пожилым мужчиной своей жене — немолодой хрупкой женщине: «Она умерла, Мей. Ничего нельзя было сделать».


5

<p>5</p>

Свет утра и голоса пробудили Питтмана окончательно. Те, кто провел ночь в комнате ожидания, постепенно просыпались. Другие, чьи родственники или друзья попали в реанимацию только сейчас, пытались освоиться в новой для себя обстановке.

Питтман сел и попытался привести в порядок мысли. Затем медленно, с явным усилием поднялся на ноги. Жесткий пол и напряжение прошедшего дня давали себя знать: мышцы нестерпимо болели. Свернув одеяло и убрав его вместе с подушкой в шкаф, Питтман перебросил плащ через руку, чтобы скрыть кольт, выпирающий из кармана.

Доброволец, обслуживающий больницу, прикатил тележку с кофе, апельсиновым соком и пончиками. Заметив надпись: «ЗАПЛАТИТЕ, СКОЛЬКО МОЖЕТЕ», Питтман порылся в кармане, но мелочи не обнаружил и кинул с виноватым видом один доллар из тех денег, что ему дал О'Рейли. Он выпил два стакана кофе и апельсиновый сок. Проглотил два пончика и, почувствовав, что его сейчас вырвет, помчался в туалет на другом конце зала. Там он плеснул в лицо ледяной воды, посмотрел в зеркало на свое помятое лицо, провел ладонью по заросшему щетиной подбородку и почувствовал себя совершенно разбитым. Нет. Это не для него. Надо бросать.

Самоубийство, которое он едва не совершил четыре дня назад, теперь казалось ему избавлением.

К чему тратить силы, когда все равно не выбраться из дерьма? — думал он. А если бы даже удалось, Джереми не поднять из могилы. При самом благополучном исходе у него нет будущего.

Но он не может позволить мерзавцам уничтожить себя. Он должен сам это сделать. Этим подонкам будет лишь на руку, если он сейчас покончит с собой.

В туалет вошел невысокий изможденный человек, которого Питтман видел в комнате отдыха. Он стащил с себя рубашку, встал к раковине рядом с Питтманом, открыл несессер с туалетными принадлежностями, намылил щеки и стал бриться.

— Послушайте, у вас не найдется лишнего лезвия? — спросил Питтман.

— Сделайте, как я, приятель. Спуститесь к киоску в вестибюле и купите бритву.


6

<p>6</p>

Церковь Святого Иосифа ничуть не выиграла от обновления, которому подвергся район Сохо с наплывом туда яппи[2] в 80-х годах. С виду она напоминала уменьшенную копию готического собора, ее сложенные из песчаника стены почернели от копоти, витражи покрылись грязью, а интерьер полинял и облез.

Питтман остановился у входа. Он вдыхал запах ладана, слушал орган, которому, по-видимому, тоже требовался ремонт, и наблюдал за прихожанами. Несмотря на унылую обстановку, их явилось на воскресную мессу довольно много. Алтарная часть церкви, однако, не производила мрачного впечатления. На алтаре поблескивал золотом покров. Горели свечи. Высокий, энергичный патер в малиновом облачении прочитал Евангелие и помолился о том, чтобы люди веровали в Бога и не предавались отчаянию.

«Правильно», — мрачно подумал Питтман. Он сидел на скамье в последнем ряду и слушал продолжение мессы, на которой не был уже много-много лет. Он нечасто посещал церковь, а после смерти Джереми равнодушие к религии перешло в активное ее неприятие. Поэтому он сам удивился, почему вдруг, когда настал момент причастия, последовал за другими прихожанами к алтарю. Видимо, для того, чтобы поближе взглянуть на священника, так как узнал от церковного служки, что мессу служит отец Дэндридж.

Подойдя, Питтман увидел, что священнику далеко за пятьдесят и что его волевое лицо изборождено глубокими морщинами. Бросался в глаза зубчатый шрам на подбородке, а на левой руке следы давних, по-видимому, очень сильных ожогов.

После причастия Питтману показалось, что внутри у него разверзлась бесконечная пустота.

— Ступайте с миром.

«Нет, еще не время», — подумал Питтман.

Когда в церкви никого не осталось, он прошел через арку справа за алтарем и оказался в ризнице, где хранились предметы для отправления мессы.


7

<p>7</p>

Священник снял и складывал на полку свое облачение. Точные, уверенные движения мускулистых рук говорили о том, что он в прекрасной форме. И духовно и физически. Служитель церкви замер, увидев приближавшегося к нему Питтмана.

— Чем могу быть полезен?

— Отец Дэндридж?

— Да.

— Мне необходимо с вами поговорить.

— Прекрасно, — выжидательно произнес священник.

Почувствовав, что Питтман колеблется, отец Дэндридж пришел ему на помощь:

— Вы очень взволнованы. Есть личные проблемы? Желаете исповедаться?

— Нет. То есть да. Проблемы, конечно, личные, но... Мне надо поговорить с вами о... — Питтман помолчал, не зная, как среагирует священник, и наконец договорил: — О Джонатане Миллгейте.

Священник испытующе посмотрел на него своими карими глазами.

— Понимаю. Я обратил на вас внимание еще во время мессы. Ваше лицо, когда вы подошли к причастию, выражало страдание. Как будто в вас сосредоточилась вся мировая скорбь.

— Да, это именно так.

— Оно и понятно, если все то, что пишут о вас газеты, правда, мистер Питтман.

Питтмана охватила паника. Он не ожидал, что священник узнает его. Нервы сдали, и он бросился к двери.

— Не надо, — остановил его отец Дэндридж. — Не уходите, пожалуйста, успокойтесь.

Что-то в тоне священника заставило Питтмана заколебаться.

— Даю слово, — продолжал отец Дэндридж, — вам не следует опасаться меня.

У Питтмана от волнения свело живот.

— Как вы узнали?..

— Как узнал вас, вы хотите сказать? — Отец Дэндридж развел руками, и Питтман заметил ужасный шрам на его левом запястье. — У нас с Джонатаном Миллгейтом сложились особые отношения. Поэтому я читал все газетные статьи и не пропускал ни одной телепередачи, чтобы лучше понять происшедшее. Много раз рассматривал ваши фотографии и потому сразу узнал.

Питтман задохнулся и с трудом выдавил:

— Важно, чтобы вы мне поверили. Я его не убивал.

— Важно для вас или для меня?

— Я вовсе не хотел причинить ему вреда. Напротив, старался спасти. — Питтман вдруг услышал, как гулко звучит его голос в маленьком помещении, и встревоженно бросил взгляд в сторону арки, ведущей к алтарю.

Отец Дэндридж тоже посмотрел в ту сторону. Церковь была почти пуста. Лишь несколько пожилых людей — мужчин и женщин — стояли на коленях, склонив в молитве головы.

— Кажется, вас никто не слыхал, — сказал священник. — Но через полчаса начнется следующая месса. Церковь заполнится народом. — С этими словами он указал на двух мужчин, только что ступивших под крышу храма.

— Нет ли здесь места, где мы могли бы спокойно поговорить?

— Еще раз спрашиваю: вы желаете исповедаться?

— Нет. Хочу лишь уйти с миром в душе, как вы сказали, заканчивая мессу.

Отец Дэндридж еще раз пристально посмотрел на Питтмана и, кивнув, произнес:

— Пойдемте со мной.


8

<p>8</p>

Священник прошел в противоположный конец ризницы, открыл дверь и Питтман с изумлением увидел сад, очень ухоженный, не то что убогий фасад церкви. Прекрасно подстриженную лужайку обрамляли кусты цветущей сирени, и ее аромат проникал через открытую дверь. Прямоугольный по форме сад был обнесен высокой кирпичной стеной.

Отец Дэндридж жестом пригласил Питтмана пройти вперед.

Но Питтман не отреагировал, и священник не без удивления насмешливо спросил:

— Вы меня опасаетесь? Боитесь повернуться ко мне спиной? Каким же образом я могу навредить вам?

— Мало ли каким. — Не выпуская рукоятки кольта в кармане плаща, Питтман оглянулся — церковь быстро заполнялась прихожанами — и проследовал за священником в сад, не забыв прикрыть дверь.

В ярком свете теплого утреннего солнца шрам на подбородке священника был особенно заметен. Шум уличного движения огромного города доносился, казалось, издалека. Отец Дэндридж опустился на металлическую скамью.

— Итак, вы утверждаете, что не убивали Джонатана Миллгейта? Но почему я должен вам верить?

— Будь это так, я сразу сбежал бы. И уж, во всяком случае, не явился бы к вам.

— Может быть, вы безумец, как утверждают газеты, — пожал плечами отец Дэндридж. — Может быть, заявились, чтобы и меня прикончить.

— Нет. Я пришел за помощью.

— Чем же я могу вам помочь? И почему должен это делать?

— В телевизионных новостях сообщили, что это из-за меня Миллгейта увезли, чтобы я не убил его. Ложь! Просто они испугались нашествия репортеров после того, как стало известно о его возможных связях с бывшим Советским Союзом с целью закупки ядерного оружия.

— Даже если у вас есть доказательства...

— Есть.

— И все же, почему именно вас подозревают в убийстве?

— Потому что я следил за машиной, которая его увезла. Но не для того, чтобы убить его. Я хотел знать, зачем его увезли. В Скарсдейле доктор и медсестра оставили его одного, с отсоединенной системой жизнеобеспечения. Я же сумел проникнуть в помещение и помочь ему.

— Но свидетель утверждает, что все происходило совсем наоборот, что именно вы отключили подачу кислорода, спровоцировав таким образом роковой инфаркт.

— Медсестра вошла в тот момент, когда я прилаживал кислородный шланг, а Миллгейт что-то говорил мне. В этом-то все и дело. Они боялись репортеров. А я как раз репортер. Вот они и пытались задержать меня, предполагая, что Миллгейт выдал какую-то тайну. Но мне удалось бежать...

— Итак, — прервал его отец Дэндридж, — они отключили систему жизнеобеспечения и позволили ему умереть, чтобы предотвратить разглашение тайны. А теперь пытаются переложить вину на вас, понимая, что вам как убийце все равно никто не поверит.

— Абсолютно точно, — изумленно сказал Питтман. — Это именно то, что пытаюсь доказать я. Но как вы?..

— Исповеди делают священников весьма проницательными.

— Но это не исповедь!

— Что же сказал вам Миллгейт?

Питтман скис и, почесав в затылке, ответил:

— В этом-то и проблема. Он нес какую-то бессмыслицу. Из-за которой, кстати, меня потом чуть не убили в собственном доме.

— Что же все-таки он вам сказал?

— Назвал какое-то имя. — Питтман в замешательстве покачал головой. — Потом что-то о снеге.

— Имя?

— Данкан Гроллье.

Отец Дэндридж задумался, пристально глядя на Питтмана, и затем сказал:

— Джонатан Миллгейт, пожалуй, самый презренный тип из всех, кого я знал.

— Что? Но вы, как я понял, были друзьями.

Отец Дэндридж горько усмехнулся:

— Нет. Просто у нас сложились особые отношения. О дружбе не могло быть и речи. Я жалел этого человека так же сильно, как ненавидел за его поступки. Я был исповедником Миллгейта и пытался спасти его душу.

Питтман выпрямился. Во взгляде появилось изумление.

— Вы не могли не заметить моих шрамов, — продолжал священник, — когда были в ризнице.

— Простите, я не хотел...

— Не беспокойтесь. Все в порядке. Это не принесло мне боли. Я горжусь своими шрамами, потому что получил их в бою. Во время вьетнамской войны. Я служил капелланом в Первом корпусе. База, к которой меня приписали, неподалеку от демилитаризованной зоны, попала в осаду. Отвратительная погода мешала переброске подкрепления. Мы находились под постоянным минометным огнем. Я не участвовал в военных действиях, не имел права носить оружия, но мог ухаживать за ранеными. Ползком доставлять питание, воду, боеприпасы. Мог дать умирающим последнее утешение. Шрам на подбородке — удар осколка. Следы ожогов на руке — результат пожара, который я помогал тушить. Я горжусь этими шрамами, они напоминают о выпавшей мне чести находиться рядом с храбрецами. К тому времени, когда прибыло подкрепление, из двухсот человек в живых оставалось не более пятидесяти. Погибли самые молодые, не старше двадцати с лишним лет. И я обвиняю в их смерти Джонатана Миллгейта, так же, как в гибели всех сорока семи тысяч человек. Полтораста тысяч получили ранения в той же войне. У десятков тысяч была травмирована психика. И все потому, что Миллгейт со своими четырьмя коллегами, — священник презрительно скривил губы, — так называемыми «Большими советниками», сумел внушить президенту и всей стране, что теория «домино» стоит того, чтобы идти ради нее на смерть. Иначе Вьетнам попадет в руки коммунистов, а вслед за ним и вся Юго-Восточная Азия. Сейчас, четверть века спустя, коммунизм как мировоззрение потерпел крах, Юго-Восточная Азия все больше и больше капитализируется, а Вьетнам попал в лапы коммунистов. Война не играла никакой роли. Но Джонатан Миллгейт и остальные «Большие советники» чудовищно разбогатели, используя свои связи с военно-промышленным комплексом. Именно поэтому «Большим советникам» и была нужна война.

— А сейчас идет расследование причастности Миллгейта к скандалу с ядерным оружием, — сказал Питтман. — Поэтому он так хотел перед смертью поговорить с вами, исповедаться, а коллеги всячески мешали ему, видя в этом угрозу для себя.

Отец Дэндридж искоса бросил взгляд на Питтмана и продолжил:

— Вернувшись из Вьетнама, я стал преследовать Миллгейта. Не упускал ни единой возможности. Организовывал против него демонстрации. Пытался опозорить всеми доступными мне способами. Думаю, это было одной из причин, вынудивших его оставить дипломатическую службу и уйти в подполье. Но он по-прежнему манипулировал правительством. Только не в открытую. И вот с полгода назад вдруг позвонил мне и изъявил желание повидаться. Я отнесся к этому с подозрением, но когда приехал, обнаружил в нем кризис совести. Не будучи католиком, он отчаянно хотел очистить душу. И попросил исповедовать его.

— Исповедовать? После всех неприятностей, что вы ему доставили?

— Он желал исповедоваться человеку, которого не сумел запугать.

— Но какую же тяжесть носил он на душе? В каком грехе хотел исповедоваться?

Отец Дэндридж покачал головой:

— Я связан клятвой не разглашать тайну исповеди, — покачав головой, ответил священник.

Питтман вздохнул:

— Значит, я зря пришел сюда.

— Данкан Гроллье. Вы уверены, что слышали это имя?

Питтман кивнул.

— Да, он повторил «Данкан» несколько раз. Затем упомянул о снеге. Потом произнес «Гроллье». Что может означать упоминание о снеге?

— Не знаю. Но Гроллье — это не фамилия, а название частной средней школы, которую окончил Миллгейт, факт общеизвестный. Сообщая вам о нем, я не нарушаю тайны исповеди. Больше я вам ничего не смогу сказать, не поступившись совестью. Полагаю, и этого достаточно.

— Достаточно? Для чего? Не понимаю...


9

<p>9</p>

Пуля угодила отцу Дэндриджу в правый глаз. Питтман был настолько изумлен брызнувшей фонтанчиком кровью и вылетевшей желеобразной массой, что отпрянул назад, даже не поняв, что, собственно, произошло. Отступив, он увидел на газоне кровь и мозговое вещество, вырванное пулей из затылка отца Дэндриджа.

Ужас сковал Питтмана, он не мог даже закричать. Наткнулся на статую и дернулся, когда камень брызнул осколками от попавшей в него пули.

Выстрелов слышно не было, пули, по-видимому, летели из-за двери, ведущей в ризницу. Используя статую в качестве прикрытия, Питтман вытащил из кармана кольт и, пытаясь унять дрожь в руках, поставил его на боевой взвод. Он понимал, что глупо подставлять себя под пули, пытаясь прицелиться в чуть приоткрытую дверь.

В саду установилась зловещая тишина. «Стреляли, видимо, из пистолета с глушителем, — подумал Питтман. — В церкви ничего не слышно, и никто не пошлет за помощью».

Но тут Питтман сообразил, что скоро начнется очередная месса, и другой священник, войдя в ризницу, чтобы облачиться, непременно заметит убийцу, выглядывающего из-за двери в сад.

Священник позовет на помощь и будет застрелен.

«Я не должен этого допустить! Надо скрыться!»

Питтман услышал скрип. Дверь в сад приоткрылась чуть шире. Ладони Питтмана, скользкие от пота, изо всех сил сжимали рукоятку пистолета.

"Стреляй же!

Но я не вижу цели!

На шум явится помощь.

Слишком поздно".

Из сада был всего один выход. Питтман понимал, что пока будет бежать к стене и карабкаться на нее, его убьют.

Ему почудился звук шагов, если, конечно, это не игра воображения.

Питтман в отчаянии огляделся. Сердце бешено колотилось. Опять шаги.

Вдруг он заметил справа за кустом сирени на уровне земли окно, ведущее, очевидно, в полуподвальное церковное помещение. От страха Питтмана тошнило. Он выстрелил из-за статуи в том направлении, откуда доносился звук шагов. Затем выглянул с другой стороны и выстрелил еще несколько раз, практически не целясь. Однако успел заметить, как один убийца нырнул под скамью, на которой лежало тело отца Дэндриджа, а второй скрылся в ризнице.

В обойме оставалось всего четыре патрона. Если не унять дрожь в руках, он и их истратит без всякой пользы.

Надо уносить ноги!

Выстрелив еще раз, чтобы отвлечь внимание, он бросился направо к скрытому за кустом сирени окну, упал, тяжело дыша, подполз к окну и ударил рукояткой пистолета по стеклу. Окно оказалось не запертым и распахнулось вовнутрь. Питтман ринулся в проем и свалился в темноту, на какую-то скамью. От удара у него перехватило дыхание, он тут же скатился на пол и поморщился от боли. В левой руке застрял осколок оконного стекла, и из нее лила кровь. Он выдернул осколок и, превозмогая боль, насмерть перепуганный, вскочил на ноги и побежал. В темноту подвала полетели пули: убийца стрелял из открытого окна.

Глаза Питтмана привыкли к полумраку, и он увидел дверь. Выстрел в сторону окна. Чей-то стон.

Питтман распахнул дверь и выскочил в залитую светом комнату. Отчаянно моргая, он уставился на группу женщин, занятых изготовлением каких-то изделий из теста, предназначенных для распродажи. Разинув рты, они, в свою очередь, с ужасом смотрели на него. Одна женщина выронила из рук пирожок. Завопил младенец. Но прежде чем женщины завизжали, Питтман услышал позади себя шум — двое мужчин протискивались через окно.

— С дороги! — приказал Питтман женщинам, подняв пистолет. Один лишь вид оружия привел достойных дам в состояние шока. Питтман захлопнул дверь и, увидев, что она без замка, подтащил к ней один из столов, пытаясь забаррикадировать вход.

За дверью раздался выстрел, и дерево треснуло. Питтман тоже выстрелил. Остался всего один патрон. Под вопли женщин он бросился через всю комнату к выходу. Сверху до него донесся шум в церкви.

Он подбежал к ступеням, ожидая выстрела в спину, но, рискнув оглянуться, увидел, что его баррикада еще не рухнула. Чересчур много свидетелей. Убийцы предпочли ретироваться, выбрались через окно и в данный момент, видимо, перелезали через стену сада.

Услыхав шаги на лестнице у себя над головой, Питтман сунул кольт в карман плаща. Навстречу ему катилась вниз толпа взволнованных прихожан.

— Человек с револьвером! Там, внизу! — Питтман указал направление рассеченной осколком рукой. Боль усилилась, и он схватился за кисть, стараясь унять кровь. — Меня ранили!

— Зовите полицию!

— Врача! Мне нужен врач! — Питтман локтями прокладывал путь через толпу.

Толпа запаниковала.

— Он может застрелить еще кого-нибудь!

— ...убить нас всех!

Резко сменив направление, толпа понеслась по ступеням вверх. Питтман, зажатый со всех сторон, стал задыхаться. Ошалевшие люди увлекали его за собой. Показалась дверь. Кто-то распахнул ее, толпа вывалилась на улицу, а вместе с ней и Питтман. На долю секунды ему показалось, что он утонул в море обезумевших прихожан.

Послышался звук сирены. Питтман спрятал окровавленную руку в карман и старался не отставать от толпы. К тому времени, когда засверкали маячки полицейских машин, он уже ловил такси за углом.

— Что происходит?

— Стрельба.

— В церкви? Да поможет нам Господь!

— Здесь нужен кто-то посильнее.

— Куда едем?

«Вот это вопрос», — подумал в отчаянии Питтман и назвал первое, что пришло в голову:

— Вашингтон-сквер.


10

<p>10</p>

Питтман надеялся, что ничем не отличается от обычных воскресных пешеходов. Всю неделю стояла холодная дождливая погода, воскресный же день выдался теплым и солнечным. Бегуны и велосипедисты проносились мимо уличных музыкантов, художников, нищих и торговцев. У Арки Вашингтона студенты в майках Нью-Йоркского университета бросали фризби, позади, спотыкаясь, брел небритый мужчина с бутылкой в бумажном пакете.

Питтман не обращал на все это никакого внимания. Нестерпимо болела рука, забинтованная носовым платком, намокшим от крови. Рана была серьезнее, чем он предполагал. Опять закружилась голова. На этот раз наверняка от потери крови. Следовало обратиться в больницу. Но там потребуют документы и дадут заполнить соответствующие бумаги. К тому же в приемном покое его могут узнать, не исключено, что полиция успела предупредить персонал в больницах о возможном появлении человека с кровоточащей раной на руке. Нет. За медицинской помощью лучше обратиться в другое место.

А что потом? Куда направиться? Он так надеялся получить от отца Дэндриджа ответы на все интересующие его вопросы, а теперь Питтман опять у исходной черты.

"Почему они его убили? — молотом стучало в голове. — Почему не дождались, когда я выйду из церкви?

Да потому, что им нужны были мы оба. Они наверняка следили за отцом Дэндриджем, опасаясь, как бы тот не пустил в ход информацию, полученную от Миллгейта на исповедях. А увидев меня, решили, что мы работаем на пару.

Но какими особо важными сведениями мог располагать отец Дэндридж?

Видимо, даже то, что Миллгейт учился в школе Гроллье, имело какое-то значение, иначе зачем было убивать всех, с кем я вступаю в контакт и веду разговоры о Миллгейте, пытаясь выяснить, что мучило его незадолго до смерти.

Незадолго до смерти".

Питтман вдруг понял, куда должен направиться.


11

<p>11</p>

— Детектив Логан, — произнес он в интерком.

Электронное приспособление загудело и дверь открылась. От Питтмана, когда он вошел, не ускользнуло, что стены в вестибюле дома в Верхнем Вест-Сайде покрыты изящными деревянными панелями. Лифт поднял его на пятый этаж. Вначале он опасался, что в телефонной книге не окажется нужного адреса, затем, что хозяйки не будет дома или же его просто не впустят. Но успокоился, когда на стук вышла хозяйка, придерживая рукой полу уютного домашнего халата. Девушка смотрела на него заспанными глазами. Появление Питтмана скорее позабавило, чем рассердило ее.

Джилл Уоррен, силуэт которой четко обрисовывался в свете солнечных лучей, льющихся из окна, пробормотала:

— Разве вам не известно, что сейчас для меня глубокая ночь?

Как раз на это Питтман и рассчитывал. Что в этот яркий воскресный день Джилл будет отдыхать после ночного дежурства.

— Извините, — сказал он, — у меня не было выбора.

Джилл сладко зевнула, прикрыв рот ладонью, напомнив Питтману машущего лапкой котенка. Хотя ее длинные светлые волосы были стянуты узлом, а лицо слегка опухло от сна, Питтману она показалась очень красивой.

— У вас появились ко мне еще вопросы?

— Мало сказать вопросы.

— Не понимаю.

— Мне необходима ваша помощь. — Питтман вытащил из кармана руку.

— Боже мой! — Теперь Джилл проснулась окончательно. — Входите. Быстро. — Она потащила его в квартиру и закрыла дверь. — Кухня — там. А я-то думаю, почему вы такой бледный. Решила, что после бессонной ночи. Сюда. Кладите руку в умывальник.

Питтман покачнулся. Джилл быстро принесла стул, усадила его, помогла снять плащ.

Тяжелый кольт в правом кармане ударился о стул. Джилл нахмурилась.

— Послушайте. Я понимаю, что это неприлично, — начал Питтман. — Если я помешал... Если у вас кто-то есть...

— Никого.

Еще в больнице Питтман заметил, что Джилл не носит обручального кольца. Тем не менее это вовсе не означало, что она не делит с кем-то свое жилье. Ее друг мог отправиться на прогулку, чтобы не шуметь и дать ей возможность выспаться.

— Я живу одна, — сказала Джилл. — Платок присох к ране. Я отмочу его холодной водой и сниму. Как вы ухитрились?.. Прекрасно. Уже отстает. Вам больно?

— Нет.

— Еще бы. Именно поэтому ваше лицо стало серым. Похоже на порез.

— Разбитое стекло.

— Рана глубокая. Вам следовало обратиться в больницу, вместо того, чтобы приходить сюда.

— Ваш дом оказался ближе.

— Необходимо наложить швы.

— Нет.

Джилл подняла на него глаза и опять занялась раной.

— Что нет? Больница или швы?

Питтман ничего не ответил.

Джилл отмыла запекшуюся кровь и пустила несильную струйку воды на порез.

— Так и держите руку. Я принесу бинты и антисептик.

Когда Джилл ушла, Питтману показалось, что она может убежать из квартиры и сообщить о нем, и испытал огромное облегчение, когда услышал, как Джилл в соседней комнате выдвигает ящики.

Вода разжижала льющуюся из раны кровь, и она розоватой струйкой стекала в раковину. Питтман огляделся и, словно откуда-то издалека, увидел небольшую, светлую, прекрасно обустроенную кухню. Рукавичка в виде кошачьей головы, по его мнению, улыбалась гораздо больше, чем следует.

— Вы такой бледный, — озабоченно произнесла Джилл. — Не понимаю, чему вы улыбаетесь. Вы бредите?

— Немного пошатывает.

— Не свалитесь со стула, ради Бога. — Джилл обхватила его сзади, поддерживая, и наклонилась к раковине.

Он ощутил прикосновение ее груди, но не испытал никаких эмоций, кроме благодарности за заботу.

Джилл тщательно промыла рану, промокнула полотенцем, наложила на порез янтарный антисептик, прикрыла марлевой подушечкой и перевязала бинтом. Через повязку стала проступать кровь. Джилл начала бинтовать быстрее, накладывая бинт слой за слоем.

— Будем надеяться, что кровотечение остановится. В противном случае вы отправитесь в больницу — нравится вам это или нет.

Питтман посмотрел на толстенную повязку на руке. Часть ее порозовела, но пятно не расплывалось.

— Еще один слой, на счастье. — Джилл еще раз обернула его руку бинтом. — Теперь перекочуем в гостиную и вы приляжете.

— Я нормально себя чувствую, — проговорил Питтман. — Прекрасно доберусь сам.

— Какие могут быть сомнения. — Джилл помогла ему подняться и с трудом удержала, когда он едва не упал.

Солнце, льющееся из окон, куда-то исчезло. В следующий момент Питтман обнаружил себя лежащим на диване.

— Не дергайтесь.

— Я так виноват перед вами.

— Положите-ка ноги на эту подушку. Они должны быть выше головы.

— Я не стал бы вас беспокоить, но другого выхода не было...

— Прекратите болтать. У вас не хватает дыхания. Лежите тихо. Я принесу вам воды.

Питтман смежил веки и когда очнулся, то обнаружил, что Джилл, приподняв его голову, поит его из чашки.

— Если не полегчает, выпьете сок. Есть хотите? Например, поджаренный хлеб?

— Поесть?

— Вы разве никогда не ели? Для вас это что-то новое?

— Последний раз я... Пожалуй, какое-то время я питался не очень регулярно.

Джилл помрачнела.

— Ваш плащ изорван. На брюках грязь, как будто вы ползали по земле. Что произошло? Откуда рана?

— Я разбил окно.

— Вы выглядите, как после боя.

Питтман промолчал.

— Вы должны быть со мной откровенны, — сказала Джилл. — Я сильно рискую. Ведь вы никакой не полицейский. Вы Мэтью Питтман, и за вами охотится полиция.


12

<p>12</p>

Слова Джилл повергли Питтмана в шок и заставили приподняться.

— Не надо, — сказала она. — Лежите.

— Когда вы?..

— Ложитесь. Когда я узнала? Секунд через тридцать после того, как вы впервые заговорили со мной в больнице.

— Боже мой! — Питтман вновь попытался привстать, но Джилл положила ладонь ему на грудь.

— Не двигайтесь. Я не шучу. Если кровь не остановится, вам придется отправиться в больницу.

Питтман внимательно посмотрел на нее и кивнул. Выброс очередной порции адреналина в кровь существенно уменьшил головокружение.

— Мэтт, — произнес он.

— Что вы сказали?

— Вы называете меня Мэтью, а все друзья Мэттом.

— Надеюсь, я могу считаться вашим другом отныне?

— Это гораздо лучше, чем видеть во мне врага.

— А вы не враг? Нет?

— Вы поверите, если я скажу, что не враг?

— Особенно, если учесть все ваше вранье.

— Послушайте, я не совсем понимаю. Если вы сразу догадались, кто я, то почему не сообщили в полицию?

— Не сообщила? Но почему вы так думаете? А что, если я вела с вами игру только из страха перед вами? Скрывала, что узнала вас, во избежание неприятностей.

— Вы действительно позвонили в полицию?

— Вы меня, конечно, не помните? — ответила вопросом на вопрос Джилл.

— Не помню? Где мы могли раньше?..

— Неудивительно. Вы постоянно находились в состоянии стресса. На грани срыва.

— И все же я...

— В отделении для взрослых я работаю всего шесть месяцев.

Питтман в недоумении покачал головой.

— До этого я работала в детской реанимации. Ушла, потому что не могла больше видеть, как... Одним словом, я ухаживала за вашим Джереми.

У Питтмана засосало под ложечкой.

— Я была на дежурстве, когда Джереми умер. Вам разрешили пристроиться в уголке палаты, возле сына. Я объясняла вам, что означают цифры на приборах системы жизнеобеспечения. Вы изучали историю его болезни, интересовались значением терминов. Но вы меня не видели. Все ваше внимание было обращено на Джереми. Вы приносили с собой книгу и иногда, когда все затихало, пробегали глазами страницу-другую. И снова смотрели на Джереми, потом на показатели мониторов и опять на сына. Вы как будто пытались передать ему всю свою волю, всю энергию, чтобы он выздоровел.

У Питтмана пересохло во рту.

— Да, все так и было. Глупо, не правда ли?

— Нет. — Глаза Джилл увлажнились. — Это потрясло меня до глубины души. Ничего подобного я раньше не видела.

Питтман попытался привстать и дотянуться до стакана на столике рядом с диваном.

— Не двигайтесь. — И Джилл поднесла стакан к его губам.

— Почему вы так на меня смотрите?

— Припоминаю, как вы заботились о Джереми, — ответила Джилл. — Всякие мелочи. Вы смачивали полотенце в ледяной воде и обтирали его лицо, когда он метался в жару. Он к тому времени уже был в состоянии комы, но вы умывали его, разговаривали с ним так, будто он мог слышать каждое ваше слово.

Питтман поморщился от нахлынувших тяжких воспоминаний.

— Я был убежден, что он слышит. Думал, если мои слова проникнут глубоко в его мозг, он очнется и ответит.

Джилл понимающе кивнула и продолжила:

— Затем у него начались спазмы в ногах, и доктор рекомендовал вам массировать их, чтобы избежать атрофии.

— Да, — с трудом выдавил Питтман. Комок подступил к горлу. — А когда ступни сводила судорога, я натягивал на ноги ботинки на час, затем снимал и через час опять надевал. Хотел, чтобы Джереми нормально передвигался после того, как выйдет из комы и пойдет на поправку.

Когда Джилл заговорила, взгляд ее и тон выдавали сильнейшее эмоциональное напряжение.

— Я следила за вами каждую ночь, всю неделю. Восхищалась вашей преданностью. Два дня отгула провела у его постели. Когда у него начался кризис и случился инфаркт.

Питтману не хватало воздуха.

— Поэтому я не поверила газетам, не могла себе представить, что вы способны совершить убийство. И одержимы лишь одним желанием — покончить с собой из-за собственных проблем и утащить в могилу других. Целую неделю я наблюдала за вами в реанимационной палате и поняла, что вы человек мягкий и не способны нанести вред кому бы то ни было. Во всяком случае, намеренно. Себе — да. Но не другим.

— Вы, наверное, удивились, когда я появился в больнице?

— Скорее, растерялась и не могла понять, что происходит. Потенциальный самоубийца и к тому же убийца не явится в реанимационную палату. Не прикинется детективом и не станет задавать вопросы о Джонатане Миллгейте, ни за что не станет. Вы больше походили на человека, попавшего в ловушку и пытающегося любым способом доказать свою невиновность.

— Я так ценю ваше доверие.

— Не обольщайтесь. Я вовсе не доверчивая простушка. Но я видела, как вы страдали, когда погибал ваш сын. Мне не доводилось встречать такой глубокой любви. Казалось, ваша психика просто не выдержит.

— Итак, вы позволили мне сыграть роль детектива.

— Что еще мне оставалось? Допустим, я призналась бы, что знаю вас. Вы запаниковали бы и оказались за решеткой.

— Или стал бы покойником.


13

<p>13</p>

Кто-то постучал в дверь. Питтман, вздрогнув, посмотрел на Джилл:

— Вы кого-нибудь ждете?

Джилл удивленно вскинула брови:

— Нет, никого!

— Вы закрыли за мной дверь?

— Еще бы! Ведь мы в Нью-Йорке!

Стук повторился.

Питтман заставил себя подняться.

— Принесите мой плащ. Бинты суньте под раковину в кухне. Я спрячусь в стенном шкафу. Только не выдавайте меня.

В дверь забарабанили кулаками.

— Откройте. Полиция.

Джилл повернулась к Питтману.

— Полиция, — повторил тот. — Не исключено. А может, и нет. Не выдавайте меня, прошу вас. — Страх победил слабость. Питтман взял плащ у Джилл и добавил: — Притворитесь, что спали.

— А вдруг это полицейские? Они могут вас обнаружить.

— Скажете, что я заставил вас лгать под страхом смерти.

Дверь содрогалась от ударов.

— Минуточку! — крикнула Джилл и посмотрела на Питтмана.

Тот нежно коснулся ее руки и прошептал:

— Верьте мне. Умоляю. Не выдавайте меня.

Направляясь к стенному шкафу, Питтман незаметно вытащил из кармана плаща пистолет и с сильно бьющимся сердцем укрылся в темной духоте шкафа, между одеждой, плотно закрыв за собой дверь.

Через несколько секунд, которые Джилл, видимо, использовала, чтобы скрыть следы его пребывания в квартире, Питтман услышал, как она накидывает дверную цепочку. Затем послышался щелчок открываемого замка. Он представил, как девушка открыла дверь ровно настолько, насколько позволила длина цепочки, и глянула в образовавшуюся щель.

— Да? Чем могу быть полезной?

— Почему вы так долго не открывали?

— Спала. После ночного дежурства.

— Откройте же!

— Не раньше, чем вы предъявите ваши удостоверения.

К своему изумлению, Питтман услышал удар по двери, треск расколовшегося дерева и звон вырванной цепочки.

Потом тяжелый топот в прихожей. Дверь захлопнулась, в замке повернули ключ.

— Эй, что вы?..

— Где он, леди?

— Кто?

— Питтман.

— Кто?!

— Не прикидывайтесь невинной овечкой. Нам известно, что он поднялся сюда. За вашим домом ведется наблюдение. После того, как Питтман побывал у священника, мы сразу смекнули, что он обойдет всех, кто мог слышать слова Миллгейта перед смертью. И, как видите, не промахнулись.

— Не понимаю, о чем вы.

— Здесь никого нет, — донесся голос из спальни, — я проверил.

— Второй выход есть, леди?

— И в ванной никого, — раздался голос третьего бандита.

— Вы делаете мне больно.

— В кладовой его нет.

— Проверь стенной шкаф в холле.

— Так где же он, леди?

Джилл вскрикнула. Питтман услышал шаги рядом с собой.

Плотный мужчина распахнул дверь, коротко выдохнул при виде Питтмана и стал поднимать пистолет с глушителем, но Питтман выстрелил первым, и бандит рухнул.

В шкафу выстрел прозвучал так оглушительно, что у Питтмана зазвенело в ушах. Он выскочил из укрытия и направил кольт на двух типов, один из которых так выкрутил руку Джилл, что та упала на колени с искаженным от боли лицом.

Глянув на Питтмана с направленным на них пистолетом, бандиты замерли.

— Руки вверх! — взревел Питтман.

Убийцы, глядя на кольт, неохотно повиновались. Джилл в изнеможении опустилась на пол.

— Полегче, — произнес один из них. — У тебя так трясутся лапы, что пушка сама может выпалить.

— Верно, — подал голос второй. — Не осложняй своего положения. Мы из полиции.

— Это вам приснилось. Выше руки. Бросьте оружие за спину.

Бандиты заколебались, взвешивая свои шансы.

— Живо! — Палец на спусковом крючке кольта слегка напрягся.

Оружие с тяжелым стуком упало на пол.

Питтман обошел Джилл, преодолев дрожь, поднял пистолет с глушителем. После перестрелки в церкви в кольте оставался один патрон, и Питтман уложил им бандита, открывшего шкаф. И теперь блефовал, угрожая противникам незаряженным кольтом. Он, правда, успел бесшумно передернуть затвор, и пустой патронник таким образом не был виден.

Бандиты заперли дверь изнутри, и сейчас кто-то барабанил в нее.

— Джилл! Джилл! У вас все в порядке? — спрашивал кто-то тонким голоском.

— Кто это? — спросил Питтман у Джилл.

— Старик из соседней квартиры.

— Скажите, что вы раздеты, не можете открыть, что из-за телевизора не было слышно стука.

Джилл пошла к дверям, а Питтман скомандовал:

— Распахните и поднимите пиджаки.

Года два назад, когда он писал о тренировках в полицейской академии, инструктор пригласил его поучаствовать в семинаре по задержанию преступников. И сейчас Питтману очень пригодился этот опыт.

Бандиты подняли пиджаки, но оружия Питтман не обнаружил, хотя не был уверен, что его действительно нет.

— На колени!

— Послушайте, Питтман!

— Не бойтесь, я не пристрелю вас, как вашего дружка.

— Мы вам верим.

— В таком случае — на колени. Прекрасно. Теперь скрестите лодыжки и сомкните на затылках пальцы.

Пока бандиты выполняли приказ, вернулась Джилл.

— Сосед ничего не заподозрил?

— Думаю, нет.

— Отлично.

— Ничего хорошего. Он сказал, что позвонил в полицию, прежде чем постучаться ко мне.

— Господи, — простонал Питтман. — В таком случае поторопитесь. Мы свяжем этих типов и скроемся.

— Мы?!

— Да, и вы тоже! Они вычислили всех, с кем Миллгейт мог говорить перед смертью, в том числе и священника, у которого я побывал.

— Какого священника?

— Того, о котором вы мне сказали. Отца Дэндриджа. Послушайте, на объяснения нет времени. Священник мертв. Его застрелили. А теперь на очереди вы, потому что знаете по их мнению, слишком много.

— Полиция меня защитит.

— Но ведь и эти из полиции. Они сами сказали. — Глаза у Джилл округлились. Наконец-то до нее дошло, что происходит.


14

<p>14</p>

Пока Джилл одевалась, Питтман связал бандитов по рукам и ногам, использовав для этого бинты и пластырь. Внизу завыли полицейские сирены, и Джилл с Питтманом выскочили в коридор. Встревоженные выстрелом соседи выглядывали из своих квартир, но, едва заметив Питтмана, быстро захлопывали двери.

Питтман подбежал к лифту, но тут же передумал.

— Мы можем оказаться в ловушке, — бросил он и потянул Джилл за рукав к лестничной клетке. Какое-то мгновение она сопротивлялась, но потом заспешила вслед за ним. С пятого этажа они добежали до третьего, потом до второго, а на первом замерли, прислушиваясь к вою приближающихся сирен.

Питтман набрал в легкие воздух и, указывая в конец коридора за спиной, спросил:

— Это выход?

— Да, но...

— Быстро. — Он схватил Джилл за руку и потащил через коридор к небольшому вентиляционному дворику с мусорными ящиками вдоль стен.

— Но здесь тупик!

— Я и пыталась вам это сказать. — И Джилл повернулась, чтобы бежать в обратную сторону.

— А это? — Питтман указал на дверь прямо перед собой, подбежал к ней, повернул ручку и застонал, обнаружив, что она заперта. Стараясь изо всех сил унять дрожь в руках, он вытащил армейский нож и радостно вскрикнул, когда отмычки сработали и дверь распахнулась. Оказалось, что она выходит в коридор здания, примыкавшего к дому Джилл. Как только Джилл прошла вслед за ним, Питтман запер дверь на замок. Пока полиция ее откроет, они с Джилл будут уже далеко. Когда они добежали до Восемьдесят шестой улицы, Питтман представил себе, как патрульные машины съезжаются сейчас к дому Джилл на Восемьдесят пятой.

В двух кварталах к востоку находился Центральный парк. Одежда Джилл — кроссовки, джинсы и свитер — позволяла ей бежать без всякого труда. Она лишь плотнее прижимала локтем сумочку. Еще в больнице, наблюдая за ее уверенными, изящными движениями, Питтман подумал, что девушка наверняка занимается спортом. И вот теперь ее длинный шаг и ровный ритм бега подтвердили его предположение.

Питтман и Джилл перешли на ходьбу, чтобы не привлекать к себе внимания, но, очутившись в парке, снова побежали. Двигаясь на восток, они миновали детскую игровую площадку, затем, свернув на юг, пробежали мимо взрослых, играющих в бейсбол на Большой поляне, оставив позади театр «Делакорт», озеро и замок Бельведер, и выбрали одну из узких тропок, вьющихся в районе парка, известном под названием Рэмбл.

Было уже почти два часа. Солнце, несмотря на апрель, припекало, и когда они достигли уединенной части обширного парка, Питтман был весь в поту. Обогнув группу крупных валунов, они постепенно замедлили бег и наконец остановились.

Издалека доносились звуки сирен. Питтман, пытаясь отдышаться, прислонился к стволу дерева, казавшегося зеленым из-за распускавшихся почек.

— Мне... Мне кажется... за нами не следили.

— Все равно. Это ужасно.

— Что?

Лицо Джилл было непроницаемо, как маска.

— Я еще раз прокрутила ситуацию. Мне не следовало бежать. Просто дома мне стало страшно.

— А сейчас разве вам не страшно? — спросил Питтман.

— Врываются эти типы. Вы убиваете одного. Раньше мне не приходилось видеть, чтобы так... Вы говорили странные вещи. Сбили меня с толку. Думаю, мне следовало дождаться полицейских. — Джилл провела ладонью по своим светлым волосам. — И вам тоже. Они помогли бы.

— Ну да, посадили бы меня за решетку, а потом прикончили.

— Это какой-то бред! Настоящая паранойя!

— А вы, очевидно, считаете нормой, когда к вам в дом врываются убийцы. Я не параноик. Я мыслю рациональными категориями. С вечера четверга везде, где бы я ни появлялся, меня пытались убить. Я не желаю оказаться в тюремной камере и превратиться там в мишень.

— Но теперь меня сочтут соучастницей.

— Вы и есть соучастница. Вы вовлечены в это дело, и полиция не станет вас защищать от убийц.

Джилл ничего не оставалось, как в полном замешательстве качать головой.

— Послушайте, — продолжал Питтман, — я всего лишь пытаюсь спасти вам жизнь.

— Но моя жизнь не нуждалась бы в спасении, не появись вы сегодня в моем доме.

От этой реплики Питтман дернулся так, словно получил пощечину. И хотя неподалеку, на соседней тропе, слышался детский смех, там, где стояли они, наступила мертвая тишина.

— Вы правы, я совершил ошибку.

— Простите, я не должна была вам этого говорить.

— Это вы меня простите, — произнес Питтман и пошел прочь. На его руке висел плащ, карманы оттягивали кольт, трофейный пистолет и обоймы, извлеченные из оружия двоих бандитов.

— Эй! Куда вы направились?

Питтман не отвечал.

— Подождите!

Питтман не реагировал.

— Подождите! — Джилл догнала его. — Я же попросила у вас прощения.

— Но вы сказали сущую правду. Не появись я в вашем доме, все было бы в порядке. И отец Дэндридж остался бы жив, не приди я к нему. И Миллгейт не умер бы, и Берт. Кроме того...

— Нет! Да выслушайте же меня наконец! — Джилл взяла Питтмана за плечи и повернула лицом к себе. — Вы ни в чем не виноваты. И я еще раз прошу прощения за мой упрек. Вы никому не желали зла. А ко мне пришли за помощью, в которой нуждались.

Неожиданно раздались голоса и быстрые шаги. Похоже, по тропинке кто-то бежал. Питтман отступил в кусты, сжимая кольт в кармане плаща. Джилл укрылась рядом. Три бегуна в ярких тренировочных костюмах — двое мужчин и юная стройная женщина, переговариваясь и смеясь, пробежали мимо. И снова все стихло.

— Вы очень рискнули, последовав за мной, — проговорил Питтман. — Вам лучше было позвонить в полицию, как вы и хотели. Заявить, что я заставил вас уйти вместе со мной, что вы опасаетесь нового вторжения бандитов в ваше жилище, и даже сообщить о моей невиновности, хотя в это вряд ли поверят.

— Нет.

— Что нет? Вы не хотите говорить о моей невиновности?

— Вообще ни о чем. Пожалуй, вы правы. В полиции меня допросят и отпустят. Но я по-прежнему буду в опасности. Если даже попрошу взять меня под охрану. Ведь так не может продолжаться вечно. В конечном итоге я опять останусь одна.

— И что же вы собираетесь делать?

— Остаться с вами.

— Со мной?

— Говорите, чем я могу быть вам полезна.


15

<p>15</p>

Одно из отделений «Сити бэнк», чьими услугами пользовалась Джилл, находилось недалеко, к югу от Центрального парка, на пересечении Пятьдесят первой улицы и Пятой авеню. Как обычно по воскресеньям, на Пятой авеню людей было совсем немного. Убедившись, что никто его не слышит, Питтман рассказал, как банкомат проглотил его карточку, видимо, по указанию полиции.

— Но с вашей карточкой пока все в порядке. Они еще не успели ничего сделать. Какую максимальную сумму вы можете взять?

— Точно не знаю. Кажется, банк выдает около тысячи долларов.

— Так много? — Питтман покачал головой. — Но если этих денег не окажется на счету, боюсь, у нас прибавится хлопот.

На лице Джилл появилось какое-то странное выражение.

— Думаю, все будет в порядке.

— Я понимаю, это большие расходы, но следует учесть наше положение. Снимите как можно больше.

Они вошли в вестибюль банка. Джилл сунула карточку в щель машины и, нажав соответствующие кнопки, ответила на все вопросы. Через минуту она уже положила в сумочку внушительную пачку двадцаток и десяток.

— Не забудьте карточку, — напомнил Питтман. — И листок с распечаткой вашего банковского баланса.

Он бросил взгляд на листок, интересуясь, какой информацией мог бы воспользоваться человек, нашедший его. На распечатке была обозначена оставшаяся на счету сумма, и Питтман мгновенно понял, что означало странное выражение на лице Джилл, когда он поинтересовался размерами ее счета.

— Восемьдесят семь тысяч долларов и сорок три цента?

Джилл стало не по себе.

— Да у вас здесь целое состояние.

— Распечатка — документ конфиденциальный. — Ее голубые глаза гневно блеснули.

— Я не сдержался и посмотрел, — извиняющимся тоном ответил Питтман.

— Но вы могли догадаться, что на жалованье медсестры нельзя снимать большую квартиру в Верхнем Вест-Сайде.

Питтман промолчал.

— Вы хотите сказать, что не подозревали о моем состоянии?

— Конечно. Откуда?..

— От дедушки и бабушки. Трастовый фонд. Часть облигаций начала погашаться. Теперь надо решить, как их лучше реинвестировать. Поэтому на счету так много.

Питтман с любопытством смотрел на нее.

— Мое благосостояние для вас проблема?

— Ничего подобного. Просто я подумал, что при такой куче денег вы могли бы угостить умирающего с голоду приличным обедом.


16

<p>16</p>

Ресторан на Семьдесят девятой восточной улице был невелик и непрезентабелен с виду: покрытый линолеумом пол, недекорированные кабины, красные пластиковые скатерти. Однако запеченная телятина, рекомендованная Питтманом, была великолепной, а не очень дорогое бургундское — просто превосходным.

Несколько столиков вынесли на тротуар, где светило солнце, и Питтман сидел рядом с Джилл, с наслаждением уплетая салат.

— Вторая порция, — сказала Джилл. — Мне кажется, вы никогда не насытитесь.

— Я же сказал вам, что голоден. Впервые за последнее время по-человечески ем. А то приходилось жевать на бегу. Как телятина?

— Высший класс! Каким образом вам удалось отыскать этот ресторан? Он не очень-то себя рекламирует!

Питтман доедал сдобренную чесноком булку.

— Я жил неподалеку отсюда. — Воспоминания заставили его помрачнеть. — Когда еще был женат.

— Были? — Джилл поставила бокал с вином на стол.

— Горе и счастье, видно, несовместимы.

— Теперь, кажется, я начала совать нос в чужие дела.

— Здесь нет никаких секретов. Моя жена оказалась сильнее меня. После смерти сына я совсем развалился, а она нет, хотя любила Джереми так же сильно, как я. Она испугалась, подумала, что я до конца дней не оправлюсь, что она потеряла сына, а теперь еще... В общем, она потребовала развод и сейчас вышла замуж вторично.

— Сочувствую. — Джилл едва не коснулась его руки.

Питтман пожал плечами.

— Она поступила весьма разумно. В прошлую среду я уже держал в руке пистолет... Но зазвонил телефон, и...

В широко открытых глазах Джилл мелькнула тревога.

— Вы хотите сказать, что газеты написали правду, что у вас были импульсы к суициду?

— Мягко сказано.

Джилл нахмурилась, лицо ее приняло еще более озабоченное выражение.

— Надеюсь, вы не станете разыгрывать из себя психоаналитика-любителя, — продолжал Питтман. — Мне уже известны все аргументы. «Убив себя, ты не вернешь Джереми». Тонко подмечено. Но, по крайней мере, прекратятся страдания. Да, есть еще аргумент: «Стоит ли идти вслед за сыном. Ведь Джереми отдал бы все, чтобы прожить жизнь до конца». Но дело в том, что моя жизнь гроша ломаного не стоит, не представляет собой никакой ценности. Что же ее жалеть? Знаю, что я идеализирую Джереми. Считаю его умнее, талантливее и остроумнее, чем он был на самом деле. Но отнять у него этих качеств нельзя. Если я и идеализировал его, то совсем чуть-чуть. Отличные оценки в школе. Потрясающее чувство юмора. Особое, присущее ему одному видение окружающего. Умение рассмешить в любой ситуации. А ведь ему было всего пятнадцать. Он мог завоевать весь мир, а вместо этого заболел раком и умер, несмотря на отчаянные усилия врачей. Какой-то бандит с пистолетом в руках грабит в данный момент винную лавку, и этот подонок жив, а сын умер. Я не могу дальше жить, все поставлено с ног на голову. Не могу оставаться в мире, который Джереми никогда не увидит. Не могу жить, вспоминая его муки, по мере того как болезнь сжирала его. Не могу вынести...

Конец фразы повис в воздухе. Питтман спохватился, что говорит слишком громко и быстро. На него уже стали оглядываться. Джилл сидела подавленная, откинувшись на спинку стула.

Питтман развел руками и пробормотал извинение.

— Нет, — ответила Джилл. — Я не стану разыгрывать из себя психоаналитика-любителя.

— Иногда на меня такое накатывает, что я не в силах сдержаться.

— Понимаю.

— Вы очень добры. Но с какой стати вы должны выслушивать все мои излияния?

— Доброта тут ни при чем. Вам просто-напросто необходимо время от времени избавляться от всего, что накопилось в душе.

— Это не так.

— Что?

— Избавляться... Думаю, что... — Питтман опустил глаза. — Полагаю, нам лучше сменить тему.

Джилл сложила салфетки, тщательно выровняв края.

— Хорошо. Тогда расскажите, что произошло в четверг ночью. Как вы попали в эту историю?

— Да, — согласился Питтман, гнев сменился смущением. — И это, и все остальное.

Он рассказывал целый час. Говорил негромко, умолкая всякий раз, когда кто-нибудь проходил мимо. И продолжал, когда Джилл расплатилась и они неторопливо двинулись по Семьдесят девятой улице.

— Какой-то кошмар.

— Богом клянусь, все это правда, — сказал Питтман.

— Но должен же быть способ докопаться до истины.

— Вот я и ищу его изо всех сил, этот способ.

— Не исключено, что вы воспринимаете все несколько однобоко. Кто-то должен помочь вам взглянуть на события под иным углом зрения. Давайте подумаем вместе, — сказала Джилл. — Итак, Миллгейта увезли из больницы после того, как некий репортер добрался до секретного доклада Министерства юстиции, из которого явствует, что Миллгейт был замешан в тайной попытке закупить ядерное оружие в бывшем Советском Союзе. Увезли потому, что опасались, как бы в больницу не проникли журналисты.

— Они опасались также отца Дэндриджа, — добавил Питтман. — Мало ли, что мог старик выболтать ему на исповеди, появись тот в больнице.

— Вы последовали за Миллгейтом в Скарсдейл. Проникли в его комнату, чтобы оказать помощь, но неожиданно появилась медсестра.

— Она слышала, как Миллгейт произнес несколько слов. «Данкан». Что-то о снеге. Потом «Гроллье». Гроллье, кстати, не фамилия, а название средней школы, в которой учился Миллгейт. Так сказал отец Дэндридж.

— Видимо, все это важно, раз они пошли на убийство?

На Пятой авеню Питтман затоптался на месте.

— В чем дело? — спросила Джилл.

Питтман посмотрел направо. Там, у ступеней музея «Метрополитэн», было настоящее столпотворение: уличные торговцы, автобусы, многочисленные такси. Конные полицейские пытались поддерживать порядок.

— Во-первых, мне кажется, что все взоры устремлены на меня, — произнес Питтман, покосившись на переброшенный через руку, набитый оружием плащ. — И во-вторых, я хочу как можно больше узнать о школе Гроллье.

С этими словами он увлек Джилл за собой на Семьдесят девятую улицу.

— Но как это сделать? Сведения о школе можно получить только в библиотеке или в университете. А сегодня воскресенье. Все закрыто.

— Есть и другие способы, — возразил Питтман.


17

<p>17</p>

Недавно побывавшее под пескоструйным аппаратом здание на Восемьдесят второй восточной улице смотрело на Ист-Ривер и идущую вдоль реки скоростную дорогу «Франклин Делано Рузвельт». Когда Джилл и Питтман свернули в тупик, известный как «Терраса Грейси», шум движения с «Ф.Д.Р.» стал едва слышен. Было уже почти пять часов, и заметно похолодало.

Джилл посмотрела на высокое кирпичное здание.

— Вы знакомы с кем-нибудь из обитателей этого дома?

— Здесь живет человек, у которого я когда-то брал интервью, — ответил Питтман. — Еще в самом начале этой истории я понял, что люди, с которыми мне приходилось по долгу службы беседовать, могут оказать неоценимую помощь. И моя бывшая жена, и все мои друзья сейчас наверняка на крючке у полиции. Но вряд ли сыщики вспомнят о людях, с которыми я встречался как репортер.

И все-таки Питтман нервничал.

В ухоженном вестибюле их приветствовал облаченный в униформу швейцар:

— Чем могу служить?

— Мы к профессору Фолсому. Он дома? Не знаете?

— Профессор только что возвратился с послеполуденной прогулки. Он ждет вас?

Питтман вздохнул свободнее. Ведь профессор мог переселиться в другое место или, что еще хуже, в мир иной.

— Скажите ему, пожалуйста, что я репортер и хочу поговорить с ним о неизвестной работе Уитмена[3], которую ему посчастливилось открыть.

— Будет сделано, сэр.

Пока швейцар звонил по телефону на стойке у стены, они ждали, никак не проявляя своего нетерпения. Только Джилл в недоумении прошептала:

— Уитмен? Какое имеет отношение Уитмен к нашему делу?

Вернулся швейцар.

— Профессор Фолсом будет счастлив принять вас.

Швейцар назвал номер квартиры и провел их мимо большого камина к лифту в дальней части вестибюля.

— Спасибо.

— Уитмен? — повторила Джилл, как только закрылись двери кабинки.

— Профессор Фолсом — специалист по творчеству Уитмена. В свое время преподавал английскую литературу в Колумбийском университете. Но лет пятнадцать тому назад оставил работу. Однако возраст не повлиял на его энергию. Он продолжил исследовательскую деятельность и пять лет назад наткнулся в одной из старых газет на труд Уитмена. Открытие вызвало острейшую дискуссию. Является ли произведение аутентичным? Действительно ли это неизвестное стихотворение Уитмена? Некоторые ученые отрицали этот факт. Проблема показалась мне интересной для широкого читателя, и я написал статью. Фолсом — чудесный старикан.

— Но он может узнать вас и вызвать полицию!

— Ему и в голову не придет, что репортер, с которым он беседовал пять лет назад, и маньяк, находящийся в центре внимания прессы, одно и то же лицо. Кроме того, у него нет телевизора, и встреча с газетчиком может его немного развлечь.

— Развлечь?

— Ну да, профессор почти не читает газет.

— Откуда же он узнает новости?

— Они ему не интересны. Он фанатик в области исторических наук, а также специалист в области образования. Думаю, нет ни одного колледжа, ни одной начальной школы, о которых он не знал бы.

Выйдя из лифта на пятнадцатом этаже, Питтман постучал в дверь.

Ее открыл высокий, немного сутулый пожилой человек в сером пиджаке спортивного покроя, белой рубашке и желтом в полоску галстуке, оттенявшем его немного бледное лицо, совершенно белую маленькую бородку и такие же белые волосы. Большие очки в металлической оправе с трифокальными линзами не могли скрыть глубоких морщин вокруг глаз.

— Профессор, меня зовут Питер Логан, а это Джилл, мой друг.

— Да. Швейцар сказал, что вы репортер. — Высокий голос профессора звучал очень мягко.

— Я готовлю статью о стихах Уитмена, тех, что вам удалось найти. В свое время вокруг них возникло много споров. Интересно знать, чем все кончилось.

— Вы искренне верите, что ваших читателей это заинтересует?

— Меня, по крайней мере, заинтересовало.

— Проходите, пожалуйста. Я всегда счастлив побеседовать об Уитмене.

Профессор провел их через прихожую, где у стены стоял прекрасно сохранившийся ореховый стол. Через открытые двери прихожей с обеих сторон виднелись другие образцы антикварной мебели.

— Прекрасная коллекция, — произнес Питтман.

— Благодарю вас.

В гостиной все предметы тоже были антикварными.

— Американская работа, — охотно объяснил профессор. — От середины до конца XIX века. Этот секретер принадлежал Натаниелу Хоторну[4]. Тот ларец — Эмерсону[5]. А креслом-качалкой владел Мелвилл[6]. Когда была жива жена, — он посмотрел на стену с фотографией очень миловидной пожилой дамы, — мы увлекались коллекционированием.

— А что-нибудь из вещей Уитмена у вас есть?

— Старый лис шагал по жизни налегке. Но я все же ухитрился найти несколько предметов. Они в спальне. В том числе и кровать, на которой я сплю. — Все это профессор говорил не без гордости. — Присаживайтесь. Не хотите ли чаю?

— Чай — это прекрасно, — сказала Джилл. Следующие полчаса они обсуждали вопросы поэзии и проблемы недавно открытых стихов с одним из самых обаятельных людей, которых когда-либо приходилось встречать Питтману. Питтман завидовал этому человеку. Припомнив слова Фолсома о его покойной жене, Питтман удивился, как можно, достигнув столь преклонного возраста, так сохраниться, несмотря на искреннюю скорбь.

Наконец он почувствовал, что настало время задать ключевой вопрос.

— Благодарю вас, профессор. Вы чрезвычайно любезны. Я и так отнял у вас массу времени.

— Ничего подобного. Меня мало кто навещает. Особенно после смерти жены. Только благодаря ей я вел активный образ жизни. Даже студенты теперь не приходят, не то что в былые времена.

— Не могли бы вы просветить меня еще в одной области? Один мой друг ищет хорошую школу для сына. Хочет поставить его на рельсы, ведущие в Гарвард или Йель. В частности, подумывает о Гроллье.

— Академии Гроллье? В Вермонте? Но если ваш друг не очень богат и не слишком знаменит, его, пожалуй, ждет разочарование.

— Настолько элитное заведение?

— В Гроллье учится не более трехсот человек. Ежегодно туда принимают семьдесят мальчиков, и места обычно расписаны со дня рождения будущего ученика. Комната, питание и обучение обходятся пятьдесят тысяч в год, к этому надо добавить щедрые пожертвования родителей на развитие Академии.

— Нет, для моего друга это слишком накладно.

Профессор Фолсом согласно кивнул.

— Я против системы образования, построенной на богатстве и привилегиях. Но справедливости ради следует сказать, что учат в Гроллье превосходно. Немного жестко и консервативно, на мой взгляд, но превосходно.

— Жестко? Консервативно?

— Программа обучения строится без учета индивидуальности. Студенту навязывают знания вместо того, чтобы дать ему возможность самостоятельно овладевать ими. Латынь. Греческий. Всемирная история с уклоном на Великобританию. Философия, в частности античная. Политология. Европейская литература, опять-таки с упором на Великобританию. Совсем мало литературы американской. Возможно, именно поэтому я не испытывал энтузиазма в отношении Гроллье. Экономика, алгебра. И, конечно, спорт. Мальчишка, обучающийся в Академии, если он не преуспеет в спортивных дисциплинах — в первую очередь в футболе и академической гребле, видах командных, — очень скоро оказывается отторгнутым.

— Соучениками?

— И самой школой, — ответил профессор. Он как-то вдруг постарел и выглядел очень усталым. — Цель Гроллье — вырастить игроков, способных выступать в команде под названием «Истеблишмент». Как вам известно, нонконформистское поведение вовсе не считается достоинством в обществе патрициев. Элите прежде всего требуются осторожность вкупе с консенсусом. Студентов там учат думать и поступать, как положено членам узкого круга, чьи интересы им предстоит выражать в будущем. На этом и построена вся система воспитания, — как физического, так и духовного.

— Очень похоже на программирование личности, — заметил Питтман.

— В определенном смысле любое обучение является таковым, — заметил профессор. — Но Гроллье дает прекрасную подготовку. Многие выпускники стали известными людьми. — Он назвал имена нескольких послов, губернаторов и одного президента Соединенных Штатов. — И это не считая многочисленных крупных финансистов.

— Кажется, Джонатан Миллгейт тоже учился там?

— Да, среди дипломатов есть много выпускников Гроллье. Юстас Гэбл. Энтони Ллойд.

Эти имена прозвучали настолько неожиданно, что Питтман вздрогнул.

— Юстас Гэбл? Энтони Ллойд?

— Советники многих президентов. Они добились таких успехов на поприще дипломатии, что их стали называть «Большими советниками».

Питтман изо всех сил старался скрыть охватившее его возбуждение.

— Какая прекрасная школа! — только и произнес он.

— Для некоторых весьма специфического типа высокорожденных учеников.


18

<p>18</p>

Когда они вышли из здания, тени сгустились и заметно похолодало. Весь дрожа, но вовсе не от холода, Питтман в конце тупика поднялся по ступеням на променад высоко над Ист-Ривер. Джилл последовала за ним.

— Академия Гроллье. И не только Миллгейт, но и Юстас Гэбл, и Энтони Ллойд.

— "Большие советники", — добавила Джилл.

— Впервые слышу об этом. — Питтман повернулся к Джилл. — Как вы думаете, не учились ли там и остальные — Уинстон Слоан, Виктор Стэндиш?

— Допустим, учились. Ну и что из этого?

— Да... Что же такое связано с Академией Гроллье, что «Большие советники» решили убить Миллгейта, а вину взвалить на меня? Они убили отца Дэндриджа и ... Только для того, чтобы никто не понял, почему Миллгейт одержим мыслью о Гроллье.

— Может быть, мы заблуждаемся и Миллгейт просто бредил?

— Нет, — настойчиво произнес Питтман. — Если я в это поверю, у меня не останется надежды достигнуть цели. И тогда придется все бросить. Оборвется ниточка, за которую можно ухватиться. — Опять его стала бить дрожь, и чувствовал он себя отвратно, ощущая тяжесть оружия, которое таскал за собой. — Но допустим, это был бред... Что дальше? Как быть с вами? Вы не можете вернуться домой, не можете использовать кредитную карточку, чтобы снять номер в отеле. Вас сразу найдут.

— А вы где намерены провести ночь?

Питтман не ответил.

— А где до этого ночевали? — не унималась Джилл. — Где?..

— В парке на скамье и еще на полу в зале ожидания в реанимации.

— Боже мой!

— Может быть, обратиться в полицию — это не такая уж плохая идея? Позвоните. Не исключено, что они защитят вас.

— Надолго ли? А что будет, когда снимут охрану? Решено. Я остаюсь с вами, — заявила Джилл.

— Смотрите, как бы потом не раскаяться.

— Но сейчас это самый приемлемый для меня вариант. К тому же вы забыли об одном обстоятельстве.

— Ваши деньги?

— И деньги тоже. Мне, конечно, не надо зарабатывать на жизнь. Я просто люблю свою работу. Она мне нужна. И сейчас...

— Что сейчас?

— Меня замучает совесть, если вы потерпите неудачу. Вам необходима помощь.

Питтман с трудом сдерживал обуревавшие его чувства. Он лишь осмелился прикоснуться к ее руке и произнес:

— Спасибо.

— Если не я, то кто сменит повязку на вашей руке?

Питтман улыбнулся.

— Вам следует чаще улыбаться, — заметила Джилл.

Питтман устыдился своей радости, и улыбка угасла.

Джилл посмотрела в сторону Ист-Энд-авеню.

— Я должна позвонить в больницу, сказать, что не выйду на дежурство. Они еще успеют найти замену.

Джилл вышла из телефонной будки обескураженная.

— Что-то не так?

— Моя начальница в реанимации... К ней обращалась полиция.

— Полицейские обыскали вашу квартиру и таким образом вышли на больницу.

— Еще начальница сказала, что ей звонил кто-то из моих друзей, сообщил, что со мной все в порядке, но на работу я не выйду.

— Кто бы это мог быть?

— Какой-то мужчина.

Питтман весь напрягся.

— Это люди Миллгейта. Пытались прикрыть операцию. Если бы вы и оказались сегодня в больнице, то уж точно не на шестом этаже. Но ваша начальница не стала бы беспокоиться и звонить в полицию, потому что ваш «друг» сообщил, что с вами все в порядке.

— Вот теперь мне по-настоящему страшно.

— Но мы так и не решили, где заночуем.

— Есть идея.

— Какая же?

— Двигаться дальше, не останавливаясь.

— Ну тогда я просто загнусь.

— Не обязательно. Вам нужно побывать в библиотеке, но она откроется только завтра.

— Дааа... — протянул Питтман.

— Однако библиотеки имеются и в других городах. Вместо того, чтобы ждать до завтра, сядем в поезд. Там вполне можно поспать.

— В поезде?

— Я всегда пользуюсь ночным экспрессом, когда отправляюсь туда кататься на лыжах.

Питтман не понял, куда именно.

— Вермонт, — уточнила Джилл.

Наконец до Питтмана дошло.

— Да, конечно. Ведь профессор Фолсом сказал, что Академия Гроллье в Вермонте.


Часть четвертая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

<p>Часть четвертая</p>
<p>1</p>

В спальный вагон билетов не оказалось. Но это не играло никакой роли — Питтман настолько обессилел, что был готов спать где угодно. Вскоре после отхода поезда от вокзала Пенсильвания они с Джилл перекусили сэндвичами и кофе, которые девушка успела купить на станции. Билеты приобрела тоже она: Питтман не хотел показываться на публике. По той же причине он выбрал место у окна в той части вагона, где было меньше пассажиров. Помещенные в газетах и показанные по телевидению фотографии имели мало общего с его теперешним обликом, но все же лучше не рисковать.

Монотонный стук колес убаюкивал. Убедившись в том, что никто не проявляет к нему ни малейшего интереса, Питтман облокотился о свою сумку, захваченную из убежища О'Рейли, и стал смотреть на убегающие назад дома за окном, потом спросил у Джилл, сколько ехать до Вермонта, но ответа не услышал — уснул крепким сном.

<p>2</p>

— Просыпайтесь!

Питтман почувствовал, что кто-то трясет его за плечо.

— Пора вставать.

Он медленно открыл глаза.

Джилл сидела рядом. Она была умыта, волосы причесаны. В этот ранний час девушка выглядела на удивление энергичной и, само собой, весьма привлекательной.

— А что я знаю... — сказала она. — Вы, оказывается, храпите.

— Прошу прощения.

— Никаких проблем. Вы, должно быть, совершенно без сил. Мне никогда не доводилось видеть человека, способного так крепко спать в столь неудобной позе.

— По сравнению со скамейкой в парке это просто отель «Ритц».

— Вы помните, как мы пересаживались в другой поезд?

Питтман отрицательно покачал головой. Вагон почти совсем опустел. Поблизости не было никого, кто мог бы их услышать.

— В таком случае вы весьма убедительно продемонстрировали сеанс хождения во сне, — заявила Джилл. — Держу пари, если бы не пересадка, вы не проснулись бы даже для того, чтобы сходить в туалет.

Питтман с трудом приподнялся на сиденье, где, скорчившись, провел ночь. Спина ныла.

— Где мы?

— В нескольких милях от Монтпильера, штат Вермонт. — Джилл подняла плотную штору на окне.

Хотя солнце едва взошло над горизонтом, Питтман сощурился. Его взгляду открылся ряд сосен, уступивших место покатому зеленому холму, где паслось на склоне стадо. На противоположной стороне довольно узкой долины находились невысокие, поросшие лесом горы, кое-где покрытые снегом.

— Сколько же сейчас времени?..

— Шесть пятнадцать.

— Кофе совсем не осталось?

— Только в прекрасном сне.

— В таком случае разбудите меня, пожалуйста, когда приедем на место.

— Не глупите, — строго произнесла Джилл. — Вставайте. Как только поезд остановится, я должна быть готова к пробежке.

— Вы всегда кипите энергией в такую рань?

— Нет, только с перепугу. Кроме того, для тех, кто привык дежурить ночами, сейчас не раннее утро, а скорее вечер.

— Ну, это не для меня. — Питтман ощущал резь в глазах, как от песка.

— Сейчас я вам кое-что шепну, и вы сразу проснетесь. Согласны?

— Ну, если только это что-то хорошее, пожалуйста!

— Завтрак. И я за него плачу.

— У вас нет выбора, потому что в кармане у меня ни гроша. Но, должен заметить, вы обладаете огромной силой убеждения.

<p>3</p>

— Монтпильер? Звучит совсем по-французски.

— Первыми поселенцами в этом районе и были французы.

— И это называется столицей Вермонта? — Питтман сидел с Джилл в ресторане за столиком у окна, из которого открывался вид на живописную улицу с домами в стиле Новой Англии. — Похоже, здесь живет не очень много людей.

— Менее десяти тысяч. А во всем штате около шестисот.

— Прекрасное место для беглецов.

— И еще для школы, изолированной от внешнего мира, где учат, как стать аристократами.

Питтман отпил немного кофе и произнес:

— В вашем голосе я уловил едва заметные нотки неодобрения.

— Едва заметные? Вовсе нет. Родители пытались воспитать меня именно таким образом — в духе снобизма. До сих пор они в ужасе от того, что их дочь — медсестра. «Ах, эти больные! Ах, эта кровь!»

— Мне кажется, у вас больше денег, чем...

— В приличном обществе это не принято обсуждать.

— С манерами у меня всегда были сложности.

— Миллионы.

Питтман моргнул и поставил стакан на стол.

— По совести, я никогда не знала, сколько именно, — продолжала Джилл. — Мои родители не говорили об этом. Мы по-разному смотрим на жизнь. Меня даже хотели в наказание лишить наследства.

— Так вот почему вы упомянули о трастовом фонде ваших дедушки и бабушки.

— Это они заработали все деньги, но сумели остаться людьми. Зато папочка с мамочкой полагают, что богатство дает им право относиться к людям свысока.

— Я смотрю, вы не на шутку рассердились.

— Я же сказала вам, что люблю людей, стараюсь им помочь, никогда не манипулирую ими. Дедушка с бабушкой предвидели семейный конфликт и открыли трастовый фонд на мое имя, подарив мне, таким образом, независимость.

— Мы с вами одинаково мыслим. Когда я был репортером...

— Были? Да вы и сейчас репортер.

— Нет. Сейчас я составитель некрологов. Но было время... еще до смерти Джереми... до того, как я развалился... Больше всего мне нравилось готовить разоблачительные статьи о коррупции среди самодовольных представителей истеблишмента, особенно в правительстве. С каким удовольствием я стаскивал их с пьедестала, заставляя в полной мере испытать ту жизнь, которую ведем мы — пасынки этого мира.

— Стаскивали с пьедестала аристократов вроде Джонатана Миллгейта?

— Я делал для этого все, что мог.

— Только никому не говорите. Не то подумают, что у вас были серьезные мотивы и что вы действительно хотели...

Она так и не произнесла «уб