Деннис Этчисон

Калифорнийская Готика


Пролог

<p>Пролог</p>

В долине стояла тишина и безветрие.

Сосны, неподвижно застывшие на вершине холмов, казались выгравированными на горизонте, чтобы яснее обозначить грань между кромкой леса и чашей неба. Утренняя роса цеплялась за листья дубов, стволы манзониты[1] были едва различимы в клочьях тумана.

Дымка вскоре рассеялась, и стали различимы кусты сирени. Серые оттенки сменились лиловыми, пурпурно-красными и бледно-голубыми. Солнце поднялось выше, вырвав из тени бурую листву мамонтовых деревьев, и лес ожил.

Далекие всполохи лесного пожара так и остались плоско двухмерными на фоне естественных стен Стейт-парка, лишавших пейзаж перспективы. Ощущение глубины возникало ниже, вблизи каньонов, где вдоль узкой проселочной дороги тянулись заросли кустиков шалфея.

Поблескивавшие то тут, то там мелкие осколки кварца и гранита угрожали проколоть колеса любому забравшемуся сюда джипу или грузовику-пикапу.

Сегодня было первое мая, день очередного инспекционного объезда.

В такие поездки обычно отправлялись парами. Однако нашествие какого-то особенно свирепого гриппа уменьшило численность работников лесной службы почти на сорок процентов, так что в кабине грузовичка сидел только один человек. Это был молодой мужчина, худой, с тонкими обветренными губами, жидкими прядями волос, свисавшими на покатый лоб, и застенчиво-почтительным лицом. Юноша принадлежал к категории тех, кто предпочитает работать как можно дальше от города, незнакомых людей и вопросов, на которые нет готовых ответов. Все необходимые инструменты лежали в кузове — лопаты и мотки веревки, пилы и цепи, «запаска» и огнетушитель. Санитарная сумка, спрятанный в «бардачке» ленч и подробная карта местности находились в кабине под присмотром лучшего друга, черного лоснящегося Лабрадора по кличке Джимбо.

Работа лесничего состояла в том, чтобы поддерживать в порядке дорогу, отыскивать следы эрозии и отмечать все необычное. На его маршруте имелось несколько частных охотничьих домиков. По инструкции их следовало проверять, то есть бегло осматривать снаружи и делать соответствующую отметку в журнале. Некоторые из них находились в пожизненной аренде — старые фермы, появившиеся здесь задолго до того, как земли в этом районе приобрело министерство внутренних дел. Другие снимались приезжими на летние месяцы либо — в редких случаях — на целый год. Лесной службе не было никакого дела до того, что здесь происходит, — лишь бы не вырубался кустарник и не затевалось без надлежащего разрешения новое строительство. Дым, поднимающийся из трубы, лошади или мулы возле изгороди, огородные грядки с овощами — это никого не касалось. А вот оползень, съехавшая со скального фундамента горная хижина или явственно различимые следы взлома уже давали повод остановиться. Если ничего подобного не замечалось, лесничий проезжал мимо, не задерживаясь. У него даже не было никакого оружия, как не было до сих пор и причин пользоваться радиосвязью. Однажды он захватил с собой магнитофон, но на лоне природы музыка оказалась совершенно неуместной, механические ритмы поп-песенок как-то не сочетались с великолепием окружающего ландшафта. Сотворенные при помощи чудес техники, звуки эти не могли соперничать с величием природы. Сдержанная, почтительная тишина была частью характера парка-заповедника, его спокойного достоинства. Стук упавшего камня, хруст сломанной ветки или шорох птичьего крыла под сенью деревьев разносились на целые мили по всем направлениям, сливаясь с несравненной симфонией природы.

Вот почему юноша вздрогнул, услышав выстрел.

— Спокойно, малыш, — сказал он собаке.

Затем убрал ногу с педали газа. Эхо оборвалось быстро, но он успел сориентироваться. Стреляли где-то рядом, в каньоне. Вслед за сухим коротким треском выстрела прозвучал металлический щелчок — значит, кто-то всего лишь практиковался в стрельбе, выбрав в качестве мишени скорее всего консервную банку. В нескольких сотнях футов от дороги на берегу мелководной речушки приютился домик.

За первым выстрелом последовали другие, разделенные коротким промежутком, — стрелявшему требовалось время, чтобы передернуть затвор. Каждый сопровождался характерным металлическим щелчком.

— Похоже на двадцать второй, верно, Джимбо? — сказал парень, поглаживая пса.

С этими словами он выключил двигатель, ожидая, пока стрелявший перезарядит ружье. Застывшая между передними колесами автомобиля ящерица немного подождала и скрылась, юркнув куда-то за дерево.

Пес приподнялся и положил лапы на приборную панель.

В следующее мгновение прогремел очередной выстрел. Теперь уже не из обычного охотничьего ружья. Выстрелы так быстро следовали один за другим, что почти сливались в очередь, как при стрельбе из автомата. Звук тоже был другим, нетипичным для выстрелов из ружья — более низким и басовитым, что свидетельствовало в пользу полуавтоматического оружия довольно крупного калибра, запрещенного федеральным законом. Впрочем, выдача охотничьих лицензий не входила в круг обязанностей лесной службы. Достаточно звонка рейнджерам — и вопрос будет улажен.

Юноша поднял микрофон.

Торопившаяся вверх по стволу дерева ящерица остановилась, настороженно вглядываясь в сторону оврага.

Джимбо резко выпрыгнул из кабины.

— Эй!..

Пес поскреб когтями землю в том месте, где совсем недавно находилась ящерица, и устремил взгляд в какую-то точку на склоне холма.

Молодой человек вздохнул, положил на место микрофон, выбрался из машины и перешел через дорогу. Он попытался обнять собаку, но почувствовал, что она чем-то встревожена.

— Да что это с тобой, малыш? Ты же и раньше слышал выстрелы...

Затем проследил за взглядом Джимбо.

И тут же заметил что-то, быстро мелькнувшее за кустом, — пятно обнаженной плоти за ветвями перечного дерева.

— Наверное, какой-нибудь любитель купаться голышом, — произнес он, опуская глаза.

Когда он попытался просунуть пальцы под ошейник, пес рванулся вперед, прямо через кусты.

Через несколько секунд раздался истошный визг.

— Джимбо!

Лесничий поспешил к оврагу и начал спускаться вниз по склону, но не удержался и, чтобы не упасть, побежал. Он сумел остановиться только тогда, когда путь ему преградило старое земляничное дерево. С трудом устояв на ногах, он отряхнул с ладоней крошки красной коры и снова окликнул собаку:

— Беги сюда, малыш!

Больше он сказать ничего не смог, потому что увидел ее. Она стояла на коленях на дне оврага. Джимбо сидел перед ней, покорно, как перед королевой, с протянутой лапой. У нее было стройное тело, красивая крепкая спина, широкие плечи и длинные мускулистые ноги, а литые груди и ягодицы напоминали белое золото.

— Все в порядке, — сообщила она. — Просто наступил на осколок стекла.

Женщина встала. Она была полностью обнаженной, если не принимать в расчет прямые темные волосы, такие длинные, что казалось, будто она никогда в жизни не подстригала их.

— Спасибо, — сказал он, невольно отводя глаза.

— Кто ты? — В ее голосе совершенно не слышалось никакого смущения, одно только любопытство.

— Меня зовут Сэм, — пробормотал он.

— Привет, Сэм!

Женщина повернулась и направилась к охотничьему домику.

Он увидел тачку, лопату, воткнутую в землю у края глубокой, большой ямы, а также два седла, лежащих на крыльце. Пес последовал за ней и улегся на крыльце рядом с дулом винтовки, зализывая рану.

— Извините за беспокойство, — произнес Сэм, чувствуя, что необходимо что-то сказать. — Я просто проезжал мимо. Пошли, малыш!

Собака даже не пошевелилась.

Лесничий зашагал через двор к машине.

— Осторожно, здесь много стекла, — донесся до него голос обнаженной незнакомки.

Сэм посмотрел под ноги и увидел множество осколков. Они громко хрустели и впивались в подошвы ботинок. Двор почти полностью был усеян блестящей стеклянной пылью от расстрелянных из ружья бутылок. Возле пеньков спиленных деревьев валялись десятки, если не сотни простреленных пулями, покореженных консервных банок. От холма прямо к крыльцу вела узкая, протоптанная в грязи дорожка.

Это могло показаться чудом, но незнакомка не поранила ног, хотя шла босиком. На ее изящных розовых ступнях не было видно ни единой царапины. Чувствовалось, что она прекрасно знает маршрут.

У крыльца она остановилась, слегка расставив ноги и повернувшись к нему спиной. Неожиданно нагнувшись, она что-то подняла с земли. Когда женщина наконец повернулась к лесничему, в ее руке он увидел автоматический пистолет.

— Я так и думал, — спокойным тоном произнес Сэм. — Кольт сорок пятого калибра, армейская модель. Я услышал его оттуда, с дороги.

Женщина извлекла из рукоятки пустую обойму, вставила новую и загнала патрон в патронник.

— Осторожнее! — предупредил он. — Предохранитель снят!

— Знаю.

Она подняла пистолет. Сэм шагнул в сторону. Дуло пистолета последовало за ним, затем соскользнуло с его груди, нацелившись на бутылку, торчавшую в земле рядом с его ногой. Лесничий застыл на месте, и женщина выстрелила. Бутылка разлетелась вдребезги.

— Ух ты! Хорошо стреляете! — восхищенно произнес Сэм, когда звук выстрела стих.

Пистолет в руках незнакомки даже не дрогнул.

— Собираешься меня арестовать?

— Закон не имеет ничего против стрельбы по мишеням.

— Так ты не легавый?

— Черт побери, сто лет не слышал это слово. — Молодой человек попытался улыбнуться, сделал глубокий вдох и медленно, так что его щеки слегка раздулись, выдохнул. — Не беспокойтесь. Я всего лишь лесничий.

— Ах да, — отозвалась женщина. — Я видела твой грузовик.

— Неужели?

— Правда. Один раз. Забыла, какой это был день. — Она наклонила голову, задумчиво разглядывая юношу. Пистолет по-прежнему оставался у нее в руке, но теперь он смотрел дулом вниз, как будто еще не определив для себя цель. Наконец она спустила предохранитель. — Сэм... а дальше?

— Э-э-э... Карлайл. А как вас зовут?

— Джуди.

— Джуди... а дальше?

— То есть... Сьюзи. Сьюзен... Джонс.

— Отлично. Ну здравствуйте, Сьюзи. Вы здесь живете?

Женщина утвердительно кивнула.

— Но не одна, — добавил он.

— Одна.

— Понятно. — Лесничий тоже кивнул, сделав вид, что поверил ей. — Это ведь дом старика Миллера, верно?

— Миллера?

— Он хозяин, а вы, должно быть, арендуете его дом.

— Точно.

Сэм снова кивнул.

Они так и продолжали стоять, разделенные пространством двора, глядя друг на друга. Сэм наконец нашел силы посмотреть ей прямо в глаза, однако солнце у нее за спиной мешало ему получше рассмотреть черты ее лица. Даже не пыталась прикрыть свое обнаженное тело, как будто нагота была для нее чем-то совершенно нормальным. Рядом с ружьями, под седлами лежала коробка с патронами. Стремена были все ржавые, похоже, ими давно не пользовались.

— А где ваша лошадь? — неожиданно нарушил молчание юный лесничий.

— Мне пришлось ее пристрелить.

— Это, должно быть, нелегко.

— Да нет. Не так уж и трудно.

Глина на лопате была свежая. Земля у края ямы уже начала подсыхать, как это бывает с холмиком возле свежей кротовой норки.

— Поэтому вы и копаете?

— Что?

— Яма. Она для того, чтобы закопать лошадь?

— Верно.

— Тяжелая работа.

— Справляюсь.

— А другая?

— Что другая?

— У вас же вот тут два седла.

— Другая сдохла уже давно.

Женщине вряд ли могло быть много лет при таком стройном и гибком теле.

— Без лошади здесь никак не обойтись, — сказал Сэм. — Если только у вас нет грузовика. Как вы сюда вещи и продукты доставляете?

— Я была в городе. Ездила в супермаркет. Но мы многое сразу привезли с собой.

— Мы?

— То есть я.

— А давно вы здесь?

— А что?

— Да просто интересно, — ответил лесничий. — Жить в такой глуши, должно быть, нелегко.

— Обхожусь.

— Понятно.

В небе над ними, постепенно снижаясь, кружил ястреб.

— Ну что ж, мне, пожалуй, пора. — Лесничий осторожно попятился, стараясь не сойти с тропинки, словно пробирался через минное поле. — Пошли, Джимбо!

Но пса на крыльце уже не было.

— Где ты?

Из домика донесся лай.

Женщина стремительно развернулась и вошла внутрь, держа пистолет так, словно это был фонарик.

Подойдя к крыльцу, Сэм услышал знакомый щелчок. Ошибки быть не могло — женщина взвела курок.

Он заглянул в приоткрытую дверь.

В доме было темно, как ночью. Когда глаза немного привыкли к темноте, тени стали резче, явственнее проступили очертания мебели. Два стула с прямыми спинками, старый самодельный стол, пустые кухонные полки и плетеный коврик на пыльном деревянном полу перед массивной плитой.

Незнакомка стояла у другой двери в дальнем конце комнаты, держа собаку за ошейник. Дуло пистолета упиралось прямо в голову пса.

— В чем дело? — встревоженно спросил Сэм.

Женщина выпрямилась и отвела пистолет в сторону. Собака принялась скрестись в запертую дверь. Незнакомка отодвинула пса своей изящной стройной ножкой. Джимбо обнюхал ее, посмотрел в глаза и улегся возле ее ног.

— Ни в чем, — ответила женщина.

— Ко мне, Джимбо! Пойдем. Уже поздно...

— Еще не поздно.

— А сколько сейчас? — Молодой человек посмотрел на свои армейские швейцарские часы, но так и не разобрался в положении стрелок. В комнате было темно, свет через окна почти не проникал. Они были затянуты какой-то плотной черной тканью. Как при затемнении в годы войны.

— Мне надо закончить объезд.

— Пить хочешь?

— Ну... — Похоже, ей хотелось, чтобы он остался. — Может быть, немного.

Направляясь в кухню, она прошла совсем близко. Сэм отвернулся и увидел на полу, под пустыми полками, несколько картонных коробок. Все в доме, включая часы, было, наверное, уже упаковано. Оставались лишь стулья, стол да коврик у плиты. Если бы он забрел сюда один, то, пожалуй, решил бы, что здесь никто не живет.

Он посмотрел на ближайшую коробку. Верх был открыт. В слабом свете, струившемся из приоткрытой передней двери, ему удалось разглядеть стопки старых журналов 60-х и 70-х годов, а также несколько экземпляров газет вроде «Беркли барб», «Ист Виллидж» или «Аватара». Когда Сэм взял в руки газеты, из пачки выпали какие-то вырезки. Внизу обнаружилась также папка, битком набитая пачками писем. Внимание юноши привлекла приколотая к ней скрепкой фотография, на которой рядом со «Сьюзен» стоял молодой длинноволосый мужчина с бакенбардами. На дне коробки лежало несколько книг. «Общественные работы», «Поваренная книга анархиста», «Вы все — сампаку». Под ними — завернутые в тенниску бутылочки с каким-то гомеопатическим средством. Тенниска была старая, с изображением группы «Грейтфул Дэд» и вышитой на спине надписью "Концерт в «Марс-Отеле».

— Что-нибудь понравилось? — спросила незнакомка.

Затем она достала из другой коробки две чашки, поставила их в кухонную раковину и налила в них воды из пластиковой бутылки.

— Вот ценная вещица для истинного коллекционера, — сказал Сэм, поднимая тенниску. — У моего отца была когда-то такая.

— Возьми, — сказала женщина и протянула ему чашку.

— Спасибо. — Юноша сделал пару глотков. — Хорошая вода. Вкусная.

— Она из ручья. Прямо с горных вершин. Никакого токсического загрязнения.

Взяв свою чашку, она отошла к коврику и села, скрестив ноги.

Юноша придвинул стул поближе и тоже сел.

— Да, похоже, общества вам здесь не хватает.

— Ты кому-нибудь расскажешь?

— О пистолете? Нет, об этом не беспокойся.

— Я имею в виду — обо мне. — Женщина посмотрела ему прямо в глаза.

— Не вижу причин. В стрельбе часто практикуетесь?

— Приходится.

— Да, наверное. Волки, медведи...

— Они меня не трогают.

Женщина легла на спину.

— Вы, кажется, уезжаете, — сказал Сэм, отводя взгляд.

— Как только от всего избавлюсь.

— У вас есть мул?

— Уже нет.

— Можно воспользоваться грузовиком.

— Об этом я и думаю.

— Машину можно взять в городе. Но это далековато.

— Знаю.

— Я мог бы вас подвезти. Заодно захватили бы и коробки.

— Они мне не нужны. Я собираюсь домой. У меня есть настоящий дом.

— Да? А где?

— В Лос-Анджелесе.

— У вас там друзья?

— Там мой парень.

— Понятно. — Сэм допил воду и поставил чашку на пол. — Ну, спасибо.

— Давно его не видела.

Молодой человек немного помолчал, затем произнес:

— Если хотите куда-нибудь съездить, я могу вернуться. После того, как закончу с делами.

— Кто-нибудь знает, где ты?

— Где именно — нет.

Женщина приподнялась, опершись на локоть и слегка согнув ногу.

— Тогда ты можешь находиться где угодно. Или нигде.

— Можно и так сказать.

Она раздвинула ноги, сомкнула и снова раздвинула.

— Вам, наверное, лучше надеть хотя бы это, — сказал юноша и бросил ей тенниску.

— Не хочу. Все, что надо, у меня в рюкзаке. — Вытянув руку, она указала на стоявший возле плиты рюкзак.

— А что будете делать с коробками?

— Закопаю.

— Зачем?

— Тогда никто не будет знать, что я была здесь. Кроме тебя.

— А разве сюда никто не приезжает?

— Только отдыхающие. Иногда они располагаются у реки, и я подбираю их бутылки и банки.

— Сколько вам лет?

— А на сколько я выгляжу?

— На восемнадцать. Но отсюда точно не определишь.

Женщина откинулась на коврик и помахала тенниской, как белым флагом.

— Это потому, что ты слишком далеко!

Юноша медленно поднялся, подошел к ней и забрал тенниску. Затем опустился на колени.

— Сначала сними ботинки, — сказала она.

— Ты уверена, что тебе восемнадцать?

Она села и развязала шнурок на правом ботинке.

Пока женщина занималась этим, он, скрывая смущение, потянулся за рюкзаком и расстегнул его. Там лежали джинсы, сандалии, смена белья, несколько пакетов с замороженными продуктами и туристский нож с компасом на рукоятке и отделением для спичек. Сэм затолкал тенниску в рюкзак и застегнул «молнию».

— Ну вот. Теперь ты не замерзнешь в своем Лос-Анджелесе.

— Там всегда тепло. Все так говорят. — Она замешкалась со вторым шнурком, пытаясь стянуть оба ботинка.

Сэм посмотрел на нее сверху вниз:

— А что твой муж?

— Я даже не знаю, как он теперь выглядит.

С этими словами женщина легла, раскинув руки.

— Давно с ним не виделась?

— Лет десять назад в последний раз. Или двенадцать. Не меньше.

— Не может быть, — сказал Сэм. — Тогда ты была еще ребенком.

— А может, я старше, откуда тебе знать. Может, я просто не изменилась.

Сэм нерешительно провел рукой по ее груди, животу, ногам.

— Может быть. Если так говоришь.

Пес, сидевший возле запертой двери, заскулил.

— Что там?

— Спальня.

— Пойдем туда?

— Нет.

— Почему?

Она отвела его руку в сторону и села.

— В чем дело?

Женщина не ответила.

— Ну хорошо. Мне все равно надо идти.

— Да. Уходи. — Она встала и прошла в кухню.

— Что это за запах? — спросил Сэм.

— Не открывай дверь!

— Почему?

Он поднялся, подошел к Джимбо и, прежде чем она успела остановить его, отодвинул щеколду. Дверь открылась.

— Я тебя предупреждала, — сказала женщина.

— О боже, что это? Кто?..

Пес зарычал.

Юноша оттащил Джимбо и, прикрыв ладонью рот, захлопнул дверь.

Когда он повернулся, женщины уже не было.

Рюкзак также исчез вместе с пистолетом, который она оставила на кухне.

Сэм подбежал к передней двери. Ему была видна выкопанная во дворе яма, достаточно глубокая для того, чтобы спрятать в ней все, что следовало, и не оставить в доме ничего важного. Теперь юноша заметил и пятигаллоновую канистру с бензином, необходимую для того, чтобы сжечь то, что не поместится в яму. Через усеянный битым стеклом двор пролегала узкая тропинка. Там, на дороге стояла его машина, там было радио. Но у него не было ботинок. Он уже собирался вернуться за ними, когда из-за двери, за которой она пряталась, вынырнул нож и перерезал ему дыхательное горло. Пес зарычал и прыгнул, но, не долетев до цели, рухнул с жалобным визгом на крыльцо, сраженный пулей.

К тому времени, когда к дому добрались пожарные, она была уже далеко.


Глава 1

<p>Глава 1</p>

По двору пробежал ветерок.

Маркхэм смахнул пыль с ресниц и, приподнявшись на цыпочки, выглянул из ямы. Над крышей сияло солнце, обесцвечивая траву, иссушая листья чахлых пальм и стебли алоэ, лишая их жизненных соков и оставляя лишь один общий, желтовато-белый, болезненный цвет, цвет желчи и запустения.

И все же движение воздуха на мгновение освежило кожу лица, как будто из нее сочился не пот, а лосьон после бритья. Он встал одной ногой на штык лопаты и улыбнулся, с облегчением сознавая, что там, наверху, где кое-что так и осталось непогребенным, еще есть признаки жизни.

В доме, отделенном от него двором, со стуком открылась дверь.

Из кухни вышел Эдди, неся в руках нечто, похоже на маленький темный гробик. Мальчик в нерешительности постоял на заднем крыльце и, не поднимая головы, медленно поплелся к гаражу.

— Привет! — окликнул его Маркхэм.

Эдди оглянулся:

— А, привет, пап!

Маркхэм встал на штык лопаты обеими ногами, так что теперь над пожухлой травой показалась вся его голова.

— Что это?

— Да так, ничего. — Мальчик даже не остановился. Предмет у него в руках оказался вовсе не гробиком, а длинной и неглубокой картонной коробкой, предназначенной для хранения всякой всячины под кроватью. Крышка коробки съехала, и из нее выпал и шлепнулся на землю журнал «Шоковая зона». На обложке была помещена фотография, изображавшая лицо с потеками запекшейся крови, пронзительные, с красной густой сеточкой капилляров глаза, смотревшие из глубины разлагающейся человеческой плоти. — Мама сказала вынести все это вон.

— Вот как? — Маркхэм повернул голову, став похожим на суслика. — С чего бы это?

— Она велела все убрать, пока ты не покрасишь мою комнату.

Значит, терпение у нее на исходе, подумал Маркхэм. Теперь она будет действовать по своему усмотрению. Будет сама чинить суд и расправу.

Мальчик опустился на колени, поставил коробку на траву и подобрал упавший журнал. Потом поднял крышку и тщательно проверил содержимое, чтобы убедиться, что все остальное на месте.

— Ладно, — сказал Маркхэм. — Положи ее на полку под брезент. Пусть полежит пока там. Тебе помочь?

— Не надо, пап.

— Точно?

— Угу.

Тринадцатилетний Эдди снова поднял свою драгоценную ношу и зашагал дальше через весь двор.

«Злится мальчишка, — подумал Маркхэм. — И его можно понять. Он не любит перемен. Каково же ему будет, когда мы переедем? Наверное, не лучше, чем мне. Да поможет ему Бог».

С крыльца соскользнуло какое-то оранжевое пятно и последовало за мальчиком к гаражу. Игра света? Наверное, в глазах помутилось из-за попавшего в них пота. Маркхэм вытер рукавом лоб.

Окружающий мир принял прежние, резкие очертания, и Маркхэм увидел котенка, осторожно кравшегося следом за Эдди. Коту тоже не нравились перемены. Как его перевозить? В коробке? Конечно, он повзрослеет на несколько месяцев, но еще не станет достаточно взрослым, чтобы все понимать.

Котенок обошел встретившиеся по пути одуванчики, припал к земле, подполз ближе и, выгнув спину, прыгнул. Цветы словно взорвались, разбросав по земле легкие белые пушинки. Маркхэм смотрел, как они оседают на пожухлую траву, прилипая к потерявшим силу остроконечным листьям алоэ, к поникшим, скрученным треугольникам плюща. Котенок погнался за одной из пушинок, унесенной ветерком к самому краю выкопанной Маркхэмом ямы.

«Радуйся жизни, пока можешь, — подумал он. — Куда бы мы ни переехали, такого заднего двора там уже не будет».

Белый парашютик опустился прямо на кучу земли. В комьях глины, выделяя защитный секрет, отчаянно, моля о помощи, извивался под жаркими лучами солнца червяк. Маркхэм бережно взял его двумя пальцами и опустил в сырую тьму у себя под ногами. Потом поймал пушинку одуванчика и поднес ее к лицу. Она вибрировала как некое морское одноклеточное под микроскопом, пульсирующее в такт биению сердца. Затем порыв ветра сломал ее. Балансируя на штыке лопаты между солнцем и землей, Маркхэм еще какое-то время смотрел на пальцы, в которых уже больше ничего не было.

Из соседнего двора донеслось гудение кондиционера. На игровой площадке начальной школы застучали о землю резиновые мячи, послышался детский смех. На улице перед домом притормозила машина. До Маркхэма также доносилось щебетание птиц на деревьях, грохот из гаража, где его сын устанавливал складную лестницу. Где-то вдалеке залаяла собака. Котенок по-прежнему не издавал ни звука. Он лежал на боку в нескольких дюймах от края ямы, недалеко от Маркхэма, обхватив крошечными лапками его большой палец. Задняя дверь снова скрипнула, и котенок напрягся.

— Дэн!

— Я здесь, — отозвался Маркхэм и отвел взгляд от собственного пальца.

Придерживая плечом дверь, из дома попыталась выйти Ева с громоздкой стопкой каких-то папок в руках. На ней был легкий бледно-розового цвета топик и белые шорты. Волосы она перехватила сзади резинкой, оставив свободной одну длинную прядь, которая свисала ей на лоб. Подставив под стопку папок колено, она перехватила ее поудобнее и начала спускаться с крыльца.

— Что ты делаешь?

— Копаю. Тебе помочь?

— Нет, спасибо. Зачем тебе все это нужно?

— А что это у тебя?

— Документы по подоходному налогу за прошлые годы. Зачем мы их храним?

— Так положено.

— И сколько их нужно хранить?

Маркхэм задумался.

— Семь лет.

— Кто тебе это сказал?

— Наш бухгалтер.

— Семь? А не три?

— Позвони ему и уточни!

Выпятив нижнюю губу, Ева подула на лезшую в глаза прядь.

— Не важно. Так или иначе, мы от них избавимся.

Она дошла до мусорного бака, подняла крышку и стала сбрасывать папки. Из них посыпались слежавшиеся пласты пожелтевших от времени листков. Избавившись от своей ноши, она закрыла бак и повернулась к Маркхэму:

— Что скажешь насчет ленча?

— Я еще не готов. Еще не доделал дело.

— Что ты копаешь?

— Подойди, и я тебе покажу.

Осторожно обходя кучки глины, чтобы не запачкать босые ноги, она приблизилась к яме. Затем наклонилась к котенку, и перед Маркхэмом мелькнули ее груди, колыхнувшиеся за низким вырезом топика. Ее кожа блестела от пота.

«Ей вполне можно дать двадцать четыре, — подумал он. — Известно ли ей об этом? Скорее всего нет. А если я попробую сказать, она мне не поверит». Ева прижала котенка к щеке, как еще не распустившуюся розу, и поцеловала.

— Что же ты хочешь нам показать?

Он опустил голову. Яма была узкая, не повернуться. После яркого солнца он на несколько секунд словно ослеп. Звуки, доносившиеся с соседних дворов, куда-то исчезли. Его пальцы соскользнули по крошащейся стене ямы, потом коснулись гладкой, закругленной поверхности какого-то стеклянного предмета. Маркхэм вытащил его из земли и поднял вверх найденное сокровище над головой.

— Что это?

— Старая бутылка ар-си-колы, — с гордостью объявил он. Бутылка была старая, но совершенно целая, сохранился даже желто-красный логотип. — Двенадцать унций. Теперь такие уже не выпускают.

— Неужели? — без всякого интереса спросила Ева.

Из другого, близкого к поверхности слоя земли Маркхэм извлек сплющенную банку «Пэт милк», бутылочку из-под «Йю-Ху», алюминиевый поднос и игрушечный пистолет с инкрустированной фальшивым жемчугом рукояткой. Когда он высунул голову из ямы, привычные утренние звуки тут же вернулись.

— Ты только посмотри на все это!

— Очень мило. Как раз то, чего нам всегда не хватало. Хлам.

— Это же коллекционные штучки, Ева! Когда мне было десять, мне купили точно такой же пистолет...

— Хлам. Мусор.

Конечно, она была права, но он не хотел сдаваться.

— Тебе бы стоило заглянуть сюда! Как будто возвращаешься лет на сорок назад!

— Здесь что, была раньше свалка?

— Нет, это был просто чей-то задний двор. Знаешь, как это бывает. Вещи становятся ненужными, теряются, но не исчезают. Как археологические находки. Свидетельства о тех, кто жил здесь когда-то до нас. Вещи, имевшие какое-то для них значение.

— Ты нашел мое кольцо с изумрудом?

Маркхэм вспомнил. Оно соскользнуло с ее пальца, когда они обустраивали задний двор, вскоре после того, как приехали сюда. Иногда ночью, во сне, она беспокойно ворочалась, бормотала что-то о кольце, всхлипывала. Кольцо когда-то принадлежало ее матери.

— Ищу.

Где-то на дереве тоненько пискнула сойка. Котенок тут же навострил уши, которые подобно миниатюрному радару мгновенно повернулись в сторону источника звука. Котенок открыл глаза и попытался поймать жужжавшую у него под носом пчелу. Роившаяся поблизости мошкара рассыпалась во все стороны и перелетела к старой пальме, где снова собралась в небольшое облачко. Сойка предостерегающе пискнула еще раз, и рыжеватая шерстка на спинке котенка поднялась дыбом. На улице взвизгнули автомобильные тормоза. В школе противно задребезжал звонок, детский смех разом прекратился. Время игр кончилось.

Ева опустилась на корточки, бережно прижимая к себе котенка.

— Ты же не собираешься выкапывать новый пруд?

— Я чиню трубы.

— Какие трубы?

— Те, по которым вода поступает к водопроводной системе.

— Зачем тебе это? — с искренним недоумением поинтересовалась она.

— Так будет легче продать дом. Мы не можем предлагать его покупателям, когда двор находится в таком состоянии.

Ева окинула взглядом неухоженные шпалеры роз, заросли папоротника, деревья, посаженные им, но сейчас обвитые засохшей лозой и плющом, решетки из красного дерева, груду камней, по которым когда-то, весело журча и серебрясь на солнце, струился вниз озорной ручеек. Здесь должен был находиться их тропический рай, нечто такое, что отличало бы их участок от окружающего унылого однообразия, что отделяло бы их от удушающей атмосферы пригорода. Возможно, все так бы и было, если бы в прошлом году не прорвало трубы подземных коммуникаций. На какое-то время дожди оживили засыхающий «рай», но потом их снова сменила засуха. Магазин отнимал слишком много времени, и о регулярной поливке как-то все время забывалось. Сейчас шланг лежал в траве, как сброшенная змеей кожа, вялый и безжизненный.

Он посмотрел туда, куда смотрела и Ева, и понял собственную глупость.

С улицы снова донесся визг тормозов.

Котенок спрыгнул с рук Евы и куда-то убежал.

— У тебя же выходной, — сказала Ева. Коленки у нее были белые, как мука.

— Знаю. Но делать-то дело надо. Мы ведь не можем себе позволить нанять рабочих.

Слабая улыбка тронула уголки ее рта. Он быстро облизнула губы.

— Дэн...

— Не беспокойся. Комнатой Эдди я займусь позже. Мне нужна новая кисть. И валики.

Ева наклонилась ближе, и теперь ее глаза были почти на одном с ним уровне.

— Дэнни...

— Я думал об этом. Можно заодно покрасить и кухню. Вот закончу здесь и сразу же схожу в магазин. Завтра воскресенье, и если пройтись по первому разу в обеих комнатах...

— Дэнни, — прошептала она. — Может, ты все же заткнешься?

Опершись на локоть, Ева подалась ему навстречу и повернула голову так, что ее щека почти коснулась земли. Потом поцеловала его. А когда отстранилась, то между ними протянулась тонкая серебристая ниточка слюны, похожая на паутинку.

— Зачем это?

— Затем.

— Почему?

— Потому что ты особенный, — ответила она, глядя на его губы.

Маркхэм выпустил из рук лопату и потянулся к ней.

Из гаража вышел Эдди.

Снова взвизгнули тормоза, на этот раз непосредственно напротив их дома.

— Почту привезли, — произнесла Ева, поднимаясь. — Пойду посмотрю.

— Посоветуй им привести в порядок тормоза.

Ева зашагала в сторону дома.

— Что это такое? — спросил Эдди, подталкивая ногой пистолет.

— Это, — ответил ему отец, — «Фаннер Фифти».

— А что такое «Фаннер Фифти»? — спросил мальчик с таким видом, словно ему хотелось проверить, знает ли отец, как его зовут, какой сегодня день недели и какой год.

— Это тот самый пистолет, который у меня был тогда, когда мне исполнилось столько лет, сколько тебе сейчас.

— Тот самый?

— Ну, почти такой.

— И тебе было столько же лет, сколько мне сейчас?

— Может быть, чуть меньше. Видишь, какой у него сплющенный курок? Это для того, чтобы можно было расстрелять весь барабан, все пятьдесят пистонов подряд.

— Отлично, пап, — несколько смущенно произнес Эдди. Ему не терпелось переменить поскорее тему. — Я положил журналы на полку. Дождя не будет?

— Не думаю. А что?

— Брезент весь в дырках. Как решето. И крыша тоже. Что, если пойдет дождь и все мои журналы промокнут?

— Не промокнут. В любом случае мне придется покупать новый брезент, прежде чем красить твою комнату.

Эдди нарочито застонал.

— Когда же ты этим займешься?

— Наверное, после полудня. Хочешь съездить со мной в магазин?

— Нет, спасибо. — Эдди сказал это таким тоном, будто предпочел бы поцеловать свою бабушку в гробу. — У меня назначена встреча с Томми.

— Маме сказал?

— Да.

— Домой к обеду вернешься?

— Не знаю. Собираемся сходить в торговый центр.

— Подвезти?

— Нас подбросит на машине его брат!

— В кино пойдете?

— Угу.

— Что показывают?

— "Американский зомби-2".

Маркхэм моргнул.

— Неплохо.

— Брат Томми говорит, что вторая часть не так хороша, как первая. Но он просто помешался на спорте. — Тема была настолько близка Эдди, что он даже опустился на колени у края ямы. — Стивен Джей считает, эта лучше.

— Стивен?

— Редактор «Шоковой зоны».

— Понятно.

— Система «Долби Кар вер».

— Имеешь в виду стереозвук?

— Звуковая голография, — пояснил мальчик. — Звук идет со всех сторон, спереди, сзади, даже сверху. В первой части, когда Джастин Тревис — это Американский зомби — забирается на самую верхотуру, можно даже услышать, как пули свистят прямо над ухом!

«Ему это нравится, — подумал Маркхэм. — И он знает, о чем говорит. Парню надо поступать в киношколу, может быть, в Калифорнийский университет или в художественный колледж».

— А когда выйдет третья часть?

— Наверное, в следующем году.

— Может быть, сходим, посмотрим вместе. — «Как бывало раньше, — подумал Маркхэм, вспоминая прошлогоднюю ретроспективу фильмов Джона Карпентера. — Или это было два года назад? Ева, конечно же, не пойдет. А я бы сходил с парнем».

— Отлично, — отозвался Эдди. — Я только «за».

Из дома вышла Ева.

— А, вот вы где.

— Привет, мам, — сказал Эдди, спеша пройти мимо матери.

— Я искала тебя.

— Пока, мам.

— Куда это он? — спросила Ева, направляясь к яме.

— К Томми. Ты его знаешь, они живут в Брэдфилде.

— Хм. Я встречаюсь с Джин. Он не хочет, чтобы я его подвезла?

— Уже нет.

— Ну и ладно. Они милые люди. Эдди не просил денег?

— Нет.

— Хорошо. У меня десятку уже выцыганил. В счет аванса за его колонку. — Ева вздохнула и вспомнила, что держит в руках пачку писем. — А вот и почта.

— Что-нибудь приятное?

— "Сити-бэнк", «Дискавер», «Америкен Экспресс»...

— А кроме счетов?

Посмотрим. Новый каталог Ллойда Карри, еще один от Роберта Гавора, «Дримхэвен Букс»... И письмо тебе.

— От кого?

— Обратного адреса нет. Может быть, от твоей подружки.

— Духами пахнет?

Ева понюхала конверт:

— Боюсь, что нет.

— А деньгами?

— Не похоже. Впрочем, я давно забыла их запах.

— Открой.

Ева уже надорвала уголок конверта, когда в кухне зазвонил телефон.

— Боже, это Джин! Который час? — Она бросила письмо на землю и побежала к дому.

Струйка песка соскользнула на дно ямы. Маркхэм поднял конверт и надорвал его дальше. Солнце стояло уже высоко, и выброшенная из ямы земля подсыхала, превращаясь в гранулированные, спекшиеся комья.

В конверте лежал один-единственный листок писчей бумаги, сложенный втрое. Сначала ему показалось, что все три части сколоты, но тут солнечные лучи упали на бумагу, и он увидел, что на одну сторону листа что-то наклеено.

Это был коллаж, составленный из старых журнальных фотографий. Изображенные на нем манекенщицы щеголяли в нарядах, бывших в моде в 70-е годы. Некоторые детали отсутствовали, но те, которые остались, образовывали нечто вроде мозаики. Отдельные ее элементы не совпадали, вызывая ассоциации с расчлененной бумажной куклой. Наклеенные по верху страницы буквы самого разного размера и шрифтов складывались в слова:

ДОРОГОЙ ДЭННИ!

Я ВОЗВРАЩАЮСЬ ДОМОЙ.

ЖДИ МЕНЯ!

ЛЮБЛЮ.

ДЖУД.

Теплый ветерок ворвался во двор, и листок в его руках затрепетал. Маркхэм прислонился к стене и перечитал письмо. Лучи солнца уже заглядывали прямо в яму, которую он выкопал для себя самого, внимательно разглядывая все до единой пригоршни почвы, песка, сырой глины и наслоений брошенного мусора, покоившегося там так долго.


Глава 2

<p>Глава 2</p>

Ева сновала по всему дому, и утренний свет следовал за ней, врываясь в каждое окно, словно расставленные снаружи яркие фотовспышки реагировали на каждое ее появление. В какой-то момент, возле спальни, ей показалось, что за окном мелькнул высокий темный силуэт,1 движущийся параллельно ей и с такой же точно скоростью, однако стены были старые, так что возможность искажения не исключалась. Уже в следующий миг Ева усомнилась в том, что кого-то видела. Когда она стащила с себя топик и шорты и собралась войти в ванную, в дверь позвонили.

— Эдди, ты не мог бы?..

Нет, конечно, не мог бы. Ее сын уже ушел, отправился на встречу с друзьями, чтобы затем съездить в торговый центр.

— Дэн! — позвала она, надеясь, что муж услышит ее.

Положив одну руку на кран горячей воды и придерживая другой шторку, Ева принялась ждать. Но Дэн, видимо, находился слишком далеко. На заднем дворе.

Звонок прозвенел еще раз.

Ева потянулась за халатом, но на двери его не оказалось. «Правильно, — подумала она, — я ведь бросила его в корзину для грязного белья. Собиралась постирать».

Времени одеваться уже не было. Не обращать на звонок внимания? А если это из службы доставки посылок и бандеролей? Что, если привезли что-нибудь для магазина? Тогда или ей, или Дэну придется специально ехать за посылкой и забирать ее со склада.

Ей повезло — в ногах кровати валялся брошенный Дэном махровый халат.

— Иду! — крикнула она, запахивая полы халата и выходя в гостиную.

Сначала она подошла к окну и выглянула из-за занавески. Ей была видна лишь половина крыльца, и, похоже, на нем никого не было — только длинная тень от козырька-навеса. Потом через лужайку что-то прокатилось. Ева быстро повернула голову, но увидела лишь разворошенную ветром охапку листьев. Проехавший по улице почтовый грузовичок уже исчезал за перекрестком, а перед светофором стояла компактная легковушка, показавшаяся ужасно знакомой. Машина Дэна? Значит, он уехал, даже не предупредив ее?

Ева задернула занавеску и открыла дверь:

— Да?

На крыльце, повернувшись в профиль, стояла молодая женщина. Похоже, звонить ей надоело и она уже собиралась уходить. Ветер гнал по лужайке сухие дубовые листья. Ветер, возникший из ниоткуда.

— Извините за беспокойство, — нерешительно произнесла незнакомка, — но...

Никогда прежде Ева не видела эту женщину. Слава богу, в руках у нее не было пакета с образцами товаров. Да, повезло, она ничего не собиралась продавать. Уже легче.

— Все в порядке, — немного расслабившись, сказала Ева. — Чем я могу вам...

— Видите ли... — Женщина была совсем молодая, лет восемнадцати — девятнадцати, в крайнем случае двадцати с небольшим. Однако рассмотреть внимательнее черты ее лица мешало светившее ей в спину полуденное солнце. Коротко подстриженные волосы, свободное до колен и слишком широкое, будто с чужого плеча, хлопчатобумажное платье без пояса. Как будто она скрывает свою фигуру. — А какая это улица?

— Стюарт-Уэй.

— Я боялась, что не там свернула.

Что она хотела этим сказать, там или все-таки не там?

— Какой адрес вам нужен?

Но зачем ей скрывать свое тело? Судя по тому, что видела Ева — длинные худые, но сильные руки, полное отсутствие живота и розовые ступни с короткими пальцами, — незнакомка скорее всего носила четвертый размер обуви.

— Не знаю. Мне нужна школа.

— Гринуортская начальная? — Неужели она пришла сюда пешком? Босиком? — Это рядом. Свернете за угол налево, потом еще раз налево. Вы ее сразу найдете.

— Спасибо.

Незнакомка, похоже, вовсе не собиралась уходить и продолжала стоять на крыльце, словно сказала еще не все, что хотела. «Действительно ли ей нужна школа? И размер у нее, возможно, даже не четвертый, а второй, — подумала Ева. — Когда-то и я была такой же худышкой».

— Что-нибудь еще? — Где же ее часы? Она сняла их и оставила в ванной. — Видите ли, я вроде бы как опаздываю. У меня встреча назначена на полпервого. Иду в ресторанчик с подругой. — Ева тепло улыбнулась молодой женщине — девушке? — и начала закрывать дверь.

— Это далеко?

— Сразу за углом.

— Я о другом. То место, куда вам надо на ленч.

— Что? — Интересно, подумала Ева, какое ей до этого дело? — Вообще-то нет. За холмом.

— Вот и прекрасно. — Девушка посмотрела на свои наручные часы. — Сейчас еще только четверть двенадцатого.

— Всего лишь? — удивилась Ева. — Мне казалось, что сейчас уже по меньшей мере двенадцать.

Незнакомка продолжала стоять, как и стояла, спиной к солнечному свету и облетающим с дубов листьям. Ева услышала на крыше какой-то скрежет. Сухая ветка или кошачьи коготки? Котенок, что ли? В открытую дверь ворвалась волна горячего воздуха, он взъерошил волосы и взметнул вверх полы халата. Не ее халата, а халата Дэна. Ева потуже затянула пояс.

— Как вы думаете?..

— Что? — переспросила Ева.

— Вы не могли бы дать мне воды? Ветер... такой горячий...

— Это Санта-Ана.

— Простите, что?

— В это время года всегда такой ветер.

— Почему?

Она явно не местная.

— Точно не знаю. Просто горячий ветер приходит с юга... из Мексики, наверное. В общем, откуда-то оттуда. — Деревья уже вовсю шелестели листвой и раскачивались из стороны в сторону. — Ну что вам там стоять. Входите.

Едва она закрыла дверь, как хор шепчущих листьев умолк. Еве стало легче — этот шелест листвы почему-то внушал ей беспокойство. Вверху над головой заскрипела потолочная балка. Из камина донеслось едва слышное шуршание — это ветер всколыхнул под решеткой пепел. Он все-таки нашел способ пробраться в дом. Надо бы сказать Дэну, чтобы закрыл дымоход.

— Я принесу вам воды.

Она повернулась, чтобы пройти на кухню, но почему-то оглянулась. Девушка неловко стояла возле дивана. Ищет, куда можно присесть? Ева убрала с подушек утреннюю газету.

— Кстати, меня зовут Ева, Ева Маркхэм.

— Я знаю.

Ева заметила, что кожа у незнакомки смуглая. Мексиканка? Или это у нее такой сильный загар?

— Откуда вы знаете?

— Я видела ваш почтовый ящик.

На какое-то мгновение Ева ощутила странную тревогу, у нее даже замерло сердце. Но это ощущение быстро прошло, как только она услышала объяснение. Назовет ли незнакомка себя? Ева стала ждать.

— Что ж... — произнесла она после неловкой паузы. — Что ж... здравствуйте!

— Здравствуйте!

Ева прошла на кухню, взяла с полки высокий стакан, быстро налила воды и вернулась в гостиную.

— Я не спросила, нужен ли вам лед.

— Что? О нет. Так хорошо. — Девушка отпила немного и поставила стакан на столик.

Она вполне уютно устроилась на диване, а вот что-то газет почему-то не видно. Их убрала гостья? Но куда? Ева подумала, что девушка, может быть, ищет работу домоправительницы, но тут же отказалась от этой мысли. Ерунда. Она бы не выбрала их дом.

— Вы живете в этом районе? — спросила Ева, опускаясь в кресло.

— Собираюсь переезжать, как только найду подходящее место.

С улицы донесся звук проезжающей машины. Ева опустила глаза, пытаясь придумать, что бы еще сказать, и увидела свои высунувшиеся из-под халата белые коленки. Как будто халат был не Дэна, а ее собственный, коротенький. Она прикрыла ноги и неожиданно заметила проступившие на тыльной стороне ладони вены. Они старили ее, делали женщиной средних лет. Ева чувствовала, как пульсирует в запястьях кровь. Кожа рук увлажнилась и блестела. Она прикоснулась к щекам, к шее. Кожа горела. Должно быть, из-за ветра. Теперь ей просто необходимо было принять душ. Ну почему у них в гостиной никогда не стояли часы?

— Ваш ребенок ходит в начальную школу? — спросила Ева.

— Пока еще нет. Я хотела сначала посмотреть других детей. Ленч ведь в полдень, верно?

Эдди ходил в начальную школу очень давно. Год назад? Или больше? Ева уже плохо помнила.

Школа находилась достаточно близко, так что перекусить Эдди всегда приходил домой, даже когда они с Дэном были на работе.

— Думаю, что да. Но ведь сегодня уроков нет, так что там только подготовительная группа.

Незнакомка сделала еще один глоток из стакана. «Может быть, ей вода не нравится? Ну извините, не я ее разливаю», — подумала Ева.

— Прошу извинить, но мне действительно нужно...

На заднем дворе что-то затрещало, а потом упало с ужасным грохотом. Ева поспешила к заднему крыльцу.

Двор выглядел как-то по-другому, и сначала она не поняла, что именно в нем изменилось. Прежде всего, как ей показалось, неба стало больше. Потом Ева заметила, что одно из деревьев, посаженных Дэном между домом и гаражом, рухнуло и его крона с сухими сломанными ветками и сморщенными, недозревшими плодами лежит между двух карликовых пальм. Ствол его раскололся, и под ободранной корой белела мягкая сердцевина, напоминавшая кусок куриного мяса, грубо оторванного от кости.

Гостья стояла за спиной Евы.

— Дерево, — сказала Ева. — Даже не верится. Ладно, хоть не ударило по дому.

— Это из-за ветра?

— Да, наверное.

— Мне очень жаль.

— Да вы не беспокойтесь. Все в порядке. Вы же не виноваты! Ему просто надо было его почаще поливать.

— Ему?

— Дэну. Моему мужу.

— Я не заметила его имени на почтовом ящике.

Оно было там. Дэн и Ева Маркхэм. Ева помнила тот день, когда муж приклеил буквы к их почтовому ящику прямо возле края тротуара. Конечно, так оно и было. Было? Если они не отвалились.

Ева еще раз посмотрела на рухнувшее дерево и почувствовала, как заныло сердце. Они забросили свой двор. Не заботились о нем. Когда-то здесь был сад, цветущий и полный жизни. Когда? Сколько лет назад? Теперь, когда все высохло и умерло, когда в нем стали падать деревья, он больше напоминал заброшенное, заросшее сорняками кладбище. И с этим уже ничего не поделаешь.

— Дэн не очень-то обрадуется, когда вернется домой.

— А чем занимается ваш муж? — спросила незнакомка, когда они вернулись в гостиную.

— У него... то есть у нас магазин. Книжный магазин. Мы торгуем не только новыми, но и подержанными книгами. «Малый Аркан» на Мейн-стрит.

— Он сейчас там?

— Надеюсь, что нет. Сегодня у него выходной. — «У меня тоже, — мысленно добавила Ева. — По крайней мере, предполагалось».

И все же хорошо, что в такой момент она оказалась не одна. Не откликнулась бы на звонок — пошла бы в ванную и принимала бы душ, когда это случилось. И что тогда? Ева представила себе, как, услышав треск падающего дерева, бежит через весь двор мокрая, растрепанная...

— Я рада, что вы здесь.

— Я тоже.

— Хотите еще воды?

— Он, должно быть, очень умный, ваш муж.

Ева рассмеялась, чувствуя, как понемногу уходит напряжение.

— Самый умный из всех, кого я знаю. Поэтому я и вышла за него замуж. Или, скажем, и поэтому тоже.

— У него есть ученая степень?

— В общем-то, нет. Он учился в колледже несколько лет, но так и не окончил его. Занимался только тем, что ему нравилось. — Довольно странный вопрос, верно?— А ваш?..

— У него свое дело. Свой бизнес. И он тоже очень умный. У нас будет красивый дом со множеством окон... как вот этот. Надо лишь все уладить.

Ева откинулась на спинку кресла и более внимательно посмотрела на странную гостью. Что ж, возможно, не такая она и молодая: сказать трудно. Прическа неряшливая — похоже, что незнакомка сама подстригла себе волосы, чтобы посмотреть, как они будут отрастать. Женщина сидела спиной к окну, и лицо ее оставалось в тени, но Ева решила, что косметикой она не пользуется. Ноги были сильные, мускулистые, хорошей формы, с маленькими лодыжками. На левой руке часы, более подходящие мужчине. И никакого кольца на пальце.

Ежедневно Ева встречалась с десятками людей, часто совершенно незнакомыми, приходившими в магазин в поисках той или иной книги. Некоторые из них не знали ни фамилии автора, ни точного названия, ни даже того, что именно им нужно. Ева умела с ними разговаривать, умела успокоить, помогала справиться с неловкостью, располагала к себе, и постепенно посетители раскрывались, проникались к ней доверием, начинали чувствовать себя уверенно. Вот тогда она и докапывалась до того, зачем все-таки люди к ним приходили. Кому-то не нужно было ничего, кроме возможности пообщаться, переброситься парой слов. В таких случаях Ева все же старалась сделать так, чтобы посетители уходили довольными и возвращались в магазин снова. Но сейчас Ева была не в магазине и имела дело не с покупательницей. По-прежнему оставалось неясным, чего же хотела незнакомка. Ева чувствовала себя в невыгодном положении. Гостье была известна сила молчания. Хорошее средство, чтобы сохранять моральное превосходство над собеседником. Но для чего? Зачем ей это нужно?

— Значит, у вас есть дети? — Ну конечно, подумала Ева. Гостья не сказала об этом прямо, но зачем же ей тогда интересоваться школой?

— А у вас?

— Сын. Его зовут Эдвард. Ему совсем недавно исполнилось тринадцать.

Она решила, что этого будет достаточно. Было бы вполне естественно рассказать другой женщине все об Эдди, о его способностях, уме, успехах, недетской рассудительности, но что-то удерживало ее от подобной откровенности, какой-то защитный инстинкт. Ей даже было легче от того, что сын отсутствовал.

— Он сейчас в школе?

— Сегодня нет. Суббота. Забыли?

— Тогда где же он?

В комнате повеяло холодком. Ева подняла воротник халата, прикрывая горло.

— У друга.

— Ваш муж вернется?

— Конечно. А почему?..

— Мне бы хотелось... встретиться с ним.

Ева поднялась:

— Извините. Мне надо собираться. Я скоро ухожу.

— Уверены?

Что бы это значило?

— Боюсь, что да. Я уже опаздываю.

— Неужели?

«Дэнни, — подумала Ева, — где же ты?»

— Сколько на ваших часах?

Женщина подняла руку. Постучала по стеклу часов:

— Они стоят. Остановились.

— Когда остановились?

— Не знаю.

Ева подошла к двери спальни и посмотрела на будильник на ночном столике.

— Уже полпервого!

— Вам надо носить часы на руке.

— Я и ношу, — резко бросила Ева. — Сняла перед тем, как принять душ, а потом вы позвонили в дверь.

— Надо, чтобы часы были в гостиной. У меня они будут... в моем новом доме.

Ева распахнула входную дверь:

— Не сомневаюсь. До свидания!

В спальне она огляделась по сторонам, желая отыскать хотя бы какие-то следы одежды мужа вроде носков, брошенных на пол возле кровати, но ничего не обнаружила. Конечно, они в корзине для грязного белья, ждут, пока их выстирают. Разве не так? У Евы вдруг возникло сильное желание выйти на веранду, где стояли стиральная машина и сушилка, и проверить свое предположение. Но времени уже не оставалось. Впрочем, по пути она могла бы заглянуть в спальню сына. Зачем? Чтобы удостовериться, что его одежда, его вещи все еще на месте? Ее охватила паника. Она еще раз обвела взглядом пустую комнату. Куда девались детские рисунки Эдди? Она же сама давным-давно приклеила их скотчем к стене, верно? Или нет?

В следующее мгновение Ева испытала настоящий страх. Он поднялся откуда-то из глубины и подступил к горлу. Пальцы сами сжались в кулаки, костяшки пальцев побелели, готовые в любую секунду прорваться сквозь кожу. Где ее кольцо? Может быть, она сняла его, перед тем как войти в ванную?

Она пошевелила губами, пытаясь вслух произнести имя. Дэн. Конечно. Его зовут Дэн. А сына? Эдди.

Где они?

В комнату ворвался порыв теплого ветра, и у Евы вспыхнули щеки.

Передняя дверь. Незнакомка оставила ее открытой.

Ева вернулась в гостиную.

Женщина никуда не ушла. Она стояла в дверном проеме, повернувшись в профиль, и рвавшийся в дом горячий ветер раздувал ее платье, так что незнакомка уже больше не казалась такой худой. Видимо, из-за жары воздух как-то странно преломлял солнечные лучи, и ноги незнакомки словно раздулись, как будто готовясь выдержать дополнительный вес тела, а лодыжки сильно распухли.

— Что вам от меня надо? — едва держась на ногах, спросила Ева.

Горячий ветер неожиданно утих, унесся куда-то дальше, и вместе с ним из дома словно что-то ушло. Платье женщины снова взметнулось вверх и снова опустилось. Но теперь Ева с полной ясностью увидела, что незнакомка утратила свою недавнюю стройность. Платье спереди натянулось, как будто обтягивая округлившийся живот, которого секунду назад не было.

— Ничего, — произнесла незнакомка и покрутила золотое обручальное кольцо на пальце левой руки. Потом она повернулась и наконец-то ушла, загадочно улыбаясь, словно обладала каким-то одной ей ведомым секретом, словно узнало нечто новое, слишком личное, слишком важное, чтобы поделиться этим с кем-либо другим, а тем более — с посторонним.


Глава 3

<p>Глава 3</p>

Джастин Тревис — молодой ученый-исследователь, работающий в химической компании «Олимпия».

Однажды вечером, заработавшись допоздна, он обнаруживает ошибку в компьютерной распечатке. Проверяет цифры еще раз и делает вывод: что-то не так. Возможна серьезная ошибка.

Пока не поздно, он должен срочно встретиться с боссом, главным исполнительным директором компании.

* * *

По пути он звонит своей девушке по мобильному телефону.

Стейси, секретарша, работает на самом большом компьютере в той же компании. Сейчас она дома, ждет Джастина.

— Где ты, Джастин?

— Извини. Задержался на работе. Что-то не так с цифрами...

— Ужин остывает!

— За мной должок.

— Только не давай обещаний, которые не сможешь выполнить.

— Это в последний раз, честное слово! Мне нужно было кое в чем убедиться. Увидимся попозже?

— Джастин, нам нужно поговорить. Но не сейчас. Уже поздно.

Стейси вешает трубку.

Джастин забыл, что она приготовила для него ужин. Но есть кое-что поважнее. Он покупает хот-дог с соусом чили и едет дальше — на строительный участок в долине Сан-Фернандо, где «Олимпия» возводит крупный жилой комплекс.

В отведенном под офис трейлере его босс, Роберт Марстон, просматривает чертежи вместе с начальником строительства Беном.

Входит Джастин.

— Мистер Марстон, мне нужно показать вам кое-что.

— А подождать нельзя?

— Нет, сэр, нельзя. Дело срочное.

Джастин передает Марстону компьютерную распечатку.

— Свинец, радон, ПХФ... все уровни в пределах нормы...

— Все в порядке.

— А теперь посмотрите на результаты последнего анализа почвы.

— Но я сам лично брал первую пробу, — отвечает Марстон.

— Вот именно.

— Однако если верить новым цифрам, то грунт, на котором строятся здания, небезопасен.

— Это значит, что будет велика вероятность раковых заболеваний, — говорит Джастин. — Врожденные дефекты, мутации, генетическая связь с органическими материалами... Мы должны остановить строительство!

Марстон не может поверить услышанному. Его компания заработала огромные деньги, запатентовав технологию деконтаминации, благодаря которой любая земля — даже свалка высокотоксичных отходов — становится безопасной для проживания людей.

— Только не в этот раз, — говорит Джастин. — Мы допустили ошибку. Погрузили не ту смесь. Вместо того чтобы нейтрализовать местность, мы распылили здесь яд!

Марстон делает знак Бену, и тот уходит.

— Кто еще об этом знает?

— Пока никто.

— Поезжайте домой, Джастин. Я обо всем позабочусь.

— Рад, что успел предупредить вас, сэр.

— Я тоже.

Джастин уезжает со стройки, не замечая, что за ним следует еще одна машина.

Его пытаются столкнуть с дороги.

Джастин выворачивает руль — но слишком поздно. Перед ним колонна тяжелых грузовиков-танкеров со смертоносными химикалиями.

Он врезается в один из них, и химикалии выливаются на его машину.

Джастин выбирается из-под обломков и, сделав несколько шагов, падает.

Его автомобиль растворяется в желтовато-зеленом облаке токсичных испарений.

* * *

В больнице Джастина признают умершим. Марстон совещается с доктором Уинтером, главным врачом клиники.

— Я не хочу, чтобы об этом кому-нибудь стало известно, — говорит Марстон.

— Отчего такая секретность, Боб?

— Произошла утечка. Если газеты пронюхают об этом, дело получит нежелательную огласку.

— Но наша политика...

— Вспомни про детское отделение, Дуг. Я бы не хотел отзывать пожертвование.

* * *

Чуть позже санитар отвозит тело Джастина в полуподвал. Уже в покойницкой санитар из любопытства заглядывает под простыню. Труп весь покрыт жуткими язвами и волдырями от химических ожогов. На губах — коричневатая кашица, съеденный им незадолго до смерти хот-дог с соусом чили.

— Что за дерьмо? — бормочет санитар. — Надо быть осторожнее, приятель. Мы то, что мы едим. Свинина когда-нибудь прикончит тебя.

Но ДНК Джастина уже соединилась с органической тканью, находившейся в его желудке, и мутация началась.

Генетический код свинины связывается с клетками мозга, и мы видим то, что видит Джастин: бойня, где забивают свиней, чтобы изготавливать из них сосиски. Теперь эти образы становятся частью памяти Джастина.

Санитар начинает стаскивать тело с тележки.

Изумленно смотрит, как ожоги начинают затягиваться и заживать прямо у него на глазах.

Потом Джастин садится:

— Помогите!..

— Полегче, приятель! Успокойся, я позову врача!

— Пожалуйста!.. — Он хватает санитара за руку. — Ты теплый... Помоги мне... Я должен...

— Что?

— Я должен знать все!

Джастин хватает санитара зубами за пальцы и...

Откусывает их!

Он восстал из мертвых и жаждет... знания.

Впитав память санитара, Джастин узнает точную планировку больницы. Он топит труп санитара в кубе с кислотой и направляется к выходу.

* * *

На следующее утро Стейси приезжает на работу в «Олимпию».

Она идет в лабораторию.

И видит, что Джастин как ни в чем не бывало сидит за столом.

Он плохо помнит, что произошло прошлой ночью, лишь отдельные эпизоды. Авария. Затем он оказывается в больнице... находит выход... возвращается домой.

Вошедший в лабораторию Марстон не верит собственным глазам.

Он вызывает Джастина в свой кабинет:

— Что тебе известно?

— Немногое.

Марстон облегченно вздыхает.

— Должно быть, шок... каталепсия... Поезжай к доктору Уинтеру. Это мой личный врач. Дай мне знать о результатах ЭЭГ. А потом отдохни.

Марстон не понимает, что случилось, но боится, что Джастин вспомнит, зачем приезжал на стройку прошлым вечером.

* * *

Сегодня Джастин приходит к ужину вовремя.

В квартире Стейси он какой-то другой. Не такой, как всегда. Она не понимает, в чем дело, но ей это нравится.

Она приготовила его любимое блюдо — бургиньон из говядины.

Джастин пробует.

И мгновенно абсорбирует генетическое содержание пищи.

Джастин вспоминает скотобойню.

— С тобой все в порядке?

Он пережевывает мясо, проглатывает.

— Извини, что-то я сегодня сам не свой.

Потом они занимаются любовью. Джастин груб, настойчив. Стейси впервые видит его таким, но его поведение ее заводит.

— Не останавливайся... еще...

— Я хочу тебя, — говорит Джастин. — Хочу быть в тебе. Знать все, что знаешь ты.

Он кусает ее в плечо и пробует ее кровь. Впитывает ее ДНК. Теперь ему известно все, что известно ей... Включая информацию, хранящуюся в памяти главного компьютера компании.

Ногти Стейси впиваются в его спину, и из царапины просачивается мерцающая капля желтовато-зеленой жидкости.

* * *

Следующий день. На стройке готовятся залить цемент в фундамент...

Джастин приезжает туда на новой машине.

Бен, не ожидавший увидеть его живым, в шоке. Он прячется в трейлере. Но Джастин идет за ним.

— Мистер Тревис! Я слышал об аварии. Рад вас видеть. Добро пожаловать...

— Из мира мертвых?

— Нет, я хотел сказать...

— Здесь ведь не было свалки, верно? Грунт был безопасен, да? До того, как мы начали.

— О чем вы говорите?

Но Джастин уже знает. Строительная компания определяет участок, «Олимпия» тестирует его и делает вывод о небезопасности грунта. Независимо от того, отравлена почва или нет. Во втором случае «Олимпия» сначала заражает участок, чтобы владельцы продали его подешевле. Деньги получают и «Олимпия», и строительная компания. Типичное мошенничество.

Бен поднимает трубку, чтобы позвонить Марстону.

— Я не позволю вам нести вздор и...

Джастин отбирает у него трубку и бросает ее на рычаг.

Бен достает из ящика стола пистолет.

Джастин идет прямо на него.

Раздается выстрел.

В груди Джастина появляется дырка. Из нее сочится желтовато-зеленая жидкость.

— Вам меня не убить, — говорит он. — Вы это уже сделали.

И откусывает Бену нос.

Получает его память. Подозрения подтверждаются.

Джастин видит, как Марстон делает знаки Бену прошлым вечером. Как Бен преследует его машину, как заставляет повернуть и...

Когда бригада строителей делает перерыв на обед, Джастин вытаскивает тело Бена из трейлера и заталкивает в еще не застывший цемент фундамента.

* * *

Вернувшись в «Олимпию», Джастин направляется к кабинету Марстона.

Он знает все, что знал Бен.

В том числе и то, что именно Марстон приказал Бену убить его, Джастина.

— Джастин! Я же сказал, чтобы ты не приходил на работу, а отдохнул!

— Я не нуждаюсь в отпуске.

— Что, память возвращается?

— Понемногу.

— Вообще-то мне надо идти.

— Да.

Джастин наступает на Марстона.

— Так ты все знаешь! — произносит Марстон. — Чего ты хочешь? Денег?

— Я хочу, чтобы вас остановили. Прежде, чем вы убьете кого-нибудь еще.

— Думаешь, тебе это под силу? Думаешь, дело только во мне? Мы создали целую империю. После меня...

Дверь внезапно открывается.

В кабинет входит красивая молодая женщина.

— Извини, папочка! Я не знала, что у тебя кто-то есть.

Марстон представляет ее:

— Моя дочь Шэннон. Наследница империи.

* * *

Теперь Джастин понимает, с кем имеет дело.

Все куда серьезнее, чем ему представлялось вначале. Убив Марстона, он лишь утолит жажду мести. Но компания останется. А он хочет свалить именно ее.

В последующие недели он проводит все меньше времени со Стейси и все больше — с дочерью босса.

Шэннон училась в школе бизнеса на востоке США, так что когда Марстон уйдет в отставку, ей будет совсем не трудно взять в руки бразды правления фирмой. Она умна, честолюбива.

Как и Джастин.

Существует только одно препятствие — она обручена.

Ее жених Грег — любитель игры в поло. Он то, что ей нужно. Он человек ее круга. Грег идеально вписывается в ее планы и в будущем рассчитывает на должность вице-президента «Олимпии».

После матча Джастин находит Грега в конюшне и до смерти забивает клюшкой для игры в поло.

Затем пробует на вкус его кровь.

И узнает много полезной информации.

На очередном заседании директоров компании Шэннон поднимает руку:

— Папа, можно мне сказать?

— Да, дорогая!

— Сегодня я привела с собой одного человека. Думаю, тебе понравится то, что он скажет.

— Кто же это?

Шэннон вводит в кабинет Джастина.

Старик в ярости:

— Шэннон!..

— Выслушай его, папа, пожалуйста!

Джастина почти не узнать. Он принял стиль Грега: гладко прилизанные волосы, костюм-тройка, дорогой галстук. На его лице написана решимость, в глазах — холодное пламя.

Он садится напротив Марстона и начинает:

— Леди и джентльмены! Мы ведем игру под названием «власть». Эта власть находится в руках у средств массовой информации. Я предлагаю пиар-блиц. Телеинтервью, покупка рекламного времени... Дайте людям хлеба и зрелищ, если они этого требуют. Нужно, чтобы все увидели грандиозное открытие «Олимпия Эстейтс».

Члены совета директоров аплодируют.

Марстон сидит с багровым от гнева лицом.

Заседание ведет Джастин.

Никто из присутствующих не замечает, что, когда он почесывает щеку, у него отваливается ухо. Джастин начал гнить изнутри.

Времени остается все меньше.

Джастин небрежно опускает руку под стол, находит пакетик с жевательной резинкой и с ее помощью приклеивает себе ухо.

Аплодисменты не смолкают.

* * *

День открытия здания все ближе. Джастин и Шэннон тем временем тайком уезжают в Палм-Спрингс, чтобы провести там уик-энд.

Они нежатся на солнце возле бассейна. Загар не берет кожу Джастина, она остается мертвенно-бледной.

Шэннон прыгает в воду.

Джастин ныряет вслед за ней.

В следующее мгновение на груди у него появляется трещина, из которой сочится желтовато-зеленая жидкость.

— Посмотри, мамочка, — говорит маленький мальчик. — Тот дядя пописал в воду!

— Молчи, это неприлично!

— Но он же действительно пописал!

Джастин поспешно вылезает из бассейна.

Вернувшись в номер, он ложится на кровать и лежит как мертвый.

Входит Шэннон. Она пытается расшевелить Джастина, но у нее ничего не получается. Чтобы привлечь его внимание, девушка даже снимает купальник. Безрезультатно.

— Да что это с тобой? Не хочешь меня?

Джастин тянется к ней:

— Я хочу твоего тепла. Я хочу узнать о тебе все... все...

— Боже! Ты такой холодный!

Джастин ложится на нее, и в этот момент у него из носа выползает белый червяк. Он извивается и падает девушке на живот.

Шэннон громко кричит и пытается высвободиться. Она бьет Джастина по спине, царапает его. Из царапин сочится желтовато-зеленая жидкость.

— Что здесь происходит?

Шэннон включает прикроватную лампу.

Джастин протягивает руку к выключателю — свет проходит сквозь ладонь. Внутри ясно видны кости, темные, высохшие вены.

— Отвечай! — кричит Шэннон. — Подхватил какую-нибудь мерзкую болезнь? Или что? Что ты такое?

— Я твоя совесть, — отвечает Джастин, закрывая ей рот и обрывая рвущийся из ее горла крик. — А ты — воплощенный идеал американской девушки, Мечты Всех Американских Мужчин.

Джастин наклоняется над ней...

А когда поднимает лицо, рот его перемазан кровью...

* * *

Вечер открытия.

Строительная площадка превращена в парк развлечений и отдыха. Иллюминация, аттракционы, вспышки фотоаппаратов... Все идет так, как и задумал Джастин. Главный пункт его плана — привлечь внимание общественности.

На трибуне мэр, собирающийся перерезать ленточку, и Марстон, улыбающийся репортерам.

— Эта компания, — начинает мэр, — так много сделала для нашего славного города...

На трибуну поднимается Джастин.

— Как Патм-Спрингс? — поворачивается к нему Марстон. — Только не лги мне. Я знаю, что вы с ней были там.

— Полезная поездка.

Марстон никак не желает смириться с мыслью о том, что его дочь выбрала Джастина. Но что он может сделать? Джастин знает слишком много, достаточно, чтобы уничтожить компанию. Это шантаж.

— Только не думай, что тебе удастся жениться на дочери босса. Это уж слишком!

— Поздно, — отвечает Джастин. — Я не могу больше ждать.

— Где Шэннон?

— Она с вами... душой.

Пришло время совершить первую поездку по американским горкам, специально установленным по случаю торжества.

Мэр приглашает Марстона сесть первым, в самом начале поезда.

— Давайте! — говорит Джастин. — Не бойтесь! Я сяду за вами и буду все время рядом.

Поезд устремляется вперед.

Когда они оказываются наверху, Джастин достает из кармана пиджака бумажный пакет. В нем бутылочка с таинственно мерцающей желтовато-зеленой жидкостью, тем самым веществом, которое сделало его таким, как сейчас.

Джастин откручивает пробку и делает глоток.

Потом выливает оставшееся на ремень безопасности, который тут же с шипением расползается.

— Что ты делаешь?! — кричит Марстон. — Мы оба погибнем!

— Пора и тебе сыграть свою роль, Боб! Теперь с «Олимпией» покончено. Улыбайся! На тебя смотрит весь мир!

— Нет!!!

Джастин и Марстон оказываются на самом верху.

В последний момент Марстон выпрыгивает на мостик.

Джастин видит это, но у него уже нет времени, чтобы броситься вслед за своим врагом.

Тележка, в которой сидит Джастин, начинает спуск...

И совершает мертвую петлю.

Джастин вылетает из тележки, описывает дугу и со страшной силой ударяется о землю.

Толпа испуганно кричит.

Стоящий наверху Марстон машет руками, показывая, что он жив.

Лежащий на земле Джастин открывает глаза.

У него многочисленные переломы. Из треснувшего черепа вытекает желтовато-зеленая жидкость.

Но и это не может остановить его.

Он начинает взбираться вверх по металлической конструкции, подтягиваясь на руках с нечеловеческой силой и целеустремленностью. Им движет воля живого мертвеца.

Джастин вползает наверх.

— Кто ты?! — в ужасе кричит Марстон.

— Ты еще не понял? — хрипит Джастин. — Я — это ты!

Он бросается на Марстона.

И сдирает с него его лицо.

Потом поднимает врага над головой.

Одежда на Джастине расползается и рвется, разъедаемая желтовато-зеленой кислотой. Ребра отваливаются от груди, являя взгляду прогнившие внутренности. Позади него вспыхивает фейерверк, и на мгновение Джастин становится прозрачным, демонстрируя все свои разложившиеся внутренние органы.

Он бросает Марстона вниз, как тряпичную куклу.

— Послушайте меня! — кричит Джастин, вставая на рельсы. — Ваши руководители совсем не те, кем вы их считаете!

Толпа рассеивается.

Только один человек остается на месте.

Это Стейси.

— Джасти!

Он слышит ее голос и замирает в нерешительности.

— Джастин, пожалуйста!

В этот момент охранник выхватывает из кобуры пистолет и стреляет. Пули рвут на части давно умершую плоть, разбрасывая во все стороны плевки ядовитой слизи.

Джастин пошатывается, но удерживается на ногах.

— Слушайте!..

Он не замечает, что тележка, сделав круг, начинает двигаться в обратном направлении...

Она возвращается к тому месту, откуда стартовала. Набирает скорость...

Пассажиры визжат от ужаса.

Тележка сбивает Джастина, отбрасывает на рельсы и переезжает, рассекая его тело на части. Желтовато-зеленая кровь брызжет во все стороны, попав и на затылок мэра.

Толпа визжит. Люди беспорядочно устремляются к выходу, а сверху на них дождем летят куски того, что было телом Джастина.

Только один человек идет против людского потока.

Это Стейси.

Она необыкновенно спокойна и напоминает сомнамбулу. Вокруг нее летят и падают на землю ошметки гнилой человеческой плоти.

Стейси натыкается на лежащую в траве голову Джастина. Молча, хотя по ее лицу струятся слезы, она наклоняется и поднимает страшную находку...

И целует голову в губы.

Молодая женщина отстраняется, но в воздухе между ее губами и губами Джастина протягивается тоненькая ниточка, похожая на паутинку.

Стейси бережно кладет голову на траву и уходит...

Капельки желтовато-зеленой слизи на ее губах начинают мерцать, подрагивать... как живые!

* * *

— Посмотришь титры?

— Я уже это читал, — ответил Эдди. — В «Шоковой зоне».

Томми направил пульт дистанционного управления на видеоплейер и сначала отключил звук, а потом нажал на кнопку «стоп».

— Отличная съемка! Верно? Такие спецэффекты!..

— Какие спецэффекты, тоже мне сказал!

— Например? В каких эпизодах?

— Например, сцена в отеле. С расстояния никак не увидеть трещин на его коже. Да еще видно, как латекс отрывается целыми клочьями.

— Не знаю, я-то в основном смотрел на бабу. Сиськи что надо.

Эдди рассмеялся:

— Да это у нее просто накладки такие, под цвет кожи.

— Ну не на крупном же плане!

— За нее работает дублерша.

— Ну, ты загнул!

— Да ты присмотрись. Увидишь. Похоже, это Мишель Бауэр.

— Ты сколько раз видел этот фильм?

— Столько же, сколько и ты.

— Томми!

— Да, мам! Что? — Томми торопливо вынул кассету из видеоплейера и сунул под подушку.

В холле послышались шаги.

Дверь спальни отворилась.

— Мальчики, вы все еще здесь? — Мать Томми была худенькая, немного сутулая. Лицо ее светилось добротой. Застыв прямо на пороге, она нервно вертела дверную ручку, словно случайно отважилась ступить на чужую территорию и теперь не знает, что делать дальше. — Здравствуй, Эдди! Как дела?

— Здравствуйте, миссис Ошидари. У меня все хорошо.

— Томми, ты, кажется, собирался в кино, верно?

— Мы и пойдем, — сказал Томми, легко, без всяких усилий превращаясь в обычного тринадцатилетнего мальчишку, каким его обычно знает мать. — Вот только немного посмотрим Эм-ти-ви.

Однако телевизор показывал совсем другую картинку: женщина в черном нижнем белье, растянувшись на кровати, нацеливалась длинным накрашенным лаком ногтем на кнопку телефона. Телешоу под названием «Спросите у Ливии» — зрители могли звонить прямо в студию и задавать вопросы — шло по одному из местных общедоступных каналов. Эдди уставился в потолок, едва сдерживая смех.

Томми не подал и виду, что что-то не так. С выработанным долгой практикой безразличием он снова вооружился пультом и после нескольких попыток нашел-таки музыкальную программу.

— Твой брат уже ждет.

— Знаю. Извини, мам.

— Но он не может больше ждать.

— Сейчас буду, — произнес Томми, выключая телевизор. — Вот только куртку надену.

— Жду тебя обратно домой к шести. А Эдвард не хочет остаться у нас на обед?

— Нет, миссис Ошидари, спасибо.

— Передавай привет маме, хорошо? — Мать Томми стала закрывать дверь, разбив этот процесс на целую серию бесконечно малых шагов к нужному результату.

— Конечно, передам, миссис Ошидари.

— Скажу Майку, что вы уже идете.

Дверь наконец закрылась за ее спиной.

Мальчики выждали еще несколько секунд и расхохотались.

— Попался! — воскликнул Эдди.

— А вот и нет. Она ничего не видит без очков. — Томми вытащил кассету из-под подушки и вложил ее в коробку с надписью «ВФР представляет: Величайшие эпизоды мирового реслинга».

— Тебя ждут к шести? — спросил Эдди.

— Я позвоню по платному телефону и скажу ей, что мы опоздали на первый сеанс. Тогда нам удастся попасть еще и на «Ниндзя-полицейского».

— Она думает, что мы будем смотреть...

— ..."Возвращение в Ферн Галли"?

Эдди застонал.

— А что я, по-твоему, должен был сказать? Ты же знаешь, что «Американский зомби-2» идет под категорией "R".

— Мои родители не против. По крайней мере папа. Ему нравятся ужастики.

Сказав это, Эдди тут же пожалел, что ляпнул, не подумав. Отец Томми умер полгода назад. Но Томми даже не дрогнул.

— А вообще спасибо за то, что показал первую часть еще раз.

— No es problemo. — Томми завязал шнурки на кедах и потянулся к кровати за ветровкой. — Это классика. Ты будешь сравнивать оба фильма в своей статье?

— Может быть. Если вторая окажется на уровне первой.

Томми накинул куртку на плечи, подождал, пока Эдди слезет с кровати, и только потом открыл дверь.

— Какой же сюжет на этот раз?

Томми попытался вспомнить, что прочитал в «Шоковой зоне».

— Коротко. Шэннон восстает из мертвых и возглавляет компанию. Но Стейси тоже превращается в зомби, и между ними начинается борьба. Тема известная: возвращение убитой подружки и ее схватка с женщиной, которую он по-настоящему любит.

— И кто же побеждает?

Эдди лукаво усмехнулся:

— В этом-то и соль, верно?


Глава 4

<p>Глава 4</p>

Проехав задним ходом, Маркхэм свернул на залитую солнечным светом улицу, и похожие на сеть паутины тени соскользнули с капота.

Затем опустил «козырек» и бросил взгляд на зеркало бокового обзора, в котором отразился его дом. Фасад его сейчас напоминал старческое сморщенное лицо с дверью-ртом и окнами-глазами. Возможно, за одним из таких глаз стоит Ева, глядя ему вслед.

«А я даже не сказал, что уезжаю», — подумал Маркхэм.

На углу, возле перекрестка остановился почтовый грузовичок. Маркхэм пристроился к нему сзади, ожидая, куда же он свернет. Когда грузовик показал правый поворот, Дэн выкрутил руль влево и прибавил газа.

Проскочив перекресток, он еще раз повернул, стремясь как можно быстрее убраться подальше, но это не помогло — ее взгляд неотрывно преследовал его.

Позади осталась школа с опустевшей площадкой для игр и пылающими на солнце окнами.. Стена кафетерия была обезображена какими-то варварскими надписями. Линии букв были настолько стилизованы и необычны, что расшифровать эти послания можно было, наверное, только читая их наоборот, как записные книжки Леонардо да Винчи. Раньше Маркхэм просто не замечал этих надписей. Возможно, они появились ночью, как появляются загадочные круги из полегшей травы на полях. Он приподнялся на сиденье, пытаясь разобрать надпись в зеркале заднего обзора, но все равно так ничего и не понял.

Затем Дэн поехал дальше.

Почувствовав, что у него пересохло во рту, он подумал, что все дело в Санта-Ане.

Этот ветер приходил ежегодно, как знак смены времен года. Настоящих времен года здесь не было, местные жители просто подстраивались под изменения светового режима суток. С приходом теплого мартовского ветра убирали в шкафы свитеры и начинали строить планы на поездку в Диснейленд, предаваться мечтам об отдыхе на пляже, подростки изобретали новые способы раздвинуть границы допустимого и испытать терпение родителей, а неугомонная ребятня просто отказывалась, образно говоря, становиться в строй, как бы готовясь к летним каникулам. Затем ветер куда-то перемещался, и климат вступал в устойчивую фазу, продолжавшуюся до июня или июля, когда начиналась настоящая жара. Сейчас, в мае, погода словно поддразнивала людей, показывая, на что она способна.

Маркхэм переехал железнодорожное полотно.

Может быть, попробовать догнать Эдди, предложить подвезти? Дэн скользнул взглядом по бульвару, от магазина стройматериалов до въезда на автостоянку, но сына нигде не увидел. Поэтому останавливаться не стал.

За окном машины мелькали названия закусочных — «Фэтбургер», «Вини-Вигвам», «Лос Такос Локос», «Эль Рольо Муэрто», выстроившиеся как на парад. Их вывески, стилизованные под неоновые афиши кинотеатров, призывно манили. Но аппетита у Дэна не было. Наконец, на самом краю квартала, он заметил пиццерию «Крысенок Рэгги». Там ведь, кажется, подают пиво?

Он сжал руль так сильно, что хрустнули пальцы, и, покачав головой, свернул к магазину стройматериалов.

Несколько минут Маркхэм бродил между рядами, прежде чем вспомнил, почему решил остановиться именно здесь. Затем стал петлять по настоящему лабиринту новеньких мусорных баков, уцененной плетеной мебели, ящиков для льда, высматривая малярные кисти и краску. Свернувшиеся у стен шланги для душа казались кобрами, готовыми в любой момент выплюнуть свой смертоносный яд. Намотанных на катушки проводов вполне хватило бы для того, чтобы взорвать соседний город. Не полностью собранные книжные шкафы послужили бы неплохим убежищем, если бы на них навесили раздвижные дверцы. Стоявший у кассы продавец показывал какому-то доморощенному умельцу, как нужно вставлять батарейки размером с пистолетную обойму в дымоуловитель. Дойдя до отдела для садоводов, где молодая пара грузила на тележку мешки с удобрениями, Дэн почувствовал, что его лоб покрылся испариной. Он оглянулся по сторонам, надеясь найти выход. Рядом с ним тут же возникла коротко стриженная продавщица.

— Я могу вам чем-нибудь помочь, сэр?

— Э-э... нет...

Маркхэм прищурился, всматриваясь в значок-бэдж, приколотый к бесформенному халату. Почему на нем нет ее имени? Или имя все-таки появится, если присмотреться как следует?

— С вами все в порядке, сэр?

— Воды... где я могу?..

Она указала на автомат с напитками, стоявший возле полки с инсектицидами.

Маркхэм повернулся и зашагал куда глаза глядят, чувствуя, как давит на него письмо, лежащее в нагрудном кармане.

* * *

Он припарковался позади книжного магазина. Судя по тому, что было видно через открытую дверь, внутри царило затишье. Плохой признак, но в данный момент это устраивало его как нельзя лучше.

Кэти расставляла новые книги в отделе детской литературы, а Лен, кивая, что-то говорил в телефонную трубку, упругий провод которой тянулся от прилавка через аккуратно разложенные стопки бумаги. Услышав звон колокольчика входной двери, Лен оглянулся, пожал плечами и изобразил удивление.

— Привет, Дэн! — сказала Кэти, стоя на самом верху лестницы-стремянки. — Не можешь без работы, да?

Маркхэм кивнул ей и, поймав взгляд Лена, показал пальцем на дверь задней комнаты.

— Подожди немного, — сказал в трубку Лен, — пока я проверю.

Выскользнув из-за прилавка, он последовал за Дэном.

— Что ты ищешь? — окликнула его Кэти.

— Первое издание «Осенних ангелов».

— Когда-то было, — задумчиво произнесла она. — А их не устроит «Грядет ветер с Востока»?

— Почему бы тебе самой не спросить?

— Кстати, Дэн. Когда ты хочешь оценить собрание сочинений Бердуэлла?

— Потом, — торопливо ответил Маркхэм.

— Знаю. Но сегодня приходили как раз по этому поводу. Наверно, это была дочь того самого...

— Я же сказал — потом.

Лен следом за ним вошел в комнату.

Маркхэм сразу же закрыл дверь и начал один за другим выдвигать ящики письменного стола.

— Что случилось? — спросил Лен.

— Ты получил пиво?

Лен недоуменно посмотрел на него сквозь очки в тонкой оправе:

— Какое пиво?

— "Хайнекен". За автограф Брэдбери.

— Еще нет.

Маркхэм присел на край стола и тяжело вздохнул. Ему казалось, что по его коже ползают муравьи, а губы пересохли настолько, что готовы в любую секунду потрескаться.

— Почему?

— Эй, послушай, остается еще целая неделя. — Лен белозубо улыбнулся. — А что такое, Дэнни? Захотел пива?

Маркхэм пересел со стола в кресло.

Лен перестал улыбаться.

— Боже, да тебе и впрямь не помешала бы бутылочка! — Лен проверил, плотно ли закрыта дверь. — Так что все-таки случилось?

Достал бумажник и принялся перебирать визитные карточки и еще какие-то бумажки.

— Как жена? — сдержанно спросил он.

— Джин? С ней все в порядке. А что?

— У меня к тебе вопрос. Ты обо всем ей рассказываешь?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты когда-нибудь лгал ей?

— Конечно. — Лен пожал плечами. — Например, насчет того, что она получит на день рождения. Сколько раз ей звонила ее мать. Ну и прочее в этом роде.

— Что-нибудь еще?

— Дай подумать. Нет, впрочем... да, иногда. А к чему ты клонишь?

— Я никогда не лгал Еве. — Ему вспомнилось время, когда бизнес не шел совсем, когда из-за ангины доктор Баукер посадил его на лекарства в прошлом году. — Я могу не сказать о чем-то...

— Понимаю, грех умолчания, — подмигнул Лен.

— Но если она спросит меня о чем-то напрямик, я отвечу честно. Это принцип. Так что не хочу начинать...

— О чем она тебя спросила?

— Ни о чем.

— Но ты боишься, что спросит. Знаешь, что я думаю? Думаю, ты хочешь рассказать ей, что бы там ни было, прежде чем она спросит сама. Тогда ты избежишь неловкой ситуации и не загонишь себя в ловушку.

Маркхэм промолчал.

— Ладно, валяй! Чистосердечное признание облегчает душу. — Должно быть, он о чем-то подумал, потому что после недолгой паузы добавил: — Что? Уж не завел ли ты подружку?

— Когда-то была.

— Когда?

— После колледжа я жил с одной девушкой.

— И что?

Маркхэм снова промолчал.

— Когда ты видел ее в последний раз?

— Давно.

Лен усмехнулся:

— И ты размечтался о ней...

— Она умерла.

— Извини, дружище.

— Это было семнадцать лет назад. Она облила себя бензином и чиркнула спичкой.

— О боже!

В дверь постучали, Кэти просунула в комнату голову — золотистые кудряшки, безупречно чистая кожа...

— Ты нашел «Осенних ангелов»?

— Еще нет, — ответил Лен.

— Ладно, но та женщина... на первой линии...

Лен попытался сделать ей какой-то знак.

— Не сейчас, Кэти.

— Что мне ей сказать?

— Я сам ей скажу, — предложил Дэн.

— Хорошо? — Лен вопросительно посмотрел на Кэти.

— Хорошо, мальчики. Я все поняла. Мужской разговор. Из-ви-ни-те!

Кэти закрыла дверь.

Маркхэм поднял телефонную трубку и переключился на первую линию.

— Попробуйте обратиться в «Опасные видения» на Шерман-оукс. Нет, их телефонного номера я не знаю.

Он дал «отбой» и повернулся к Лену:

— Ты помнишь ЦСС?

Лен задумчиво потер подбородок:

— "ЦСС"?.. Не они играли вместе с Нейлом Янгом?

— Церковь Сатаны Спасителя?

— Ах да. Какая-то революционная группировка, верно?

Маркхэм кивнул.

— Когда они совсем вышли из-под контроля, полицейские спалили всю их церковь вместе с ними самими.

— Ребятам следовало бы взять с собой Пэтти Херст!

— Боюсь, это их не спасло бы.

Лен снял очки и аккуратно протер стекла краем тенниски.

— Так что ты хочешь мне сказать? — нахмурившись, произнес он. — Твоя подружка была из числа этих сатанистов?

— Мы прожили вместе четыре года. Потом она бросила меня и ушла к сатанистам.

Лен опустился на пыльный ящик, в котором лежали книги издательства «Бордерлендс Пресс».

— Я не знал.

— И никто не знает об этом.

— А Ева?

Маркхэм отрицательно покачал головой.

Тогда зачем говорить ей об этом сейчас?

Маркхэм почувствовал, что письмо вот-вот выскочит из кармана. Он вынул его и положил на стол, как бумажную птичку-оригами:

— Пришло с сегодняшней почтой.

Лен осторожно, словно имел дело с листом из древнего манускрипта, взял письмо в руки и внимательно прочитал.

— Джуд?

— Джуди Риос.

— Почему ты думаешь, что это она?

— Я встречался только с одной Джуд. По крайней мере я так ее называл.

— Черт, вспомнил. — Лен кивнул. — Она подожгла себя, чтобы не угодить в тюрьму.

— Знаешь, я часто думал, каково ей было в тот последний миг, перед тем как зажечь спичку. Иногда меня преследуют настоящие кошмары.

— Но кто же прислал это письмо?

— Вот это мне и хотелось бы узнать.

— Я думал, что их всех убили.

— Я тоже так думал.

— Тогда это точно чей-то розыгрыш. Кого-то заинтересовал этот случай, он прочитал книги...

— Мое имя нигде не упоминалось.

— Ну, вычислить тебя не так уж трудно. Какой-нибудь свихнувшийся сукин сын. — Лен с отвращением отодвинул от себя листок. — Пожалуй, лучше переслать его в ФБР.

— Зачем? А если это все-таки шутка? И что я им скажу? Что получил письмо от женщины, умершей семнадцать лет назад?

— Но ведь ты сам так не думаешь?

— Ленни, я же не сумасшедший. Я видел фотографии ее тела.

— Тогда тебе не о чем беспокоиться.

Некоторое время они старались не смотреть друг другу в глаза.

Потом Лен поднялся, взял со стола письмо и разорвал на мелкие кусочки.

— Это какой-то ненормальный ублюдок.

Хорошо, что он сказал это еще раз.

— Да. — Маркхэм попытался рассортировать валявшиеся на столе обрывки письма и вдруг увидел клочок, который давно искал. Наверное, он выпал из бумажника.

— Спасибо, Лен.

— За что?

— Ступай. Я немного побуду один.

— Тебе некуда спешить, у тебя же выходной.

— Верно.

У двери Лен остановился.

— Если собираешься прийти домой с цветами, то послушай мой совет — не делай этого. Тогда Ева уж точно поймет, что что-то не так, и в конце концов ты ей все это расскажешь. А ты этого не хочешь, потому что в этом нет смысла.

— А если сходить с ней куда-нибудь?

— Отличная идея. Обед и кино. И мальчика вашего возьмите с собой. Семейное мероприятие.

— Он уже пошел в кино.

— И правильно сделал.

— В любом случае мне надо взглянуть сегодня на собрание сочинений Бердуэлла.

— Забудь. Этим займемся мы с Кэти.

— А ей не надо на какое-нибудь свидание?

— У нее оно сейчас. — Лен улыбнулся, закрывая за собой дверь.

Наверное, из-за картонных коробок в комнате было очень холодно. Теперь, когда Ленни ушел, они словно обступили Маркхэма, отгородили, забаррикадировали его от внешнего мира. Не так ли чувствовали себя последние члены Церкви Сатаны Спасителя, запершись в подвале и ожидая штурма? Он подумал о девушке, оставшейся в одиночестве, окруженной ящиками и телами убитых. Что у нее было? Канистра с бензином и спички? Потом — вспышка и рев пламени. Маркхэм представил себе, как пузырится кожа, как плавятся кости, услышал треск и шипение горящей плоти...

Дэн зажмурился, пытаясь изгнать из воображения картину огня.

Когда он открыл глаза, то увидел клочок бумаги.

На нем стояло его имя и несколько цифр.

Маркхэм поднял трубку и набрал номер.

— Алло? — произнес мужской голос.

Преодолев секундное замешательство, Дэн все-таки заставил себя заговорить.

— Здравствуйте, я... — Он с трудом разобрал написанное на клочке бумаги имя. — Это Билл?

— Да.

— Вы меня не знаете. Ваш номер дал мне... один друг. На случай, если понадобится.

— Рад, что вы позвонили. Как вас зовут?

У Маркхэма так перехватило горло, что он не смог ответить.

— Хорошо, — продолжил мужской голос. — Меня зовут Билл, и я алкоголик.

— Привет, Билл. Это...

Дэн собрал обрывки письма, сгреб их в одну кучку. Шутка, подумал он. Розыгрыш. Вот и все. Он даже не знал никого из них. И они все давно мертвы, как и она. Отпечатки пальцев... нет, никаких сомнений быть не может.

— Я... меня зовут Дэн. Я тоже алкоголик. — Он так давно не произносил этих слов, что теперь они прозвучали как-то странно.

— Привет, Дэн.

— Но со мной все в порядке. Правда.

— Уверены? Если хотите, можно поговорить...

— Уверен.

Маркхэм повесил трубку.

Затем смел мусор со стола и бросил в корзину.

* * *

Прежде чем Маркхэм ушел, в магазине побывали три покупателя, но он не стал интересоваться, что им было нужно.

Дорога была пустынная, небо бело-голубое и какое-то переливчатое, словно хрусталь на свету. Над бульваром плыл аромат жареной свинины и лимонного соуса. Семьи, смеясь и держась за руки, входили в пиццерию «Крысенок Рэгги», чтобы отведать пиццы и выпить колы. По тротуару бегали собаки. Из приемника доносился мужской голос, рассуждавший о бытии и небытии. Маркхэм узнал говорившего — это был Алан Уоттс из «Пасифик Аркайвз». Лекции у него были интересные, но в данный момент Маркхэм чувствовал, что знает все, что ему нужно, о форме и бесформенности, инь и ян, бытии и небытии, а также динамике перемен. Не чувствуя за собой никакой вины, Дэн настроился на музыкальный канал. Пора послушать немного джаза. Горячий, сухой ветер куда-то исчез.

Машина Евы стояла на подъездной дороге к дому. Под звуки тенора саксофона Джона Хэнди Маркхэм припарковался рядом. Затем выключил радио, вылез из машины и направился к дому.

Входная дверь была закрыта.

Если она дома, то почему?

— Ева!

Дэн прошел через гостиную. Сейчас, когда солнце стало клониться к западу, окна оказались в тени ската крыши, и в комнате было не очень жарко, и воцарилась полутень. Маркхэм прислушался, потом повернулся к книжным стеллажам, подобно колоннам, охранявшим остальную часть дома. Может быть, она на заднем крыльце? Еще утром на веранде стояла корзина с грязным бельем. Значит, Ева наверняка затеяла большую стирку.

— Дорогая, где ты?

На веранде ее тоже не оказалось. Маркхэм собирался уже пройти на кухню, когда случайно бросил взгляд во двор.

А где же мое дерево?

Он представил себе, как Ева, вооружившись ножовкой, с отчаянной решимостью и бездумным упрямством отпиливает сухие ветки. Неужели нельзя было подождать?

Дерево лежало на земле с расщепленным, словно от удара молнии, стволом, разметав ветки по всей дорожке, ведущей к гаражу.

Неужели его сломало ветром?

«Нет, — подумал Маркхэм, — оно просто высохло. Надо было поливать его. Я все время собирался это сделать. Но так и не сделал». А что, если дерево обрушилось на Еву? — Ева!

Маркхэм бросился в дом и обнаружил жену в спальне. Она спала, свернувшись калачиком, накрывшись с головой простыней.

Что-то было не так. Что-то в очертаниях лежащей фигуры было не так... Где ее ноги?

Маркхэм приподнял край простыни.

Ее лицо стало темнее. Шея влажная от пота. Вот оно что. Конечно, лежать под простыней в такую жару да еще в махровом халате...

Но почему она спит днем?

И почему такая странная поза — на боку, коленки подтянуты к груди... Поза эмбриона.

— Ева!

Она вздрогнула от его прикосновения и звука его голоса. Вздрогнула и с пугающей быстротой повернулась к нему.

Ее лицо было каким-то другим. Глаза потускнели, утратили ясность, будто затянутые тончайшей, прозрачной пленкой.

Она так и не заснула по-настоящему, а лишь задремала, пребывая в полусне.

— С тобой все в порядке?

Ева прижалась к нему:

— Ох, Дэнни!..

— Я видел... что все-таки случилось?

Она неожиданно крепко вцепилась в него.

— Дерево... — Ее голос прозвучал так, будто ей вспомнилось нечто, не имеющее никакого значения. — Ветер был такой... такой...

— Успокойся. Я займусь им. — Маркхэм погладил ее по спине через плотную ткань халата, потом отстранился и заглянул в глаза. Ему нужно было понять...

Знает ли она?

Откуда?

Что ж, если Ева что-то и узнала, если почувствовала что-то неладное и поэтому спряталась под простыню, воображая худшее, что только можно представить, он мог успокоить ее, рассеять страхи нужными, правильными словами. Ему очень хотелось убедить ее, что тревожиться нет причин.

— Ева, — начал Маркхэм. — Я получил письмо.

Она непонимающе посмотрела на него.

— Это не так уж важно, но я все равно собирался тебе сказать. Кто-то задумал нас разыграть.

— Какое письмо?

Похоже, она ничего не знает. Поздно. Маркхэм вымученно улыбнулся, как будто ему и впрямь было весело.

— Давным-давно, еще до того, как мы с тобой познакомились, я встречался с одной девушкой...

— Как она выглядела?

— Не важно.

— Я хочу знать!

Похоже, что это заинтересовало Еву всерьез.

— Ева, я уже и не помню...

— Отвечай!

— Ну... она была довольно худенькая... я бы даже сказал, костлявая... с длинными волосами. А какая разница?

— Она подрезала волосы, да?

Ни с того ни с сего его сердце словно подпрыгнуло и забилось быстрее.

— Думаю, что да. — Незадолго до того, как она ушла, подумал Маркхэм. — Ну и что? Послушай, она умерла много лет назад и...

Ева отрицательно покачала головой:

— Нет.

— Что ты хочешь этим сказать? — Дэн почувствовал, как у него подскочило давление и зашумело в ушах. — Я пытаюсь объяснить, что она умерла. Совершила самоубийство. Облила себя...

— Нет, Дэн, она не умерла. Она недавно была здесь!


Глава 5

<p>Глава 5</p>

Надо вставать, пока еще не поздно, подумала Ева, лежа на кровати и прислушиваясь к визгу пилы.

Она вытянула ногу и разогнула пальцы. Скользнувшая по коже простыня показалась ей грубой и колючей на ощупь, как шерстяное одеяло. Удивительно, что ей вообще удалось пошевелиться.

Сон, это был только сон. Не более того. Так она сказала Дэну, и он хотя и не сразу, но поверил ей, разомкнул объятия и ушел во двор, чтобы заняться упавшим деревом. Сейчас оттуда доносился надрывный визг пилы, чьи металлические зубья вгрызались в мягкую древесину, да шелест падающих веток.

Где же Эдди?

Ева опустила руку и медленно, словно сдирая слой кожи, стянула с себя простыню. Волна прохладного воздуха прокатилась над ней, в жилах болезненно затрепетала кровь. Во дворе упала на землю еще одна ветка. Пила как будто запнулась и затихла. Ева перетянула ноги через край кровати, опустила ступни на пол и заставила себя подняться.

От долгого лежания в одном положении правая сторона тела занемела. Ева согнула ногу в колене и попыталась разогнуть. Чуть позже, когда ощущение собственного тела вернулось, она едва не упала возле двери в ванную. Шорты и топик лежали все там же, где она их оставила, возле ванны. Ева натянула их на себя, но тут же сняла — соприкосновение тела с открытыми участками кожи все еще доставляло неприятное ощущение. Она заглянула в шкаф. Где же ее блузка с длинными рукавами?

Возвращаясь в гостиную, Ева прошла мимо комнаты сына. В ней было все не так, как обычно. Куда подевались валявшиеся на полу газеты, журналы и носки? Стол и кресло стояли на обычных местах, но, прикрытые пленкой, выглядели так, будто их собирались хранить вечно. Даже кровать напоминала кислородную камеру в палате интенсивной терапии. Похоже, в комнату давно никто не заходил.

Я опоздала, подумала Ева.

У нее за спиной открылась и закрылась дверь. Послышались тяжелые шаги.

— Ева, как ты себя чувствуешь?

Она поняла, что Дэн имел в виду. Он хотел знать, все ли у нее в порядке. Если нет, то он настоял бы на том, чтобы она никуда не уезжала. Возможно, даже удержал бы силой. Ева напряглась, ожидая грубого прикосновения его рук.

— Отлично.

Ева ощутила тепло его тела.

Откуда этот запах земли? Неужели Дэн снова копал яму? Она торопливо отступила в сторону.

— Ты вся дрожишь.

— Мне приснился плохой сон. Но сейчас все хорошо.

— Ты меня напугала.

— Я же сказала — все в порядке. Что с деревом?

— С деревом? — переспросил он. Похоже, ему было трудно переключиться на другую тему. — Его не спасти. Сейчас спилю ветви, а потом выкорчую пень. Будет чем топить камин.

— Вот и хорошо. — Ева повернулась и подошла к корзине с бельем. — Ты, случайно, не видел мой белый комбинезон?

— Нет. А что?

— Он мне нужен.

— А ты не отправила его в химчистку?

Зачем он врет? Хочет удержать ее здесь?

Покопавшись в корзине, Ева не нашла ничего подходящего, но зато обнаружила на стиральной машине черные джинсы «Ливайс» и цветную блузку. Вещи были мятые, но ничего лучше все равно не было. Прислонившись к стене, она влезла в джинсы, по-прежнему оставаясь в шортах. Потом натянула на себя блузку поверх топика.

— Зачем ты одеваешься?

— Мне нужно кое-куда съездить.

— Сейчас?

— У меня назначена встреча с Джин.

— А не поздновато?

— Я только что ей звонила, — солгала Ева. — Она меня ждет.

Заправив блузку в джинсы, она пошла к двери, обходя мужа стороной.

— Ева!

— Я спешу.

— Тебе не кажется, что нам следует поговорить?

— О чем?

— О той девушке.

— Какой девушке?

— Той, что приходила сюда.

— Это был сон, Дэн.

— Никто не приходил?

— Нет.

— Но ты же сказала...

Ева прошла вместе с ним до двери.

— Где ключи от моей машины?

— А куда ты их положила?

— Не знаю. Дай мне свои.

Маркхэм сунул руку в карман джинсов.

— Дорогая, ты уверена?..

— Я скоро вернусь.

Ева посмотрела на мужа — грязь на лице, грязь на рубашке.

Что ты там копаешь? Вопрос застрял у нее в горле.

«Если я спрошу его, что случится?»

— Где Эдди? — как можно небрежнее спросила Ева.

— Пошел к Томми. Помнишь Томми?

— Конечно, помню. — Она взяла у мужа холодную на ощупь связку ключей и кивнула. — Пока!

После чего надела босоножки и зашагала к машине.

* * *

Заработал мотор, и тут же включилось радио, настроенное на одну из любимых радиостанций Дэна. Играл струнный оркестр, но все дело портил хриплый звук саксофона, никак не попадавшего в такт. Ну почему бы просто не играть мелодию, раздраженно подумала Ева о саксофоне и выключила приемник.

Проехав по подъездной дорожке, она до упора вывернула руль. Машина подпрыгнула, как будто переехала ребенка. Шины противно взвизгнули. В боковом зеркале проплыли фасады соседних домов, чистенькие и опрятные. На лужайках не валялись игрушки, никто не кричал, не суетился. Детей на улице не было. Ева надавила на педаль газа, и машина рванула вперед, оставив на бордюре черные следы.

Она не увидела пешеходов и лишь слегка притормозила перед перекрестком. В начале следующего квартала какой-то мужчина пытался затащить в кузов пикапа тяжелый мешок, в котором вполне могло поместиться расчлененное тело. Впрочем, в следующий момент Ева увидела, что это садовник, а в мешке всего лишь скошенная трава. Не ожидая зеленого света, она свернула налево и поехала к Брэдфилду.

Часы на приборной доске, должно быть, давно остановились и показывали полтретьего. Но ведь такого быть не могло, верно?

Ева с трудом сдерживала страх. Но чего ей бояться? Впрочем, времени на то, чтобы разбираться в своих чувствах, у нее не было. Не сейчас. Она знала, что всего лишь несколько часов назад ей ничто не угрожало, ее жизнь текла спокойно и ровно. А потом прозвучал звонок, и она открыла дверь. Привычный уклад жизни рухнул. Теперь ее окружал хаос, а безжалостный горячий ветер грозил вырвать все с корнем и переустроить по-новому.

Теперь она наконец поняла, что порядок — это только иллюзия. Дома, машины, аккуратно расчерченная сетка улиц, законы и правила, придуманные перепуганными людьми, ушли не дальше фургонов переселенцев, поставленных в круг, для защиты костра, разведенного на ночь. В любой момент все может рухнуть под ударом мощной волны случая. Этот случай всегда рядом, за соседней дверью, готовый протиснуться в любую щель, и только глупцы могут тешить себя мыслью о том, что от случая возможно защититься.

Ева собралась уже свернуть налево, к Брэдфилду, когда увидела группу подростков возле железнодорожных путей.

Неожиданно для себя она решила присмотреться внимательнее.

Поравнявшись с ними, Ева опустила стекло и услышала грубый бессмысленный смех. Три девушки и два парня. У девушек были голые ноги, их фигуры скрывали бесформенные футболки, а неестественно блестящие волосы были уложены совершенно одинаково у всех трех, как будто на зеркалах в спальне у каждой из них красовалась одна и та же модель.

Ева заглушила мотор и стала наблюдать за тем, как подростки перебираются через рельсы.

Теперь она получше рассмотрела и парней. Долговязые, неуклюжие, с явным плоскостопием, в длинных, выпущенных поверх джинсов рубашках и повернутых козырьками назад бейсбольных кепках, они никак не походили на Эдди.

К тому же они были старше.

Ева снова завела двигатель и поехала параллельно железнодорожному полотну, выглядывая следующий поворот, чтобы свернуть на Брэдфилд.

* * *

Ошидари жили в просторном одноэтажном доме в стиле ранчо, построенном в пятидесятые, с широкой, уложенной плитами дорожкой и безупречно подстриженной живой изгородью. Ева уже забыла, насколько это приятнее выглядит, чем ее «тропический рай». Она остановила машину у металлической ограды и, уже подходя к входной двери, оглянулась. «Тойота» Дэна — какая же она все-таки грязная! — смотрела на нее двумя полукруглыми глазами, расчищенными «дворниками» на покрытом пылью ветровом стекле.

Закрыла ли я дверцу? — подумала Ева.

— Добро пожаловать! — произнес чей-то голос.

— Здравствуйте!

— Итак, вы думаете, что знаете, где ваши дети? — говорил мужчина, находящийся в доме. — Вы спите, а они смотрят фильмы, верно?

Открылась дверь. Из нее, двигаясь спиной вперед, вышла женщина, тащившая огромный пластиковый пакет.

— Извините...

— Ошибаетесь!

Пакет был набит чем-то тяжелым и на вид комковатым. Женщина перетащила его через порог и начала спускаться по ступенькам, не замечая стоявшую неподалеку Еву.

— Насилие, порнография и даже... САТАНИЗМ! Вот что могут увидеть ваши дети в кинотеатре или дома!

Теперь Ева понимала, что голос исходит из телевизора, стоящего на кухне. Одно из дешевых дневных телешоу. Она вспомнила также и актера, когда-то снимавшегося в сериале о полицейских-мотоциклистах. Как же его звали? У него еще было так много зубов.

— А все дело в так называемом двадцать пятом кадре. Любая видеопленка может содержать тайные послания, назначение которых — развращать юные души!

— Миссис Ошидари!

«Она не слышит меня из-за этого дурацкого телевизора», — подумала Ева, протягивая руку и касаясь плеча женщины.

— Что?

Бедняжка вздрогнула и выронила пакет. На ее лице появилось такое выражение, словно она увидела призрака.

— Извините. Я... я мать Эдди.

— Эдди? — Глаза у миссис Ошидари были большие и черные, как у кошки в сумерках. Узкие плечики настороженно приподнялись.

— Да. Эдвард. — Сердце у Евы дрогнуло и на мгновение как будто остановилось. — Маркхэм. Он друг вашего сына. Я подвозила его к вам однажды. И, по-моему, мы с вами как-то разговаривали по телефону.

— Встречайте нашего гостя, специально приглашенного для участия в шоу, авторитетного специалиста по подсознательному внушению...

— Ах да, Эдвард! — просияла миссис Ошидари, облегченно вздохнув и улыбнувшись. — Такой милый мальчик! Мы всегда рады видеть его в нашем доме.

Ева тоже немного успокоилась, как будто, произнеся имя ее сына, миссис Ошидари подтвердила что-то важное. Невидимая аудитория на кухне разразилась аплодисментами.

— Извините, что побеспокоила вас...

— Вовсе нет. Просто я решила сегодня заняться весенней уборкой.

Ева посмотрела на пакет. Массивный, в половину роста миссис Ошидари и, похоже, почти такого же, как она, веса. Что в нем? Что-то большое и очень тяжелое. В самом низу выпирало нечто округлое. Может быть, ботинок? А если там еще и нога?

— Отец Томми... — вздохнула женщина.

— Что, простите?

— Отец Томми... Здесь его вещи, те, что не пригодились Армии Спасения. Я рассчитывала на помощь Томми, но он снова ушел в кино.

— А теперь скажите мне, — продолжал вещать телеведущий, — что смотрят ваши дети?

— Когда он ушел?

— Около часа назад.

— И мой сын был вместе с ним?

— Надеюсь, вы не против...

— Фантастику, фильмы ужасов, — ответила какая-то женщина из аудитории.

— Нет, конечно, нет. Они пошли пешком?

Зрители неодобрительно зашумели.

— Нет.

— Так вы их отвезли? — спросила Ева. — Я могла бы сама, но сегодня...

— Их подвез Майк.

— Майк?

— Брат Томми. У него есть права.

— Понятно.

— А вы помните названия этих фильмов?

— Разве Эдвард не сказал вам, куда едет? — спросила миссис Ошидари.

— Сейчас... попробую вспомнить. «Голодные мертвецы», «Американский зомби»...

— Разумеется, сказал.

— То есть вы ему разрешили?

— Да, разрешила.

Из кухни донесся возмущенный голос.

Миссис Ошидари улыбнулась еще шире, но почему-то отвела глаза. Что-то невидимое прошелестело в кроне деревьев, стряхнув к ногам женщин несколько сухих листьев.

— Надеюсь, дождь все-таки пройдет, — заметила миссис Ошидари.

— Что еще?

— Да, — сказана Ева.

— Еще тот, с Фредди и Джейсоном... не помню названия...

— Но, конечно, не сегодня, — добавила миссис Ошидари.

— Нет, не сегодня.

Ева сделала шаг назад. Под ногой захрустели сухие листья.

— Вы знаете, на какой фильм они пошли?

— Вообще-то нет. Они все у меня путаются в памяти... Стрельба, убийства... Но Томми их не смотрит. Из-за них его постоянно мучают ночные кошмары.

— Вам повезло, — пробормотала Ева.

— Да?

— Возможно, это благословение в скрытой форме.

— Я понимаю, что вы имеет в виду. Будем надеяться, что так оно и есть.

— Кстати, меня зовут Ева. — Она протянула руку. — Мы живем неподалеку. Я просто подумала, что заеду...

— Очень приятно. А я — Дотти. — Миссис Ошидари промахнулась и вместо ладони пожала новой знакомой запястье. — Я прослежу, чтобы Эдвард позвонил домой, как только они вернутся.

У нее сильная близорукость, поняла Ева.

— Пожалуйста. Я буду вам очень признательна.

— Пустяки.

— Дело в том... — Она попыталась придумать предлог. — Мы собирались сходить куда-нибудь вечером. Эдди может забыть, а я не хочу, чтобы он опоздал. Я заеду за ним.

— Его может подвезти Майк. Ему это совсем нетрудно.

— Вы очень любезны. Мы идем обедать. С мужем. Все втроем. Стараемся делать это почаще. Как только выпадает возможность. — Она смутилась. Как же давно они ходили куда-то втроем.

— Мы тоже часто отдыхали вместе, — сказала миссис Ошидари. — Когда был жив отец Томми.

Так вот оно что, подумала Ева. Вот что имела в виду эта женщина. Вещи в пакете. Эдди ведь говорил ей, что у его товарища умер отец, но у нее это как-то не отложилось в памяти. Потому что... потому что она всегда занята и не обращает внимания на рассказы сына.

— Мне очень жаль.

Взгляд миссис Ошидари снова ушел в сторону, сфокусировавшись на чем-то между дорожкой и гаражом.

— Так лучше. По крайне мере он не мучился. Не выпьете чашечку кофе, Ева?

— Нет, спасибо. Мне и вправду надо идти. — Она отступила еще на шаг, нащупала за спиной калитку и, проскользнув за ограду, опустила щеколду. — Как-нибудь в другой раз.

— Вспомнила, — неожиданно произнесла миссис Ошидари.

— Что?

— Какой фильм они пошли смотреть.

— Мы все знаем о фильмах категории "R". Их просто нельзя смотреть. Но как насчет категории «PG»? Или даже "G"? Разве они лучше?

— Да?

— Мультипликационный фильм. По-моему, «Возвращение в Ферн Галли». Да, точно.

— Знаете ли вы о том, что они-то и есть самые опасные? Благодаря «двадцать пятому кадру» открытые послания можно закодировать даже в диснеевском мультике! Приведу несколько примеров...

— Насколько я знаю, фильм вполне безобидный, — сказала Ева. — То есть хороший. — Она продолжала отступать назад по дорожке. Под ее ногами что-то хрустело. — Извините, но мне надо спешить.

— Приятно было познакомиться.

— Да.

— Заходите в любое время.

— Конечно. — «Ей одиноко, — подумала Ева. — Жаль, что я ничем не могу ей помочь». — Обещаю.

* * *

У двери, ведущей в фойе, никого не было, и Ева вошла внутрь.

Девушка, вероятно, студентка колледжа, с торчащими во все стороны волосами, стояла за прилавком со всевозможными сладостями, поправляя форменное платье.

— Ваш билет, пожалуйста! Касса вон там.

— Спасибо, — сказала Ева. — Мне не нужен билет.

Она оглядела фойе: зрительных залов было несколько, и над входом в каждый светилось название демонстрирующегося в данный момент фильма. Впрочем, прочесть их Еве не удалось — очки она оставила дома.

— Мэм?..

Она подошла ближе. «Сладостное насилие». Вряд ли фильм с таким названием привлек бы внимание двух мальчишек.

— Мэм?..

Девушка догнала Еву у второй двери, за которой показывали «Смертельный укол».

— Мэм...

Не обращая на нее внимания, Ева взялась за дверную ручку.

— Вам туда нельзя!

— Я ненадолго.

— Без билета...

— Мне не нужен билет.

Девушка смутилась:

— Вы в списке?

— В каком списке?

— Ну... вы в компьютере? Как ваша фамилия?

— Ева Маркхэм.

— Минуточку. Я проверю.

— Не стоит. Меня нет в вашем списке. Где идет «Возвращение в Ферн Галли»?

— В четвертом зале.

— Спасибо. — Ева двинулась дальше.

Перед третьей дверью путь ей преградил молодой человек с короткой стрижкой:

— Куда вы идете?

— Вот сюда. Вы что-то имеет против?

— Вам нужен билет, — терпеливо объяснил молодой человек. Судя по его тону, он принял Еву то ли за глухую, то ли за умственно отсталую. — Если вы хотите посмотреть фильм, вам следует купить билет.

— Я не собираюсь смотреть фильм.

— Не собираетесь?

— Я ищу кое-кого.

— Так всегда бывает, леди. Все кого-то ищут. А мне наплевать, что вы там будете делать. Но заплатить вам придется.

— Я ищу сына.

Наткнувшись на ее твердый, непреклонный взгляд, он все-таки отступил:

— Ну хорошо. Зайдите. Но только на минуту.

Ева открыла четвертую дверь. На экране порхала фея, оставляя за собой причудливый шлейф медленно тающей волшебной пыльцы. Ева прошлась взглядом по короткому проходу, вглядываясь в едва различимые лица, но дети сидели низко, их головы едва виднелись над спинками стульев, подобно кочанам капусты на грядке. Фея представляла собой распространенный тип красотки с массивным бюстом, осиной талией и округлыми бедрами. На ней были блестящие колготки, пояс, сплетенный из зеленой лозы, и что-то вроде топика с впечатляюще глубоким вырезом.

— Эдди!

Никто из детей не отозвался, даже не пошевелился и не отвел взгляда от экрана.

Молодой человек ждал Еву у выхода.

— Нашли?

— Обязательно найду!

Она пропустила пятую дверь, решив, что новая версия «Лолиты» вряд ли привлечет внимание тринадцатилетних мальчишек. Сомнительно, чтобы Эдди также слышал о Дастине Хоффмане. В зале номер шесть, кстати, совершенно пустом, если не считать двух женщин, сидевших в последнем ряду, начинался показ последнего фильма с участием Джоди Фостер. Подумав, Ева решила вернуться к третьему залу.

— Послушайте, леди, — теряя терпение, сказал молодой человек. Ева только теперь заметила у него на груди табличку-значок с надписью «менеджер». — На какую картину купил билет ваш сын? Потому что если у меня нет корешка билета...

— Он здесь. — Она прочитала название фильма и вздрогнула. — «Американский зомби-2».

— Вы уже заходили в этот зал.

— Еще нет.

— Я видел!

Чего он хочет? Не подпустить ее к собственному сыну?

В этот момент дверь зала номер три распахнулась, и в фойе хлынули десятки людей, в основном подростков. Одни устремились к выходу, другие потянулись в туалет. Какой-то парнишка, оберегая свою подружку от столкновения с мусорной корзиной, обнял ее за плечи. Его жирные пальцы по-хозяйски стиснули ее грудь. А что у него со ртом? Губы были красно-лиловые, словно перепачканные кровью. На Еву наткнулись два каких-то мальчика. Один на миг задержался и даже удостоил ее взглядом, как неуместное препятствие, выросшее на пути потока зрительских тел.

— Мам!

Ева схватила Эдди за руку, выхватила из толпы и потащила в угол фойе.

— Что ты здесь делаешь?

— Пойдем со мной!

Лицо мальчика словно погасло.

— Но Томми...

— Ничего.

Эдди все же вырвался и успел сделать какой-то знак приятелю, остановившемуся возле стены.

— Что ты там делал? — резко спросила Ева.

— Где?

— Не прикидывайся невинной овечкой. Я знаю, на какой фильм вы ходили!

— Это хороший фильм, — вызывающе заявил Эдди.

Из людского водоворота неожиданно вынырнул менеджер:

— Где билет?

— Какой билет? — переспросил Эдди.

— Твой корешок от билета.

— У меня его нет. Выбросил.

— Возьмите. — Покопавшись в сумочке, Ева выудила десятку. — За них обоих.

Менеджер молча взял деньги и словно испарился — такой фокус хорошо получается у попрошаек-кришнаитов.

Ева по-прежнему крепко держала Эдди за плечо. Наверное, ему было больно, но его лицо сохраняло стоически-упрямое выражение. Только губы сделались еще тоньше.

— Я платил.

— Не верю.

— Папа дал мне денег. И сказал, что я могу пойти в кино.

Он смотрел на нее исподлобья, и Ева вдруг заметила, какие красные у него уши и щеки.

— Если не веришь, спроси у него.

На них уже начали обращать внимание.

Ева отпустила руку.

— Пока, Томми, — громко, чтобы все слышали, произнес Эдди. — Ей нужно поговорить со мной.

Он хотел ее унизить, хотел дать понять ей, что ему приходится иметь дело с человеком, неспособным вести себя благоразумно. Но когда они вышли из фойе, интерес к происходящему со стороны окружающих внезапно пропал. Люди проходили мимо, ничего не замечая.

Ева устало опустилась на скамейку.

Когда она наконец подняла глаза на Эдди, ее поразили его горящие глаза и напряженное выражение лица.

— Что тебе надо?

— Я хочу поговорить с тобой, — негромко ответила она, изо всех сил стараясь казаться спокойной среди толпы покупателей торгового центра.

— О чем?

— Ну... вообще мне нужно было увидеть тебя.

— Зачем?

До нее вдруг дошло, что сын прав, и ощущение тревоги схлынуло. Действительно, что пригнало ее сюда? Какими словами объяснить, что заставило отправиться на его поиски? И даже если слова найдутся, захочет ли сын понять ее?

— Ты не сказал мне, куда идешь.

— Сказал.

Он был прав. Но дело-то совсем не в этом. Как объяснить то, что не дает покоя, что рождает панический страх?

— Я хотела убедиться, что с тобой все в порядке.

— По-твоему, сколько мне лет?

Ева заметила маячившего в фойе Томми, который явно старался остаться не замеченным ею.

— Я не собиралась ставить тебя в неловкое положение.

И тем не менее поставила. Он был унижен. На глазах у друга, у десятков посторонних людей.

— А куда, по-твоему, я мог пойти? В бар?

— Я знаю, что ты мне не лгал. — Эдди никогда не говорил неправды. Это было у него в крови. Весь в отца. В бар? Неужели он так сказал? Странно. Странно и как-то мило. — Мне только надо было сказать тебе, что сегодня мы вместе идем обедать.

— Отлично.

— С папой. Папа решил нас куда-нибудь вывести. Не хочу, чтобы ты опоздал.

— Мне надо сейчас пойти домой?

Он разыгрывал из себя мученика. Ее сердце переполнилось нежностью. Еве захотелось привлечь его к себе, обнять, приласкать, но, конечно, он бы ей этого ни за что не позволил.

— Не сейчас. Ты просто имей это в виду.

Мимо эскалаторов прошествовала молодая пара с детской коляской и свернула к продовольственному отделу. Дети в выбеленных джинсах с подвернутыми штанинами играли в салки. Охранник с переговорным устройством подмигнул молодой мамаше с младенцем на руках. С подземного этажа торгового комплекса струился аромат свежеиспеченных булочек с шоколадом. В субботний день здесь царило умиротворение, и Ева ощущала себя частью этой благостной атмосферы. Ее окружали звуки, запахи и картины жизни, которые она не замечала раньше из-за вечной нехватки времени. Она почувствовала, что у нее немного отогрелись руки.

— Ох, Эдди... — начала Ева. — Эдди, извини. — «Я сама не знаю, что со мной творится», — подумала она. — Ладно, ступай. Томми ждет тебя. Увидимся в шесть. Подвезти вас?

Но сын уже скрылся в глубине кинотеатра.

Спускаясь по эскалатору вниз, к автостоянке, Ева думала о том, что же нашел Эдди в таком фильме. Немногое в мире возбуждало его интерес, немногое занимало его пытливый ум. Если он нашел что-то в поп-культуре, то ничего страшного в этом нет. Пусть так и будет. Впрочем, о чем она думает? У мальчика впереди еще учеба в старших классах, потом колледж. Конечно, он выберет то, что ему нравится. Времени впереди еще много. А сейчас пусть живет так, как живут все его ровесники. Пусть радуется жизни. Ничего другого для него она и не желает.

Кошмар. Все, что с ней случилось, было всего лишь скверным сном.

* * *

Пока Ева ехала домой, небо расчистилось, став похожим на классную доску, на которой можно было при желании написать все, что угодно. Например, «обед и кино». Если Дэн действительно задумал это. Или просто обед. Завтра воскресенье, и можно будет поваляться в постели подольше. В постели. С Дэном.

Она заметила знак, предупреждающий об опасности приближающегося поезда, и собралась было переехать через железнодорожное полотно, но в последний момент остановилась.

Еще одно предупреждение — и со страховкой на машины можно будет попрощаться. Ева притормозила и, как добропорядочный автомобилист, повернула голову сначала налево, затем направо.

Ничего. Ни слева, ни справа. Интересно, ходит еще по этим рельсам какой-нибудь поезд? Вдали, возле городской свалки железнодорожное полотно явно заросло травой. И все же находиться на переезде дольше положенного ей не хотелось. Она чувствовала себя мишенью, наверное, срабатывал условный рефлекс, возникший под влиянием сообщений о жутких авариях, в которых фигурировали неизвестно откуда взявшийся локомотив и раздавленные им автомобили. Впрочем, здесь ничего подобного произойти не могло.

Она медленно переехала через рельсы, отъехала от опасного участка и уже собиралась свернуть на Стюарт-стрит, когда ее взгляд упал на зеркало заднего обзора.

В сотне метров за ее спиной, в направлении свалки, по шпалам шел кто-то. В фигуре идущего было нечто, заставившее Еву протянуть руку и поправить зеркало.

Затем она резко ударила по педали тормоза, вдавив ее прямо в днище, быстро опустила стекло и, высунувшись, оглянулась.

Между рельсами брела девушка в длинном бесформенном платье. Та самая, которая звонила в дверь в ее недавнем кошмаре.


Глава 6

<p>Глава 6</p>

Эдди молчал, Томми тоже. Там, в кинотеатре, произошло нечто такое, говорить о чем они еще не умели. И теперь все изменилось.

Эдди ощущал на себе пристальный взгляд. Глаза наблюдали за ним с автомобильных стоянок и из ресторанов на другой стороне бульвара, из «Фэтбургера» и «Вини Вигвама», а также из припаркованных там машин, из проезжавших мимо такси и микроавтобусов. Они следили за ним с тротуара, по которому он шел, и с деревьев, выстроившихся вдоль дороги, с грязных, пыльных листьев и их корявых, уродливых стволов.

Его не оставляло чувство, что где-то рядом находится кто-то, затаившийся в засаде, готовый в любую секунду выскочить, схватить и утащить куда-то далеко, а потом запереть в комнате, чтобы он мог поразмышлять о совершенных им — и начисто вылетевших у него из головы — преступлениях. Эдди знал только одно: он лишился доверия кого-то, кто доверял ему прежде, и от этого испытывал обиду и злость. По причинам, остававшимся непонятными, Эдди оказался вдруг один, предоставлен самому себе и, не имея возможности обратиться куда-нибудь еще, вынужден обратиться к самому себе.

До дома Томми оставалось всего несколько кварталов, но Эдди не знал, хочется ему идти туда или нет.

— Извини.

— За что?

— Могли бы остаться.

— Нет. «Ниндзя-полицейский» — сплошное дерьмо.

— Откуда ты знаешь?

— Его снимал Джим Винорски.

— А Робин Харрис? Помнишь его в «Трудно умирать»?

— Помню. Ничего, Джо Боб покажет «Ниндзю» в своем открытом кинотеатре. Надо только подождать.

Мимо мальчиков промчался цвета яблочной карамели «додж капри» с опущенным верхом, не будь которого, машина точно взорвалась бы от грохота «белого» рэпа. Сидевший за рулем подросток ни с того ни с его показал мальчикам средний палец и прокричал что-то явно соответствующее жесту. Машина умчалась вдаль, грохот музыки постепенно затих. Эдди так и подмывало обернуться, но он сдержался, подавил желание и лишь опустил голову, разглядывая трещины в цементе, торчащие из них травинки, обертки от жевательной резинки, серебристые комочки фольги из сигаретных пачек, сметенные на обочину.

— Ты закончил свои заметки?

Эдди совсем забыл о еженедельной колонке кинообзоров, которую он вел в «Вэлли Сан».

— Еще нет. — Напишу об «Американском зомби-2», подумал он. Короткий пересказ сюжета, сравнение двух частей фильма. Совсем несложно.

— А сочинение к пятнице не забыл?

— Не забыл. — Ну вот. Теперь за него взялся еще и Томми.

— Какую выбрал тему?

В нос ударил запах плавящегося сыра и горячего теста, и Эдди поднял голову. На противоположной стороне улицы высилась, четко вырисовываясь на фоне вечернего неба, статуя Крысенка Рэгги с круглыми, в форме пиццы, ушами, черными кудряшками и блестящими бусинками глаз, нацелившимися прямо на двух мальчиков. Лучи заходящего солнца, казалось, обтекали огромную пластмассовую икону, которая как будто медленно вращалась вокруг своей оси, следя за ними.

— Дарио Ардженто, — сказал Эдди.

— И мисс Риппел согласилась?

— Нет. Я предложил Карпентера. Потом Ромеро. Потом Кроненберга. Но она никого не знает! Тогда я просто назвал тему «Фильмы ужасов». А писать буду об Ардженто. Она и не заметит разницы.

— Надо было выбрать Хичкока. Уж его-то все знают.

— Скука!

— Нет, у него были отличные эпизоды, — возразил Томми. — Например, лестница в «Головокружении».

— А что в ней такого? — Не далее как на прошлой неделе они смотрели вместе первоначальную версию с восстановленной концовкой. Эдди скрестил четыре пальца, видоискатель, и навел воображаемую камеру на закусочную. — Наведение и крупный план. Как у Спилберга в «Челюстях». Да и у сотни других.

— А придумал это Хичкок.

— Ну...

— Интересно, как бы это выглядело в реверсе?

— Ты имеешь в виду обратное воспроизведение? — Пожалуй, это нарушит перспективу, подумал Эдди. Или все-таки нет? Он попытался представить себе подобную сцену.

— Кто-нибудь должен это сделать.

— Может быть, Джим Винорски сделает.

— Или Чарльз Бэнд.

— Или Фред Олен Рей.

— Или Энтони Хикокс.

— Или Альберт Пьюн.

— Или Харли Коклисс! — расхохотался Эдди.

— Я попробую что-нибудь сделать, — сказал Томми. — С помощью «Хай-8».

— Откуда у тебя такая камера?

— От отца осталась.

Эдди снова изобразил видоискатель и забежал вперед.

— Отлично! Начинаем с первого эпизода...

Вот он, миг успеха! Эдди почувствовал себя режиссером. Тротуар закончился, дальше лежала сухая, пыльная пустошь. Улица предстала перед ним как задний план: машины, въезжающие и выезжающие из «Эль Польо Муэрто», подчинялись его сигналу, посетители за столиками превратились в статистов, собравшихся перекусить во время перерыва. Он повернул «камеру» в противоположную сторону, туда, куда уходила грязная каменистая дорога и куда тянулись удлинившиеся тени. Горячий ветер хлестнул ему в лицо, и мираж растаял, оставив лишь плоские двумерные оттенки долины Сан-Фернандо, блеклые краски далеких холмов и вечернего неба.

— Что дальше? — спросил Томми.

— Монтаж. Готовим начальную сцену.

— Какую сцену?

— Начальную сцену из «Американского зомби-3».

Воображение унесло Эдди куда-то вдаль. Оттолкнувшись от недавно увиденного фильма, оно искало нить, достаточно прочную, чтобы провести их через лабиринт возможностей еще одного продолжения. А почему бы и нет? История ведь не закончена...

— Но третью часть еще не сняли.

— Снимут.

— На нее никто не пойдет.

— Но мы же сходили на вторую? Вот так же кто-нибудь пойдет и на третью.

— Ее сразу переведут на видео.

— Тогда нам не придется тащиться в кинотеатр, — сказал Эдди, — в любом случае наша будет лучше.

— Может быть. А какой ты предлагаешь сюжет?

— Ну... — Эдди задумался. — Сначала мы видим, как тела мутируют, и...

— Тела?

— Да. Тела Стейси и Шэннон. Они мутируют, меняют форму и превращаются в другого человека...

— Как в «Сканерах»?

— Нет. Из двух тел возникает одно, новое.

— Они обе мертвы, да?

— Верно. — Эдди мысленно прокрутил последнюю сцену из «Зомби-2», эпическую схватку двух женщин, такую надуманную и неубедительную. — Когда они дрались, то кусали и царапали друг дружку. Их ДНК смешались. А теперь, когда части тел начинают срастаться, уже невозможно определить, кто есть кто.

— Новое тело вдвое сильнее прежнего...

— И вдвое мертвее!

— Мне нравится. А место действия?

Уходящая вдаль улица словно сливалась с железнодорожным полотном, которое тянулось за магазином автозапчастей. Параллельные линии сходились в некой невидимой точке. Конечно, это была оптическая иллюзия, обман зрения, но Эдди вдруг показалось, что рельсы проходят через свалку.

— Там, — сказал он.

— На автомобильном кладбище?

— А что? Туда стаскивают покореженные, побитые машины. Но никто не знает, что в этих обломках сохранились частички тела Стейси. И Шэннон.

— Рауль нас не впустит.

— Можно поснимать и в темноте. — Глаза у Томми блеснули, как будто в них порывом ветра занесло пригоршню светящихся песчинок.

— Не получится.

— Не получится?

— Ты хоть раз был там ночью?

— Нет, — честно признался Эдди. — А ты?

— Один раз папа поймал меня, когда я лез через ограду. У него тогда чуть припадок не случился.

Ну вот, опять, подумал Эдди. Папа. Упоминание об умершем отце Томми вызывало у него желание сменить тему. Но его друг, похоже, воспринимал все иначе. Он говорил об отце так, словно тот был жив. Но это же не так.

— Почему?

— Рауль держит там сторожевых псов.

— Ну тогда, значит, свалка отпадает.

— Конечно. Твоя мама тоже с ума бы сошла, если бы узнала, куда ты собираешься забраться.

— Мне наплевать, — произнес Эдди. Совершенно искренне. Мальчики подошли к ограждению, представлявшему собой частую проволочную сеть, натянутую между металлическими столбами. Кроме того, сеть была укреплена полосками алюминия, согнутыми или полностью оторванными в некоторых местах то ли хулиганами, то ли неизвестными животными, пытавшимися проникнуть на территорию свалки. Или выбраться с нее. Вытащив из кармана шариковую ручку, Томми провел ею по сетке — та моментально завибрировала и зазвенела.

— Можно перебраться через забор, если захватить с собой куртки, — пояснил Томми.

— Как?

— Как делают при побеге заключенные в фильмах про тюрьму. — Томми показал на острые зубья проволоки. — Набрасываешь куртку на колючую проволоку и — вперед.

Пройдя вдоль забора, мальчики обнаружили прямоугольные ворота. Вечер еще не наступил, и ворота были открыты. Рядом с ними висела табличка:

У НАС ЕСТЬ, ЧТО ВАМ НУЖНО!

Не обнаружив никого у входа, друзья прошли по грязной дорожке, в конце которой стоял отведенный под сторожевую будку трейлер. Внутри него все было завалено старыми колесными дисками, снятыми с отбегавших свое автомобилей. В углу стоял стол.

— Где же Рауль? — спросил Эдди.

— Да пошел, наверное, отлить.

— А собаки?

— Еще не так темно.

Эдди пошел дальше, с интересом оглядываясь по сторонам, и остановился возле трейлера.

— Когда тебе нужно быть дома? — спросил Томми.

Эдди посмотрел на висевшие на стене часы. На циферблате была наклеена фотография девушки, ужасно похожей на киноактрису Монику Габриэль. Нанесенные краской по окружности лица буквы складывались в слова:

ЗАКУСОЧНАЯ НА КОЛЕСАХ

На стрелках часов было полшестого.

— Об этом не беспокойся.

За трейлером начиналась огромная, размером в несколько акров, площадка. Она была завалена отслужившими свой век или сошедшими с дороги до срока машинами, покореженным металлом бесславных сражений. Землю, там, где она не успела почернеть от пролитого на нее машинного масла, покрывал слой кроваво-красной ржавчины. В пружинистых челюстях капотов тускло поблескивали треснувшие корпуса двигателей. Под сбившимися набок шляпками воздушных фильтров виднелись приоткрытые в немом крике рты карбюраторов. В траве потихоньку крошились автомобильные шины, из сломанных ящиков торчали растрепанные бока буксировочных тросов, у тормозных цилиндров темнели лужицы просочившейся жидкости, среди одуванчиков валялись крылья и бензобаки, похожие на сброшенные неведомым рыцарем доспехи. В воздухе стоял сильный запах гари, словно сгустившейся под лучами солнца, балансировавшего сейчас на неровной линии горизонта как изъеденный коррозией серебряный шар, привязанный к краю разорванного шейного платка исполина-волшебника.

— Наверное, сюда приходят умирать состарившиеся Терминаторы? — заметил Томми.

Эдди кивнул и, снова скрестив пальцы, направил воображаемую камеру на ржавый каркас какого-то древнего автомонстра.

Медленно поворачиваясь по часовой стрелке, он старался охватить всю панораму; в «объектив» попадали то расплющенный «фольксваген», пытавшийся взобраться на «кадиллак», то детройтский гигант, прижавшийся к «тойоте», то прильнувший к мягкому радиатору «питербилта» «хенде». Экзотические спортивные автомобили стояли вперемежку с «бьюиками» и «пон-тиаками», «форды» и «шевроле» таращились разбитыми фарами на улегшиеся рядом с ними «мерседесы». В прикорнувшем у забора на краю площадки «датсуне»-пикапе внезапно шевельнулась какая-то тень. Эдди тут же поймал ее в рамку «видоискателя».

Тень оказалась чем-то огромным. В полутьме салона мелькнуло светлое пятно, и в следующую секунду оттуда выполз мужчина. Он подтянул сползшие на колени брюки, прикрыв белые ягодицы, повернулся и сразу заметил двух мальчиков, испуганно замерших на фоне безжизненно-тусклого металлолома.

— Эй!

Он шагнул к ним — мощное, тяжелое туловище с толстенными ручищами.

— Рауль, — шепнул товарищу Томми.

— Я так и знал.

— Эй! Вам что здесь надо?

Прежде чем мальчики успели что-либо ответить, в пикапе мелькнуло что-то белое, и с сиденья поднялась вторая фигура. Лица видно не было, только короткие огненно-рыжие волосы.

— Мы... мы просто смотрим, — сказал Томми.

* * *

— Ну если вам ничего не надо, — рыкнул Рауль, — то проваливайте отсюда!

За его спиной появились чьи-то любопытные глаза.

— Все в порядке, — сказала девушка. — Это мои друзья.

Кто она такая? — удивился Эдди.

Тем временем Рауль подошел к ним совсем близко. Это был высокий, когда-то хорошо накачанный мексиканец, чрезмерно разжиревший от безделья, с мощной, бычьей шеей и толстыми, поросшими густыми черными волосами руками. КАК Я ВОЖУ? — гласила надпись на его тенниске. ПОЗВОНИ 1-800 — КУСОК ДЕРЬМА.

Мальчики сделали еще несколько шагов назад, но Рауль неожиданно свернул к трейлеру.

— Друзья, — с отвращением пробормотал он и сплюнул.

— Ты ее знаешь? — спросил Томми, как только Рауль исчез из поля зрения.

— Кажется, где-то видел.

— Лоиз Шоу, — медленно проговорил Томми.

— Новенькая? — Эдди вспомнил недавно появившуюся в их школе восьмиклассницу, которая уже участвовала в школьном самодеятельном оркестре, играя на флейте. — Нет, это не она. Это... это... Эйлин.

— Эйлин Ларсон? Ну уж нет!

Томми был прав. И все же ее глаза показались Эдди знакомыми: кошачьи глаза, круглые и ясные, с огромными белками, глаза, следящие за тобой из тени ночных кошмаров.

— Узнал, — сказал Эдди. — Это — Сэнди. Ну, ты знаешь, та, что сидит в классной комнате.

— Может быть, — неуверенно пробормотал Томми.

Девушка помахала им рукой, подзывая ближе, и мальчики осторожно, как по минному полю, двинулись к пикапу. На какое-то мгновение она исчезла из виду, и Эдди вдруг засомневался в том, что вообще кого-то видел. Но потом они подошли к «датсуну», и девушка выросла словно из-под земли.

— Привет, — сказала она.

— Привет! — Кто из них двоих произнес это короткое слово? Эдди не знал.

— Я видела вас раньше.

— Видела?

— Ты — Эдвард, верно? — Она не спрашивала, а утверждала.

Эдвард? Так его не называл никто, кроме матери и миссис Ошидари. Но сейчас Эдди даже понравилось, как звучит взрослый вариант его имени.

— Да.

Теперь, когда их разделяло расстояние, не превышавшее метра, Эдди решил, что она вовсе не школьница, по крайней мере не восьмиклассница. В ее голосе было нечто такое, что он сразу понял: незнакомке ведомо то, что ему еще только предстоит узнать. Он не смог разобрать черты ее лица — солнце уже скрылось за спиной Крысенка Рэгги, а голову незнакомка не поднимала, словно нарочно прячась за ниспадавшей на лоб челкой. Но в голосе ее не было ни робости, ни смущения, в нем звучал скрытый намек на нечто более глубокое, более значительное, чем то, что было доступно его разумению. Даже ее возраст не поддавался определению, как возраст тех девиц, которых Эдди видел вечером у кинотеатров и ресторанов. Девиц, живших своей жизнью, не спешивших домой к определенному часу, становившихся взрослыми как-то сразу, вдруг, и сохранявших этот образ настолько долго, насколько у них хватало сил, а потом внезапно исчезавших, словно призраки, неизвестно куда и навсегда.

— А как зовут твоего друга?

— Том.

— Привет, Том.

— Привет.

— А что вы?..

— Что? — Она с любопытством посмотрела на Эдди, как будто тот начал рассказывать анекдот.

— Что вы делаете здесь?

— Я ждала.

— Чего?

— Тебя.

Конечно, это было не так. Но Эдди понравилось рожденное ее словами ощущение сладкой опасности, Возбуждающее, как запах бензина.

— Да, — сказал он.

— А почему ты здесь?

— Мы снимаем кино. — Сказав это, Эдди тут же пожалел о своих словах. Теперь она точно посмеется над ними.

— Какое кино? — не моргнув глазом, спросила незнакомка.

— Ну, вообще-то мы еще не начали, — объяснил Томми.

— Но собираетесь.

— Угу.

— А где же ваша камера?

— Дома, — ответил Эдди. Он не мог молчать. — То есть у него дома. Мы не собираемся снимать днем. Только когда стемнеет.

— А это возможно?

— Конечно, — ответил Томми. — Это хорошая камера, со специальным объективом.

— А-а-а, понятно.

Что ей понятно? Эдди казалось, что она потешается над ними, разыгрывает.

— Так что вы все-таки делаете здесь?

На этот раз незнакомка ответила не сразу. Ее молчание казалось каким-то тягостным.

— Если я вам скажу, обещаете вы оба сохранить это в секрете?

— Конечно, — не задумываясь, выпалил Томми.

— Я живу здесь. Временно. Рауль разрешил мне спать в пикапе. Пока я не перееду в свой новый дом.

Эдди кое-что вспомнил.

— Сколько сейчас времени?

— Без четверти шесть, — не глядя на часы, ответил Томми.

— Мне надо идти.

— Куда? — спросила незнакомка.

— Я... мне нужно встретиться кое с кем.

— С кем? С подружкой?

— Нет, — быстро ответил он. — Просто с другом.

— Я думала, что Томми твой друг.

Что за игру она ведет с ним?

— Да. Верно.

— А я твой друг?

— Я даже не знаю, как вас зовут.

— Узнаешь... сегодня вечером.

— Вечером? — удивился Томми.

— Да, вечером, когда вы вернетесь сюда снимать ваше кино. А я буду вашей звездой.


Глава 7

<p>Глава 7</p>

Ева уехала. Маркхэм прошелся по опустевшему дому.

Что же случилось? Что же не так?

С ней вроде бы все в порядке. Она скоро вернется. Эдди ушел в кино с другом.

Но чего-то все-таки явно не хватало.

Чего?

Все оставалось прежним, таким, как всегда, по крайней мере на первый взгляд. Диван и кресла помнили и сохраняли форму их тел. Свет падал из окон под привычным углом. Знакомые проплешины ковровой дорожки. Потертости деревянного пола. Потрескивание и шорох потолочных перекрытий готовящегося к наступлению ночи дома. Движение воздуха из одной комнаты в другую и разносимые им запахи. Незримое присутствие событий их жизни, произошедших в этих стенах, произнесенные ими слова, их смех. Все то, что впиталось в ткань штор и поры дерева. Даже с завязанными глазами Маркхэм без труда смог бы узнать свой дом.

Книги стояли на своих местах. Путеводители их мыслей и душ, они заполняли высокие, от пола и до потолка, стеллажи, отчего стены казались более толстыми, прочными и внушительными. Стеллажи, отделявшие гостиную от столовой, были заполнены научной фантастикой, фэнтези и мистикой. История и политика разместились в холле. Искусство и техника приютились в «кабинете» Маркхэма. История и теория кино, эссеистика и юмор занимали промежуточные позиции. Редкие первые издания романов, сборники рассказов и стихотворных произведений хранились в самом надежном месте, в спальне. Книги по кулинарии, естественно, «поселились» на кухне. Неподдающиеся каталогизации, разрозненные альманахи лежали стопками на веранде. Бесчисленные коробки с дешевыми, в бумажных обложках изделиями полиграфии, копившимися со времен учебы в колледже, давно были изгнаны в гараж.

Комната Эдди? Она была украшена плакатами, занимавшими все свободное пространство между модульными полками, забитыми видеокаталогами и всякой всячиной, включая разрозненные тома, взятые у кого-то и не возвращенные владельцам. Здесь можно было также увидеть украшения вроде пластмассовых фигурок киногероев, таких, например, как Майкл Майерс, злобный маньяк из «Хэллоуина». Рядом с ней стояла рамочка с фотографией персонажей «Американского зомби», присланной в качестве бонуса редакцией «Шоковой зоны». Когда первые номера журнала стали появляться в почтовом ящике, Маркхэм сам прочитал их, движимый любопытством, и, к немалому своему удивлению, обнаружил в статьях умный, добротный анализ широкого потока кинопродукции и глубокое знание истории кино. Он никогда не задумывался об отношениях между Марио Бава и Мартином Скорсезе или Говардом Хоуксом и Джоном Карпентером, но теперь проник в их суть благодаря эрудиции замечательного Стефана Джи. Он даже подталкивал сына к тому, чтобы попробовать написать что-нибудь для журнала, но из-за школы у Эдди почти не было свободного времени. Может быть, что-то получится летом, если Эдди не станет просиживать все дни в кинотеатре или перед видеомагнитофоном. Пусть по крайней мере попробует, пока мы не переехали.

Сейчас все в комнате было затянуто прозрачной пленкой, рулон которой Маркхэм обнаружил на веранде. Поэтому и кровать, и письменный стол, и книжные полки будто погрузились под воду. Маркхэм вспомнил, что до возвращения сына должен успеть положить первый слой краски. Сколько же сейчас времени?

Все планы нарушило дерево. Глядя на него, Маркхэм только теперь оценил массу спиленных веток и чурок. Даже если бы он взялся за пилу еще раз и распилил поленья надвое, мусор не поместился бы в баки, а острые щепки понаделали бы дырок в любом мешке. Маркхэм вышел на заднее крыльцо и посмотрел на результаты своих трудов. В воздухе все еще висела дымка из мельчайшей древесной пыли. Все новые и новые ее частички опускались на землю, уже покрытую толстым слоем опилок. В лучах клонившегося к западу солнца они казались неким радиоактивным облаком, распространяющим густой едкий запах древесины. «Нет, — подумал он, — если я распилю все это на мелкие кусочки, то никогда не вынесу всю груду отсюда».

Должен быть какой-то другой способ.

— Мяу!

Звук донесся откуда-то из-за останков распиленного ствола, громадных колод, напоминавших сегменты разрезанного гигантского земляного червя: Неужели кто-то — ребенок? — попал под упавшее дерево?

Быть того не может!

Или?..

Маркхэм поднял ветки, но ничего не увидел, кроме жестких, свернувшихся от жары листьев и голой земли.

— Мяу!

Звук доносился со стороны гаража.

Маркхэм перешагнул через пилу и деревянный кругляш с белой мягкой сердцевиной. Боковая дверь гаража была приоткрыта, но он не увидел там ничего. Глаза его не сразу привыкли к переходу от солнечного света к мраку.

— Мяу!

Постепенно из темноты проступили очертания ящиков, коробок, каких-то брусков, листов фанеры, рулонов рубероида, банок с засохшей краской, генератора и сломанного телевизора на хлипкой металлической тележке. Экран покрылся таким толстым слоем пыли, что даже не отразил своей поверхностью подошедшего к нему Маркхэма.

С полки, из-под самого потолка, послышался отчетливый шорох.

Лестница, по которой его сын поднимался, чтобы убрать под старый брезент коробку с журналами, все еще стояла на прежнем месте. Эдди спрятал там свое сокровище, вышел из гаража и отправился на встречу с Томми.

Или не отправился?

Маркхэм поставил ногу на первую, самую нижнюю ступеньку лестницы.

Над головой у него зашуршал брезент.

Он поднялся наверх, отодвинул коробку и увидел пару горящих глаз. Маркхэм напрягся, стараясь приподняться немного выше. Центр тяжести сместился, лестница пошатнулась и начала медленно уходить у него из-под ног. Котенок высунул голову вперед.

— Мяу!

Маркхэм попытался удержать равновесие, но ничего не получалось. Он выбросил вперед руку, наткнулся на полку и ухватился за ее край. Костяшками пальцев он задел по носу котенка. Тот сердито взмахнул лапой и прыгнул. Дэн почувствовал, как острые коготки впились в кожу головы, потом что-то почти невесомое скатилось по его спине, и котенок спрыгнул на пол. Маркхэм весь выгнулся, чтобы посмотреть, куда он приземлился, и увидел, как комочек рыжего меха и хвост, принявший форму восклицательного знака, метнулся за дверь. В следующий миг лестница соскользнула с полки, и он едва успел соскочить с нее за какую-то долю секунды до того, как она рухнула на цементный пол.

Маркхэм устоял на ногах, хотя оба колена пронзила острая боль.

Чертов кот, подумал он, поднося к губам ладонь с кровоточащей ссадиной.

Теперь...

Что?

Дерево.

С ним надо что-то делать.

Маркхэм немного постоял, оглядывая гараж.

Козлы для пилки дров, кухонный стул, который он обещал починить, да так и не удосужился это сделать, канистра с моторным маслом, ящик с инструментами. В углу нечто, напоминающее большую тачку с высокими бортами над стальной коробкой.

Машина для резки листьев. Он не пользовался ею несколько лет, с тех пор как вырубил старые насаждения и занялся устройством тропического сада. Но работает ли еще эта штука?

Растолкав по сторонам оказавшийся на его пути хлам, Маркхэм выкатил машину во двор. Удлинитель лежал в углу под старой оконной рамой. Маркхэм воткнул вилку в розетку удлинителя, повернул выключатель и отступил в сторону.

Ничего. Никакого эффекта.

Неужели машина сломана?

Маркхэм взялся за край стальной воронки-горловины приемного устройства, чтобы заглянуть внутрь, но тут вспомнил про лопасти.

Он принес лестницу и поставил ее так, чтобы можно было заглянуть в механизм.

Так и есть. Внизу, на самом дне, между ножами измельчителя застряла отвертка. Макхэм спустился вниз и вынул шнур с вилкой из удлинителя. Потом снова поднялся.

Перегнувшись через край загрузочной воронки, он почти что дотянулся до отвертки. Не хватало лишь сантиметров десяти. Маркхэм вооружился длинной веткой. После нескольких неудачных попыток отвертка встала в вертикальное положение, нацелившись прямо ему в лицо рабочим концом, напоминавшим готовую к старту космическую ракету. Он наклонился так, что ноги оторвались от лестницы, ухватил доставившую ему столько хлопот отвертку и с величайшей осторожностью потянул долгожданную добычу к себе. Есть! Теперь оставалось лишь подсоединить шнур к удлинителю и включить машину.

Когда ножи со скрежетом пришли в движение, Маркхэм бросил в воронку первую ветку.

Раздался чавкающий звук, и лезвия ножей вонзились в плоть дерева. В следующий миг из выходного отверстия вылетело облачко белых опилок, осевших на землю подобно тяжелым, влажным снежинкам.

Ладно, двору от этого хуже не будет.

Маркхэм загрузил в машину пригоршню сучьев. Она разгрызла их в одно мгновение и с урчанием выплюнула продукт переработки на подсохшую землю. За сучьями последовали две охапки листьев. Мотор слегка взвизгнул, выдав порцию конфетти. Маркхэм устроил машине еще одно испытание, бросив несколько чурок покрупнее. Она справилась и с ними. Снова и снова он поднимался по лесенке, забрасывая в ненасытную механическую утробу ветки, поленья и траву.

— Мяу!

Маркхэм вытер рукавом влажное от пота лицо и посмотрел себе под ноги.

Любопытный котенок карабкался вверх по лесенке. Поравнявшись с гудящим мотором, он замер, выгнув спину и задрав хвост.

— Убирайся!

Маркхэм даже не мог назвать его по имени. Имя котенку они еще не придумали. Эдди предлагал назвать его Джастином, однако Ева наложила на это имя вето, объяснив это тем, что сначала надо посмотреть, какой у него характер. Котенку не было еще и двух месяцев.

Пушистая лапка легла на вторую перекладину.

— Убирайся! Брысь!

К кошкам нужно обращаться ведь именно так, верно? Но знают ли они, что означает слово «брысь»?

Этот, наверное, не знал, потому что продолжал восхождение под спокойный, ровный гул работающего мотора.

Может быть, он принимает гул мотора за урчание? — подумал Маркхэм. Ветки кончились, и отогнать котенка было нечем. Маркхэм вытянул вперед ногу, надеясь заблокировать ему путь, но тот ловко скользнул по его лодыжке, задев животом по ботинку, и потянулся выше.

Маркхэму ничего не оставалось, как наблюдать за дальнейшим развитием ситуации. Когда он легонько ткнул в розовый носик, котенок в ответ укусил его за шнурок. Если дело так пойдет и дальше, он доберется до самого верха, подумал Дэн.

Нужно было отключить машину, но выключатель находился слишком далеко. Он подцепил ногой шнур и попытался таким образом выдернуть его из удлинителя.

Бесполезно.

Беспрепятственно миновав еще одну перекладину, котенок быстро оказался у самой воронки приемного устройства и, положив лапки на ее край, заглянул внутрь.

Дэн наклонился и протянул руку, но пальцы лишь скользнули по гладкой шерстке увернувшегося искателя приключений. Теперь котенок стоял на узкой стальной полоске, балансируя, чтобы не упасть, и отчаянно цепляясь коготками за шероховатую поверхность края воронки.

На какое-то мгновение Дэн ясно представил себе, что случится дальше. Котенок пытается перепрыгнуть на другой край воронки, его передние лапки цепляются за край, задние ищут опору, которой нет, а под ними неумолимо вращаются стальные лопасти. Они бьют по поникшему хвостику, воронка засасывает в себя пушистый комочек живой плоти, мотор завывает, прежде чем выбросить красный фонтан...

— Нет!

Оттолкнувшись от лестницы, Дэн прыгнул, развернувшись на лету, чтобы схватить котенка. Его пальцы коснулись хрупкого тельца, внутри которого колотилось крошечное сердечко. Плечо скользнуло по краю воронки, лестница полетела в сторону. Он ударился спиной о землю, врезавшись головой в лестницу.

Маркхэм точно не знал, сколько времени пролежал на земле. Когда он открыл глаза, то почувствовал пульсирующую боль в руке. Дэн разжал пальцы, и котенок перестал кусаться и царапаться. Вырвавшись, он умчался куда-то в небо, как будто земля оказалась вверху. Попытка сесть закончилась для Маркхэма тем, что двор начал кружиться. Он снова лег рядом с лестницей и ощутил резкую боль в голове. Оставалось только ждать, когда прояснится в глазах. Но ясность зрения все не наступала, сфокусировать его никак не удавалось, как будто воздух потерял прозрачность и Дэн обрел способность видеть сами атомы и молекулы в их хаотичном движении.

Он приподнялся на локте, и все вокруг снова опрокинулось — небо оказалось вверху, двор внизу. Так, наверное, и должно было быть.

«Где я? — подумал Маркхэм. — Что это за место?»

Сад. Его внимание привлек тончайший слой золотистой пыльцы, усыпавшей землю между домом и гаражом, дорожка из желтого камня. Сад словно ожил, чего не наблюдалось уже довольно давно. Акации и пальмы покрылись металлической краской. Кусты манзониты неподвижно застыли под сетью блестящей паутины. Наверное, именно так выглядели волшебные рощи из сказок. Потом откуда-то из небесной выси прогремел гром, и небо рассек толстый шрам, оставленный на его теле реактивным самолетом. Содрогнулись камни, задрожали листья, стряхивая с себя драгоценную пыль.

«Жаль, что этого не видит сейчас Ева, — подумал Маркхэм. — Если я попробую рассказать ей об этом, поверит ли она мне?»

Кто такая Ева?

Огромным усилием воли он заставил себя подняться. В голове по-прежнему звенело, как будто нейропередатчики мозга, не выдерживая потока новой информации, то включались, то выключались. В этом звоне была какая-то тревожная настойчивость, словно на прямую линию связи вышел сам Господь Бог, посылавший Маркхэму сообщение чрезвычайной важности. Потом звон сместился куда-то за пределы черепной коробки. Прислушавшись, Дэн решил, что звук идет со стороны дома.

Впрочем, особой разницы он не ощутил.

Дэн отряхнул одежду, и золотистая пыль начала тускнеть.

Ему почему-то стало грустно.

Он вошел в дом, взял трубку и, держа ее в дюйме от уха, подождал, пока до него дойдет смысл происходящего.

— Алло, — сказал чей-то голос. — Есть кто-нибудь дома?

— Привет, — произнес наконец Маркхэм.

— Эй, Дэн!

— Я слушаю. — Он узнал этот голос, но не мог вспомнить, кому он принадлежит.

— Что случилось?

Маркхэм удивился тому, что его незримый собеседник задал именно такой вопрос.

— Все.

— Совсем плохо, да?

— Совсем, — согласился Дэн, чувствуя, как его губы расплываются в улыбке.

— Ты все-таки рассказал ей, да? Ну и дурак. Ладно, как все прошло?

Человек на другом конце провода явно пребывал в хорошем настроении.

— Не знаю.

— Так вы идете куда-нибудь? В ресторан?

— Не уверен.

— А в кино?

Вот и зацепка. Похоже, он вспомнил кое-кого, кто любил кино не меньше его самого, кто всегда по первому зову был готов идти на какую угодно картину. Она доверяла его вкусу. И не только в том, что касалось кино, но также и книг. Нет, насчет книг он ошибся. С книгами была связана другая... позже.

Другая?

— Даже не представляю, что там показывают, — честно признался Дэн. Трюффо? Бергман? Новый Антониони? Этот, должно быть, хорош. Он слышал столько хвалебных отзывов, что иногда ему казалось, будто он уже видел то, что хвалили. — Может быть, что-нибудь с Джеком Николсоном.

— Шутишь? «На языке нежности» или как там это называется? У него не было ничего приличного со времен «Короля Марвин Гарденс».

Может быть, и так, подумал Маркхэм, ведь это было не так давно. Что такое пара лет? Старине Джеку надо просто немного отдохнуть.

— Не важно.

— Когда вы уходите?

— Не раньше... — Он напрягся, старясь вспомнить имя собеседника. Ошибиться было нельзя. — Не раньше, чем она вернется.

— Я вот почему спрашиваю. Дело в том, что звонила Кэти. Она уже начала работать с собранием сочинений Бердуэлла. Я тоже хочу туда подъехать, но она говорит, что тебе стоило бы самому посмотреть. Должно быть, есть кое-что первоклассное. У тебя есть хотя бы час? Или лучше отложить это на потом?

— Нет.

— Нет в том смысле, что у тебя нет времени, или ты не хочешь откладывать дело в долгий ящик?

— А ехать далеко?

— На Сан-Фернандо-роуд. Не беспокойся, успеешь вернуться еще до того, как она приедет домой.

Ну вот опять. Она. Что ж, по крайней мере он знает. «Мне нужно поговорить с ним, — подумал Маркхэм. — Задать кучу вопросов».

— Как ты туда доберешься?

В трубке послышался смех.

— А как ты думаешь? Ну, мог бы сесть на ковер-самолет, но, наверное, лучше возьму «жука». В нем хотя бы магнитофон есть.

Он знает, подумал Маркхэм.

— Хорошо. То есть...

— Встретимся там?

— Не знаю, смогу ли я вести машину.

— Эй, а ты в порядке?

— Думаю, что да.

— Молодец... я заеду.

«Откуда я знал, что он именно так и скажет?» — удивился Маркхэм.

* * *

Он начал понимать, когда они свернули на бульвар Лорел-Кэньон. Фрагменты мозаики понемногу складывались в правильную картину на фоне начищенного до алюминиевого блеска неба. Близился субботний вечер, и деловая активность достигла своего пика. На территорию мебельных складов, баз пиломатериалов и строительных компаний то и дело въезжали старые «форды» и «шевроле», вперемежку с грузовиками, забитыми каким-то тяжелым оборудованием. За проволочными заборами тускло поблескивали груды шлакоблоков, похожие на недостроенные пирамиды государств доколумбовой Америки. Уходящая вдаль линия синхронизированных дорожных огоньков словно указывала посадочную полосу для приближающегося самолета. Маркхэм наконец все понял. Он не мог быть нигде еще, кроме как в долине Сан-Фернандо, и ни в каком другом времени, за исключением 1990-х. Выводы, сделанные им на основе наблюдений, дальше не пошли. В машине было душно и влажно. Дэн опустил стекло, разглядывая пролетавшие за окном «фольксвагена» разрисованные уличные киоски. Не 1973-й. И не 1974-й и 1975-й. С тех пор прошло много времени. Значит...

— С тобой все в порядке? — спросил Лен, переключаясь на вторую передачу.

— Сейчас — да.

* * *

— Это она треснула тебя по голове?

Лицо жены замелькало у него перед глазами: Ева в летнем платье с зачесанными назад волосами, Ева в длинном, почти до земли, пальто, Ева в куртке с меховым воротником возле горнолыжного подъемника — их медовый месяц в горах? — и, наконец, Ева в топике под горло, загорелые ноги и блестящая от кокосового масла кожа. Что ж, она не так сильно изменилась!

— Я не рассказал ей ничего.

— Молодец! Правильно сделал, дружище!

«Правильно ли?» — подумал Дэн.

Чтобы продвинуться в своих выводах дальше, Маркхэм сосредоточился на окружающем ландшафте. Когда-то, он это помнил, Долина была сонным, высушенным солнцем местечком, пустынные, длинные и узкие улочки которого переходили в новенькие автострады, заканчивавшиеся возле апельсиновых рощ и молочных ферм, пивоварен и фабрик. В те времена человеку ничего не стоило найти выход из густонаселенного центра города, соединенного тысячами кровеносных сосудов с питающим его телом пригорода. Пройдя по одному из многочисленных маршрутов, можно было оказаться в тихой общине, где не было ни ревущих автомобилей, ни молодежных банд, где было несложно найти работу и дешевое жилье, где люди оставляли машины на ночь прямо у тротуара и не запирали их на ключ. Здесь имелось достаточно места для отчаянного индивидуализма, приведшего сюда столь многих во времена Великой депрессии. Там вы могли начать все заново на своих собственных условиях, став при необходимости другим человеком. Но так было до той поры, когда на смену электричкам пришли чадящие автобусы, оставлявшие черные следы колеса и грязное топливо, благодаря которому они приводились в движение. Так было до того, как появились фабрики и заводы, а отдельные очаги смога срослись в одно громадное облако, накрывшее сотни квадратных миль, и все стало одним городом — исполинским спрутом, раскинувшим щупальца автострад, чтобы подмять всех под себя, не оставив нетронутым ни одного уголка.

Интересно, думал Маркхэм, можно ли проследить все эти перемены в обратном порядке, дойдя до их первопричины, некоего исходного Большого Взрыва, положившего начало столь значительному регрессу. Являлось ли то, что он видел, всего лишь еще одной стадией беспорядочного роста или же все дело в какой-то одной разорвавшейся нити, из-за которой распустилось целое полотно?

Стремясь отыскать ключ к ответам на свои вопросы, Дэн читал надписи на дорожных указателях и вывески придорожных заведений, однако многие из них были на незнакомых ему языках: корейском, испанском, японском, тайском, вьетнамском. Где-то, в каком-то пункте что-то изменилось, какая-то мелкая, почти незаметная деталь. Произошло нечто подобное тому, что происходит в структуре атома при введении нового заряда, меняющего привычные субстанции, приводящего в действие цепную реакцию, в результате которой появляются иные, совершенно неузнаваемые формы, требующие познаний в алхимии. Или, может быть, он так и останется чужим для этого нового порядка, независимо от того, поймет он его или нет?

— Помнишь «Заколдованных»? — спросил Лен.

— Телешоу? — Элизабет Монтгомери, подумал Дэн, проверяя себя. — А что такое?

— Кто был тот парень?

— Какой парень?

— Муж Саманты.

— А что?

— Вчера вечером я смотрел канал «Ностальгия». Вспомнил всех, за исключением того, кто играл Даррина.

«Ловит меня на мелочах, — подумал Маркхэм. — Что ж, хорошо, я ему подыграю».

— Давай-ка вспомним. Тетя Клара и дядя Артур. Агнес Мурхед в роли Эндоры. Сирена, близняшка-злодейка. И муж, Даррин. Кажется, так его звали.

Лен задумчиво почесал реденькую макушку.

— Об этом я тебя и спрашиваю.

— Есть! Вспомнил! Дик Йорк.

— Нет. Он снимался в фильме «Наша мисс Брукс».

— Как он выглядел?

— Темные волосы, сальный взгляд. Средний рост. Гнусная улыбочка, как будто он всегда готов подложить свинью.

— Это он.

— Нет, подожди. Теперь точно вспомнил. Дик Кренна.

— Это он снимался в «Нашей мисс Брукс». Такой туповатый парень. Потом участвовал в сериале о каком-то сенаторе, мелькал в разных телешоу. И еще... в «Рэмбо».

— Точно. Дик Кренна.

— А в «Заколдованных» был Дик Йорк.

— Никоим образом! Только Дик Кренна! Потом его заменил какой-то другой актер. Другой Дик. Сарджент, по-моему. Проверь и увидишь.

— Обязательно.

На какое-то время Маркхэм почти поверил ему. А что, если это правда? Такая мелочь, как Йорк играет в «Нашей мисс Брукс», а Дик Кренна снимается в «Заколдованных». Он зарабатывает деньги, плюет на все, вступает в какую-то церковь на Востоке и умирает в 1980-е годы от эмфиземы. А Дик Кренна продолжает играть полицейских и сенаторов, а заканчивает в роли босса Сталлоне.

«Имеет ли все это хоть какое-то значение? Повлияло бы такое развитие событий на то, что произошло сегодня? Предположим, когда-то в кайнозойскую эру жили две бабочки. Одна умирает, другая живет и дает потомство. Это сказывается на обеспеченности пищей, химическом составе почвы, воздуха и тому подобного, а заканчивается тем, что на дорожных знаках английский язык уступает место иероглифам, а фалафель, менуда и рис вытесняют хот-доги, гамбургеры и жареную картошку. А я оказываюсь в таком месте, где никто не говорит на моем языке, где все законы, социальное поведение, нравы — необходимое для выживания — совершенно чужое. Я не вписываюсь в этот мир. Почему? А потому, например, что Дик Йорк и Дик Кренна, поменявшись ролями в каких-то телешоу, изменили историю. Глупость? Мелочь? Может ли такое быть?» Маркхэм опустил голову, чтобы не смотреть в окно. Сейчас лучше обойтись без этого.

— Ставлю пять долларов на то, что я прав, — произнес Лен, переключаясь на третью передачу.

— Я тебе верю.

— Нет, правда. Давай проверим по справочнику телеактеров.

— Ты, наверное, прав. — Надеюсь, что нет, подумал он, сжимая кулаки.

— Открой бардачок, — обратился к нему Лен.

— Зачем?

— Купил кое-что новенькое у «Эрона».

«Музыка, — подумал Маркхэм. — Вот что нам сейчас нужно».

— Что именно?

— Посмотри. У меня там «Эл и Зут». — Лен наклонился, и у бардачка «отвалилась челюсть».

Внутри лежало несколько дюжин кассет, так что места для чего-то другого уже не оставалось. Даже для дорожной карты. Хорошо, что они не восьмидорожечные, подумал Маркхэм. А кстати, куда подевались восьмидорожечные? Он заметил «Моторинг Элонг», концертную запись старых вещей Эла Кона и Зута Симса, в том числе и «Фанни Вэлентайн», и «Ярдберд Сьюит», и «Что сейчас нужно миру?». Коробка с кассетой легла на ладонь весомо и солидно, совсем как паспорт. Приятно, что еще можно послушать джаз. Дэн облегченно вздохнул.

— Ну что ж, ставь! Отличные вещи!

— На обратном пути, — сказал Маркхэм. — С кем они встретятся? Кто их ждет? Видимо, девушка, работающая вместе с ними, та, с веснушками и солнечной улыбкой. Реальность вернулась, и все стало на свои места.

— Кэти долго уже нас ждет?

— Пару часов уже. Она бы и не поехала, но дочка Бердуэлла все не дает ей покоя. Постоянно спрашивает, когда к ней приедут. Я задержался в магазине, пока все закрывал.

Часы на приборной доске, по-видимому, испортились, остановились на семи минутах четвертого. Дня или ночи? Что ж, по крайней мере дважды в сутки показывают точное время. Маркхэм посмотрел на наручные часы. Как быстро летит время!

— Когда закрывается хранилище?

— В шесть, — ответил Лен.

— Не успеем.

— Успеем. Проверим все и отправим Кэти домой. Пусть поспит.

— В шесть часов?

— Она любит вздремнуть перед обедом.

— Тебе и это известно?

— Не по собственным наблюдениям.

— Конечно.

— Нет, правда. У нее есть парень.

«А у тебя есть жена», — вспомнил Маркхэм.

— Что за парень?

— По-моему, какой-то поэт.

— Как раз то, чего не хватает миру. Еще одного поэта.

Впереди, держась края дороги, полз грузовик. Его борта дрожали. В кузове было пусто.

— Ревнуешь?

— Я?

— Между прочим, как Джин?

— Отлично, — хмуро ответил Лен. — Я сказал, что задержусь на работе и вернусь поздно. Надеюсь, Ева составит ей компанию.

Правильно, подумал Маркхэм. К ней-то и отправилась моя жена. Им есть о чем поговорить. Они, как Саманта и Сирена, постоянно строят какие-то тайные планы за спинами своих мужей, чтобы все вышло именно так, как им хочется. Независимо от того, кто играл Даррина — Дик Йорк или Дик Кренна. «Жена-колдунья». Комедия положений. Почему бы нет? Вымысел так же реален, как и все остальное.

— Он печатался?

— Кто?

— Этот поэт, парень Кэти.

— Завидуешь?

— Просто любопытно.

— Не думаю. Вряд ли. Если бы печатался, то у нас была бы его книга.

Со стороны свалки к автостраде приближались две машины, принадлежавшие, судя по ковшам на крыше кабин, мусороуборочной службе.

— Держу пари, он живет в Бокс-Сити, — с ухмылкой заметил Лен.

— Ты разве не читаешь «Мамашу Джонс»?

— Уже давно не брал в руки.

— У них была одна статья. Бокс-Сити — что-то вроде общины-коммуны на севере.

— Я и не знал, что где-то еще остались общины.

— Они исповедовали какой-то культ грибов. Сын начальника полиции Санта-Мары жил с ними на городской свалке. Поэтому их и не трогали. До последнего времени.

— Культ грибов? Каких-нибудь наркотических грибов?

— А каких же еще! Но дело в общем-то не в грибах. В городе убили нескольких ребят.

— Никто еще никого не убивал, покушав грибов.

— Верно, но, так или иначе, они раскололись. И неизвестно куда ушли. Вожаком у них был профессор из Тихоокеанского университета, который, если помнишь, написал руководство по обработке земли.

— "Плодоносящее тело"? — Нет, ее же написал сам доктор Бартон Лангстрем. — У меня была эта книжка, когда мы только открылись.

— Продал хоть что-нибудь?

— Две пачки. Потом издатель занялся бизнесом — что-то связанное с почтой в Беркли, и мы больше ничего не получили.

Маркхэм подумал еще об одном издателе и единственной изданной им книге, «Пожар внутри и другие стихи». Тот тоже занялся другим бизнесом, так и не дав книге настоящего шанса приобрести популярность. По крайней мере в этом он себя убеждал. В гараже до сих пор лежали три пачки этой вышедшей тиражом в 750 экземпляров книжки.

Скорость пришлось сбросить — два грузовика, ехавших со свалки, выползли на шоссе как раз перед ними. Лен, не удосужившись посигналить, пошел на обгон. Скрежет тормозов и пронзительный гудок клаксона прозвучали совсем рядом, чуть ли не с заднего сиденья, заставив Маркхэма оглянуться. Он увидел старенький микроавтобус, выскочивший на полосу встречного движения, чтобы не протаранить их «фольксваген» сзади.

— Боже, этот-то откуда взялся? — Лен попытался избежать столкновения и уйти вправо, но пространства для маневра не было — оба мусоровоза упрямо тащились с прежней скоростью. Тормоза у шедшего сзади «олдсмобила» все же сработали, и микроавтобус стало заносить, несмотря на все попытки водителя удержать машину под контролем. Маркхэм, обернувшись и держа руку на спинке сиденья, с интересом стороннего наблюдателя следил за происходящим.

— Жми! — крикнул он.

Но было уже слишком поздно. Лен вдавил в пол педаль газа, трансмиссия заупрямилась, затем со стоном подчинилась, и «фольксваген» бросило вперед. В двигателе что-то заскрежетало. Они вылетели на середину шоссе, поравнявшись с первым мусоровозом, и сбросили скорость. «Олдсмобил» пронесся мимо, левее. Его водитель бросил на Лена убийственный взгляд. Сидевшая рядом с ним женщина перекрестилась, сжав в левой руке черные четки. В заднем окне застыли удивленно-восторженные лица нескольких ребятишек. Маркхэма поразили огромные глаза маленькой девочки с кружевным воротничком и сережками в ушках. Засунув в рот палец, спокойная и безмятежная, как ацтекская принцесса на пути к жертвенному камню, она бесстрастно смотрела на него немигающим взглядом.

Впереди показалось здание хранилища. До него оставалось не более километра, но, учитывая скорость, на которую был способен теперь «фольксваген», дорога до него могла занять целую вечность. Строение напоминало подсвеченный сзади монолит на фоне темнеющего неба.

— Скотина, — пробормотал Лен, когда «олдсмобил» скрылся из виду.

— Успокойся. Все в порядке. Мы целы.

— Откуда ты знаешь? Может быть, этот ублюдок помял мне бампер?

О чем он говорит? Да, возникла опасная ситуация, но никто никого не задел, в этом Дэн не сомневался. Когда они свернули за угол, он увидел, как профиль Лена скользнул по приборной доске и растворился на его колене и левом предплечье, оставив небольшое темное пятно, похожее на татуировку в виде паука, как раз посередине тыльной стороны ладони. Маркхэм почувствовал, что подача адреналина в кровь прекратилась, а пульсация в почках ослабла. И все же тень бородки Лена лежала на нем до тех пор, пока «фольксваген» не повернул еще раз и салон не погрузился в полутьму.

Дэн поднял голову и увидел пальцы Лена с побелевшими костяшками, намертво вцепившимися в руль, как будто он все еще продолжал вести бой на дороге.

— Все, Ленни. Все кончилось.

— Да?

— Ладно, если хочешь, считай, что мы зажаты между двумя мусоровозами и они сейчас сдавят нас в гармошку. — За деревьями виднелось здание хранилища. Лен сбросил скорость и, подъехав ближе, притормозил у тротуара. — Мы жертвы дорожного происшествия. «Скорая помощь» вот-вот подъедет.

— Может быть.

Они въехали на стоянку через ворота и припарковались за каким-то пикапом. Маркхэм взялся за ручку и открыл дверцу с левой стороны. Лен неловко выбрался из машины и сделал пару шагов. Его длинные ноги двигались какими-то рывками, как у кузнечика.

— Ну хватит, Лен. Война окончена.

— Да?

Они подошли к заднему входу, высокой и широкой двери, рассчитанной на то, чтобы можно было пронести пианино и негабаритную мебель. Она осталась с тех времен, когда здание использовали для хранения невостребованных грузов. Потом в просторных помещениях установили сейфы и специальные камеры, но дверь менять не стали, и она по-прежнему выполняла свою функцию. Над ней под слоем штукатурки проступала старая эмблема хранилища — красный шар и что-то еще, возможно, название какой-то торговой компании. Теперь уже никто не мог сказать, что там было подлинным, а что подделкой.

Остановившись в тени здания, Лен потер поясницу и потянулся.

— По-моему, это просто параллельный вариант.

— Что?

— Мы, конечно, живы — это одна из вероятностей, как в компьютерной игре. Берешь диск — и готово. Но куда ты попадаешь? Возможных вариантов много. Каждый — потенциальный сценарий. Проблема в том, что мы не знаем и не можем знать, что реально, а что — нет.

Они вошли внутрь. За стеклянной перегородкой, слева от двери стоял письменный стол и картотечный шкафчик. На стене висел распределительный щит с массой торчавших наружу проводов, похожих на высохшие кровеносные сосуды. За столом сидел мужчина с карандашом в правой руке. В левой он держал чизбургер. Перед ним лежала газета, раскрытая на странице с объявлениями.

— Бердуэлл, — сказал ему Маркхэм.

— Она уже здесь, — ответил мужчина.

— Знаю.

— Пришла только что.

— Пару часов назад, верно? — уточнил Лен.

— Мисс Бердуэлл?

— Мисс Маккенна.

Охранник перевернул страницу.

— Кто?

— Вот. — Маркхэм ткнул пальцем в регистрационный журнал, где стояла подпись Кэти.

— А-а-а! Маккенна. — Охранник кивнул. — Она пришла в двенадцать минут четвертого.

— Правильно, — сказал Лен.

— А вы кто такие?

— Оценщики собрания сочинений Бердуэдла, — ответил Дэн.

— Мы разговаривали с вами по телефону, — напомнил Лен. — Не забыли?

— Она уже здесь.

— Я знаю. — Лен начал терять терпение. — Мы тоже запишемся в ваш журнал. Нам нужно помочь ей. Какой номер?

— 631.

Маркхэм оглянулся и увидел цементные ступени у дальней стены. Они уходили вверх и исчезали в темноте.

— Где здесь лифт?

— Подождите там. Мне надо спустить кабину.

Они подошли к пустой, обложенной кирпичом шахте и стали ждать, пока охранник соединит нужные проводки, чтобы спустить кабину грузового лифта на первый этаж.

Черные закопченные тросы, свисавшие сверху, напоминали веревки, за которые дергает звонарь на колокольне.

— Итак, — сказал Маркхэм, — ты считаешь, что мы с тобой погибли на дороге?

— Нет, я так не считаю. Я лишь хочу сказать, что существует так много смертей, так много возможностей смерти, что мы не можем знать, которая из них реальная. Даже после того, как она случается.

— Тогда это не имеет никакого значения. — «Живые мертвецы», подумал Маркхэм. «Иногда они возвращаются». Хорошие названия. Но что-то, какая-то не вполне оформившаяся мысль, вызванная воспоминанием о старых фильмах, посеяла в нем странное беспокойство.

— Может быть, — вздохнул его друг. — Но может быть, и имеет. Никто не знает.

Тросы задрожали, и из мрака шахты опустилась деревянная платформа. Она остановилась дюймах в шести от пола.

— Как ты думаешь? — Лен рыгнул, и его лицо сразу просветлело. На нем появилось прежнее, игривое выражение. — Не написать ли мне обо всем этом в «Омни»?

— Конечно, напиши. Как только сочинишь соответствующий сюжет.

— Точно. Им всегда нужны новые сюжеты. У этих придурков явно доминирует левое полушарие. Поэтому они так любят головоломки. У них свой мир, далекий от реальности.

— Я этого не желаю знать, — сказал Маркхэм. — Фантастику я больше не читаю.

— Я тоже. Полное дерьмо. Как и я сам.

Они взошли на платформу, закрыли за собой предохранительную решетку, и Лен нажал кнопку шестого этажа. Тросы натянулись и натужно потянули их наверх, мимо коридоров с комнатами-хранилищами, мимо стальных дверей, в которых дрожал, отражаясь, свет электрических ламп. По мере того как платформа поднималась все выше, невидимый механизм работал со все возрастающим усилием. Маркхэм посмотрел вверх и заметил, что взгляд Лена устремлен в том же направлении. Основной трос, похожий на позвоночный столб какого-то древнего ископаемого животного, казалось, вот-вот порвется. Сверху сыпался какой-то сор и, словно притягиваемый магнитом, падал им прямо под ноги.

— Надеюсь, что эта штуковина не оборвется, — сказал Маркхэм.

— А может, она уже оборвалась... в другом варианте реальности. Вот только мы этого не узнаем.

— Забавно.

— Представляешь, сколько у нас параллельных возможностей? — спросил Лен и хитро подмигнул.

Маркхэм промолчал.

Наконец подъем закончился. Они открыли решетку и шагнули в лабиринт дверей шестого этажа, ничем, впрочем, не отличавшихся от дверей других этажей. Глядя на ряды металлических панелей, Маркхэм подумал о тусклых серебристых зеркалах, установленных в комнате смеха, призванных создавать иллюзию выбора. На деле же они подталкивали к единственно возможному маршруту. Некоторые из дверей едва держались на гнутых петлях, как будто их неоднократно пытались выбить изнутри. Но сейчас все было тихо, и по пустынному коридору разносилось лишь эхо их шагов.

— Шестьсот девятнадцать, шестьсот двадцать один...

— Послушай, — сказал Маркхэм.

Где-то едва слышно звучала музыка. Впереди виднелся поворот, почти терявшийся в однообразной череде висячих замков и одинаковых дверных ручек. Двери, мимо которых они проходили, словно выгибались, дрожали, пульсировали, как натянутая на барабан кожа, повторяя ритм искаженных басовых нот.

— Кажется, мне знакомо звучание этой ритм-секции, — сказал Лен, замедляя шаг. — Где...

— Там. За углом.

* * *

Они свернули, и музыка сразу же зазвучала громче. Одна из стальных дверей была открыта — ей не давала закрыться положенная на пол стопка энциклопедий.

— Вот он, номер 631. Кэти, где ты?

Лен постучал, но ему ответил только мощный тенор саксофона.

Он первым вошел в комнату-хранилище, которая была размером двадцать на двадцать футов и вся заставлена унылыми металлическими стеллажами. Музыка, звучавшая здесь еще более искаженно и фальшиво, доносилась из дребезжавшего динамика. Дойдя до конца первого прохода, они остановились.

— Что это такое, черт возьми?

— Это играет «Стили Дэн», — сказал Маркхэм. — Уэйн Шортер. «Айя»?

— Не это. Вон то.

Лен имел в виду пятно краски на стене. Оно смотрелось как какой-то символ — точка с отходящими от нее кривыми лучами. Краска была красная и совсем свежая, даже еще влажная. Казалось, что кто-то размазал по оштукатуренной стене огромного жука.

— Проклятое хулиганье, — проворчал Лен. — Где их только нет!

— Это сделали не хулиганы.

— Тогда кто? И что это такое?

Маркхэм пересчитал лучи.

— Восемь ножек. Как у паука. Кажется, я уже видел это где-то раньше. Где Кэти?

Пройдя по следующему проходу, он наткнулся на опрокинутый стеллаж. Книги валялись на полу беспорядочной кучей. Первое издание хемингуэевского «По ком звонит колокол» в разорванной суперобложке. «Улисс». «Гроздья гнева». «Никакого волшебства». «Темный карнавал». «Теперь дождись последнего года». Какой-то безумец сбросил их с полок, словно собирался использовать в качестве растопки для костра. Из-под груды книг высовывался бок переносного магнитофона. Пластмассовый корпус треснул, но механизм все-таки работал. Маркхэм пнул его ногой. На пол вывалились батарейки, и музыка смолкла. Только после этого Дэн увидел, что кассетник лежит в луже того же цвета, что и пятно на стене. Лужа медленно растекалась.

Маркхэм рванулся через груду книг, расшвыривая в стороны Апдайка и Беллоу, Фолкнера и Буковски, Пинчона и Сэлинджера, Стерна и Стивена Кинга, сваленных вместе, как гора макулатуры. Чуть поодаль мокло в луже такой же жидкости роскошное издание Фолкнера. Дальше липкий след вел к веснушчатой и еще теплой руке.

Спутанные волосы Кэти были теперь ярко-красными, словно их выкрасили хной. Она лежала там, где упала, пришпиленная к полу, как бабочка-монарх со сломанными крылышками.

— Книги! — выкрикнул Лен, схватив девушку за плечи и убрав упавшие ей на лоб пряди. — Чертовы книги!

Ее глаза были открыты, а в горле зияла длинная и глубокая рана.

Маркхэм прислонился к стене. Ладони его стали липкими. И красными, красными, как кровь, которую использовали в качестве краски для того, чтобы оставить на стене отпечаток ладони.

— Дело не в книгах, — сказал он. Издалека, из холла, донесся скрип и скрежет заработавшего лифта. Маркхэм еще раз посмотрел на пятно.

— Тарантул, — прошептал он так тихо, что Лен его не услышал. Но это ничего не меняло. Тарантул, ядовитый паук с восемью лапами, когда-то был эмблемой ЦСС, давно не существующего сатанинского культа.


Глава 8

<p>Глава 8</p>

Красные огни светили так ярко, что Еве показалось, будто солнце еще не село, а только начало опускаться за здание, пронзая своими огненными лучами кирпичи и штукатурку. Потом она увидела у входа полицейские машины с выключенными мигалками и ускорила шаг. Ей хотелось сохранить видимость спокойствия, но она, должно быть, пересекла улицу едва ли не бегом, потому что Джин безнадежно отстала еще у выхода с парковки. Дэн все еще находился в хранилище. Он сидел в офисе рядом с Леном, и они уже во второй раз рассказывали дежурному офицеру свою историю. Ева постучала по стеклу, чтобы привлечь его внимание. Он поднял голову и, узнав ее, кивнул. Его лицо при этом ничуть не изменилось, сохранив такое нейтральное выражение, что у нее мороз пробежал по коже. Потом Дэн поднялся и, видимо, замолчал, брови его сдвинулись к переносице, а губы растянулись в улыбку. Он сказал что-то офицеру и вышел в холл.

Она обняла его за шею и притянула к себе:

— С тобой все в порядке?

Кажется, он кивнул. Во всяком случае, его лоб прижался к ее шее.

— Мы приехали, как только узнали... Как Кэти?

Дэн отстранился и покачал головой, затем посмотрел куда-то поверх ее плеча.

— Ладно, что тут происходит? — требовательно осведомилась Джин. Никто из полицейских даже не повернулся к ней, и она повысила голос. — Где мой муж?

Из-за стеклянной перегородки вышел Лен и вытянул вперед руку.

— Успокойся, — сказал он. — С нами уже почти закончили.

— Какого черта! Что все это значит? — выкрикнула Джин. Она тяжело дышала, глаза готовы были выскочить из орбит. — Ты так ничего и не объяснил мне по телефону!

Лен прижал палец к губам:

— Перестань! Полиция просто хочет задать нам несколько вопросов.

— Что случилось с твоей маленькой сучкой?

— Ради бога, Джинни! — Полицейские замолчали и как по команде повернулись к ним. Лен делано рассмеялся. — Произошел несчастный случай. Кэти мертва. Понятно?

Ева повернулась к мужу, его лицо было совсем близко, всего в нескольких дюймах от ее лица.

— Это правда?

Дэн не ответил.

Она увидела сеточку тонких морщин возле глаз и седые волоски на виске. Похоже, что седины прибавилось.

Он не смотрел на нее, но то и дело нервозно поворачивался в сторону автостоянки.

«О боже, — подумала Ева, — не знаю, справлюсь ли я с этим. Не знаю и не хочу знать. По крайней мере сейчас. Может быть, потом».

— Ты, должно быть, очень устал, — сказала она. — Давай я отвезу тебя домой.

— А где Эдди?

По промелькнувшей в его глазах тревоге Ева поняла, насколько важен для него этот вопрос. Дэн всегда был хорошим отцом. Еве не хотелось огорчать его, но и объяснение, которое прозвучало бы убедительно и соответствовало тому, что он желал услышать, никак не приходило ей на ум.

Прежде чем она успела ответить, мимо них прошел охранник в сопровождении одного из полицейских.

— Я вам уже говорил, что она отметилась в журнале. Там стоит ее подпись, — объяснял охранник. — Можете посмотреть сами.

— Вы уверены, что это она? — спросил полицейский.

— Я же видел ее! Каждый должен записывать свою фамилию и отмечать время прихода.

— Как она выглядела? — спросил Дэн.

— Молодая, довольно хорошенькая. Ну, как...

— Я имею в виду другую, — перебил его Дэн. — Вторую.

— Об этом я вам и говорю! Мисс Берд... что-то в этом роде. Вы же ее знаете, верно?

— Нет, — сказал Дэн достаточно громко, чтобы его услышали все присутствующие. — Я не знал ее.

— Она, должно быть, поднялась прямо перед нами, — пояснил Лен. — Грузовой лифт находился как раз наверху. И ему пришлось опускать платформу. Так что...

— Но ведь кто-то мог подняться и по лестнице, не так ли? — заметил полицейский.

— Когда мы вышли из комнаты, лифт уже ушел вниз. Значит, кто-то спустился как раз в это время, — сказал Дэн.

— А в холле вы никого не заметили?

— Холлов там много. Наверное, она выбрала другой маршрут.

— Вы уверены, что это она?

— Это вы так сказали. — Дэн взял охранника под руку и заставил повернуться к себе. — Вы ее видели. Не правда ли? Мисс Бердуэлл. Не первую. Вторую.

— Была только одна Бердуэлл, — сказал Лен. — Первую звали Кэти Маккенна. М-А-К-К...

— И вы не видели, чтобы кто-то спустился на лифте после того, как эти джентльмены поднялись. — Полицейский покачал головой. — А может, вас не было на месте?

— Что значит «не было»? — возмутился охранник. — Я работаю до шести и выполняю свои обязанности как положено. Никто не скажет, что я что-то нарушил.

— Может быть, он куда-то отлучился, — предположил Лен.

— Нет!

— Здесь мы задаем вопросы, — напомнил полицейский.

— Надеюсь, вы закончили с моим мужем, — вмешалась в разговор Джин. — Я и так весь день на ногах. Я вся на нервах. Он ничего не знает, и если...

— Сядьте, — предложил полицейский.

— Да здесь же и сесть негде! Вы видите где-нибудь хотя бы один стул? Ленни, я пойду подгоню машину. Нам всем необходимо выпить. Верно, Ева?

— Ну, вообще-то...

— Как она выглядела? — Дэн, похоже, не собирался отпускать охранника и упрямо задавал один и тот же вопрос.

Ева осталась одна. Она стояла на цементном полу, таком холодном, что он весь потрескался от холода, как лед на замерзшей реке. Холод неумолимо просачивался через резиновые подошвы туфель и поднимался выше по ногам. За спиной что-то звякнуло, и она напряглась. В шахте лифта загудело.

— На вид типичная студентка из колледжа... ничего особенного... — говорил охранник.

Грузовая платформа опустилась, доставив каталку и несколько человек. На каталке лежал длинный черный пластиковый мешок с застежкой-"молнией".

В нем тело, подумала Ева. Тело Кэти. Она почувствовала, как к глазам подступают слезы, и отвернулась. Где-то вдали завыла сирена.

— Так это была не Бердуэлл, — сказал Дэн, обращаясь к Лену. Они старались говорить негромко, но Ева отчетливо слышала каждое слово. Их шепот звучал так же ясно, как шелест листьев на мраморном полу.

— Откуда ты знаешь?

— Ты же встречался с Бердуэлл.

— Да.

— Она уже не молода.

— Мне она показалась молодой.

— Когда?

— Когда она приходила в магазин. Она заходила сегодня дважды. Разговаривала с Кэти.

— О чем?

— Ну, ее интересовало, где ты. Кэти сказала, что будет ждать нас здесь. Дала ей этот адрес.

— Зачем ей адрес, если здесь хранилище ее отца? Она и так должна была знать.

— Может, забыла?

— Ленни, я сам встречался с дочерью Бердуэлла месяц назад. Ей лет сорок с небольшим. Сорок, Лен. Какая уж тут студентка.

Лен задумчиво потер подбородок.

Если это была не Бердуэлл, то тогда кто же?

Вой сирены сделался еще ближе. К полицейским машинам добавилась «скорая помощь». Дэн оставил Лена и направился к двери. Остановившись у выхода, он внимательно оглядел автостоянку, как будто искал кого-то в сгущающихся сумерках.

Ева подошла к нему сзади, обняла, положив голову ему на плечо. Но его руки и спина остались напряженными, словно он только что отогнал надоедливую муху.

— Я задал тебе вопрос.

Теперь настала ее очередь проявить силу.

— Дорогой, поехали домой, хорошо?

— Перестань! — резко оборвал ее Дэн. — Просто ответь мне! Где Эдди?

— Не знаю. Я оставила ему записку.

В ту же секунду к ней вернулся прежний страх. Остановить его было невозможно.


Глава 9

<p>Глава 9</p>

Томми пошел за камерой, а Эдди отправился домой. Выйдя за ворота, он побрел вдоль ограждения и вскоре оказался у перекрестка. Мимо проносились машины, в которых сидели парни и девушки. Семьи неспешно возвращались домой, отобедав в недорогих ресторанчиках. Он почувствовал, что проголодался. В кинотеатре времени подкрепиться не было, а по пути из торгового центра мальчики даже не думали о еде. Эдди представил себе, как пройдет обед с родителями, как им принесут пиццу, от которой даже нельзя будет отщипнуть кусочек, чтобы унести с собой, в комнату, и аппетит тут же пропал.

Он знал, что его ждет дома. Отец и мать, конечно, волнуются, но не подают и виду, притворяясь, что им все равно. Они какие-то слишком пассивные для того, чтобы сразу сказать то, что на самом деле думают. Лучше бы отец наорал на него прямо с порога вместо того, чтобы молча отворачиваться, как будто у Эдди что-то не так с лицом, одеждой или прической, как будто они только и ждут, что их сын вот-вот наткнется на шкаф или пробьет дырку в стене своими неуклюжими ногами.

Во всем была виновата мать.

Эдди помнил отца другим, таким, каким он был несколько лет назад: веселым, жизнерадостным, щедрым на шутку. Даже когда она впадала в депрессию и выплескивала свои чувства на них, отец умел найти забавный ответ, который мгновенно разряжал возникшее напряжение. Что-то случилось с ним. Оптимизм и жизнерадостность покинули его, и он уже не решался противостоять ей. Положение стало ухудшаться еще сильнее. Перед взглядом Эдди возникло лицо отца, бледное, изможденное, с мешками под глазами и морщинами на лбу, пролегавшими все глубже, словно он стал жертвой некоего ускоренного процесса старения, в конце которого у него должны были ввалиться щеки, а с головы слезть кожа. «И если я не буду настороже, — подумал Эдди, — и меня ждет то же самое».

Сейчас, когда солнце село, наступило то время, которое операторы называют волшебным часом, когда между задним и передним планом нет четко выраженной границы, когда очертания предметов видятся тонкими светящимися линиями, как на экране телевизора, когда устанавливают предельную контрастность. Переходя железнодорожное полотно, мальчик заметил, что рельсы, смешавшись со щебнем и шпалами, исчезают вдали, где-то между бульваром и расположенным чуть выше жилым кварталом. Эдди не знал, куда идти. Что-то задрожало, и он остановился, наступив ногой на рельс. Эдди ожидал ощутить вибрацию несущегося где-то далеко, во тьме, за много миль отсюда поезда. Затем бросил взгляд на вросшие в землю рельсы и вспомнил, что этими железнодорожными путями давно уже никто не пользуется. Мелкая дрожь, которую он испытал, пришла не откуда-то извне, а родилась в нем самом, в его собственном теле. Она предупреждала о приближении чего-то непонятного. Эдди ощущал это как время между концом весны и наступлением лета, как обещание чего-то и как предостережение, принесенные ветром Санта-Ана. Мальчик перешагнул через рельсы и пошел дальше.

* * *

Окна были темны, как будто на всей Стюарт-стрит только их дом оставался необитаемым. Другие окна ярко светились. За ними кипела жизнь: на кухнях жужжали кухонные комбайны и миксеры, в столовых накрывали на стол, в гостиных работали телевизоры, сообщая новости и выплескивая на зрителей волны рекламы. И только их дом казался заброшенным.

Сумерки сгущались. Эдди подумал, что лужайка, наверное, так и осталась неподстриженной, а заднее крыльцо, возможно, заметено листьями, облетевшими со всех деревьев, росших на их улице.

Машина матери стояла возле дома. Тогда почему в доме темно? Может быть, она по привычке прилегла вздремнуть, да так и спит с тех пор, укрывшись с головой покрывалом?

Или ждет его в темноте, держа наготове новые вопросы?

Эдди замер перед дверью в спальню, но оттуда не доносилось ни единого звука. Зато по соседству телевизоры гремели вовсю, и голос диктора, сообщавшего последние новости, летел от дома к дому, усиливаясь по пути, словно проходя по тоннелю.

— ...у полиции возникло подозрение, что это поджог. Тела двух человек, обнаруженных в охотничьем домике, обожжены до неузнаваемости.

Эдди направился к заднему двору. Если дверь не закрыта на ключ, то мать дома. Остается только убедиться в этом. Он взялся за ручку и собрался было повернуть ее, как услышал, нет, скорее почувствовал, нет, ощутил, как что-то стремительно приближается к нему.

Эдди обернулся.

Никого.

Это его не удивило. Эдди и не рассчитывал обнаружить здесь кого-нибудь. Но что-то...

То, что он увидел, поразило его не присутствием, а отсутствием. Часть двора исчезла. Кусты были на месте, но теперь тьма как бы расступилась в центре, и там образовалась странная пустота. Деревца, окружавшие образовавшийся провал, казались согнутыми, словно на них давил непривычный свет.

Зашевелились ветви, но Эдди все еще продолжал смотреть на пустое место.

Ветер проник во двор, как невидимый грабитель: перебрался через забор и устремился к двери, сбив пыль, собравшуюся на траве и листьях. Он швырнул что-то в глаза мальчику, и тот заморгал. Затем протер глаза и заметил на пальцах опилки.

Эдди открыл заднюю дверь, потянулся к выключателю, чтобы включить свет на крыльце, и еще раз оглянулся.

А где дерево?

Когда он был маленьким, отец подвешивал на это дерево качели. Потом, став старше, Эдди лазал по его ветвям. И вот теперь оно куда-то исчезло. На его месте возникла пустота, и от этого двор стал выглядеть еще ужаснее. Неужели она заставила отца спилить его? В следующее мгновение Эдди увидел на земле пилу и машину для измельчения листьев возле гаража. Затем его пронзила мысль, что он уже больше никогда не будет играть здесь.

Ему не хотелось идти дальше кухни, не хотелось встречаться с матерью. Эдди в сомнении постоял возле холодильника, потом потянул на себя дверцу. Остатки рыбной запеканки, батон с изюмом, пакет молока, плавленый сырок. Он схватил сыр и шоколадный батончик, после чего направился к столу, но затем решил, что задерживаться дома не стоит. Оставлю записку, подумал Эдди, рассовывая сырок и шоколад по карманам куртки. На дверце холодильника была магнитная пластинка для удерживания записок, но карандаша нигде не было видно.

Не зажигая света, он прошел в холл.

В доме было тихо, как в склепе. Трудно поверить, но мать забыла запереть дверь, хотя сама ему напоминала постоянно. Они взяли машину отца и даже не стали его дожидаться. «Но я же сказал, что приду, — подумал Эдди. — Она больше мне не верит. Кстати, сколько сейчас времени? Семь? Не так уж и поздно. Могла бы и подождать. На тот случай, если бы я все-таки пошел с ними. Но только я не пошел бы».

Ему показалось, что где-то рядом пролетела птица. Как же она могла залететь в дом? Окна были закрыты. Звуки — нечто похожее на шелест крыльев — доносились из его комнаты.

Мальчик поежился, почувствовав холодок страха, и толкнул дверь. Все — кровать, книжные полки, стол и компьютер — было закрыто полупрозрачной пленкой, как образцы, выставленные на продажу в торговом центре. Окно оставалось полуоткрытым — он сам поднял раму на несколько дюймов, когда уходил, — и теперь по комнате гулял ветерок, поднимая края пленки, гоняя по ней длинные, хлопающие «волны». К нему вернулась злость. Отец пообещал, что покрасит комнату — между прочим, это была ее идея, — но так ничего и не сделал, а она тем не менее заставила его куда-то уехать, бросив все как есть.

"И где же мне теперь спать? Под этим?"

Ну уж нет! Эдди отодвинул пленку, добрался до ящика стола и нащупал карандаш. Затем вышел из комнаты, хлопнув в сердцах дверью, и отправился на кухню. Здесь он написал записку и выскочил на улицу.

"А если бы я сегодня решил посидеть за компьютером? Что бы они на это мне ответили? Сходить в библиотеку?

И вообще, есть хотя бы кому-то дело до того, существую ли я еще на этом свете?"

* * *

Что-то шевельнулось.

— Томми?

В ответ лишь зашуршала трава, словно нечто, погребенное в земле, медленно возвращалось к жизни, как в фильме «Чума зомби». Но пока это нечто еще не было готово явить себя окружающему миру.

Эдди огляделся.

Слева негромко поскрипывала, охлаждаясь с наступлением вечера, выпотрошенная ходовая часть «бьюика», справа застыли, в ожидании уткнувшись носами вперед, ряды автомобильных двигателей. Впереди простирался пустырь, заросший густой травой.

— Есть здесь кто-нибудь?

Мальчик ощущал за своей спиной давящий вес тяжелой техники, дрожащие волны тепла от сильно нагревшегося за день металла.

Эдди быстро повернулся, но темная масса плотно сгрудившихся машин не сдвинулась с места. Вместе с ним на автомобильное кладбище пришел ветер, принесший из-за забора запах выхлопных газов, как будто сам город с наступлением темноты выдыхал накопленный за день яд. Воздушное течение проплыло над свалкой. Его нижний, прозрачный поток задержался, чтобы вобрать тепло разбитых машин еще до наступления ночи. Ветер коснулся Эдди, взволновав высокую траву впереди, как невидимую реку, делающую поворот в направлении незримого берега.

Всколыхнулась и трава у дальнего края свалки. Сначала по ней прошлась узкая разделительная полоса. Затем она расширилась и углубилась, образовав нечто вроде тропинки, пройдя между грудами искореженного железа. Тропинка побежала по направлению к Эдди, потом вдруг разделилась на две параллельные черные линии.

Они приближались к нему буквально на глазах.

В следующую секунду он услышал злобный рык.

Эдди поспешно отступил в сторону, но линии поменяли свое направление, как две самонаводящиеся торпеды. Мальчик испуганно прижался к дверце «питербилта». Черные линии снова изменили курс, не упуская из виду цель. Эдди попытался задержать дыхание, но его астма выбрала именно этот, далеко не самый подходящий момент, чтобы напомнить о себе.

У него перехватило горло, и он захрипел.

Где же Рауль? Мог бы и отозвать своих собак. Сейчас... вот-вот...

Эдди вскочил на подножку машины и попытался открыть дверцу кабины, но ее, похоже, заклинило. Он ожесточенно дергал за ручку, пинал помятую металлическую пластину дверцы, но все было напрасно.

Эдди в отчаянии ударил по стеклу, но лишь содрал кожу на костяшках пальцев и едва не свалился с подножки.

В груди горело. Легкие саднило так, будто их пронзили его собственные ребра.

Мальчик сцепил пальцы обеих рук, поднял их над головой и обрушил на ветровое стекло. Стекло моментально побелело от разбежавшихся во все стороны лучиков трещин, но выдержало. В следующий миг Эдди услышал, как клацнули клыки первого налетевшего на машину пса.

Воздух пронзил чей-то свист.

Собаки отступили назад, в траву, не сводя с мальчика злых, горящих в темноте глаз.

— Эдди...

Томми?

Звук легких шагов. Смех.

— Эй, Эд, ты что там делаешь?

Он повернул голову, посмотрел вниз и увидел стоящего рядом с грузовиком Томми. Его друг как-то странно ухмылялся.

— А что ты там делаешь? Эй, осторожнее!..

Собаки сидели, опустившись на задние лапы, тяжело дыша, высунув языки, готовые в любой момент наброситься на жертву.

Томми стоял, небрежно опустив руки, словно не замечая опасного соседства. С его плеча свисала камера.

Рядом с ним стоял кто-то еще. Прежняя незнакомка.

Она наклонилась и потрепала одну из собак по загривку. А потом они с Томми, как какая-нибудь гуляющая по парку парочка, подняли головы.

Эдди сделал глубокий вдох и опустил ногу на землю.

— Кто это свистел?

— Я, — ответила девушка.

Она уже перестала поглаживать блестящий черный мех собаки. Ее свободное платье с распахнутым воротом сливалось со сгущающейся прямо на глазах темнотой. Девушка выпрямилась, и оказалось, что она на пару дюймов выше Томми. Его друг, похоже, не обращал внимания на это неравенство.

— А я думал, что это Рауль, — произнес Эдди.

— Он отправился домой, — сказал Томми и ухмыльнулся. Его губы растянулись, обнажив влажно поблескивающие серебристые скобки на передних зубах. — До самого утра.

— Как вы это сделали? — спросил Эдди, обращаясь к девушке.

— Что сделала?

— Как вы заставили собак остановиться?

— Легко. Я им просто свистнула.

— Точно, — с усмешкой подтвердил Томми. — Ты ведь знаешь, как нужно свистеть. Складываешь трубочкой губы... вот так... и издаешь свист!

Не спускаясь с подножки, Эдди с интересом смотрел на них двоих. Странно, как быстро они спелись! Девушка снова присела, обнажив голые колени и открыв взгляду вырез платья. Наклонившись к собакам, она прошептала что-то прямо в настороженно торчащие уши.

— Дай мне руку.

К кому она обращалась? Мальчики одновременно протянули руки. Девушка взяла себе обе — пальцы у нее были длинные и прохладные — и поднесла к собачьим носам. Эдди ощутил у себя на запястье их горячее дыхание и с трудом удержался от желания отдернуть руку. Собаки вильнули хвостами и убежали.

— Теперь вам ничто не угрожает.

— Откуда вы знаете? — спросил Эдди.

— Они знают ваш запах.

— И что?

— Эти псы убивают только чужих.

Она забыла выпустить руку Эдди. Кожа у нее совсем не такая, как он представлял, — жесткая на ладони и мягкая с другой стороны.

Томми снял с плеча сумку и, вынув видеокамеру, передал ее Эдди:

— Возьми, сними нас вдвоем, хорошо? Надо только нажать вот эту кнопочку.

Камера. Кино. Зачем они рассказали ей о своих планах?

То, что было игрой, забавой, придуманной шутки ради, превращалось в нечто другое. Теперь из-за нее игра становилась реальным делом, от которого нельзя отказаться. Конечно, снять настоящее кино они не могли, хотя если бы у них имелся подходящий сюжет для «Американского зомби-3», то, возможно, им удалось бы продать его кинокомпании, снявшей два первых фильма. Или это детские рассуждения? Вопрос так и повис в воздухе между ними — то ли как послед упрямого детства, то ли как нечто более значительное обещание будущего, уже отбросившего свою тень сюда, в прошлое, протянувшее им руку, — этого Эдди не знал.

Зато он твердо знал, что Томми уже не интересуют съемки ужастика. Его другу хотелось запечатлеть себя на пленке вместе с их новой знакомой. Настоящей памятью становится только то, что можно мысленно прокручивать снова и снова, иначе случившееся так и останется случайным эпизодом, постепенно теряющим яркость, рельефность и сливающимся с общим серым фоном.

Эдди взял камеру и поднес видоискатель к глазам.

В «рамке» он увидел только Томми.

А где же она?

Самодовольная ухмылка Томми растаяла.

— Эй, а где?..

Вопрос так и остался недосказанным.

— Здесь, — отозвалась девушка.

— Где?

— Здесь.

Теперь она стояла возле самого кузова грузовика. Интересно, как ей удалось так быстро оказаться там?

— Пожалуйста, — попросил Томми. — Нам только надо проверить...

— Сначала ты должен меня поймать.

Эдди успел заметить какое-то неясное пятно, размазанные очертания фигуры, мелькнувшей у края «питербилта». Он снова поднял камеру и поправил видоискатель. Томми тоже пропал за кузовом, и в «рамке» теперь находилась одна только серая пустота.

— Поймал! — нарочито громко сообщил Томми. Голос его прозвучал как-то странно, грубовато и хрипло. И вновь стало тихо.

Эдди сделал пару шагов, собираясь обойти грузовик вокруг, но услышал топот убегающих ног.

Держа камеру наготове, он дошел до угла кузова, рассчитывая найти там их обоих, но, к своему удивлению, не обнаружил даже Томми.

Спрятаться здесь было нетрудно. Заберись в любую машину, и тебя уже никто не найдет. В окнах автомобилей торчали осколки стекла, напоминая порванную паутину, дрожали на ветру изъеденные ржавчиной крылья, тускло поблескивали хромированные бамперы. Эдди заблокировал кнопку «запись», зная, что на пленке ничего не останется, кроме крохотного пятнышка, следовавшего за ним повсюду. Это было отражение линз, двигавшееся вдоль стоящих в ряд машин и в свою очередь отражавшее освещенную фигуру Крысенка Рэгги, упиравшуюся в небо в конце соседнего квартала, далеко за пределами свалки.

* * *

Воображение унесло Эдди в неведомую даль.

Начальный эпизод. Автомобильное кладбище. Ночь.

Панорамный охват. Стоп.

Тени в машинах. Сиденья вспороты. Из них торчат острые ржавые пружины. Сзади так темно, что в темноте может спрятаться все, что угодно. Но машины пусты... По крайней мере мы никого там не видим...

Эдди переступил через заржавевший тормозной цилиндр и перешел к следующему ряду.

Приближение. Камера заглядывает в машину, чтобы убедиться, что там никого нет.

Звук: что-то скребется.

Камера быстро поворачивается...

Ничего... только другие кучки железного хлама. Крупный план — пикап.

В нем наблюдается какое-то движение.

Ближе. Канистра, спальный мешок, ящик.

Ящик открыт.

В нем что-то есть.

Еще ближе...

Крыса... грызет какую-то гниль. Неужели в пикапе кто-то живет?

Только сейчас там никого нет. Или все-таки есть? Спальный мешок. В нем что-то лежит. Что-то длинное.

Тело?

Из-за камеры возникает рука. Тянется к мешку... открывает его, и...

Наполовину сгнившее лицо! Вывалившиеся глазные яблоки... Клочья кожи на расколотом черепе...

Эдди опустил камеру.

Никакого черепа, никакого тела. Сундучок и пара одеял. Никаких крыс. Но здесь кто-то явно спал.

"Я нашел ее логово, — подумал он. — Место, куда она возвращается каждую ночь. Чтобы поесть. А вот спит ли она? Нет, конечно же, нет. Не забывай, она же зомби.

Тогда чей это грузовичок? Он не такой разбитый, как все остальные, что находятся здесь.

Ночного сторожа. Точно. Назовем его Рауль. Она нашла его и отведала его крови. Теперь ей известно все об этой свалке. На какое-то время автомобильное кладбище станет ее миром. Пока она не будет готова идти дальше и мстить".

Эдди снова поднял камеру.

Репортер (за кадром):

— Боже!

Оператор (за кадром):

— Продолжай!

Репортер (откашлявшись):

— Мы только обнаружили нечто неприятное. Это тело... э-э-э...

Оператор:

— Где Боб? Скажи ему, чтобы вернулся к фургону и вызвал полицию.

Репортер:

— Не могу поверить! Мы приехали сюда, чтобы снять продолжение...

Оператор:

— Валяй дальше! У нас эксклюзив.

Репортер:

— Иисус, Иосиф и Мария, а это что такое?

Оператор:

— Какое-то дерьмо. Начинай заново, пока полицейские не приехали. Все, что осталось от империи под названием «Олимпия» после пожара, случившегося сегодня вечером, и так далее. Сделай «подводку», а в студии запишем остальное.

Репортер:

— Не могу. Ну и вонь...

Оператор:

— Где этот чертов Боб? Я сам позвоню... Джерри, возьми камеру. Встретимся у ворот. Захвати пошире, чтобы было видно, как приедут полицейские.

Камера переходит из рук в руки.

В «рамке» появляется едва стоящий на ногах репортер. Его рвет.

Репортер:

— Ради бога, останови. Меня наизнанку выворачивает.

Оператор:

— Подожди-ка. А что, черт возьми, это такое?

За спиной репортера, в пикапе, что-то шевелится.

Репортер:

— Труп. Мертвое тело. Ты уже их видел.

«Наезд» на белое пятно.

Оператор:

— Да не это. Вон там. Неужели не видишь?

Репортер:

— Может, ты и находишь в этом что-то художественное. Но лично я собираюсь поискать где-нибудь газировки.

Камера идет вдоль машины...

В фокусе — белая вспышка.

Оператор:

— Свет!

Подбегает ассистент с прожектором.

Лицо девушки.

Она замирает, как попавшая в луч фар козочка.

Но она вовсе не испугана. Лицо спокойное. Оператор:

— Ух ты! Привет, можете уделить мне минуточку? Мы из передачи «Глазами очевидца».

Девушка выходит вперед... и мы видим, что она совершенно голая.

Камера переключается на репортера. Он смотрит в объектив широко раскрытыми глазами.

— Жаль, ребята, но это мы показать не можем.

Оператор:

— Это ты не можешь! А я снимаю! Давай!

Репортер пожимает плечами.

— Ваше имя? Будьте добры...

Девушка очень красива. Прямо красотка с разворота журнала для мужчин.

Девушка:

— Стейси.

Репортер:

— Пожалуйста, повторите.

Девушка:

— Ш-э-н-н-о-н.

Репортер:

— То есть это ваша фамилия?

Он подходит ближе, протягивая микрофон.

Девушка:

— Нет.

Репортер:

— Ладно, но все же... какое из этих двух имен ваше настоящее?

Девушка:

— Оба. Моя фамилия Марстон.

Репортер:

— Марстон? Тот самый, из «Олимпии»? Покойный Роберт Марстон? Так вы его родственница?

Девушка:

— Можно сказать и так. Теперь я главная.

Она протягивает руку, как будто для того, чтобы взять микрофон, но вместо этого хватает репортера за запястье. Она притягивает его к себе с такой силой, что репортер теряет равновесие и падает в ее объятия. На короткое мгновение его лицо прижимается к ее груди. Потом она обхватывает его голову руками и сжимает.

Звук: хруст ломаемых шейных позвонков.

Не давая ему упасть, она приподнимает его и отбрасывает в сторону. Тело пролетает по воздуху и падает на крышу пикапа, где и находит свой вечный покой — безжизненное тело, со свернутой набок шеей.

Девушка смотрит в объектив камеры. Приближается. Ее лицо заполняет «рамку».

Девушка:

— Ждете заявления? Вы его получите.

Оператор:

— И не надо! Джерри! Боб! Все! Извините, но если вы не возражаете, я хотел бы поскорее смотаться отсюда...

Он ставит камеру на землю, и она падает. Однако продолжает работать.

Мы видим, как девушка хватает пытающегося убежать репортера за волосы... оттягивает его голову назад... наклоняется над ним... и жадно целует в губы, словно высасывая из него что-то.

Оператор стонет и сопротивляется, но она не отпускает... И наконец... что-то хрустит.

Девушка обрывает поцелуй, но продолжает тянуть его за волосы и отрывает голову от тела.

Фонтаном хлещет кровь.

Девушка поднимает голову оператора и облизывает его губы. Словно пробует на вкус...

Потом отбрасывает голову в траву, как гнилое яблоко. Перешагивает через камеру...

Исчезает.

Да! Есть!

* * *

Эдди опустил камеру и поднял голову. Он понял, что сделал это. Теперь у него есть начало третьей части «Американского зомби».

Только вот создать нужные спецэффекты он не смог. Для этого необходима совсем другая техника.

Так чем же они занимались? Продолжали играть? Как дети?

Но мы уже не дети, сказал себе Эдди.

«Я напишу все сам. Напишу сценарий. Кто знает, что из этого получится? Однако попытка того стоит».

Он не имел ни малейшего представления о том, что произойдет летом. Но начало было положено. Пусть даже и все остается пока только в его голове.

Только ли?

Тогда почему он по-прежнему видел перед собой пятно золотисто-белой кожи?

Оно словно висело в воздухе, за разбитым радиатором.

— Эй, Томми, где ты?

Незнакомка не ответила. Кстати, как ее имя? Она так и не представилась. Это было частью тайны, которую им предстояло разгадать — кто она такая на самом деле и что делает здесь. И что ей нужно от них. Она была гораздо старше их. Что могло понадобиться взрослой женщине от тринадцатилетних мальчишек?

Может быть, она и вправду хочет, чтобы ее сняли на пленку, подумал Эдди.

Или это просто розыгрыш. Шутка.

Пора выяснить это.

— Ну ладно, вы хотите участвовать в нашем фильме или нет?

И вот она выходит из-за разбитой машины... голая.

На это рассчитывать не стоило, но он ничего не мог поделать со своим разгулявшимся воображением. Как могло бы выглядеть ее обнаженное тело?

Золотисто-белое пятно растворилось в сумерках.

Ну ладно, решил Эдди, если тебе так уж хочется поиграть...

Он бросился наискосок, между рядами машин, и в тот же миг за ограждением мелькнул свет. Эдди прибавил ходу — огонек не отставал, двигаясь параллельно ему по всему периметру свалки. Засвистел ветер. Вырываясь из-под расколотых маслосборников и продавленных капотов, он звучал, словно смех, дразнящий, лукавый. Эдди остановился, опустился на колени и пригнулся, чтобы увидеть ее ноги, но трава была высока и густа. Казалось, будто земля и небо срослись, образовав какой-то новый ландшафт, котором не существовало разделительной линии между органикой и неорганикой, живым и неживым.

Мальчик поднялся на ноги. Довольно далеко, в самом конце ряда, появилось желтоватое мерцание, круг света, становившийся все ярче, приближавшийся с каждой секундой.

Что это? И где это?

Эдди вдруг обнаружил, что стоит возле «питербилта». Странно, как это он вернулся к тому же месту?

— Томми!

Мальчик дотронулся до своих губ. Они были приоткрыты, изо рта вырывалось дыхание, но голос... голос принадлежал не ему. Это кричал кто-то другой.

Поднявшись на кучу уложенных друг на друга автомобильных крыльев, Эдди увидел уже знакомый ему трейлер, в котором все еще горел свет. У ворот кто-то стоял. Фигура была маленькой или же казалась такой. Потом человек поднял ко рту руки и крикнул:

— Том, черт бы тебя побрал! Выходи!

Это был Майк, старший брат Томми. Он стоял в полуметре от ворот, уже на территории свалки. За забором, у обочины, виднелся «форд-эксплорер». Эдди пригнулся и сделал шаг в сторону, чтобы спрятаться за грузовиком, но было уже поздно.

— Томми? Это ты?

Прикрывшись камерой, Эдди направился навстречу Майку.

Ночь. У входа на свалку.

Проезжавший мимо молодой полицейский замечает открытые ворота и решает посмотреть, в чем дело. Он вылезает из патрульной машины, входит на территорию свалки и видит фургон с надписью «Глазами очевидца».

К нему подбегает Джерри, водитель фургона.

Шофер:

— Это там.

Полицейский:

— Что?

Шофер:

— Тело. Я звонил...

Полицейский:

— Нам никто не звонил. Кто вы?

Шофер:

— Мы с телевидения. Передача «Глазами очевидца». Снимаем материал, связанный с «Олимпией».

Полицейский:

— Вы имеете в виду пожар? Но ведь это было не здесь.

Шофер:

— Знаю! Но сюда привезли машины. Мы поехали за ними и обнаружили пикап... А в нем тело!

Полицейский:

— Чье тело?

Шофер:

— Не знаю! Я вам об этом и сообщаю! Пойдемте!

Полицейский оглядывает Джерри с головы до ног.

— Сначала покажите мне ваши документы.

— Чья это у тебя камера? Уж не наша ли?

Эдди опустил камеру.

— Да. Ваша. Томми... это он дал ее мне. Чтобы я поснимал вместо него.

— Вот как...

— Он разрешил мне, Майк.

— Ладно. Где этот маленький говнюк?

— Его... — Эдди хотел сказать «его здесь нет», но вовремя прикусил язык. Как тогда объяснить, что камера у него? Он махнул рукой в сторону безмолвных машин: — Томми там.

— А что вы здесь делаете?

— Снимаем.

— Этот хлам?

— Ну да. То есть... нет. Мы... мы помогаем Раулю. Он обещал заплатить. За фотографии. Они нужны ему... для страховой компании.

Объяснение прозвучало вполне правдоподобно. Похоже, Майк поверил. Ему доводилось слышать и более странные вещи.

— Твоя мать знает, что ты здесь?

Эдди выпрямился во весь свой рост — пять футов пять дюймов — и ответил голосом достаточно взрослого и ответственного человека:

— Да, конечно.

— Хорошо. А то она заезжала к нам днем, искала тебя.

— Искала меня? — нисколько не удивившись, переспросил Эдди.

— Томми сказал, что вы с ним договорились встретиться. Но уже поздно, мама хочет, чтобы он был дома. Меня девчонка ждет, а тут...

— Я скажу ему, — пообещал Эдди.

— Передай, чтобы пулей летел домой. Немедленно!

— Хорошо, Майк.

Эдди повернулся и медленно зашагал в темноту, чувствуя на себе взгляд Майка. Надо же было так спешить, чтобы не заметить свет в трейлере. А что, если бы их застукал Рауль? Кстати, а где вообще он находится?

Уже миновав первый ряд машин, Эдди осмелился оглянуться. Как раз в этот момент автомобиль Майка с ревом сорвался с места. Мальчик остановился и уже собрался снова поднять камеру, когда совсем рядом, где-то впереди, снова прозвучал смех.

— Эдди? Это ты?

Наверное, он принял бы этот голос за голос друга, если бы не прорезавшаяся в самом конце фразы высокая нотка.

* * *

Автомобильная свалка. Ночь.

Полицейский идет впереди, подсвечивая себе фонариком. В какой-то момент водитель фургона отстает и остается один в надвигающейся темноте.

Шофер:

— Эй, подождите, пожалуйста! — Себе под нос. — И куда его понесло?

Он ошибается, делает неправильный поворот в лабиринте и обнаруживает, что заблудился. Нащупывая дорогу, пробирается вперед. Чертыхается, порезав руку об острый угол. Останавливается, подносит руку к губам, слизывает кровь и идет дальше.

Впереди желтоватый огонек фонарика, похожий на яркую ночную бабочку.

Полицейский проходит рядом с огромным длинным фургоном с помятыми боками и направляет луч фонарика на небольшой и относительно нестарый пикап.

Сзади к нему походит водитель.

Шофер:

— Тело здесь.

Полицейский:

— Значит, здесь, да?

На заднем сиденье пикапа: канистра для бензина, сундучок, пустая коробка из-под пиццы, рюкзак и спальный мешок.

Шофер:

— Откройте.

Полицейский, настроенный явно скептически, протягивает руку к спальному мешку.

Звук: смех.

Камера уходит в сторону. Мы видим девушку. Она медленно выходит из тени за грузовичком. Осторожные кошачьи движения. Громкий, бессмысленный смех.

Полицейский наводит на нее фонарик и видит, что она совершенно голая.

Полицейский:

— Думаю, что у вас вряд ли есть с собой какие-нибудь документы.

Шофер отступает назад.

Полицейский поворачивается к нему.

Полицейский:

— Подождите, я не отпускал вас.

Луч фонарика следует за водителем и натыкается на обезглавленное тело оператора, лежащее в луже застывшей крови.

Полицейский:

— Чтоб меня!

За его спиной девушка легко, без видимых усилий взбирается на крышу пикапа. Но ей нужен полицейский. Ее цель — Джерри, и она идет по следу крови, капающей из порезанного пальца. Девушка хватает его сзади за руки и приникает губами к порезу. Мы видим, с какой жадностью она высасывает его кровь.

Полицейский:

— Стоять!

В его дрожащих руках пистолет.

Девушка поднимает голову и отбрасывает шофера, который падает лицом в грязь. Потом смотрит на полицейского. По ее подбородку стекает кровь.

Когда полицейский взводит курок, она только смеется.

Полицейский:

— Я сказал...

В следующее мгновение девушка набрасывается на него. Сбивает с ног. Тащит за собой в пикап. Его голова сильно ударяется о дверцу. Череп раскалывается. Хлещет кровь.

Застежка-"молния" на спальном мешке расходится...

Внутри — разлагающееся тело.

* * *

— Ты нашел нас.

— Нас? — удивился Эдди. Он опустил камеру и открыл оба глаза, чтобы рассмотреть ее получше. Но без видоискателя его окружали только тени и лишь намеки на очертания. Потом в поле зрения появилось заднее сиденье пикапа, превращенное в постель, темную, как пустая могила, и золотисто-белый диск ее лица над ней.

— Это ваша машина? — спросил Эдди. Надо же было хоть что-то сказать.

— Была чья-то. Давно, — ответила незнакомка, вылезая из пикапа с другой стороны. — Теперь это никому не нужный хлам, как и все ос-тальное здесь. Никто ничего никогда не узнает.

— Я думаю, что, может быть, вы жили здесь или в подобном месте.

— У меня есть настоящий дом. Очень хороший. Нет, просто прекрасный. Я скоро в него перееду.

— Когда?

— Подойди ко мне. Хочу показать тебе кое-что.

Образы только что «снятого» фильма не выходили у мальчика из головы. Они прыгали, перескакивали, наезжали один на другой и вспыхивали, молниями проносясь перед его мысленным взором. Он осторожно, как некую хрупкую вещь, держал камеру на ладони.

Где же Томми?

Эдди подошел к пикапу и заглянул внутрь. Он бы не удивился, если бы там лежал, притворившись трупом, Томми, готовый выскочить из своего укрытия и рассмеяться ему в лицо. Однако в кузове были только канистры с бензином, портативный морозильник, полосатый спальный мешок и что-то еще, похожее на рюкзак. Он был размером с сумку для шаров, которыми играют в боулинг, и застегнут на «молнию» и явно битком набит чем-то плотным. Что она туда напихала?

— Что вы мне хотите показать?

Когда Эдди повернулся, девушка стояла у задней дверцы — темный силуэт на фоне посветлевшего неба. Луна начала по нему свое восхождение, но сейчас ее заслонила голова с растрепанными волосами. Свисавший со стрелы крана крюк раскачивался на ветру наподобие маятника.

— Себя.

Она потянулась к мальчику, и тот отпрянул, боясь, что упадет.

— Я отсюда вас вижу.

— Что ты видишь? — спросила незнакомка, забираясь в грузовик.

Порыв теплого ветра ударил ей в грудь, и тонкая ткань платья плотно облепила тело, как резиновый костюм аквалангиста-ныряльщика. Эдди видел каждый изгиб, каждый ее мускул с такой же отчетливостью, как если бы на ней не было ничего. Теперь в небе висели две луны.

Одна — огромный диск, казавшийся еще больше из-за тяжелых туч на горизонте, бледный, как выкопанный из могилы череп. Другая — круг лица незнакомки с короной разметавшихся от ветра волос. Затем вторая скатилась с неба и подплыла так близко, что при желании Эдди мог бы легко дотронуться до нее.

— Кто вы?

— А ты разве не знаешь?

— Я даже не знаю, как вас зовут.

— Узнаешь. Потом. Если скажу сейчас, ты мне все равно не поверишь.

Ветер усилился, срывая с проржавевших пружин клочья давно прогнившей обивки, завывая в рассыпающихся от ржавчины выхлопных трубах, играя с незакрытыми дверцами, пробегая по дребезжащим крышам, как будто смеясь над Эдди.

— А где Томми?

— Это имеет какое-то значение?

Да, подумал мальчик.

— Мне нужно передать ему кое-что.

— Забудь о нем. Он чужой.

— Томми — мой друг.

— Теперь я твой друг.

— Но я вас не знаю.

— Ты уверен в этом?

Незнакомка коснулась его плеча, взяла за руку и поднесла ее к своей щеке. Кожа у нее была прохладная. Потом она повернула руку мальчика так, что теперь их переплетенные пальцы дотронулись до его лица. Он не сопротивлялся, позволяя ей делать все, что она пожелает. Она снова поднесла его ладонь к своему лбу, провела ею по своим скулам, подбородку, шее, уху.

— Чувствуешь?

Ее руки ощупали его лицо, погладили виски, прошлись по щекам, прикоснулись к пушку над верхней губой, очертили контуры рта. Потом незнакомка взяла указательный палец Эдди и приложила его к внутренней поверхности своей нижней губы, где кожа была такой тонкой и нежной, что он даже испугался, боясь поранить ее.

— Мы одинаковые, — сказала незнакомка.

Возможно. Он промолчал, но признал ее правоту — форма лица и текстура кожи казались настолько похожими, словно их слепили из одного материала и по единому образцу. Впервые за все время, насколько ему помнилось, от него ничего не требовали. Эдди чувствовал себя так, как будто он стал частью некоего естественного процесса, и уже этого ему было вполне достаточно.

— Одинаковые, — повторила девушка.

Он сам не понял, как оказался вдруг в грузовике. Теперь их уже ничто не разделяло, но Эдди ощущал под ногой тяжелый, плотно набитый рюкзак, а рядом — спальный мешок на жестком полу.

— Пора, — сказала она.

— Что пора?

— Идти.

В этот же самый миг мост между ними рухнул. Эдди моргнул и словно избавился от сна. Крупный план ее лица, отчетливо передававший мельчайшие детали вроде пор кожи и золотистых лучиков в радужных оболочках глаз, внезапно исчез: осталось только воображение, картины, которые можно видеть, но в которых нельзя жить. Она снова стала обычной девушкой, незнакомой, чужой, непонятной.

— Ну так идите!

— Мы пойдем вместе.

— Ладно, — сказал он. — Мне еще надо много чего сделать.

Вылезая из грузовика, Эдди наткнулся на рюкзак.

— Что у вас тут напихано? — спросил он, давая понять, что ему на это наплевать.

— А вот что, посмотри! — Она расстегнула «молнию» и вытащила какую-то тряпку, которая оказалась старенькой тенниской. — Когда-то ее носил он.

— Кто?

— Можешь взять ее себе.

«Она сумасшедшая, — подумал мальчик. — И я тоже». Он стал выбираться из кузова, но зацепился за спальный мешок. Там действительно что-то было или ему это только показалось? Эдди напомнил себе, что это осталось лишь частью фильма.

— Что вы сделали с Томми?

— Ничего.

— Тогда кто?.. То есть... что?..

Он расстегнул «молнию» на спальном мешке.

— Неужели ты еще не понял? — спросила она, когда он поднял клапан. — Это не имеет никакого значения.

Эдди увидел лицо спящего мужчины. По крайней мере это был не Томми. Он хотел извиниться, но осекся, когда заглянул в глаза человека в мешке.

Рауль? Да, хозяин свалки лежал с открытыми глазами, но их взгляд оставался неподвижным. При этом он явно не спал.

— Значение имеет лишь одно, — произнесла незнакомка, опуская клапан спальника на место. — Семья.

Эдди попятился. Взятое крупным планом лицо Рауля намертво отпечаталось у него на сетчатке, и образ не только не стерся, но и наполнился красками: коричневато-красными стали края глубокой раны, рассекшей ему горло. Кино, сказал себе Эдди, это только кино...

— Ты ничего не видел, — глядя ему в глаза, прошептала незнакомка, и мальчик почти поверил ей.

Продолжая отступать, Эдди наткнулся на бензобак «питербилта» и замер, стараясь не шуметь. Пусть она и не видела его в темноте, но по звуку отыскать его могла запросто. Могла пробраться по крышам машин, прыгнуть, заслонив обнаженным телом луну, впиться своим жадным ртом...

— Ничего уже не важно, — сказала она. — Через несколько минут все это станет историей.

Что она собирается делать? — подумал Эдди. Поджечь свалку? Здесь столько бензина и масла... Сгорит все. Но только не она. Ведь в ней сила двоих... сила мертвых. Ее уже не убить. Не остановить. Она пришла, неся месть системе, сделавшей ее такой. Они приходят ночью.

Эдди не знал, видел ли он это или только представил себе, но девушка чиркнула спичкой и бросила ее на землю. В тот же миг на экране его мозга вспыхнули новые образы: языки пламени лизнули землю и взметнулись в небо, а незнакомка с нечеловеческой силой спрыгнула с крыши пикапа. Одежда на ней загорелась, но она упрямо шла вперед, и ее прозрачный силуэт танцевал на фоне пожара. Внутри ее таилась смерть...

Камера обожгла пальцы, и Эдди выпустил ее из рук.


Глава 10

<p>Глава 10</p>

— У тебя есть пистолет? — спросил Маркхэм.

— Конечно, — ответил Лен. — Прямо здесь, под сиденьем. Никуда я не выхожу без своего любимого шестизарядника. — «Фольксваген» свернул за угол и выехал на Стюарт-стрит. Что-то стукнуло под днищем. — Думаешь, он понадобится?

— Не знаю. Но, может быть, стоит остановиться у магазина и приобрести что-нибудь действительно стоящее.

— Ну разумеется. Ведь с неба падает дерьмо, потому что у свиней вдруг выросли крылья.

— Ты же был там, — сказал Маркхэм. — И сам все видел.

— Да, был! Но неужели ты думаешь, что я поверю в такую чушь? Кэти... Кэти! — Лен переключился на нейтралку и направил машину в тупик. — Сволочное хулиганье! Черт, мне надо было поехать вместе с ней. Все. Уезжаю в Орегон. Куда угодно. Хоть к чертовой бабушке в этот самый Бокс-Сити!

— Так ты считаешь, что это дело рук какой-то уличной банды? — спросил Маркхэм.

Лен поправил зеркало заднего обзора, чтобы его не слепили фары «тойоты».

— А ты как думаешь? По-твоему, эта долбаная Церковь Сатаны Спасителя вылезла из своей долбаной могилы?

— Я видел рисунок на стене, Лен.

— Ну и что? Я тоже его видел! — Лен с силой ударил ладонью по мухе, опустившейся на дверцу. Лицо у него стало красным и злым. — Все это берется из книг. Гребаные ублюдки даже не понимают значения символов, которыми пользуются. Свастики... пентаграммы... Теперь все это дерьмо ничего не значит. Просто кто-то считает, что это круто... как Смайлик на коробках для ленча. Вот и все. Ничего больше.

Он повернул ключ зажигания и дернул рукоятку ручника. Мотор чихнул еще пару раз и замер. Лен докурил сигарету и ткнул окурок в пепельницу.

— Ну и что, черт возьми, это значит? Что ЦСС снова здесь и взялась за старое? Но они же все погибли! Ты сам сказал!

— Надеюсь, что я не ошибся. — На подъездную дорожку уже выехала машина Евы. — И все же советую запастись оружием, когда отвезешь Джин домой.

— Мне оно ни к чему, Дэн. И тебе тоже. Дело ведь совсем не в тебе. Не считай себя пупом вселенной.

"Я и не считаю, — подумал Маркхэм. — Но, может быть, кто-то думает иначе. Она приходила сюда. Потом была в магазине. Кэти рассказала ей об оценке книг Бердуэлла, и она отправилась туда, чтобы найти меня. Возможно, приняла ее за мою бывшую любовницу и захотела избавиться от соперницы. Тогда все сходится. Так могло бы быть.

Если так было, то кто следующий?"

— Заберите с собой Еву, — сказал он. — Не хочу, чтобы она оставалась здесь. На случай, если что-то случится.

— Например?

— Я знаю, как у нее мозги работают.

— О ком ты говоришь, Дэн? Неужели ты поверил в то дурацкое письмо?

Маркхэм отвернулся. По дорожке чуть вперевалку семенила на своих коротких ножках Джин. Она пыталась догнать Еву, которая уже открывала входную дверь.

— Боже, да ты и впрямь поверил!

Окна по левой стороне одно за другим вспыхивали желтым. Это Ева, проходя по всем комнатам, включала всюду свет.

— Ладно, — сказал Лен. — Что это за ЦСС такая? Что они собой представляли? Кучка паршивых революционеров. Что они сделали? Написали какой-то манифест, на который было всем начхать, потому что на дворе были семидесятые, и ребятишки опоздали на десяток лет. И что потом? Они начинают изготавливать бомбы, а ФБР берет их за задницу. Сколько их всего было, вспомни! И где они все?

— Сколько человек состояло в этой Церкви? Пять? Десять? Федералы загребли всех. Так?

— Нет. Не так. Точнее, не совсем так.

— Не так? А как? Откуда ты знаешь? Ты же сказал, что она вступила в эту ЦСС после того, как рассталась с тобой.

— Правильно.

— Но ты их знал?

— Нет, просто мы с ней еще раньше следили за их деятельностью. Ей нравилось то, что они говорили, хотя это и было обычной пропагандой. Их даже нельзя было назвать сатанистами, разве что в самом начале, когда они действовали по указке полиции, которая, собственно, и создала эту Церковь Сатаны. Они были заурядными провокаторами, которым платили за то, чтобы они вовлекали в свои ряды тех сумасшедших, что еще оставались от прежних времен. Но потом ребятам надоела эта роль, и они решили сыграть в серьезную игру. Потому-то полиция и решила их уничтожить.

— А почему ты к ним не примкнул?

— Они полагались на насилие. Из-за этого мы с Джуд и разошлись.

— И их, как ты говоришь, уничтожили. Или я ошибаюсь?

— Да, Джуд была последней. Она никогда не сдавалась, стояла до конца.

— Уверен?

— Уверен.

— Тогда скажи.

— Хорошо. Они погибли. Все. Джуд тоже погибла. Она давно мертва. Этого тебе достаточно?

— Тогда то, что произошло сегодня, дело рук каких-то мерзавцев, которых следует подвесить за яйца.

— Охранник видел какую-то женщину.

— А что, разве в нынешних бандах совсем не бывает женщин? Кто знает, что было на уме у этой? Только ты здесь совершенно ни при чем. Абсолютно. Я прав?

— Перестань, Лен.

— Нет, скажи, разве я не прав?

— Ладно. Уговорил. Прав, — согласился наконец Маркхэм.

А что еще ему оставалось делать? Легче согласиться, чем продолжать бессмысленный спор, отстаивая свою иррациональную точку зрения.

Джин уже звонила по телефону из гостиной.

— Какую вам пиццу заказать? — спросила она, глядя на вошедших в комнату мужчин глазами пластмассовой куклы, не замутненными никакими абстрактными истинами и соображениями, полинявшими от солнца, утратившими свой настоящий цвет и не выражавшими ни души, ни характера своей обладательницы. Когда-то, много лет назад, эти глаза были открыты свету и видели его так много и так долго, что теперь не могли и не хотели замечать ничего. Однако Маркхэм понял, что именно в Джин привлекло Лена, лишь после того, как прошел через свой собственный обряд очищения. Теперь ему было понятно, что в настоящее время притягивало к ней Еву, — ее практичное, приземленное восприятие сиюминутного существования. Проблема заключалась в отсутствии надежного способа отличить созерцательную пустоту дзена от обычной пустоты.

— Пусть пиццу доставят по вашему адресу, — сказал он.

— Почему?

Маркхэм не стал отвечать и прошел в столовую. Собственный дом предстал перед ним наконец таким, каким он и был в действительности, словно какая-то пелена слетела с его глаз. В этот длинный, похожий на барак дом из сборных конструкций, слепленных каким-то безнадежным оптимистом, он привел Еву в конце 40-х. Никогда, даже в те далекие времена, никто не решился бы назвать это жилище домом своей мечты. И вот теперь это убогое сооружение элементарно разваливается — несмотря на все отчаянные усилия оттянуть неизбежное, прикрыть тонкие узкие простенки между окнами литографиями, плакатами в рамках и полками с книгами, хранимыми как дорогое старое вино. Как будто все эти вещи могли перенести хозяев дома из этой жизни в другую, как будто знания, накопленные ими здесь, могли увеличиваться, постоянно возрастать, проходя через пространство и время независимо от физического уровня. Слишком долго Маркхэм жил в абстрактном, придуманном им мире, но теперь это уже не могло защитить их. Кто знает, возможно, все-таки права была Джин. Возможно, Ева ошибалась, расценив ее дружбу как якорь, способный придать ей устойчивость посреди окружающего непостоянства и неуверенности.

Впереди он увидел Еву. Не обращая внимания на стопки книг, она искала что-то более реальное, осязаемое и ценное, чем то, что было здесь.

— Эдди?

Обойдя полки с книгами по искусству и психологии, Маркхэм догнал жену.

— Его здесь нет, — сказала Ева.

— Ты смотрела в его комнате?

Дверь спальни Эдди была открыта, но под полупрозрачной пленкой не вырисовывалось ничего такого, что вызвало хотя бы маленькую искорку надежды. В других обстоятельствах Ева, наверное, не удержалась бы от критического замечания по поводу незаконченной и даже не начатой работы, но не сейчас. Закрыв дверь, она поспешила на кухню.

Записка, оставленная ею на стене, оставалась явно нетронутой, на прежнем месте.

Зато Маркхэм, обнаружив другую записку на холодильнике, помахал белым клочком бумаги, как будто счастливым лотерейным билетом.

— Он вместе с Томми. Будет позднее.

Ева посмотрела на записку. Да, больше в ней ничего не было. Затем бросила взгляд на часы на дверце плиты, и как раз в этот момент вместо нуля появилась единичка — 9.51.

— Уже поздно.

Она перевела взгляд с записки на часы, а затем на лицо мужа, словно связывая их в простейшую геометрическую фигуру, некую систему координат, которая была способна уточнить ее собственное местоположение.

— Ева...

— Я поеду за ним.

— Позвони. — Дэн снял трубку и протянул ей. — Держи. Какой номер?

Она вырвала у него телефон, взглянула на листок со списком номеров, пришпиленный рядом, и, услышав в трубке голос Джины, недовольно скривила губы.

— Повесь трубку, Джинни! Подожди минутку!

Часы на кухне показывали без восьми минут десять. Ева торопливо набрала номер, и Маркхэм услышат комариное попискивание электронных модуляций, исходившее из трубки. Когда жена повернулась к нему, на часах уже было без семи десять.

— Никто не отвечает.

— Может быть, куда-нибудь вышли?

— Я еду туда!

Дэн не стал спорить. Ее решение значительно упрощало уравнение.

— Тогда я подожду здесь. На случай, если Эдди придет домой.

— Хорошо, — сказала она из холла и тут же вернулась. — Где кот?

— Не знаю.

— Я не, видела его с самого утра! Он всегда приходит к обеду. Но здесь же никого не было...

— Успокойся. Котенок вернется, никуда он не денется. Вот увидишь. С кошками обычно ничего не происходит.

— Как ты можешь говорить такое! — Секунду-другую ее губы беззвучно шевелились, а глаза смотрели куда-то в сторону. — Бедняжка с ума сойдет, если не попадет в дом!

— Я его найду. Обещаю тебе.

— Да уж постарайся.

Поджав губы, она отвернулась и решительно направилась к выходу.

Маркхэм направился вслед за ней в гостиную.

— ...надеюсь, заказ приняли... — говорила Джин.

Дэн увидел окружающее с беспощадной ясностью. Стены из клееной фанеры, которые нетрудно проткнуть просто пальцем. Рамы, висящие на гвоздях, которые начали гнуться уже с той самой минуты, когда на них повесили картины. Книжные полки толщиной с лист бумаги, жалкие, прогнувшиеся под тяжестью многочисленных книг. Хлипкая мебель, обтянутая дешевой материей, такой же сухой, какой когда-то обматывали мумий.

Книги? Источники знаний, но при этом средства передачи знаний, не имеющие сами по себе никакой ценности, как радиосигналы или звуки слов, произнесенных в пустоту, в воздух. Символы еще более слабые, чем плоть, неспособные защитить в такие времена, как нынешние. Почему он не замечал всего этого раньше?

— ...потому что если ее не доставят ровно через тридцать минут, — закончила Джин, — то платить за нее мы не будем!

— Тогда вам лучше отправляться прямо сейчас, — сказал ей Маркхэм.

— А вы, ребята? — удивленно спросила Джин. — Можно поехать на двух машинах. Кстати, где ваш ребенок?

— Мне придется подождать его, — пояснил Дэн.

— Тогда я поеду с Евой.

— Нет, — бросила Ева и вышла из дома.

— Но как?..

— Пожалуйста, поезжайте домой, — попросил Маркхэм.

— Неужели мы даже не выпьем?

— Прошу меня извинить, но я больше не пью. И выпивки в доме нет.

Ленни уже смекнул, откуда дует ветер. Пришло время заткнуться, сказали его глаза.

— Пойдем, Джинни. Заводи машину. Я сейчас выйду.

— Не понимаю, — пожала плечами Джин.

«Все в порядке, — подумал Маркхэм. — Я тоже не понимаю». Лен выпроводил жену за дверь вслед за Евой, которая уже села в «тойоту».

— Где Эдди? — спросил он, вернувшись.

— За ним поедет Ева. Я останусь здесь, может быть, он придет раньше.

— Я тебе нужен? Джинни и одна доберется.

Маркхэм ответил не сразу, обдумывая предложение Ленни, он знал, что друг сделает все, что потребуется. Мозг Ленни был мозгом любителя марихуаны, обладающим повышенной чувствительностью, настроенным на сострадание и ослепленным бесконечным множеством возможностей, и если он держался только за одну из них, то лишь ради того, чтобы все шло гладко и тихо, чтобы никто другой не испытывал никаких неудобств. Порой у Маркхэма возникало впечатление, что фильтрующее устройство, позволявшее ему фокусировать внимание на одном варианте, давно рассыпалось, что не осталось ничего, кроме циничного интереса к абсурдности окружающего.

Именно поэтому Ленни продолжал жить со своей рано увядшей и сварливой женой; именно поэтому соглашался с положением пассивного компаньона в магазине и не стремился вырваться на свободу и открыть собственный бизнес или писать книги, сюжеты которых роились у него в голове; именно поэтому довольствовался ролью мальчика-посыльного, вместо того чтобы самому отправлять послания миру. Ленни мог бы делать все, что хотел, но его устраивало неприметное место в зрительном зале, а не на арене. Маркхэм любил друга за то, что Ленни был таким, каким был, частью его прошлого и его самого, но сейчас эта часть ничем не могла ему помочь.

— Все в порядке. Поезжай дальше.

— Ее найдут. Копы возьмут эту сучку. Прищемят ей зад. Включи телевизор. Может, эту сумасшедшую уже взяли.

— Да, конечно. — Реакция Ленни стала для него неожиданностью. Откуда эта горячность? Где сарказм и ирония? Если он и ждал чего-то от друга в такой ситуации, то, пожалуй, циничного замечания, язвительного обобщения или в крайнем случае молчаливой отстраненности.

— Возьмут... конечно, ее возьмут, — повторил Ленни злым, возбужденным голосом, глядя мимо Маркхэма покрасневшими глазами. — Дрянь... кусок дерьма... — Он вдруг затрясся и заплакал.

А ведь Ленни любил Кэти, неожиданно для себя понял Маркхэм. Он был влюблен в двадцатидвухлетнюю девушку с золотистой кожей, влюблен в нее, как в возможность другой жизни с огромным выбором вариантов. Кэти думала, что впереди у нее целая вечность, открытая для опытов и проб. И Ленни тоже так думал. А теперь его друг получил от жизни урок.

Размышляя об этом, Маркхэм почувствовал жалость к Кэти и Ленни, Джинни и Еве, к себе самому и своему сыну, находившемуся неизвестно где и отважно пытавшемуся постичь смысл окружающего мира. Хватит ли у него сил?

Маркхэм с усилием сглотнул.

«Если ее не возьмет полиция, я сделаю это сам», — сказал он себе и повернулся к Ленни, но тот уже уехал.

Оставшись один, Маркхэм прошел по опустевшему дому, выключая по пути свет.

Ну же, иди и возьми меня.

И тут в голове мелькнуло: к кому я обращаюсь? Кого жду? Леди в длинном платье, пытающуюся, подобно Мэдлин Эшер, выбраться из склепа? Или ту... как там ее звали... в «Острове мертвых»? Барбару Стил из романтического итальянского фильма ужасов, женщину с невероятно пронзительными глазами, лунно-бледным лбом и улыбкой «черной вдовы», повисшей над прозрачным белым одеянием?

Конечно.

Да, я живу в фильме ужасов. Только ужас здесь не имеет никакого отношения к некрофилии, «черным мессам», перевернутым крестам, не умеющим плавать вампирам или зомби, которые работают на плантациях сахарного тростника и послушно сваливаются с утеса, когда какой-нибудь парень с зубодробительным акцентом приказывает им это. Нет, ужас реальной жизни в другом. Он проступал повсюду: в следах наемных убийц, неофашистов и правительственных чиновников, в шкафах, в которых находили коротенькие юбочки балерин; в частных армиях, подготовленных и обученных на кораблях, носивших имена жен нефтяных магнатов; в пьяных президентах, кувыркавшихся в постели с гангстерами, и картелях, деливших мир, как праздничный торт, и прикалывавших к кусочкам ярлыки с надписью «ПРОДАЕТСЯ». А пока это происходило, подлинные короли земли лежали в могилах, и ночное ворье растаскивало их мозги, и их раны маскировались так, как того требовали сюжеты школьных хрестоматий, вызывавших смех даже у дошкольников. И в то же время миллиарды людей проливали пот и старели, как живые мертвецы, их жизненные соки высасывались сборщиками душ, теми, кому наш труд необходим, чтобы утолять непреходящую жажду власти. Как назвать этих несчастных? Не умершими? Какое убогое и жалкое объяснение столь тяжких страданий. А ведь дать удовлетворительное объяснение можно и без призвания на помощь того, чему нет названия. Ответ уже есть. Проблема в том, чтобы увидеть его и дрогнуть — в отрицании нет будущего. Все просто. Правда, какой бы горькой она ни была, способна утешить и успокоить.

Тогда почему, спросил он себя, мне все еще страшно?

Эдди.

Эдди где-то там. Но он скоро придет домой. Он в порядке — так должно быть. Мальчик знает, что нужно избегать темных мест, держаться подальше от шумных компаний, не садиться в машину с незнакомыми людьми, всегда носить чистое белье и не огрызаться с полицейскими. Он умен, настоящий вундеркинд, уже сейчас способный написать лучше, а может быть, и умнее, чем я. Я научил его тому, что знаю сам, а мать — тому, что мне и в голову не пришло бы. В общем, из всех нас троих он наиболее подготовленный для жизни.

Ой ли?

Эдди, мысленно крикнул Маркхэм, вернись домой. Ради бога. Все в порядке, мальчик. Все не так уж плохо. Мы поставим какой-нибудь фильм, что-нибудь из старой доброй классики, и вдоволь насмеемся. Может быть, к нам присоединится мама. Она увидит тебя, и ей станет легче. А потом я уведу ее в спальню, и мы будем близки, так близки, как не были вот уже несколько месяцев. И даже еще ближе.

Лишь бы знать, что с тобой все в порядке.

Когда мы переедем на новое место, у нас будет дом получше. В гостиную поставим телевизор с большим экраном и новейший проигрыватель лазерных дисков. Настоящую, первоклассную вещь. Ева права. Мы переросли этот дом. Он стал тесен для нас, как материнское лоно становится в конечном итоге тесным для младенца, и тогда он появляется на свет. Как и ты когда-то. Все не так уж трудно. В наше время есть немало способов добыть деньги. Черт побери, если понадобится, я расстанусь с «Малым Арканом», продам его Лену, и он возьмет все расходы на себя. Ленни разбирается в книжной торговле. В общем, все возможно. Раньше мне просто не хотелось заниматься этим. Дом, в котором мы живем, никогда не был раем, а всего лишь транзитной остановкой. И вот теперь мы выросли и готовы идти дальше. Время пришло. Я справлюсь. Еще не поздно...

Но пока нам хватит и этого дома. Сегодня он — реальность.

Маркхэм легко находил дорогу в темноте. Справа стояла духовка: электронные часы на ее панели отсчитывали секунды и минуты с точностью сердечного ритма, отмеряющего долгий срок до рассвета. Рядом с ней — холодильник, то монотонно гудящий, то на какое-то время затихающий. Маркхэм взялся за ручку и потянул ее на себя. Хлынувший из него поток белого света разлился по плиткам пола, по черным и белым клеткам, ведущим к заднему крыльцу. На второй полке лежало нечто, завернутое в фольгу, нечто, находившееся там так давно, что Маркхэм уже забыл, что именно это было. Тут же приютилась тарелка с рыбной запеканкой, доедать которую никто не хотел, половинка почерневшего банана, початая баночка йогурта и пакет молока. ВЫ ВИДЕЛИ ЭТИХ ДЕТЕЙ? — гласила надпись на боковой стенке, перекрывавшая фотографии трех улыбающихся детских лиц с беззубыми ртами. — ПОЖАЛУЙСТА, ПОМОГИТЕ!

Эдди не пропал. Не потерялся.

Конечно, нет. Ева с минуты на минуту привезет его домой. Она будет вести себя так, как будто ничего не случилось. Он обнимет ее и поможет уснуть до завтра, до воскресенья, когда у них наконец появится время, чтобы поговорить обо всем. Что скажет Ева, когда войдет в дом? Наверняка что-нибудь о еде — ведь они еще не обедали. В холодильнике разжиться особенно нечем, но она по крайней мере не будет беспокоиться за сына. Можно обойтись пиццей.

А котенок? Он-то хоть вернулся?

Надо заняться этим сейчас, пока Ева еще не спросила о нем. Маркхэм достал из холодильника пакет с молоком, налил немного в блюдце и направился к заднему крыльцу:

— Кис-кис-кис...

Дэн поставил блюдце возле двери и принялся ждать котенка. Снаружи что-то зашевелилось. Маркхэм приоткрыл сетчатый экран-ширму и почувствовал легкое движение у ног, как будто что-то проскользнуло в дом. Он посмотрел вниз, но ничего не увидел.

Ветер, наверное.

Он включил наружный свет, и в этот же миг где-то вдалеке завыла сирена.

Задний двор выглядел теперь совершенно по-другому. Но Маркхэм по крайней мере знал, где он находится и в каком времени.

Возле дома котенку спрятаться было негде. Разве что в неподстриженных кустах и разросшейся траве у забора, над которыми сейчас поднималась луна, искаженная до неузнаваемости висевшим над городом слоем плотного воздуха. Маркхэм выпрямился, подставляя лицо ее нежному успокаивающему свету. В следующее мгновение снова взвыла сирена. Из-за плотного покрывала смога были видны лишь несколько звезд: ручка Большого Ковша и то ли Венера, то ли Юпитер — крохотная мигающая точка, над которой висела луна — бледное, сплюснутое, лишенное всяких черт лицо.

Луна?..

Но тогда что это за желтый кружок, быстро превращающийся в огромный оранжевый шар за забором?

Чтобы рассмотреть получше, он выключил наружный свет и услышал в третий раз завывание сирены.

Пожар?

Должно быть, пожар. Небо над Брэдфилдом и другой частью города, расположенной за железнодорожным полотном, осветилось. Пожарные машины, похоже, мчались именно туда. Оставалось только надеяться, что ничего серьезного не случилось, но Маркхэму показалось, что жар ощущается даже здесь. После захода солнца ветер с романтическим названием «Санта-Ана» усилился. Значит, спать придется с открытыми окнами, в надеже на ночной бриз.

Брэдфилд.

Там живут Ошидари.

Туда ушел Эдди.

Он снял трубку, висевшую на стене на кухне, и услышал, как где-то, в другой части дома, что-то громко стукнуло.

Он даже не слышал, как она подъехала.

Маркхэм вышел в холл:

— Ева?

Кто-то — какая-нибудь птичка? — настойчиво скребся в дверь комнаты слева от него.

Это была комната Эдди.

— Эй, Эдди! Ты дома?

Если это сын, то он ответит. Как ему удалось войти? Эдди всегда пользовался задней дверью. Забрался в комнату через окно? Но зачем? Потому что уже так поздно? Ну, да ладно. Маркхэм был и так рад тому, что сын вернулся. Он взялся за ручку двери, но не повернул ее.

Пожалуй, сначала стоит постучать, подумал Дэн, вспомнив, как злился сын, когда он без предупреждения вваливался в его комнату.

— Есть тут кто-нибудь?

Дверь не желала открываться. Маркхэм налег на нее, но она не поддавалась, словно кто-то держал ее с той стороны. Потом в щель что-то юркнуло, как змея. Опять ветер. Скорее всего в комнате открыто окно — вот в чем дело. Волна воздуха улеглась, и в тот же миг сопротивление ослабло. Дверь открылась, ударившись о стену.

Пленка, закрывавшая мебель, всколыхнулась, подброшенная бризом, и тут же опала с тихим протяжным вздохом. Из темноты проступили очертания письменного стола... стула... Что это? Неужели в кресле кто-то сидит? Нет, это всего лишь тень.

Маркхэм провел рукой по стене, отыскивая выключатель, но под руку ему попадалась только пленка. На кровати что-то лежало. Как выставленное для последнего прощания тело. Грабитель? Пальцы наткнулись на приоткрытую дверцу шкафа, но Маркхэм не позволили себе отвлечься и сделал еще один шаг к кровати.

Как всегда, постель Эдди была не застелена. Подушки и скомканные простыни под пленкой казались какими-то тяжелыми, более плотными.

Он протянул руку, готовясь продырявить пленку пальцем, чтобы убедиться, что под ней ничего нет, когда кто-то неожиданно заговорил с ним.


Глава 11

<p>Глава 11</p>

Ева не сразу заметила, что на дороге никого нет. Никто не обгонял ее, никто не ехал навстречу. Ей казалось, что улицы между Стюарт-стрит и Брэдфилдом специально перекрыли, чтобы она смогла добраться до дома Ошидари за рекордно короткое время. Опустела даже площадка во дворе начальной школы, на которой, независимо от времени суток, суровые мальчики с решительными лицами обстреливали баскетбольные корзины. Никто не топтался на асфальте под скупым светом дежурных фонарей, никто не крался по плоской крыше и не прятался в тени с баллончиками краски, готовясь нанести на оштукатуренный фасад свою магическую эмблему.

Пустынный перекресток за железнодорожным переездом словно приглашал проигнорировать предупреждающий знак. Ева сбросила газ и посмотрела по сторонам. Ни справа, ни слева никаких признаков приближающегося локомотива не наблюдалось — только темнота, — и она проскочила на красный свет и уже начала делать поворот, когда трубный рев сирены едва не смел ее с дороги.

Ева резко затормозила, выпрямилась и взглянула в зеркало заднего обзора. За ее спиной, протянувшись до самой игровой площадки, лежал черный коридор, в самом конце которого слабо мерцали лампы дежурного освещения, позволявшие угадать контуры школьного здания. В следующую секунду мимо нее, буквально в нескольких дюймах от переднего бампера, пронеслась пожарная машина.

Снова взревела сирена.

Глядя вслед серебристо-красному пятну, Ева заметила, что вцепилась в руль с такой силой, будто вознамерилась раздавить его. Она разжала пальцы — кожа не без труда отклеилась от пластика, и на ладонях остались белые рубцы, а на руле — вмятины от ногтей.

Теперь дыши, приказала она себе.

Пожарная машина остановилась в нескольких кварталах от переезда, у перекрестка, повернув налево, в противоположную от жилого района сторону. Значит, горело где-то за городской чертой, по крайней мере далеко от дома Ошидари. Однако дорога оказалась заблокированной, как будто водитель никак не мог решить, что делать дальше. Сколько же драгоценных секунд или даже минут понадобится для того, чтобы объехать неожиданное препятствие? Лучше не рисковать. Можно переехать железнодорожные пути здесь, свернуть на бульвар, а потом немного срезать путь на следующем перекрестке. Она посмотрела по сторонам, осторожно переехала рельсы и повернула направо.

Никакого движения. Возле ярко освещенных ресторанов стояли десятки машин, но никто не выезжал со стоянок и никто не спешил припарковаться. Все четыре полосы движения были свободны, по крайней мере на двести — триста метров. Дальше они постепенно исчезали в наплывающем из-за города тумане.

Туман? Откуда? А ветер уже расчистил небо от облаков, да и время года для тумана было неподходящее. Тем не менее воздух быстро терял прозрачность, а ветровое стекло успело помутнеть от капелек влаги, конденсировавшейся на его поверхности. Ева включила «дворники», но стекло так и не очистилось по-настоящему. Присмотревшись, она поняла, что дело не в тумане — на капоте уже лежал слой пепла.

Небо сделалось грязно-желтым.

Вскоре прояснилась и еще одна загадка — движение замерло из-за того, что полиция блокировала все перекрестки. Улица, ведущая в сторону торгового центра, была забита плотно стоящими автомобилями, включенные подфарники которых напоминали огоньки свечей за плотной завесой пыли. Пожарные машины — насколько можно было судить — стягивались к старой автостоянке, небо над которой приобретало уже не желтый, а оранжевый оттенок.

Да, действительно, горело автомобильное кладбище!

Ева проехала до конца улицы и увидела пожарных в защитной форме, разворачивавших длинный, похожий на изголодавшегося удава шланг и подсоединявших его к гидранту. Ева добралась до ближайшего угла в надежде свернуть в переулок и отыскать наконец хоть какую-нибудь лазейку, но откуда-то сбоку выступил, размахивая руками и энергично качая головой, полицейский. Ева помахала в ответ и проехала мимо, но увидела, что следующий перекресток тоже блокирован. Она остановилась и опустила оконное стекло.

— Съезжайте! Освободите проезжую часть! — закричал полицейский, не дав ей произнести ни слова.

— Я только...

— Немедленно!

Она высунулась из машины и постаралась изобразить улыбку.

— Я живу здесь. — Как же, черт побери, называется этот район? — В Брэдфилде. — Ложь давалась ей на удивление легко. — Мне нужно домой. Я...

Полицейский даже не слушал ее.

— Мэм, съезжайте с проезжей части. Иначе мне придется выписать вам штраф.

— Вы не понимаете. Я увидела пожар и теперь хочу вернуться домой. Всего лишь. Если вы скажете мне, где можно свернуть...

— Нигде. Все перекрыто.

Что это? Ей показалось или он действительно положил руку на кобуру? Ева нахмурилась:

— Но если мне нельзя повернуть, то как же я вернусь домой?

— Никак. Освободите дорогу!

Ева кивнула в направлении торгового центра:

— А Уибберли открыта? — Едва успев задать вопрос, она увидела еще нескольких полицейских, спешивших к своему товарищу. — Ладно, куда мне отъехать?

Полицейский положил руку на капот, как будто собирался в случае необходимости остановить ее даже с риском для собственной жизни. Другая его рука покоилась на рукоятке пистолета.

— Подождите возле пиццерии. Я дам знать, когда можно будет ехать.

Спорить с ним было бесполезно. Полицейский, молодой еще парень, явно гордился выпавшей ему ролью и вовсе не собирался отступать. Его глаза казались глубокими, темными тоннелями без малейшего проблеска света в конце. Стоит ей совершить ошибку, попытаться двинуться вперед, и он тут же отскочит в сторону и откроет по ней огонь. Полный абсурд, однако ничего не попишешь — она оказалась на оккупированной территории без соответствующих документов. Не помогли бы даже водительские права, ведь она сказала, что живет в Брэдфилде, а в удостоверении значился другой адрес — Стюарт-стрит. Надежды прорваться к цели не осталось.

— Спасибо, — сказала Ева, сдавая назад и разворачиваясь в сторону «Крысенка Рэгги». До пиццерии было около сотни метров.

Припаркуюсь, подумала она, и позвоню миссис Ошидари. В холле пиццерии должен быть платный телефон. Или попробую проскользнуть пешком. Не будут же они стрелять в безоружную женщину?

Нет, сначала нужно позвонить домой и узнать, не вернулся ли Эдди.

Стоянка была забита машинами, на крышах которых играли желтовато-красные отблески пожара. С трудом отыскав свободное место, Ева вышла из машины и с изумлением заметила, как ее руки изменили цвет, став неестественно бледными и болезненно-желтыми. Небо над автомобильной свалкой ярко светилось, словно из-за горизонта собиралось встать новое солнце. Из-за ограждения доносились взволнованно сердитые крики, то и дело перекрываемые воем сирен. Потом небо вдруг резко потемнело от взметнувшихся ввысь клубов дыма. В следующую секунду ветер принес целое облако пепла, осевшего на уши огромного пластмассового крысенка. Ева схватила лежавшую на сиденье сумочку и поспешила ко входу.

В ресторане было не протолкнуться от нашедших в нем убежище многочисленных семейств. Однако больше всего было подростков, заполонивших все кабинки. Они громко гоготали над собственными идиотскими шуточками, успевая при этом поглощать чизбургеры и прикладываться к бутылкам с колой.

ПОЖАЛУЙСТА, ПОДОЖДИТЕ, ПОКА МЫ СМОЖЕМ ВАС ПОСАДИТЬ — гласила надпись на табличке над столиком администратора, но за самим столиком никого не было. Персонал испуганно столпился в углу и, похоже, отказался от попыток взять ситуацию под контроль, не обращая внимания даже на маленькую девочку, упрямо старавшуюся зацепить механической лапой автомата плюшевую куклу, лежавшую в груде других игрушек.

— Где здесь телефон? — громко спросила Ева.

Девушки в смешных форменных жилетках сделали вид, что не слышат. Подростки разразились глупым смехом, а девчушка у автомата бросила в щель еще один жетон. Оглядевшись, Ева заметила на стене в холле зубастую мордочку Крысенка Рэгги, указывавшего пальцем на стрелку с подписью «туалет». Решив, что телефон должен находиться именно там, Ева направилась к холлу.

В последней кабинке сидел паренек, углубившийся в «Шоковую зону».

Ева выхватила у него из рук журнал, заставив юного читателя поднять голову и посмотреть на нее.

— Томми! — разочарованно произнесла она. Он отвел глаза, явно испытывая дискомфорт от столь неожиданной встречи.

— Здравствуйте, миссис Маркхэм! А где Эдди?

— Я думала, он с тобой.

— Был.

— Был?

— Ну да. Мы договорились встретиться, но Эдди так и не пришел.

Ева не поверила ни единому его слову.

— Какой у вас номер телефона? — строго спросила она, открывая сумочку.

— Домашний? А зачем?

— Я собираюсь позвонить твоей матери.

— Бесполезно. Я уже звонил. Она, наверное, легла спать.

Судя по тому, как спокойно он ответил на этот вопрос, перелистывая потрепанные страницы журнала, это, возможно, было правдой. Ева уже успела заметить и перепачканное лицо, и помятую одежду, и отсутствие пуговицы на манжете рубашки. Не укрылось от ее внимания и темное маслянистое пятно на плече.

— Если Эдди не у вас дома и не здесь, то где же он? — спросила она.

— Вы на него сердитесь, да?

— Нет. Я лишь хочу знать, где он сейчас.

— Я тоже.

— Что ты здесь делаешь?

— Они же никого никуда не пропускают, — объяснил Томми. — Я попытался проскочить, но они мне так врезали... Эти долбаные... извините... эти копы...

— Не уходи, — предупредила Ева. — Сиди здесь. Мне нужно серьезно поговорить с тобой.

Она вышла в холл. К телефону стояла длинная очередь. Прикинув, что ждать придется долго, Ева, огорчившаяся еще больше, вернулась к Томми.

Вымещать свое плохое настроение на мальчишке было бы несправедливо. Похоже, ему уже досталось.

— Где вы были сегодня вечером? Ты и мой сын? Смотрели еще один фильм?

— Да. То есть нет. Мы просто... гуляли. Ну, вы понимаете...

— Что случилось?

Томми картинно пожал плечами, как первоклассник, прогулявший уроки. Ее сердце переполнилось жалостью. Вот уж чего бы ей не хотелось, так это изображать из себя строгую учительницу.

— Мы... ну, мы вроде как прятались. Там были парни из старших классов...

Ева насторожилась:

— И что они с вами сделали?

— Ничего. Ну... то есть... мы убежали.

Если он снова врет, подумала она, то дело совсем плохо. Правда могла оказаться страшнее, чем любая выдуманная история.

— Где же вы прятались?

Избранное им в качестве защитной маски намеренно бесстрастное выражение лица дрогнуло под ее пристальным взглядом, словно Томми понял, что переусердствовал в своем стремлении изобразить простачка и что обмануть взрослого не так уж легко. Он запнулся, осторожно подбирая слова, чтобы добавить к сказанному только самые нейтральные детали.

— Мы шли домой... ко мне домой. Потом увидели тех ребят. Они сказали, что у них не заводится машина, и попросили подтолкнуть. Мы толкали-толкали, но ничего не получалось. Ну и они, так... в общем, разозлились. Она погналась за нами, но мы убежали.

«Все, конец, — подумала Ева. — Что он такое несет? Кого пытается обмануть? Считает, что я настолько глупа, что поверю в этот бред? Интересно, его мать действительно не в себе или это только так кажется?»

— Хм. А что случилось с Эдди?

— С Эдди? — Вопрос стал для него полной неожиданностью. Похоже, придумывая свою маленькую мелодраму, Томми упустил из виду важную часть сюжета.

— Значит, ты не знаешь.

— Нет, — сказал Томми с высокомерным простодушием круглого отличника, пойманного с поличным при попытке просверлить «глазок» в стене раздевалки для девочек. — Он пошел домой. Я так думаю.

* * *

Сочиненная прямо с ходу история не выдерживала никакой критики — под тонким слоем побелки проступали очертания того, что он отчаянно пытался скрыть. Понимал ли Томми, что сооруженная им хрупкая конструкция рухнет от малейшего толчка?

— А я думала, что вы собирались встретиться.

— Да. То есть... Эдди собирался. Сначала.

Он посмотрел куда-то за ее спину, и Ева сообразила, что мальчик дошел до критической точки и готов сорваться. В соседней кабинке худющий семнадцатилетний юнец в мятой футболке обнимал за шею бледную девицу с крашеными черными волосами.

Томми попытался подняться, но Ева остановила его твердым, решительным взглядом.

— Ты сказал «она». Кто она?

Тощий юнец закурил, ловко орудуя одной рукой, тогда как другая расчетливо опустилась на грудь его крашеной подружки. Что-то в его движениях напомнило Еве маневры механической лапы, нацеливавшейся на плюшевую куклу.

— Когда?

— Ты сказал «она погналась за нами». Кто она?

— Я не знаю, миссис Маркхэм.

— А я думаю, что знаешь. — Ева снова напряглась, но на этот раз причиной ее беспокойства были не сирены пожарных машин, не дым и не рвущиеся в небо языки пламени. Она уже не могла ни продолжать утомительный допрос Томми, ни терпеть откровенно похотливую пассивность девицы в соседней кабинке. — Давай проясним кое-что и на этом закончим, ладно? Что это за девушка?

— Ну, я не знаю, как ее зовут...

«Я тоже, — подумала Ева. — Так и не удосужилась спросить ее».

— Как она выглядела?

— Как обычная девушка.

— Волосы длинные?

— Короткие.

Итак, он решил-таки сказать правду.

— И еще она носит что-то вроде длинного платья. Их еще раньше называли ночными рубашками. Ткань тонкая, рисунок простой, незатейливый, а глаза у нее... Как их назвать? Мертвые, да?

Зрачки у Томми удивленно расширились — это было заметно, хотя стекла очков и делали их меньше. В них мелькнули тревога и явно выраженный интеллект. Не по годам умные глаза. Совсем как у Эдди.

— Она была такая милая, — сказал он. — Потом начался пожар. Поэтому я и смылся оттуда. Эдди, наверное, тоже. Я даже не заметил, куда он ушел.

— Эдди тоже?.. Ему она тоже понравилась?

— Все было совсем не так, как вы думаете. — Но Томми все-таки покраснел, и это сказало ей больше, чем она хотела бы услышать. — Просто... ну, мы вроде как играли.

— Где? — Ева прижала его запястье к столу на тот случай, если он надумает сбежать. — А, черт... ты же говорил о сванке, да? Боже мой!

Томми не ответил, но она и так все поняла. Поняла, почему он сидел здесь и ждал, ждал, ждал, тревожно поглядывая на дверь. Томми, как и она, вовсе не был уверен в том, что с Эдди все в порядке.

Улица как будто качнулась от прогремевшего неподалеку взрыва. Зеркальные стекла окон прогнулись внутрь, готовые вот-вот лопнуть под напором ударной волны. По ту сторону улицы, за темными силуэтами домов, в небо выстрелил столб огня, окруженный кольцом дыма, которое медленно поплыло вверх.

— Клево! — заметила девица в соседней кабинке.

А Ева уже бежала к двери. Пожар бушевал вовсю, подступая к проволочному ограждению. Черные клубы дыма, кружась, уносились в небо. Горячий ветер ударил в лицо, мгновенно высушивая кожу. Ева машинально потерла руки, оберегая их от жара, и почувствовала, как жесткие обгоревшие волоски ломаются, крошатся и скатываются под ладонями, подобно металлической стружке. Томми выскочил вслед за ней и теперь стоял рядом. Из других районов города к месту происшествия спешили все новые и новые пожарные машины. Сирены то завывали, то замолкали. Откуда-то издалека донесся собачий лай. В домах захлопали двери, закричали люди, послышатся скрип тормозов и лязг металла. И тут же волна тяжелого запаха жженой резины и кипящего машинного масла хлынула со стороны свалки, неся с собой раскаленные белые частички, оседавшие на каски и брезентовые робы пожарных и мундиры полицейских, их машины, на черную статую Крысенка Рэгги. Они покрывали улицы подобно хлопьям пепла, вылетающим из трубы крематория. Горизонт осветился, как будто и город, и округ, и весь мир должны были вот-вот скрыться в дыму.

Развернутые у дальнего тротуара шланги набухли, раздулись, зашипели, заурчали и выплюнули бурую пену. Вслед за этим к свалке устремились пожарные. Из-за ограждения никто не вышел.

Освещенное заревом небо, блокированный с обоих концов бульвар, гигантская крыса, похожая на караульного на сторожевой башне...

Ева вдруг почувствовала себя так, будто оказалась в тюрьме или концентрационном лагере, под лучами мощных прожекторов, исключавшими саму мысль о побеге. Она взвесила свои шансы и пришла к выводу, что они равны нулю.

Полицейские и пожарные столпились у ворот огненного ада, и дорога на какое-то время осталась без наблюдения. Пожалуй, стоит попытаться, подумала Ева.

— Миссис Маркхэм, не надо!

Томми. Ему надо остаться здесь, мелькнуло у нее в голове. Здесь он будет в безопасности.

Ева перешла на противоположную сторону улицы, прямо к краю ограждения. Оно примыкало к железнодорожным путям под прямым углом к бульвару, отмечая западную часть периметра автомобильного кладбища. Огненная буря пробудила спящие моторы — длинный грузовик выдыхал из своей драконьей пасти клубы пламени. Покрышки превратились в лужицы магмы. Над свалкой висело облако ядовитых испарений, напоминавшее некий застывший целлофановый мираж. Ева выкрикнула имя сына, но ее голос утонул в реве пламени. Она прикоснулась к переплетенной проволоке и уловила запах обугленной плоти, а на обожженной коже отпечатался ромбовидный узор.

А что происходит на другом краю свалки? Дошел ли огонь туда? Или Эдди укрылся в каком-то воздушном «кармане», дожидаясь возможности выбраться из огненной западни.

Обойти свалку просто не представлялось возможным. Огненные искры перелетали через рельсы, оставляя за собой следы наподобие трассирующих пуль. Перед домами уже горели клочья травы и заросли ракитника. Ева отступила назад к бульвару.

Кучка полицейских и пожарных стянулась к воротам. За забором роль оперативного центра исполняла въехавшая на территорию свалки пожарная машина. Лица всех собравших — красные, как у огнепоклонников — были обращены в сторону бушующего моря огня. Ева понимала, что если попытается пройти мимо них, то ее, конечно, немедленно задержат.

За спиной у нее раздались крики. У западного блокпоста возникла сумятица — какому-то мятежному «форду-эксплореру» удалось прорваться через заградительный барьер. Полицейские бросились врассыпную. Автомобиль отбросил в сторону патрульную машину и на полной скорости устремился вперед. Стоявший на тротуаре перед пиццерией Томми шагнул на дорогу.

Микроавтобус вильнул в сторону.

— Сюда! — завопил Томми.

Водитель ударил по тормозам, и машина ткнулась носом в бордюр.

Томми молниеносно прыгнул в открывшуюся дверцу.

Ева замахала руками:

— Подождите!

На человеке, сидевшем за рулем, была школьная куртка с какой-то надписью на спине. Он вывернул руль, вдавил в пол акселератор, и «форд» резко рванул вперед. По асфальту застучали каблуки, и Еве даже показалось, что в руке одного из полицейских тускло блеснуло дуло пистолета.

Несколько человек в форме блокировали улицу перед автомобильным кладбищем. Брат Томми ударил по клаксону.

— Осторожнее, Майк! — крикнул Томми.

Прочь, придурки! Прочь с дороги!

Полицейские бросились врассыпную, не желая попасть под колеса летящего прямо на них микроавтобуса. На пути «форда» остался лишь один полицейский, тот самый молодой парень, который еще несколько минут назад останавливал Еву. Он расстегнул кобуру и навел револьвер на мчавшуюся по улице машину.

В последний момент водитель успел повернуть руль ровно настолько, чтобы избежать столкновения.

Ремар-стрит не была заблокирована полностью. Большинство полицейских отступили, вернувшись на свои прежние места. Но их молодой коллега опустился на колено, приняв позу киношного стрелка, и поднял револьвер. Ева увидела вспышку выстрела и услышала, как лопнуло заднее колесо «форда». Машина завиляла в стороны, обод чиркнул по асфальту, высекая искры. Через секунду «форд» опрокинулся набок и остановился.

Успеет ли Томми выпрыгнуть?

Ева бросилась к машине.

Мальчик приподнялся с земли и отполз в сторону.

— Где Майк?

Ева прислонилась к опрокинувшейся машине и постаралась унять бившую ее дрожь. Затем она встала, обошла «форд» спереди, заметив краем глаза разбитое ветровое стекло, и увидела водителя.

— Здесь!

Он лежал на тротуаре рядом с открытым окном, и в первый момент могло показаться, что парень уснул, положив голову на руки. Томми потянул его за куртку, потом перевернул брата на спину.

Майк застонал и сел:

— Приехали... Черт бы тебя побрал, говнюк! Мама ждет тебя дома!

— Не трогай его, — сказала Ева.

— Кто это? — спросил Майк.

— Мама Эдди.

— Я вызову «скорую»...

— Не надо. С ним все в порядке, — сказал Томми. — Вы идите. Я сам о нем позабочусь.

Ева услышала звук приближающихся шагов. Еще несколько секунд, и они будут здесь. Ее арестуют. Их всех арестуют. Все это может занять несколько часов.

— Я не могу просто уйти и оставить вас.

— Идите, — настаивал Томми.

— А ты?

— Мне надо остаться с братом.

«Он прав, — подумала Ева. — Семья — главное, что имеет значение. Нам всем нужно держаться вместе. Других нет. Только мы. Эдди. Дэн. Я. У каждого из нас есть только двое самых близких людей. Вот и все».

Полиции возле «форда» еще не было. Пока не было. К северу, возле железнодорожных путей, пролегала пешеходная дорожка, которая вела к неглубокому оврагу, начальной школе и, наконец, к ее дому.

В этот миг Ева поняла, что если не уйдет сейчас, прямо сейчас, то, возможно, до утра у нее уже не будет шанса выяснить, что же случилось с Эдди, с ее сыном.


Глава 12

<p>Глава 12</p>

Он хотел только одного — спать.

Просунувшись в окно, Эдди уцепился за подоконник, подтянулся, держа в одной руке камеру, и свалился на кровать. Подушка смягчила падение, а простыни оказались почти холодными, но он знал, что скоро в комнате будет так же жарко, как и на улице. Ночь не отпускала его — она неотвязно следовала за ним.

Эдди уткнулся носом в подушку и лежат так до тех пор, пока не стал задыхаться, после чего перевернулся на спину. Куда исчезли светящиеся в темноте звезды на потолке? Когда-то он сам наклеил их с помощью отца, державшего лестницу. Расположение этих звездочек не повторяло контуры каких-либо известных созвездий. Рожденные его фантазией, эти узоры служили ориентиром, якорем, за который он цеплялся, когда выключал на ночь свет. Даже засыпая, лежа на животе или на боку, Эдди знал, что они здесь, на месте, что они никуда не пропадут, не изменятся до неузнаваемости, в течение ночи. Сейчас небо над головой словно заволокло тучами, а без звезд он не чувствовал себя по-настоящему дома. Почему же они погасли? Оттого ли, что свет был слишком долго выключен и люминесцентным чернилам требовалась подзарядка? Или виновата налетевшая снаружи и осевшая на потолок сажа?

И все из-за отца. Пленка по-прежнему закрывала мебель, в том числе и кровать, нависая над ней, как москитная сетка. Папа давал так много обещаний и каждый раз нарушал их. Теперь он еще раз не сдержал слово. Но сейчас Эдди не хотелось ни о чем думать — только поскорее отключиться и уснуть. Они даже не поймут, что он уже дома, когда вернутся из своего ресторана. Так даже лучше. Мальчик закрыл глаза и погрузился в реку образов.

Сцены, смонтированные подсознанием, вспыхнули на экране его век.

Одеяла.

Ящик.

Рюкзак.

Канистра с бензином.

Спальный мешок. В нем лицо старого пьянчуги, красное, как порубленное на куски мясо. Расплывающиеся черты застыли, прояснились. Это лицо Рауля, ночного сторожа, нет, хозяина автосвалки — холодное, неподвижное, мертвое. Невидящие глаза обращены к звездам, висящим в небе над кладбищем ржавого металлического хлама. Потом звезды начали меркнуть, одна за другой, пока в небе не осталось ничего, кроме стелящейся по нему, затягивающей окружающий мир желтоватой пеленой пыли. Сквозь эту пелену и тучи проступило другое лицо, чистое и прекрасное, смеющееся и внимательное. Ему не уйти от нее. Она следила за ним повсюду, куда бы он ни пошел. Ее лицо становилось все ярче и контрастнее, ее глаза провожали его до дома...

И вот теперь Эдди услышал шаги ее босых ног в холле рядом с дверью его комнаты.

Долго ли он спал? Секунду? Минуту?

Эдди перевернулся.

Дверь выгнулась внутрь, словно дыша. Или нет? Пленка всколыхнулась, наполнившись воздухом, который хлынул через окно, приподнялась и медленно осела.

Дверь была закрыта, и из холла не доносилось ни звука. Родители еще не вернулись, иначе он услышал бы шум подъезжающей машины.

Тогда почему повернулась ручка?

А она действительно повернулась — маленькая планета, вращающаяся в темноте. Снова поднялся ветер, заполняя всю комнату, удерживая дверь, шевеля волосы. Но кто-то, стоявший в холле, опять попытался войти. Кто-то, не желавший отступать. Дверь напряглась, удерживаясь на заскрипевших петлях.

— Что вам от меня надо? — спросил Эдди.

Ветер стих. Дверь распахнулась, ударив по стене, и в дверном проеме возникла чья-то фигура.

— Это ты? — Голос принадлежал отцу.

— Да. — Когда это родители успели вернуться? Мальчик откатился от края кровати и уткнулся лицом в подушку. — Оставь меня в покое!

Тень подплыла ближе и опустилась на стул. Пленка натянулась так сильно, что, казалось, вот-вот порвется. Глаза фигурок, стоявших на полках за письменным столом, ожили, отражая зарево за окном. Только черные дыры на маске Майка Майерса, маньяка из «Хэллоуина», так и остались пустыми.

— Где ты был?

— Вместе с Томми.

— Где? — В голосе отца слышалось напряжение и не высказанное вслух обвинение.

— У него дома. Я же сказал.

— Дома у Томми никого нет.

— Откуда ты знаешь?

— Твоя мать звонила туда.

Да уж, конечно. Проверяла. Она без этого не может. Как будто ей есть до него какое-то дело.

— Мы уходили.

— Но ты сказал, что был в доме.

— Мы выходили прогуляться. Что еще? — «Оставьте меня в покое, — подумал он. — Не трогайте меня. Пожалуйста».

— Ты видел пожар?

Вопрос с подвохом. «Ему известно, где я был», — подумал Эдди.

— Да. И что из этого?

— Что там такое произошло?

"Ну вот, теперь он обвиняет меня. Я еще и поджигатель. И что я должен ему сказать? Мы играли со спичками. Мы всего лишь пара неразумных ребятишек. Так чего вы от меня хотите?"

— Не знаю, пап. Я уже лег и хочу спать. Спокойной ночи.

— Поговори со мной.

За окном уже было светло, словно наступило утро. Эдди чувствовал себя так, словно не спал несколько дней. Потому что отец не давал ему спать.

— Я не хочу ни с кем разговаривать!

— Зато я хочу, черт возьми!

— Зачем? Какое тебе до меня дело?

— Что ты сказал?

— Сказал, ну и что? Я сам могу о себе позаботиться.

Отец поднялся и ударил по пленке кулаком. Лицо у него было злым. Свет за окном приобрел красноватый оттенок, а ветер, обдувавший их обоих, приносил жар и запах дыма.

Воздух в комнате затуманился. У Эдди защипало в глазах.

— Мы очень беспокоились. Из-за тебя. — Отец глубоко вздохнул, сдерживая кашель.

— Но со мной же все в порядке. Все нормально. Почему бы тебе не выпить или...

Тяжелая ладонь хлестнула Эдди по щеке. Мальчик в изумлении отпрянул, забился в угол, готовый выскочить в окно.

— Извини, — сказал отец без тени раскаяния. — Мне не следовало этого делать. Ты не виноват... Ты ничего не знаешь. И не понимаешь... Послушай... Мать сходит с ума... Она так волнуется...

«Но не ты», — подумал Эдди.

Отец сел на кровать.

— Не знаю даже, с чего начать. Я уже сам не понимаю, что реально, а что нет...

Тишину ночи прорезал вой сирен. Отсветы зарева охватили уже полнеба, и ветер заносил в комнату не только запах дыма, но и частички пепла.

— О пожаре я ничего не знаю! Все! Увидел, что загорелось что-то, и пришел домой. Вот так. Этого тебе достаточно?

Отец смотрел на него так, словно подозревал в чем-то.

— Я не говорю, что ты что-то поджег. Я знаю, что это не так. Меня интересует другое — тебе известно, кто это сделал?

— Говорят, какая-то девушка.

— Какая девушка?

Он мне не верит, подумал мальчик. Неужели ударит еще раз? Или все-таки не посмеет?

— Не знаю. Я видел ее там...

— Где?

— На свалке. Я только...

— Как она выглядела?

— Никак.

— Гладкая кожа... как масло, и глаза... глаза, которые...

Дым продолжал поступать в окно, сгущаясь, обретая форму, и казалось, что в воздухе, между ним и отцом, между кроватью и дверью, повисло что-то реальное, осязаемое. И еще глаза. В дыму Эдди отчетливо видел глаза.

— Тебе ведь всегда нравились мои глаза, — сказала она, — разве нет, Дэнни?


Глава 13

<p>Глава 13</p>

— Что вам от меня надо?

— Это ты? — Он узнал голос. Конечно, это был голос Эдди.

— Да.

Маркхэм видел голову сына как некий неясный, бледный силуэт. Благослови его Бог, подумал он. Ему хотелось преодолеть разделяющее их расстояние, сорвать проклятую пленку и обнять сына, но это поставило бы в неловкое положение их обоих. Что ж, по крайней мере Эдди в безопасности.

— Где ты был? — мягко спросил он. С девушкой? При мысли об этом Маркхэм едва удержался от улыбки.

«Явился поздно и влез через окно, чтобы его никто не заметил. Зачем? В этом не было никакой необходимости. Ты всегда можешь рассказать мне обо всем. Я пойму. А если не поймет твоя мать, я объясню».

— С Томми все в порядке?

«Насторожен. Что ж, на его месте я вел бы себя точно так же, если бы хотел скрыть что-то от родителей».

— Где? — спросил Маркхэм, чтобы не дать разговору угаснуть. Эдди должен понять, что теперь все в порядке.

— Я же сказал. У него дома.

«Перестань, малыш. Выкладывай. Мне можно сказать. Я сумею совладать с правдой».

— Дома у Томми никого не было. — Маркхэм усмехнулся про себя: «Ну, видишь? Папочку не обманешь».

— Откуда ты знаешь?

— Твоя мать звонила туда. — «Ничего удивительного, учитывая поздний час. Мог бы и сам сообразить. Пойми, я хочу помочь. Выстроить историю так, чтобы, когда она придет, у тебя уже были готовые ответы. Я подскажу тебе то, что ей хочется услышать».

Но Эдди не желал проникаться его логикой и упрямо стоял на своем.

— Мы уходили.

«Будь внимателен, — подумал Маркхэм. — Это подготовка. Тебе зададут много самых разных вопросов. И на них придется отвечать».

— Но ты сказал, что был в доме.

— Мы выходили прогуляться. Что еще?

Мальчик продолжал упорствовать. Не уступал, не сдавался.

Пора сменить тему.

— Ты видел пожар?

— Да. И что из того?

Только никаких обвинений. Боже, она, должно быть, нечто особенное.

— Что там произошло?

— Не знаю, пап. Я уже лег и хочу спать. Спокойной ночи.

— Поговори со мной.

— Я не хочу разговаривать!

— Зато я хочу! — «Ведет себя точь-в-точь как я. Как я в не лучшие минуты. Ну почему всегда получается именно так?» — Черт... — прошептал он.

— Зачем? Какое тебе до меня дело?

Мальчишка всего лишь пытается утвердить свою независимость. Это нормально. Но Маркхэму хотелось заглянуть ему в глаза, дать ему увидеть собственную озабоченность. Эдди умный парень. Он сумеет понять...

— Мы очень беспокоились...

И тут Эдди сказал что-то о том, что может позаботиться о себе сам, что прежней проблемы больше не существует, и Маркхэм потерял контроль над собой. Сорвался. Отбросив стоявший между ними барьер, он шагнул к сыну и влепил ему пощечину.

И тут же пожалел о своем поступке. Ладонь скользнула со щеки сына к затылку, но притянуть мальчика к себе ему не удалось. Эдди отстранился, вжался в стену.

"Сейчас он не испытывает ко мне теплых чувств, — подумал Маркхэм. — И его вины в этом нет. Как же все объяснить? С чего начать? После всего случившегося сегодня грань между реальным и нереальным почти исчезла.

Начни с малого. И продвигайся к поставленной цели постепенно. Шаг за шагом".

Сирены. Они реальны.

Девушка, о которой не захотел говорить Эдди. Он представил ее себе, но получившийся образ испугал его. Неужели Эдди видел ее? Но этого не может быть. Девушка, которую видел Эдди, должна выглядеть иначе. У нее не может быть нежной кожи и глаз, которые...

— Тебе всегда нравились мои глаза, — произнес незнакомый голос. — Разве нет, Дэнни?

Но ведь этот голос звучал только в его голове?

Тогда на что же сейчас уставился Эдди?

— Как она вошла в дом? — спросил Эдди встревоженно. — Пап?..

Маркхэм приложил к губам палец и дал сыну знак оставаться на месте, пока он не выяснит, черт побери, насколько она реальна.

* * *

Холл был пуст.

Реальна.

Не реальна.

«Как бы то ни было, ты должен разобраться. Что бы из этого ни вышло. Чем бы все ни кончилось».

Маркхэм прошел в кухню и включил свет.

Задняя дверь была приоткрыта, но именно в этом положении он ее и оставил.

Итак, она вошла сама.

Но почему через заднюю дверь?

Она?

Кто она?

Дэн попытался сосредоточиться на деталях.

За городом продолжал бушевать пожар, и отблески стоящего над горизонтом зарева окрашивали двор в оранжево-красные тона, а вихрящиеся на фоне закатного неба розовые, пурпурные и ватно-белые клубы дыма напоминали след потерявшей управление и сбившейся с курса ракеты.

Рядом с блюдцем, поставленным им для котенка, темнел некий предмет, который и удерживал дверь в приоткрытом состоянии.

Рюкзак.

Чей? Эдди?

Маркхэм видел его впервые. Он поднял рюкзак за лямки, отнес на кухню и уже собрался расстегнуть «молнию», когда услышал в другой части дома звук, похожий на смех.

Дверь в комнату Эдди оставалась закрытой.

Теперь смех донесся, как ему показалось, из столовой.

Книги и видеокассеты стояли на своих местах в глубине темных полок, а бесформенное нечто на столе обернулось вазой с фруктами. Вдалеке снова зазвучали сирены.

Маркхэм взглянул на входную дверь — она была закрыта.

Кто-то захихикал... уже ближе.

Дэн вошел в спальню, думая: сейчас я включу свет. Выключатель здесь, на стене, надо лишь протянуть руку.

Но если я включу свет, то что я увижу?

Он дотронулся до выключателя, поиграл им, погладил его, как бугорок теплой живой плоти. Вверх — включить, вниз — выключить.

Но проблема выбора отпала, потому что Маркхэм увидел ее глаза. Желтые от отраженного отблеска пожарища, они смотрели на него сквозь стену дома.

Когда-то, подумал он, я увидел эти глаза в книжном магазине студенческого кампуса. Их взгляд скользил по корешкам книг в отделе «Политология», где стояли такие сочинения, как «Укради эту книгу», «Замороженная душа», «Пленки из стеклянного дома» и «Поваренная книга анархиста». Она снимала с полки одну книгу за другой и откладывала в сторону, как будто искала нечто такое, что еще не было никем написано. Его стопка из тех томиков состояла из «Писем юному поэту» Рильке, «Подводя итоги» Моэма и «Паттерсона» Уильяма Карлоса Уильямса. Это было все, что он мог себе позволить, но совсем не то, что требовалось ей. Потом они случайно встретились на каком-то малолюдном митинге, и она в лоб спросила его, не следит ли он за ней по заданию полиции.

Так все и началось.

Через пять дней она переехала к нему со всеми своими книгами, и с тех пор они не расставались на протяжении четырех лет. Вечерами они по большей части ходили в кино, а если оставались дома, то засиживались допоздна, читая друг другу вслух. Он чаще всего брал в руки «Избранное Пенни Брюса», Филиппа Дика или изящные, ироничные эссе Дэвида Томпсона. Она предпочитала «Пожар на улицах», Фанона или Камю, чаще всего «Бунтующего человека».

Когда она приняла решение уйти в коммуну ЦСС, он едва не последовал за ней, но в последний момент что-то удержало его от этого. Они разругались, потом пообещали друг другу, что расставание будет недолгим, что он не станет препятствовать ее свободе, а она вернется. Потом она ушла. Через некоторое время Маркхэм отправился на старый склад, чтобы повидаться с ней, но застал ее в постели с каким-то парнем и после этого больше не приходил. Позднее он видел ее во время показа какого-то фильма против вьетнамской войны и еще раз на концерте группы «Пинк Флойд». Ее глаза танцевали вместе с лазерным лучом, но к тому времени это были уже совсем другие глаза: светло-карие, с крошечными желтоватыми прожилочками, более жесткие и пронзительные. Длинные волосы, прекрасно оттенявшие их ранее, теперь отсутствовали. Потом были сообщения о ЦСС, о поджоге, напалме, ФБР, в промежутке между которыми появилась Ева. Тем не менее они так и порвали в открытую, и память о Джуд преследовала Маркхэма как фантомная боль ампутированной конечности. Это продолжалось вплоть до того, как родился Эдди, а затем наконец кончилось...

По крайней мере он так тогда думал.

— Джуд? — тихо, почти шепотом, произнес Маркхэм.

Зашуршали простыни, на кровати материализовались длинные ноги и тело, казавшиеся в желтом свете бледными.

— Я же обещала, что вернусь...

— Как?..

— Ты ведь не поверил в ту историю о самосожжении, верно? — Она привстала с кровати, но оставалась сидеть и вдруг хихикнула. Это получилось у нее как-то непривычно, по-девчоночьи звонко, но при этом в смехе чего-то явно недоставало. Веселости.

— А тело...

— Подвернулась какая-то беглянка. На оружии тоже были ее отпечатки. Оно-то как раз и сохранилось, даже в огне. Весьма кстати.

Заложница? Он даже не знал, что там были заложники. Впрочем, видимо, этого не знал никто. Маркхэм подошел ближе:

— Что тебе нужно?

— Только то, что принадлежит мне.

Но здесь для нее не было места. Былая пустота исчезла, ее заполнила другая плоть, теплая. Старая рана затянулась, он снова чувствовал себя живым. Любая попытка убрать то, что было теперь у него, что составляло смысл его существования, стало бы вторжением чего-то чужеродного, раковой опухолью, которую надлежало немедленно удалить.

— У меня семья. — Она встала на колени, и он увидел, что на ней нет никакой одежды.

— А у меня нет. У меня нет ничего. Я так долго ждала... За тобой должок, Дэнни.

«Где же ты скрывалась? — подумал он. — В горах? В какой-нибудь пещере? Или здесь. В городе, под вымышленным именем? А теперь ты хочешь снова войти в мою жизнь. И рассчитываешь на то, что сможешь легко это сделать».

— Это было давно. Теперь все по-другому.

— Ты не говорил об этом в своих письмах.

— Каких письмах?

— В тех, которые писал после того, как ушел.

— Я ушел?

— Они все, что у меня осталось, — продолжала она. — Да еще твоя фотография, Дэнни. Ты изменился.

"Конечно, изменился, — подумал Маркхэм. — Только вот ты нисколько не изменилась. Глаза, лицо, тело... все прежнее.

Абсолютно".

Маркхэм посмотрел на нее в желтом свете, наполнявшем комнату, и понял, что она не такая, какой кажется. Не могла она быть такой.

— Кто ты?

— Я — огонь в твоем сердце! Огонь, который никогда не погаснет!

"А что, если это правда? Если бы ты вернулась до того, как я встретил Еву, какой была бы моя жизнь? Может быть, мы находились бы вечно в бегах, постоянно скрывались и прятались, как какие-нибудь люди-тени? Все вокруг менялось бы, но мы оставались бы прежними? Что бы это была за жизнь? С тобой, способной убивать с такой легкостью, будто право лишать человека жизни дано тебе свыше. С тобой, способной сжечь какую-то ни в чем не повинную девушку, оставить ее отпечатки на оружии, которое принадлежало тебе. Зачем все это? Чтобы сбежать? А что дальше? Ты бы повсюду оставляла свой след. Ограбление, кража, даже убийство, если бы от этого зависела твоя жизнь. Неужели от всего этого мир стал бы лучше? Кто знает? А ты, чем стала бы ты? Жизнь вечной беглянки изменила бы и тебя. Неужели ты думаешь, что смогла бы оставаться такой же красивой? После всего, через что тебе пришлось бы пройти? Разве ты не превратилась бы во что-то другое, во что-то такое, что уже не узнавала бы, глядясь в зеркало?

Нет, это невозможно".

— Я задал вопрос. Кто ты?

— Разве ты не помнишь, любимый?

— Ты была отличной девчонкой. Я думал, что знал тебя, но, оказывается, ошибался.

— Ты не прав. Сейчас я уже не та. Ты даже не понимаешь, какая я.

Она откинулась на кровать:

— И вот теперь я вернулась домой, Дэнни. Туда, где должна быть. Туда, где мое место.

— Ты готова убить ради этого? Ради того, что считаешь своим?

— А ты разве не готов?

— Я — нет. А ты ведь уже убивала, не так ли? Всего несколько дней назад. Ее звали Кэти. Она тоже была обычной девушкой. Ты решила, что она мешает тебе.

— Я ее не убивала.

— Ты лжешь.

— Я весь день была рядом с тобой, ждала...

— Лжешь! — Он шагнул к кровати и схватил ее за плечи. Ее коже была такая прохладная, такая гладкая, такая молодая... не то что у него или Евы. — Ты лжешь!

Она обняла его за шею и потянула к себе.

Есть в коже что-то такое... что-то особенное... какая-то магия. Она в порах и в верхних слоях тканей, в молекулах, делающих одно тело непохожим на другие, если только они не из одного и того же источника. Река может быть длинной и широкой и разделяться на рукава, но вода остается одной и той же, и вкус ее будет сладок, независимо от того, куда унесет ее течение...

Он знал вкус Евы и аромат ее кожи, и хотя любил его, чувствовал разницу.

А вот у Эдди был его запах. Был и оставался вопреки годам, грязи, поту и ваннам. Да, этот запах был пожиже, но Маркхэм всегда узнавал его, как узнавал привкус собственной крови, порезав, например, острым газетным листом палец, или запах своих рубашек в шкафу. Он чувствовал этот запах, когда целовал Эдди в колыбели и когда потом мальчик спал, лежа между ними в большой, широкой кровати.

Маркхэм успел забыть запах Джуд.

Губы, раскрывшиеся навстречу его губам, пахли дымом, медью и чем-то еще, чем-то до боли знакомым. Это был запах, знакомый ему почти так же хорошо, как запах Эдди. Такого просто не могло быть.

Он узнал ее.

Он не узнал ее.

Где же правда?

— Я бы не стала тебе лгать, — сказала она, обнимая Дэна. — Я не хочу тебе лгать. Я твоя, твоя единственная...

Маркхэм отстранился:

— Моя... кто?

— Твоя любовница.

Он звонко ударил ее по щеке.

— Твоя девочка.

Еще одна пощечина.

— Разве ты не узнаешь меня? — спросила она, словно не чувствуя хлестких ударов.

Маркхэм отступил от кровати:

— Как тебя зовут? Говори!

— Мама звала меня Сьюзен. Она сказала, что тебе понравится это имя.

— Она не была беременна, — проговорил Маркхэм, потрясенный ее словами. — Я бы знал...

И снова прозвучал смех, пустой, бездумный, механический.

— Ты уверен?

— Где она? Где твоя мать?

— Умерла. Я сожгла ее тело. После того, как узнала все, все, что знала она. Особенно о тебе. Мне нужно было стать сильной, чтобы быть готовой. Так вот, теперь я готова...

Его жизнь, сооружение, которое он так бережно строил и в котором жил несколько последних лет, рухнуло и рассыпалось на кусочки, столь мелкие, что их могло унести порывом легкого ветра. Ему требовалось время, чтобы осознать новую реальность, но он уже знал, что времени у него нет.

— Я дам тебе несколько минут, а потом позвоню в полицию. Это все, что я могу для тебя сделать. Может быть, ты успеешь уйти.

«Но только остерегайся парня по имени Ленни, — подумал Маркхэм. — Ему наплевать, кто ты такая».

— Мне больше не надо прятаться, — сказала она. — Теперь мы можем стать настоящей семьей. Есть и другие... Они тоже ждали. Мы завершим то, что она начала...

Ее голос звучал уныло и монотонно и казался безжизненной пародией на голос калифорнийской девушки. Она говорила так, словно зачитывала какой-то рецепт или программу из «Телегида». Желание порождало действие. Она шла к цели напрямик и не принимала во внимание прочие побочные обстоятельства.

Как Джуд.

— Убирайся! — сказал он.

— Что? Ты же не можешь просто...

— Неужели?

«Если ты останешься, — подумал Маркхэм, — я превращу твою задницу в отбивную, я взгрею тебя собственноручно, сделаю то, что следовало сделать твоей сумасшедшей матери, и тогда ты впервые за свою жизнь получишь то, что заслужила. Поймешь ли ты это? Посмотрим».

— Послушай меня, ты, маленькая сучка! — сказал Дэн, нависая над ней.

— Что ты делаешь? — Она не дрогнула и лишь тверже уперлась ногами в спинку кровати. — Ты не посмеешь тронуть меня! Я твоя...

Маркхэм хлестнул ее ладонью по губам. Кожа лопнула, и по подбородку заструилась кровь.

Она потрогала разбитые губы, посмотрела на пальцы и перевела взгляд на него.

— Мне больно... — В ее голосе прозвучало удивление. — Ты сделал мне больно...

Гнев тут же всколыхнулся в нем. Сердце бешено заколотилось в груди, а по шее пробежали мурашки. Он схватил ее за руку, рванул и швырнул через всю комнату. Высокая и сильная, она удержалась на ногах и взглянула на него, упрямо наклонив голову:

— Почему?

— Вон! Убирайся!

— Куда мне идти? Я дома!

Маркхэму показалось, что где-то хлопнула дверь.

— Дома? — спросила Ева, входя в комнату. — Чей это дом? А ну-ка убирайся из моей спальни!

Ее кулак с силой врезался в спину девушки. Та покачнулась, но устояла на ногах и, расправив плечи, медленно повернулась. Некоторое время она молча смотрела на Еву, потом резко вскинула руку и вцепилась ей в горло.

У Евы хватило сообразительности не сопротивляться, а броситься вперед, вынудив соперницу отступить. Обе рухнули на кровать, причем Ева оказалась наверху и тут же ухватила девушку за волосы, а когда та разжала пальцы, перешла к более активным действиям.

В руке у той, что назвала себя Сьюзен, появился неизвестно откуда взявшийся нож.

— Брось!

Маркхэм поспешил на помощь жене, и вдвоем им удалось отвести удар. Но борьба продолжалась.

Ткнув пальцами свободной руки в глаза Еве, девушка заставила ее отпрянуть, но зато Маркхэму удалось выбить у нее нож.

Когда же Ева вступила в схватку снова, Сьюзен схватила нож другой рукой. Длинное заостренное лезвие вспороло воздух и скользнуло по ребрам Евы.

Прежде чем последовал другой удар, в голове у Маркхэма как будто что-то щелкнуло, и окружающее попало прямо в фокус. Он почувствовал, что мозг его спокоен, как былинка, угодившая в середину смерча. Он видел положение двух тел относительно друг друга — кобра и мангуста, застывшие перед решительным броском, — видел их руки, лица, фиксировал каждое движение, словно все происходило как в замедленной съемке. Маркхэм уже представил себе, рассчитал, что будет дальше, и принял решение. Он встал между ними, уверенный в том, что она не убьет его. И не ошибся — лезвие замерло на полпути и повисло как бутафорский резиновый нож. Ее желтые глаза немигающе уставились на него, словно ведя запись. Маркхэм покачал головой — нет. Секунду или две он оставался на месте, защищая обеих друг от друга. Свет пожара заливал комнату. Ева слезла с кровати — он увидел это, не поворачивая головы, увидел в медных дисках безумных глаз своей дочери.

Сьюзен подалась вправо — он шагнул влево. Как в танце. Кто вел? Кого вели? Синхронность движений была настолько точной, что Маркхэм впервые осознал настоящее значение слова «одновременность». Прежде такая слаженность действий казалась ему невозможной. Он словно сам стал движением, скоординированным и доведенным до автоматизма.

Его жена уже поднялась с кровати. Он тоже. Девушка устремилась к Еве, и Маркхэм снова блокировал удар ножа. Ему даже показалось, что так может продолжаться вечно, что он сможет поддержать этот баланс, защитить и одну, и другую, но тут что-то случилось с его левой рукой.

Она вдруг повисла, словно раздувшись, выворачивая плечевой сустав, вызывая боль в шее, между подбородком и ключицей. Мышцы напряглись так, что казалось, вот-вот порвутся под кожей. Дэн попытался поднять левую руку с помощью правой, но было уже поздно — резкая боль пронзила его грудь. В глазах помутилось, пол ушел из-под ног, и он упал вперед, на не ожидавшую такого маневра Сьюзен. Ее отбросило в сторону, к окну. В следующее мгновение желтый свет померк, и Маркхэм уже не слышал ничего, кроме гула пульсирующей крови, такого же мощного, как и звон разбившегося стекла.

Когда свет снова включился, то был уже не желтым, а ослепительно белым. Маркхэм лежал на полу, и его била дрожь.

— Папочка?!

Голос Эдди. Сын не называл его так с третьего класса. Маркхэм поднял голову и огляделся.

Эдди, наклонившись, пытался поднять его с пола, но ему явно не хватало силенок.

Маркхэм разлепил спекшиеся губы.

— Где?..

От холода у него стучали зубы. Окно, наверное. Разбилось оконное стекло. Эдди, должно быть, чувствовал холод, потому что то и дело поглядывал в пустой, без рамы, оконный проем. Или, может быть, прислушивался к долетавшим снаружи звукам? Похоже, в кустах возились какие-то животные.

Удивительно, но Маркхэму каким-то образом удалось встать на ноги.

— Где они?

— Перестань, пап. Тебе надо лечь. — У Эдди дрожали губы. — Пожалуйста!..

Он осмотрел руки, ощупал рубашку. Никаких порезов — она не тронула его.

— Со мной все в порядке. Просто...

Просто сердце, подумал Дэн.

Чертовски подходящее время.

— Таблетки. Мне нужны таблетки.

— Где они?

— На кухне, — солгал он. Ему нужно было выйти из дома. — Помоги мне...

* * *

Ноги словно одеревенели, лишая его возможности передвигаться достаточно быстро. Они с сыном добрели до кухни, и Маркхэм выглянул в окно. Было тихо. Пожар, должно быть, почти прекратился, горизонт снова почернел. И тут снаружи донесся негромкий стон.

Маркхэм повернулся, споткнулся о лежавший на полу рюкзак и проковылял к крыльцу.

Когда глаза привыкли к темноте, из нее, как изображение на проявляющемся негативе, проступил комок переплетенных тел. Он увидел, как дернулась нога, и услышал еще один стон. Должно быть, женщины выпали из окна спальни и продолжили схватку уже во дворе. Но какая часть этого человеческого клубка была Евой?

Маркхэм включил свет на крыльце.

Молодость брала верх. Царапины, грязь, синяки покрывали тело Сьюзен, как будто ее выволокли из окна и протащили вдоль стены по земле. Он увидел мелкие щепки и опилки, прилипшие к ее маленьким грудкам, ее обращенное к небу лицо. Ева была внизу. Ей удалось набросить на шею девушка шнур-удлинитель, и теперь она пыталась затянуть у нее на горле петлю побелевшими от напряжения пальцами.

Под полуоткрытыми губами сверкали оскаленные зубы.

Маркхэм знал, что должен остановить их, но во рту у него пересохло, а язык распух и не шевелился.

Девушка выгнула спину, стараясь вырваться. Ева еще удерживала ее, но шнур уже выскальзывал из ее слабеющих пальцев.

Он медленно спустился по ступенькам, чувствуя, как стягивается лента боли, опоясывающая его грудь. Не надо спешить... шаг за шагом... туда... Маркхэм двигался как живой мертвец, зная, что если попробует идти быстрее, то просто свалится на землю.

Здоровой рукой ему удалось поднять пилу.

Зачем? Он не мог дернуть за шнур, чтобы привести ее в действие. Горючего в баке уже почти не осталось — оно было израсходовано еще несколько часов назад, когда ему пришлось распиливать упавшее дерево.

Но даже если он и заведет пилу, что дальше? Не резать же ею живую человеческую плоть?

Ему требовалась помощь.

Где Эдди? Девушка освободилась и отступила, глядя ему в глаза. Ножа у нее больше не было. Только немигающий, вопрошающий взгляд.

— Убей ее, — сказала она.

Не обращая на нее внимания, Маркхэм опустился на колени перед Евой. Порез на животе оказался, к счастью, неглубоким, поверхностным, но он заметил несколько ссадин и царапин, а также кровь на щеке. Встать ей никак не удавалось, возможно, из-за поврежденной спины.

Маркхэм попытался помочь ей.

Но его сил оказалось недостаточно.

— Ладно, — произнесла девушка. — Тогда я сделаю это сама.

Она выхватила у него пилу и три раза дернула за шнур. Ничего не произошло. Сьюзен огляделась и заметила канистру у двери гаража.

Затем отошла, положила пилу на землю и отвернула крышку канистры. Потом вернулась. Без пилы.

Бензин из канистры хлынул на Еву.

От резкого запаха у Маркхэма закружилась голова. Он зажмурился и вытянул руку, стараясь на ощупь отыскать горлышко. Бензин продолжал литься, попадая на царапины и ссадины, и Ева закричала. Горючее бежало между пальцами, и Маркхэму казалось, что это кипящее масло. Едкие пары проникали в легкие, и лента, сдавливавшая ему грудь, становилась все туже.

Что-то, наверное, ее босая нога, ткнуло его в бок, и он упал.

Глаза открылись сами.

На крыльце стоял Эдди, держа в руках рюкзак. Покопавшись в нем, он вытащил револьвер. Дуло уставилось на Еву, затем сместилось, нацелившись на девушку. Похоже, он не мог выбрать мишень.

— Ты не сможешь выстрелить, если не снимешь его с предохранителя, — сказала Сьюзен совершенно равнодушным тоном.

Она отбросила канистру и отступила на шаг от Евы. Канистра свалилась в выкопанную Маркхэмом яму, а сама девушка остановилась на краю.

Маркхэм пополз к ней, медленно, опираясь на одну руку и видя перед собой только ее лодыжки. Много не надо, всего один толчок, и она полетит в яму, исчезнет во тьме...

Сьюзен сделала шаг вперед, в сторону от ямы, и перевела взгляд на освещенное окно кухни за спиной Эдди.

— У тебя есть спички? — спросила она.

* * *

— Почему ты на крыльце?

Голос прозвучал приглушенно, но, все еще достаточно отчетливо. Маркхэм подтянул колени и постарался сесть повыше, сосредоточивая внимание на лежащем перед ним круге света.

— Трудное время, — произнес другой голос.

— Нет, нет. Мы же семья!

— Да. Верно...

— Ну почти. А это что такое?

— Я подумал, что ему пригодится. В спальне...

— Ох, Ленни, не надо было этого делать! Ладно, проходи в дом.

Дощатые стены задрожали от звука тяжелых шагов. Дверь отворилась.

— Эй, приятель, — сказал Ленни.

— Привет. — Маркхэм убрал с колен дощечку с листком и отложил ее в сторону. — Что это ты притащил?

Лен вошел, держа на руках какой-то небольшой ящик.

— Мой старый телик. Так что теперь сможешь посмотреть что-нибудь веселенькое.

— Спасибо.

— Por nada. Куда его поставить?

Ева остановилась за спиной у Лена, на фоне слабо освещенного дверного проема, словно не зная, что делать дальше. Потом прошла в комнату, и в спальне стало светлее.

— Сюда. — Она освободила туалетный столик. — Пусть пока постоит здесь. А где наша старая подставка?

— В гараже, — ответил Маркхэм. — Совсем ржавая, но целая.

— Я принесу. Садись, Ленни. — Ева похлопала по краю кровати. — Кстати, ты не проголодался? Я как раз готовлю кое-что для Дэна.

— Спасибо, я ненадолго.

Она наклонилась и поцеловала Дэна в лоб:

— Ты что будешь, дорогой? Суп или сандвич?

— Потом. — Маркхэм подался вперед и коснулся ее губ своими. — Делай что хочешь. Я не особенно голоден.

Она кивнула и поднялась, обошла лампу и скрылась в полутьме комнаты. Вслед за ней протянулась узкая дорожка света, просачивавшегося через щель в заколоченном окне. Возле двери Ева остановилась, повернулась и, подчиняясь какому-то порыву, обняла Лена.

— За что?

— Разве обязательно нужна причина? — Она взглянула на Маркхэма. — Если понадоблюсь, ты только свистни.

— Конечно.

— Она отлично выглядит, — заметил Лен. — Как Бетти Бэколл в «Большом сне».

— "Иметь и не иметь", — отозвался Маркхэм. — Она молодец. Обо всем позаботилась.

Оглядевшись, Лен обнаружил у дверцы шкафа складное кресло-каталку.

— Ты не против, если я его опробую? Никогда не сидел в такой штуке.

— Валяй. Может, свалишься и набьешь себе шишку.

Лен разложил кресло, уселся и прокатился туда-сюда.

— Марлон Брандо. «Мужчины».

— И «Ночная история». С Дэвидом Найвеном.

— Да, помню, — сказал Лен, осваивая новую игрушку. — Тебе ведь оно ни к чему, верно?

— Обычно ими пользуются после выписки из больницы. Ева хотела взять напрокат. — Маркхэм поправил подушку за спиной. — Скажи, родители Кэти все еще в городе?

— Да. В «Дейз Инн». Похороны назначены на завтра.

— Я буду.

— Уверен? Мы с Джинни заедем за ними. Если хочешь, подвезем и тебя.

— Конечно. Буду ждать вас.

Лен оттолкнулся от пола и, прокатившись метра два, ловко развернул кресло.

— Мне нравится. Вспоминаются «Ангелы ада на колесах».

— Не подъезжай к окну. На ковре может быть стекло. Еще не все убрали.

— Она здесь и порезалась?

Маркхэм кивнул:

— Ничего серьезного. В основном мелкие царапины. Она даже отказалась пойти к врачу.

— Боится, что, может быть, придется накладывать швы?

— Да уж не знаю, боится ли Ева теперь чего-нибудь вообще.

Со школьного двора донесся взрыв детского смеха, легко преодолевший тонкие стены.

— Это она сама поставила? — Лен указал на окно, закрытое листом фанеры.

— Конечно. Замерила, отпилила и приколотила. Я хотел помочь, да она меня даже не подпустила к этому делу. Завтра вызову стекольщика.

— Тебе это дорого обойдется.

— Да, знаю. Я мог бы, конечно, сделать все сам, но она же не позволит. — Маркхэм положил на колени дощечку и направил свет лампы прямо на чистый лист бумаги. — Виноват я сам. Глупость. Разбил, должно быть, когда упал.

— Не помнишь?

— Частично. Что-то помню, что-то нет. Когда свалился, то совсем отключился. Даже не знаю, как добрался до лужайки перед домом. Говорят, там меня и нашли, когда приехала «скорая». Может быть, это она меня вытащила. Мы еще об этом не разговаривали. Ева не хочет.

— Ты просто счастливчик, — сказал Лен. — Я хочу сказать, какой смысл помнить всякое дерьмо? Наверное, лучше, если чего-то не знаешь, верно?

— Да.

— Вот так. Тебе чего-нибудь надо?

— Я же не инвалид, Лен. Всего лишь инфаркт миокарда. Надо только не волноваться. Немного полежу и на днях вернусь в магазин.

— Знаешь, я подумал, что не стоит открывать его еще пару дней.

Маркхэм согласно кивнул.

— Пистолет еще там?

— "Тридцать восьмой"? Лежит в ящике. Он тебе нужен?

— Нет. Просто спросил.

Лен с любопытством посмотрел на него:

— Ее поймают.

— Знаю.

— Схватят, когда она попытается сделать что-нибудь еще. В магазине сняли все отпечатки пальцев, в книгохранилище тоже. Прогонят их через компьютер, и что-нибудь обнаружится.

— Если ее пальцы есть в архиве.

— У них там все есть. Все мы. Даже если ее никогда не арестовывали. Есть же еще и свидетельство о рождении.

— Возможно, у нее нет свидетельства о рождении.

Лен рассмеялся:

— Ты говоришь почти как я.

Калифорнийское солнце поднялось выше, направляя свои безжалостные лучи на старенький дом, и в комнате стало заметно светлее.

— Неужели?

— Напиши об этом, — сказал Лен. — И отошли в какой-нибудь журнал. Предлагаю заголовок — «Посланцы хаоса». Что-то вроде: «Незримы террористы среди нас...»

— Нет, это я предоставляю тебе. — В школе прозвенел первый, предупредительный, звонок, и Маркхэм вздрогнул — рука дернулась, перо оставило на бумаге длинную полосу.

— Знаешь, я работаю сейчас над кое-чем другим.

— Над чем же?

— Хочу написать стихотворение. Хотя бы попробовать.

— Серьезно?

— Абсолютно.

— Ну конечно! — Лен усмехнулся.

— Я же сказал «попробовать». Это стихотворение, которое я начал давным-давно. Надо внести кое-какие изменения. Что-то пока не очень у меня получается.

— Получится. Только поверь в это. Только не спеши вставать. А когда закончишь, посмотри кино. Я принес несколько фильмов.

— Да?

— Кассета прямо в видеомагнитофоне. Это «видеодвойка», я купил ее специально для Джин. Теперь у нее есть получше, да она особенно его и не смотрит.

— Что за фильмы?

— Старая добрая классика. Может быть, не хватает действия, динамики, но смотрится отлично. Увидишь сам.

— Спасибо.

На школьном дворе прозвенел второй звонок. На этот раз Маркхэм ожидал его, и ручка не дрогнула.

— Нам повезло, что огонь не перекинулся на школу, — заметил Лен.

— Да, ребята подсуетились вовремя. Пожарные машины стояли тут до самого Нортбриджа.

— Прямо как в прифронтовой зоне. Кто-нибудь сгорел?

— Нашли только одно тело. Считают, что это тот парень, которому принадлежала свалка.

— А разве точно установить нельзя?

— Он очень сильно обгорел. Отпечатки пальцев снять было невозможно.

— Могли бы проверить по картотеке дантистов. Зубы-то остались.

Маркхэм продолжал смотреть на чистый лист бумаги. Потом провел рукой по зубам:

— Как они это делают, Лен? Случайно, не знаешь?

— Как? Ну, наверное, просматривают все карточки и сравнивают с тем, что имеется.

— А если он не обращался к дантисту?

— Тогда дело дерьмо. — Лен скорчил физиономию. — Может быть, это Джимми Хоффа. Понимаешь, все эти годы его тело хранили в каком-нибудь морозильнике, а когда начался пожар, подбросили туда. Да еще вставили какие-нибудь фальшивые челюсти.

— Это уж слишком. Даже для тебя.

— Ну, тогда... Есть! Церковь Сатаны Спасителя! Возможно, то письмо было подлинным! Понимаешь, Джуди, как-ее-там, не погибла. В последнюю минуту подсунула кого-то вместо себя, поэтому отпечатки нельзя идентифицировать. А сама улизнула и скрывалась у каких-нибудь своих друзей, таких же шизанутых, ожидая подходящей возможности, чтобы отомстить системе и взять свое. То есть то, что они считают своим. Ну вот... они дожидались сигнала и...

— Какого сигнала? — глядя в пустоту, спросил Маркхэм.

— Да черт его знает! Какого угодно! Может быть, какого-то известия. Сигнал поступает, и они выходят из подполья и приступают к действиям. Продолжают то, что начали когда-то.

Потому что знают — вождь вернулся! Нападают на банки, офисы, правительственные учреждения...

— Они не были террористами. Я же тебе говорил.

— Но они были революционерами...

— Теперь они постарели. Размякли. Сделались дряблыми. Революция — дело молодых и крепких.

— Не мешай, — сказал Лен. — Меня уже понесло! Итак, это полные отморозки, да? И они...

— Лен, они напали на хранилище. Кому это надо? Книжным ворам?

— Нацисты ведь сжигали книги, верно?

— Подожди! Они же сожгли свалку!

— Возможно, это случилось по ошибке. Возможно, они заметали следы. А что, если в хранилище им был нужен кто-то другой? Кто-то, кто должен был прийти туда позднее...

— Кто? Кэти?

— Ты!

Маркхэм снова вздрогнул:

— Я? Зачем им я?

— Не знаю, пока еще не придумал. Может быть, ты предал ее тогда...

— Я никого не предавал.

— Тогда у нее какой-то другой мотив. Некая мания... Или, может быть, это даже была не она.

— А кто же?

— Откуда, черт возьми, мне знать? Кто-то из ее последователей. Ну, допустим, ее дочь! Она выросла и...

— Лен...

— Следи за ходом моей мысли! Сначала она приходит к тебе домой, но тебя здесь нет. Она отправляется в книжный магазин — там тебя тоже нет. Кэти говорит, что ты будешь в хранилище, и кто-то идет туда. Но тебя там не находят. Зато находят Кэти. Кэти им мешает, она может...

— Знаешь что, Лен?

— Что? — Лен уже раскраснелся, лицо его блестело от пота.

— Ты несешь чушь.

Лен заставил себя отдышаться и немного успокоился.

— Да. Знаю. — Он опустил голову, посмотрел под ноги и сказал другим, спокойным и тихим голосом: — Серьезно? Ты не имел к этому никакого отношения. Это была какая-то гребаная сучка, которая искала, что бы ей украсть для своего дружка. Наверное, Кэти оказала сопротивление. И та сучка прикончила ее прямо на месте. Почему? Да просто так. Без всяких причин. Я бы хотел придумать какую-то причину, чтобы во всем этом был хоть какой-то смысл. Но ничего толкового на ум не приходит. Потому-то все так больно.

— Знаю, Лен. Знаю.

— Ладно, забудем. Все. Проехали.

— Все.

Лен закрыл глаза и покачал головой. Потом тяжело поднялся с кресла. За несколько мгновений он как-то вдруг резко постарел и осунулся.

— Мне надо идти.

— Ну так иди. Спасибо, что заскочил, — произнес Маркхэм. — Скажи до свидания, Ленни.

— До свидания, Ленни.

— Кстати, Лен...

— Что?

— В семидесятые Джек Николсон снялся в нескольких отличных фильмах, так что «Мар-вин Гарденс» был не последним. Кроме «Пассажира», был еще «Полет над гнездом кукушки», а также «Последний штрих».

— Верно. А мы об этом говорили?

— Да. Это я помню.

Глаза Лена снова блеснули.

— Ты прав. Семидесятые — это Золотой век, по крайней мере в кино.

— По меньшей мере Серебряный. Пока. Лен ушел.

Маркхэм все еще лежал, подтянув к груди колени, когда во дворе заурчал «фольксваген». Дэн вздрогнул, оглянулся, словно собираясь подняться, потом поправил лампу, чтобы свет падал на лист бумаги. В этом ярком желто-белом свете его рука казалась хрупкой, тонкой, с проступающими прожилками вен. Несколько секунд он рассматривал ее с холодной отстраненностью, затем нахмурился, взял ручку и внес исправления в уже написанные строки. Теперь они выглядели так:

Я пою о тебе

Твоих пепельно-серых глазах

Лице превратившемся

В выцветший плакат

Твоей коже

Мертвенным блеском манящей...

Что-то отвлекло его мысли, и он отложил ручку, отвел в сторону лампу и поднялся с кровати.

Телевизор стоял на столике в противоположном углу комнаты. Дэн отыскал шнур, нашел розетку. Потом отошел, ожидая, когда экран оживет.

Сначала, еще до появления «картинки», спальню наполнил голос ведущего выпуска новостей.

— В Северной Калифорнии установлена личность второй жертвы лесного пожара. Это Сэмю-эл Дэвид Карлайл, последние четыре года работавший в лесной службе. Что касается девушки...

Маркхэм внимательно вслушивался в сообщение. Когда новости закончились, он наклонился и, увидев красную кнопку на нижней панели, нажал ее. Встроенный видеоплейер тут же выбросил кассету. Маркхэм вернул ее на место и нажал другую кнопку — «воспроизведение».

Изображение запрыгало, но через несколько секунд стабилизировалось.

Маркхэм улыбнулся, увидев знакомое название. Когда поползли титры, он снова посмотрел на лист бумаги и написал на чистой стороне.

ДРУГИЕ.

Чуть пониже он добавил:

СКОЛЬКО ИХ?

Затем, подумав, приписал:

ЧИСЛО ЧЛЕНОВ ЦСС

И чуть ниже:

СКОЛЬКО ОБНАРУЖЕНО ТЕЛ.

Последняя надпись гласила:

ИДЕНТИФИКАЦИЯ ПО ЗУБАМ?

Он обвел кружком последнее предложение, отложил ручку и, откинувшись на стену, уставился в пространство под звуки женского голоса, обращавшегося к нему с экрана телевизора.

Я встречалась с зомби. Как-то странно звучит, да? Скажи мне кто-нибудь такое год назад, я бы, наверное, даже не поняла, о чем идет речь. Не уверена, что я знала тогда, кто такие зомби. Возможно, они представлялись мне тогда какими-то необычными, страшными, даже немного забавными. А началось все вполне заурядно...

Телевизор в гостиной тоже был включен, но на экране мелькали белые и серые снежинки.

Мурлыча что-то себе под нос, Ева заглянула в комнату по пути на кухню:

— Мальчики, пора кушать!

— Не сейчас, ладно, мам? — отозвался Эдди.

— Спасибо, миссис Маркхэм, — добавил Томми, подключавший к телевизору свою видеокамеру.

— Что смотрите?

— Да так, кое-что... это Томми снял...

— Может, стоит воспользоваться видеоплейером?

— Не тот формат, — объяснил Эдди.

— Тогда как вы будете смотреть?

— Прямо с камеры.

— Ну, делайте, как вам удобнее. Какая хорошая камера... Как твоя мама поживает, Томми?

— Спасибо, у нее все хорошо.

— А твой брат Майк?

— У него тоже все в порядке. Ему наложили гипс на руку. Но никаких обвинений предъявлять не стали.

— Да уж, этого еще не хватало! Полиция сама во всем виновата. Вам повезло, что все обошлось. Могло быть куда хуже.

— Я знаю, миссис Маркхэм.

— Хорошо. Ладно, ребята, вы знаете, где что взять, если проголодаетесь. — С этими словами она стала закрывать дверь.

— Мам...

— Да?

— Ты куда-то уходишь?

— Хочу полить сад. Скоро там все зазеленеет. Вот увидишь, к концу лета ты его просто не узнаешь.

— Тебе нужна моя помощь?

— По-моему, ты сегодня и так уже потрудился немало. Спасибо, Эдди.

Когда она ушла, Томми быстро подключил камеру к телевизору и нажал кнопку. По экрану побежали полосы, сменившиеся каким-то расплывчатым пятном. Разобрать что-либо было невозможно, и только голова Крысенка Рэгги выделялась четким силуэтом на сером фоне, как каменный идол какого-нибудь островного племени в предрассветный час.

— Ничего, — уныло сказал Томми.

— Ну и ладно, — успокоил его Эдди. — Раз ничего не получилось, то можно стереть и записать что-то другое.

— Подожди. Кажется, я что-то вижу...

— Ты ничего не видишь, потому что ничего не записалось. Мы ничего не видели. Понял?

Томми немного удивленно поглядел на друга:

— Хорошо.

Эдди отключил камеру.

— Можешь взять на время, если хочешь, — предложил Томми.

— Мне нужно закончить сочинение. Ты-то свое уже дописал или?..

— Еще не начинал.

— Последний срок — пятница, не забыл? А сегодня уже четверг.

— Сделаю потом. Все равно завтра я в школу не пойду. Останусь дома, может быть, маме понадобится помощь.

— Тебе повезло, — вздохнул Томми. — Отец у тебя не зануда, и старшего брата нет... а мама... Она даже не ругается сегодня.

— Да. Убрала у меня в комнате. Навела там полный порядок. Сказала, что купит мне все, что я только захочу.

— С чего бы это?

— Потому что я ей помог.

— Во дворе?

— Кому-то же надо было там прибрать, — сказал Эдди и как-то странно, невесело, в совершенно не свойственной ему манере усмехнулся, как будто знал нечто такое, рассказать о чем не мог пока никому, даже своему лучшему другу.

* * *

Ева подсоединила разбрызгиватель к шлангу и включила воду. Она смыла пыль и копоть с задней стены дома, но не добралась до крыши, на которой лежал слой пепла, потому что для этого ей понадобилась бы лестница. Потом она щедро полила кусты, деревья и траву, чтобы та росла и побыстрее скрыла ужасную яму. Даже после того, как ее забросали землей, пятно бросалось в глаза и, несомненно, привлекло бы внимание любого, кто зашел бы на задний двор. Теперь, когда все было скрыто слоем земли, Ева надеялась, что скоро вырастет новая трава, что побеги плюща лягут густым зеленым ковром и через несколько недель двор станет таким, каким был многие годы до этого.

Она подняла шланг вверх, и струя воды дугой прорезала неподвижный воздух, а в мелких каплях, повисших на мгновение над двором, вспыхнула радуга, словно указывавшая путь к котелку с золотом, найти который мог лишь тот, кто знал, где копать.

Ева опустила шланг и открыла кран до предела, поливая землю, пропитывая живительной влагой все ее поры, смывая все лишнее, загоняя вглубь всю органику, чтобы она смогла переродиться, стать плодородной почвой. Вода возродит ее к жизни и поможет построить здесь другой мир, если они все-таки решат не продавать этот дом.

Хлопнула дверь.

Ева закрыла воду, положила шланг на землю и направилась к дому.

Войдя в холл, она увидела, что Эдди сидит в своей комнате за столом.

— Где Томми?

Услышав ее голос, мальчик поспешно убрал в папку какой-то листок.

— Ему надо было идти домой.

— Вот как? Жаль. Я хотела передать привет его маме. Ладно, позвоню ей как-нибудь позже... Над чем ты работаешь?

— Мне нужно написать статью в наш школьный журнал.

— Отлично. Обязательно дай мне ее прочитать, когда закончишь.

— Конечно. — Мальчик повернулся и посмотрел на нее. — Что ты делаешь, мам?

Она спокойно выдержала его взгляд и, помолчав, ответила:

— Заканчиваю убирать во дворе.

Он поднял голову:

— Тебе помочь?

— Не сейчас. Я поработаю еще немного, и скоро все будет так, как и было.

— Ты в этом уверена?

Со стола на пол спрыгнул котенок и, подняв хвост, потерся о ногу Евы. Она наклонилась, подхватила его на руки, посадила на ладонь и поцеловала в розовый носик.

— Мой смелый малютка! — Ева посмотрела на сына. — Посмотрим.

— Хорошо; мам. Раз ты так говоришь...

Он опустил голову и развернул стул:

— Пойду посмотрю, как там отец.

* * *

Он сидел неподвижно, пока не услышал их голоса в спальне.

Тогда он снова раскрыл папку.

В ней лежали два листа бумаги, почти насквозь протершиеся по линии сгиба. На пожелтевших конвертах, с наклеенными еще до его рождения марками, не было обратного адреса, но на обоих значилось имя получателя — Джуди Риос.

Первый лист был отпечатанным на машинке и неподписанным письмом. Стиль мог показаться телеграфно-коротким, рубленым, а содержание сводилось к перечислению деталей и событий одного вполне заурядного дня, как будто в самой банальности, обыденности описаний мог при их перенесении на бумагу открыться некий глубокий смысл. Письмо не было любовным в точном значении этого слова, но из него явствовало, что мужчина и женщина знали друг друга очень хорошо, возможно, даже интимно. Язык отличался прямотой, но суть ускользала, как будто реальный смысл надлежало искать не в словах, а в промежутках между ними, в недосказанном.

На другом листке было напечатано стихотворение. Его последняя часть звучала так:

Твоей коже,

Мертвенным блеском манящей

И рассыпающейся, словно

Высохшая пудра.

И все же я пою о тебе,

О губах, мне принесших

Прохладу и сладость цветка,

Ожившего в пустыне,

Всколыхнувшего боль и надежду

На встречу с тобой, пусть даже во сне.

Подпись также отсутствовала.

Закончив читать, он остался сидеть, ожидая, когда голоса в спальне стихнут, а дверь закроется.

Потом он поднялся, подошел к кровати и, пошарив возле стены, вытащил спрятанный там рюкзак. Он положил на место письмо и стихотворение и уже начал застегивать клапан, когда неожиданно для себя самого вытащил из рюкзака тенниску с надписью «Грейтфул Дэд», поднес ее к лицу и вдохнул ее запах. Потом затолкал ее на самое дно и убрал рюкзак в тайник.

После это он вернулся к столу и выдвинул верхний ящик.

Внутри лежал автоматический пистолет.

Он вытащил обойму, проверил, все ли патроны на месте и не нужно ли обойму перезаряжать, затем старательно и методично стер все отпечатки, воспользовавшись для этого полой рубашки. Он положил оружие точно на прежнее место, словно повторяя ставший привычным ритуал, задвинул ящик и запер его на ключ.

Потом вышел из комнаты.

Он взял видеокамеру и медленно, глубоко задумавшись, направился к заднему крыльцу. На веранде все еще работали стиральная и сушильная машины. Так же они работали и утром, и почти всю неделю, перекручивая одну закладку белья за другой, а может быть, терзая одну и ту же. Воздух был неприятно влажный и теплый. Он приоткрыл дверь и выглянул во двор.

Из шланга на холмик над засыпанной ямой стекала вода, и комья свежей утрамбованной глины отвалились от кучи и нехотя сползали вниз, в лужу грязи.

Он подошел к шлангу и перекрыл кран.

Потом сел на крыльцо и долго, изучающе смотрел на холмик. Подняв камеру, навел видоискатель.

* * *

В этот же день. Кладбище.

Крупный план — прямоугольный участок. Ни на нем самом, ни рядом с ним не растет трава.

Молодой человек — Эдвард, подросток, а не мальчик, симпатичный, настороженно приближается к могиле. Он похож на юного поэта — чуткий, впечатлительный, терзаемый душевными муками.

Он опускается на колени и берет с могильного холмика горсть земли. Пальцы сжимаются — его захлестывают эмоции. Пыль просачивается сквозь пальцы тонкими струйками.

Эдвард (плача):

— Почему... почему?..

Следующий кадр — надгробная плита в изголовье могилы.

Крупный план — надпись на граните, почти вся заляпанная грязью, кроме первой буквы имени: "С".

Ниже:

УПОКОЙСЯ С МИРОМ

Даты рождения и смерти неразборчивы. Он ударяет кулаком по гранитной плите.

Эдвард:

— Прости... прости...

Я не знал, кто ты.

А теперь уже слишком поздно!

Я совсем не знал тебя!..

Земля на могиле шевелится, поднимается — словно кто-то, похороненный там, пытается восстать из мертвых и прорваться в мир живых...

Внезапно снизу, из глубины показывается лезвие ножа...

И пронзает его — входя точно в адамово яблоко и выходя чуть ниже затылка.

* * *

Он опустил камеру.

Земля не шелохнулась. Холмик остался таким, как прежде.

Он положил камеру на колени. Напряженное, но в то же время смиренное выражение, словно маска, застыло на его лице. Вечер угасал. Темнело. А он все сидел и, казалось, был готов сидеть еще очень долго, даже после наступления заката, может быть, всю ночь, если понадобится, в ожидании некоего знака.