Дэвид Эддингс

Часовые Запада


ПРОЛОГ

являющийся рассказом о событиях, в результате которых Белгарион

взошел на Ривский трон, и о том, как он уничтожил ненавистного бога Торака.

<p>ПРОЛОГ</p> <p>являющийся рассказом о событиях, в результате которых Белгарион</p> <p>взошел на Ривский трон, и о том, как он уничтожил ненавистного бога Торака.</p>

Из Легенд Алории.

И было сказано, что после того, как семь богов создали мир, они жили в мире и согласии со всеми избранными ими человеческими расами. Лишь Ул, отец богов, оставался один до тех пор, пока Горим, вождь тех, у кого не было бога, не взобрался на высокую гору и не принялся его умолять. Тогда сердце Ула растаяло, и он поднял к себе Горима и поклялся быть его богом и богом его народа, улгов.

Бог Алдур, отдалившись от всех, учил Белгарата и других апостолов властвовать над Словом и Волей. И настало время, когда Алдур создал камень, круглый, как шар, размером не больше чем сердце ребенка. Люди нарекли этот камень Шаром Алдура, и был он исполнен огромной силы, ибо сама Неизбежность, существовавшая с начала времен, воплотилась в нем. Торак, бог народов Ангарака, превыше всего жаждал власти и почестей, ибо для него существовала другая Неизбежность. Узнав про Шар, он потерял покой, ибо страшился, что тот воспрепятствует достижению его цели. И тогда отправился он к Алдуру и умолял его уничтожить камень. И когда Алдур отказался, Торак обманом похитил у него камень.

Тогда Алдур созвал своих братьев, и они, собрав могучую армию своих приверженцев, отправились на бой с Тораком. Но Торак, видя, что его ангаракам не победить, поднял Шар и с помощью его силы расколол мир. Так возникло Восточное море, отделившее Торака от его врагов.

Но Шар разгневался на то, что Торак использовал его подобным образом, и наслал на него огонь, загасить который было невозможно. Левая рука Торака обуглилась, левая щека обгорела и сморщилась, а левый глаз воспламенился и с тех пор всегда пылал огнем в память о гневе могущественного Шара.

Торак в бешенстве увел своих людей в Маллорейские степи, и его люди выстроили ему в Хтол-Мишраке город, который был назван Городом Ночи, ибо Торак спрятал его под необъятным облаком. Там, запершись в железной башне, Торак разговаривал с Шаром, тщетно пытаясь уменьшить его ненависть к себе.

Так продолжалось две тысячи лет. Затем Черек Медвежьи Плечи, король алорийцев, спустился в Долину Алдура, чтобы сообщить Белгарату-волшебнику, что путь на север свободен. Они вместе выступили из Долины, и с ними были три могучих сына Черека — Драс Бычья Шея, Алгар Быстрые Ноги и Рива Железная Хватка. Пробравшись через болота, где Белгарат, обратившись в волка, указывал им дорогу, они добрались до Маллореи. Под покровом ночи они проникли в железную башню Торака. И пока искалеченного бога, погруженного в беспокойную дремоту, преследовали кошмарные сновидения, они прокрались в комнату, где он держал Шар, запертый в железной шкатулке. Рива Железная Хватка, в чьем сердце не было дурных намерений, взял Шар, и они отправились обратно на Запад.

Пробудившись, Торак обнаружил, что Шар исчез, и отправился в погоню. Но Рива поднял Шар над головой, и его гневное пламя устрашило Торака. Тогда смельчаки беспрепятственно покинули Маллорею и вернулись в свои родные земли.

Белгарат разделил Алорию на четыре королевства. Тремя он поставил править Черека Медвежьи Плечи, Драса Бычью Шею и Алгара Быстрые Ноги. Рива Железная Хватка получил Шар Алдура, и его Белгарат послал на Остров Ветров.

Белар, бог алорийцев, спустил с неба две звезды, и из них Рива сковал огромный меч и вделал Шар в его рукоять. И повесил он меч в Тронный зал цитадели, чтобы тот на вечные времена служил Западу защитой от козней Торака.

Белгарат же, вернувшись домой, узнал, что жена его, Поледра, родила ему двух дочерей-близнецов и покинула этот мир. В неизбывной печали пребывал Белгарат. Уединившись от всего мира, он посвятил себя воспитанию дочерей, которых назвал Полгара и Белдаран. А когда они достигли совершеннолетия, он послал Белдаран к Риве Железной Хватке, чтобы она стала его женой и родоначальницей Ривской династии. Полгару же он оставил при себе и обучил ее искусству волшебства.

Лишившись Шара, Торак в ярости разрушил Город Ночи и разделил ангараканцев на мургов, надракийцев и таллов, которых отправил жить в глухие степи на Западном побережье Восточного моря. Маллорейцы же остались, чтобы держать в подчинении весь материк, на котором они жили. В довершение всего он приказал своим священникам-гролимам зорко следить за порядком, карать отступников и приносить ему человеческие жертвы.

Прошло много веков. Затем Зедар-Отступник, служивший Тораку, вместе с Салмиссрой, королевой Найса, подослал на Остров Ветров наемников, чтобы те убили Горека, потомка Ривы, и истребили всю его семью. Так и было сделано, и хотя некоторые говорили, что одному ребенку удалось избежать этой участи, никто, однако, не мог утверждать этого наверняка.

Осмелевший после смерти стража Шара, Торак собрал свои орды и пошел войной на Запад, намереваясь поработить жившие там народы и вновь обрести Шар. На равнинах Арендии, при Bo-Мимбре, орды ангараканцев сошлись с армиями Запада в жесточайшей схватке. И тогда Бренд, ривский сенешаль, прикрепив Шар к своему щиту, встретился с Тораком в единоборстве и поверг искалеченного бога. Ангараканцы при виде этого пали духом и были разбиты и уничтожены. Но под покровом ночи, когда короли Запада праздновали победу, Зедар-Отступник похитил тело Торака. Затем Верховному Священнику улгов, звавшемуся, как и все предыдущие Верховные Священники, Горимом, открылось, что Торак не убит, а погрузился в сон до тех пор, пока новый потомок Ривы снова не сядет на трон в зале РИВСКОГО короля.

Короли Запада думали, что род Ривы погиб и династия оборвалась. Но Белгарату и Полгаре было известно лучше. Ведь это они скрыли сына Горека и его потомков от многих поколений людей. Ибо из древних пророчеств им открылось, что время для возвращения ривского короля еще не наступило.

Прошли еще долгие века. Затем, в безвестном городе на краю света, Зедару-Отступнику встретилось невинное дитя, и он вознамерился взять это дитя и отправиться с ним на Остров Ветров. Он надеялся, что невинность ребенка позволит ему снять Шар Алдура с рукояти меча ривского короля. Все случилось так, как он хотел, и Зедар вместе с ребенком и Шаром умчался на Восток.

Полгара-волшебница жила в тиши и забвении на ферме в Сендарии с маленьким мальчиком, называвшим ее тетушкой Пол. Мальчик этот был Гарион, последний осиротевший потомок Ривской династии, но он ничего не ведал о своем происхождении.

Когда Белгарат узнал, что Шар украден, он поспешил в Сендарию, чтобы уговорить свою дочь отправиться на поиски Зедара и Шара. Полгара не хотела оставлять мальчика с чужими людьми, и поэтому Гарион отправился в путь вместе с тетушкой Пол и Белгаратом, которого звал дедушкой и чьи необыкновенные истории он так любил слушать, когда волшебник заезжал к ним на ферму.

Дарник, тамошний кузнец, тоже захотел поехать с ними. Вскоре присоединились Бэрак Черекский и Хелдар Драснийский, которого люди прозвали Шелк. Со временем на поиски Шара вместе с ними отправились также и другие: Хеттар, предводитель алгарийских коневодов, Мендореллен, мимбрийский рыцарь, и Релг, улгский фанатик. И, как казалось, по чистой случайности принцесса Сенедра, поссорившись со своим отцом, Рэн Боуруном XXIII Толнедрийским, убежала из его дворца и присоединилась к ним, хотя ей и не было ничего известно о цели путешествия. И таким образом собрались все, кому было предсказано найти Мринские рукописи.

Их поиски привели их в Лес Дриад, где на пути у них встал мургский гролим Ашарак, который давно уже тайно следил за Гарионом. Тогда голос пророчества возвестил Гариону, что он должен поразить Ашарака своей рукой и своей Волей. И Ашарака пожрало пламя. И так Гарион узнал, что обладает даром волшебства. Полгара возрадовалась и сообщила ему, что отныне он нарекается Белгарионом, как и подобает волшебнику, ибо она знала, что минули века ожидания и что Гарион является тем, кому, согласно древним предсказаниям, суждено взойти на Ривский трон.

Зедар-Отступник поспешно бежал прочь от Белгарата. При этом он неосмотрительно вступил во владения Ктучика, Верховного Священника западных гролимов. Подобно Зедару, Ктучик был учеником Торака, но они уже долгие годы враждовали друг с другом. Когда Зедар перевалил через горы Хтол-Мургоса, Ктучик поджидал его в засаде и отбил у него Шар Алдура и ребенка, который в силу своей невинности мог коснуться Шара и остаться в живых.

Белгарат продолжал разыскивать следы Зедара и Шара, однако Белтира, еще одна ученица Алдура, передала ему новость о том, что теперь Шар и ребенок находятся у Ктучика. Остальные направились в Найс, где по приказу Салмиссры, королевы Страны змей, Гариона схватили и доставили к ней во дворец. Но Полгара освободила его, а Салмиссру превратила в змею, чтобы, оставаясь в достойном ее образе, вечно правила она своими подданными.

Белгарат, воссоединившись с остальными, повел их в трудный путь к темному городу Рэк-Хтол, возведенному на вершине горы в Мургской пустыне. С трудом взобравшись на гору, они лицом к лицу столкнулись с Ктучиком, который поджидал их с ребенком и с Шаром. Белгарат вызвал Ктучика на состязание в колдовстве. И когда Ктучик, будучи не в силах признать поражение, нанесенное искусством Белгарата, применил запретное заклинание, его чары пали на него самого. Бесследно сгинул Ктучик, сраженный собственной гордыней.

От такого потрясения обрушились стены Рэк-Хтола. Пока город гролимов, содрогаясь, разлетался на камни, Гарион схватил доверчивого ребенка, державшего Шар, и вынес его в безопасное место. Они бежали, спасаясь от преследования Таур-Ургаса, короля мургов, и его полчищ. Но, когда они достигли алгарийской земли, алгарийцы выступили против мургов и разгромили их. Тогда наконец Белгарат смог вернуться на Остров Ветров, чтобы возвратить Шар на отведенное ему место.

Там, в Тронном зале ривского короля, ребенок, которого они назвали Эррандом, вложил Шар Алдура в руку Гариону, и тот, встав на трон, вставил Шар обратно в рукоять огромного Ривского меча. И когда он это сделал, Шар охватило пламя, а сам меч засиял холодным голубым огнем. По этим знакам все увидели, что Гарион и есть на самом деле истинный наследник Ривского трона, и его провозгласили королем Ривским, Повелителем Запада и Хранителем Шара.

Вскоре, в соответствии с соглашением, подписанным после битвы при Во-Мимбре, юноша с никому не известной сендарийской фермы, ставший ривским королем, был помолвлен с принцессой Сенедрой. Но прежде, чем смогла состояться свадьба, Гарион, повинуясь голосу пророчества, пошел в комнату с документами и достал список Мринских рукописей.

И этим древним пророчеством ему было предназначено взять Ривский меч и вступить в сражение с богом Тораком, чтобы убить или быть убитым, и тем самым решить судьбу мира. Ибо после коронации Гариона Торак начал пробуждаться от долгой дремоты, и в этой встрече должно было решиться, какое же из пророчеств и какая же из двух противоречащих друг другу Неизбежностей возобладает.

Гарион знал, что к его услугам огромная армия, с которой он может с легкостью завоевать Восток. Но хотя страх и переполнял его сердце, он решил, что в одиночку должен выступить навстречу опасности. Его сопровождали лишь Белгарат и Шелк. Ранним утром выступив из ривской цитадели, они пустились в долгий путь на Север, к темным руинам Города Ночи, где лежал искалеченный Торак.

Но принцесса Сенедра отправилась к королям Запада и уговорила их объединить усилия и отвлечь силы ангараканцев, чтобы Гарион не подвергался опасности. Вместе с Полгарой она прошествовала по Сендарии, Арендии и Толнедре, собирая и ведя за собой могущественную армию, чтобы противостоять врагам с Востока.

Они встретились на равнине, у города Тул-Марду. Армии Сенедры, зажатой между силами маллорейского императора Закета и сумасшедшего короля мургов Таур-Ургаса, грозило уничтожение. Но Хо-Хэг, Верховный предводитель алгарийских кланов, убил Таур-Ургаса, а надракийский король Дроста-Лек-Тан зашел с тыла, давая Сенедре возможность отступить.

Однако Сенедра, Полгара, Дарник и мальчик Эрранд были схвачены и отправлены к Закету, который послал их на суд к Зедару в разрушенный город Хтол-Мишрак. Зедар убил Дарника, и, когда Гарион прибыл туда, Полгара рыдала над его безжизненным телом.

Белгарат победил в поединке Зедара и замуровал его в скалы глубоко под землей. Но к тому времени Торак уже полностью пробудился. Две Неизбежности, с начала времен противопоставленные друг другу, встретились на развалинах Города Ночи.

И там, во Тьме, Гарион, Дитя Света, убил Торака, Дитя Тьмы, пылающим Ривским мечом, и темное пророчество ушло в небытие.

За телом Торака пришли Ул и шесть оставшихся богов. И Полгара умоляла их вернуть Дарника к жизни. Они с неохотой согласились. Но так как ей пока не подобало превосходить Дарника в способностях, они наградили его даром волшебства.

Затем они вернулись в город Риву. Белгарион женился на Сенедре, а Полгара взяла в мужья Дарника. Шар снова занял свое место, чтобы охранять Запад. И война богов, королей и народов, длившаяся семь тысячелетий, закончилась.

Так думали люди.


Часть первая

ДОЛИНА АЛДУРА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

<p>Часть первая</p> <p>ДОЛИНА АЛДУРА</p>
<p>Глава 1</p>

Весна в горах была, поздняя. Дожди уже прошли, и земля оттаяла после суровых морозов. Согретые мягким прикосновением солнца, влажные коричневые поля покрылись нежно-зеленым кружевом первых весенних побегов, пробудившихся от зимнего сна. В одно ясное раннее утро, когда воздух был все еще прохладен, но окрасившееся позолотой небо предвещало чудесный день, мальчик Эрранд вместе со своей семьей выехал из маленькой гостиницы, расположенной в одном из наиболее спокойных районов шумного портового города Камаара на южном побережье королевства Сендария. У Эрранда никогда раньше не было семьи, и ощущение того, что он теперь не один на белом свете, что он отныне принадлежит этой маленькой, тесно сплоченной группе людей, которых объединяют любовь и взаимопонимание, переполняло его счастьем и делало прекрасным все вокруг. Тем более что им предстояла не увеселительная прогулка. Они ехали домой. Точно так же, как у Эрранда никогда не было семьи, у него не было и дома; и хотя он еще не видел усадьбы в Долине Алдура, куда они направлялись, он тем не менее стремился туда всей душой, страстно желая обнять и расцеловать там каждый камень, каждый куст, каждое дерево, словно друзей, с которыми много лет находился в разлуке.

Около полуночи с Моря Ветров налетел шквальный ветер. Дождь чисто умыл серые мощеные улицы и высокие с черепичными крышами здания в Камааре и прекратился так же неожиданно, как и начался. Крепко сколоченный фургон, который Дарник-кузнец после тщательного осмотра купил два дня назад, медленно двигался по узким улицам Камаара. Эрранд, примостившись среди мешков с едой и утварью, наваленных на стоявшую в фургоне кровать, вдыхал едва уловимый солоноватый запах гавани и разглядывал голубоватые тени, падавшие от домов с красными крышами. Фургоном конечно же правил Дарник, державший поводья в своих сильных загорелых руках с той основательностью, с которой брался за любое дело, и его отточенные движения вселяли чувство уверенности и спокойствия.

Одна только крепконогая и довольно покладистая кобыла, на которой ехал верхом Белгарат-волшебник, явно не разделяла этого чувства полной безопасности. Белгарат по своему обыкновению накануне засиделся в питейном заведении и теперь трясся в седле словно куль с овсом, даже не пытаясь следить за дорогой. Кобыла, тоже недавно купленная, еще не успела привыкнуть к особенностям своего нового хозяина и была обеспокоена его почти агрессивным невниманием. Она прижимала уши, фыркала, часто поводила глазами, как будто пыталась понять, чего хочет этот неподвижный тюфяк, взгромоздившийся ей на спину.

Дочь Белгарата, известная всему миру как волшебница Полгара, неодобрительно посматривала на своего отца, которого общими усилиями удалось разбудить, взгромоздить на лошадь и заставить взять в руки повод, и пока что воздерживалась от комментариев. Одетая в простое серое шерстяное платье и плащ с накидкой, она сидела рядом с Дарником, который лишь несколько недель назад стал ее мужем. Она убрала в дорожные сундуки синие бархатные платья, украшения и отороченные дорогими мехами накидки — все, что составляло ее привычный гардероб в Риве, и с каким-то даже облегчением сменила эти наряды на более простую одежду. Полгара отнюдь не питала отвращения к роскошным одеяниям, и, когда того требовал случай, она выглядела в них более царственно, чем любая королева в мире. Однако на этот раз она почти с наслаждением облачилась в эти скромные одеяния, поскольку они соответствовали тому, что она уже долгие века намеревалась совершить.

В отличие от своей дочери Белгарат всегда одевался только исходя из соображений удобства. То, что у него на ногах были разные сапоги, не свидетельствовало ни о его бедности, ни о небрежности. Это было обусловлено скорее сознательным выбором, так как левый сапог из одной пары прекрасно сидел на левой ноге, а парный ему жал на пальцы, в то время как правый сапог — из другой пары — подходил как нельзя лучше, а его собрат натирал пятку. Примерно так же обстояло дело и с одеждой. Он был безразличен к заплатам на коленях, равнодушен к тому, что принадлежал к числу тех немногих, кто использовал веревку в качестве ремня, и его совершенно устраивала старая туника, такая помятая и засаленная, что разве только очень неразборчивому человеку не пришла бы в голову мысль немедленно пустить ее на тряпки.

Огромные дубовые ворота Камаара были распахнуты, ибо война, бушевавшая в долинах Мишрак-ак-Тулла, в нескольких сотнях миль к востоку, закончилась. Войска, поднятые принцессой Сенедрой на борьбу в этой войне, вернулись к сторожевой службе, и в королевствах Запада воцарился мир. Белгарион, король Ривский и Повелитель Запада, снова взвалил на себя груз государственных забот, а Шар Алдура снова занял свое почетное место над троном ривских королей. Изуродованный бог Ангарака был мертв, а вместе с ним исчезла и угроза, нависавшая над Западом в течение нескольких эр.

Охранники на городских воротах пропустили новую семью Эрранда без лишних церемоний, и вся компания, покинув Камаар, вступила на прямую широкую имперскую дорогу, ведущую на восток, по направлению к Мургосу и заснеженным горам, отделявшим Сендарию от земель, где обитали алгарийские коневоды.

Птицы вспархивали из придорожных кустов и кружили прямо над головами путников, развлекая их мелодичным пением и заливистыми трелями. Полгара, наклонив голову, так что солнце ярко озарило безупречные черты ее лица, прислушалась.

— Что они говорят? — спросил Дарник. Она слегка улыбнулась.

— Так, болтают, — ответила она своим бархатистым голосом. — Птицы любят поболтать. Они рады, что наступило утро, что светит солнце и что они уже свили себе гнезда, а большинство из них рассказывают про свои яйца и будущих птенчиков. Птицам всегда не терпится рассказать про своих птенчиков.

— И конечно, они рады видеть тебя, правда?

— Надеюсь, что рады.

— Как ты думаешь, ты сможешь как-нибудь научить меня понимать их язык?

Полгара улыбнулась ему в ответ.

— Если хочешь. Но ты знаешь, этим знаниям трудно найти практическое применение.

— Возможно, много чего не вредно было бы знать, чему не найти практического применения, — произнес он совершенно бесстрастным голосом.

— Ах, мой Дарник, — с любовью произнесла она, прижавшись к его плечу, — знаешь, какая ты прелесть?

Эрранд, сидя позади них среди мешков, коробок и инструментов, которые Дарник так тщательно отобрал в Камааре, улыбнулся, почувствовав себя причастным к той глубокой и нежной привязанности, которая связывала их. Эрранд не привык к нежности. Его воспитывал, если можно это так назвать, некий Зедар, человек, в чем-то похожий на Белгарата. Зедар однажды наткнулся на маленького мальчика, заблудившегося в лабиринте узких улочек какого-то захолустного города, и зачем-то взял его с собой. Мальчика кормили и одевали, но никто с ним не занимался, не учил читать и писать, даже не разговаривал, и единственные слова, с которыми обращался к нему его опекун, были: «У меня для тебя есть поручение, мальчик». Поскольку других слов он не слышал, единственное, что мог сказать ребенок, когда его нашли Дарник и Полгара, было «Эрранд»*1. А так как они не знали, как его зовут, то это слово и стало его именем.

Взобравшись на гребень холма, путники ненадолго остановились, чтобы дать передохнуть запряженным в фургон лошадям. Удобно устроившись в фургоне, Эрранд любовался красивейшими пейзажами, представшими перед его взором: обширные пространства тщательно разгороженных бледно-зеленых полей, освещенные косыми лучами утреннего солнца, остроконечные шпили башен и красные крыши домов Камаара, изумрудные воды гавани, в которой стояли корабли из полдюжины королевств.

— Тебе не холодно? — спросила его Полгара. Эрранд покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Спасибо. — Слова давались ему уже легче, хотя говорил он все еще редко.

Белгарат развалился в седле, рассеянно почесывая свою короткую белую бороду. Он прищурил затуманенные глаза, которым, очевидно, больно было глядеть на яркое солнце.

— Мне нравится начинать путешествие, когда светит солнышко, — произнес он. — Это всегда предвещает удачную поездку. — Он скорчил гримасу. — Правда, не знаю, для кого оно светит так ярко.

— Мы себя неважно чувствуем, папочка? — язвительно спросила его Полгара.

Он, обернувшись, сурово поглядел на дочь.

— Ну, давай уж, Пол, выкладывай все, что хочешь сказать. А то ведь ты не успокоишься.

— Ну что ты, папочка! — воскликнула она и широко раскрыла глаза, изображая самое невинное удивление. — Почему ты думаешь, что я собираюсь что-то сказать?

Белгарат усмехнулся.

— Я уверена, что ты и сам уже готов признать, что вчера хватил лишнего, — продолжала она. — Или тебе надо услышать это от меня?

— Да, я сейчас не в настроении тебя слушать, Полгара, — отрезал он.

— Ах ты, бедняжка, — сказала она с насмешливым сочувствием. — Хочешь, я намешаю тебе чего-нибудь для бодрости?

— Спасибо, не надо, — ответил он. — У меня после твоих снадобий еще неделю во рту стоит привкус. Пусть лучше голова поболит.

— Если лекарство не горчит, значит, оно не действует, — возразила Полгара, откидывая на плечи капюшон. У нее были длинные волосы цвета воронова крыла и лишь над левой бровью сверкал один белоснежный локон. — Я же тебя предупреждала, папа, — безжалостно произнесла она.

— Полгара, — проговорил волшебник дрогнувшим голосом, — может, мы обойдемся без «я же тебя предупреждала»?

— Ты ведь слышал, что я его предупреждала, Дарник? — обратилась Полгара к мужу.

Дарник едва удерживался от смеха, слушая шутливые пререкания отца и дочери.

Старик вздохнул, затем полез за пазуху и достал оттуда флягу. Вытащив зубами пробку, он сделал большой глоток.

— Папочка, — с отвращением произнесла Полгара, — тебе что, мало вчерашнего?

— Мало, если мы не переменим тему. — Он протянул флягу зятю. — Дарник? — предложил он.

— Спасибо, Белгарат, — ответил тот, — но для меня рановато.

— Пол? — продолжал Белгарат, предлагая дочери отхлебнуть глоточек.

— Не кривляйся.

— Как хочешь, — пожал плечами Белгарат и, заткнув флягу пробкой, запихнул ее назад. — Ну что, двинулись? — предложил он. — До Долины Алдура еще очень далеко. — И он легким толчком тронул с места коня.

Не успел фургон спуститься с холма, как Эрранд, обернувшись назад к Камаару, увидел, как из ворот выехал отряд всадников. По-видимому, на многих из них были надеты доспехи из полированной стали. Эрранду пришла было в голову мысль сказать об этом, но он передумал. Он снова откинулся на мешки и поглядел в высокое синее небо с пушистыми барашками облаков. Эрранд любил утро. По утрам день еще полон радостных надежд. Разочарования наступают позже.

Не успели они проехать и мили, как выехавшие из Камаара солдаты нагнали их. Командовал отрядом сендариец, однорукий офицер с хмурым лицом. Когда его воины поравнялись с фургоном, он проскакал вперед.

— Ваша милость, — официально приветствовал он Полгару, слегка поклонившись из седла.

— Генерал Брендиг, — отвечала она, приветствуя его легким кивком, — рано вы сегодня встали.

— Солдаты почти всегда рано встают, ваша милость.

— Брендиг, — раздраженно произнес Белгарат, — это что — совпадение или вы нас преследуете?

— В Сендарии всегда полный порядок, старейший, — вежливо отвечал Брендиг. — В наших делах совпадений не бывает.

— Так я и думал, — поморщился Белгарат. — Ну и что на этот раз нужно Фулраху?

— Его величество просто счел необходимым предоставить вам эскорт.

— Я знаю дорогу, Брендиг. В конце концов, я уже несколько раз проделывал этот путь.

— Не сомневаюсь, почтеннейший Белгарат, — вежливо согласился Брендиг. — Эскорт — это свидетельство дружбы и уважения.

— Вы, по-видимому, будете настаивать?

— Приказ есть приказ, старейший.

— Нельзя ли обойтись без «старейшего»? — горестным тоном спросил Белгарат.

— Сегодня утром мой отец ощущает тяжесть своих лет, генерал, — улыбнулась Полгара. — Всех семи тысяч.

Брендиг едва сдержал улыбку.

— Конечно, ваша милость.

— А почему мы сегодня так официально держимся, господин Брендиг? — обратилась она к нему. — По-моему, мы достаточно хорошо знаем друг друга, чтобы обойтись без этой церемонной чепухи.

Брендиг испытующе поглядел на нее.

— Помните, как мы впервые встретились? — спросил он.

— Насколько я припоминаю, в тот момент вы нас как раз арестовывали, — с легкой усмешкой ответил Дарник.

— Ну, — Брендиг неловко кашлянул, — не совсем так, господин Дарник. На самом деле я просто передавал вам приглашение его величества посетить его дворец. Во всяком случае, госпожа Полгара — ваша несравненная супруга — представилась как герцогиня Эратская, если вы помните.

Дарник кивнул.

— Да, верно, в самом деле.

— Мне недавно представился случай заглянуть в старые геральдические книги, и я обнаружил нечто весьма примечательное. Известно ли вам, господин Дарник, что ваша супруга и на самом деле герцогиня Эратская?

— Пол? — В голосе Дарника слышалось недоверие.

Полгара пожала плечами.

— Я почти забыла, — сказала она. — Это было так давно.

— И тем не менее ваш титул и сейчас действителен, ваша милость, — заверил ее Брендиг. — Каждый землевладелец в округе Эрат каждый год платит небольшой взнос, который идет на ваш счет в Сендаре.

— Какая тоска, — сказала она.

— Погоди-ка минутку, Пол, — перебил ее Белгарат, внезапно оживившись. — Брендиг, и сколько там на счету у моей дочери, если округлить?

— Несколько миллионов, как я понимаю, — отвечал Брендиг.

— Так, — раскрывая глаза, проговорил Белгарат. — Так, так, так…

Полгара смерила его пристальным взглядом.

— Что у тебя на уме, отец? — спросила она напрямик.

— Я просто очень рад за тебя, Пол, — вдохновенно произнес он. — Любой отец был бы рад узнать, что у его дочери так хорошо идут дела. — Он опять повернулся к Брендигу. — Скажи-ка мне, генерал, а кто распоряжается состоянием моей дочери?

— Им управляет верховная власть, Белгарат, — ответил Брендиг.

— Какое тяжелое бремя для бедного Фулраха, — задумчиво проговорил Белгарат, — принимая во внимание, что у него еще куча других забот. Возможно, мне следует…

— Не беспокойся, Старый Волк, — оборвала его Полгара.

— Я просто подумал…

— Да, папочка. Я знаю, что ты подумал. Оставь в покое эти деньги.

Белгарат вздохнул.

— Мне никогда не доводилось быть богатым, — произнес он с грустной задумчивостью.

— Значит, ты не будешь сожалеть об этих деньгах, правда?

— Тяжелая ты женщина, Полгара, — бросить своего старика отца в такой нищете.

— Ты жил без денег и имущества тысячелетиями, отец. Я почему-то вполне уверена, что ты не пропадешь.

— А как ты сделалась герцогиней Эратской? — спросил Дарник у жены.

— Я оказала некую услугу герцогу Во-Вакунскому, — ответила та, — которую никто, кроме меня, оказать не мог. Он был мне очень признателен.

Дарник, казалось, был ошеломлен.

— Но ведь Во-Вакун был разрушен много тысяч лет назад, — возразил он.

— Да, я знаю.

— Нелегко же мне будет ко всему этому привыкнуть.

— Ты же знал, что я не похожа на других женщин, — сказала она.

— Да, но…

— Тебе что, правда важно, сколько мне лет? Это что-нибудь меняет?

— Нет, — быстро сказал он. — Ни капельки.

— Тогда пускай тебя это не волнует.

Они двигались небольшими переходами по южной Сендарии, останавливаясь на ночь в удобных и хорошо оборудованных гостиницах, управляемых толнедрийскими легионерами, которые патрулировали и содержали в порядке Имперский путь, и к вечеру третьего дня после выезда из Камаара прибыли в Мургос. Многочисленные стада из Алгарии уже стояли в загонах, находившихся к востоку от города, и небо было затянуто тучами пыли, поднятой миллионами копыт. В период выгона скота Мургос становился неудобным городом. В нем было жарко, грязно и шумно. Белгарат предложил проехать мимо, а на ночь остановиться в горах, чтобы спрятаться от пыльного воздуха и шумных мычащих и блеющих соседей.

— Вы собираетесь сопровождать нас до самой Долины? — спросил он Брендига после того, как они, миновав загоны для скота, выехали на Великий Северный Путь и двинулись по направлению к горам.

— M-м, да, собственно, нет, Белгарат, — ответил Брендиг, разглядывая приближавшуюся к ним издалека группу алгарийцев верхом на лошадях. — Как раз сейчас я вас покину.

Во главе алгарийцев скакал высокий человек с ястребиным лицом в кожаной одежде; на голове у него красовался пучок волос цвета воронова крыла. Поравнявшись с фургоном, он натянул поводья.

— Генерал Брендиг, — ровным голосом произнес он, кивком приветствуя сендарийского офицера.

— Господин Хеттар, — радушно ответил Брендиг.

— Что ты здесь делаешь, Хеттар? — воскликнул Белгарат.

Хеттар округлил глаза.

— Я как раз перегнал скот через горы, уважаемый Белгарат, — как ни в чем не бывало ответил он. — А теперь возвращаюсь назад и мог бы составить вам компанию.

— Как странно, что ты оказался здесь именно сейчас.

— И в самом деле странно. — Хеттар взглянул на Брендига и подмигнул.

— Что это еще за игры? — повысил голос Белгарат, обращаясь к ним обоим. — Я не нуждаюсь в надсмотрщиках, и мне не нужен военный эскорт. Я вполне могу сам о себе позаботиться.

— Мы все это знаем, Белгарат, — примирительно сказал Хеттар. Он повернулся к фургону. — Рад тебя снова видеть, Полгара, — произнес он с приятной улыбкой. Затем он скользнул взглядом по Дарнику. — Семейная жизнь идет тебе на пользу, дружок, — добавил он. — По-моему, ты на пару фунтов поправился.

— Я бы сказал, что твоя жена тоже переливает супа в твою тарелку, — усмехнулся Дарник в ответ.

— А что, это уже заметно? — спросил Хеттар.

Дарник с серьезным видом кивнул.

— Чуть-чуть, — сказал он.

Хеттар придал своему лицу скорбное выражение, а потом хитро подмигнул Эрранду. Эрранд и Хеттар всегда ладили друг с другом, возможно, потому, что ни на того, ни на другого не давила необходимость поддерживать беседу, когда наступало молчание.

— Ну, разрешите мне вас покинуть, — сказал Брендиг. — Приятное было путешествие. — Он поклонился Полгаре и кивнул Хеттару. Затем повернул своего коня в сторону Мургоса, а за ним, побрякивая доспехами, отправился его отряд.

— Мне будет что сказать Фулраху, — мрачно произнес Белгарат, обращаясь к Хеттару, — и твоему отцу тоже.

— Такова цена бессмертия, Белгарат, — мягко возразил Хеттар. — Люди окружают тебя вниманием и заботой, даже когда тебе этого не хочется. Поехали?

Горы в восточной Сендарии были не столь высоки, чтобы затруднить передвижение и доставить неприятности нашим путешественникам. Сопровождаемые свирепого вида алгарийцами, которые ехали спереди и сзади фургона, они неторопливо продвигались по Великому Северному Пути через густые зеленые леса и вдоль бурлящих горных потоков. Один раз, когда они остановились, чтобы дать передохнуть лошадям, Дарник вышел из фургона и, подойдя к обочине, внимательнейшим образом оглядел глубокое озерцо у подножия пенистого водопада.

— Мы никуда не торопимся? — спросил он у Белгарата.

— Нет. А что?

— Я просто подумал, что хорошо было бы здесь остановиться и пообедать, — бесхитростно произнес кузнец.

Белгарат огляделся по сторонам.

— Если хочешь, давай остановимся.

— Прекрасно. — С несколько отрешенным выражением лица Дарник прошел к фургону и вынул из мешка сверток тонкой, пропитанной воском бечевки. Он тщательно привязал к одному ее концу крючок, украшенный яркого цвета нитками, и принялся за поиски молодого гибкого деревца. Через пять минут он уже стоял на валуне, вдававшемся в озеро, и размашистыми движениями закидывал удочку в воду.

Эрранд тоже спустился к озеру, он обожал наблюдать, как Дарник ловко обращается со снастями. Его неуемная страсть к рыбалке находила в душе мальчика самый живой отклик.

Прошло около получаса, и Полгара крикнула им:

— Эрранд, Дарник, обед готов.

— Да, дорогая, — рассеянно отвечал Дарник. — Сейчас идем.

Эрранд послушно поплелся к фургону, хотя глаза его неотступно следили за потоком падающей воды. Полгара бросила на него понимающий взгляд и положила приготовленные для него куски мяса и сыра на хлеб, чтобы он мог отнести свой обед на берег озера.

— Спасибо, — поблагодарил он. Дарник продолжал рыбачить, сосредоточенно глядя на воду. Полгара спустилась к нему.

— Дарник, — окликнула она. — Обедать.

— Да, — ответил тот, не отрывая глаз от воды. — Иду. — Он снова закинул удочку. Полгара вздохнула.

— Ну, что же, — проговорила она. — Видимо, у каждого мужчины должен быть по крайней мере один недостаток.

Прошло еще полчаса, и Дарник пришел в недоумение. Он перепрыгнул с валуна на берег и, почесывая голову, стоял, в замешательстве уставившись на бурлящую воду.

— Я знаю, что она здесь есть, — сказал он Эрранду. — Я ее нутром чувствую.

— Вот она, — произнес Эрранд, указывая на водоворот рядом с берегом.

— По-моему, она должна быть дальше, Эрранд, — с сомнением в голосе отвечал Дарник.

— Вот, — повторил Эрранд, указывая туда же. Дарник пожал плечами.

— Ну, если ты так считаешь, — сказал Дарник и, поколебавшись, опустил наживку в водоворот. — Хотя я все-таки думаю, что она должна быть посередине.

И тут удилище резко согнулось, превратившись в тугую дрожащую дугу. Одну за другой Дарник вытащил четыре форели, толстые, мясистые форели с пятнистыми, отливающими серебром боками.

— Почему ты так долго не мог найти нужное место? — спросил его Белгарат уже вечером, когда они снова выехали на дорогу.

— Такое озеро нужно обрабатывать методически, Белгарат, — объяснил Дарник. — Начинаешь с одной стороны, а затем бросаешь удочку в разные места по всей площади.

— Понятно.

— Только так точно знаешь, что прошел все озеро.

— Конечно.

— Хотя я и без этого знал, где они спрятались.

— Естественно.

— Я просто хотел все сделать по правилам. Надеюсь, ты понимаешь.

— Безусловно, — с серьезным видом ответил Белгарат.

Перевалив через горы, они повернули на юг и очутились на широких степных просторах Алгарийской равнины, где паслись стада лошадей и коров, утопая в огромном зеленом травяном море, по которому, пуская рябь и волны, пробегал дувший с востока ветер. И хотя Хеттар настаивал, чтобы они заехали в крепость алгарийских кланов, Полгара отказалась.

— Скажи Хо-Хэгу и Силар, что мы, возможно, навестим их позже, — сказала она. — Сейчас же нам действительно нужно ехать в Долину. Может статься, нам понадобится почти все лето, чтобы сделать матушкин дом пригодным для жилья.

Хеттар сдержанно кивнул и, помахав на прощание рукой, повернул свой отряд на восток, где на краю зеленого травяного моря стояла похожая на гору крепость его отца Хо-Хэга, Верховного предводителя алгарийских кланов.

Усадьба, некогда принадлежавшая матери Полгары, располагалась в низине среди холмов, окаймлявших с севера Долину Алдура. Через низину протекал хрустально чистый ручей, а чуть поодаль росли березовые и кедровые рощи. Дом был сложен из камней, серых, кирпично-красных и темно-коричневых, тщательно подобранных друг к другу. Это было широкое низкое здание — настоящая усадьба. В нем уже больше трех тысяч лет никто не жил, поэтому и кровля, и двери, и оконные рамы давно уже были разрушены временем и непогодой, и лишь голые стены, поросшие ежевикой, высились под открытым небом. И тем не менее от них исходило необъяснимое ощущение гостеприимного дома, как будто Поледра, жившая здесь когда-то, приказала даже камням дожидаться возвращения ее дочери.

Они прибыли сюда в самый разгар жаркого полдня, и Эрранд, убаюканный скрипом колес, разморился и задремал. Когда фургон остановился, Полгара осторожно потрясла его за плечо.

— Эрранд, — сказала она, — приехали.

Он открыл глаза и впервые увидел то, чему предстояло навсегда стать его домом. Он увидел каменные стены, скрытые в зарослях кустарников и высокой густой траве. Рощи, где белоснежные стволы берез выделялись на фоне темно-зеленых кедров. Он увидел ручей и сразу понял, сколько здесь таится возможностей. В ручье, конечно, можно будет пускать кораблики, бросать камушки и, если ничего больше не придет в голову, прыгнуть в него самому.

Несколько деревьев было, казалось, специально создано для того, чтобы по ним лазать, а при взгляде на большую старую березу, нависшую над ручьем, у него просто дух захватило при мысли о том, какой это прекрасный трамплин для прыжков в воду.

Фургон остановился на вершине пологого холма, плавно спускающегося к усадьбе. По такому холму мальчишки могут бегать с утра до вечера, если небо такое же, как сегодня, — голубое-голубое, с рассыпанными по нему облаками-одуванчиками. Густая трава по колено и влажная земля под ногами; пьянящий поток сладковатого воздуха бьет в лицо, когда бежишь вниз под горку.

И вдруг Эрранд почувствовал какую-то особую, сжимающую сердце грусть, грусть, остававшуюся неизменной на протяжении веков, и, повернувшись, он увидел, как скупая слеза проползла по морщинистой щеке Белгарата и спряталась в белой окладистой бороде.

Но тоска Белгарата по своей ушедшей жене не заслонила того глубокого и всепоглощающего восторга, который охватил Эрранда при виде этой маленькой зеленой ложбины, деревьев, ручья и густой травы. Он улыбнулся и проговорил:

— Дома, — пытаясь ощутить вкус и аромат этого слова.

Полгара серьезно взглянула ему в лицо. Цвет ее лучистых глаз менялся вместе с ее настроением — от бледно-голубого, почти серого, до темно-фиолетового.

— Да, Эрранд, — ответила она своим густым гортанным голосом, — да, мы дома. — Затем она нежно обняла его, и в этом объятии выразилась вся ее тоска по дому, по родному очагу, переполнявшая ее в течение долгих веков, которые они с отцом провели, выполняя свою бесконечную миссию.

Дарник-кузнец задумчиво обозревал лежавшую внизу под теплым солнцем лощину, размышляя, прикидывая, сопоставляя и переставляя что-то в уме.

— Нелегкая работа нам предстоит, Пол, если мы хотим все здесь обустроить по-своему, — обратился он к жене.

— У нас с тобой в запасе целая вечность, — ответила Полгара с мягкой улыбкой.

— Я помогу вам разгрузить фургон и поставить палатки, — сказал Белгарат, рассеянно почесывая бороду. — А завтра мне нужно будет спуститься в Долину — поговорить с Белдином и близнецами, заглянуть в башню, ну и все такое.

Полгара окинула его долгим, пристальным взглядом.

— Ты слишком торопишься уехать, папочка, — сказала она ему. — С Белдином ты говорил в Риве месяц назад, а в свою башню ты, бывает, веками не наведываешься — и ничего. Я заметила, что всякий раз, когда нужно поработать, у тебя сразу возникают неотложные дела где-то в другом месте.

Лицо Белгарата приняло выражение оскорбленной невинности.

— Ну, знаешь ли, Полгара… — запротестовал было он.

— Не поможет, отец, — отрезала она. — Если ты останешься на пару недель, или на месяц, или на два помочь Дарнику, это тебе не повредит. Или ты хочешь, чтобы мы зимовали в палатках?

Белгарат неприязненно покосился на голые стены, возвышавшиеся у подножия холма, на которых словно было написано, сколько часов тяжелого труда понадобится, чтобы сделать усадьбу пригодной для жилья,

— Ну что ты, конечно, Пол, — поспешно произнес он. — Я рад буду остаться и помочь вам.

— Я знала, отец, что на тебя можно положиться, — улыбнулась она.

Белгарат окинул Дарника оценивающим взглядом, словно пытаясь прочесть его мысли.

— Надеюсь, ты не собираешься все делать вручную, — осторожно начал он. — Я хочу сказать, ну, ты же знаешь, что у нас есть другие возможности.

Дарник чувствовал себя несколько неловко, на его простое, честное лицо легла тень неодобрения.

— Я, э-э, я прямо не знаю, Белгарат, — с сомнением в голосе выговорил он. — Мне, наверное, будет от этого не по себе. Если я все сделаю своими собственными руками, я буду уверен, что работа сделана как следует. Я все еще чувствую неловкость, когда вы действуете по-другому, мне это кажется вроде как надувательством, если ты меня правильно понимаешь.

Белгарат вздохнул.

— Я боялся, что ты так на это посмотришь. — Он покачал головой и расправил плечи. — Коли так, давай поскорей спустимся к дому и начнем.

Понадобилось около месяца, чтобы выгрести из углов накопившийся за три тысячелетия мусор, поставить новые дверные косяки и оконные рамы, положить балки и настелить крышу. На это бы ушло в два раза больше времени, если бы Белгарат не мошенничал всякий раз, когда Дарник поворачивался к нему спиной.

Все сложные работы выполнялись сами собой, когда кузнеца не было поблизости. Однажды, например, Дарник взял фургон и отправился за бревнами; как только он скрылся из виду, Белгарат откинул в сторону тесло, которым он обтесывал балку, с серьезным видом поглядел на Эрранда и достал из куртки глиняный кувшинчик с элем, который успел стащить из запасов Полгары. Отхлебнув из кувшина, он направил свою энергию на упрямую балку и, не произнеся ни слова, высвободил ее. Во все стороны разлетелась туча белых древесных стружек. Когда балка была гладко отесана, старик самодовольно усмехнулся и проказливо подмигнул Эрранду. Ничуть не изменившись в лице, Эрранд подмигнул ему в ответ.

Мальчик и раньше видел, как творят волшебство: и Зедар-Отступник, и Ктучик были чародеями. И в самом деле, на протяжении всей его жизни мальчика окружали люди с каким-то необычным даром. Однако никто другой не был так искусен в этом деле и не творил его с такой уверенной легкостью, как Белгарат. Как истинный виртуоз, старик проделывал невозможное так, что это казалось самым обычным делом. Эрранд, конечно, знал, как это делается. Нельзя, проведя столько времени в обществе разных чародеев, не поднатореть по крайней мере в теории. Та непринужденность, с которой действовал Белгарат, иногда вызывала у него искушение попробовать самому, но всякий раз, поразмыслив, он понимал, что пока лучше без этого обойтись.

То, чему мальчик научился от Дарника, было, конечно, не столь чудесным, но нисколько не менее значительным. Эрранд сразу же заметил, что не существует практически ничего такого, чего кузнец не мог бы сделать своими руками. Ему был знаком каждый инструмент. Он мог работать как с железом и медью, так и с камнем и деревом. Он с одинаковой легкостью мог построить дом и изготовить стул или кровать. Пристально наблюдая за работой Дарника, Эрранд перенял сотни маленьких хитростей и секретов, в которых как раз и заключается разница между мастером и незадачливым любителем.

Полгара занималась всеми домашними делами. Палатки, в которых они спали, пока строился дом, содержались в идеальном порядке. Постели ежедневно проветривались, готовилась еда, выстиранная одежда вывешивалась сушиться. Однажды Белгарат, явившийся поклянчить или украсть кувшин эля, окинул критическим взглядом свою дочь, которая, умиротворенно что-то напевая, разрезала на куски только что сваренное мыло.

— Пол, — едко произнес он, — ты самая могущественная женщина на свете. Ты сама не можешь сосчитать, сколько у тебя титулов, и нет в мире короля, который бы, встретившись с тобой, машинально тебе не поклонился. Ты можешь объяснить мне, зачем ты делаешь мыло подобным образом? Это тяжелая работа, оно горячее, да и воняет ужасно.

Полгара спокойно взглянула на отца.

— Я уже несколько тысяч лет, как самая могущественная женщина в мире, Старый Волк, — отвечала она. — Короли кланяются мне на протяжении нескольких веков, и я потеряла счет своим титулам. Но замужем я, однако, впервые. Мы с тобой все время были для этого слишком заняты. Но я очень давно хотела замуж и всю жизнь к этому готовилась. Я знаю все, что должна знать хорошая жена, и умею делать все, что хорошей жене необходимо делать. Пожалуйста, папа, не ворчи и, пожалуйста, не вмешивайся. Я еще никогда в жизни не была так счастлива.

— От варки мыла?

— Да, и от этого тоже.

— Это такая трата времени, — сказал он. Он презрительно взмахнул рукой, и к лежащим на столе кускам мыла присоединился еще один.

— Отец! — вскричала она, топнув ногой. — Прекрати сейчас же!

Белгарат взял в руку два куска мыла — один свой, один ее.

— Ты можешь сказать мне, какая между ними разница, Пол?

— Мое сделано с любовью, а твое — просто фокус.

— Но одежду оно выстирает так же чисто.

— Мою — нет, — отвечала она и, взяв у него кусок мыла, положила на ладонь. Затем дунула на него, и он тут же исчез.

— Глупышка ты маленькая, Пол, — сказал он.

— По-моему, иногда нужно быть глупышкой для блага семьи, — спокойно ответила она. — Принимайся-ка за свою работу, отец, а я возьмусь за свою.

— Ты не лучше Дарника, — обиделся он. Она кивнула с довольной улыбкой.

— Знаю. Наверное, поэтому я и вышла за него замуж.

— Пошли отсюда, Эрранд, — обратился Белгарат к мальчику. — Это может оказаться заразным, а я не хочу, чтобы ты заразился.

— Ах да, — вспомнила Полгара. — Еще кое-что, отец. Не ройся в моих припасах. Если тебе нужен кувшин эля, так и скажи.

Высокомерно фыркнув, Белгарат, не удостоив колкую реплику ответом, зашагал прочь. Но как только они завернули за угол, Эрранд извлек из-под туники коричневый кувшин и протянул его старику.

— Отлично, мой мальчик, — усмехнулся Белгарат. — Видишь, как это просто, стоит только втянуться.

Все лето и до поздней осени все четверо трудились, обустраивая дом и делая его пригодным для зимовки. Эрранд старался помогать чем мог, хотя чаще всего его просили пойти куда-нибудь поиграть и не путаться под ногами.

Когда пошел снег, весь мир, казалось, преобразился. Дом превратился в надежное теплое убежище. В центральной комнате, где они ели и собирались по вечерам, был сложен огромный очаг, дававший тепло и свет. Эрранд, который все свое время, за исключением особо жестоких морозов, проводил на улице, после ужина часто ложился на меховой коврик перед огнем и глядел на пляшущие языки пламени, пока глаза его не начинали слипаться. А позже он просыпался в прохладной темноте своей комнаты, завернутый до самого подбородка в теплые пуховые покрывала, и знал, что Полгара осторожно отнесла его в комнату и уложила в постель. Тогда он счастливо вздыхал и снова погружался в сон.

Дарник конечно же смастерил ему санки, на которых было очень здорово кататься с близлежащих холмов. Снег был не очень глубок, и полозья не тонули в нем, так что Эрранд так разгонялся на склоне, что мог по инерции проскользить почти через всю лощину.

Но в один погожий морозный вечерок, когда солнце начало погружаться в пучину багровых облаков на западном горизонте и небо окрасилось ледяным бледно-бирюзовым светом, сезон катания на санках увенчался знаменательным событием: Эрранд взобрался на вершину холма, таща за собой санки. Внизу, среди сугробов, виднелась черепичная крыша дома, все окна были ярко освещены, струйка бледно-голубого дыма, прямая, как стрела, поднималась в неподвижный воздух.

Эрранд улыбнулся, лег животом на санки и оттолкнулся. Ветер свистел у него в ушах, когда он стремительно пронесся через долину и прямо-таки влетел в березово-кедровую рощу. Он мог бы проехать и дальше, если бы не ручей на его пути. Но и такое завершение спуска привело его в восторг, так как берег возвышался над ручьем на несколько футов, и санки Эрранда описали над темной водой изящную длинную дугу, резко закончившуюся великолепным ледяным всплеском.

Когда он добрался до дому, трясясь от холода и с ног до головы покрытый сосульками, у него состоялся обстоятельный разговор с Полгарой. Полгара, как он уже успел заметить, имела слабость к театральным жестам, особенно когда ей представлялась возможность указать кому-то на его недостатки. Она наградила его долгим взглядом и немедленно принесла какое-то отвратительное на вкус лекарство, которое насильно влила ему в рот. Потом она принялась стаскивать с него замерзшую одежду, отпуская едкие и почти обидные замечания по поводу любителей зимнего плавания на санках. У нее был прекрасно поставленный голос, и она умела подбирать точные слова. Интонации и ударения делали ее речь чрезвычайно выразительной. Но Эрранд предпочел бы более короткое и не столь утомительное обсуждение случившегося с ним происшествия, особенно если учесть, что и Белгарат, и Дарник не очень успешно пытались спрятать широкие улыбки, пока Полгара разговаривала с ним, одновременно растирая его жестким полотенцем.

— Замечательно, — заметил Дарник, — по крайней мере, на этой неделе ванна ему не понадобится.

Полгара прервала растирание и медленно повернулась, чтобы поглядеть на мужа. В ее лице не было ничего угрожающего, но глаза смотрели холодно и строго.

— Ты что-то сказал? — спросила она.

— M-м, нет, дорогая, — поспешно ответил он. — Ничего особенного. — Он несколько настороженно взглянул на Белгарата и поднялся на ноги. — Пойду-ка принесу еще дровишек, — добавил он.

Полгара подняла бровь и перевела взгляд на отца.

— Ну? — вопросительно произнесла она. Тот недоуменно заморгал.

Выражение ее лица не изменилось, но молчание сделалось давящим и угрожающим.

— Давай-ка я помогу тебе, Дарник, — наконец предложил старик, поднимаясь на ноги.

И оба они вышли из комнаты, оставив Эрранда наедине с Полгарой.

Она снова повернулась к нему.

— Ты проскользил по всему холму, — спокойно спросила она, — а затем прямо через долину?

Он кивнул.

— А потом через рощу?

Он снова кивнул.

— А потом к берегу и в ручей?

— Да, — подтвердил он.

— Как я понимаю, тебе не пришло в голову скатиться с санок до того, как они полетели в воду?

Эрранд не отличался разговорчивостью, но тут он почувствовал, что без объяснений не обойтись.

— Ну, — начал он, — я и в самом деле об этом не подумал, но вряд ли бы я с них скатился, даже если бы мне и пришла в голову такая мысль.

— Что-то я не совсем тебя понимаю.

Он серьезно поглядел на Полгару.

— До этого момента все шло так замечательно, ну, и казалось просто глупым не закончить такой потрясающий спуск.

Последовала долгая пауза.

— Понятно, — наконец вымолвила она с очень озабоченным видом. — Значит, это было сознательное решение — влететь в ручей на полной скорости.

— Да, можно и так сказать.

Она некоторое время не отрывала от него пристального взгляда, а затем опустила голову на руки.

— Я не уверена, что у меня хватит сил опять через все это пройти, — произнесла она срывающимся голосом.

— Через что? — обеспокоенно спросил он.

— Я столько сил потратила, воспитывая Гариона, — отвечала она, — но даже он не смог бы найти более неразумного объяснения своему поступку. — Затем она снова поглядела на него, тихо рассмеялась и обняла. — Ах, Эрранд, — сказала она, крепко прижимая его к себе, и все опять встало на свои места.

<p>Глава 2</p>

У волшебника Белгарата было множество мелких недостатков. Он недолюбливал физический труд и слишком уж любил темный эль. Временами он небрежно обращался с истиной и с полнейшим безразличием относился к щекотливым вопросам владения собственностью. Он не гнушался общества дам сомнительной репутации, а употребляемые им слова и выражения нередко могли заставить покраснеть кого угодно.

Волшебница Полгара была женщиной невероятно целеустремленной, и на протяжении нескольких тысяч лет она пыталась изменить своего бродягу-отца, но без ощутимого успеха. Тем не менее она с упорством продолжала эту неравную борьбу, ожесточенно сражаясь с его дурными привычками. Она с сожалением сдала позиции относительно его лени и неряшливости. Скрепя сердце отступила перед ложью и сквернословием. Но она продолжала непреклонно противостоять пьянству, воровству и разврату, считая эти пороки самым чудовищным и отвратительным, что только может быть в человеке.

Поскольку Белгарат отложил свое возвращение в башню до следующей весны, Эрранд имел возможность быть непосредственным свидетелем тех бесконечных и невероятно увлекательных для стороннего наблюдателя столкновений между отцом и дочерью, которыми они заполняли свое свободное время. От язвительных замечаний Полгары о том, что этот лентяй без дела слоняется по кухне, крадет тепло из очага и эль из ее запасов, Белгарат уклонялся с мастерством, которое, как видно, шлифовалось веками. Но Эрранд понимал, что стоит за этими едкими замечаниями и легкомысленными отговорками. Между Белгаратом и его дочерью существовали тесные узы любви и взаимоуважения, которые они считали необходимым скрывать под маской постоянных раздоров и словесных перепалок. Возможно, Полгара и предпочла бы иметь более безгрешного отца, но ничто не могло изменить ее истинных чувств к нему.

Ни для кого не было секретом, почему Белгарат остался на зиму в доме Поледры вместе с дочерью и зятем. Хотя ни один из них не проронил об этом ни слова, все знали, что нужно изменить воспоминания старика об этом доме — не стереть, конечно, потому что никакая сила на земле не могла изгладить память о его жене, а слегка изменить, чтобы дом с черепичной крышей напоминал старику о счастливых часах, проведенных здесь, а не только о том черном дне, когда он, вернувшись, увидел, что его возлюбленная Поледра мертва.

Когда после недели теплых дождей снег сошел и небо снова засияло голубизной, Белгарат наконец решил, что настало время продолжить прерванное путешествие.

— У меня, собственно, нет никаких срочных дел, — признался он, — но мне бы хотелось заглянуть к Белдину и близнецам, а потом, наверное, пора наведаться в свою башню и немного там прибраться. А то я совсем ее запустил за последние несколько сотен лет.

— Если хочешь, мы поедем с тобой, — предложила Полгара. — В конце концов, ты же помог нам с домом, прямо скажем, без особого энтузиазма, но помог. Справедливо будет, если мы поможем тебе навести порядок в башне.

— Спасибо за предложение, Пол, — решительно отказался он, — но на мой вкус твоя манера прибираться чересчур радикальна. То, что может когда-нибудь потом понадобиться, после твоей уборки оказывается в мусорной куче. Если в центре комнаты есть хоть немного свободного пространства, я считаю ее чистой.

— Ах, папа, — рассмеялась она, — ты неисправим.

— Конечно, — ответил он и задумчиво поглядел на Эрранда, который молча завтракал. — Но если можно, я возьму с собой мальчика.

Полгара окинула отца быстрым взглядом.

Белгарат пожал плечами.

— Он составит мне компанию, да и смена обстановки пойдет ему на пользу. Кроме того, тебе и Дарнику еще ни дня не удалось остаться вдвоем после свадьбы. Если хочешь, считай это моим запоздалым подарком.

Она внимательно посмотрела на него.

— Спасибо, отец, — просто сказала она, и глаза ее сразу потеплели и наполнились любовью.

Белгарат отвел взгляд в сторону, словно эта невысказанная нежность привела его в смущение.

— Тебе нужны твои вещи? В смысле, из башни. Ты там время от времени оставляла всякие сундуки и коробки, и за эти годы много всего накопилось.

— Да, отец, это было бы здорово.

— Я хочу освободить место, которое они занимают, — сказал он, ухмыльнувшись.

— Ты, главное, присматривай за мальчиком, хорошо? Я-то знаю, что ты иногда бываешь рассеян, когда бродишь по своей башне.

— Ему будет хорошо у меня, Пол, — заверил ее старик.

Итак, на следующее утро Белгарат сел верхом на лошадь, а позади него Дарник подсадил Эрранда.

— Через несколько недель я привезу его домой, — сказал Белгарат. — Или по крайней мере в середине лета. — Наклонившись, он пожал Дарнику руку и направил свою застоявшуюся кобылу в сторону юга.

Все еще было прохладно, хотя раннее весеннее солнышко светило очень ярко. В воздухе носились едва уловимые запахи пробуждающейся природы, и по мере продвижения по Долине Эрранд все явственнее чувствовал незримое присутствие Алдура. Здесь, в Долине, присутствие бога Алдура выражалось не в виде неясного духовного проникновения, а гораздо острее, на грани физических ощущений.

Они неторопливо ехали по Долине, пробираясь сквозь высокую, побуревшую после зимы траву. На открытом пространстве кое-где виднелись отдельно стоящие толстые разлапистые деревья, простирая свои руки-ветви с набухшими почками к теплому солнышку.

— Ну что, малыш? — заговорил Белгарат, когда они проехали около мили.

— Где же башни? — спросил Эрранд.

— Немного подальше. А что тебе известно про башни?

— Вы с Полгарой говорили о них.

— Нехорошо подслушивать, Эрранд.

— Это была личная беседа?

— Да нет, вряд ли.

— Тогда разве я подслушивал?

Белгарат резко обернулся и через плечо поглядел на мальчугана.

— Для твоего возраста достаточно тонкое умозаключение. Как ты к нему пришел?

Эрранд пожал плечами.

— Это оно ко мне пришло. Они всегда так пасутся? — Он указал на небольшое стадо красновато-коричневых оленей, мирно жевавших прошлогоднюю траву неподалеку от них.

— Сколько себя помню, они всегда так паслись. В присутствии Алдура звери друг друга не трогают.

Они проехали мимо двух изящных башен, соединенных между собой легким, почти воздушным горбатым мостиком, и Белгарат рассказал мальчику, что здесь живут Белтира и Белкира, колдуньи-близнецы, чьи разумы так тесно связаны друг с другом, что одна из них обычно начинает, а другая договаривает фразу.

Вскоре на их пути показалась еще одна башня, выстроенная из такого прекрасного, нежно-розового, сверкающего на солнце кварца, что казалась чудесной драгоценностью. Эта башня, сказал ему Белгарат, принадлежит горбуну Белдину, который намеренно окружил свое собственное уродство перехватывающей дыхание красотой.

Наконец они добрались до башни самого Белгарата, приземистой и практичной.

— Ну вот, — сказал старик, спешиваясь, — мы и приехали. Пойдем наверх.

Комната на самом верху башни была большой, круглой и ужасно захламленной. Оглядев ее, Белгарат заметно упал духом.

— На это уйдет уйма времени, — прошептал он.

Внимание Эрранда привлекли очень многие вещи, находившиеся в комнате, но он знал, что сейчас Белгарат не в том настроении, чтобы ему что-либо показывать или объяснять. Он разглядел, где находится очаг, нашел потемневший медный совок и короткую метлу и опустился на колени перед темной от сажи нишей.

— Что ты делаешь? — спросил Белгарат.

— Дарник говорит, что первое, что нужно сделать на новом месте, это развести огонь.

— Ах, он так говорит?

— Обычно это несложная работа, но надо же с чего-то начать, а как только начнешь, то кажется, что не так уж много осталось сделать. Дарник знает толк в таких делах. У тебя есть что-нибудь вроде мусорного ведра?

— Ты серьезно собрался расчистить очаг?

— Ну, если ты не будешь очень возражать. Он ведь совсем зарос грязью, как по-твоему?

Белгарат вздохнул.

— Пол и Дарник уже успели тебя изрядно испортить, мой мальчик, — сказал он. — Я пытался тебя спасти, но дурное влияние, в конце концов, всегда побеждает.

— Думаю, ты прав, — согласился Эрранд. — Так где, ты сказал, ведро?

К вечеру они расчистили полукруглое пространство перед очагом и нашли в груде хлама пару диванов, несколько стульев и приземистый стол.

— Послушай, может, у тебя найдется чего-нибудь перекусить? — произнес Эрранд. Его желудок говорил ему, что приближается время ужина.

Белгарат поднял голову от пергаментного свитка, который только что выудил из-под дивана.

— Что? — спросил он. — Ах да, конечно. Я чуть не забыл. Мы идем в гости к близнецам. У них сейчас наверняка готовится что-нибудь вкусненькое.

— А они знают, что мы придем?

Белгарат пожал плечами.

— Это не имеет значения, Эрранд. Ты должен усвоить, что друзья и близкие для того и созданы, чтобы неожиданно сваливаться им на головы. Это одно из основных правил: если хочешь прожить жизнь не перенапрягаясь, то, когда во всем остальном разлад, ищи поддержки у друзей и родных.

Близнецы-колдуньи, Белтира и Белкира, увидев их, были вне себя от радости, а «что-нибудь вкусненькое» оказалось аппетитным тушеным мясом, которое оказалось ничуть не хуже того, что готовилось на кухне у Полгары. Когда Эрранд сказал об этом, Белгарат удивленно поднял брови.

— А кто, по-твоему, научил ее готовить? — спросил он.

Прошло еще несколько дней, уборка в башне продвинулась настолько, что можно было впервые за десяток столетий начать отскребать пол. И тут наконец к ним заглянул Белдин.

— Чем занимаешься, Белгарат? — спросил горбун. Белдин был очень низкого роста, одет в потрепанные обноски и скрючен, как старый дубовый пень. Из его спутанной бороды и волос во все стороны торчали прутики и солома.

— Так, слегка прибираюсь, — немного смутившись, ответил Белгарат.

— Чего ради? — спросил Белдин. — Все же снова запачкается. — Он взглянул на наваленные у стены столетней давности кости. — Что тебе действительно пора сделать, так это пополнить запасы провизии.

— Ты явился сюда, чтобы давать указания?

— Я увидел дым из трубы и решил проверить, есть ли здесь кто-нибудь, или просто загорелся мусор.

Эрранд знал, что Белгарат и Белдин нежно привязаны друг к другу и что такие шуточки — их излюбленный стиль беседы. Он слушал, продолжая свою работу.

— Хочешь эля? — предложил Белгарат.

— Если ты сам варил его, то нет, — немедленно отреагировал Белдин. — Хотя тебе пора бы уже научиться варить приличный эль, раз ты его так много пьешь.

— Но последняя бочка была совсем недурна, — возразил Белгарат.

— Помои и то вкуснее.

— Не беспокойся. Этот эль я взял у близнецов.

— А они знают, что ты его взял?

— А какая разница? У нас все равно все общее.

Белдин поднял мохнатую бровь.

— Они делятся с тобой едой и питьем, а ты с ними — голодом и жаждой. У вас действительно все общее.

— Разумеется. — Белгарат, болезненно поморщившись, обернулся к Эрранду. — Послушай, — сказал он, — ты что, уже не можешь остановиться?

Эрранд поднял голову от каменных плит, с которых усердно соскребал грязь.

— Тебе что-то мешает? — спросил он.

— Конечно, мешает. Разве ты не знаешь, что ужасно невежливо продолжать вкалывать, когда я отдыхаю.

— Я постараюсь это запомнить. Сколько ты собираешься отдыхать?

— Да убери ты эту щетку, Эрранд, — приказал ему Белгарат. — Этот кусок пола уже с десяток веков в таком состоянии. День-два погоды не сделают.

— Он очень похож на Белгариона, правда? — заметил Белдин, разваливаясь в кресле у огня.

— Вероятно, это влияние Полгары, — согласился Белгарат, нацеживая две кружки эля. — Она портит всех, с кем встречается. Хотя я по мере сил пытаюсь устранить влияние ее предрассудков. — Он серьезно взглянул на Эрранда. — По-моему, этот будет посообразительнее Гариона, но у того больше авантюризма. К сожалению, Эрранд слишком хорошо воспитан.

— Я уверен, что ты с этим легко справишься.

Белгарат перелез в другое кресло и протянул ноги к огню.

— Чем ты тут занимался? — спросил он горбуна. — Мы не виделись со дня свадьбы Гариона.

— Я решил, что кто-нибудь должен присмотреть за ангараканцами, — ответил Белдин, яростно поскребывая у себя под мышкой.

— И что?..

— Что — «что»?

— Что у тебя за мерзкая привычка чесаться прилюдно! Что поделывают ангараканцы?

— Мурги все еще не могут прийти в себя после смерти Таур-Ургаса, — рассмеялся Белдин. — Он полностью сошел с ума, но держал их всех в кулаке, пока Хо-Хэг не разрубил его саблей пополам. Его сын Ургит — никудышный король. Его вряд ли будут слушаться. Западные гролимы уже не способны действовать. Ктучик мертв, Торак мертв, и гролимам остается лишь смотреть на стены или плевать в потолок. По-моему, сообщество мургов на грани полного развала.

— Замечательно. Я всю жизнь считал одной из своих главных задач избавить мир от мургов.

— Я бы не торопился праздновать победу, — хмуро возразил Белдин. — После того как до Закета дошла весть о том, что Белгарион убил Торака, он перестал делать вид, что все ангараканцы едины, и повел своих маллорейцев на Рэк-Госку. Он от него камня на камне не оставил.

Белгарат пожал плечами.

— В этом городе все равно не было ничего хорошего.

— Сейчас в нем еще меньше хорошего. Закет, кажется, считает, что чем больше людей распнешь и посадишь на кол, тем другие будут умнее. Он украсил этими наглядными пособиями то, что осталось от стен Рэк-Госку. Куда бы он ни отправился в Хтол-Мургосе, он всюду оставляет за собой кресты и колы.

— По-моему, я способен стоически перенести известия о бедствиях мургов, — с шутливым почтением ответил Белгарат.

— А по-моему, тебе следует трезво оценить ситуацию, Белгарат, — ворчливо отозвался горбун. — С мургами мы, может быть, и сами справились, но люди неспроста говорят о «бесчисленных ордах безграничной Маллореи». У Закета очень большая армия, и он контролирует большую часть портов на Восточном побережье, так что он может переправить столько войск, сколько захочет. Если ему удастся стереть мургов с лица земли, то он и его уставшие от безделья солдаты окажутся на южных подступах к нам. Закету, видимо, уже приходят в голову подобные мысли.

Белгарат хмыкнул.

— Когда придет время, тогда об этом и побеспокоимся.

— Да, кстати, — вдруг с ироничной усмешкой произнес Белдин. — Я выяснил, что значит этот апостроф перед его именем.

— Чьим именем?

— Закета. Ты не поверишь, но он указывает на слово «Каль».

— Каль Закет? — Белгарат недоверчиво уставился на него.

— Возмутительно, правда? — хихикнул Белдин. — Как я догадываюсь, у маллорейских императоров сразу после битвы при Во-Мимбре появилось тайное желание присвоить себе этот титул, но они всегда боялись, что Торак может пробудиться и наказать их за подобные притязания. А теперь, когда он умер, очень многие маллорейцы называют своего правителя Каль Закет — по крайней мере те из них, кто хочет сохранить голову на плечах.

— А что значит «Каль»? — поинтересовался Эрранд.

— Это ангаракское слово, которое значит «король и бог», — объяснил Белгарат. — Пять столетий назад Торак сместил маллорейского императора и самолично повел свое войско на Запад. Все ангараканцы — мурги, надракийцы и таллы, а также маллорейцы — называли его Каль Торак.

— И что произошло потом? — с любопытством спросил Эрранд. — Я хочу сказать, когда Каль Торак покорил Запад?

Белгарат передернулся.

— Это очень давняя история.

— Но ее все равно можно рассказать, — ответил Эрранд.

Белдин пронзил Белгарата острым взглядом.

— Как он тебя, а?

Белгарат задумчиво взглянул на Эрранда.

— Ну ладно, — сказал он, — короче говоря, Каль Торак завоевал Драснию, восемь лет держал в осаде Алгарийскую крепость и прошел через Улголанд к равнинам Арендии. Западные королевства встретили его в Во-Мимбре, и он был сражен в единоборстве с Брендом, ривским сенешалем.

— Но не убит.

— Нет. Не убит. Бренд разрубил его голову мечом, но не убил. Торак погрузился в сон до тех пор, пока на трон в Риве не сел другой король.

— Это был Белгарион, — подсказал Эрранд.

— Правильно. Ты знаешь, что потом произошло. Ты сам там был.

Эрранд вздохнул.

— Да, — печально проговорил он.

Белгарат снова обратился к Белдину.

— Ну ладно, — сказал он. — И что же происходит в Маллорее?

— Да почти все как всегда, — ответил Белдин, отхлебнув эля и громоподобно рыгнув. — Бюрократия — тот клей, на котором все держится. В Мельсене и Мал-Зэте по-прежнему плетутся интриги и заговоры. В Каранде, Даршиве и Гандахаре назревает восстание, а гролимы все еще боятся приблизиться к Келлю.

— Значит, гролимская маллорейская церковь все еще действует? — В голосе Белгарата слышалось удивление. — Я думал, что светская власть предприняла те же шаги, что и в Мишрак-ак-Тулле. Как я понимаю, таллы уже начали жечь костры с гролимами вместо дров.

— Каль Закет отдал приказания в Мал-Зэт, — объяснил ему Белдин, — и армия вмешалась, чтобы остановить кровопролитие. В конце концов, если ты объявляешь себя императором и богом, тебе нужна церковь. А Закет, видимо, думает, что сподручней использовать уже существующую.

— А что об этом думает Урвон?

— Урвон сейчас вообще притих. До прихода армии маллорейцы отменно развлекались, подвешивая гролимов на железных крючьях. Урвон сейчас сидит в Мал-Яске и не высовывается. Я подозреваю, что его императорское величество, Каль Закет, оставил его в живых только по недосмотру. Урвон скользкий тип, но он не дурак.

— Я с ним никогда не встречался.

— Ты ничего не потерял, — хмуро произнес Белдин. Он протянул кружку. — Не хочешь еще плеснуть?

— Ты так у меня весь эль выпьешь, Белдин.

— Тогда ты украдешь еще. Близнецы никогда не запирают двери. В общем, Урвон — ученик Торака, так же, как Ктучик и Зедар. Он, однако, не обладает ни одним из их достоинств.

— У них нет никаких достоинств, — отвечал Белгарат, протягивая ему наполненную до краев кружку.

— По сравнению с Урвоном есть. Он прирожденный блюдолиз и подхалим несчастный. Даже Торак его презирал. Но, подобно всем людям с этими очаровательными чертами характера, как только он немного дорвался до власти, то сделался абсолютно невменяемым. Ему мало поклонов в знак уважения; он хочет, чтобы перед ним падали ниц.

— Ты его, как видно, недолюбливаешь, — заметил Белгарат.

— Я терпеть не могу этого рябого ублюдка.

— Рябого?

— У него на лице и на руках есть абсолютно бесцветные участки кожи, видимо, у него какое-то серьезное заболевание — он весь покрыт пятнами. Меня тоже кое-кто считает уродом, но Урвон способен даже тролля напугать до смерти. В любом случае, если Каль Закет вздумает сделать гролимскую церковь государственной религией и выбить на алтарях вместо лица Торака свое, ему для начала придется иметь дело с Урвоном, а Урвон не вылезает из своей норы в Мал-Яске, со всех сторон окруженный гролимами. Закет не сможет до него добраться. Даже мне не удается к нему приблизиться. Я пытаюсь это сделать где-то раз в сто лет в надежде, что кто-нибудь из его стражи потеряет бдительность и мне посчастливится запустить ему в кишки железный крюк. Но больше всего я хотел бы повозить его мордой по раскаленным углям.

Белгарата удивила злоба, которой пылал горбун.

— Так это все, чем он занимается? Сидит, затаившись, в Мал-Яске?

— Если бы! Урвон даже во сне плетет интриги и строит заговоры. Последние полтора года, с тех пор как Белгарион пронзил мечом Торака, Урвон только и делает, что сеет повсюду смуту, пытаясь сохранить то, что осталось от его церкви. Существуют какие-то древние полуистлевшие предсказания — гролимы называют их пророчествами — в местечке под названием Ашаба в Карандийских горах. Урвон раскопал их и теперь истолковывает по-своему. По его понятиям, они предсказывают возвращение Торака — будто бы он не умер, а воскреснет или переродится.

Белгарат фыркнул.

— Какая чушь!

— Конечно, чушь, но он же должен был что-то предпринять. Гролимская церковь билась в конвульсиях, как обезглавленная змея, а Закет готов был всех схватить за горло, лишь бы сделать так, чтобы каждый поклон каждого ангараканца был адресован только ему. Урвон позаботился о том, чтобы почти не сохранилось копий этих ашабских пророчеств, и теперь он придумывает всякую околесицу, утверждая, что вычитал это в древней книге. Вот что, вероятно, удерживает Закета от решительных действий, а возможно, император просто переусердствовал в своем стремлении украсить каждое встречающееся ему на пути дерево одним-двумя мургами.

— Тебе не трудно было передвигаться по Маллорее?

Белдин оскорбленно фыркнул.

— Нет, конечно. Никому не приходит в голову вглядываться в лицо калеки. Большинство людей даже не скажут, из Алорны я или Мараги. Они ничего не видят, кроме моего горба. — Он поднялся со стула, подошел к бочонку и снова наполнил кружку. — Белгарат, — с очень серьезным видом произнес он, — название Ктраг-Сардиус тебе что-нибудь говорит?

— Сардиус? Ты хочешь сказать, сардоникс?

Белдин пожал плечами.

— Маллорейские гролимы называют это Ктраг-Сардиус. А в чем разница?

— Сардоникс — это драгоценный камень оранжевого цвета с молочно-белыми прожилками. Не то чтобы он очень редкий или очень привлекательный.

— Это как-то не очень согласуется с тем, что я слышал про него от маллорейцев. — Белдин нахмурился. — По тому, как они произносят слово «Ктраг-Сардиус», я понял, что это единственный в своем роде камень и что он обладает каким-то могуществом.

— Какого рода могуществом?

— Точно сказать не могу. Все, что я сумел понять, это то, что любой гролим в Маллорее продаст свою душу за возможность держать его в руках.

— А может, это просто какой-то внутренний символ, связанный с борьбой за власть, которая там происходит?

— Возможно, и так, но почему его тогда называют Ктраг-Сардиус? Помнишь, они называли Шар Алдура Ктраг-Яска? Должна же быть какая-то связь между Ктраг-Сардиусом и Ктраг-Яской, верно? А если она существует, то нам следует ее поискать.

Белгарат долго глядел на него, а потом вздохнул.

— Я надеялся, что после смерти Торака мы сможем немного отдохнуть.

— У тебя был на это целый год, — возразил Белдин. — Еще немного — и ты совсем закиснешь.

— Иногда ты бываешь просто несносным, тебе об этом говорили?

Белдин, плотно сжав губы, отвратительно хмыкнул.

— Да, — согласился он. — И не раз.

На следующее утро Белгарат начал разбирать огромную кучу сваленных в беспорядке пергаментных свитков, пытаясь привести в систему вековой хаос. Эрранд какое-то время молча наблюдал за стариком, а потом переместился к окну. В миле от них возвышалась еще одна стройная башня, выглядевшая спокойно и безмятежно.

— Можно я погуляю? — спросил он у Белгарата.

— Что? Да, конечно. Только далеко не убегай.

— Не убегу, — пообещал Эрранд, выходя на площадку, откуда в прохладную темноту спускалась винтовая лестница.

Утреннее солнце бросало косые лучи на покрытые росой луга, а в сладковатом воздухе пели и кружились жаворонки. Бурый кролик выпрыгнул из густой травы и преспокойно уставился на Эрранда. Затем он уселся на задние лапки, а передними принялся скрести свои длинные уши.

Но Эрранд вышел из башни не затем, чтобы просто поразмяться или поглядеть на кроликов. У него была определенная цель, и он решительно зашагал по зеленому росистому лугу в направлении башни, которую видел у Белгарата из окна.

Он не рассчитал, что будет роса, и к тому времени, когда он приблизился к одиноко стоявшей башне, ноги его отяжелели от сырости. Он несколько раз обошел вокруг каменного строения, хлюпая ногами в промокших сапогах.

— Я все ждал, когда же ты придешь, — раздался ровный голос.

— Я был занят — помогал Белгарату, — извинился Эрранд.

— А ему была нужна помощь?

— Трудно начинать что-то делать в одиночку.

— Хочешь подняться?

— Если можно.

— Дверь с другой стороны.

Эрранд обошел башню и обнаружил вывернутый из стены камень, за которым скрывалась дверь. Он вошел в башню и поднялся вверх по лестнице.

Комната на верху башни была похожа на комнату Белгарата, но все же между ними существовали определенные различия. Так же, как и в башне Белгарата, здесь был очаг, в котором плясали языки пламени, но огонь горел сам по себе, без дров. Сама комната казалась до странности пустой, поскольку владелец этой башни хранил свою утварь, инструменты и пергаменты в воображаемом месте, откуда он при необходимости мог их извлечь.

Владелец башни сидел у очага. У него были белоснежные волосы и борода, плечи покрывал просторный голубой плащ.

— Подойди к огню и высуши ноги, мальчик, — мягко произнес он.

— Спасибо, — отвечал Эрранд.

— Как дела у Полгары?

— Очень хорошо, — сказал Эрранд. — Она счастлива. По-моему, ей нравится семейная жизнь. — Он придвинулся поближе к огню.

— Не сожги сапоги.

— Я осторожно.

— Хочешь позавтракать?

— Было бы здорово. Белгарат иногда об этих вещах забывает.

— Еда на столе.

Эрранд поглядел на стол, на котором появился горшок с горячей кашей, которого там раньше не было.

— Спасибо, — поблагодарил он, подойдя к столу и придвинув стул.

— Ты пришел о чем-то поговорить?

— Нет, — ответил Эрранд, взяв ложку и принимаясь за кашу. — Я просто решил, что надо бы к тебе заглянуть. В конце концов, это твоя Долина.

— Как вижу, Полгара научила тебя хорошим манерам.

Эрранд улыбнулся.

— И многому другому.

— Тебе хорошо с ней, Эрранд? — спросил владелец башни.

— Да, Алдур, очень, — ответил Эрранд, продолжая расправляться с кашей.

<p>Глава 3</p>

Шло лето, и Эрранд все больше времени проводил в обществе Дарника. Он все больше убеждался в том, что кузнец был необыкновенным человеком. Взять, к примеру, хотя бы то, что Дарник все, за что ни брался, делал по старинке, без помощи волшебства, но не столько по причине некоторых моральных предрассудков против «других доступных нам возможностей», по выражению Белгарата, сколько потому, что работа руками доставляла ему истинное наслаждение. Конечно, порой Дарник шел и по более легкому пути. Эрранд заметил определенную закономерность в действиях кузнеца. Так, Дарник не допускал ни малейшей халтуры, когда изготовлял что-то для Полгары или для дома. И какой бы сложной и трудоемкой ни была работа, он выполнял ее только с помощью собственных рук и мускулов.

Однако не всегда он был так тверд в своих убеждениях. Например, в одно прекрасное утро вдруг откуда ни возьмись вокруг сада появилась железная ограда. Ограда эта, безусловно, была нужна, поскольку требовалось преградить дорогу пасущемуся неподалеку стаду алгарийского скота, которое с бычьим упрямством ходило на водопой через сад Полгары. И вдруг перед ошеломленными коровами прямо из земли начала вырастать надежная изгородь. Медлительные животные, поразмыслив несколько минут над проблемой, отправились в обход препятствия, которое удлинялось у них на глазах. Через некоторое время коровы просто взбесились и пустились бегом, думая, очевидно, что обгонят невидимого строителя. А Дарник, усевшись на пень, с напряженным лицом и сосредоточенным взглядом достраивал ограду, пока она не замкнулась в кольцо.

Один пегий бык пришел в неописуемую ярость, наклонил голову, несколько раз стукнул копытом о землю и с диким мычанием ринулся на изгородь. Дарник сделал рукой характерный жест, и бык вдруг припустил прочь от изгороди, даже не заметив, что развернулся на полном ходу. Так он пронесся несколько сотен ярдов, пока ему не пришло в голову, что его рога еще не встретили на пути ничего ощутимого. Он затормозил и удивленно поднял голову. С сомнением взглянув через плечо на ограду, он развернулся и сделал еще одну попытку. Дарник опять развернул быка, и тот решительно помчался в другом направлении. При третьей попытке он перелетел через вершину холма и исчез по ту его сторону. Больше он не возвращался.

С самой серьезной миной Дарник подмигнул Эрранду. Из дома вышла Полгара, вытирая руки о передник, и заметила изгородь, которая сама собой построилась, пока она мыла посуду после завтрака. Она испытующе взглянула на мужа, которому, очевидно, было слегка не по себе, что он на этот раз действовал колдовством, а не топором.

— Замечательная ограда, дорогой, — одобрительно заметила она.

— Нам она была здесь нужна, — произнес он извиняющимся тоном. — Эти коровы — ну, в общем, мне пришлось поторопиться.

— Дарник, — нежно сказала она, — никто не вправе тебя упрекнуть, если для такого рода вещей ты используешь свой талант, более того, ты должен его развивать. — Она поглядела на переплетенные зигзагом железные прутья решетки, и лицо ее приняло сосредоточенное выражение. Одно за другим все места, где соединялись прутья, вдруг оказались оплетенными пышными розовыми кустами в полном цвету. — Вот так, — удовлетворенно произнесла она и, похлопав мужа по плечу, вернулась назад в дом.

— Какая потрясающая женщина! — сказал Дарник.

— Да. — Эрранд был, как всегда, немногословен.

Полгара, однако, не всегда приходила в восторг от того, что предпринимал ее муж на этом новом для него поле деятельности. Однажды, когда в разгар летней жары цветы в ее саду начали вянуть, Полгара целое утро собирала маленькую черную тучку над горами в Улголанде, а потом стала осторожно направлять этот кусочек влаги в Долину Алдура, а точнее, к своему иссушенному жарой саду.

Эрранд играл у изгороди, когда тучка прошла низко над холмом по направлению к западу, а затем остановилась прямо над домом и томящимся в ожидании дождя садом. Дарник поднял голову от лошадиной сбруи, с которой он возился, увидел беспечно игравшего мальчика и зловещую темную тучу прямо над его головой и, сконцентрировав энергию, небрежно щелкнул пальцами. «Кыш», — сказал он туче.

Туча странным образом передернулась, как будто бы икнула, затем медленно поплыла на восток. Отлетев на несколько сот ярдов от пересохшего сада Полгары, она разразилась дождем — чудесным проливным дождем, основательно промочившим несколько акров пустой земли.

К реакции жены Дарник готов не был. Дверь дома распахнулась, и на пороге появилась Полгара с горящими от гнева глазами. Она исподлобья взглянула на весело изливавшуюся дождем тучку, и та, как могло показаться, приняла очень виноватый вид.

Затем Полгара повернулась и уставилась на мужа.

— Ты это сделал? — спросила она, указывая на тучу.

— Да, а что? — ответил тот. — Да, это я сделал, Пол.

— Зачем ты это сделал?

— Эрранд играл во дворе, — сказал Дарник, снова вернувшись к бляшкам на сбруе. — Я не хотел, чтобы он промок.

Полгара взглянула на тучу, обильно поливавшую дождем степную траву, с легкостью способную выдержать десятимесячную засуху. Затем перевела взгляд на свой огород, на поникшую свекольную ботву и жалкие бобы. Она крепко сжала губы, чтобы с них не слетели случайно кое-какие слова и фразы, которые, как она знала, могли шокировать ее сдержанного и добродетельного супруга. Наконец Полгара подняла лицо к небу и с мольбой воздела к нему руки.

— За что мне такое? — громким трагическим голосом вопросила она. — За что?

— Что случилось, дорогая? — нежно произнес Дарник. — Что-то не так?

Полгара объяснила ему, что именно не так — во всех подробностях.

Всю следующую неделю Дарник провел, сооружая оросительную систему, идущую от верхнего края лощины к саду Полгары, и та простила ему его ошибку, как, только работа была завершена.

Зима в этом году наступила поздно. Как раз перед тем как выпал снег, к ним заехали близнецы, Белтира и Белкира, и сообщили, что после нескольких недель горячих споров, сопровождавшихся обильными возлияниями, Белгарат с Белдином покинули Долину и что у каждого на лице было озабоченное выражение, означавшее, что где-то что-то не в порядке.

Эрранду этой зимой недоставало Белгарата. Из-за старого колдуна у него, разумеется, частенько бывали неприятности с Полгарой, но и совсем без неприятностей жить как-то скучно. Когда выпал снег, он снова сел на санки. Несколько раз понаблюдав, как он, скатившись с холма, летит через Долину, Полгара предусмотрительно попросила Дарника поставить заграждение на берегу ручья, чтобы предотвратить повторение того, что случилось предыдущей зимой. И вот, когда кузнец плел ограду из прутьев, чтобы Эрранд не упал в воду, он случайно взглянул вниз. Подо льдом, покрывшим ручей тонкой корочкой, Дарник отчетливо увидел узкие длинные силуэты, мелькавшие, как тени, над покрытым галькой дном.

— Как любопытно, — прошептал он, и в глазах его появилось отстраненное выражение. — Почему я их раньше не замечал?

— Я видел, как они плещутся, — сказал Эрранд, — но когда они лежат на дне, вода слишком мутная и их нельзя разглядеть.

— Да, наверное, в этом все дело, — согласился Дарник.

Он привязал к дереву конец плетеной изгороди и задумчиво побрел по снегу к выстроенному за домом сараю. Через минуту он вышел оттуда с мотком промасленной бечевки в руках, а еще через пять минут уже рыбачил. Эрранд улыбнулся и, повернувшись, побрел вверх по пологому холму, волоча за собой санки.

Дойдя до вершины, он увидел незнакомую женщину в накинутом на голову капюшоне.

— Я могу вам чем-нибудь помочь? — вежливо осведомился он.

Незнакомка откинула капюшон, и он увидел, что это молодая женщина с темной повязкой на глазах.

— Это ты тот, кого называют Эррандом? — спросила она. Голос ее был низок и мелодичен, и она по-старинному, нараспев выговаривала слова.

— Да, — отвечал Эрранд, — это я. У вас что-то с глазами?

— О нет, дитя мое, — ответила она. — Я вижу мир в ином свете, чем тот, который дает это земное солнце.

— Вы не зайдете к нам в дом? — предложил Эрранд. — Вы сможете погреться у очага, а Полгара рада будет вашему обществу.

— Я преклоняюсь перед госпожой Полгарой, но время для нашей встречи еще не наступило, — сказала женщина, — и мне здесь не холодно. — Замолчав, она наклонилась, как будто разглядывая его, хотя повязка у нее на глазах была очень плотной. — Значит, это правда, — тихо прошептала она. — На таком большом расстоянии мы не могли быть уверены, но теперь, когда я стою перед тобой лицом к лицу, я знаю, что ошибки быть не может. — Она выпрямилась. — Мы еще встретимся, — сказала она.

— Как вам будет угодно, сударыня, — ответил Эрранд, помня о правилах вежливости.

Она улыбнулась ослепительной улыбкой, которая, казалось, озарила ярким светом непогожее зимнее небо.

— Меня зовут Цирадис, — сказала она, — и я буду тебе другом, милый Эрранд, даже если наступит время, когда мы примем решение не в твою пользу. — И затем она исчезла, растворившись в пространстве так быстро, что у него и сердце екнуть не успело.

Пораженный, Эрранд поглядел на снег, где она только что стояла, и не увидел следов. Он присел на санки и задумался. В том, что сказала эта странная молодая женщина, не было ни малейшего смысла, но он верил, что наступит время и смысл появится. Немного поразмыслив, он решил, что если скажет Полгаре об этом странном визите, то она расстроится. Будучи уверен, что эта Цирадис не представляла никакой угрозы и не замышляла ничего дурного, он решил ничего не говорить.

Затем, поскольку на вершине холма становилось уже довольно прохладно, он подтолкнул санки и заскользил вниз по склону, через долину, остановившись в нескольких десятках ярдов от того места, где Дарник так самозабвенно рыбачил, что, казалось, не обернулся бы, даже если бы десять прекрасных девушек пели и танцевали у него за спиной.

Полгара не препятствовала увлечению Дарника. На нее производили впечатление длина, вес и серебристый цвет приносимой им добычи, и ей пришлось привлечь на помощь все свои обширные познания в кулинарном искусстве, чтобы каждый раз по-особому жарить, парить, варить, тушить и запекать рыбу. Хотя она неизменно настаивала на том, чтобы ее чистил сам добытчик.

Когда снова наступила весна, на ретивом чалом жеребце прискакал Белгарат.

— Что случилось с твоей кобылой? — спросил его Дарник, когда тот спешился во дворе усадьбы.

У Белгарата вытянулось лицо.

— Я был на полпути в Драснию, когда обнаружил, что она жеребая. Я обменял ее вот на этого живчика. — Он хмуро взглянул на гарцующего чалого.

— По-моему, сделка вышла удачная, — произнес Дарник, оглядывая жеребца.

— Та кобыла была такая спокойная и разумная, — возразил старик. — А у этого молодца ветер в голове гуляет. Ему лишь бы повыпендриваться — побегать, попрыгать, погарцевать, копытами в воздухе помахать. — Он неодобрительно покачал головой.

— Поставь его в конюшню, отец, — предложила Полгара, — и умойся с дороги. Ты успел как раз к ужину. Сегодня у нас запеченная рыба. Если хочешь, то можешь съесть целую сковородку.

После того как они поели, Белгарат развернул стул к очагу, откинулся на спинку и вытянул ноги. Он с довольной улыбкой оглядел полированные плитки на полу, побеленные известью стены с висящими на крючках до блеска начищенными горшками и чайниками и весело потрескивающий в очаге огонь.

— Как хорошо немного отдохнуть, — сказал он. — Кажется, я еще ни разу не останавливался с тех пор, как выехал отсюда прошлой осенью.

— У тебя были такие неотложные дела, отец? — спросила Полгара, собирая со стола посуду.

— У нас с Белдином был серьезный разговор, — ответил старик. — В Маллорее творится нечто такое, что мне совсем не нравится.

— Какое, скажи на милость, отец, это может иметь значение? После Хтол-Мишрака и смерти Торака нам в Маллорее нечего делать. Тебя ведь не назначали на должность спасителя мира.

— Если бы все было так просто, Пол, — сказал он. — Тебе имя Сардион что-нибудь говорит? Или, может, Ктраг-Сардиус?

Она выливала горячую воду из чайника и таз для мытья посуды, но при этих словах остановилась и слегка нахмурилась.

— По-моему, я от кого-то слышала, как один гролим что-то говорил о Ктраг-Сардиусе. У него была лихорадка, и он бредил на древнеангаракском.

— Ты можешь вспомнить, о чем он говорил? допытывался Белгарат.

— Извини, отец, но я не понимаю по-древнеангаракски. Помнишь, у тебя же вечно не доходили руки меня научить? — Она поглядела на Эрранда и поманила его пальцем.

Эрранд скорбно вздохнул, поднялся и взялся за кухонное полотенце.

— Не гримасничай, Эрранд, — сказала она. — Ничего с тобой не случится, если ты сегодня поможешь мне прибраться после ужина. — Она снова взглянула на Белгарата и начала мыть посуду. — Ну что же означает этот Сардион или как там его?

— Не знаю, — Отвечал Белгарат, задумчиво почесывая бороду. — Но, как заметил Белдин, Торак называл Шар нашего повелителя Ктраг-Яска. Возможно, тут есть какая-то связь с Ктраг-Сардиусом, так мне кажется.

— Очень уж много тут всяких «возможно» и «так мне кажется», отец, — сказала Полгара. — По-моему, ты просто по привычке охотишься за призраками или для того, чтобы чем-то заняться.

— Ты слишком хорошо знаешь, Пол, что я не очень большой любитель «чем-то заниматься», — сухо произнес он.

— Да, я заметила. Что еще в мире новенького?

— Дай-ка сообразить. — Белгарат откинулся на спинку стула и в задумчивости уставился на низкий потолок. — Великий герцог Норагон съел нечто, что не в состоянии был переварить.

— Кто такой Великий герцог Норагон? И какое нам дело до его пищеварения? — спросила Полгара.

— Великий герцог Норагон был претендентом на императорский трон в Толнедре после Рэн Боуруна от семейства Хонетов, — усмехнулся Белгарат. — Он был полнейшим болваном, и, если бы пришел к власти, произошла бы непоправимая катастрофа.

— Ты сказал «был», — вмешался Дарник.

— Верно. Несварение желудка имело для Норагона фатальные последствия. Многие подозревали, что какой-то доброжелатель использовал в качестве приправы для последнего обеда Великого герцога некоторые экзотические травы, растущие в джунглях Найса. Симптомы, насколько я понимаю, были очень характерны. Хонеты в полнейшем замешательстве, а все другие семьи вне себя от радости.

— Отвратительные нравы у них в Толнедре, — заявила Полгара.

— Наш принц Хелдар, по-видимому, твердо встал на путь, который сделает его самым богатым в мире человеком, — продолжал Белгарат.

— Шелк? — поразился Дарник. — Он что, уже успел так много наворовать?

— Как я понял, то, чем он сейчас занимается, на этот раз вроде бы законно, — сказал Белгарат. — Каким-то образом они вместе с этим мошенником Ярблеком ухитрились взять в свои руки контроль над всей добычей меха в Надраке. Я не вникал в детали, но, судя по тому, как завопили все ведущие торговые дома в Бокторе, наши друзья вполне преуспевают.

— Рад это слышать, — сказал Дарник.

— Вероятно, потому что ты давно не покупал на рынке мехового плаща, — хихикнул Белгарат. — Цены, очевидно, сильно подскочили. — Старик устроился на стуле поудобнее и продолжал: — В Хтол-Мургосе ваш друг Каль Закет методически прорубает себе дорогу к Восточному побережью сквозь трупы мургов. К списку городов, которые его молитвами обезлюдели, добавились еще Рэк-Ктэн и Рэк-Хагга. Я не пылаю любовью к мургам, но этот Закет слишком далеко заходит.

— Каль Закет? — подняла брови Полгара.

— Это титул, — пожал плечами Белгарат.

— Скорее диагноз, — заметила она. — Правители Ангарака всегда кидались из одной крайности в другую. — Она обернулась и взглянула на отца. — Ну?

— Что — «ну»?

— Из Ривы что-нибудь слышно? Как дела у Гариона и Сенедры?

— Ничего не слышал — так, официальные сообщения. «Король Ривский имеет удовольствие сообщить о назначении графа такого-то ривским посланником в Драснийском королевстве». И все в таком роде, но лично о них — ничего.

— Неужели он разучился писать? — огорченно спросила Полгара. — Как бы он ни был занят в последние два года, мог бы выкроить минутку и написать хоть одно письмишко.

— Он писал, — тихо сказал Эрранд. Он, возможно, не заговорил бы о письме, но, видимо, Полгаре это было очень важно.

Она резко повернула к нему голову.

— Что ты сказал?

— Белгарион написал тебе прошлой зимой, — сказал Эрранд. — Но письмо пропало, когда корабль, на котором был гонец, затонул.

— Если корабль затонул, откуда же ты…

— Пол, — произнес Белгарат непривычно твердым для него голосом, — дай-ка я сам разберусь.

Он обратился к Эрранду:

— Ты сказал, что Гарион написал прошлой зимой письмо Полгаре?

— Да, — сказал Эрранд.

— Но письмо потерялось, потому что корабль затонул?

Эрранд кивнул.

— Почему же он снова не написал?

— Он не знает, что корабль затонул.

— А ты знаешь?

Эрранд снова кивнул.

— А ты случайно не знаешь, что было в этом письме?

— Знаю.

— И ты мог бы его нам прочесть?

— Да, если хотите. Хотя Белгарион собирается написать еще одно на следующей неделе.

Белгарат удивленно на него посмотрел.

— Но расскажи нам, о чем говорилось в первом письме. Тогда мы все будем знать.

— Ладно, — согласился Эрранд. Он сдвинул брови и сильно напрягся. — Вначале он пишет: «Дорогие тетушка Пол и Дарник». По-моему, хорошее начало, правда?

— Эрранд, читай письмо, — терпеливо повторил Белгарат. — Комментарии оставь на потом.

— Ладно. — Эрранд остановил пристальный взгляд на огне. — «Извините, что не написал вам раньше, — продолжал он, — я был ужасно занят, пытаясь научиться быть хорошим королем. Стать королем очень просто, все, что от тебя требуется, — это родиться в нужной семье. Но быть хорошим королем гораздо сложнее. Бренд, конечно, помогает по мере сил, но мне тем не менее часто самому приходится принимать решения по многим вопросам, в которых я ничего не смыслю. У Сенедры все в порядке — так мне кажется по крайней мере. Мы теперь друг с другом очень редко разговариваем, так что трудно сказать наверняка.

Бренд несколько озабочен тем, что у нас еще нет ребенка, но я думаю, ему не стоит волноваться. По-моему, это даже к лучшему. Я теперь считаю, что нам следовало получше узнать друг друга до свадьбы. Я уверен, что тогда мы смогли бы как-нибудь все отменить. Теперь уже слишком поздно. Нам просто нужно приложить все усилия к тому, чтобы — при условии, что мы не будем слишком часто видеться, — оставаться друг с другом вежливыми и корректными, хотя бы для соблюдения внешних приличий. Недавно заглянул Бэрак на своем большом судне, которое построил прошлым летом, и мы очень хорошо побеседовали. Он рассказал мне о… «

— Минутку, Эрранд, — прервала чтение Полгара. — Он еще что-нибудь пишет о неприятностях с Сенедрой?

— Нет, Полгара, — ответил Эрранд, мысленно пробежав глазами все письмо до конца. — Он пишет о визите Бэрака и кое-каких новостях, которые получил от короля Анхега, и о письме от Мандореллена. Он говорит, что любит вас и очень скучает. Вот, пожалуй, и все.

Полгара и Белгарат обменялись долгими взглядами. Эрранд чувствовал, что они очень встревожены, но не знал, как их успокоить.

— Ты уверен, что правильно прочитал письмо? — спросил его Белгарат.

Эрранд кивнул:

— Да, именно так все и было написано.

— И ты знал, что было в письме, как только он его написал?

Эрранд колебался с ответом.

— Я даже не знаю точно. Не совсем так. Для этого нужно хорошенько подумать, а я не думал об этом письме, пока мы о нем не заговорили.

— А играет роль, на каком расстоянии человек от тебя находится? — с любопытством спросил Белгарат.

— Нет, — ответил Эрранд. — Не думаю. Это просто появляется, когда я захочу.

— Никто не может этого сделать, отец, — обратилась к старику Полгара. — Никому никогда это не удавалось.

— Очевидно, правила изменились, — задумчиво произнес Белгарат. — Видимо, нам просто нужно принять это как факт. Как по-твоему?

Она кивнула:

— Да, ему нет никакого смысла притворяться.

— Мне кажется, Эрранд, нас с тобой ждут очень долгие разговоры, — сказал старик.

— Возможно, — вмешалась Полгара, — но пока еще рановато. — Она снова обернулась к Эрранду. — Ты не мог бы повторить, что пишет Гарион про Сенедру.

Эрранд кивнул.

— »У Сенедры все в порядке — так мне кажется, по крайней мере. Мы теперь друг с другом очень редко разговариваем, так что трудно сказать наверняка. Бренд несколько озабочен… «

— Спасибо, Эрранд. — Полгара жестом остановила чтение. Затем она пристально поглядела в лицо мальчику. — Скажи мне, — произнесла она, очень тщательно подбирая слова, — ты знаешь, что произошло между Гарионом и Сенедрой?

— Да, — ответил Эрранд.

— Расскажи, пожалуйста.

— Сенедра чем-то очень рассердила Гариона, а затем он выставил ее при всех в смешном виде и этим рассердил ее. Она считает, что он не уделяет ей должного внимания и все свое время посвящает работе, лишь бы только не проводить это время с ней. Он думает, что она избалованная эгоистка и ни о ком кроме себя не думает. Они оба не правы, но успели наговорить друг другу столько всего обидного, что оба уже отчаялись поправить что-либо в своей семейной жизни. Они очень несчастны.

— Спасибо, Эрранд, — сказала она. Затем повернулась к Дарнику. — Нам нужно кое-что упаковать.

— Как? — удивленно спросил он.

— Мы едем в Риву, — решительно произнесла она.

<p>Глава 4</p>

В Камааре Белгарат встретил в портовой таверне старого друга. Когда он притащил бородатого, одетого в меховую куртку Грелдика на постоялый двор, где остановилась вся компания, Полгара внимательно оглядела пошатывающегося моряка.

— И давно ты уже напиваешься, капитан Грелдик? — бесцеремонно спросила она.

— А какой сегодня день? — спросил он, запинаясь.

Она ответила.

— С ума сойти.

Он рыгнул.

— Виноват, — извинился моряк. — Я, оказывается, где-то потерял несколько дней. А ты случайно не знаешь, какая сейчас неделя?

— Грелдик, — сказала она, — неужели тебе обязательно нужно напиваться до беспамятства, когда ты приходишь в порт?

Грелдик задумчиво уставился в потолок и почесал бороду.

— Раз уж ты об этом заговорила, Полгара… Думаю, что обязательно. Я, собственно, никогда раньше об этом не задумывался, но ты сама сказала…

Полгара наградила его тяжелым, уничижительным взглядом, но в ответ он воззрился на нее с деланным бесстыдством.

— Не трать зря времени, Полгара, — сказал он. — Я ведь не женат; я никогда не был женат и не собираюсь жениться. Я своим поведением не гублю никому жизнь, и я абсолютно уверен, что ни одна женщина не сможет сгубить мою. Значит, как говорит Белгарат, вы собираетесь в Риву. Я соберу команду, и мы отправимся с утренним приливом.

— А твоя команда успеет протрезветь к утру, чтобы выбраться из порта?

Он пожал плечами.

— Возможно, мы и врежемся в корабль какого-нибудь толнедрийского купца, когда будем выбираться из гавани, но рано или поздно мы выйдем в открытое море. Пьяные они или трезвые, лучше моих матросов все равно не найти. Мы высадим вас на причал в Риве послезавтра вечером, если только к тому времени море полностью не замерзнет, — тогда нам понадобится чуть больше времени, — Он снова рыгнул. — Виноват, — сказал он, покачиваясь из стороны в сторону и глядя на нее поблекшими глазами.

— Грелдик, — восхищенно произнес Белгарат, — ты самый храбрый человек на свете.

— Моря я не боюсь, — ответил Грелдик.

— A я не про море.

На следующий день после полудня корабль Грелдика, подгоняемый свежим морским ветерком, плыл по волнам, закручивающимся белыми барашками. Несколько матросов из тех, кто был в состоянии, нетвердой походкой передвигались по палубе, подтягивая канаты и присматривая за кормой, где, вцепившись обеими руками в румпель, стоял Грелдик с опухшими глазами и страдальческим выражением лица.

— Ты не собираешься убрать часть парусов? — осведомился у него Белгарат.

— Зачем?

— Потому что если при таком ветре идти под полными парусами, то может сорвать мачту.

— Занимайся-ка лучше своим колдовством, Белгарат, — сказал ему Грелдик, — а с парусами я как-нибудь сам разберусь. Мы идем на хорошей скорости, и, кроме того, доски на палубе начинают коробиться задолго до того, как появляется опасность для мачты.

— Как задолго?

Грелдик пожал плечами.

— Почти за минуту, как правило.

Белгарат долго глядел на него и наконец произнес:

— Пойду-ка я лучше вниз.

— Хорошая мысль.

К вечеру ветер стих, и ночью корабль Грелдика продолжал путешествие по спокойному морю.

На следующее утро, когда взошло солнце, стоял, как и предсказывал капитан, полный штиль. Чуть позже на западном горизонте выросли темные скалистые утесы и остроконечные вершины горных хребтов Острова Ветров. Подул попутный ветер, и их корабль опять понесся, как норовистый конь, по гребням пенящихся волн. Широкая улыбка озаряла бородатое лицо Грелдика всякий раз, когда корабль, содрогаясь, раскачиваясь и подскакивая, разрезал очередную волну, выбрасывая при этом веер сверкающих брызг.

— На редкость ненадежный человек, — сказала Полгара, неодобрительно глядя на капитана.

— Он, кажется, и вправду хороший моряк, Пол, — миролюбиво произнес Дарник.

— Я не об этом говорю.

— А-а.

Корабль проскочил, лавируя, между двух скалистых мысов и вошел в гавань города Ривы. От берега вверх поднимались серые каменные постройки, а над всем городом и над гаванью угрожающе возвышались мрачные зубчатые стены цитадели.

— Здесь всегда так уныло, — заметил Дарник. — Уныло и негостеприимно.

— Именно с таким замыслом и был построен город, — ответил Белгарат. — Гостей сюда не ждали.

Затем, завершая правый галс, Грелдик резко крутанул руль, и корабль, рассекая носом темную гладь воды, подошел прямо к каменному причалу.

— Как ты думаешь, нас уже кто-нибудь видел и доложил Гариону? — спросил Дарник.

— Безусловно, — ответил Белгарат, указывая на только что распахнувшиеся ворота в толстой высокой стене, защищавшей Риву с моря, за которой показались ведущие наверх широкие каменные ступени.

Из ворот вышла группа людей в придворных одеждах, в центре шел высокий молодой человек с очень светлыми волосами и серьезным выражением лица.

— Добро пожаловать в Риву, капитан Грелдик.

Эрранд узнал голос Гариона, хотя теперь он звучал старше и гораздо увереннее.

Грелдик, перегнувшись через борт, оценивающе прищурился.

— Ты подрос, мой мальчик, — обратился он к королю Ривскому. Столь непосредственный человек, как Грелдик, никогда не чувствовал необходимости использовать традиционные формы обращения.

— Это бывает, — сухо ответил Гарион. — К моему возрасту все обычно подрастают.

— Я привез к тебе гостей, — сообщил ему Грелдик.

Белгарат, ухмыляясь, пересек палубу и подошел к противоположному бортику, а за ним последовали Дарник и Эрранд.

— Дед? — Лицо Гариона вытянулось от удивления. — Что ты здесь делаешь? И Дарник, и Эрранд?

— Мы здесь, собственно, по инициативе твоей тетушки, — отвечал Белгарат.

— И тетушка Пол тоже здесь?

— Конечно, здесь, — спокойно ответила Полгара, появляясь из низкой двери каюты.

— Тетушка Пол! — ошарашенно воскликнул Гарион.

— Ну что ты так на меня уставился, Гарион, — сказала она, поправляя воротник своей синей накидки. — Это невежливо.

— Но почему вы не предупредили, что приедете? Что вы все здесь делаете?

— Приехали тебя навестить. Время от времени родственники должны видеться друг с другом.

Когда они сошли на пристань, последовали объятия, рукопожатия и долгие взгляды друг другу в глаза, которыми обычно сопровождаются подобные встречи. Эрранда, однако, гораздо больше интересовало нечто другое. Когда они начали взбираться наверх к нависшей над серым городом цитадели, он дернул Гариона за рукав.

— А конь? — спросил он. Гарион поглядел на него.

— Он в конюшне, Эрранд. Он рад будет тебя видеть.

Эрранд улыбнулся и кивнул.

— Он все так же разговаривает? — спросил Гарион у Дарника. — Так же односложно? Я думал — ну…

— Эрранд разговаривает нормально для своего возраста, — ответил Дарник, — но с тех пор, как мы покинули Долину, он только о жеребце и думает, а когда волнуется, то иногда начинает говорить, как раньше.

— Однако он умеет слушать, — добавила Полгара, — чего я не могу сказать о другом мальчике, когда тот был в его возрасте.

Гарион рассмеялся.

— Неужели со мной было очень трудно, тетя Пол?

— Нет, дорогой, совсем не трудно. Просто ты не умел слушать.

Когда они добрались до цитадели, их приветствовала королева Ривская, стоя в высоком арочном проеме парадных ворот. Сенедра была все такой же прекрасной, какой ее запомнил Эрранд. Ее медного цвета волосы были прихвачены на затылке золотыми гребнями, и по ее плечам струился пылающий каскад золотистых кудрей. Она была миниатюрного сложения, не намного выше Эрранда, но выглядела как настоящая королева — с головы до пят. Она с истинно королевской статью приветствовала их, обняв Белгарата и Дарника и поцеловав Полгару в щеку.

Сенедра протянула Эрранду обе руки, и он, взяв их в свои, заглянул в ее огромные зеленые глаза. В них он увидел некую преграду, едва заметный барьер, за которым она пыталась спрятаться от обиды. Сенедра привлекла мальчика к себе и поцеловала, и он еще более отчетливо почувствовал скованность, которую она, возможно, сама уже не осознавала. Когда она отстранила от его щеки свои мягкие губы, Эрранд еще раз посмотрел ей в глаза, наполнив свой взгляд всей любовью, надеждой и состраданием, которые он испытывал к ней. Вдруг ее губы задрожали, к глазам подступили слезы, и с душераздирающим криком Сенедра раскинула руки и сделала два нетвердых шага вперед.

— Полгара, дорогая! — вскричала она.

Полгара нежно обняла рыдающую маленькую королеву и прижала ее к своей груди. При этом она взглянула прямо в глаза Эрранду и вопросительно подняла бровь. Эрранд кивнул ей в ответ.

— Так, так, — сказал Белгарат, слегка смущенный внезапным порывом Сенедры. Почесав бороду, он оглядел внутренний двор цитадели и широкую гранитную лестницу, ведущую наверх к тяжелой двери. — У тебя есть под рукой что-нибудь выпить? — спросил он Гариона.

Полгара, продолжая обнимать плачущую Сенедру, смерила его взглядом.

— Не рановато ли, отец? — спросила она.

— Да нет, не думаю, — смиренно ответил он. — Эль помогает успокоить желудок после прогулки по морю.

— У тебя всегда находится какое-нибудь оправдание, отец.

— Да, как правило, я что-нибудь придумываю.

Эрранд провел вторую половину дня в королевском конном манеже. Гнедой жеребенок успел за это время превратиться в молодого жеребца. Мышцы перекатывались под его лоснящейся темной шкурой, когда он бегал по двору. Единственное белое пятно на его плече ослепительно сверкало под ярким солнцем.

Конь каким-то образом почувствовал, что приедет Эрранд, и все утро был возбужден и не находил себе места. Конюх предупредил об этом Эрранда.

— Будь с ним поосторожней, — сказал он. — Он сегодня что-то расшалился.

— Все будет хорошо, — успокоил его Эрранд, открывая щеколду двери, ведущей в конюшню.

— Я бы на твоем месте… — начал было конюх, пытаясь остановить мальчика, но Эрранд уже подошел к деннику, в котором, стоял большеглазый жеребец.

Конь всхрапнул и беспокойно затопал копытами по крытому соломой полу. Остановившись, он стоял дрожа, пока Эрранд, протянув руку, не дотронулся до его склоненной шеи. Конь сразу же узнал мальчика. Эрранд шире раскрыл дверь денника и спокойно вывел из конюшни жеребца, уткнувшегося мордой в его плечо. Конюх проводил парочку удивленным взглядом.

Пока им нужно было просто побыть вместе для того, чтобы прочувствовать связь между ними, существовавшую еще до того, как они встретились, и даже до того, как они родились. Пока им этого было достаточно.

Когда горизонт начал окрашиваться багряным закатом, Эрранд покормил коня, пообещал обязательно прийти на следующий день и вернулся в цитадель к своим друзьям. Он застал их сидящими в обеденном зале с низкими потолками. Это помещение было меньше главного большого банкетного зала и гораздо уютнее. Возможно, ни одно другое помещение в этой мрачной крепости не могло похвастаться столь домашней атмосферой.

— Ты хорошо провел день? — спросила его Полгара.

Эрранд кивнул.

— А конь рад был тебя видеть?

— Да.

— А теперь ты, наверное, проголодался?

— Ну чуть-чуть. — Он оглядел комнату, заметив, что в ней нет королевы Ривской. — А где Сенедра? — спросил он.

— Она немного устала, — отвечала Полгара. — Мы с ней сегодня долго беседовали.

Эрранд понимающе взглянул на нее. Затем снова огляделся.

— Я и вправду голоден, — сказал он ей. Полгара залилась мелодичным гортанным смехом.

— Все мальчишки одинаковы, — сказала она.

— А ты бы хотела, чтобы мы были разными? — спросил ее Гарион.

— Нет, — ответила она, — конечно нет.

Ранним утром следующего дня Полгара и Эрранд грелись у огня в комнате, которая всегда отводилась ей. Полгара сидела на стуле с высокой спинкой, а рядом с ней на маленьком столике стояла чашка ароматного чая. На ней был темно-синий бархатный халат, а в руках большой гребень из слоновой кости. Эрранд сидел напротив на обитой ковровой тканью табуретке и послушно выносил утренний ритуал. На то, чтобы вымыть лицо, уши и шею, много времени не требовалось, но почему-то причесывание всегда занимало не меньше четверти часа. Сам Эрранд был непритязателен к тому, как у него лежат волосы, лишь бы они не лезли в глаза. Но Полгаре, похоже, доставляло массу удовольствия проводить гребнем по его мягким светло-русым кудрям. Иногда в разное время дня мальчик замечал, как в ее глазах появлялась характерная мягкость, а ее пальцы непроизвольно тянулись к расческе, и тогда он твердо знал, что если немедленно не найдет себе какого-нибудь занятия, то она без лишних слов посадит его на стул и займется его волосами.

В дверь осторожно постучали.

— Да, Гарион, — отозвалась она.

— Надеюсь, что я не слишком рано, тетушка Пол. Можно войти?

— Конечно, милый.

На Гарионе был голубой костюм с камзолом и мягкие кожаные туфли. Эрранд заметил, что, будь его воля, молодой король Ривский всегда бы надевал голубое.

— Доброе утро, милый, — приветствовала его Полгара, продолжая возиться с гребнем.

— Доброе утро, тетушка Пол, — сказал Гарион. Он посмотрел на мальчика, ерзавшего на табуретке. — Доброе утро, Эрранд, — торжественно произнес он.

— Белгарион, — кивнул в ответ Эрранд.

— Держи голову прямо, Эрранд, — тихо сказала Полгара. — Хочешь чаю? — спросила она Гариона.

— Нет, спасибо. — Король Ривы придвинул еще один стул и уселся напротив нее. — А где Дарник? — поинтересовался он.

— Прогуливается по крепостным стенам, — ответила Полгара. — Дарник любит гулять на восходе солнца.

— Да, — улыбнулся Гарион. — Я помню это еще с фермы Фалдора. Все в порядке? Я имею в виду комнаты.

— Я всегда себя хорошо чувствую в Риве, — сказала она. — До недавнего времени это место было для меня самым похожим на постоянный дом. — Она с довольным видом оглядела темно-малиновую бархатную драпировку и темную кожаную обивку на стульях и умиротворенно вздохнула.

— Ведь эти комнаты уже давно твои, верно?

— Да. Белдаран отвела их для меня после того, как они с Железной Хваткой поженились.

— Каким он был?

— Железная Хватка? Очень высоким, почти такого же роста, как и его отец, и невероятно сильным. — Она снова принялась за волосы Эрранда.

— Он был таким же высоким, как Бэрак?

— Выше, но не такой плотный. Сам король Черек Медвежьи Плечи был семи футов ростом, и все его сыновья были очень крупными мужчинами. Драс Бычья Шея был как ствол дерева. Он заслонял собой небо. Железная Хватка был тоньше, его отличали всклокоченная черная борода и пронизывающий взгляд голубых глаз. К тому времени, когда они с Белдаран поженились, его борода и волосы уже были тронуты сединой; но несмотря на это, мы все чувствовали что от него исходит какая-то детская невинность. Та же невинность, которая исходит от Эрранда.

— Ты его, по-видимому, очень хорошо помнишь. Для меня он всегда останется человеком-легендой. Все слышали о его подвигах, но мы не знаем, каким он был на самом деле.

— Нет ничего удивительного в том, что я знаю его лучше других. Ведь я чуть было не вышла за него замуж.

— За Железную Хватку?

— Алдур приказал отцу отдать одну из своих дочерей за Ривского короля. Отцу нужно было выбирать между Белдаран и мной. По-моему, Старый Волк сделал правильный выбор, но с тех пор у меня к Железной Хватке особое отношение. — Она вздохнула и печально улыбнулась. — Не думаю, что стала бы ему хорошей женой, — сказала она. — Моя сестра Белдаран была нежной, мягкой и очень красивой. А мне не хватало ни мягкости, ни привлекательности.

— Но ты же самая прекрасная женщина на свете, тетушка Пол, — быстро возразил Гарион.

— Спасибо тебе за эти слова, Гарион, но в семнадцать лет вряд ли меня можно было назвать хорошенькой. Я была слишком высокой и боевой. Я постоянно ходила с разбитыми коленками и перепачканным лицом. Твой дед никогда особенно не заботился о том, как выглядит его дочь. Иногда в течение месяца к моим волосам не прикасался гребень. Мне ужасно не нравились мои волосы. У Белдаран они были мягкие и золотистые, а мои — как лошадиная грива, и потом эта ужасная белая прядь. — Она рассеянно коснулась гребнем белого локона над левой бровью.

— А как она появилась? — с любопытством спросил он.

— Твой дед дотронулся до меня рукой, когда впервые увидел, — тогда я была еще младенцем. И прядь мгновенно побелела. У нас у всех свои отметины. У тебя пятно на ладони, у меня эта белая прядь, у твоего деда пятно прямо над сердцем. У всех они в разных местах, но обозначают одно и то же.

— Что они обозначают?

— Они показывают, кто мы такие. — Она развернула Эрранда и посмотрела на него, поджав губы. Затем легко коснулась завитков у него за ушами. — Ну вот, как я говорила, в молодости я была дикой и своенравной и вовсе не хорошенькой. Долина Алдура не очень подходящее место для девочки, а старые колдуны, каждый со своими причудами, вряд ли могут заменить мать. Они даже не понимают, что от них требуется. Помнишь то большое старое дерево посреди Долины?

Гарион кивнул.

— Однажды я забралась на него и просидела там две недели, прежде чем кто-то заметил, что я давно не путаюсь под ногами. От этого девочка чувствует себя покинутой и нелюбимой.

— А как ты наконец выяснила, что ты действительно прекрасна? Она улыбнулась.

— Это уже другая история, дружок. — Она посмотрела ему прямо в лицо. — Ну что, может, мы перестанем ходить вокруг да около?

— Ты о чем?

— Да это твое письмо про вас с Сенедрой.

— Ах, вот что. Я, наверное, не должен был тебя этим беспокоить, тетушка Пол. В конце концов, это моя проблема. — Он смущенно отвел глаза.

— Гарион, — твердо сказала она, — в нашей семье нет такого понятия, как личная проблема. Пора бы тебе уже это знать. Что же все-таки у вас не получатся с Сенедрой?

— Ничего не получается, тетушка Пол, — в отчаянии произнес он. — Ведь я очень занят государственными делами, а она хочет, чтобы я проводил с ней каждую минуту, как раньше. Теперь мы целыми днями друг друга не видим. Мы больше не спим в одной постели и… — Он вдруг вспомнил про Эрранда и неловко кашлянул.

— Ну что, — обратилась Полгара к Эрранду, словно ничего не произошло, — по-моему, ты уже прилично выглядишь. Давай-ка ты наденешь свой коричневый шерстяной плащ и пойдешь разыщешь Дарника. А потом вы вдвоем можете пойти в конюшню и навестить жеребца.

— Хорошо, Полгара, — согласился Эрранд и, соскользнув с табуретки, пошел за плащом.

— Он очень милый мальчик, правда? — обратился Гарион к Полгаре.

— Как правило, да, — ответила та. — Правда, он почему-то считает, что жизнь проходит зря, если ему не доводится пару раз в месяц свалиться в воду.

Эрранд поцеловал Полгару и направился к двери.

— Скажи Дарнику, что я разрешила вам сегодня утром поразвлекаться, — сказала она ему и в упор посмотрела на Гариона. — Сдается мне, что я буду сильно занята.

— Хорошо, — сказал Эрранд и вышел в коридор.

Он лишь на мгновение задумался о проблеме, из-за которой Гарион и Сенедра были столь несчастны. Полгара взяла дело в свои руки, и Эрранд знал, что она все уладит. Сама проблема была пустячная, но она каким-то образом разрослась до чудовищных размеров. Эрранд знал, что малейшее непонимание может иногда терзать, как скрытая рана, а слова, сказанные в спешке и сгоряча, жгут словно раскаленные угли. Он также знал, что Гарион и Сенедра очень любят друг друга. Если они оба это осознают, то от нынешнего раздора не останется и следа.

Коридоры в ривской цитадели освещали факелы, просунутые в железные кольца, которые крепились к каменным стенам. Эрранд прошел по широкому переходу, ведущему к восточной части крепости. Там он остановился и выглянул в одно из узких окон, пропускавших узкую полоску серо-стального света. Цитадель возвышалась над всем городом, и утренний туман все еще окутывал каменные здания и узкие, мощенные брусчаткой улочки. Здесь и там мерцали освещенные окна. Над островным королевством витал свежий солоноватый запах моря. Древние камни цитадели словно до сих пор источали дух одиночества и заброшенности, который охватил воинов из свиты Ривы Железной Хватки, когда они впервые увидели этот мрачный, открытый непогодам скалистый остров, поднимавшийся из свинцового моря. Эти камни также хранили суровое чувство долга, заставившее риванцев заселить этот город и эту крепость, навсегда защитившую Шар Алдура.

Поднявшись вверх по ступеням, Эрранд увидел Дарника, который стоял у стены и глядел сквозь бойницу на Море Ветров, бесконечно катящее свои волны к скалистому берегу, который они лизали своими длинными языками.

— Значит, она закончила тебя причесывать, — заметил Дарник. Эрранд кивнул.

— Да, наконец-то, — процедил он сквозь зубы. — Мне мало не показалось.

Дарник расхохотался.

— Нам ведь с тобой не трудно смириться кое с чем, если ей это нравится, правда?

— Да, — согласился Эрранд. — Она сейчас беседует с Белгарионом. По-моему, она хочет, чтобы мы не приходили, пока они там не наговорятся.

Дарник кивнул:

— Да, так будет лучше всего. Пол и Гарион очень близкие друг другу люди. Наедине он расскажет ей то, чего никогда не сказал бы при нас. Надеюсь, она поможет ему выяснить отношения с Сенедрой.

— Полгара все уладит, — заверил его Эрранд.

Откуда-то из высокогорной долины, где утреннее солнце уже коснулось своими лучами изумрудной травы, послышалась песня пастушки, созывающей стадо. Ее чистый, живой голос звучал как пение птиц.

— Вот такой должна быть любовь, — задумчиво произнес Дарник. — Простой, бесхитростной и чистой, как голос этой девочки.

— Послушай, Дарник, — прервал его размышления Эрранд. — Полгара разрешила нам пойти к жеребцу, когда ты закончишь свою прогулку.

— Я — за, — живо отозвался кузнец, — а по дороге неплохо было бы зайти на кухню и немного подкрепиться.

— Да, отличная мысль, — сказал Эрранд.

Все складывалось прекрасно. Светило теплое яркое солнце, и конь резвился в манеже, как неразумный щенок.

— Король не разрешает на нем ездить, — сказал Дарнику один из конюхов. — Его еще даже не приучали к узде. Его величество однажды говорил о том, что это совершенно особенный конь — вот уж чего я совсем не понимаю. Конь, он конь и есть, верно?

— Это связано с тем, что произошло, когда он появился на свет, — попытался объяснить Дарник.

— Они все рождаются одинаковыми, — возразил конюх.

— Чтобы понять это, нужно было присутствовать при рождении этого жеребенка, — ответил Дарник.

Вечером за ужином Гарион и Сенедра как-то странно поглядывали друг на друга через стол, а на губах Полгары играла загадочная улыбка.

Когда трапеза подошла к концу, Гарион потянулся и деланно зевнул.

— Я сегодня что-то очень устал, — сказал он. — Вы можете здесь еще посидеть, если хотите, а я пошел спать.

— Конечно, Гарион, — сказала Полгара.

Он поднялся, и Эрранд почувствовал исходящее от него волнение. С напускной небрежностью он обратился к Сенедре.

— Идешь, дорогая? — спросил он, выражая этими двумя словами предложение помириться.

Сенедра взглянула на него с бесконечной нежностью во взгляде.

— Да, Гарион, — сказала она, вспыхнув нежно-розовым румянцем. — Пожалуй, да. Я тоже очень устала.

— Спокойной ночи, дети, — с теплотой в голосе произнесла Полгара, — приятного вам сна.

— Что ты им сказала? — спросил дочь Белгарат, после того как королевская чета рука об руку покинула зал.

— Много чего, отец, — самодовольно ответила она.

— Кто-то из них совершил чудо, — сказал он. — Дарник, будь добр, налей-ка мне полную. — Он протянул Дарнику, сидевшему рядом с бочонком, пустую кружку.

Полгара была так довольна своим успехом, что даже воздержалась от язвительных высказываний по этому поводу.

Было уже далеко за полночь, когда Эрранд проснулся от легкого толчка.

— Ну и крепко же ты спишь, — произнес голос, доносившийся, казалось, из глубины его сознания.

— Мне снился сон, — ответил Эрранд.

— Понятно, — сухо произнес голос. — Одевайся. Ты должен пойти в Тронный зал.

Эрранд послушно выбрался из постели, натянул тунику и засунул ноги в короткие сендарийские сапожки из мягкой кожи.

— Только тихо, — приказал голос. — Не разбуди Полгару и Дарника.

Эрранд тихо вышел из комнаты и прошел по длинным пустым коридорам к просторному Тронному залу, где три года назад он вложил в руку Гариона Шар Алдура, навсегда изменив жизнь молодого человека.

Эрранд потянул на себя тяжелую дверь, она слегка скрипнула, и из-за нее послышался голос:

— Кто там?

— Это я, Белгарион, — ответил Эрранд.

Огромный зал был освещен мягким голубым сиянием, которое излучал Шар Алдура, покоившийся на рукояти огромного Ривского меча, который висел над троном острием вниз.

— Что ты здесь делаешь в такой час, Эрранд? — спросил его Гарион. Король Ривский сидел, развалившись на троне, перекинув ногу через подлокотник.

— Мне приказали прийти сюда, — ответил Эрранд.

Гарион удивленно уставился на него.

— Приказали? Кто приказал?

— Ты знаешь кто, — сказал Эрранд, войдя в зал и закрыв за собой дверь. — Он.

Гарион заморгал.

— Он с тобой тоже говорит?

— Сегодня в первый раз. Хотя я знал, что когда-нибудь это произойдет.

— Если он никогда не… — Гарион не договорил и, пораженный, поднял глаза к Шару.

Мягкое голубое свечение камня внезапно сменилось на густой темно-красный свет. Эрранд отчетливо услышал странный звук. Когда он носил Шар, у него в ушах постоянно звучал хрустальный звон его песни, но теперь в этом звоне появился безобразный металлический скрежет, словно камень наткнулся на что-то или на кого-то и пришел в ярость.

— Берегитесь! — Они оба отчетливо услышали голос, не запомнить который было невозможно. — Берегитесь Зандрамас!

<p>Глава 5</p>

Как только рассвело, Эрранд и Гарион отправились на поиски Белгарата. Этой ночью им не удалось сомкнуть глаз; Эрранд чувствовал, как напряжен Гарион, да и сам он прекрасно понимал, что полученное ими предупреждение касалось дела такой важности, что все остальное по сравнению с ним отступало на второй план. Они не стали говорить об этом, а просто сидели в темноте Тронного зала, время от времени посматривая на Шар Алдура, но камень, на мгновение неожиданно побагровевший, будто от гнева, снова замерцал привычной голубизной.

Белгарата они застали сидящим у недавно разведенного огня в комнате рядом с королевской кухней. Рядом с ним на столе лежали толстый ломоть хлеба и огромная головка сыра. Эрранд взглянул на хлеб и сыр, внезапно осознав, как он голоден. Старый колдун сидел погруженный в свои мысли и созерцал пляшущие языки пламени; на плечи его был накинут толстый серый плед, хотя в комнате было не холодно.

— Раненько вы проснулись, — заметил он, когда Гарион и Эрранд, войдя в комнату, устроились рядом с ним у огня.

— И ты тоже, дед, — сказал Гарион.

— Мне приснился необычный сон, — ответил старик. — Я все никак не могу от него отвязаться. Мне почему-то приснилось, что наш Шар покраснел.

— Так оно и было, — тихо проговорил Эрранд.

Белгарат резко вскинул голову.

— Да. Мы оба это видели, — сказал Гарион. — Несколько часов назад мы были в Тронном зале, и на наших глазах Шар покраснел. А потом голос, который до сих пор у меня вот здесь, — он постучал пальцем по лбу, — сказал нам: «Берегитесь Зандрамас».

— Зандрамас? — озадаченно повторил Белгарат. — Это имя, или название, или что?

— Я не знаю, дедушка, — ответил Гарион, — но мы с Эррандом оба это слышали. Верно, Эрранд?

Не отводя глаз от хлеба и сыра, Эрранд кивнул.

— А что вы оба делали в Тронном зале в такое время? — поинтересовался Белгарат.

— Я спал, — ответил Гарион. Тут он слегка покраснел. — Ну, вроде бы спал. Мы с Сенедрой проговорили допоздна. Мы так давно не разговаривали, а нам нужно было многое сказать друг другу. Но вдруг он приказал мне встать и идти в Тронный зал.

Белгарат поглядел на Эрранда.

— А ты?

— Он разбудил меня, — ответил тот, — и сказал…

— Погоди-ка, — прервал его Белгарат. — Кто тебя разбудил?

— Тот же, кто разбудил Гариона.

— Ты знаешь, кто это?

— Да.

— А ты знаешь, кто он такой?

Эрранд кивнул.

— Ты с ним раньше говорил?

— Нет.

— Но ты сразу понял, кто это такой?

— Да. Он приказал мне пойти в Тронный зал, что я и сделал. Когда я пришел туда, Шар покраснел, и голос велел нам остерегаться Зандрамас.

Белгарат сидел, нахмурившись.

— Вы оба абсолютно уверены, что Шар сменил цвет?

— Да, дедушка, — уверил его Гарион, — и звук его тоже изменился. Он обычно звенит как колокольчик, а тут он звучал совсем по-другому.

— И ты уверен, что он стал красным? Может, он просто потемнел, принял другой оттенок?

— Нет, дедушка. Он определенно покраснел.

Белгарат встал со стула, лицо его внезапно стало очень серьезным.

— Пошли со мной, — коротко сказал он и направился к двери.

— Куда мы идем? — спросил Гарион.

— В библиотеку. Мне нужно кое-что проверить.

— Что?

— Не торопи меня. Это очень важно, и я хочу быть уверенным, что все понял правильно.

Проходя мимо стола, Эрранд отломил кусок сыра и, откусив от него, последовал за Белгаратом и Гарионом. Они быстро прошли по сумрачным полутемным коридорам и взобрались наверх по узким, отдающим эхом ступеням. За последние несколько лет беззаботной жизни лицо Белгарата приобрело скучающее выражение с налетом ленивой снисходительности. Сейчас от всего этого не осталось и следа, взгляд его сделался напряженным и настороженным. Когда они дошли до библиотеки, старик вынул из пыльного стола две свечи и зажег их от факела, прикрепленного железным кольцом к стене снаружи. Вернувшись в комнату, он установил одну из свечей в подсвечник.

— Закрой дверь, Гарион, — сказал он, держа другую свечу в руке. — Я не хочу, чтобы нас беспокоили.

Гарион, не проронив ни слова, закрыл массивную дубовую дверь. Белгарат подошел к стене и, подняв свечу, начал ряд за рядом пробегать глазами по пыльным книгам в кожаных переплетах и аккуратно сложенным, обернутым шелком свиткам.

— Вот он, — сказал старик, указывая на верхнюю полку. — Достань-ка мне этот свиток, Гарион, тот, что завернут в голубую тряпку.

Гарион поднялся на цыпочки и бережно взял в руки древний пергамент. Прежде чем передать его деду, он с любопытством оглядел его.

— Ты уверен? — спросил он. — Ведь это же не Мринские рукописи.

— Нет, — ответил Белгарат, — это не они. Ты так увлекся Мринскими рукописями, что подчас забываешь про все остальные не менее мудрые книги. — Он поставил свечу и осторожно развязал шнурок с кисточками, которым был перевязан свиток. Сняв голубую шелковую обертку, он начал разворачивать хрустящий пергамент, быстро пробегая глазами по старинному шрифту. — Вот, — наконец произнес он. — «В тот день, — прочел он, — когда Шар Алдура загорится жарким красным огнем, будет объявлено, как зовут Дитя Тьмы».

— Но ведь Дитя Тьмы — это Торак, — возразил Гарион. — Что это за пророчество?

— Это Даринские рукописи, — ответил ему Белгарат. — Они не всегда столь же достоверны, как Мринские, но вчерашнее событие упоминается только в них.

— Что это значит? — недоуменно спросил Гарион.

— Все это довольно сложно, — проговорил Белгарат, поджав губы и не отрывая взгляда от строк на пергаменте. — Короче, существуют два пророчества.

— Да, я знаю, но я думал, что раз Торак умер, то другой — ну…

— Не совсем так. По-моему, не так-то все просто. С самого начала мира между ними существует противоборство. Всегда есть Дитя Света и Дитя Тьмы. Когда вы с Тораком встретились в Хтол-Мишраке, ты был Дитя Света, а Торак — Дитя Тьмы. Но они столкнулись друг с другом не в первый раз. И очевидно, не в последний.

— То есть ты хочешь сказать, что еще не конец? — недоверчиво спросил Гарион.

— Судя по тому, что здесь написано, нет, — сказал Белгарат, постукивая пальцем по пергаменту.

— Хорошо, если Зандрамас — Дитя Тьмы, то кто же тогда Дитя Света?

— Ты, насколько мне известно.

— Я? Все еще?

— До тех пор, пока мы не услышим, что-нибудь другое.

— Но почему я?

— Кажется, мы это уже обсуждали, — сухо произнес Белгарат.

У Гариона опустились плечи.

— Ну вот, не хватало мне моих собственных забот! Я…

— Ладно, кончай себя жалеть, — резко бросил Белгарат. — Все мы делаем то, что должны делать, и твое нытье ничего не изменит.

— Я не ныл.

— Все равно прекрати и принимайся за работу.

— Что мне нужно делать? — спросил Гарион откровенно унылым голосом.

— Можешь начать прямо здесь, — ответил старик, махнув рукой в направлении пыльных книг и пергаментных свитков. — Это, возможно, лучшее в мире собрание пророчеств, по крайней мере западных пророчеств. Здесь, конечно, нет Маллорейских проповедей, или собрания, которое было у Ктучика в Рэк-Хтоле, или тайных книг Келля, но начинать можно и отсюда. Я хочу, чтоб ты все это прочел и попытался найти еще что-нибудь про Зандрамас. Возьми на заметку места, где упоминается про Дитя Тьмы. Вероятно, речь в основном будет идти о Тораке, но, может быть, появится что-нибудь и о Зандрамас. — Он слегка сдвинул брови. — И когда будешь этим заниматься, следи за всем, что может быть связано с Сардионом или Ктраг-Сардиусом.

— А что это такое?

— Я, не знаю. Белдину встретилось это имя в Маллорее. Оно может оказаться очень важным, а может — и нет.

Гарион окинул взглядом библиотеку, и с лица его сошла краска.

— Ты хочешь сказать, что все это — пророчества?

— Нет, конечно. Очень многое — почти все — сборник сумасшедших бредней, тщательно и подробно записанных.

— А зачем нужно подробно записывать то, что говорят безумцы?

— Потому что Мринские рукописи и есть не что иное, как бред сумасшедшего. Мринский пророк был до того безумен, что его пришлось заковать в цепи. После его смерти очень многие вполне добросовестные люди принялись записывать всякую тарабарщину изрекаемую любым безумцем, в надежде, что в ней может быть запрятано предсказание.

— А как же мне отличить бред от истины?

— Я точно не знаю. Может, после того как ты все прочтешь, ты найдешь способ их разделить. Если у тебя это получится, дай мне знать. Тогда мы сэкономим уйму времени.

Гарион снова с ужасом оглядел библиотеку.

— Но, дедушка, — попробовал возразить, он, — ведь на это потребуются годы!

— Тогда тебе лучше начать прямо сейчас, верно? Постарайся сосредоточить свое внимание на том, что произошло после смерти Торака. То, что было до этого, нам более или менее известно.

— Но, дед, я ведь не знаю всех премудростей. А если я что-нибудь пропущу?

— А ты не пропускай, — непреклонным голосом произнес Белгарат. — Нравится тебе это или нет, Гарион, ты — один из нас. На тебе такая же ответственность, как и на всех остальных. И пора уже привыкнуть к мысли, что от тебя зависит судьба всего мира, пора уже позабыть слова вроде «почему я?». Эти слова простительны ребенку, а ты уже мужчина. — Он повернулся и исподлобья взглянул на Эрранда. — А ты каким боком во все это замешан? — спросил он.

— Пока точно не знаю, — спокойно ответил мальчик. — Поживем — увидим.

После обеда Эрранд остался наедине с Полгарой в ее уютной теплой гостиной. Она сидела у огня, завернувшись в свою любимую синюю накидку и поставив ноги на обшитую мягким плюшем скамейку. В одной руке она держала пяльцы для вышивания, в другой — золотую иголку и что-то тихонько напевала. Эрранд сидел в кожаном кресле напротив нее, грыз яблоко и смотрел, как она вышивает. Мальчика завораживала ее чудесная способность излучать какое-то спокойствие во время занятия простыми домашними делами.

В комнату, осторожно постучавшись, вошла хорошенькая риванка, прислуживавшая Полгаре в качестве горничной.

— Госпожа Полгара, — сказала она, присев в реверансе, — мой господин Бренд спрашивает, можно ли ему с вами поговорить.

— Конечно, дорогая, — отвечала Полгара, откладывая в сторону свое рукоделие. — Проводи его сюда, пожалуйста.

Эрранд успел заметить, что Полгара называла всех юношей и девушек «дорогой» и «дорогая», как правило. В ее устах это звучало самым естественным образом.

Девушка провела в комнату высокого седовласого ривского сенешаля, снова присела в реверансе и тихо удалилась.

— Полгара, — приветствовал ее Бренд густым басом.

Это был большой, грузный мужчина с глубокими морщинами на лице и усталыми печальными глазами. И это был последний ривский сенешаль. На протяжении смутных времен, последовавших за смертью короля Горека от рук нанятых королевой Салмиссрой убийц, Островом Ветров и риванцами правили люди, избираемые по способностям и абсолютной преданности долгу. Столь самоотверженна была их преданность, что каждый ривский сенешаль поступался своей личностью и принимал имя Бренд. Теперь, когда Гарион, законный наследник ривских королей, взошел на трон, отпала необходимость в такой форме правления. Но этот большой мужчина с печальными глазами будет до конца жизни беззаветно предан королевской власти — возможно, не самому Гариону, а скорее самой идее такой власти и ее незыблемости. И, верный этой идее, он пришел в этот тихий полдень поблагодарить Полгару за то, что она взяла на себя примирение Гариона и королевы Сенедры.

— Как они ухитрились так отдалиться друг от друга? — спросила она его. — Ведь после свадьбы они ни на минуту не могли друг от друга оторваться.

— Все это началось около года назад, — ответил Бренд своим громоподобным голосом. — На северной окраине Острова живут две могущественные семьи. Они всегда были в дружеских отношениях, но однажды между ними возник спор по поводу приданого: девушка из одной семьи выходила замуж за молодого человека из другой. Члены одной семьи пришли в цитадель и обратились с прошением к Сенедре, и она издала королевский указ в их поддержку.

— И она не сочла нужным посоветоваться об этом с Гарионом? — догадалась Полгара. Бренд кивнул.

— Когда это обнаружилось, он пришел в ярость. Спору нет, Сенедра, конечно, превысила свои полномочия, но Гарион публично отменил ее указ.

— О боги всемогущие! — сказала Полгара. — Так вот, значит, из-за чего они оба дулись. Я ни от того, ни от другого не могла добиться прямого ответа.

— Им, наверно, стыдно было в этом признаться, — ответил Бренд. — Они оба публично оскорбили друг друга, и ни одному не хватило мудрости простить и забыть. Они продолжали пререкаться до тех пор, пока все окончательно не испортили. Временами мне хотелось их обоих хорошенько встряхнуть или отшлепать.

— Интересная мысль! — рассмеялась она. — Почему же ты не написал мне и не сообщил, что у них неурядицы?

— Белгарион запретил мне, — беспомощно ответил сенешаль.

— Иногда ради блага государства просто необходимо не слушаться подобных приказаний.

— Прости, Полгара, но я на это не способен.

— Да, да, я знаю. — Она повернулась к Эрранду, который внимательно изучал изящную статуэтку из дутого стекла, изображавшую маленькую трясогузку, сидящую на распускающейся веточке. — Не трогай ее, пожалуйста, Эрранд, — предупредила она. — Она очень хрупкая и очень дорогая. Итак, — снова обратилась она к Бренду, — надеюсь, что все глупости и недоразумения позади. По-моему, в Ривском королевстве снова воцарился мир.

— Я очень на это надеюсь, — произнес Бренд с усталой улыбкой. — Мне так хочется, чтобы в королевской детской появился жилец.

— На это потребуется еще какое-то время.

— Это приобретает все большую важность, Полгара, — серьезно сказал он. — Мы все немного волнуемся из-за того, что у престола нет наследника. Не только я один. И Анхег, и Родар, и Хо-Хэг мне об этом писали. Вся Алория затаив дыхание ждет, когда у Сенедры появятся дети.

— Но ей всего лишь девятнадцать лет, Бренд.

— У большинства алориек к этому возрасту уже по два ребенка.

— Сенедра не алорийка. Она даже не чистокровная толнедрийка. Она происходит из дриад, а у дриад есть свои особенности в том, что касается наступления зрелости.

— Алорийцам все это будет нелегко объяснить, — ответил Бренд. — У Ривского трона должен быть наследник. Королевская династия должна продолжаться.

— Дай им немного времени, Бренд, — миролюбиво произнесла Полгара. — Они еще успеют. Главное, что они снова спят в одной спальне.

День или два спустя, когда солнечные блики скользили по водной глади Моря Ветров и легкий ветерок нагонял белую пену на гребни зелёных волн, в Ривскую гавань, осторожно лавируя между двух скалистых мысов, с двух сторон обнимавших ее, вошел огромный черекский военный корабль. Фигура капитана тоже была отнюдь не щуплой. У штурвала стоял Бэрак, граф Трелхеймский, его рыжая борода развевалась по ветру, а взгляд глубоко посаженных глаз был напряжен и сосредоточен, поскольку он вел корабль через коварные водовороты вдоль одного из мысов к каменному причалу. Не успели его матросы отдать швартовы, как Бэрак уже спешил по длинной гранитной лестнице наверх к цитадели.

Белгарат и Эрранд стояли на парапете у стен крепости и видели, как прибыл корабль Бэрака. Поэтому, когда великан приблизился к тяжелым воротам, они уже вышли ему навстречу.

— Что ты здесь делаешь, Белгарат? — спросил его Бэрак. — Я думал, ты в Долине.

Белгарат пожал плечами.

— Да вот, приехали погостить.

Бэрак поглядел на Эрранда.

— Здравствуй, малыш, — сказал он. — А Полгара и Дарник тоже здесь?

— Да, — ответил Эрранд. — Они все в Тронном зале смотрят на Белгариона.

— А что он делает?

— Его величество вершит судьбы государства, — коротко сказал Белгарат. — Мы видели, как ты вошел в гавань.

— Не правда ли, впечатляющее зрелище? — гордо спросил Бэрак.

— Твой корабль передвигается, как беременный кит, Бэрак, — бросил ему Белгарат. — Ты, видимо, еще не понял, что самое большое — это не обязательно самое хорошее.

Лицо Бэрака приняло выражение оскорбленной невинности.

— Я же не высмеиваю то, что находится в твоей собственности, Белгарат.

— В моей собственности ничего не находится, Бэрак. Что привело тебя в Риву?

— Меня послал Анхег. Гарион еще долго будет занят?

— Сейчас выясним.

Король Ривский завершил официальные утренние приемы и, сопровождаемый Сенедрой, Полгарой и Дарником, шел по темному глухому коридору, соединявшему Тронный зал с королевскими покоями.

— Бэрак! — воскликнул Гарион и поспешил навстречу своему старому другу, увидев его у дверей своей комнаты.

Бэрак неловко покосился на него и отвесил церемонный поклон.

— Что все это значит? — спросил его ошеломленный Гарион.

— Ты еще не успел снять корону, Гарион, — напомнила ему Полгара, — и королевскую мантию. Ты в них очень торжественно выглядишь.

— Ах да, — смущенно сказал Гарион, — я и забыл. Давайте войдем. — Он отворил дверь и провел их в расположенную за ней комнату.

С широкой улыбкой Бэрак заключил Полгару в крепкие медвежьи объятия.

— Бэрак, — задыхаясь, произнесла она, — с тобой будет гораздо приятнее близко общаться, если не будешь забывать мыть бороду всякий раз после того, как поешь копченой рыбы.

— Я съел только одну штучку, — попытался оправдаться он.

— Этого достаточно.

Обернувшись, он положил свои тяжелые руки на плечи Сенедре и громко чмокнул ее в щеку.

Маленькая королева, рассмеявшись, вовремя успела подхватить корону, чтобы та не соскользнула с ее головы.

— Ты права, Полгара, — сказала она, — душок действительно не из приятных.

— Гарион, — жалобно произнес Бэрак, — я умираю, пить хочу.

— А что, все бочонки с элем на твоем корабле пересохли? — спросила его Полгара.

— На борту «Морской птицы» не пьют, — ответил Бэрак.

— Как?!

— Я хочу, чтобы мои матросы были трезвыми.

— Поразительно, — прошептала она.

— Это дело принципа, — торжественно провозгласил Бэрак.

— Да, трезвые мозги им действительно нужны, — согласился Белгарат. — Иначе на этой посудине далеко не уплывешь.

Бэрак бросил на него обиженный взгляд.

Гарион послал за элем, с явным облегчением снял корону и мантию и пригласил всех присесть.

После того как Бэрак более или менее утолил жажду, лицо его приняло серьезное выражение. Он взглянул на Гариона.

— Анхег послал меня предупредить тебя, что мы опять начали получать известия о Медвежьем культе.

— Я думал, что с ним было покончено при Тул-Марду, — сказал Дарник.

— Перебили приверженцев Гродега, — возразил ему Бэрак. — К сожалению, Гродег — это еще не весь культ.

— Я тебя не совсем понимаю, — сказал Дарник.

— Все это довольно запутанно. Видишь ли, Медвежий культ существовал всегда. Это неотъемлемая часть религиозной жизни в наиболее отдаленных местах Черека, Драснии и Алгарии. Но время от времени кто-нибудь, чьи амбиции перевешивают здравый смысл, вроде Гродега, берет все в свои руки и пытается установить культ в городах. Но все дело в том, что в городах Медвежий культ не действует.

Дарник нахмурил брови, стараясь уловить суть этих неожиданных вестей.

— Горожане живут открыто, встречаются с разными людьми, узнают новые идеи, — объяснил Бэрак. — А в глухой деревне целые поколения могут прожить, не столкнувшись ни с одной свежей мыслью. Медвежий культ отрицает новые идеи, поэтому он, естественно, привлекает тех, кто живет в сельской местности.

— Не все новые идеи обязательно хороши, — напыщенно возразил Дарник, выдавая свое собственное деревенское происхождение.

— Безусловно, — согласился Бэрак, — но старые тоже не всегда обязательно хороши, а в основе Медвежьего культа уже на протяжении нескольких тысячелетий лежит одна и та же идея. Перед уходом богов Белар сказал алорийцам, что они должны повести королевства Запада на борьбу с людьми Торака. В этом-то слове «повести» и заключены все беды. К сожалению, его можно понять по-разному. Приверженцы Медвежьего культа всегда полагали, что их первым шагом по выполнению указания Белара должна стать военная кампания с целью подчинить Алории все остальные западные королевства. Верный сторонник Медвежьего культа не думает о борьбе с ангараканцами, потому что его внимание сосредоточено на задаче покорения Сендарии, Арендии, Толнедры, Найса и Марадора.

— Но ведь Марадор уже даже не существует, — возразил Дарник.

— Эта новость еще не дошла до культистов, — сухо произнес Бэрак. — В конце концов, культу нет еще и трех тысяч лет. В общем, основная идея Медвежьего культа в следующем: их первая цель — воссоединить Алорию; следующая — завоевать и покорить все западные королевства, и только потом им может прийти в голову сразиться с мургами и маллорейцами.

— Несколько отсталый народ, не так ли? — заметил Дарник.

— Некоторые из них еще не научились добывать огонь, — фыркнул Бэрак.

— Но я, право, не могу понять, почему Анхег так озабочен, Бэрак, — сказал Белгарат. — Там, в деревнях, Медвежий культ не создает никаких сложностей. Накануне летнего равноденствия они прыгают вокруг костров, а зимой надевают медвежьи шкуры, бродят кругами и читают свои молитвы в прокопченных пещерах, пока голова у них не отяжелеет так, что они на ноги не могут подняться. Где же тут опасность?

— К этому я и подвожу, — сказал Бэрак, подергав себя за бороду. — До последнего времени Медвежий культ был лишь вместилищем неуправляемой глупости и суеверки. Но за последний год кое-что изменилось.

— Да? — с любопытством отозвался Белгарат.

— У культа появился новый предводитель, мы даже не знаем, кто он. В прошлом сторонники культа из одной деревни не доверяли даже своим собратьям из другой. Эта подозрительность мешала им всем объединиться, и поэтому культ не представлял собой какую-то реальную опасность. С приходом нового предводителя все изменилось. Впервые в истории все, кто исповедует Медвежий культ, подчиняются приказам одного человека.

Белгарат нахмурился.

— Это и в самом деле серьезно, — согласился он.

— Очень интересно, Бэрак, — в замешательстве проговорил Гарион, — для чего король Анхег отправил тебя в такой далекий путь? Неужели за тем, чтобы предупредить меня? Насколько я слышал, Медвежьему культу никогда не удавалось проникнуть на Остров Ветров.

— Анхег приказал мне предупредить тебя, чтобы ты принял некоторые меры предосторожности, так как новый культ направлен в первую очередь против тебя.

— Меня? Почему?

— Ты женат на толнедрийке, — объяснил ему Бэрак, — а для них толнедриец хуже мурга.

— Прямо как в романе, — сказала Сенедра, тряхнув кудрями.

— Так рассуждает этот народ, — ответил ей Бэрак. — Большинство этих остолопов даже не знают, что такое Ангарак. С другой стороны, они общались с толнедрийцами, в основном приезжими купцами, которые очень тяжелы на руку. На протяжении тысячелетий они ждали короля, который придет, возьмет Ривский меч и поведет их на священную войну покорять и сокрушать все западные королевства, и вот когда он наконец появился, то первым делом женился на толнедрийской принцессе. По их понятиям, следующий ривский король, рожденный от этого брака, будет ублюдком. Они ненавидят тебя, как ядовитую змею, моя малышка.

— Какая чепуха! — воскликнула Сенедра. — Неужели до сих пор живы древние суеверия!

— Конечно, — согласился Бэрак. — Но у тех, кто исповедует такую религию, головы всегда забиты чепухой. Нам всем было бы сегодня гораздо лучше, если бы Белар в свое время держал язык за зубами.

Белгарат вдруг расхохотался.

— Что тут смешного? — спросил Бэрак.

— Надо же было придумать такое — просить Белара держать язык за зубами, — сказал старый колдун, все еще смеясь. — Помнится, однажды он проговорил полторы недели подряд без перерыва.

— О чем же он говорил? — полюбопытствовал Гарион.

— Он объяснял древним алорийцам, почему не стоит начинать прокладывать дорогу на крайний север в начале зимы. В те времена с алорийцами нужно было основательно побеседовать, чтобы им что-нибудь растолковать.

— С тех пор мало что изменилось, — сказала Сенедра, бросив игривый взгляд на мужа. Потом рассмеялась и любовно потрепала его по руке.

Рассвет следующего утра был ясным и солнечным, и Эрранд, по своему обыкновению, как только проснулся, подошел к окну. Он поглядел на город Риву, увидел, как над Морем Ветров встает солнце, и улыбнулся. На небе ни облачка. День будет замечательный. Он надел тунику, приготовленную для него Полгарой, и пошел к своим родным.

Дарник и Полгара сидели на обитых кожей удобных стульях по обе стороны очага и, прихлебывая чай, тихо беседовали. Как всегда, Эрранд подошел к Полгаре, обнял ее за шею и поцеловал.

— Ты сегодня припозднился, — сказала она, отводя с его лба взъерошенные волосы.

— Я немного устал, — ответил он. — Не выспался предыдущей ночью.

— Да, я об этом слышала. — Она рассеянно притянула его к себе и, усадив на колени, прижала к мягкому бархату своей синей накидки.

— Он уже перерастает твои колени, — заметил Дарник, любовно поглядывая на них.

— Я знаю, — ответила Полгара, — поэтому я и сажаю его к себе при любой возможности. Он очень скоро перерастет и колени, и всякие нежности. Прекрасно, что они растут, но я всегда тоскую по маленьким.

В дверь постучали, и вошел Белгарат.

— С добрым утром, отец, — приветствовала его Полгара.

— Вам удалось вчера уложить Бэрака в постель? — с усмешкой поинтересовался Дарник.

— Да, около полуночи. Нам помогали сыновья Бренда. Он с годами здорово прибавил в весе.

— Ты на удивление хорошо выглядишь, — заметила Полгара, — учитывая, что вчерашний вечер провел у бочки с элем.

— Я почти не пил, — ответил он, подходя к огню погреть руки.

Она взглянула на него, подняв бровь.

— Мне не дают покоя разные мысли, — сказал он. Затем посмотрел ей прямо в глаза. — Между Гарионом и Сенедрой все выяснилось?

— Думаю, да.

— Нам нужно знать наверняка. Я не хочу, чтобы здесь опять все полетело в тартарары. Мне скоро придется вернуться в Долину, но если ты полагаешь, что нужно остаться и присмотреть за этой парочкой, то я задержусь. — Голос его был серьезным, даже решительным.

Эрранд опять подумал, что в Белгарате словно живут два разных человека. Когда не было никаких важных занятий, он погружался в полурасслабленное состояние, проводя время за дружескими попойками, хулиганскими проделками и мелким воровством. Когда же возникала серьезная проблема, он забывал про пустые развлечения и всю свою неиссякаемую энергию бросал на решение этой проблемы.

Полгара ссадила Эрранда с коленей и поглядела на отца.

— Значит, дело серьезное?

— Не знаю, Пол, — сказал он, — а когда происходит то, о чем я не знаю, то мне это не нравится. Если ты закончила с тем, ради чего сюда приехала, тогда давай собираться домой. Как только удастся поднять Бэрака на ноги, он отвезет нас в Камаар. Там мы сможем найти лошадей. Мне нужно поговорить с Белдином — выяснить, известно ли ему что-нибудь про всю эту историю с Зандрамас.

— Мы соберемся и поедем, как только ты скажешь, отец, — ответила Полгара.

Чуть позже Эрранд отправился на конюшню, чтобы попрощаться со своим резвым жеребцом. Он был немного опечален тем, что так рано уезжает. Он был искренне привязан к Гариону и Сенедре. Молодого ривского короля Эрранд считал братом, а Сенедру любил как родную сестру. Но больше всего, конечно, он будет скучать по коню.

Мальчик стоял посреди двора, а рядом под ярким утренним солнцем скакал длинноногий жеребец. Боковым зрением он увидел, что к нему приближаются Дарник и Гарион.

— Доброе утро, Эрранд, — сказал ривский король. — Я смотрю, вы с конем очень хорошо проводите время.

— Мы друзья, — сказал Эрранд. — Нам нравится быть вместе.

Гарион печально поглядел на гнедого. Конь подошел к нему и уткнулся мордой в одежду, Гарион почесал его навостренные уши и провел рукой по блестящему гладкому лбу. Потом он вздохнул.

— Ты хочешь, чтобы он принадлежал только тебе? — спросил он Эрранда.

— Наши друзья не могут нам принадлежать, Гарион.

— Ты прав, — согласился Гарион. — Но ты хочешь, чтобы он отправился с тобой в Долину?

— Но он тебя тоже любит.

— Я всегда смогу приехать к вам в гости, — ответил ривский король. — Да к тому же ему здесь негде побегать, а я всегда так занят, что не могу уделить ему достаточно времени. Ему лучше быть с тобой, как по-твоему?

Эрранд размышлял, стараясь думать только о благополучии своего друга, а не о своих личных привязанностях. Он поглядел на Гариона и понял, чего тому стоит такое щедрое предложение. Когда он наконец ответил, голос его был тих и серьезен.

— Думаю, ты прав, Гарион. В Долине ему действительно будет лучше. Там ему не придется стоять на привязи.

— Его надо будет объездить, — сказал Гарион. — На него еще никто никогда не садился.

— Мы этим займемся, — заверил его Эрранд.

— Тогда он поедет с тобой, — решил Гарион.

— Спасибо, — просто ответил Эрранд.

— Пожалуйста.

«Молодец!» — Гарион так отчетливо услышал голос, как будто он звучал у него в голове.

«Что?»

«Ты молодец, Гарион. Я хочу, чтобы этот мальчик и этот конь были вместе. Им вдвоем многое предстоит сделать».

После этого голос умолк.

<p>Глава 6</p>

— Для начала лучше всего положить ему на спину тунику или куртку, — объяснял Хеттар. Высокий алгариец, неизменно одетый в черную кожу, стоял вместе с Эррандом на пастбище к западу от дома Полгары. — Главное, чтобы у этой вещи был твой запах. Нужно приучить его к твоему запаху. Надо, чтобы он понял: если у него на спине есть что-то, пахнущее тобой, то все в порядке.

— Но разве он еще не привык к моему запаху? — спросил Эрранд.

— Это немного другое, — возразил Хеттар. — Объездка лошадей — не игрушки. Коня нужно приучать постепенно. Его нельзя пугать. Если испугаешь, то он тебя сбросит.

— Мы друзья. — попытался объяснить Эрранд. — Он знает, что я не могу причинить ему боли, так почему ему может вздуматься причинить мне боль?

Хеттар покачал головой.

— Делай так, как я объяснил, Эрранд, — терпеливо сказал он. — Поверь мне, я знаю, о чем говорю.

— Ну, если ты так хочешь, — ответил Эрранд, — но я думаю, что это пустая трата времени.

— Поверь мне.

Эрранд послушно положил на лошадиную спину одну из своих старых туник, а конь с любопытством глядел на него, недоумевая, очевидно, что же он делает. Они уже потратили добрую половину утра, следуя осторожным наставлениям горбоносого алгарийца о том, как нужно объезжать коня. Если бы они сразу взялись за дело, то Эрранд уже мог бы скакать на коне по простиравшемуся перед ними пространству, по холмам и долинам.

— Может, хватит? — не выдержал наконец Эрранд. — Теперь можно мне на него сесть?

Хеттар вздохнул.

— Как видно, придется тебе учиться старинным способом, — сказал он. — Ну что ж, давай залезай на него, если хочешь. Только будь готов к тому, что он тебя сбросит. Так что постарайся выбрать местечко помягче, когда будешь падать.

— Он этого не сделает, — уверенно ответил Эрранд. Он положил руку на шею гнедого и повел его к белевшему среди травы валуну.

— Может, ты все-таки наденешь на него сбрую? — спросил Хеттар. — Так хоть будет за что уцепиться.

— Нет, не надо, — ответил Эрранд. — Боюсь, что сбруя ему не понравится.

— Как хочешь, — сказал Хеттар. — Только не сломай себе что-нибудь, когда будешь падать.

— Нет, я не упаду.

— Слушай, тебе не кажется, что ты слишком рискуешь?

Эрранд рассмеялся и взобрался на валун.

— Ну, — сказал он, — поехали. — Он перекинул ногу через спину коня. Жеребец дернулся.

— Все хорошо, — тихо успокоил его Эрранд. Конь повернулся и удивленно поглядел на него своими большими влажными глазами.

— Держись хорошенько за гриву, — предупредил Хеттар, на лице его было написано недоумение, да и голос звучал не совсем уверенно.

— Он молодец. — Эрранд вытянул ноги, даже не касаясь пятками боков гнедого.

Конь неуверенно шагнул вперед и, оглянувшись, вопросительно взглянул на него.

— Да, да, вот так, — подбодрил его Эрранд. Конь сделал еще несколько шагов, затем, остановившись, снова оглянулся.

— Хорошо, — сказал Эрранд, хлопая его по спине. — Очень хорошо.

Конь восторженно загарцевал.

— Осторожно! — крикнул мальчику Хеттар.

Эрранд склонился к лошадиной шее и указал на поросший травой холмик в нескольких сотнях ярдов от них к юго-западу.

— Поскакали туда, — шепнул он в навостренное ухо.

Жеребец весь содрогнулся от удовольствия, сгруппировался и во весь опор понесся к холму. Когда через несколько мгновений они взобрались на вершину, он замедлил бег и гордо загарцевал.

— Прекрасно, — сказал Эрранд, смеясь от удовольствия. — Давай-ка теперь доскачем вон до того дерева.

— Этого не может быть, — хмуро произнес Хеттар, когда вечером того же дня все собрались за столом.

— Они, кажется, прекрасно друг с другом ладят, — сказал Дарник.

— Но Эрранд все делал не так, — возразил Хеттар. — Конь должен был прийти в бешенство, когда он так вот, без предупреждения, взобрался на него. И лошади не говорят, куда надо ехать. Просто правят ею. На то и поводья.

— Эрранд — необычный мальчик, — ответил ему Белгарат. — И конь этот тоже необычный. Какая разница, если они друг друга прекрасно понимают?

— Этого не может быть, — недоуменно повторил Хеттар. — Я ждал, когда же конь взбрыкнет, но он был абсолютно спокоен. Я знаю, о чем думают лошади, но единственное, что чувствовал этот жеребец, когда Эрранд сел ему на спину, — любопытство. Любопытство! Все неправильно. — Он мрачно покачал головой, и длинный черный вихор у него на макушке тоже покачался в такт этому движению. — Этого не может быть, — снова пробормотал он, как будто не мог найти больше подходящих слов.

— По-моему, ты уже в третий раз это говоришь, Хеттар, — сказала ему Полгара. — Лучше расскажи мне о малыше Адары.

Жесткое ястребиное лицо Хеттара приняло выражение дурацкого блаженства.

— Это мальчик, — произнес он, переполненный отцовской гордости.

— Мы это поняли, — отозвалась Полгара. — А какого роста он был, когда родился?

— Ну… — смешался Хеттар. — Где-то вот такого. — Он развел руки на пол-ярда в стороны.

— Разве никто не потрудился его измерить?

— Ну, этим занималась моя мать и все остальные женщины.

— А сколько он весит?

— Примерно столько же, как взрослый заяц — крупный заяц или, может, как головка сендарийского сыра.

— Понятно, приблизительно полтора фута и восемь-девять фунтов — ты это хочешь сказать? — Она не отводила от него взгляда.

— Да, что-то вроде того.

— Что же ты сразу прямо так и не сказал?

Он удивленно уставился на нее.

— А что, неужели это так важно?

— Да, Хеттар, очень важно. Женщины всегда хотят знать такие подробности.

— Надо будет это запомнить. Все, что меня интересовало, это все ли у него в порядке с руками, ногами, ушами, носом и так далее. И конечно, я проследил, чтобы первой его пищей было молоко кобылицы.

— Да уж, — едко заметила она.

— Это очень важно, Полгара, — убежденно произнес он. — Первый глоток каждого алгарийца — лошадиное молоко, этим устанавливается связь между ними.

— Ты для этого подоил кобылицу? Или младенец сразу же пополз к своей кормилице?

— Ты очень необычно все воспринимаешь, Полгара.

— Можешь списать это на мой возраст, — произнесла она угрожающим голосом.

Он сразу же уловил ее интонацию.

— Нет, лучше не буду.

— Разумное решение, — прошептал Дарник. — Ты говорил, что направляешься в Улгские горы?

Хеттар кивнул.

— Помнишь хруглов? — Алгариец с радостью сменил тему.

— Это кони, питающиеся мясом?

— У меня есть одна идейка. Взрослого хругла укротить, конечно, невозможно, но если я поймаю жеребенка, то…

— Это очень опасно, Хеттар, — предупредил Белгарат. — На защиту жеребенка встает весь табун.

— Есть некоторые способы отделить жеребят от табуна.

Полгара неодобрительно поглядела на него.

— Даже если тебе это удастся, что ты собираешься делать с этими зверюгами?

— Укрощать их, — ответил Хеттар.

— Их нельзя укротить.

— Просто никто не пытался. А если даже я не смогу их укротить, то, может быть, получится скрестить их с обыкновенными лошадьми.

Дарник смотрел на него с удивлением.

— Зачем же тебе нужны лошади с клыками и когтями?

Хеттар задумчиво уставился на огонь, пылавший в очаге.

— Они быстрее и сильнее обычных лошадей, — ответил он. — Они умеют высоко прыгать и к тому же… — Он замолчал.

— И к тому же ты не можешь вынести мысли о том, что есть на свете лошади, на которых ты еще не ездил, — докончил за него Белгарат.

— Возможно, и поэтому тоже, — согласился Хеттар. — И они были бы незаменимы в бою.

— Хеттар, — сказал Дарник, — ведь самое главное богатство Алгарии — это скот, так?

— Да.

— Ты что, в самом деле хочешь вывести породу лошадей, которые будут смотреть на корову как на еду?

Хеттар нахмурился и почесал подбородок.

— Я об этом не подумал, — признался он.

Теперь, когда у Эрранда появился конь, он проводил с ним все свободное время. Молодой жеребец был поистине неутомим и мог без устали скакать весь день. Поскольку Эрранд оказался нетяжелой ношей для сильного и жизнерадостного животного, они весь день разъезжали по холмам южной Алгарии и по просторам Долины Алдура.

Мальчик вставал рано утром, наскоро завтракал и бежал к своему гнедому. И они скакали галопом по густой зеленой траве, сверкающей каплями росы под косыми лучами утреннего солнца, топча пологие склоны холмов, обдуваемые прохладным сладковатым утренним воздухом. Полгара понимала, как необходимо этим двоим быть вместе. Она не ворчала, когда Эрранд проглатывал еду, сидя на самом краешке стула так, чтобы в ту же секунду, как опустеет тарелка, ринуться к двери навстречу открывавшемуся перед ним дню. Она глядела на него нежным взглядом и только улыбалась, когда он просил извинить его и убегал.

Однажды туманным утром, когда лето уже подходило к концу и высокая трава пожелтела и склонялась под тяжестью созревших семян, Эрранд вышел из двери дома и, как всегда, нежно погладил своего друга по высокой холке. Конь затрепетал от восторга и сделал несколько нетерпеливых шагов в предвкушении скачки. Рассмеявшись, Эрранд запустил руку в гриву гнедого и одним легким движением перекинул ногу через его сильную лоснящуюся спину. Не успел мальчик сесть на коня, как тот уже пустился вскачь. Взобравшись на пологий холм, они остановились, чтобы оглядеть расстилавшуюся перед ними открытую степь, а затем обогнули лощину, в которой стоял их каменный дом с черепичной крышей.

В тот день, в отличие от многих других, это была не просто прогулка по окрестностям безо всякой цели. Уже несколько дней Эрранд чувствовал присутствие в Долине чего-то странного, таинственного. Это нечто, казалось, обращалось к нему, и, выйдя из дома, он вдруг твердо вознамерился выяснить, что его исподволь так притягивает.

Продвигаясь по тихой Долине мимо мирно пасущихся оленей и забавных крольчат, Эрранд чувствовал, что ощущение тайны усиливается. Словно нечто, пробудившись от тысячелетнего сна, посылало какие-то неясные тихие призывы.

Когда они поднимались на вершину высокого холма в нескольких милях к западу от башни Белгарата, по траве промелькнула быстрая тень. Эрранд вскинул голову и увидел ястреба с голубой лентой, беззвучно парящего в прогретой солнцем вышине. Как только мальчик заметил его, ястреб склонился на одно крыло, а затем, описывая большие изящные крути, спустился вниз. Когда до пушистых метелок пожелтевшей травы оставалось не более нескольких дюймов, он сложил крылья, приземлился на свои когтистые лапы и превратился в сияющий шар. Когда же сияние померкло, ястреб исчез, а в высокой траве стоял горбатый Белдин. С любопытством приподняв брови, он спросил без всякого предисловия:

— А ты что здесь делаешь, малыш?

— Доброе утро, Белдин, — приветствовал волшебника Эрранд, отклоняясь назад, чтобы дать коню понять, что хочет на несколько минут остановиться.

— Пол знает, что ты уезжаешь так далеко от дома? — спросил горбун, не обращая внимания на вежливое приветствие Эрранда.

— Вообще-то нет, — сознался Эрранд. — Она знает, что я отправляюсь верхом на прогулку, но ей, видимо, неизвестно, какое расстояние мы можем проехать.

— У меня есть дела поинтереснее, чем целый день за тобой следить, — раздраженно проворчал старик.

— Ну и не надо.

— Да нет, к сожалению, надо. В этом месяце мой черед.

Эрранд недоуменно уставился на него.

— Разве ты не знаешь, что кто-нибудь из нас обязательно следит за тобой всякий раз, когда ты уходишь из дому?

— Зачем?

— Ты что, не помнишь Зедара?

Эрранд печально вздохнул.

— Помню.

— Не стоит его жалеть, — сказал Белдин. — Он получил по заслугам.

— Такого никто не заслужил.

Белдин злобно усмехнулся.

— Ему повезло, что его настиг Белгарат. Тот просто замуровал его в скалу. Я бы на его месте еще и не такое сотворил. Но это к делу не относится. Ты помнишь, почему Зедар нашел тебя и взял с собой?

— Чтобы украсть Шар Алдура.

— Верно. Насколько нам известно, ты единственный, не считая Белгариона, кто может, прикоснувшись к Шару, остаться в живых. Другим это тоже известно, так что тебе, видимо, придется свыкнуться с мыслью, что за тобой все время следят. Мы не позволим тебе бродить в одиночку там, где тебя может кто-нибудь сцапать. Но ты не ответил на мой вопрос.

— Какой вопрос?

— Что ты делаешь так далеко от дома?

— Я должен кое-что увидеть.

— Что именно?

— Я не знаю. Это находится где-то впереди. Что это вон там такое?

— Там только дерево.

— Значит, это оно и есть. Оно хочет меня повидать.

— Повидать?

— Может, это не совсем подходящее слово.

Белдин бросил на него хмурый взгляд.

— Ты уверен, что это и есть вон то дерево?

— Нет. Совсем не уверен. Мне известно лишь, что некая сущность где-то вон там… — Эрранд заколебался. — Я хочу сказать, приглашает меня зайти. Это подходящее слово?

— Она с тобой говорит, а не со мной, называй это, как тебе нравится. Ну ладно, тогда пошли.

— Ты не хочешь поехать верхом? — предложил Эрранд. — Конь может вынести нас обоих.

— Ты еще не дал ему имени?

— Пока я зову его просто «конь». Хочешь прокатиться?

— Зачем мне ехать, когда я могу лететь? Эрранд вдруг почувствовал любопытство.

— Что ты при этом чувствуешь? — спросил он. — Когда летишь?

Взгляд Белдина внезапно изменился, он сделался каким-то отрешенным и почти мягким.

— Ты даже представить себе не можешь, — сказал он. — Следи за мной. Когда я долечу до дерева, я сделаю круг, чтобы показать его тебе.

Он пригнулся к траве, расставил руки в стороны и ринулся вперед. Поднявшись в воздух, он покрылся перьями, вновь обернулся ястребом и бесшумно полетел.

Огромное дерево одиноко стояло посреди широкого луга, ствол его был больше дома какого-нибудь сендарийского крестьянина, широко расставленные в стороны ветви затеняли десятки акров, а крона поднималась вверх на сотни футов. Оно было невероятно старым. Корнями оно доставало до центра земли, а ветви его касались неба. Оно стояло, одинокое и молчаливое, словно связующая нить между небом и землей, значение которой было непостижимо для человеческого разума.

Когда Эрранд приблизился к обширному затененному пространству под деревом, туда же влетел и Белдин, на мгновение застыл в воздухе и камнем упал на землю, мгновенно приняв свое привычное обличье.

— Ну вот и оно, — изрек он. — И что теперь?

— Сейчас увидим. — Эрранд соскользнул с коня и прошел по мягкому упругому дерну к огромному стволу. Ощущение чьего-то присутствия теперь усилилось, и Эрранд с любопытством приблизился к дереву, все еще не до конца понимая, чего от него хотят.

Затем он вытянул руку и дотронулся до шершавой коры; дотронувшись, он в то же мгновение понял все. Он обнаружил, что может мысленно проникнуть взглядом сквозь многие миллионы дней в те времена, когда мир только что возник из первобытного хаоса, из которого его слепили боги. В одно мгновение он узнал, на протяжении какого невероятно долгого времени земля пребывала в молчании, ожидая появления человека. Он увидел бесконечную смену времен года и почувствовал, как по земле ступают боги. Эрранду передалось знание дерева о том, как ошибочны представления человека о природе времени. Человек расчленил время, разбил его на удобные в обращении кусочки: эры, века, годы и часы. Но это вечное дерево понимало, что время неделимо, что это не просто бесконечное повторение одних и тех же событий, а движение от самого начала к некой конечной цели. И для того, чтобы сообщить ему эту простую истину, дерево вызвало его сюда. И когда он это понял, дерево подарило ему свою дружбу.

Рука Эрранда медленно скользнула вниз по коре, он повернулся и зашагал к тому месту, где стоял Белдин.

— Ну и что? — спросил горбатый волшебник. — Это все, чего оно хотело?

— Да. Это все. Мы можем отправляться назад.

Белдин пронзил его взглядом.

— Что оно сказало?

— Словами этого не передашь.

— Попытайся.

— Ну… вроде того, что мы слишком большое значение придаем годам.

— Очень полезная информация, Эрранд.

Эрранд напряг все свое воображение, стараясь выразить словами то, что он только что узнал.

— Все происходит в свое время, — наконец выговорил он. — И не имеет значения, как много или как мало лет, как мы их называем, прошло между событиями.

— О чем это ты?

— О важном. Ты что, и правда собираешься провожать меня до самого дома?

— Я должен за тобой присматривать. Даже не пытайся спорить. Ты сейчас домой?

— Да.

— Я буду вверху. — Белдин указал в направлении голубого небесного свода. Содрогнувшись, он принял облик ястреба и, несколько раз сильно взмахнув крыльями, взмыл в небо.

Эрранд взобрался на спину гнедому. Его задумчивое настроение каким-то образом передалось животному; вместо того чтобы скакать галопом, конь повернулся и неторопливо побрел по направлению к приютившемуся в лощине дому.

Обдумывая то, что сообщило ему вечное дерево, мальчик медленно ехал по золотистой, залитой солнцем траве и, погруженный в свои мысли, не замечал ничего вокруг. Поэтому он не заметил и фигуры, завернутой в накидку с капюшоном, которая стояла под разлапистой сосной, пока не подъехал к ней вплотную. Его вывело из задумчивости отрывистое ржание коня.

— Так, значит, вот ты какой, — прорычал голос, мало походивший на человеческий.

Эрранд присмирил коня, погладив его уверенной рукой по дрожащей шее, и взглянул на стоявшую перед ним темную фигуру. Он почувствовал исходящие от нее волны ненависти и понял, что эта темная тень — самое опасное из всего, с чем ему приходилось встречаться в жизни. И все же самому себе на удивление он оставался спокойным.

Фигура издала безобразный сухой звук, похожий на смешок.

— Ты глупец, мальчик, — сказала она. — Ты должен бояться меня, ибо придет день, когда я тебя обязательно уничтожу.

— Вовсе не обязательно, — спокойно ответил Эрранд. Он пристально вгляделся в затененный образ и понял, что, как и Цирадис, с которой он повстречался на вершине заснеженного холма, эта кажущаяся реальной фигура на самом деле была не здесь, а где-то далеко и через многие мили передавала свою злобную ненависть. — И кроме того, — добавил он, — я уже слишком большой, чтобы пугаться теней.

— Я встречусь с тобой во плоти, — прорычала фигура, — и тогда ты умрешь.

— Но ведь это еще не предрешено, так ведь? — сказал Эрранд. — Для этого мы и должны встретиться — чтобы решить, кто из нас уйдет, а кто останется.

Темный образ с шипящим свистом втянул воздух.

— Радуйся своей юности, мальчик, — прорычал он, — ибо больше у тебя в жизни ничего не будет. Ты погибнешь. — И темный образ исчез.

Эрранд глубоко вздохнул и поглядел на небо, где кружил Белдин. Он понял, что даже зоркий взгляд ястреба не проник через густую крону сосны, под которой стояла эта странная, закутанная в плащ фигура. Белдин ничего не узнал об этой встрече. Эрранд ударил коня по бокам, и он рысью поскакал прочь от одинокого дерева, направляясь к дому.

<p>Глава 7</p>

В последующие годы все в усадьбе было спокойно. Белгарат и Белдин часто подолгу отсутствовали, а когда они возвращались, измученные и пообтрепавшиеся, лица их выражали растерянность и недовольство, как у людей, которые не нашли того, что искали. Хотя Дарник проводил много времени на берегу ручья, пытаясь убедить невыловленных еще форелей, что кусочек отполированного металла размером с ноготь и тянущейся за ним красной ниткой не просто съедобен, но и на редкость приятен на вкус, он не забывал поддерживать в усадьбе безупречный порядок, который лучше всяких слов свидетельствовал, что ее хозяином является сендариец. Так, несмотря на то, что ограды по природе своей обычно зигзагообразны и имеют склонность повторять очертания рельефа, Дарник твердо стоял на том, чтобы его изгороди вытягивались в абсолютно прямые ровные линии. Очевидно, прямодушный характер кузнеца не позволял ему даже в мелочах идти в обход препятствия. Поэтому если на пути изгороди попадался холмик или канава, то из строителя ограды он превращался в землекопа.

Полгара с головой ушла в домашние дела. В доме всегда царили чистота и уют. Пол она не просто подметала, но и часто скребла. Грядки с фасолью, репой и капустой в ее огороде были не менее прямыми, чем ограды Дарника, а сорняки безжалостно истреблялись. Лицо ее, когда она возилась с этими, казалось бы, бесконечными делами, принимало мечтательно-довольное выражение, и за работой она всегда напевала старые песенки.

Мальчик Эрранд, однако, чем дальше, тем больше проявлял склонность к бродячей жизни. Не то чтобы он был лентяем, но монотонная и довольно утомительная работа в сельской усадьбе его нисколько не привлекала. Эрранд не слишком любил ходить за дровами. Полоть грядки казалось бессмысленным занятием, потому что на следующий день сорняки снова вырастали. А уж вытирать посуду было полнейшей глупостью, потому что посуда и так высыхала без посторонней помощи. Он сделал несколько попыток убедить Полгару разделить его соображения по этому вопросу. Она серьезно выслушала его, кивая в знак согласия, когда он с безупречной логикой и всем красноречием, на которое был способен, продемонстрировал ей, что посуду вытирать не нужно. Когда он закончил, блистательно подводя итог своим рассуждениям, она улыбнулась и, сказав: «Да, дорогой», неумолимо протянула ему кухонное полотенце.

Тем не менее Эрранд отнюдь не был придавлен непосильным бременем домашних забот. Не проходило ни дня, чтобы он не проводил несколько часов, сидя на спине гнедого жеребца, обгонял ветер, носясь по лугам вокруг дома.

Мир вокруг погрузившейся в бесконечную сладкую дремоту Долины продолжал жить своей жизнью. Хотя усадьба находилась в уединенном месте, гости здесь не были редкостью. Часто к ним заглядывал Хеттар, иногда в сопровождении своей высокой миловидной жены Адары и их младенца. Так же как и ее муж, Адара была алгарийкой до мозга костей, и в седле она чувствовала себя чуть ли не увереннее, чем на ногах. Эрранду она очень нравилась. Хотя лицо ее всегда казалось серьезным, даже печальным, сквозь это внешнее спокойствие проглядывал ироничный проницательный ум, приводивший его в полный восторг. Но дело было не только в этом. Вокруг этой высокой темноволосой женщины с тонкими чертами лица и мраморной кожей постоянно витал легкий нежный аромат, в котором было что-то неуловимое и вместе с тем неодолимо влекущее. Однажды, когда Полгара играла с малышом, Адара доехала вместе с Эррандом до вершины близлежащего холма и там рассказала ему о происхождении этого запаха.

— Ты ведь знаешь, что Гарион — мой двоюродный брат? — спросила она.

— Да.

— Однажды мы с ним ехали из крепости. Стояла зима, и все было сковано морозом. Трава была сухая и безжизненная, с деревьев опали листья. Я спросила его о волшебстве — что это такое и что с помощью его можно сделать. Я не верила в волшебство — просто не могла себя заставить поверить. Он взял прутик и обернул вокруг него клочок сухой травы; и прямо у меня на глазах превратил его в цветок.

Эрранд кивнул:

— Да, похоже на Гариона. И что, после этого ты сразу поверила?

Она улыбнулась.

— Нет, не сразу. Я хотела, чтобы он еще кое-что сделал, но он сказал, что не может.

— Что это было?

Она залилась розовым румянцем, а потом рассмеялась.

— Я все еще не могу думать об этом без смущения, — сказала она. — Я просила его сделать так, чтобы Хеттар полюбил меня.

— Но ведь в этом не было необходимости, — сказал Эрранд. — Хеттар и так тебя любил.

— Да, но ему нужно было помочь это понять, а я не знала как. Когда мы поехали обратно в крепость, я забыла цветок, оставив его на холме. Через год весь холм был покрыт кустиками цветущей лаванды. Сенедра называет этот цветок роза Адары, а Ариана считает, что он обладает каким-то лекарственным действием, хотя мы еще не смогли обнаружить, что же он лечит. Мне нравится аромат этого цветка, и я знаю, что это мой запах, поэтому разбрасываю лепестки по сундукам, где храню одежду. — Она издала короткий торжествующий смешок. — Это очень привлекает Хеттара, — добавила она.

— Я думаю, что дело тут не только в цветке, — сказал Эрранд.

— Возможно, но я предпочитаю не рисковать. Если запах делает меня еще неотразимее, то я, безусловно, им пользуюсь.

— Да, это разумно.

— Эх, Эрранд, — рассмеялась она, — ты просто прелесть.

Визиты Хеттара и Адары носили не только дружеский характер. Отцом Хеттара был король Хо-Хэг, Верховный предводитель алгарийских кланов, и Хо-Хэг, будучи ближайшим к ним алорийским монархом, чувствовал себя обязанным держать Полгару в курсе событий, происходящих за пределами Долины. Время от времени он посылал сообщения о продолжении бесконечной кровавой войны в южном Хтол-Мургосе, где Каль Закет, император Маллореи, продолжал свой беспощадный поход по равнинам Хагги в великие леса Горута. Короли Запада отчаялись найти объяснение безумной ненависти Закета к своим родственникам мургам. Ходили слухи о каких-то давних личных счетах, но это касалось больше Таур-Ургаса, а Таур-Ургас погиб в битве при Тул-Марду. Однако враждебное отношение Закета к мургам не изменилось после смерти правившего ими безумца, и теперь он возглавил маллорейцев в безжалостной и зверской войне, очевидно имевшей своей целью истребить всех мургов и стереть с лица земли все следы их существования.

В Толнедре император Рэн Боурун XXIII, отец королевы Ривской Сенедры, был уже слаб здоровьем, и поскольку у него не было наследника на императорский трон в Тол-Хонете, великие семьи в империи вели ожесточенную борьбу за первенство. Из рук в руки переходили огромные взятки, ночью по улицам Тол-Хонета пробирались наемные убийцы с остро заточенными кинжалами, а у змееловов из Найса раскупили все пузырьки с ядом. Однако коварный Рэн Боурун, к великой ярости и скорби высокопоставленных семейств Хонетов, Вордов и Хорбитов, назначил своим регентом генерала Вэрену, герцога Анадильского, и Вэрен, державший войско в своем полном подчинении, предпринял решительные шаги, чтобы обуздать излишнее рвение знатных домов в их борьбе за власть.

Но междоусобные войны ангараканцев, равно как и не менее яростная борьба Великих герцогов Толнедрийской империи, представляли для королей Алории лишь мимолетный интерес. Монархи Севера были гораздо сильнее озабочены подъемом Медвежьего культа, а также печальным, но уже не подвергаемым сомнению фактом, что драснийский король Родар увядал прямо на глазах. Родар, несмотря на свое грузное телосложение, продемонстрировал поразительные способности в военной кампании, кульминацией которой стала битва при Тул-Марду, но теперь Хо-Хэг с грустью сообщал, что за последние годы пышнотелый драснийский монарх сделался забывчивым и даже начал впадать в детство. Из-за своего огромного веса он уже не мог стоять без посторонней помощи и часто засыпал, даже во время важных государственных приемов. Его жена, хорошенькая юная королева Поренн, делала все возможное, чтобы облегчить бремя, налагаемое на него короной, но всем, кто его знал, было совершенно очевидно, что король Родар уже долго не протянет.

Когда суровая зима, во время которой на севере выпал такой глубокий снег, какого никто уже не мог припомнить, подходила к концу, королева Поренн послала в Долину гонца, чтобы попросить Полгару испытать на драснийском короле свое искусство целительницы. Гонец прибыл в один из непогожих вечеров, когда усталое солнце опустилось на постель из багрового облака, лежащего на вершине Улгских гор. Хотя он был плотно закутан в роскошные собольи меха, его сразу же выдал длинный острый нос, высовывавшийся из теплых подкладок капюшона.

— Шелк! — воскликнул Дарник, когда маленький драсниец спешился на заснеженном дворе усадьбы. — Что ты здесь делаешь?

— Совсем замерзаю, — ответил Шелк. — Меня может спасти только горячий ужин, глинтвейн и место около очага.

— Пол, погляди, кто к нам приехал, — позвал Дарник, и Полгара открыла дверь, чтобы посмотреть на гостя.

— Так, принц Хелдар, — сказала она, улыбаясь человечку с беличьим лицом, — ты уже что, обобрал до нитки весь Гар-ог-Надрак и теперь приехал сюда, искать, кого бы еще пограбить?

— Нет, — ответил Шелк, тяжело опуская на землю свои полузамерзшие ноги. — Я сделал ошибку, заехав в Боктор по дороге в Вал-Алорн. Поренн не отстала от меня до тех пор, пока я не согласился на эту поездку.

— Заходи в дом, — пригласил его Дарник. — О твоей лошади я позабочусь.

Сбросив соболью шубу, Шелк стоял перед полукруглым очагом с протянутыми к огню руками.

— Я уже неделю как не могу отогреться, — пожаловался он. — Где Белгарат?

— Они с Белдином уехали куда-то на восток, — отвечала Полгара, приготавливая для Шелка кружку горячего вина с пряностями, чтобы он согрелся.

— Впрочем, это не важно. Я, собственно, приехал к тебе. Ты слышала, что мой дядюшка занемог?

Она кивнула и, взяв докрасна раскаленную кочергу, погрузила ее в вино, так что оно зашипело и запузырилось.

— Прошлой осенью Хеттар привез нам эту новость. Врачи уже определили, что у него за болезнь?

— Возраст, — пожал плечами Шелк, с благодарностью беря у нее напиток.

— Но Родар не так уж стар.

— В нем слишком много лишнего веса. Рано или поздно это сказывается. Поренн в отчаянии. Она послала меня просить тебя, нет, умолять тебя приехать в Боктор и посмотреть, что можно сделать. Она просила передать тебе, что, если ты не поспешишь, Родар уже не увидит, как гуси полетят на север.

— Неужели все и в самом деле так плохо?

— Я не врач, — ответил Шелк, — но выглядит он неважно, да и мозги его подводят. Он даже начал терять аппетит, а это дурной признак для человека, который обычно ел семь раз в день и помногу.

— Конечно, мы немедленно выезжаем, — поспешила ответить Полгара.

— Дай мне сначала согреться, — жалобно произнес Шелк.

Их на несколько дней задержал у южного Алдурфорда страшный ураган, который, спустившись с Сендарийских гор, со свистом пронесся по открытым равнинам северной Алгарии. К счастью, как только началась буря, они наткнулись на лагерь кочевых скотоводов и отсиделись несколько дней, пока снаружи завывал ветер и мела вьюга, в удобных фургонах гостеприимных алгарийцев. Когда небо прояснилось, они снова поспешили в путь, переехали через реку и по широкой гати, пролегавшей сквозь занесенные снегом болота, приблизились к Боктору.

Королева Поренн, все еще хорошенькая, несмотря на темные круги под глазами, красноречиво говорившие о бессонных ночах и тяжелых думах, приветствовала их у ворот королевского дворца Родара.

— Ах, Полгара, — произнесла она с облегчением и благодарностью и обняла волшебницу.

— Поренн, дорогая, — сказала Полгара, заключая изнуренную заботами драснийскую королеву в свои объятия. — Мы бы и раньше приехали, но нас застала непогода. Как Родар?

— С каждым днем все больше слабеет, — ответила Поренн с отчаянием в голосе. — Даже Хева стал ему в тягость.

— Ваш сын?

Поренн кивнула:

— Будущий король Драснии. Ему только шесть лет — он слишком юн, чтобы занять престол.

— Что ж, давай посмотрим, чем тут можно помочь.

Король Родар выглядел, однако, еще хуже, чем можно было заключить по описанию Шелка. Король Драснийский запомнился Эрранду жизнерадостным толстяком с острым умом и неиссякаемой энергией. Теперь он был совершенно безучастным ко всему происходящему вокруг, а землистого цвета кожа висела на нем складками. Он не мог подняться с постели, а самые большие опасения вызывала появившаяся недавно болезненная одышка. Голос его, которым он раньше был в состоянии разбудить спящую армию, превратился в дрожащий хрип. Когда они вошли, он приветствовал их слабой усталой улыбкой, но через несколько минут снова погрузился в дремоту.

— Оставьте меня с ним наедине, — приказала Полгара бодрым, жизнерадостным голосом, но в быстром взгляде, которым она перекинулась с Шелком, отразилась нешуточная тревога.

Когда она вышла из комнаты Родара, лицо ее было очень серьезным.

— Ну что? — спросила Поренн, и в глазах ее были страх и надежда.

— Я буду говорить откровенно, — начала Полгара. — Мы слишком давно друг друга знаем, чтобы скрывать от тебя правду. Я могу облегчить ему дыхание и уменьшить страдания. Есть кое-какие средства, чтобы взбодрить его на короткое время, но ими нельзя злоупотреблять, возможно, нам следует использовать их лишь тогда, когда придется принять какое-нибудь важное государственное решение.

— Неужели ты не можешь его вылечить? — В тихом голосе Поренн послышались слезы.

— Такое состояние не поддается лечению, Поренн. Он уже не владеет своим телом. Я давно говорила ему, что обжорство до добра не доводит. Он в три раза тяжелее нормального человека. Человеческое сердце просто не предназначено для такой непосильной нагрузки. В последние несколько лет Родар практически не двигался, а питался так, что хуже и придумать нельзя.

— А волшебство ты можешь применить? — в отчаянии спросила драснийская королева.

— Поренн, мне бы пришлось вылепить его заново. В организме уже все пришло в негодность. Волшебство здесь не поможет. Мне очень жаль.

На глаза королевы Поренн навернулись две крупные слезинки.

— Сколько? — едва слышно прошептала она.

— Несколько месяцев. Самое большее — шесть.

Поренн кивнула и затем, несмотря на то, что глаза ее были наполнены слезами, храбро подняла голову.

— Когда ты решишь, что ему немного лучше, дай, пожалуйста, то снадобье, о котором ты говорила, чтобы прояснить его сознание. Нам нужно с ним поговорить. Необходимо отдать некоторые распоряжения — ради нашего сына и ради блага Драснии.

— Конечно, Поренн.

Через пару дней жестокие морозы этой длинной суровой зимы внезапно отступили. Ночью с Черекского залива подул теплый порывистый ветер, принеся с собой проливные дожди, превратившие сугробы на широких улицах Боктора в грязно-коричневую слякоть. Эрранд и принц Хева, наследник Драснийского трона, обнаружили, что из-за такой неожиданной перемены погоды не могут покинуть стены дворца. Наследный принц Хева был серьезным мальчиком, темноволосым и довольно упитанным. Как и его отец, занемогший король Родар, Хева определенно отдавал предпочтение красному цвету и обычно носил бархатный камзол с панталонами в алых или пурпурных тонах. Несмотря на то, что Эрранд был лет на пять старше Хевы, они очень быстро подружились, поскольку оба оказались непоседами и фантазерами.

Мальчики немного побродили по отделанным мрамором коридорам дворца — Хева в своем ярко-красном бархате, а Эрранд в домотканой коричневой робе, — пока наконец не наткнулись на танцевальный зал. В этот просторный зал вела широкая лестница, покрытая малиновым ковром и украшенная с обеих сторон мраморной балюстрадой. Оба мальчика оценивающе поглядели на перила, мгновенно осознав огромные возможности гладкого камня. Вдоль стен зала стояли полированные стулья, и каждый стул был украшен красной бархатной подушкой. Это уже было кое-что! Мальчики удостоверились, что поблизости нет ни одного охранника или придворного, и предусмотрительно закрыли двери.

Затем Эрранд с принцем Хевой принялись за работу. Стульев было много и подушек тоже. Когда они сложили в кучу все подушки у подножия мраморной лестницы, образовались две внушительные горы.

— Ну что? — спросил Хева, когда все было готово.

— Думаю, что можно, — ответил Эрранд.

Они вместе поднялись вверх по ступеням, и каждый вскарабкался на одно из гладких прохладных перил, спускавшихся к белому мраморному полу танцевального зала.

— Вперед! — крикнул Хева, и они оба заскользили вниз, все сильнее разгоняясь по мере спуска, и с глухими ударами приземлились на ожидавшие их внизу груды подушек.

Смеясь от удовольствия, мальчики снова взбежали вверх по ступеням и снова съехали по перилам вниз. В общем, день прошел очень хорошо, пока наконец одна из подушек не лопнула по швам и в воздухе большого танцевального зала не закружился мягкий гусиный пух. И это, естественно, произошло в тот самый момент, когда в зал вошла Полгара. Так почему-то всегда бывает. Когда что-нибудь ломается, переворачивается или проливается, всегда появляется кто-то из старших. Времени прибраться уже не остается, и все предстает в самом худшем свете.

Двустворчатая дверь на другом конце зала отворилась, и, облаченная в синий бархат, величавая, как королева, появилась Полгара. Она строго оглядела парочку, с виноватым видом лежавшую у подножия лестницы на куче подушек, и кружащийся вокруг них настоящий вихрь из гусиного пуха.

Эрранд моргнул и затаил дыхание.

Она бесшумно затворила за собой двери и, угрожающе громко стуча каблуками по мраморному полу, медленно приблизилась к ним. Она посмотрела на стоявшие вдоль стен оголенные стулья, на мраморную балюстраду. Снова перевела взгляд на вываленных в перьях мальчиков. И тогда без всякого предупреждения расхохоталась теплым гортанным смехом, долетевшим до всех уголков пустого зала.

Эрранду ее смех показался чуть ли не предательским. Он даже огорчился. Он заслужил хорошую взбучку, а его обманули, не приняли всерьез.

— Вы здесь приберетесь, мальчики, правда? — отсмеявшись, спросила она.

— Конечно, госпожа Полгара, — поспешно заверил ее Хева. — Мы как раз собирались это сделать.

— Замечательно, ваше высочество, — произнесла она, и уголки ее рта все еще подергивались. — Постарайтесь собрать все перья. — И, повернувшись, она вышла из зала, оставив позади витающие в воздухе отзвуки смеха.

После этого случая за мальчиками стали присматривать. Это никак не бросалось в глаза, но всякий раз, когда дело доходило до шалостей, кто-нибудь обязательно оказывался поблизости.

Неделю спустя, после того как прошли дожди и слякоть на улицах немного подсохла, Эрранд и Хева расположились в комнате принца на ковре и строили из деревянных кубиков башню. Сидя за столом у окна, Шелк, роскошно одетый в черный бархат, внимательно читал депешу, которую получил утром от своего партнера Ярблека, оставшегося в Гар-ог-Надраке, чтобы вести дела. Чуть позже утром в комнату вошел слуга и что-то быстро сообщил востроносому человечку. Шелк кивнул, поднялся и подошел к играющим мальчикам.

— Как насчет того, чтобы подышать свежим воздухом, господа? — спросил он.

— С удовольствием, — ответил Эрранд, поднимаясь на ноги.

— А ты, братишка? — спросил Шелк у Хевы.

— Разумеется, ваше высочество, — сказал Хева. Шелк рассмеялся.

— Зачем же так официально, Хева?

— Мама говорит, что я всегда должен употреблять правильные формы обращения, — серьезно ответил Хева. — Наверное, для того, чтобы я к этому привыкал.

— Но твоей мамы здесь нет, — лукаво произнес Шелк, — так что можно немного схитрить. Хева беспокойно огляделся вокруг.

— Ты и вправду думаешь, что можно?

— Точно можно, — ответил Шелк. — Хитрить полезно. Это помогает осуществить задуманное.

— А ты часто хитришь?

— Я? — Шелк опять засмеялся. — Постоянно, братишка. Постоянно. Давай-ка оденемся и пройдемся по городу. Мне нужно зайти в штаб разведки, а поскольку сегодня меня назначили за тобой присматривать, то пошли-ка все вместе.

На улице было сыро и холодно, а бодрящий ветер оборачивал их плащи вокруг ног, когда они шли по мощеным улицам Боктора. Драснийская столица была одним из главных мировых коммерческих центров, поэтому на ее улицы стекались люди всех рас и национальностей. Толнедрийцы в богатых накидках разговаривали на углах с хмурыми сендарийцами в скромной коричневой одежде. Драснийцы в пестрых одеяниях с богатыми украшениями торговались с облаченными в кожу надракийцами, и даже мурги в черных плащах изредка пробирались по шумным улицам, сопровождаемые широкоплечими носильщиками-таллами, которые тащили за ними тяжелые мешки с товаром. И конечно, за носильщиками на почтительном расстоянии следовали вездесущие шпионы.

— Добрый старый Боктор, — напыщенно произнес Шелк, — где, по крайней мере, каждый второй встречный — шпион.

— Они что, шпионы? — удивленно спросил Хева.

— Разумеется, ваше высочество, — снова рассмеялся Шелк. — В Драснии каждый шпион или хочет им стать. Это наше национальное ремесло. Разве ты об этом не знал?

— Ну, я знал, что во дворце порядочно шпионов, но не думал, что они еще и на улицах.

— А что шпионам делать во дворце? — с любопытством спросил Эрранд. Хева пожал плечами.

— Все хотят знать, чем занимаются все остальные. Чем выше твое положение, тем больше вокруг тебя шпионов.

— А за мной кто-нибудь следит?

— Я знаю шестерых. Их, возможно, немного больше, и разумеется, за каждым из них следят другие шпионы.

— Ну и местечко, — пробормотал Эрранд. Хева рассмеялся.

— Однажды, когда мне было года три, я спрятался под лестницей и заснул. Искать меня собрались все шпионы во дворце. Ты бы поразился, если б узнал, сколько их на самом деле.

На этот раз Шелк разразился раскатистым смехом.

— Вот уж это совсем невежливо, братишка, — сказал он. — Членам королевской семьи не положено прятаться от шпионов. Они ужасно огорчаются. Вот мы и пришли. — Он показал на большое каменное здание, похожее на склад, стоящее на тихой боковой улочке.

— Я всегда думал, что штаб находится в одном здании с академией, — сказал Хева.

— Там вывеска, братишка, а здесь настоящая работа.

Они вошли в заваленную ящиками и тюками комнату, пробрались к маленькой, едва заметной двери, у которой стоял крепкого сложения человек в рабочем комбинезоне. Он бросил на Шелка быстрый взгляд, поклонился и отворил перед ними дверь. За этой неказистой дверью оказалось большое, хорошо освещенное помещение, по стенам стояло около десятка заваленных пергаментными свитками столов. За каждым столом сидели четыре-пять человек, корпевших над документами.

— Что они делают? — с любопытством спросил Эрранд.

— Сортируют информацию, — ответил Шелк. — В мире редко происходит что-нибудь такое, о чем рано или поздно не становится известно в этой комнате. Если бы нам захотелось, мы, вероятно, смогли бы выяснить, что сегодня было на завтрак у короля Арендии. Сейчас же нам нужно вон в ту комнату. — Он указал на массивную дверь в конце помещения.

Комната, в которую они вошли, была очень просто обставлена. Кроме стола и четырех стульев в ней ничего не было. За столом сидел человек в черных панталонах и жемчужно-сером камзоле. Он был тощ, как жердь, и даже здесь, в окружении своих людей, он производил впечатление плотно сжатой пружины.

— Шелк, — произнес он с коротким кивком.

— Дротик, — ответил Шелк. — Ты хотел меня видеть?

Человек за столом поглядел на мальчиков и слегка поклонился Хеве.

— Ваше высочество, — произнес он.

— Маркграф Хендон, — отвечал принц, вежливо поклонившись.

Человек поглядел на Шелка, и его сплетенные пальцы нервно задергались.

— Маркграф, — извиняющимся тоном произнес Хева, — моя мама обучила меня секретному языку. Я понимаю, о чем вы говорите.

Человек, которого Шелк назвал Дротиком, прекратил шевелить пальцами и уныло поглядел прямо перед собой.

— Сам себя перехитрил, — сказал он и оценивающе поглядел на Эрранда.

— Это Эрранд, воспитанник Полгары и Дарника, — сообщил ему Шелк.

— А, — отозвался Дротик, — Носитель Шара.

— Мы с Хевой можем подождать снаружи, чтобы не мешать вам разговаривать. Дротик задумался.

— Наверное, в этом нет необходимости, — решил он. — Думаю, что мы можем положиться на вашу порядочность. Присаживайтесь, господа. — Он жестом указал на три пустых стула.

— Считай, что я вышел в отставку, Дротик, — сообщил ему Шелк. — У меня сейчас много других дел.

— Я не собирался просить тебя лично участвовать, — отвечал тот. — Все, что я хочу, это чтобы ты взял к себе в дело двух новых служащих.

Шелк с любопытством посмотрел на него.

— Ты отправляешь товары из Гар-ог-Надрака по Северному Торговому Пути, — продолжал Дротик. — На границе есть пара деревень, жители которых очень недоверчиво относятся к тем, кто не имеет достаточно веской причины для проезда.

— И ты хочешь использовать мои обозы как прикрытие для того, чтобы переправить своих людей через эти деревни, — заключил Шелк.

Дротик пожал плечами.

— Так всегда делается.

— Что же тебя так заинтересовало в восточной Драснии?

— То же, что и всегда.

— Медвежий культ? — недоверчиво спросил Шелк. — На что он тебе сдался?

— Эти фанатики в последнее время очень подозрительно себя ведут. Я хочу выяснить почему. Шелк приподнял бровь.

— Если хочешь, можешь называть это праздным любопытством.

На этот раз взгляд Шелка сделался суровым.

— Нет, дружок, ты меня так просто не проведешь.

— А разве ты нисколько не любопытен?

— Нет. Ничуть. Ты меня никакими хитрыми уловками не заставишь бросить мои дела, чтобы что-то для тебя разнюхать. Я слишком занят, Дротик. — Он прищурил глаза. — Пошли-ка лучше Охотника.

— Охотник занят в другом месте, Шелк, и хватит тебе пытаться разузнать, кто такой Охотник.

— Да мне это, собственно, ни капельки не интересно. — Шелк присел на стул, скрестив на груди руки. Однако его острый нос подергивался. — Что значит «подозрительно себя ведут»? — спросил он, помолчав.

— Я думал, тебе это неинтересно.

— Неинтересно, — поспешно повторил Шелк. — Определенно нет. — Однако его нос еще больше задергался. Он сердито поднялся. — Дай мне имена людей, которых я должен нанять, — отрывисто произнес он. — Я посмотрю, что можно сделать.

— Конечно, принц Хелдар, — вежливо отозвался Дротик. — Я ценю вашу преданность своей бывшей службе.

Эрранд вспомнил слова, сказанные Шелком в большом помещении.

— Шелк говорит, что в это здание стекается информация почти обо всем на свете, — обратился он к начальнику драснийской разведки.

— Это, возможно, преувеличение, но мы стараемся.

— Тогда, может быть, вы что-нибудь слышали о Зандрамас.

Дротик недоуменно на него посмотрел.

— Мы с Белгарионом об этом слышали, — объяснил Эрранд. — И Белгарат тоже хотел бы об этом узнать. Я подумал, может, вам об этом что-нибудь известно.

— Нет, я ничего не слышал, — признался Дротик. — Конечно, от нас до Даршивы далеко.

— А что такое Даршива? — спросил Эрранд.

— Это одна из провинций древней Мельсенской империи в восточной Маллорее. Зандрамас — это даршивское имя. Вы этого не знали?

— Нет. Не знали.

Раздался легкий стук в дверь.

— Да? — ответил Дротик.

Дверь открылась, и вошла девушка лет двадцати. Рассыпанные по плечам волосы цвета меда и теплые золотисто-карие глаза делали ее похожей на королеву, несмотря на простое серое платье. Лицо ее было серьезным, но на щеках угадывались озорные ямочки.

— Дядюшка, — сказала она необыкновенно мелодичным голосом.

Грубые черты костлявого лица Дротика заметно смягчились.

— Да, Лизелль? — сказал он.

— Неужели это малышка Лизелль? — воскликнул Шелк.

— Не такая уж она и малышка, — ответил Дротик.

— В последний раз, когда я ее видел, она еще носила косички.

— Она уже несколько лет назад расплела косички, — сухо произнес Дротик, — и посмотри, что там оказалось.

— Я и смотрю, — восхищенно произнес Шелк.

— Вот отчеты, которые ты просил, дядюшка, — сказала девушка, положив на стол стопку документов. Повернувшись к Хеве, она грациозно присела в реверансе. — Ваше высочество, — поздоровалась она.

— Графиня Лизелль, — вежливо поклонившись, ответил маленький принц.

— И принц Хелдар, — произнесла затем девушка.

— Когда ты была ребенком, ты не держала себя так официально, — запротестовал Шелк.

— Но я уже не ребенок, ваша светлость.

Шелк поглядел на Дротика.

— Когда она была маленькой девочкой, она имела обыкновение дергать меня за нос.

— Но ведь у тебя такой длинный, занятный нос, — сказала Лизелль. Тут она улыбнулась, и на ее щеках проступили ямочки.

— Лизелль мне здесь помогает, — объяснил Дротик. — Через несколько месяцев она поступает в академию.

— Ты собираешься стать шпионкой? — недоверчиво спросил ее Шелк.

— У нас в семье такая традиция, принц Хелдар. И отец, и мать у меня шпионы. Мой дядюшка шпионит здесь. Все мои друзья тоже шпионы. Кем же мне еще быть?

Шелк был слегка сбит с толку.

— Мне почему-то кажется, что это тебе не пойдет.

— А я думаю, наоборот. Ты слишком похож на шпиона, принц Хелдар. А я нет, поэтому у меня не будет стольких неприятностей, как у тебя.

И хотя ответы девушки звучали бойко, даже вызывающе, Эрранд заметил в ее теплых карих глазах нечто такое, чего, возможно, не смог разглядеть Шелк. Несмотря на то, что графиня Лизелль явно была уже взрослой девушкой, для Шелка она так же явно оставалась маленькой девочкой — той, что дергала его за нос. Но по взгляду, который она на него бросила, Эрранд понял, что она уже не один год ждет возможности поговорить с Шелком как взрослая со взрослым. Эрранд прикрыл рот рукой, чтобы спрятать улыбку. Этого хитреца Хелдара ожидает много всего интересного.

Дверь снова отворилась, в комнату вошел неказистого вида человек, быстро подошел к столу и прошептал что-то на ухо Дротику. Лицо этого человека, как заметил Эрранд, было бледным, а руки тряслись.

Дротик весь напрягся и вздохнул. Но больше, однако, ничем не выказал своих эмоций. Он поднялся на ноги и подошел к столу.

— Ваше величество, — официально обратился он к принцу Хеве, — вам нужно немедленно вернуться во дворец.

И Шелк, и Лизелль оба заметили, как обратился Дротик к Хеве, и поглядели на начальника драснийской разведки.

— Я думаю, нам всем нужно проводить короля обратно во дворец, — печально произнес Дротик. — Мы должны выразить соболезнование его матери и предложить ей нашу посильную помощь в этот скорбный час.

Юный король Драснийский смотрел на начальника разведки, глаза его были широко раскрыты, а губы дрожали.

Эрранд нежно взял руку мальчика в свою.

— Пойдем, Хева, — сказал он. — Ты теперь очень нужен своей матери.

<p>Глава 8</p>

На похороны короля Родара и на последовавшую за этим коронацию его сына Хевы в Бокторе собрались все алорийские короли. Подобные встречи были традиционными. Хотя на протяжении веков народы Севера несколько отделились друг от друга, алорийцы тем не менее не забыли, что все они произошли из существовавшего пять тысячелетий назад королевства Черек, где царствовал король Медвежьи Плечи, и в такие трагические минуты все они собирались вместе, чтобы похоронить своего венценосного собрата. Король Родар был любим и уважаем и среди других народов, поэтому к Анхегу из Черека, Хо-Хэгу из Алгарии и Белгариону из Ривы присоединились Фулрах из Сендарии, Кородуллин из Арендии и даже сумасбродный Дроста-Лек-Тан из Гар-ог-Надрака. Кроме того, присутствовали генерал Вэрен, представлявший императора Толнедры Рэн Боуруна XXIII, и Сади, главный евнух дворца королевы Салмиссры в Найсе.

Похороны алорийского короля были делом серьезным и включали определенные церемонии, на которых присутствовали только другие алорийские монархи. Но, конечно, столь многочисленное собрание королей и других высокопоставленных особ не могло обойтись без разговоров о политике, тем более что ситуация и в самом деле сложилась непростая.

Эрранд в одежде неброского темного цвета в те несколько дней, что предшествовали похоронам, переходил от одной группы к другой. Все короли его знали, но почему-то не замолкали в его присутствии и говорили при нем много такого, чего он, возможно, не услышал бы, призадумайся они о том, что он уже не тот маленький мальчик, которого они знали во времена кампании при Мишрак-ак-Тулле.

Алорийские короли — Белгарион, одетый, как всегда, в голубой камзол с панталонами грубоватого вида, Анхег в помятой синей мантии и покореженной короне и молчаливый Хо-Хэг, облаченный в серебристо-черное, — стояли в задрапированном собольими шкурами проеме одного из широких коридоров дворца.

— Поренн придется взять на себя обязанности регентши, — сказал Гарион. — Хеве всего шесть лет, и кто-то должен управлять делами, пока он не подрастет настолько, чтобы взять на себя обязанности правителя.

— Женщина? — с отвращением произнес Анхег.

— Анхег, мы что, опять будем это обсуждать? — спросил Хо-Хэг.

— Я не вижу других вариантов, Анхег, — произнес Гарион, стараясь убедить короля. — У короля Дросты просто слюнки текут от предвкушения того, что на Драснийском троне будет король-мальчик. Если мы не отдадим управление в чьи-нибудь руки, он со своим войском оттяпает приличный кусок приграничных территорий еще до того, как мы успеем добраться до дому.

— Но Поренн такая молодая, — возразил Анхег, — и такая хорошенькая. Как она сможет управлять королевством?

— Возможно, очень неплохо, — ответил Хо-Хэг, осторожно переступая с одной ноги на другую, его мучили ревматические боли. — Родар ей во всем доверял, и в конце концов, это она затеяла заговор, убравший Гродега.

— Кроме нее в Драснии есть, пожалуй, только один знающий человек, способный править страной, — это маркграф Хендон, — подхватил Гарион, обращаясь к черекскому королю. — Тот, кого зовут Дротик. Ты хочешь, чтобы начальник драснийской разведки стоял за троном и отдавал приказы?

Анхега передернуло.

— Отвратительная мысль. А принц Хелдар?

Гарион уставился на него в изумлении.

— Ты что, серьезно, Анхег? — недоверчиво спросил он. — Шелк в роли регента?

— Да, ты, возможно, прав, — признал Анхег после минутного раздумья. — Он несколько ненадежен, не так ли?

— Несколько? — рассмеялся Гарион. — Да он самый большой плут во всей Алории.

— Значит, все согласны? — спросил Хо-Хэг. — Регентшей будет Поренн, так?

Анхег поворчал, но в конце концов согласился.

— Тебе, наверное, придется издать указ, — обратился к Гариону алгарийский правитель.

— Мне? Но я не распоряжаюсь в Драснии.

— Ты — Повелитель Запада, — напомнил ему Хо-Хэг. — Ты должен провозгласить, что признаешь регентство Поренн и объявляешь, что каждый, кто с этим не согласится или посягнет на ее полномочия, будет иметь дело с тобой.

— Это заставит Дросту призадуматься. — Анхег от души расхохотался. — Он тебя боится еще больше, чем Закета, Ему, может, даже по ночам кошмары снятся, и он видит, как твой пылающий меч вонзается ему в ребра.

В другом коридоре Эрранд наткнулся на генерала Вэрена и Сади-евнуха. На Сади был пестрый найсанский плащ, а на генерале — серебристая толнедрийская мантия, отделанная на плечах широкими золотыми лентами.

— Так, значит, это правда? — произнес Сади высоким, как у женщины, голосом, пожирая глазами генеральскую мантию.

— Что именно? — спросил его Вэрен.

Генерал был грузного сложения человеком, с серебристо-седыми волосами и несколько удивленным выражением лица.

— До нас в Стисс-Торе дошли слухи, что Рэн Боурун вас усыновил.

— Да, обстановка того требовала, — пожал плечами Вэрен. — Великие семьи империи разоряли Толнедру своей борьбой за трон. Рэну Боуруну пришлось предпринять шаги, чтобы их утихомирить.

— Но, значит, вы займете престол после его смерти, не так ли?

— Посмотрим, — уклончиво ответил Вэрен. — Будем молиться за то, чтобы его величество прожил еще долгие годы.

— Разумеется, — промурлыкал Сади. — Однако серебряная мантия кронпринца очень вам идет. — Он потер свой бритый череп изящной рукой с длинными пальцами.

— Благодарю, — сказал Вэрен с легким поклоном. — А как дела во дворце Салмиссры?

Сади саркастически рассмеялся.

— Как всегда. Одни плетут интриги против других, и каждый кусочек пищи, приготовленной у нас на кухне, щедро приправлен ядом.

— Я слышал, что у вас так принято, — ответил Вэрен. — А как же вам живется в такой опасной обстановке?

— Неспокойно, — поморщившись, ответил Сади. — Приходится по строгому распорядку принимать определенные дозы всех известных нам противоядий ко всем известным ядам. У некоторых ядов бывает иногда очень приятный аромат. А все противоядия отвратительны на вкус.

— Такова цена власти.

— Верно. А как отреагировали великие герцоги Толнедры, когда император назначил вас своим наследником?

Вэрен засмеялся.

— Их вопли, наверное, были слышны на арендийской границе.

— Когда наступит время, вам, вероятно, придется свернуть кое-кому шею.

— Возможно.

— Конечно, все ваши войска вам преданы.

— Да, мои войска — это мое утешение.

— Вы мне нравитесь, генерал Вэрен, — сказал бритоголовый найсанец. — Уверен, что мы с вами когда-нибудь сможем прийти к взаимовыгодной договоренности.

— Я хотел бы всегда поддерживать хорошие отношения с соседями, Сади, — с апломбом произнес Вэрен.

В другом коридоре Эрранд обнаружил довольно любопытное сборище. Сендарийский король Фулрах, одетый в скромной темно-коричневой гамме, беседовал с арендийским королем Кородуллином и Дростой-Лек-Таном, надракийским монархом, на котором был богато усыпанный драгоценностями камзол и панталоны омерзительного желтого цвета.

— Кто-нибудь слышал о том, какое будет принято решение по поводу регентства? — спросил худой, изможденный король Надрака. Глаза у Дросты были навыкате, и, казалось, они собираются выпрыгнуть с его изрытого оспой лица. Он беспокойно переминался с ноги на ногу.

— Я так понимаю, что молодого короля будет опекать королева Поренн, — предположил Фулрах.

— Они никогда не отдадут управление в руки женщине, — фыркнул Дроста. — Я знаю алорийцев, все они смотрят на женщину как на недочеловека.

— Поренн не совсем такая, как другие женщины, — возразил сендарийский король. — Она необычайно талантлива.

— Но как же сможет женщина охранять границы такого большого королевства, как Драсния?

— Ошибаетесь, ваше величество, — сказал надракийцу Кородуллин с непривычной для него прямотой. — Все остальные алорийские короли ее, безусловно, поддержат, кроме того, на ее стороне Белгарион Ривский. Ни один монарх, будучи в здравом уме, не станет противостоять желаниям Повелителя Запада.

— Рива отсюда далеко, — возразил Дроста, прищурив глаза.

— Не так уж далеко, Дроста, — ответил ему Фулрах. — У Белгариона очень длинные руки.

— Что новенького на Юге, ваше величество? — обратился Кородуллин к королю Надрака. Дроста издал непристойный звук.

— Каль Закет купается в крови мургов, — с отвращением в голосе произнес он. — Он оттеснил Ургита к Западным горам и истребляет каждого мурга, который ему попадается под руку. Я все еще надеюсь, что кто-нибудь пустит в него стрелу, но ведь на мургов ни в чем нельзя положиться.

— Ты не думал о союзе с королем Гетелем? — спросил Фулрах.

— С таллами? Ты шутишь, Фулрах. Я ни за что не сяду с таллами в одно седло, даже если мне придется в одиночку противостоять маллорейцам. Гетель так боится Закета, что даже при упоминании о нем сразу делает в штаны. После битвы при Тул-Марду Закет сказал моему таллскому кузену, что если Гетель хоть раз еще вызовет его неудовольствие, то будет распят на кресте. Если Каль Закет вознамерится выступить на север, то Гетель, наверное, спрячется в ближайшей навозной куче.

— Как мне говорили, к тебе Закет тоже не пылает большой любовью, — сказал Кородуллин.

Дроста рассмеялся пронзительным, слегка истеричным смехом.

— Он хочет поджарить меня на медленном огне, — ответил он, — и сделать из моей кожи пару сапог.

— Удивительно, как это вы, ангараканцы, до сих пор еще друг друга не истребили, — улыбнулся Фулрах.

— Торак приказал нам воздерживаться от этого, — пожал плечами Дроста. — И он велел своим гролимам выпустить кишки всякому, кто ослушается. Торака мы, конечно, недолюбливали, но всегда ему подчинялись. Только идиот мог поступить иначе — как правило, мертвый идиот.

На следующий день с востока прибыл Белгарат-волшебник, и тело короля Родара Драснийского было предано земле. Облаченная в глубокий траур маленькая светловолосая королева Поренн стояла во время церемонии рядом с юным королем Хевой. Позади короля и его матери стоял принц Хелдар, на его лице отражалась целая гамма чувств. Внимательно поглядев на него, Эрранд отчетливо увидел, что маленький шпион уже на протяжении многих лет был влюблен в крошечную жену своего дядюшки и что Поренн, хотя и была к нему сильно привязана, не отвечала ему взаимностью. Государственные похороны, как и все официальные церемонии, длятся долго. Во время этой бесконечной процедуры королева Поренн и ее маленький сын были очень бледны, но ни один из них ни разу ничем не выдал своего горя.

Незамедлительно после похорон состоялась коронация Хевы, и новоявленный драснийский король тонким, но твердым голосом провозгласил, что впредь его мать будет помогать ему в деле управления королевством.

В заключение церемонии Белгарион, король Ривский и Повелитель Запада, поднялся с места и обратился с краткой речью к присутствующим высокопоставленным особам. Он приветствовал вступление Хевы в весьма избранное объединение правящих монархов, высказал одобрение по поводу его мудрого выбора королевы матери на роль регентши, довел до сведения всех и каждого, что полностью поддерживает королеву Поренн и что любой, кто выкажет ей малейшее неуважение, безусловно, об этом пожалеет. И так как, делая это заявление, он опирался на Ривский меч, все присутствующие в Тронном зале восприняли его речь очень серьезно.

Через несколько дней все гости разъехались.

Когда Полгара, Дарник, Эрранд и Белгарат, сопровождаемые королем Хо-Хэгом и королевой Силар, выехали на юг, на равнины Алгарии уже пришла весна.

— Печальное путешествие, — произнес Хо-Хэг, обращаясь к Белгарату, ехавшему с ним рядом верхом на лошади. — Мне будет не хватать Родара.

— Нам всем будет его не хватать, — ответил Белгарат. Он поглядел вперед, туда, где, подгоняемое алгарийскими пастухами по направлению к Сендарийским горам, на большую ярмарку в Мургосе медленно двигалось стадо скота. — Удивительно, что Хеттар согласился поехать с Гарионом в Риву в это время года. Ведь это он обычно ведет стада на ярмарку.

— Это Адара его уговорила, — сказала старику королева Силар. — Они с Сенедрой не успели поговорить обо всех секретах и упросили Хеттара погостить в Риве, а Хеттар своей жене почти ни в чем не отказывает.

Полгара улыбнулась.

— Бедный Хеттар, — сказала она. — Если уж и Адара и Сенедра вдвоем взялись его обрабатывать, то у него не оставалось ни малейшего шанса. Это две очень целеустремленные юные дамы.

— Перемена обстановки пойдет ему на пользу, — заметил Хо-Хэг. — Летом он всегда становится беспокойным, а теперь, когда все мурги отступили на юг, он даже не может развлечься охотой за их лазутчиками.

Когда они добрались до южной Алгарии, Хо-Хэг и Силар попрощались и повернули к востоку по направлению к крепости. Дальнейший путь к Долине они проделали без особых приключений. Белгарат на несколько дней задержался в усадьбе, а потом стал готовиться к возвращению в свою башню. Уже под конец ему пришло в голову взять с собой Эрранда.

— Его руки могут здесь пригодиться. У нас тут все немножко запущено, отец, — сказала ему Полгара. — Мне нужно засеять огород, и у Дарника тоже масса работы после прошедшей зимы.

— Тогда, может, пусть лучше мальчик не путается здесь у вас под ногами?

Она долго и пристально глядела на него и наконец уступила.

— Если ты так хочешь, отец, — сказала она.

— Я знал, что ты со мной согласишься, Пол, — ответил тот.

— Только не задерживай его на все лето.

— Конечно нет. Я хочу немного поболтать с близнецами и взглянуть, вернулся ли Белдин. Где-нибудь через месяц я вернусь. И его с собой привезу.

Итак, Эрранд и Белгарат снова отправились вдвоем в самое сердце Долины и снова поселились у старика в башне. Белдин еще не вернулся из Маллореи, но Белгарату многое нужно было обсудить с Белтирой и Белкирой, поэтому Эрранд и его гнедой жеребец были по большей части предоставлены самим себе.

Как-то раз ярким летним утром они отправились к западному краю Долины, чтобы исследовать подножие гор, обозначавших границу с Улголандом. Проехав несколько миль мимо круглых, поросших деревьями холмов, они остановились в неглубоком широком овраге, где, перекатываясь через поросшие мхом зеленые камни, журчал бурный ручей. Высокие смолистые сосны приятно затеняли его от жаркого утреннего солнца.

Эрранд спешился, и вдруг из кустов на берегу ручья вышла волчица, остановилась и внимательно посмотрела на мальчика с конем. Волчица была окружена необычным голубым нимбом, мягким сиянием, которое, казалось, исходило от ее густого меха.

Обычно лошадь, даже когда она только чует запах волка, охватывает безумная паника, но гнедой встретил взгляд волчицы спокойно, даже не шелохнувшись.

Мальчик понял, кто эта волчица, но удивился, встретив ее здесь.

— Доброе утро, — вежливо обратился он к ней. — Какой чудесный день, не правда ли?

Волчица засветилась таким же мерцанием, как и Белдин, когда он принимал образ ястреба. Как только мерцание рассеялось, на месте животного оказалась женщина с огненно-рыжими волосами, золотистыми глазами и легкой улыбкой на губах. Хотя на ней было простое коричневое платье, как на обычной крестьянке, она носила его с таким царственным достоинством, которому могла позавидовать любая королева, увешанная драгоценностями.

— Ты всегда так церемонно приветствуешь волков? — спросила она.

— Я не часто общаюсь с волками, — ответил он, — но я сразу же понял, кто ты.

— Да, я знала, что ты поймешь. А он знает, где ты?

— Белгарат? Нет, наверное. Он разговаривает с Белтирой и Белкирой, так что мы с конем отправились посмотреть новые места.

— Тебе бы лучше не слишком далеко забираться в Улгские горы, — посоветовала она. — В этих местах встречаются разные дикие существа.

Он кивнул.

— Буду иметь это в виду.

— Ты сделаешь для меня кое-что? — прямо спросила она.

— Если смогу.

— Поговори с моей дочерью.

— Конечно.

— Скажи Полгаре, что в мир пришло большое зло и большая опасность.

— Зандрамас? — спросил Эрранд.

— Зандрамас — только часть этого, но корень всего зла — Сардион. Его нужно уничтожить. Скажи моему мужу и дочери, чтобы они предупредили об этом Белгариона. Его миссия еще не закончена.

— Я им скажу, — пообещал Эрранд. — Но разве ты сама не можешь поговорить с Полгарой?

Рыжеволосая женщина опустила глаза.

— Нет, — печально ответила она. — Я причиню ей слишком много боли, если явлюсь ей.

— Почему же?

— Это напомнит ей о тех годах, когда она была маленькой девочкой, выросшей без присмотра матери. И всякий раз, когда она меня видит, все это вновь оживает.

— Значит, ты никогда ей не рассказывала? О той жертве, которую тебе пришлось принести?

Она испытующе поглядела на него.

— Откуда тебе известно то, о чем не знают даже мой муж и Полгара?

— Я точно не могу сказать, — ответил он. — Но мне это известно, так же, как и то, что ты не умерла.

— А Полгаре ты об этом расскажешь?

— Нет, если ты этого не хочешь.

Она вздохнула.

— Может, когда-нибудь, но не сейчас. Я думаю, будет лучше, если она и ее отец останутся в неведении. Мне еще предстоит выполнить мою миссию, и пускай лучше меня ничто от этого не отвлекает.

— Как ты пожелаешь, — вежливо ответил Эрранд.

— Мы еще с тобой встретимся, — сказала она. — Предупреди их о Сардионе. Скажи им, чтобы не забывали о нем, увлекшись поисками Зандрамас. Все зло исходит от Сардиона. И в следующий раз, когда встретишь Цирадис, будь поосторожнее. Она тебе зла не желает, но у нее своя задача, и она сделает все, чтобы ее выполнить.

— Я буду осторожен, Поледра, — пообещал он.

— Ах, — произнесла она, будто вдруг что-то вспомнив, — тебя вон там еще кое-кто поджидает. — Она протянула руку в сторону длинной и узкой каменистой гряды, нависающей над Долиной. — Он еще не видит тебя, но он ждет. — Тут она улыбнулась и, снова засияв голубым светом, приняла образ волчицы, которая, не оглядываясь, убежала прочь.

Эрранд, сгорая от любопытства, снова взобрался на спину коня, выбрался из лощины и поскакал на юг по направлению к каменной гряде, оставив справа высокие холмы, поднимавшиеся к сверкающим белым горным вершинам земли улгов. Затем, оглядевшись вокруг в поисках подъема, он краешком глаза уловил отблеск солнца, которое на мгновение сверкнуло, отразившись от чего-то блестящего в центре небольшого уступа на полпути вверх по каменистой тропке. Он без колебаний поскакал туда.

На человеке, который сидел в густых зарослях кустарника, была надета своеобразная кольчуга, составленная из множества металлических чешуек. Он был невысок, но широк в плечах, а на глаза ему свешивался кусок полупрозрачной ткани, служившей защитой от яркого солнечного света.

— Это ты, Эрранд? — хриплым голосом спросил человек с прикрытым лицом.

— Да, — ответил Эрранд. — Давно мы с тобой не виделись, Релг.

— Мне надо с тобой поговорить, — хрипло произнес улг. — Только спрячемся куда-нибудь от света.

— Конечно. — Эрранд соскользнул с коня и последовал за улгом в пещеру, уходящую в глубину склона.

Релг слегка наклонился под нависающей над входом скалой и вошел внутрь.

— Я так и подумал, что это ты, — сказал он Эрранду, вошедшему вслед за ним в прохладный полумрак пещеры, — но при ярком свете не мог тебя как следует разглядеть. — Он убрал с лица занавес и вгляделся в мальчика. — Ты вырос.

Эрранд улыбнулся.

— Да уже несколько лет прошло. Как Таиба?

— Она подарила мне сына, — произнес Релг, как будто сам удивляясь этому. — Очень особенного сына.

— Рад это слышать.

— Когда я был молод и переполнен сознанием своей собственной святости, со мной говорил Ул. Он сказал мне, что ребенок, которому суждено стать новым Горимом, появится среди улгов через меня. В гордыне своей я решил, что мне нужно найти и обнаружить этого ребенка. Откуда я знал, что все гораздо проще. Он говорил о моем сыне. Мой сын отмечен им — мой сын! — В голосе улга слышалась благоговейная гордость.

— Пути Ула не похожи на пути человеческие.

— Как это верно.

— И ты счастлив?

— Моя жизнь опять стала полной, — просто ответил Релг. — Но теперь у меня новая миссия. Наш старый Горим послал меня разыскать Белгарата. Он должен срочно поехать со мной в Пролгу.

— Он не очень далеко отсюда, — сказал Эрранд. Он поглядел на Релга и заметил, что даже в полутемной пещере глаза улга были крепко сощурены, почти закрыты, чтобы в них не проник свет. — У меня есть конь, — сказал он. — Если хочешь, могу съездить за ним и через несколько часов доставить его сюда. Тогда тебе не придется выходить на свет.

Релг с благодарностью взглянул на него и кивнул.

— Скажи ему, чтобы он непременно приехал. Гориму нужно с ним поговорить.

— Скажу, — пообещал Эрранд и, повернувшись, вышел из пещеры.

— Что ему нужно? — раздраженно спросил Белгарат, когда Эрранд сообщил ему, что его хочет видеть Релг.

— Он хочет, чтобы ты поехал с ним в Пролгу, — ответил Эрранд. — Тебя желает видеть Горим, старый Горим.

— Старый Горим? А что, есть новый?

Эрранд кивнул.

— Сын Релга, — ответил он.

Белгарат на мгновение уставился на Эрранда, а потом вдруг расхохотался.

— Что здесь смешного?

— Видимо, у Ула есть чувство юмора, — фыркнул старик. — Никогда бы не подумал.

— Я что-то тебя не понимаю.

— Это долгая история, — смеясь, произнес Белгарат. — Ну что ж, раз Горим желает меня видеть, поехали.

— Мне тоже ехать с тобой?

— Полгара с меня спустит живьем шкуру, если я тебя одного здесь оставлю. Так что поехали.

Эрранд показал старику дорогу через Долину к каменистой гряде у подножия гор. Скоро они подъехали к пещере, где ждал Релг. Несколько минут ушло на то, чтобы объяснить жеребцу, что он должен один вернуться в башню Белгарата. Эрранд с ним немного побеседовал, и умное животное в конце концов поняло, чего от него хотят.

Несколько дней им пришлось пробираться по темным лабиринтам Пролгу. На протяжении всего пути Эрранду казалось, что они тыркаются, как слепые, но Релг, от глаз которого при дневном свете не было никакого толку, в кромешной тьме подземных переходов чувствовал себя как дома и безошибочно угадывал направление. И вот наконец они вышли к блестевшему под сводами просторной пещеры неглубокому прозрачному, как стекло, озеру, посреди которого возвышался остров, где их ждал старый Горим.

— Ад хо, Белгарат, — крикнул отшельник в белой робе, когда они подошли к берегу подземного озера. — Гройа Ул.

— Горим, — с почтительным поклоном отвечал Белгарат. — Ад хо, гройа Ул. — По мраморному переходу они вышли на остров. Белгарат и старый улг тепло обняли друг друга за плечи. — Давненько мы не виделись, — сказал волшебник. — Как ты здесь, в своей берлоге?

— Чувствую себя помолодевшим, — улыбнулся Горим. — Теперь, когда Релг нашел моего преемника, я наконец вижу, что моя миссия скоро завершится.

— Нашел? — удивился Белгарат.

— Это в конце концов одно и то же. — Горим с любовью посмотрел на Релга. — У нас бывали разногласия, правда, сынок? — сказал он. — Но, как выяснилось, все мы шли к одному и тому же результату.

— Но мне потребовалось больше времени, чтобы это понять, Горим, — с сожалением произнес Релг. — Я упрямее многих других. Иногда я удивляюсь, как еще Ул не потерял со мной терпения. Прошу меня простить, но мне нужно к жене и сыну. Я их уж много дней не видел. — И он, повернувшись, быстро зашагал прочь.

Белгарат усмехнулся.

— Он поразительно изменился.

— Женитьба часто преображает мужчин, а у нашего Релга жена — просто чудо, — согласился Горим.

— Ты уверен, что их ребенок — избранный? Горим кивнул:

— Ул это подтвердил. Нашлись такие, кто против этого возражал, поскольку Таиба — марагийка, а не дочь улгов, но Ул заставил их замолчать.

— Не сомневаюсь в этом. Ул своим голосом кого угодно усмирит. Ты хотел меня видеть?

Лицо Горима сразу посерьезнело. Он указал в сторону домика в форме пирамиды.

— Давай зайдем. Нам нужно обсудить одно неотложное дело.

Эрранд вошел в дом вслед за стариками. Комната была тускло освещена свисающим с потолка на цепочке мерцающим хрустальным шаром, посередине стоял стол с низкими каменными скамьями. Они сели за стол, и старый Горим торжественно посмотрел на Белгарата.

— Мы не похожи на людей, что живут наверху при свете солнца, друг мой, — сказал он. — Для них шумит ветер в деревьях, бурлят потоки, птицы пением наполняют воздух. А мы здесь, в наших пещерах, слышим лишь звуки самой земли.

Белгарат кивнул.

— Земля и скалы говорят с улгами на своем особенном языке, — продолжал Горим. — Звук может дойти до нас, пройдя полмира. И вот один такой звук несколько лет отдавался эхом по скалам, с каждым месяцем становясь все громче и отчетливее.

— Может быть, это разлом? — предположил Белгарат. — Может, где-то смещается каменная кора материка?

— Не думаю, друг мой, — покачал головой Горим. — Звук, который мы слышим, — это не движение всей беспокойной земли. Это звук, вызванный пробуждением одного-единственного камня.

— Я, наверное, тебя не совсем правильно понял, — нахмурился Белгарат.

— Камень, который мы слышим, живой, Белгарат. Волшебник пристально поглядел на своего друга.

— Есть только один живой камень, Горим.

— Я и сам всегда так думал. Я слышал, какой звук издает Шар Алдура, двигаясь вокруг земли, и знаю, что этот новый звук — тоже голос живого камня. Он пробуждается, Белгарат, и ощущает свою силу. И он несет зло, друг мой, — такое зло, что сама земля стонет под его тяжестью.

— Как давно ты начал слышать этот звук?

— Это началось вскоре после смерти проклятого Торака.

Белгарат поджал губы.

— Нам известно, что в Маллорее началось какое-то шевеление, — сказал он. — Однако мы не знали, насколько это серьезно. Что ты еще можешь рассказать об этом камне?

— Только как его зовут, — ответил Горим. — Этот шепот донесся до нас через пещеры и подземелья, прошел сквозь толщу земли. Его имя Сардиус.

Белгарат вскинул голову.

— Ктраг-Сардиус? Тот самый Сардион?

— Ты о нем слышал?

— Белдину это имя встретилось в Маллорее. Оно также связано с чем-то по имени Зандрамас.

Горим судорожно глотнул воздух, и лицо его мертвенно побледнело.

— Белгарат! — испуганно вскрикнул он.

— В чем дело?

— Это самое ужасное проклятие в нашем языке.

Белгарат в недоумении уставился на него.

— Я думал, что хорошо знаю язык улгов. Почему же я раньше никогда не слышал этого слова?

— Потому что никто его при тебе не произносил.

— Не думал, что улги вообще умеют ругаться. А что оно означает, если попытаться объяснить?

— Оно значит сумятицу — хаос — полное отрицание. Это ужасное слово.

Белгарат нахмурился.

— С какой стати бранное слово улгов появилось в Маллорее в качестве какого-то имени или названия? И какая тут связь с Сардионом?

— Может, эти два слова используются для обозначения одного и того же?

— Я об этом не подумал, — признался Белгарат. — Очень может быть. Смысл, во всяком случае, очень похож.

Полгара очень обстоятельно внушила Эрранду, что нельзя прерывать старших, когда они разговаривают, но речь шла о деле такой важности, что он решился нарушить это правило.

— Это не одно и то же, — вмешался он. Оба старика с удивлением повернулись к нему.

— Сардион — это камень, так?

— Да, — отвечал Горим.

— Зандрамас — это не камень. Это существо.

— А как же ты это можешь знать, мой мальчик?

— Мы встречались, — тихо ответил Эрранд. — Не совсем лицом к лицу, но… — Трудно это было объяснить. — Это было как тень, только человек, который отбрасывал тень, находился в другом месте.

— Проекция, — объяснил Гориму Белгарат. — Нехитрая уловка, к которой часто прибегают гролимы. — Он снова повернулся к мальчику. — Эта тень тебе что-нибудь говорила?

Эрранд кивнул:

— Она сказала, что собирается меня убить.

У Белгарата перехватило дыхание.

— Ты сказал об этом Полгаре? — спросил он.

— Нет. А надо было?

— Тебе это не показалось довольно серьезным?

— Я думал, что она мне просто угрожает, чтобы напугать меня.

— Ей это удалось?

— Напугать меня? Нет, вряд ли.

— Не слишком ли ты самоуверен, Эрранд? — спросил Белгарат. — Или тебя так часто угрожают убить, что тебе это уже надоело, или как?

— Нет. Это было впервые. Но ведь это была лишь тень, а тень не может причинить вреда, правда?

— И часто тебе попадаются такие тени?

— Еще только Цирадис.

— А кто такая Цирадис?

— Точно не знаю. Она говорила на маллорейском наречии — немного устаревшем, и на глазах у нее повязка.

— Пророчица, — хмыкнул Белгарат. — А она тебе что сказала?

— Сказала, что мы еще встретимся и что я ей понравился.

— Тебе это, конечно, польстило, — сухо заметил Белгарат. — Нельзя так скрытничать, Эрранд. Если происходит что-то необычное, обязательно надо рассказать кому-нибудь из старших.

— Простите, — извинился Эрранд. — Я просто думал, что, ну, что у тебя, и Полгары, и Дарника других забот хватает.

— Мы ничего не имеем против того, если ты нас от них отвлечешь. В другой раз не забывай рассказывать нам о подобных вещах.

— Если тебе угодно.

Белгарат обратился к Гориму.

— Мне кажется, что мы начали куда-то продвигаться, — сказал он, — благодаря нашему молчаливому юному другу. Мы знаем, что Зандрамас, извини меня за это слово, существо — существо, каким-то образом связанное с живым камнем, который ангараканцы называют Ктраг-Сардиус. Мы уже получили предупреждение о Зандрамас, поэтому получается, что Сардион тоже представляет непосредственную угрозу.

— Что же нам теперь делать? — спросил его Горим.

— Я думаю, что всем нам нужно хорошенько поднапрячься и выяснить, что же на самом деле происходит в Маллорее, даже если нам придется разобрать эту страну по камушкам. До настоящего момента мной двигало просто любопытство. Теперь, похоже, я должен взяться за дело всерьез. Если Сардион — это живой камень, то он похож на Шар, а я не хочу, чтобы вещь, обладающая таким могуществом, находилась в руках у неподходящего человека, а из того, что я успел понять, Зандрамас — человек определенно неподходящий. — Он с озадаченным видом повернулся к Эрранду. — А ты каким образом во все это замешан, малыш? — спросил он. — Почему всем и каждому, кто вовлечен в эту заваруху, обязательно нужно встретиться с тобой?

— Я не знаю, Белгарат, — честно ответил Эрранд.

— Может, с этого нам и стоит начать. Я уже давно себе обещаю как-нибудь на днях серьезно с тобой поговорить. Наверное, как раз пришло для этого время.

— Как пожелаешь, — ответил Эрранд. — Хотя не знаю, чем я смогу тебе помочь.

— Вот это мы и выясним, Эрранд. Вот это мы и выясним.


Глава 1

<p>Глава 1</p>

Весна в горах была, поздняя. Дожди уже прошли, и земля оттаяла после суровых морозов. Согретые мягким прикосновением солнца, влажные коричневые поля покрылись нежно-зеленым кружевом первых весенних побегов, пробудившихся от зимнего сна. В одно ясное раннее утро, когда воздух был все еще прохладен, но окрасившееся позолотой небо предвещало чудесный день, мальчик Эрранд вместе со своей семьей выехал из маленькой гостиницы, расположенной в одном из наиболее спокойных районов шумного портового города Камаара на южном побережье королевства Сендария. У Эрранда никогда раньше не было семьи, и ощущение того, что он теперь не один на белом свете, что он отныне принадлежит этой маленькой, тесно сплоченной группе людей, которых объединяют любовь и взаимопонимание, переполняло его счастьем и делало прекрасным все вокруг. Тем более что им предстояла не увеселительная прогулка. Они ехали домой. Точно так же, как у Эрранда никогда не было семьи, у него не было и дома; и хотя он еще не видел усадьбы в Долине Алдура, куда они направлялись, он тем не менее стремился туда всей душой, страстно желая обнять и расцеловать там каждый камень, каждый куст, каждое дерево, словно друзей, с которыми много лет находился в разлуке.

Около полуночи с Моря Ветров налетел шквальный ветер. Дождь чисто умыл серые мощеные улицы и высокие с черепичными крышами здания в Камааре и прекратился так же неожиданно, как и начался. Крепко сколоченный фургон, который Дарник-кузнец после тщательного осмотра купил два дня назад, медленно двигался по узким улицам Камаара. Эрранд, примостившись среди мешков с едой и утварью, наваленных на стоявшую в фургоне кровать, вдыхал едва уловимый солоноватый запах гавани и разглядывал голубоватые тени, падавшие от домов с красными крышами. Фургоном конечно же правил Дарник, державший поводья в своих сильных загорелых руках с той основательностью, с которой брался за любое дело, и его отточенные движения вселяли чувство уверенности и спокойствия.

Одна только крепконогая и довольно покладистая кобыла, на которой ехал верхом Белгарат-волшебник, явно не разделяла этого чувства полной безопасности. Белгарат по своему обыкновению накануне засиделся в питейном заведении и теперь трясся в седле словно куль с овсом, даже не пытаясь следить за дорогой. Кобыла, тоже недавно купленная, еще не успела привыкнуть к особенностям своего нового хозяина и была обеспокоена его почти агрессивным невниманием. Она прижимала уши, фыркала, часто поводила глазами, как будто пыталась понять, чего хочет этот неподвижный тюфяк, взгромоздившийся ей на спину.

Дочь Белгарата, известная всему миру как волшебница Полгара, неодобрительно посматривала на своего отца, которого общими усилиями удалось разбудить, взгромоздить на лошадь и заставить взять в руки повод, и пока что воздерживалась от комментариев. Одетая в простое серое шерстяное платье и плащ с накидкой, она сидела рядом с Дарником, который лишь несколько недель назад стал ее мужем. Она убрала в дорожные сундуки синие бархатные платья, украшения и отороченные дорогими мехами накидки — все, что составляло ее привычный гардероб в Риве, и с каким-то даже облегчением сменила эти наряды на более простую одежду. Полгара отнюдь не питала отвращения к роскошным одеяниям, и, когда того требовал случай, она выглядела в них более царственно, чем любая королева в мире. Однако на этот раз она почти с наслаждением облачилась в эти скромные одеяния, поскольку они соответствовали тому, что она уже долгие века намеревалась совершить.

В отличие от своей дочери Белгарат всегда одевался только исходя из соображений удобства. То, что у него на ногах были разные сапоги, не свидетельствовало ни о его бедности, ни о небрежности. Это было обусловлено скорее сознательным выбором, так как левый сапог из одной пары прекрасно сидел на левой ноге, а парный ему жал на пальцы, в то время как правый сапог — из другой пары — подходил как нельзя лучше, а его собрат натирал пятку. Примерно так же обстояло дело и с одеждой. Он был безразличен к заплатам на коленях, равнодушен к тому, что принадлежал к числу тех немногих, кто использовал веревку в качестве ремня, и его совершенно устраивала старая туника, такая помятая и засаленная, что разве только очень неразборчивому человеку не пришла бы в голову мысль немедленно пустить ее на тряпки.

Огромные дубовые ворота Камаара были распахнуты, ибо война, бушевавшая в долинах Мишрак-ак-Тулла, в нескольких сотнях миль к востоку, закончилась. Войска, поднятые принцессой Сенедрой на борьбу в этой войне, вернулись к сторожевой службе, и в королевствах Запада воцарился мир. Белгарион, король Ривский и Повелитель Запада, снова взвалил на себя груз государственных забот, а Шар Алдура снова занял свое почетное место над троном ривских королей. Изуродованный бог Ангарака был мертв, а вместе с ним исчезла и угроза, нависавшая над Западом в течение нескольких эр.

Охранники на городских воротах пропустили новую семью Эрранда без лишних церемоний, и вся компания, покинув Камаар, вступила на прямую широкую имперскую дорогу, ведущую на восток, по направлению к Мургосу и заснеженным горам, отделявшим Сендарию от земель, где обитали алгарийские коневоды.

Птицы вспархивали из придорожных кустов и кружили прямо над головами путников, развлекая их мелодичным пением и заливистыми трелями. Полгара, наклонив голову, так что солнце ярко озарило безупречные черты ее лица, прислушалась.

— Что они говорят? — спросил Дарник. Она слегка улыбнулась.

— Так, болтают, — ответила она своим бархатистым голосом. — Птицы любят поболтать. Они рады, что наступило утро, что светит солнце и что они уже свили себе гнезда, а большинство из них рассказывают про свои яйца и будущих птенчиков. Птицам всегда не терпится рассказать про своих птенчиков.

— И конечно, они рады видеть тебя, правда?

— Надеюсь, что рады.

— Как ты думаешь, ты сможешь как-нибудь научить меня понимать их язык?

Полгара улыбнулась ему в ответ.

— Если хочешь. Но ты знаешь, этим знаниям трудно найти практическое применение.

— Возможно, много чего не вредно было бы знать, чему не найти практического применения, — произнес он совершенно бесстрастным голосом.

— Ах, мой Дарник, — с любовью произнесла она, прижавшись к его плечу, — знаешь, какая ты прелесть?

Эрранд, сидя позади них среди мешков, коробок и инструментов, которые Дарник так тщательно отобрал в Камааре, улыбнулся, почувствовав себя причастным к той глубокой и нежной привязанности, которая связывала их. Эрранд не привык к нежности. Его воспитывал, если можно это так назвать, некий Зедар, человек, в чем-то похожий на Белгарата. Зедар однажды наткнулся на маленького мальчика, заблудившегося в лабиринте узких улочек какого-то захолустного города, и зачем-то взял его с собой. Мальчика кормили и одевали, но никто с ним не занимался, не учил читать и писать, даже не разговаривал, и единственные слова, с которыми обращался к нему его опекун, были: «У меня для тебя есть поручение, мальчик». Поскольку других слов он не слышал, единственное, что мог сказать ребенок, когда его нашли Дарник и Полгара, было «Эрранд»*1. А так как они не знали, как его зовут, то это слово и стало его именем.

Взобравшись на гребень холма, путники ненадолго остановились, чтобы дать передохнуть запряженным в фургон лошадям. Удобно устроившись в фургоне, Эрранд любовался красивейшими пейзажами, представшими перед его взором: обширные пространства тщательно разгороженных бледно-зеленых полей, освещенные косыми лучами утреннего солнца, остроконечные шпили башен и красные крыши домов Камаара, изумрудные воды гавани, в которой стояли корабли из полдюжины королевств.

— Тебе не холодно? — спросила его Полгара. Эрранд покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Спасибо. — Слова давались ему уже легче, хотя говорил он все еще редко.

Белгарат развалился в седле, рассеянно почесывая свою короткую белую бороду. Он прищурил затуманенные глаза, которым, очевидно, больно было глядеть на яркое солнце.

— Мне нравится начинать путешествие, когда светит солнышко, — произнес он. — Это всегда предвещает удачную поездку. — Он скорчил гримасу. — Правда, не знаю, для кого оно светит так ярко.

— Мы себя неважно чувствуем, папочка? — язвительно спросила его Полгара.

Он, обернувшись, сурово поглядел на дочь.

— Ну, давай уж, Пол, выкладывай все, что хочешь сказать. А то ведь ты не успокоишься.

— Ну что ты, папочка! — воскликнула она и широко раскрыла глаза, изображая самое невинное удивление. — Почему ты думаешь, что я собираюсь что-то сказать?

Белгарат усмехнулся.

— Я уверена, что ты и сам уже готов признать, что вчера хватил лишнего, — продолжала она. — Или тебе надо услышать это от меня?

— Да, я сейчас не в настроении тебя слушать, Полгара, — отрезал он.

— Ах ты, бедняжка, — сказала она с насмешливым сочувствием. — Хочешь, я намешаю тебе чего-нибудь для бодрости?

— Спасибо, не надо, — ответил он. — У меня после твоих снадобий еще неделю во рту стоит привкус. Пусть лучше голова поболит.

— Если лекарство не горчит, значит, оно не действует, — возразила Полгара, откидывая на плечи капюшон. У нее были длинные волосы цвета воронова крыла и лишь над левой бровью сверкал один белоснежный локон. — Я же тебя предупреждала, папа, — безжалостно произнесла она.

— Полгара, — проговорил волшебник дрогнувшим голосом, — может, мы обойдемся без «я же тебя предупреждала»?

— Ты ведь слышал, что я его предупреждала, Дарник? — обратилась Полгара к мужу.

Дарник едва удерживался от смеха, слушая шутливые пререкания отца и дочери.

Старик вздохнул, затем полез за пазуху и достал оттуда флягу. Вытащив зубами пробку, он сделал большой глоток.

— Папочка, — с отвращением произнесла Полгара, — тебе что, мало вчерашнего?

— Мало, если мы не переменим тему. — Он протянул флягу зятю. — Дарник? — предложил он.

— Спасибо, Белгарат, — ответил тот, — но для меня рановато.

— Пол? — продолжал Белгарат, предлагая дочери отхлебнуть глоточек.

— Не кривляйся.

— Как хочешь, — пожал плечами Белгарат и, заткнув флягу пробкой, запихнул ее назад. — Ну что, двинулись? — предложил он. — До Долины Алдура еще очень далеко. — И он легким толчком тронул с места коня.

Не успел фургон спуститься с холма, как Эрранд, обернувшись назад к Камаару, увидел, как из ворот выехал отряд всадников. По-видимому, на многих из них были надеты доспехи из полированной стали. Эрранду пришла было в голову мысль сказать об этом, но он передумал. Он снова откинулся на мешки и поглядел в высокое синее небо с пушистыми барашками облаков. Эрранд любил утро. По утрам день еще полон радостных надежд. Разочарования наступают позже.

Не успели они проехать и мили, как выехавшие из Камаара солдаты нагнали их. Командовал отрядом сендариец, однорукий офицер с хмурым лицом. Когда его воины поравнялись с фургоном, он проскакал вперед.

— Ваша милость, — официально приветствовал он Полгару, слегка поклонившись из седла.

— Генерал Брендиг, — отвечала она, приветствуя его легким кивком, — рано вы сегодня встали.

— Солдаты почти всегда рано встают, ваша милость.

— Брендиг, — раздраженно произнес Белгарат, — это что — совпадение или вы нас преследуете?

— В Сендарии всегда полный порядок, старейший, — вежливо отвечал Брендиг. — В наших делах совпадений не бывает.

— Так я и думал, — поморщился Белгарат. — Ну и что на этот раз нужно Фулраху?

— Его величество просто счел необходимым предоставить вам эскорт.

— Я знаю дорогу, Брендиг. В конце концов, я уже несколько раз проделывал этот путь.

— Не сомневаюсь, почтеннейший Белгарат, — вежливо согласился Брендиг. — Эскорт — это свидетельство дружбы и уважения.

— Вы, по-видимому, будете настаивать?

— Приказ есть приказ, старейший.

— Нельзя ли обойтись без «старейшего»? — горестным тоном спросил Белгарат.

— Сегодня утром мой отец ощущает тяжесть своих лет, генерал, — улыбнулась Полгара. — Всех семи тысяч.

Брендиг едва сдержал улыбку.

— Конечно, ваша милость.

— А почему мы сегодня так официально держимся, господин Брендиг? — обратилась она к нему. — По-моему, мы достаточно хорошо знаем друг друга, чтобы обойтись без этой церемонной чепухи.

Брендиг испытующе поглядел на нее.

— Помните, как мы впервые встретились? — спросил он.

— Насколько я припоминаю, в тот момент вы нас как раз арестовывали, — с легкой усмешкой ответил Дарник.

— Ну, — Брендиг неловко кашлянул, — не совсем так, господин Дарник. На самом деле я просто передавал вам приглашение его величества посетить его дворец. Во всяком случае, госпожа Полгара — ваша несравненная супруга — представилась как герцогиня Эратская, если вы помните.

Дарник кивнул.

— Да, верно, в самом деле.

— Мне недавно представился случай заглянуть в старые геральдические книги, и я обнаружил нечто весьма примечательное. Известно ли вам, господин Дарник, что ваша супруга и на самом деле герцогиня Эратская?

— Пол? — В голосе Дарника слышалось недоверие.

Полгара пожала плечами.

— Я почти забыла, — сказала она. — Это было так давно.

— И тем не менее ваш титул и сейчас действителен, ваша милость, — заверил ее Брендиг. — Каждый землевладелец в округе Эрат каждый год платит небольшой взнос, который идет на ваш счет в Сендаре.

— Какая тоска, — сказала она.

— Погоди-ка минутку, Пол, — перебил ее Белгарат, внезапно оживившись. — Брендиг, и сколько там на счету у моей дочери, если округлить?

— Несколько миллионов, как я понимаю, — отвечал Брендиг.

— Так, — раскрывая глаза, проговорил Белгарат. — Так, так, так…

Полгара смерила его пристальным взглядом.

— Что у тебя на уме, отец? — спросила она напрямик.

— Я просто очень рад за тебя, Пол, — вдохновенно произнес он. — Любой отец был бы рад узнать, что у его дочери так хорошо идут дела. — Он опять повернулся к Брендигу. — Скажи-ка мне, генерал, а кто распоряжается состоянием моей дочери?

— Им управляет верховная власть, Белгарат, — ответил Брендиг.

— Какое тяжелое бремя для бедного Фулраха, — задумчиво проговорил Белгарат, — принимая во внимание, что у него еще куча других забот. Возможно, мне следует…

— Не беспокойся, Старый Волк, — оборвала его Полгара.

— Я просто подумал…

— Да, папочка. Я знаю, что ты подумал. Оставь в покое эти деньги.

Белгарат вздохнул.

— Мне никогда не доводилось быть богатым, — произнес он с грустной задумчивостью.

— Значит, ты не будешь сожалеть об этих деньгах, правда?

— Тяжелая ты женщина, Полгара, — бросить своего старика отца в такой нищете.

— Ты жил без денег и имущества тысячелетиями, отец. Я почему-то вполне уверена, что ты не пропадешь.

— А как ты сделалась герцогиней Эратской? — спросил Дарник у жены.

— Я оказала некую услугу герцогу Во-Вакунскому, — ответила та, — которую никто, кроме меня, оказать не мог. Он был мне очень признателен.

Дарник, казалось, был ошеломлен.

— Но ведь Во-Вакун был разрушен много тысяч лет назад, — возразил он.

— Да, я знаю.

— Нелегко же мне будет ко всему этому привыкнуть.

— Ты же знал, что я не похожа на других женщин, — сказала она.

— Да, но…

— Тебе что, правда важно, сколько мне лет? Это что-нибудь меняет?

— Нет, — быстро сказал он. — Ни капельки.

— Тогда пускай тебя это не волнует.

Они двигались небольшими переходами по южной Сендарии, останавливаясь на ночь в удобных и хорошо оборудованных гостиницах, управляемых толнедрийскими легионерами, которые патрулировали и содержали в порядке Имперский путь, и к вечеру третьего дня после выезда из Камаара прибыли в Мургос. Многочисленные стада из Алгарии уже стояли в загонах, находившихся к востоку от города, и небо было затянуто тучами пыли, поднятой миллионами копыт. В период выгона скота Мургос становился неудобным городом. В нем было жарко, грязно и шумно. Белгарат предложил проехать мимо, а на ночь остановиться в горах, чтобы спрятаться от пыльного воздуха и шумных мычащих и блеющих соседей.

— Вы собираетесь сопровождать нас до самой Долины? — спросил он Брендига после того, как они, миновав загоны для скота, выехали на Великий Северный Путь и двинулись по направлению к горам.

— M-м, да, собственно, нет, Белгарат, — ответил Брендиг, разглядывая приближавшуюся к ним издалека группу алгарийцев верхом на лошадях. — Как раз сейчас я вас покину.

Во главе алгарийцев скакал высокий человек с ястребиным лицом в кожаной одежде; на голове у него красовался пучок волос цвета воронова крыла. Поравнявшись с фургоном, он натянул поводья.

— Генерал Брендиг, — ровным голосом произнес он, кивком приветствуя сендарийского офицера.

— Господин Хеттар, — радушно ответил Брендиг.

— Что ты здесь делаешь, Хеттар? — воскликнул Белгарат.

Хеттар округлил глаза.

— Я как раз перегнал скот через горы, уважаемый Белгарат, — как ни в чем не бывало ответил он. — А теперь возвращаюсь назад и мог бы составить вам компанию.

— Как странно, что ты оказался здесь именно сейчас.

— И в самом деле странно. — Хеттар взглянул на Брендига и подмигнул.

— Что это еще за игры? — повысил голос Белгарат, обращаясь к ним обоим. — Я не нуждаюсь в надсмотрщиках, и мне не нужен военный эскорт. Я вполне могу сам о себе позаботиться.

— Мы все это знаем, Белгарат, — примирительно сказал Хеттар. Он повернулся к фургону. — Рад тебя снова видеть, Полгара, — произнес он с приятной улыбкой. Затем он скользнул взглядом по Дарнику. — Семейная жизнь идет тебе на пользу, дружок, — добавил он. — По-моему, ты на пару фунтов поправился.

— Я бы сказал, что твоя жена тоже переливает супа в твою тарелку, — усмехнулся Дарник в ответ.

— А что, это уже заметно? — спросил Хеттар.

Дарник с серьезным видом кивнул.

— Чуть-чуть, — сказал он.

Хеттар придал своему лицу скорбное выражение, а потом хитро подмигнул Эрранду. Эрранд и Хеттар всегда ладили друг с другом, возможно, потому, что ни на того, ни на другого не давила необходимость поддерживать беседу, когда наступало молчание.

— Ну, разрешите мне вас покинуть, — сказал Брендиг. — Приятное было путешествие. — Он поклонился Полгаре и кивнул Хеттару. Затем повернул своего коня в сторону Мургоса, а за ним, побрякивая доспехами, отправился его отряд.

— Мне будет что сказать Фулраху, — мрачно произнес Белгарат, обращаясь к Хеттару, — и твоему отцу тоже.

— Такова цена бессмертия, Белгарат, — мягко возразил Хеттар. — Люди окружают тебя вниманием и заботой, даже когда тебе этого не хочется. Поехали?

Горы в восточной Сендарии были не столь высоки, чтобы затруднить передвижение и доставить неприятности нашим путешественникам. Сопровождаемые свирепого вида алгарийцами, которые ехали спереди и сзади фургона, они неторопливо продвигались по Великому Северному Пути через густые зеленые леса и вдоль бурлящих горных потоков. Один раз, когда они остановились, чтобы дать передохнуть лошадям, Дарник вышел из фургона и, подойдя к обочине, внимательнейшим образом оглядел глубокое озерцо у подножия пенистого водопада.

— Мы никуда не торопимся? — спросил он у Белгарата.

— Нет. А что?

— Я просто подумал, что хорошо было бы здесь остановиться и пообедать, — бесхитростно произнес кузнец.

Белгарат огляделся по сторонам.

— Если хочешь, давай остановимся.

— Прекрасно. — С несколько отрешенным выражением лица Дарник прошел к фургону и вынул из мешка сверток тонкой, пропитанной воском бечевки. Он тщательно привязал к одному ее концу крючок, украшенный яркого цвета нитками, и принялся за поиски молодого гибкого деревца. Через пять минут он уже стоял на валуне, вдававшемся в озеро, и размашистыми движениями закидывал удочку в воду.

Эрранд тоже спустился к озеру, он обожал наблюдать, как Дарник ловко обращается со снастями. Его неуемная страсть к рыбалке находила в душе мальчика самый живой отклик.

Прошло около получаса, и Полгара крикнула им:

— Эрранд, Дарник, обед готов.

— Да, дорогая, — рассеянно отвечал Дарник. — Сейчас идем.

Эрранд послушно поплелся к фургону, хотя глаза его неотступно следили за потоком падающей воды. Полгара бросила на него понимающий взгляд и положила приготовленные для него куски мяса и сыра на хлеб, чтобы он мог отнести свой обед на берег озера.

— Спасибо, — поблагодарил он. Дарник продолжал рыбачить, сосредоточенно глядя на воду. Полгара спустилась к нему.

— Дарник, — окликнула она. — Обедать.

— Да, — ответил тот, не отрывая глаз от воды. — Иду. — Он снова закинул удочку. Полгара вздохнула.

— Ну, что же, — проговорила она. — Видимо, у каждого мужчины должен быть по крайней мере один недостаток.

Прошло еще полчаса, и Дарник пришел в недоумение. Он перепрыгнул с валуна на берег и, почесывая голову, стоял, в замешательстве уставившись на бурлящую воду.

— Я знаю, что она здесь есть, — сказал он Эрранду. — Я ее нутром чувствую.

— Вот она, — произнес Эрранд, указывая на водоворот рядом с берегом.

— По-моему, она должна быть дальше, Эрранд, — с сомнением в голосе отвечал Дарник.

— Вот, — повторил Эрранд, указывая туда же. Дарник пожал плечами.

— Ну, если ты так считаешь, — сказал Дарник и, поколебавшись, опустил наживку в водоворот. — Хотя я все-таки думаю, что она должна быть посередине.

И тут удилище резко согнулось, превратившись в тугую дрожащую дугу. Одну за другой Дарник вытащил четыре форели, толстые, мясистые форели с пятнистыми, отливающими серебром боками.

— Почему ты так долго не мог найти нужное место? — спросил его Белгарат уже вечером, когда они снова выехали на дорогу.

— Такое озеро нужно обрабатывать методически, Белгарат, — объяснил Дарник. — Начинаешь с одной стороны, а затем бросаешь удочку в разные места по всей площади.

— Понятно.

— Только так точно знаешь, что прошел все озеро.

— Конечно.

— Хотя я и без этого знал, где они спрятались.

— Естественно.

— Я просто хотел все сделать по правилам. Надеюсь, ты понимаешь.

— Безусловно, — с серьезным видом ответил Белгарат.

Перевалив через горы, они повернули на юг и очутились на широких степных просторах Алгарийской равнины, где паслись стада лошадей и коров, утопая в огромном зеленом травяном море, по которому, пуская рябь и волны, пробегал дувший с востока ветер. И хотя Хеттар настаивал, чтобы они заехали в крепость алгарийских кланов, Полгара отказалась.

— Скажи Хо-Хэгу и Силар, что мы, возможно, навестим их позже, — сказала она. — Сейчас же нам действительно нужно ехать в Долину. Может статься, нам понадобится почти все лето, чтобы сделать матушкин дом пригодным для жилья.

Хеттар сдержанно кивнул и, помахав на прощание рукой, повернул свой отряд на восток, где на краю зеленого травяного моря стояла похожая на гору крепость его отца Хо-Хэга, Верховного предводителя алгарийских кланов.

Усадьба, некогда принадлежавшая матери Полгары, располагалась в низине среди холмов, окаймлявших с севера Долину Алдура. Через низину протекал хрустально чистый ручей, а чуть поодаль росли березовые и кедровые рощи. Дом был сложен из камней, серых, кирпично-красных и темно-коричневых, тщательно подобранных друг к другу. Это было широкое низкое здание — настоящая усадьба. В нем уже больше трех тысяч лет никто не жил, поэтому и кровля, и двери, и оконные рамы давно уже были разрушены временем и непогодой, и лишь голые стены, поросшие ежевикой, высились под открытым небом. И тем не менее от них исходило необъяснимое ощущение гостеприимного дома, как будто Поледра, жившая здесь когда-то, приказала даже камням дожидаться возвращения ее дочери.

Они прибыли сюда в самый разгар жаркого полдня, и Эрранд, убаюканный скрипом колес, разморился и задремал. Когда фургон остановился, Полгара осторожно потрясла его за плечо.

— Эрранд, — сказала она, — приехали.

Он открыл глаза и впервые увидел то, чему предстояло навсегда стать его домом. Он увидел каменные стены, скрытые в зарослях кустарников и высокой густой траве. Рощи, где белоснежные стволы берез выделялись на фоне темно-зеленых кедров. Он увидел ручей и сразу понял, сколько здесь таится возможностей. В ручье, конечно, можно будет пускать кораблики, бросать камушки и, если ничего больше не придет в голову, прыгнуть в него самому.

Несколько деревьев было, казалось, специально создано для того, чтобы по ним лазать, а при взгляде на большую старую березу, нависшую над ручьем, у него просто дух захватило при мысли о том, какой это прекрасный трамплин для прыжков в воду.

Фургон остановился на вершине пологого холма, плавно спускающегося к усадьбе. По такому холму мальчишки могут бегать с утра до вечера, если небо такое же, как сегодня, — голубое-голубое, с рассыпанными по нему облаками-одуванчиками. Густая трава по колено и влажная земля под ногами; пьянящий поток сладковатого воздуха бьет в лицо, когда бежишь вниз под горку.

И вдруг Эрранд почувствовал какую-то особую, сжимающую сердце грусть, грусть, остававшуюся неизменной на протяжении веков, и, повернувшись, он увидел, как скупая слеза проползла по морщинистой щеке Белгарата и спряталась в белой окладистой бороде.

Но тоска Белгарата по своей ушедшей жене не заслонила того глубокого и всепоглощающего восторга, который охватил Эрранда при виде этой маленькой зеленой ложбины, деревьев, ручья и густой травы. Он улыбнулся и проговорил:

— Дома, — пытаясь ощутить вкус и аромат этого слова.

Полгара серьезно взглянула ему в лицо. Цвет ее лучистых глаз менялся вместе с ее настроением — от бледно-голубого, почти серого, до темно-фиолетового.

— Да, Эрранд, — ответила она своим густым гортанным голосом, — да, мы дома. — Затем она нежно обняла его, и в этом объятии выразилась вся ее тоска по дому, по родному очагу, переполнявшая ее в течение долгих веков, которые они с отцом провели, выполняя свою бесконечную миссию.

Дарник-кузнец задумчиво обозревал лежавшую внизу под теплым солнцем лощину, размышляя, прикидывая, сопоставляя и переставляя что-то в уме.

— Нелегкая работа нам предстоит, Пол, если мы хотим все здесь обустроить по-своему, — обратился он к жене.

— У нас с тобой в запасе целая вечность, — ответила Полгара с мягкой улыбкой.

— Я помогу вам разгрузить фургон и поставить палатки, — сказал Белгарат, рассеянно почесывая бороду. — А завтра мне нужно будет спуститься в Долину — поговорить с Белдином и близнецами, заглянуть в башню, ну и все такое.

Полгара окинула его долгим, пристальным взглядом.

— Ты слишком торопишься уехать, папочка, — сказала она ему. — С Белдином ты говорил в Риве месяц назад, а в свою башню ты, бывает, веками не наведываешься — и ничего. Я заметила, что всякий раз, когда нужно поработать, у тебя сразу возникают неотложные дела где-то в другом месте.

Лицо Белгарата приняло выражение оскорбленной невинности.

— Ну, знаешь ли, Полгара… — запротестовал было он.

— Не поможет, отец, — отрезала она. — Если ты останешься на пару недель, или на месяц, или на два помочь Дарнику, это тебе не повредит. Или ты хочешь, чтобы мы зимовали в палатках?

Белгарат неприязненно покосился на голые стены, возвышавшиеся у подножия холма, на которых словно было написано, сколько часов тяжелого труда понадобится, чтобы сделать усадьбу пригодной для жилья,

— Ну что ты, конечно, Пол, — поспешно произнес он. — Я рад буду остаться и помочь вам.

— Я знала, отец, что на тебя можно положиться, — улыбнулась она.

Белгарат окинул Дарника оценивающим взглядом, словно пытаясь прочесть его мысли.

— Надеюсь, ты не собираешься все делать вручную, — осторожно начал он. — Я хочу сказать, ну, ты же знаешь, что у нас есть другие возможности.

Дарник чувствовал себя несколько неловко, на его простое, честное лицо легла тень неодобрения.

— Я, э-э, я прямо не знаю, Белгарат, — с сомнением в голосе выговорил он. — Мне, наверное, будет от этого не по себе. Если я все сделаю своими собственными руками, я буду уверен, что работа сделана как следует. Я все еще чувствую неловкость, когда вы действуете по-другому, мне это кажется вроде как надувательством, если ты меня правильно понимаешь.

Белгарат вздохнул.

— Я боялся, что ты так на это посмотришь. — Он покачал головой и расправил плечи. — Коли так, давай поскорей спустимся к дому и начнем.

Понадобилось около месяца, чтобы выгрести из углов накопившийся за три тысячелетия мусор, поставить новые дверные косяки и оконные рамы, положить балки и настелить крышу. На это бы ушло в два раза больше времени, если бы Белгарат не мошенничал всякий раз, когда Дарник поворачивался к нему спиной.

Все сложные работы выполнялись сами собой, когда кузнеца не было поблизости. Однажды, например, Дарник взял фургон и отправился за бревнами; как только он скрылся из виду, Белгарат откинул в сторону тесло, которым он обтесывал балку, с серьезным видом поглядел на Эрранда и достал из куртки глиняный кувшинчик с элем, который успел стащить из запасов Полгары. Отхлебнув из кувшина, он направил свою энергию на упрямую балку и, не произнеся ни слова, высвободил ее. Во все стороны разлетелась туча белых древесных стружек. Когда балка была гладко отесана, старик самодовольно усмехнулся и проказливо подмигнул Эрранду. Ничуть не изменившись в лице, Эрранд подмигнул ему в ответ.

Мальчик и раньше видел, как творят волшебство: и Зедар-Отступник, и Ктучик были чародеями. И в самом деле, на протяжении всей его жизни мальчика окружали люди с каким-то необычным даром. Однако никто другой не был так искусен в этом деле и не творил его с такой уверенной легкостью, как Белгарат. Как истинный виртуоз, старик проделывал невозможное так, что это казалось самым обычным делом. Эрранд, конечно, знал, как это делается. Нельзя, проведя столько времени в обществе разных чародеев, не поднатореть по крайней мере в теории. Та непринужденность, с которой действовал Белгарат, иногда вызывала у него искушение попробовать самому, но всякий раз, поразмыслив, он понимал, что пока лучше без этого обойтись.

То, чему мальчик научился от Дарника, было, конечно, не столь чудесным, но нисколько не менее значительным. Эрранд сразу же заметил, что не существует практически ничего такого, чего кузнец не мог бы сделать своими руками. Ему был знаком каждый инструмент. Он мог работать как с железом и медью, так и с камнем и деревом. Он с одинаковой легкостью мог построить дом и изготовить стул или кровать. Пристально наблюдая за работой Дарника, Эрранд перенял сотни маленьких хитростей и секретов, в которых как раз и заключается разница между мастером и незадачливым любителем.

Полгара занималась всеми домашними делами. Палатки, в которых они спали, пока строился дом, содержались в идеальном порядке. Постели ежедневно проветривались, готовилась еда, выстиранная одежда вывешивалась сушиться. Однажды Белгарат, явившийся поклянчить или украсть кувшин эля, окинул критическим взглядом свою дочь, которая, умиротворенно что-то напевая, разрезала на куски только что сваренное мыло.

— Пол, — едко произнес он, — ты самая могущественная женщина на свете. Ты сама не можешь сосчитать, сколько у тебя титулов, и нет в мире короля, который бы, встретившись с тобой, машинально тебе не поклонился. Ты можешь объяснить мне, зачем ты делаешь мыло подобным образом? Это тяжелая работа, оно горячее, да и воняет ужасно.

Полгара спокойно взглянула на отца.

— Я уже несколько тысяч лет, как самая могущественная женщина в мире, Старый Волк, — отвечала она. — Короли кланяются мне на протяжении нескольких веков, и я потеряла счет своим титулам. Но замужем я, однако, впервые. Мы с тобой все время были для этого слишком заняты. Но я очень давно хотела замуж и всю жизнь к этому готовилась. Я знаю все, что должна знать хорошая жена, и умею делать все, что хорошей жене необходимо делать. Пожалуйста, папа, не ворчи и, пожалуйста, не вмешивайся. Я еще никогда в жизни не была так счастлива.

— От варки мыла?

— Да, и от этого тоже.

— Это такая трата времени, — сказал он. Он презрительно взмахнул рукой, и к лежащим на столе кускам мыла присоединился еще один.

— Отец! — вскричала она, топнув ногой. — Прекрати сейчас же!

Белгарат взял в руку два куска мыла — один свой, один ее.

— Ты можешь сказать мне, какая между ними разница, Пол?

— Мое сделано с любовью, а твое — просто фокус.

— Но одежду оно выстирает так же чисто.

— Мою — нет, — отвечала она и, взяв у него кусок мыла, положила на ладонь. Затем дунула на него, и он тут же исчез.

— Глупышка ты маленькая, Пол, — сказал он.

— По-моему, иногда нужно быть глупышкой для блага семьи, — спокойно ответила она. — Принимайся-ка за свою работу, отец, а я возьмусь за свою.

— Ты не лучше Дарника, — обиделся он. Она кивнула с довольной улыбкой.

— Знаю. Наверное, поэтому я и вышла за него замуж.

— Пошли отсюда, Эрранд, — обратился Белгарат к мальчику. — Это может оказаться заразным, а я не хочу, чтобы ты заразился.

— Ах да, — вспомнила Полгара. — Еще кое-что, отец. Не ройся в моих припасах. Если тебе нужен кувшин эля, так и скажи.

Высокомерно фыркнув, Белгарат, не удостоив колкую реплику ответом, зашагал прочь. Но как только они завернули за угол, Эрранд извлек из-под туники коричневый кувшин и протянул его старику.

— Отлично, мой мальчик, — усмехнулся Белгарат. — Видишь, как это просто, стоит только втянуться.

Все лето и до поздней осени все четверо трудились, обустраивая дом и делая его пригодным для зимовки. Эрранд старался помогать чем мог, хотя чаще всего его просили пойти куда-нибудь поиграть и не путаться под ногами.

Когда пошел снег, весь мир, казалось, преобразился. Дом превратился в надежное теплое убежище. В центральной комнате, где они ели и собирались по вечерам, был сложен огромный очаг, дававший тепло и свет. Эрранд, который все свое время, за исключением особо жестоких морозов, проводил на улице, после ужина часто ложился на меховой коврик перед огнем и глядел на пляшущие языки пламени, пока глаза его не начинали слипаться. А позже он просыпался в прохладной темноте своей комнаты, завернутый до самого подбородка в теплые пуховые покрывала, и знал, что Полгара осторожно отнесла его в комнату и уложила в постель. Тогда он счастливо вздыхал и снова погружался в сон.

Дарник конечно же смастерил ему санки, на которых было очень здорово кататься с близлежащих холмов. Снег был не очень глубок, и полозья не тонули в нем, так что Эрранд так разгонялся на склоне, что мог по инерции проскользить почти через всю лощину.

Но в один погожий морозный вечерок, когда солнце начало погружаться в пучину багровых облаков на западном горизонте и небо окрасилось ледяным бледно-бирюзовым светом, сезон катания на санках увенчался знаменательным событием: Эрранд взобрался на вершину холма, таща за собой санки. Внизу, среди сугробов, виднелась черепичная крыша дома, все окна были ярко освещены, струйка бледно-голубого дыма, прямая, как стрела, поднималась в неподвижный воздух.

Эрранд улыбнулся, лег животом на санки и оттолкнулся. Ветер свистел у него в ушах, когда он стремительно пронесся через долину и прямо-таки влетел в березово-кедровую рощу. Он мог бы проехать и дальше, если бы не ручей на его пути. Но и такое завершение спуска привело его в восторг, так как берег возвышался над ручьем на несколько футов, и санки Эрранда описали над темной водой изящную длинную дугу, резко закончившуюся великолепным ледяным всплеском.

Когда он добрался до дому, трясясь от холода и с ног до головы покрытый сосульками, у него состоялся обстоятельный разговор с Полгарой. Полгара, как он уже успел заметить, имела слабость к театральным жестам, особенно когда ей представлялась возможность указать кому-то на его недостатки. Она наградила его долгим взглядом и немедленно принесла какое-то отвратительное на вкус лекарство, которое насильно влила ему в рот. Потом она принялась стаскивать с него замерзшую одежду, отпуская едкие и почти обидные замечания по поводу любителей зимнего плавания на санках. У нее был прекрасно поставленный голос, и она умела подбирать точные слова. Интонации и ударения делали ее речь чрезвычайно выразительной. Но Эрранд предпочел бы более короткое и не столь утомительное обсуждение случившегося с ним происшествия, особенно если учесть, что и Белгарат, и Дарник не очень успешно пытались спрятать широкие улыбки, пока Полгара разговаривала с ним, одновременно растирая его жестким полотенцем.

— Замечательно, — заметил Дарник, — по крайней мере, на этой неделе ванна ему не понадобится.

Полгара прервала растирание и медленно повернулась, чтобы поглядеть на мужа. В ее лице не было ничего угрожающего, но глаза смотрели холодно и строго.

— Ты что-то сказал? — спросила она.

— M-м, нет, дорогая, — поспешно ответил он. — Ничего особенного. — Он несколько настороженно взглянул на Белгарата и поднялся на ноги. — Пойду-ка принесу еще дровишек, — добавил он.

Полгара подняла бровь и перевела взгляд на отца.

— Ну? — вопросительно произнесла она. Тот недоуменно заморгал.

Выражение ее лица не изменилось, но молчание сделалось давящим и угрожающим.

— Давай-ка я помогу тебе, Дарник, — наконец предложил старик, поднимаясь на ноги.

И оба они вышли из комнаты, оставив Эрранда наедине с Полгарой.

Она снова повернулась к нему.

— Ты проскользил по всему холму, — спокойно спросила она, — а затем прямо через долину?

Он кивнул.

— А потом через рощу?

Он снова кивнул.

— А потом к берегу и в ручей?

— Да, — подтвердил он.

— Как я понимаю, тебе не пришло в голову скатиться с санок до того, как они полетели в воду?

Эрранд не отличался разговорчивостью, но тут он почувствовал, что без объяснений не обойтись.

— Ну, — начал он, — я и в самом деле об этом не подумал, но вряд ли бы я с них скатился, даже если бы мне и пришла в голову такая мысль.

— Что-то я не совсем тебя понимаю.

Он серьезно поглядел на Полгару.

— До этого момента все шло так замечательно, ну, и казалось просто глупым не закончить такой потрясающий спуск.

Последовала долгая пауза.

— Понятно, — наконец вымолвила она с очень озабоченным видом. — Значит, это было сознательное решение — влететь в ручей на полной скорости.

— Да, можно и так сказать.

Она некоторое время не отрывала от него пристального взгляда, а затем опустила голову на руки.

— Я не уверена, что у меня хватит сил опять через все это пройти, — произнесла она срывающимся голосом.

— Через что? — обеспокоенно спросил он.

— Я столько сил потратила, воспитывая Гариона, — отвечала она, — но даже он не смог бы найти более неразумного объяснения своему поступку. — Затем она снова поглядела на него, тихо рассмеялась и обняла. — Ах, Эрранд, — сказала она, крепко прижимая его к себе, и все опять встало на свои места.


Глава 2

<p>Глава 2</p>

У волшебника Белгарата было множество мелких недостатков. Он недолюбливал физический труд и слишком уж любил темный эль. Временами он небрежно обращался с истиной и с полнейшим безразличием относился к щекотливым вопросам владения собственностью. Он не гнушался общества дам сомнительной репутации, а употребляемые им слова и выражения нередко могли заставить покраснеть кого угодно.

Волшебница Полгара была женщиной невероятно целеустремленной, и на протяжении нескольких тысяч лет она пыталась изменить своего бродягу-отца, но без ощутимого успеха. Тем не менее она с упорством продолжала эту неравную борьбу, ожесточенно сражаясь с его дурными привычками. Она с сожалением сдала позиции относительно его лени и неряшливости. Скрепя сердце отступила перед ложью и сквернословием. Но она продолжала непреклонно противостоять пьянству, воровству и разврату, считая эти пороки самым чудовищным и отвратительным, что только может быть в человеке.

Поскольку Белгарат отложил свое возвращение в башню до следующей весны, Эрранд имел возможность быть непосредственным свидетелем тех бесконечных и невероятно увлекательных для стороннего наблюдателя столкновений между отцом и дочерью, которыми они заполняли свое свободное время. От язвительных замечаний Полгары о том, что этот лентяй без дела слоняется по кухне, крадет тепло из очага и эль из ее запасов, Белгарат уклонялся с мастерством, которое, как видно, шлифовалось веками. Но Эрранд понимал, что стоит за этими едкими замечаниями и легкомысленными отговорками. Между Белгаратом и его дочерью существовали тесные узы любви и взаимоуважения, которые они считали необходимым скрывать под маской постоянных раздоров и словесных перепалок. Возможно, Полгара и предпочла бы иметь более безгрешного отца, но ничто не могло изменить ее истинных чувств к нему.

Ни для кого не было секретом, почему Белгарат остался на зиму в доме Поледры вместе с дочерью и зятем. Хотя ни один из них не проронил об этом ни слова, все знали, что нужно изменить воспоминания старика об этом доме — не стереть, конечно, потому что никакая сила на земле не могла изгладить память о его жене, а слегка изменить, чтобы дом с черепичной крышей напоминал старику о счастливых часах, проведенных здесь, а не только о том черном дне, когда он, вернувшись, увидел, что его возлюбленная Поледра мертва.

Когда после недели теплых дождей снег сошел и небо снова засияло голубизной, Белгарат наконец решил, что настало время продолжить прерванное путешествие.

— У меня, собственно, нет никаких срочных дел, — признался он, — но мне бы хотелось заглянуть к Белдину и близнецам, а потом, наверное, пора наведаться в свою башню и немного там прибраться. А то я совсем ее запустил за последние несколько сотен лет.

— Если хочешь, мы поедем с тобой, — предложила Полгара. — В конце концов, ты же помог нам с домом, прямо скажем, без особого энтузиазма, но помог. Справедливо будет, если мы поможем тебе навести порядок в башне.

— Спасибо за предложение, Пол, — решительно отказался он, — но на мой вкус твоя манера прибираться чересчур радикальна. То, что может когда-нибудь потом понадобиться, после твоей уборки оказывается в мусорной куче. Если в центре комнаты есть хоть немного свободного пространства, я считаю ее чистой.

— Ах, папа, — рассмеялась она, — ты неисправим.

— Конечно, — ответил он и задумчиво поглядел на Эрранда, который молча завтракал. — Но если можно, я возьму с собой мальчика.

Полгара окинула отца быстрым взглядом.

Белгарат пожал плечами.

— Он составит мне компанию, да и смена обстановки пойдет ему на пользу. Кроме того, тебе и Дарнику еще ни дня не удалось остаться вдвоем после свадьбы. Если хочешь, считай это моим запоздалым подарком.

Она внимательно посмотрела на него.

— Спасибо, отец, — просто сказала она, и глаза ее сразу потеплели и наполнились любовью.

Белгарат отвел взгляд в сторону, словно эта невысказанная нежность привела его в смущение.

— Тебе нужны твои вещи? В смысле, из башни. Ты там время от времени оставляла всякие сундуки и коробки, и за эти годы много всего накопилось.

— Да, отец, это было бы здорово.

— Я хочу освободить место, которое они занимают, — сказал он, ухмыльнувшись.

— Ты, главное, присматривай за мальчиком, хорошо? Я-то знаю, что ты иногда бываешь рассеян, когда бродишь по своей башне.

— Ему будет хорошо у меня, Пол, — заверил ее старик.

Итак, на следующее утро Белгарат сел верхом на лошадь, а позади него Дарник подсадил Эрранда.

— Через несколько недель я привезу его домой, — сказал Белгарат. — Или по крайней мере в середине лета. — Наклонившись, он пожал Дарнику руку и направил свою застоявшуюся кобылу в сторону юга.

Все еще было прохладно, хотя раннее весеннее солнышко светило очень ярко. В воздухе носились едва уловимые запахи пробуждающейся природы, и по мере продвижения по Долине Эрранд все явственнее чувствовал незримое присутствие Алдура. Здесь, в Долине, присутствие бога Алдура выражалось не в виде неясного духовного проникновения, а гораздо острее, на грани физических ощущений.

Они неторопливо ехали по Долине, пробираясь сквозь высокую, побуревшую после зимы траву. На открытом пространстве кое-где виднелись отдельно стоящие толстые разлапистые деревья, простирая свои руки-ветви с набухшими почками к теплому солнышку.

— Ну что, малыш? — заговорил Белгарат, когда они проехали около мили.

— Где же башни? — спросил Эрранд.

— Немного подальше. А что тебе известно про башни?

— Вы с Полгарой говорили о них.

— Нехорошо подслушивать, Эрранд.

— Это была личная беседа?

— Да нет, вряд ли.

— Тогда разве я подслушивал?

Белгарат резко обернулся и через плечо поглядел на мальчугана.

— Для твоего возраста достаточно тонкое умозаключение. Как ты к нему пришел?

Эрранд пожал плечами.

— Это оно ко мне пришло. Они всегда так пасутся? — Он указал на небольшое стадо красновато-коричневых оленей, мирно жевавших прошлогоднюю траву неподалеку от них.

— Сколько себя помню, они всегда так паслись. В присутствии Алдура звери друг друга не трогают.

Они проехали мимо двух изящных башен, соединенных между собой легким, почти воздушным горбатым мостиком, и Белгарат рассказал мальчику, что здесь живут Белтира и Белкира, колдуньи-близнецы, чьи разумы так тесно связаны друг с другом, что одна из них обычно начинает, а другая договаривает фразу.

Вскоре на их пути показалась еще одна башня, выстроенная из такого прекрасного, нежно-розового, сверкающего на солнце кварца, что казалась чудесной драгоценностью. Эта башня, сказал ему Белгарат, принадлежит горбуну Белдину, который намеренно окружил свое собственное уродство перехватывающей дыхание красотой.

Наконец они добрались до башни самого Белгарата, приземистой и практичной.

— Ну вот, — сказал старик, спешиваясь, — мы и приехали. Пойдем наверх.

Комната на самом верху башни была большой, круглой и ужасно захламленной. Оглядев ее, Белгарат заметно упал духом.

— На это уйдет уйма времени, — прошептал он.

Внимание Эрранда привлекли очень многие вещи, находившиеся в комнате, но он знал, что сейчас Белгарат не в том настроении, чтобы ему что-либо показывать или объяснять. Он разглядел, где находится очаг, нашел потемневший медный совок и короткую метлу и опустился на колени перед темной от сажи нишей.

— Что ты делаешь? — спросил Белгарат.

— Дарник говорит, что первое, что нужно сделать на новом месте, это развести огонь.

— Ах, он так говорит?

— Обычно это несложная работа, но надо же с чего-то начать, а как только начнешь, то кажется, что не так уж много осталось сделать. Дарник знает толк в таких делах. У тебя есть что-нибудь вроде мусорного ведра?

— Ты серьезно собрался расчистить очаг?

— Ну, если ты не будешь очень возражать. Он ведь совсем зарос грязью, как по-твоему?

Белгарат вздохнул.

— Пол и Дарник уже успели тебя изрядно испортить, мой мальчик, — сказал он. — Я пытался тебя спасти, но дурное влияние, в конце концов, всегда побеждает.

— Думаю, ты прав, — согласился Эрранд. — Так где, ты сказал, ведро?

К вечеру они расчистили полукруглое пространство перед очагом и нашли в груде хлама пару диванов, несколько стульев и приземистый стол.

— Послушай, может, у тебя найдется чего-нибудь перекусить? — произнес Эрранд. Его желудок говорил ему, что приближается время ужина.

Белгарат поднял голову от пергаментного свитка, который только что выудил из-под дивана.

— Что? — спросил он. — Ах да, конечно. Я чуть не забыл. Мы идем в гости к близнецам. У них сейчас наверняка готовится что-нибудь вкусненькое.

— А они знают, что мы придем?

Белгарат пожал плечами.

— Это не имеет значения, Эрранд. Ты должен усвоить, что друзья и близкие для того и созданы, чтобы неожиданно сваливаться им на головы. Это одно из основных правил: если хочешь прожить жизнь не перенапрягаясь, то, когда во всем остальном разлад, ищи поддержки у друзей и родных.

Близнецы-колдуньи, Белтира и Белкира, увидев их, были вне себя от радости, а «что-нибудь вкусненькое» оказалось аппетитным тушеным мясом, которое оказалось ничуть не хуже того, что готовилось на кухне у Полгары. Когда Эрранд сказал об этом, Белгарат удивленно поднял брови.

— А кто, по-твоему, научил ее готовить? — спросил он.

Прошло еще несколько дней, уборка в башне продвинулась настолько, что можно было впервые за десяток столетий начать отскребать пол. И тут наконец к ним заглянул Белдин.

— Чем занимаешься, Белгарат? — спросил горбун. Белдин был очень низкого роста, одет в потрепанные обноски и скрючен, как старый дубовый пень. Из его спутанной бороды и волос во все стороны торчали прутики и солома.

— Так, слегка прибираюсь, — немного смутившись, ответил Белгарат.

— Чего ради? — спросил Белдин. — Все же снова запачкается. — Он взглянул на наваленные у стены столетней давности кости. — Что тебе действительно пора сделать, так это пополнить запасы провизии.

— Ты явился сюда, чтобы давать указания?

— Я увидел дым из трубы и решил проверить, есть ли здесь кто-нибудь, или просто загорелся мусор.

Эрранд знал, что Белгарат и Белдин нежно привязаны друг к другу и что такие шуточки — их излюбленный стиль беседы. Он слушал, продолжая свою работу.

— Хочешь эля? — предложил Белгарат.

— Если ты сам варил его, то нет, — немедленно отреагировал Белдин. — Хотя тебе пора бы уже научиться варить приличный эль, раз ты его так много пьешь.

— Но последняя бочка была совсем недурна, — возразил Белгарат.

— Помои и то вкуснее.

— Не беспокойся. Этот эль я взял у близнецов.

— А они знают, что ты его взял?

— А какая разница? У нас все равно все общее.

Белдин поднял мохнатую бровь.

— Они делятся с тобой едой и питьем, а ты с ними — голодом и жаждой. У вас действительно все общее.

— Разумеется. — Белгарат, болезненно поморщившись, обернулся к Эрранду. — Послушай, — сказал он, — ты что, уже не можешь остановиться?

Эрранд поднял голову от каменных плит, с которых усердно соскребал грязь.

— Тебе что-то мешает? — спросил он.

— Конечно, мешает. Разве ты не знаешь, что ужасно невежливо продолжать вкалывать, когда я отдыхаю.

— Я постараюсь это запомнить. Сколько ты собираешься отдыхать?

— Да убери ты эту щетку, Эрранд, — приказал ему Белгарат. — Этот кусок пола уже с десяток веков в таком состоянии. День-два погоды не сделают.

— Он очень похож на Белгариона, правда? — заметил Белдин, разваливаясь в кресле у огня.

— Вероятно, это влияние Полгары, — согласился Белгарат, нацеживая две кружки эля. — Она портит всех, с кем встречается. Хотя я по мере сил пытаюсь устранить влияние ее предрассудков. — Он серьезно взглянул на Эрранда. — По-моему, этот будет посообразительнее Гариона, но у того больше авантюризма. К сожалению, Эрранд слишком хорошо воспитан.

— Я уверен, что ты с этим легко справишься.

Белгарат перелез в другое кресло и протянул ноги к огню.

— Чем ты тут занимался? — спросил он горбуна. — Мы не виделись со дня свадьбы Гариона.

— Я решил, что кто-нибудь должен присмотреть за ангараканцами, — ответил Белдин, яростно поскребывая у себя под мышкой.

— И что?..

— Что — «что»?

— Что у тебя за мерзкая привычка чесаться прилюдно! Что поделывают ангараканцы?

— Мурги все еще не могут прийти в себя после смерти Таур-Ургаса, — рассмеялся Белдин. — Он полностью сошел с ума, но держал их всех в кулаке, пока Хо-Хэг не разрубил его саблей пополам. Его сын Ургит — никудышный король. Его вряд ли будут слушаться. Западные гролимы уже не способны действовать. Ктучик мертв, Торак мертв, и гролимам остается лишь смотреть на стены или плевать в потолок. По-моему, сообщество мургов на грани полного развала.

— Замечательно. Я всю жизнь считал одной из своих главных задач избавить мир от мургов.

— Я бы не торопился праздновать победу, — хмуро возразил Белдин. — После того как до Закета дошла весть о том, что Белгарион убил Торака, он перестал делать вид, что все ангараканцы едины, и повел своих маллорейцев на Рэк-Госку. Он от него камня на камне не оставил.

Белгарат пожал плечами.

— В этом городе все равно не было ничего хорошего.

— Сейчас в нем еще меньше хорошего. Закет, кажется, считает, что чем больше людей распнешь и посадишь на кол, тем другие будут умнее. Он украсил этими наглядными пособиями то, что осталось от стен Рэк-Госку. Куда бы он ни отправился в Хтол-Мургосе, он всюду оставляет за собой кресты и колы.

— По-моему, я способен стоически перенести известия о бедствиях мургов, — с шутливым почтением ответил Белгарат.

— А по-моему, тебе следует трезво оценить ситуацию, Белгарат, — ворчливо отозвался горбун. — С мургами мы, может быть, и сами справились, но люди неспроста говорят о «бесчисленных ордах безграничной Маллореи». У Закета очень большая армия, и он контролирует большую часть портов на Восточном побережье, так что он может переправить столько войск, сколько захочет. Если ему удастся стереть мургов с лица земли, то он и его уставшие от безделья солдаты окажутся на южных подступах к нам. Закету, видимо, уже приходят в голову подобные мысли.

Белгарат хмыкнул.

— Когда придет время, тогда об этом и побеспокоимся.

— Да, кстати, — вдруг с ироничной усмешкой произнес Белдин. — Я выяснил, что значит этот апостроф перед его именем.

— Чьим именем?

— Закета. Ты не поверишь, но он указывает на слово «Каль».

— Каль Закет? — Белгарат недоверчиво уставился на него.

— Возмутительно, правда? — хихикнул Белдин. — Как я догадываюсь, у маллорейских императоров сразу после битвы при Во-Мимбре появилось тайное желание присвоить себе этот титул, но они всегда боялись, что Торак может пробудиться и наказать их за подобные притязания. А теперь, когда он умер, очень многие маллорейцы называют своего правителя Каль Закет — по крайней мере те из них, кто хочет сохранить голову на плечах.

— А что значит «Каль»? — поинтересовался Эрранд.

— Это ангаракское слово, которое значит «король и бог», — объяснил Белгарат. — Пять столетий назад Торак сместил маллорейского императора и самолично повел свое войско на Запад. Все ангараканцы — мурги, надракийцы и таллы, а также маллорейцы — называли его Каль Торак.

— И что произошло потом? — с любопытством спросил Эрранд. — Я хочу сказать, когда Каль Торак покорил Запад?

Белгарат передернулся.

— Это очень давняя история.

— Но ее все равно можно рассказать, — ответил Эрранд.

Белдин пронзил Белгарата острым взглядом.

— Как он тебя, а?

Белгарат задумчиво взглянул на Эрранда.

— Ну ладно, — сказал он, — короче говоря, Каль Торак завоевал Драснию, восемь лет держал в осаде Алгарийскую крепость и прошел через Улголанд к равнинам Арендии. Западные королевства встретили его в Во-Мимбре, и он был сражен в единоборстве с Брендом, ривским сенешалем.

— Но не убит.

— Нет. Не убит. Бренд разрубил его голову мечом, но не убил. Торак погрузился в сон до тех пор, пока на трон в Риве не сел другой король.

— Это был Белгарион, — подсказал Эрранд.

— Правильно. Ты знаешь, что потом произошло. Ты сам там был.

Эрранд вздохнул.

— Да, — печально проговорил он.

Белгарат снова обратился к Белдину.

— Ну ладно, — сказал он. — И что же происходит в Маллорее?

— Да почти все как всегда, — ответил Белдин, отхлебнув эля и громоподобно рыгнув. — Бюрократия — тот клей, на котором все держится. В Мельсене и Мал-Зэте по-прежнему плетутся интриги и заговоры. В Каранде, Даршиве и Гандахаре назревает восстание, а гролимы все еще боятся приблизиться к Келлю.

— Значит, гролимская маллорейская церковь все еще действует? — В голосе Белгарата слышалось удивление. — Я думал, что светская власть предприняла те же шаги, что и в Мишрак-ак-Тулле. Как я понимаю, таллы уже начали жечь костры с гролимами вместо дров.

— Каль Закет отдал приказания в Мал-Зэт, — объяснил ему Белдин, — и армия вмешалась, чтобы остановить кровопролитие. В конце концов, если ты объявляешь себя императором и богом, тебе нужна церковь. А Закет, видимо, думает, что сподручней использовать уже существующую.

— А что об этом думает Урвон?

— Урвон сейчас вообще притих. До прихода армии маллорейцы отменно развлекались, подвешивая гролимов на железных крючьях. Урвон сейчас сидит в Мал-Яске и не высовывается. Я подозреваю, что его императорское величество, Каль Закет, оставил его в живых только по недосмотру. Урвон скользкий тип, но он не дурак.

— Я с ним никогда не встречался.

— Ты ничего не потерял, — хмуро произнес Белдин. Он протянул кружку. — Не хочешь еще плеснуть?

— Ты так у меня весь эль выпьешь, Белдин.

— Тогда ты украдешь еще. Близнецы никогда не запирают двери. В общем, Урвон — ученик Торака, так же, как Ктучик и Зедар. Он, однако, не обладает ни одним из их достоинств.

— У них нет никаких достоинств, — отвечал Белгарат, протягивая ему наполненную до краев кружку.

— По сравнению с Урвоном есть. Он прирожденный блюдолиз и подхалим несчастный. Даже Торак его презирал. Но, подобно всем людям с этими очаровательными чертами характера, как только он немного дорвался до власти, то сделался абсолютно невменяемым. Ему мало поклонов в знак уважения; он хочет, чтобы перед ним падали ниц.

— Ты его, как видно, недолюбливаешь, — заметил Белгарат.

— Я терпеть не могу этого рябого ублюдка.

— Рябого?

— У него на лице и на руках есть абсолютно бесцветные участки кожи, видимо, у него какое-то серьезное заболевание — он весь покрыт пятнами. Меня тоже кое-кто считает уродом, но Урвон способен даже тролля напугать до смерти. В любом случае, если Каль Закет вздумает сделать гролимскую церковь государственной религией и выбить на алтарях вместо лица Торака свое, ему для начала придется иметь дело с Урвоном, а Урвон не вылезает из своей норы в Мал-Яске, со всех сторон окруженный гролимами. Закет не сможет до него добраться. Даже мне не удается к нему приблизиться. Я пытаюсь это сделать где-то раз в сто лет в надежде, что кто-нибудь из его стражи потеряет бдительность и мне посчастливится запустить ему в кишки железный крюк. Но больше всего я хотел бы повозить его мордой по раскаленным углям.

Белгарата удивила злоба, которой пылал горбун.

— Так это все, чем он занимается? Сидит, затаившись, в Мал-Яске?

— Если бы! Урвон даже во сне плетет интриги и строит заговоры. Последние полтора года, с тех пор как Белгарион пронзил мечом Торака, Урвон только и делает, что сеет повсюду смуту, пытаясь сохранить то, что осталось от его церкви. Существуют какие-то древние полуистлевшие предсказания — гролимы называют их пророчествами — в местечке под названием Ашаба в Карандийских горах. Урвон раскопал их и теперь истолковывает по-своему. По его понятиям, они предсказывают возвращение Торака — будто бы он не умер, а воскреснет или переродится.

Белгарат фыркнул.

— Какая чушь!

— Конечно, чушь, но он же должен был что-то предпринять. Гролимская церковь билась в конвульсиях, как обезглавленная змея, а Закет готов был всех схватить за горло, лишь бы сделать так, чтобы каждый поклон каждого ангараканца был адресован только ему. Урвон позаботился о том, чтобы почти не сохранилось копий этих ашабских пророчеств, и теперь он придумывает всякую околесицу, утверждая, что вычитал это в древней книге. Вот что, вероятно, удерживает Закета от решительных действий, а возможно, император просто переусердствовал в своем стремлении украсить каждое встречающееся ему на пути дерево одним-двумя мургами.

— Тебе не трудно было передвигаться по Маллорее?

Белдин оскорбленно фыркнул.

— Нет, конечно. Никому не приходит в голову вглядываться в лицо калеки. Большинство людей даже не скажут, из Алорны я или Мараги. Они ничего не видят, кроме моего горба. — Он поднялся со стула, подошел к бочонку и снова наполнил кружку. — Белгарат, — с очень серьезным видом произнес он, — название Ктраг-Сардиус тебе что-нибудь говорит?

— Сардиус? Ты хочешь сказать, сардоникс?

Белдин пожал плечами.

— Маллорейские гролимы называют это Ктраг-Сардиус. А в чем разница?

— Сардоникс — это драгоценный камень оранжевого цвета с молочно-белыми прожилками. Не то чтобы он очень редкий или очень привлекательный.

— Это как-то не очень согласуется с тем, что я слышал про него от маллорейцев. — Белдин нахмурился. — По тому, как они произносят слово «Ктраг-Сардиус», я понял, что это единственный в своем роде камень и что он обладает каким-то могуществом.

— Какого рода могуществом?

— Точно сказать не могу. Все, что я сумел понять, это то, что любой гролим в Маллорее продаст свою душу за возможность держать его в руках.

— А может, это просто какой-то внутренний символ, связанный с борьбой за власть, которая там происходит?

— Возможно, и так, но почему его тогда называют Ктраг-Сардиус? Помнишь, они называли Шар Алдура Ктраг-Яска? Должна же быть какая-то связь между Ктраг-Сардиусом и Ктраг-Яской, верно? А если она существует, то нам следует ее поискать.

Белгарат долго глядел на него, а потом вздохнул.

— Я надеялся, что после смерти Торака мы сможем немного отдохнуть.

— У тебя был на это целый год, — возразил Белдин. — Еще немного — и ты совсем закиснешь.

— Иногда ты бываешь просто несносным, тебе об этом говорили?

Белдин, плотно сжав губы, отвратительно хмыкнул.

— Да, — согласился он. — И не раз.

На следующее утро Белгарат начал разбирать огромную кучу сваленных в беспорядке пергаментных свитков, пытаясь привести в систему вековой хаос. Эрранд какое-то время молча наблюдал за стариком, а потом переместился к окну. В миле от них возвышалась еще одна стройная башня, выглядевшая спокойно и безмятежно.

— Можно я погуляю? — спросил он у Белгарата.

— Что? Да, конечно. Только далеко не убегай.

— Не убегу, — пообещал Эрранд, выходя на площадку, откуда в прохладную темноту спускалась винтовая лестница.

Утреннее солнце бросало косые лучи на покрытые росой луга, а в сладковатом воздухе пели и кружились жаворонки. Бурый кролик выпрыгнул из густой травы и преспокойно уставился на Эрранда. Затем он уселся на задние лапки, а передними принялся скрести свои длинные уши.

Но Эрранд вышел из башни не затем, чтобы просто поразмяться или поглядеть на кроликов. У него была определенная цель, и он решительно зашагал по зеленому росистому лугу в направлении башни, которую видел у Белгарата из окна.

Он не рассчитал, что будет роса, и к тому времени, когда он приблизился к одиноко стоявшей башне, ноги его отяжелели от сырости. Он несколько раз обошел вокруг каменного строения, хлюпая ногами в промокших сапогах.

— Я все ждал, когда же ты придешь, — раздался ровный голос.

— Я был занят — помогал Белгарату, — извинился Эрранд.

— А ему была нужна помощь?

— Трудно начинать что-то делать в одиночку.

— Хочешь подняться?

— Если можно.

— Дверь с другой стороны.

Эрранд обошел башню и обнаружил вывернутый из стены камень, за которым скрывалась дверь. Он вошел в башню и поднялся вверх по лестнице.

Комната на верху башни была похожа на комнату Белгарата, но все же между ними существовали определенные различия. Так же, как и в башне Белгарата, здесь был очаг, в котором плясали языки пламени, но огонь горел сам по себе, без дров. Сама комната казалась до странности пустой, поскольку владелец этой башни хранил свою утварь, инструменты и пергаменты в воображаемом месте, откуда он при необходимости мог их извлечь.

Владелец башни сидел у очага. У него были белоснежные волосы и борода, плечи покрывал просторный голубой плащ.

— Подойди к огню и высуши ноги, мальчик, — мягко произнес он.

— Спасибо, — отвечал Эрранд.

— Как дела у Полгары?

— Очень хорошо, — сказал Эрранд. — Она счастлива. По-моему, ей нравится семейная жизнь. — Он придвинулся поближе к огню.

— Не сожги сапоги.

— Я осторожно.

— Хочешь позавтракать?

— Было бы здорово. Белгарат иногда об этих вещах забывает.

— Еда на столе.

Эрранд поглядел на стол, на котором появился горшок с горячей кашей, которого там раньше не было.

— Спасибо, — поблагодарил он, подойдя к столу и придвинув стул.

— Ты пришел о чем-то поговорить?

— Нет, — ответил Эрранд, взяв ложку и принимаясь за кашу. — Я просто решил, что надо бы к тебе заглянуть. В конце концов, это твоя Долина.

— Как вижу, Полгара научила тебя хорошим манерам.

Эрранд улыбнулся.

— И многому другому.

— Тебе хорошо с ней, Эрранд? — спросил владелец башни.

— Да, Алдур, очень, — ответил Эрранд, продолжая расправляться с кашей.


Глава 3

<p>Глава 3</p>

Шло лето, и Эрранд все больше времени проводил в обществе Дарника. Он все больше убеждался в том, что кузнец был необыкновенным человеком. Взять, к примеру, хотя бы то, что Дарник все, за что ни брался, делал по старинке, без помощи волшебства, но не столько по причине некоторых моральных предрассудков против «других доступных нам возможностей», по выражению Белгарата, сколько потому, что работа руками доставляла ему истинное наслаждение. Конечно, порой Дарник шел и по более легкому пути. Эрранд заметил определенную закономерность в действиях кузнеца. Так, Дарник не допускал ни малейшей халтуры, когда изготовлял что-то для Полгары или для дома. И какой бы сложной и трудоемкой ни была работа, он выполнял ее только с помощью собственных рук и мускулов.

Однако не всегда он был так тверд в своих убеждениях. Например, в одно прекрасное утро вдруг откуда ни возьмись вокруг сада появилась железная ограда. Ограда эта, безусловно, была нужна, поскольку требовалось преградить дорогу пасущемуся неподалеку стаду алгарийского скота, которое с бычьим упрямством ходило на водопой через сад Полгары. И вдруг перед ошеломленными коровами прямо из земли начала вырастать надежная изгородь. Медлительные животные, поразмыслив несколько минут над проблемой, отправились в обход препятствия, которое удлинялось у них на глазах. Через некоторое время коровы просто взбесились и пустились бегом, думая, очевидно, что обгонят невидимого строителя. А Дарник, усевшись на пень, с напряженным лицом и сосредоточенным взглядом достраивал ограду, пока она не замкнулась в кольцо.

Один пегий бык пришел в неописуемую ярость, наклонил голову, несколько раз стукнул копытом о землю и с диким мычанием ринулся на изгородь. Дарник сделал рукой характерный жест, и бык вдруг припустил прочь от изгороди, даже не заметив, что развернулся на полном ходу. Так он пронесся несколько сотен ярдов, пока ему не пришло в голову, что его рога еще не встретили на пути ничего ощутимого. Он затормозил и удивленно поднял голову. С сомнением взглянув через плечо на ограду, он развернулся и сделал еще одну попытку. Дарник опять развернул быка, и тот решительно помчался в другом направлении. При третьей попытке он перелетел через вершину холма и исчез по ту его сторону. Больше он не возвращался.

С самой серьезной миной Дарник подмигнул Эрранду. Из дома вышла Полгара, вытирая руки о передник, и заметила изгородь, которая сама собой построилась, пока она мыла посуду после завтрака. Она испытующе взглянула на мужа, которому, очевидно, было слегка не по себе, что он на этот раз действовал колдовством, а не топором.

— Замечательная ограда, дорогой, — одобрительно заметила она.

— Нам она была здесь нужна, — произнес он извиняющимся тоном. — Эти коровы — ну, в общем, мне пришлось поторопиться.

— Дарник, — нежно сказала она, — никто не вправе тебя упрекнуть, если для такого рода вещей ты используешь свой талант, более того, ты должен его развивать. — Она поглядела на переплетенные зигзагом железные прутья решетки, и лицо ее приняло сосредоточенное выражение. Одно за другим все места, где соединялись прутья, вдруг оказались оплетенными пышными розовыми кустами в полном цвету. — Вот так, — удовлетворенно произнесла она и, похлопав мужа по плечу, вернулась назад в дом.

— Какая потрясающая женщина! — сказал Дарник.

— Да. — Эрранд был, как всегда, немногословен.

Полгара, однако, не всегда приходила в восторг от того, что предпринимал ее муж на этом новом для него поле деятельности. Однажды, когда в разгар летней жары цветы в ее саду начали вянуть, Полгара целое утро собирала маленькую черную тучку над горами в Улголанде, а потом стала осторожно направлять этот кусочек влаги в Долину Алдура, а точнее, к своему иссушенному жарой саду.

Эрранд играл у изгороди, когда тучка прошла низко над холмом по направлению к западу, а затем остановилась прямо над домом и томящимся в ожидании дождя садом. Дарник поднял голову от лошадиной сбруи, с которой он возился, увидел беспечно игравшего мальчика и зловещую темную тучу прямо над его головой и, сконцентрировав энергию, небрежно щелкнул пальцами. «Кыш», — сказал он туче.

Туча странным образом передернулась, как будто бы икнула, затем медленно поплыла на восток. Отлетев на несколько сот ярдов от пересохшего сада Полгары, она разразилась дождем — чудесным проливным дождем, основательно промочившим несколько акров пустой земли.

К реакции жены Дарник готов не был. Дверь дома распахнулась, и на пороге появилась Полгара с горящими от гнева глазами. Она исподлобья взглянула на весело изливавшуюся дождем тучку, и та, как могло показаться, приняла очень виноватый вид.

Затем Полгара повернулась и уставилась на мужа.

— Ты это сделал? — спросила она, указывая на тучу.

— Да, а что? — ответил тот. — Да, это я сделал, Пол.

— Зачем ты это сделал?

— Эрранд играл во дворе, — сказал Дарник, снова вернувшись к бляшкам на сбруе. — Я не хотел, чтобы он промок.

Полгара взглянула на тучу, обильно поливавшую дождем степную траву, с легкостью способную выдержать десятимесячную засуху. Затем перевела взгляд на свой огород, на поникшую свекольную ботву и жалкие бобы. Она крепко сжала губы, чтобы с них не слетели случайно кое-какие слова и фразы, которые, как она знала, могли шокировать ее сдержанного и добродетельного супруга. Наконец Полгара подняла лицо к небу и с мольбой воздела к нему руки.

— За что мне такое? — громким трагическим голосом вопросила она. — За что?

— Что случилось, дорогая? — нежно произнес Дарник. — Что-то не так?

Полгара объяснила ему, что именно не так — во всех подробностях.

Всю следующую неделю Дарник провел, сооружая оросительную систему, идущую от верхнего края лощины к саду Полгары, и та простила ему его ошибку, как, только работа была завершена.

Зима в этом году наступила поздно. Как раз перед тем как выпал снег, к ним заехали близнецы, Белтира и Белкира, и сообщили, что после нескольких недель горячих споров, сопровождавшихся обильными возлияниями, Белгарат с Белдином покинули Долину и что у каждого на лице было озабоченное выражение, означавшее, что где-то что-то не в порядке.

Эрранду этой зимой недоставало Белгарата. Из-за старого колдуна у него, разумеется, частенько бывали неприятности с Полгарой, но и совсем без неприятностей жить как-то скучно. Когда выпал снег, он снова сел на санки. Несколько раз понаблюдав, как он, скатившись с холма, летит через Долину, Полгара предусмотрительно попросила Дарника поставить заграждение на берегу ручья, чтобы предотвратить повторение того, что случилось предыдущей зимой. И вот, когда кузнец плел ограду из прутьев, чтобы Эрранд не упал в воду, он случайно взглянул вниз. Подо льдом, покрывшим ручей тонкой корочкой, Дарник отчетливо увидел узкие длинные силуэты, мелькавшие, как тени, над покрытым галькой дном.

— Как любопытно, — прошептал он, и в глазах его появилось отстраненное выражение. — Почему я их раньше не замечал?

— Я видел, как они плещутся, — сказал Эрранд, — но когда они лежат на дне, вода слишком мутная и их нельзя разглядеть.

— Да, наверное, в этом все дело, — согласился Дарник.

Он привязал к дереву конец плетеной изгороди и задумчиво побрел по снегу к выстроенному за домом сараю. Через минуту он вышел оттуда с мотком промасленной бечевки в руках, а еще через пять минут уже рыбачил. Эрранд улыбнулся и, повернувшись, побрел вверх по пологому холму, волоча за собой санки.

Дойдя до вершины, он увидел незнакомую женщину в накинутом на голову капюшоне.

— Я могу вам чем-нибудь помочь? — вежливо осведомился он.

Незнакомка откинула капюшон, и он увидел, что это молодая женщина с темной повязкой на глазах.

— Это ты тот, кого называют Эррандом? — спросила она. Голос ее был низок и мелодичен, и она по-старинному, нараспев выговаривала слова.

— Да, — отвечал Эрранд, — это я. У вас что-то с глазами?

— О нет, дитя мое, — ответила она. — Я вижу мир в ином свете, чем тот, который дает это земное солнце.

— Вы не зайдете к нам в дом? — предложил Эрранд. — Вы сможете погреться у очага, а Полгара рада будет вашему обществу.

— Я преклоняюсь перед госпожой Полгарой, но время для нашей встречи еще не наступило, — сказала женщина, — и мне здесь не холодно. — Замолчав, она наклонилась, как будто разглядывая его, хотя повязка у нее на глазах была очень плотной. — Значит, это правда, — тихо прошептала она. — На таком большом расстоянии мы не могли быть уверены, но теперь, когда я стою перед тобой лицом к лицу, я знаю, что ошибки быть не может. — Она выпрямилась. — Мы еще встретимся, — сказала она.

— Как вам будет угодно, сударыня, — ответил Эрранд, помня о правилах вежливости.

Она улыбнулась ослепительной улыбкой, которая, казалось, озарила ярким светом непогожее зимнее небо.

— Меня зовут Цирадис, — сказала она, — и я буду тебе другом, милый Эрранд, даже если наступит время, когда мы примем решение не в твою пользу. — И затем она исчезла, растворившись в пространстве так быстро, что у него и сердце екнуть не успело.

Пораженный, Эрранд поглядел на снег, где она только что стояла, и не увидел следов. Он присел на санки и задумался. В том, что сказала эта странная молодая женщина, не было ни малейшего смысла, но он верил, что наступит время и смысл появится. Немного поразмыслив, он решил, что если скажет Полгаре об этом странном визите, то она расстроится. Будучи уверен, что эта Цирадис не представляла никакой угрозы и не замышляла ничего дурного, он решил ничего не говорить.

Затем, поскольку на вершине холма становилось уже довольно прохладно, он подтолкнул санки и заскользил вниз по склону, через долину, остановившись в нескольких десятках ярдов от того места, где Дарник так самозабвенно рыбачил, что, казалось, не обернулся бы, даже если бы десять прекрасных девушек пели и танцевали у него за спиной.

Полгара не препятствовала увлечению Дарника. На нее производили впечатление длина, вес и серебристый цвет приносимой им добычи, и ей пришлось привлечь на помощь все свои обширные познания в кулинарном искусстве, чтобы каждый раз по-особому жарить, парить, варить, тушить и запекать рыбу. Хотя она неизменно настаивала на том, чтобы ее чистил сам добытчик.

Когда снова наступила весна, на ретивом чалом жеребце прискакал Белгарат.

— Что случилось с твоей кобылой? — спросил его Дарник, когда тот спешился во дворе усадьбы.

У Белгарата вытянулось лицо.

— Я был на полпути в Драснию, когда обнаружил, что она жеребая. Я обменял ее вот на этого живчика. — Он хмуро взглянул на гарцующего чалого.

— По-моему, сделка вышла удачная, — произнес Дарник, оглядывая жеребца.

— Та кобыла была такая спокойная и разумная, — возразил старик. — А у этого молодца ветер в голове гуляет. Ему лишь бы повыпендриваться — побегать, попрыгать, погарцевать, копытами в воздухе помахать. — Он неодобрительно покачал головой.

— Поставь его в конюшню, отец, — предложила Полгара, — и умойся с дороги. Ты успел как раз к ужину. Сегодня у нас запеченная рыба. Если хочешь, то можешь съесть целую сковородку.

После того как они поели, Белгарат развернул стул к очагу, откинулся на спинку и вытянул ноги. Он с довольной улыбкой оглядел полированные плитки на полу, побеленные известью стены с висящими на крючках до блеска начищенными горшками и чайниками и весело потрескивающий в очаге огонь.

— Как хорошо немного отдохнуть, — сказал он. — Кажется, я еще ни разу не останавливался с тех пор, как выехал отсюда прошлой осенью.

— У тебя были такие неотложные дела, отец? — спросила Полгара, собирая со стола посуду.

— У нас с Белдином был серьезный разговор, — ответил старик. — В Маллорее творится нечто такое, что мне совсем не нравится.

— Какое, скажи на милость, отец, это может иметь значение? После Хтол-Мишрака и смерти Торака нам в Маллорее нечего делать. Тебя ведь не назначали на должность спасителя мира.

— Если бы все было так просто, Пол, — сказал он. — Тебе имя Сардион что-нибудь говорит? Или, может, Ктраг-Сардиус?

Она выливала горячую воду из чайника и таз для мытья посуды, но при этих словах остановилась и слегка нахмурилась.

— По-моему, я от кого-то слышала, как один гролим что-то говорил о Ктраг-Сардиусе. У него была лихорадка, и он бредил на древнеангаракском.

— Ты можешь вспомнить, о чем он говорил? допытывался Белгарат.

— Извини, отец, но я не понимаю по-древнеангаракски. Помнишь, у тебя же вечно не доходили руки меня научить? — Она поглядела на Эрранда и поманила его пальцем.

Эрранд скорбно вздохнул, поднялся и взялся за кухонное полотенце.

— Не гримасничай, Эрранд, — сказала она. — Ничего с тобой не случится, если ты сегодня поможешь мне прибраться после ужина. — Она снова взглянула на Белгарата и начала мыть посуду. — Ну что же означает этот Сардион или как там его?

— Не знаю, — Отвечал Белгарат, задумчиво почесывая бороду. — Но, как заметил Белдин, Торак называл Шар нашего повелителя Ктраг-Яска. Возможно, тут есть какая-то связь с Ктраг-Сардиусом, так мне кажется.

— Очень уж много тут всяких «возможно» и «так мне кажется», отец, — сказала Полгара. — По-моему, ты просто по привычке охотишься за призраками или для того, чтобы чем-то заняться.

— Ты слишком хорошо знаешь, Пол, что я не очень большой любитель «чем-то заниматься», — сухо произнес он.

— Да, я заметила. Что еще в мире новенького?

— Дай-ка сообразить. — Белгарат откинулся на спинку стула и в задумчивости уставился на низкий потолок. — Великий герцог Норагон съел нечто, что не в состоянии был переварить.

— Кто такой Великий герцог Норагон? И какое нам дело до его пищеварения? — спросила Полгара.

— Великий герцог Норагон был претендентом на императорский трон в Толнедре после Рэн Боуруна от семейства Хонетов, — усмехнулся Белгарат. — Он был полнейшим болваном, и, если бы пришел к власти, произошла бы непоправимая катастрофа.

— Ты сказал «был», — вмешался Дарник.

— Верно. Несварение желудка имело для Норагона фатальные последствия. Многие подозревали, что какой-то доброжелатель использовал в качестве приправы для последнего обеда Великого герцога некоторые экзотические травы, растущие в джунглях Найса. Симптомы, насколько я понимаю, были очень характерны. Хонеты в полнейшем замешательстве, а все другие семьи вне себя от радости.

— Отвратительные нравы у них в Толнедре, — заявила Полгара.

— Наш принц Хелдар, по-видимому, твердо встал на путь, который сделает его самым богатым в мире человеком, — продолжал Белгарат.

— Шелк? — поразился Дарник. — Он что, уже успел так много наворовать?

— Как я понял, то, чем он сейчас занимается, на этот раз вроде бы законно, — сказал Белгарат. — Каким-то образом они вместе с этим мошенником Ярблеком ухитрились взять в свои руки контроль над всей добычей меха в Надраке. Я не вникал в детали, но, судя по тому, как завопили все ведущие торговые дома в Бокторе, наши друзья вполне преуспевают.

— Рад это слышать, — сказал Дарник.

— Вероятно, потому что ты давно не покупал на рынке мехового плаща, — хихикнул Белгарат. — Цены, очевидно, сильно подскочили. — Старик устроился на стуле поудобнее и продолжал: — В Хтол-Мургосе ваш друг Каль Закет методически прорубает себе дорогу к Восточному побережью сквозь трупы мургов. К списку городов, которые его молитвами обезлюдели, добавились еще Рэк-Ктэн и Рэк-Хагга. Я не пылаю любовью к мургам, но этот Закет слишком далеко заходит.

— Каль Закет? — подняла брови Полгара.

— Это титул, — пожал плечами Белгарат.

— Скорее диагноз, — заметила она. — Правители Ангарака всегда кидались из одной крайности в другую. — Она обернулась и взглянула на отца. — Ну?

— Что — «ну»?

— Из Ривы что-нибудь слышно? Как дела у Гариона и Сенедры?

— Ничего не слышал — так, официальные сообщения. «Король Ривский имеет удовольствие сообщить о назначении графа такого-то ривским посланником в Драснийском королевстве». И все в таком роде, но лично о них — ничего.

— Неужели он разучился писать? — огорченно спросила Полгара. — Как бы он ни был занят в последние два года, мог бы выкроить минутку и написать хоть одно письмишко.

— Он писал, — тихо сказал Эрранд. Он, возможно, не заговорил бы о письме, но, видимо, Полгаре это было очень важно.

Она резко повернула к нему голову.

— Что ты сказал?

— Белгарион написал тебе прошлой зимой, — сказал Эрранд. — Но письмо пропало, когда корабль, на котором был гонец, затонул.

— Если корабль затонул, откуда же ты…

— Пол, — произнес Белгарат непривычно твердым для него голосом, — дай-ка я сам разберусь.

Он обратился к Эрранду:

— Ты сказал, что Гарион написал прошлой зимой письмо Полгаре?

— Да, — сказал Эрранд.

— Но письмо потерялось, потому что корабль затонул?

Эрранд кивнул.

— Почему же он снова не написал?

— Он не знает, что корабль затонул.

— А ты знаешь?

Эрранд снова кивнул.

— А ты случайно не знаешь, что было в этом письме?

— Знаю.

— И ты мог бы его нам прочесть?

— Да, если хотите. Хотя Белгарион собирается написать еще одно на следующей неделе.

Белгарат удивленно на него посмотрел.

— Но расскажи нам, о чем говорилось в первом письме. Тогда мы все будем знать.

— Ладно, — согласился Эрранд. Он сдвинул брови и сильно напрягся. — Вначале он пишет: «Дорогие тетушка Пол и Дарник». По-моему, хорошее начало, правда?

— Эрранд, читай письмо, — терпеливо повторил Белгарат. — Комментарии оставь на потом.

— Ладно. — Эрранд остановил пристальный взгляд на огне. — «Извините, что не написал вам раньше, — продолжал он, — я был ужасно занят, пытаясь научиться быть хорошим королем. Стать королем очень просто, все, что от тебя требуется, — это родиться в нужной семье. Но быть хорошим королем гораздо сложнее. Бренд, конечно, помогает по мере сил, но мне тем не менее часто самому приходится принимать решения по многим вопросам, в которых я ничего не смыслю. У Сенедры все в порядке — так мне кажется по крайней мере. Мы теперь друг с другом очень редко разговариваем, так что трудно сказать наверняка.

Бренд несколько озабочен тем, что у нас еще нет ребенка, но я думаю, ему не стоит волноваться. По-моему, это даже к лучшему. Я теперь считаю, что нам следовало получше узнать друг друга до свадьбы. Я уверен, что тогда мы смогли бы как-нибудь все отменить. Теперь уже слишком поздно. Нам просто нужно приложить все усилия к тому, чтобы — при условии, что мы не будем слишком часто видеться, — оставаться друг с другом вежливыми и корректными, хотя бы для соблюдения внешних приличий. Недавно заглянул Бэрак на своем большом судне, которое построил прошлым летом, и мы очень хорошо побеседовали. Он рассказал мне о… «

— Минутку, Эрранд, — прервала чтение Полгара. — Он еще что-нибудь пишет о неприятностях с Сенедрой?

— Нет, Полгара, — ответил Эрранд, мысленно пробежав глазами все письмо до конца. — Он пишет о визите Бэрака и кое-каких новостях, которые получил от короля Анхега, и о письме от Мандореллена. Он говорит, что любит вас и очень скучает. Вот, пожалуй, и все.

Полгара и Белгарат обменялись долгими взглядами. Эрранд чувствовал, что они очень встревожены, но не знал, как их успокоить.

— Ты уверен, что правильно прочитал письмо? — спросил его Белгарат.

Эрранд кивнул:

— Да, именно так все и было написано.

— И ты знал, что было в письме, как только он его написал?

Эрранд колебался с ответом.

— Я даже не знаю точно. Не совсем так. Для этого нужно хорошенько подумать, а я не думал об этом письме, пока мы о нем не заговорили.

— А играет роль, на каком расстоянии человек от тебя находится? — с любопытством спросил Белгарат.

— Нет, — ответил Эрранд. — Не думаю. Это просто появляется, когда я захочу.

— Никто не может этого сделать, отец, — обратилась к старику Полгара. — Никому никогда это не удавалось.

— Очевидно, правила изменились, — задумчиво произнес Белгарат. — Видимо, нам просто нужно принять это как факт. Как по-твоему?

Она кивнула:

— Да, ему нет никакого смысла притворяться.

— Мне кажется, Эрранд, нас с тобой ждут очень долгие разговоры, — сказал старик.

— Возможно, — вмешалась Полгара, — но пока еще рановато. — Она снова обернулась к Эрранду. — Ты не мог бы повторить, что пишет Гарион про Сенедру.

Эрранд кивнул.

— »У Сенедры все в порядке — так мне кажется, по крайней мере. Мы теперь друг с другом очень редко разговариваем, так что трудно сказать наверняка. Бренд несколько озабочен… «

— Спасибо, Эрранд. — Полгара жестом остановила чтение. Затем она пристально поглядела в лицо мальчику. — Скажи мне, — произнесла она, очень тщательно подбирая слова, — ты знаешь, что произошло между Гарионом и Сенедрой?

— Да, — ответил Эрранд.

— Расскажи, пожалуйста.

— Сенедра чем-то очень рассердила Гариона, а затем он выставил ее при всех в смешном виде и этим рассердил ее. Она считает, что он не уделяет ей должного внимания и все свое время посвящает работе, лишь бы только не проводить это время с ней. Он думает, что она избалованная эгоистка и ни о ком кроме себя не думает. Они оба не правы, но успели наговорить друг другу столько всего обидного, что оба уже отчаялись поправить что-либо в своей семейной жизни. Они очень несчастны.

— Спасибо, Эрранд, — сказала она. Затем повернулась к Дарнику. — Нам нужно кое-что упаковать.

— Как? — удивленно спросил он.

— Мы едем в Риву, — решительно произнесла она.


Глава 4

<p>Глава 4</p>

В Камааре Белгарат встретил в портовой таверне старого друга. Когда он притащил бородатого, одетого в меховую куртку Грелдика на постоялый двор, где остановилась вся компания, Полгара внимательно оглядела пошатывающегося моряка.

— И давно ты уже напиваешься, капитан Грелдик? — бесцеремонно спросила она.

— А какой сегодня день? — спросил он, запинаясь.

Она ответила.

— С ума сойти.

Он рыгнул.

— Виноват, — извинился моряк. — Я, оказывается, где-то потерял несколько дней. А ты случайно не знаешь, какая сейчас неделя?

— Грелдик, — сказала она, — неужели тебе обязательно нужно напиваться до беспамятства, когда ты приходишь в порт?

Грелдик задумчиво уставился в потолок и почесал бороду.

— Раз уж ты об этом заговорила, Полгара… Думаю, что обязательно. Я, собственно, никогда раньше об этом не задумывался, но ты сама сказала…

Полгара наградила его тяжелым, уничижительным взглядом, но в ответ он воззрился на нее с деланным бесстыдством.

— Не трать зря времени, Полгара, — сказал он. — Я ведь не женат; я никогда не был женат и не собираюсь жениться. Я своим поведением не гублю никому жизнь, и я абсолютно уверен, что ни одна женщина не сможет сгубить мою. Значит, как говорит Белгарат, вы собираетесь в Риву. Я соберу команду, и мы отправимся с утренним приливом.

— А твоя команда успеет протрезветь к утру, чтобы выбраться из порта?

Он пожал плечами.

— Возможно, мы и врежемся в корабль какого-нибудь толнедрийского купца, когда будем выбираться из гавани, но рано или поздно мы выйдем в открытое море. Пьяные они или трезвые, лучше моих матросов все равно не найти. Мы высадим вас на причал в Риве послезавтра вечером, если только к тому времени море полностью не замерзнет, — тогда нам понадобится чуть больше времени, — Он снова рыгнул. — Виноват, — сказал он, покачиваясь из стороны в сторону и глядя на нее поблекшими глазами.

— Грелдик, — восхищенно произнес Белгарат, — ты самый храбрый человек на свете.

— Моря я не боюсь, — ответил Грелдик.

— A я не про море.

На следующий день после полудня корабль Грелдика, подгоняемый свежим морским ветерком, плыл по волнам, закручивающимся белыми барашками. Несколько матросов из тех, кто был в состоянии, нетвердой походкой передвигались по палубе, подтягивая канаты и присматривая за кормой, где, вцепившись обеими руками в румпель, стоял Грелдик с опухшими глазами и страдальческим выражением лица.

— Ты не собираешься убрать часть парусов? — осведомился у него Белгарат.

— Зачем?

— Потому что если при таком ветре идти под полными парусами, то может сорвать мачту.

— Занимайся-ка лучше своим колдовством, Белгарат, — сказал ему Грелдик, — а с парусами я как-нибудь сам разберусь. Мы идем на хорошей скорости, и, кроме того, доски на палубе начинают коробиться задолго до того, как появляется опасность для мачты.

— Как задолго?

Грелдик пожал плечами.

— Почти за минуту, как правило.

Белгарат долго глядел на него и наконец произнес:

— Пойду-ка я лучше вниз.

— Хорошая мысль.

К вечеру ветер стих, и ночью корабль Грелдика продолжал путешествие по спокойному морю.

На следующее утро, когда взошло солнце, стоял, как и предсказывал капитан, полный штиль. Чуть позже на западном горизонте выросли темные скалистые утесы и остроконечные вершины горных хребтов Острова Ветров. Подул попутный ветер, и их корабль опять понесся, как норовистый конь, по гребням пенящихся волн. Широкая улыбка озаряла бородатое лицо Грелдика всякий раз, когда корабль, содрогаясь, раскачиваясь и подскакивая, разрезал очередную волну, выбрасывая при этом веер сверкающих брызг.

— На редкость ненадежный человек, — сказала Полгара, неодобрительно глядя на капитана.

— Он, кажется, и вправду хороший моряк, Пол, — миролюбиво произнес Дарник.

— Я не об этом говорю.

— А-а.

Корабль проскочил, лавируя, между двух скалистых мысов и вошел в гавань города Ривы. От берега вверх поднимались серые каменные постройки, а над всем городом и над гаванью угрожающе возвышались мрачные зубчатые стены цитадели.

— Здесь всегда так уныло, — заметил Дарник. — Уныло и негостеприимно.

— Именно с таким замыслом и был построен город, — ответил Белгарат. — Гостей сюда не ждали.

Затем, завершая правый галс, Грелдик резко крутанул руль, и корабль, рассекая носом темную гладь воды, подошел прямо к каменному причалу.

— Как ты думаешь, нас уже кто-нибудь видел и доложил Гариону? — спросил Дарник.

— Безусловно, — ответил Белгарат, указывая на только что распахнувшиеся ворота в толстой высокой стене, защищавшей Риву с моря, за которой показались ведущие наверх широкие каменные ступени.

Из ворот вышла группа людей в придворных одеждах, в центре шел высокий молодой человек с очень светлыми волосами и серьезным выражением лица.

— Добро пожаловать в Риву, капитан Грелдик.

Эрранд узнал голос Гариона, хотя теперь он звучал старше и гораздо увереннее.

Грелдик, перегнувшись через борт, оценивающе прищурился.

— Ты подрос, мой мальчик, — обратился он к королю Ривскому. Столь непосредственный человек, как Грелдик, никогда не чувствовал необходимости использовать традиционные формы обращения.

— Это бывает, — сухо ответил Гарион. — К моему возрасту все обычно подрастают.

— Я привез к тебе гостей, — сообщил ему Грелдик.

Белгарат, ухмыляясь, пересек палубу и подошел к противоположному бортику, а за ним последовали Дарник и Эрранд.

— Дед? — Лицо Гариона вытянулось от удивления. — Что ты здесь делаешь? И Дарник, и Эрранд?

— Мы здесь, собственно, по инициативе твоей тетушки, — отвечал Белгарат.

— И тетушка Пол тоже здесь?

— Конечно, здесь, — спокойно ответила Полгара, появляясь из низкой двери каюты.

— Тетушка Пол! — ошарашенно воскликнул Гарион.

— Ну что ты так на меня уставился, Гарион, — сказала она, поправляя воротник своей синей накидки. — Это невежливо.

— Но почему вы не предупредили, что приедете? Что вы все здесь делаете?

— Приехали тебя навестить. Время от времени родственники должны видеться друг с другом.

Когда они сошли на пристань, последовали объятия, рукопожатия и долгие взгляды друг другу в глаза, которыми обычно сопровождаются подобные встречи. Эрранда, однако, гораздо больше интересовало нечто другое. Когда они начали взбираться наверх к нависшей над серым городом цитадели, он дернул Гариона за рукав.

— А конь? — спросил он. Гарион поглядел на него.

— Он в конюшне, Эрранд. Он рад будет тебя видеть.

Эрранд улыбнулся и кивнул.

— Он все так же разговаривает? — спросил Гарион у Дарника. — Так же односложно? Я думал — ну…

— Эрранд разговаривает нормально для своего возраста, — ответил Дарник, — но с тех пор, как мы покинули Долину, он только о жеребце и думает, а когда волнуется, то иногда начинает говорить, как раньше.

— Однако он умеет слушать, — добавила Полгара, — чего я не могу сказать о другом мальчике, когда тот был в его возрасте.

Гарион рассмеялся.

— Неужели со мной было очень трудно, тетя Пол?

— Нет, дорогой, совсем не трудно. Просто ты не умел слушать.

Когда они добрались до цитадели, их приветствовала королева Ривская, стоя в высоком арочном проеме парадных ворот. Сенедра была все такой же прекрасной, какой ее запомнил Эрранд. Ее медного цвета волосы были прихвачены на затылке золотыми гребнями, и по ее плечам струился пылающий каскад золотистых кудрей. Она была миниатюрного сложения, не намного выше Эрранда, но выглядела как настоящая королева — с головы до пят. Она с истинно королевской статью приветствовала их, обняв Белгарата и Дарника и поцеловав Полгару в щеку.

Сенедра протянула Эрранду обе руки, и он, взяв их в свои, заглянул в ее огромные зеленые глаза. В них он увидел некую преграду, едва заметный барьер, за которым она пыталась спрятаться от обиды. Сенедра привлекла мальчика к себе и поцеловала, и он еще более отчетливо почувствовал скованность, которую она, возможно, сама уже не осознавала. Когда она отстранила от его щеки свои мягкие губы, Эрранд еще раз посмотрел ей в глаза, наполнив свой взгляд всей любовью, надеждой и состраданием, которые он испытывал к ней. Вдруг ее губы задрожали, к глазам подступили слезы, и с душераздирающим криком Сенедра раскинула руки и сделала два нетвердых шага вперед.

— Полгара, дорогая! — вскричала она.

Полгара нежно обняла рыдающую маленькую королеву и прижала ее к своей груди. При этом она взглянула прямо в глаза Эрранду и вопросительно подняла бровь. Эрранд кивнул ей в ответ.

— Так, так, — сказал Белгарат, слегка смущенный внезапным порывом Сенедры. Почесав бороду, он оглядел внутренний двор цитадели и широкую гранитную лестницу, ведущую наверх к тяжелой двери. — У тебя есть под рукой что-нибудь выпить? — спросил он Гариона.

Полгара, продолжая обнимать плачущую Сенедру, смерила его взглядом.

— Не рановато ли, отец? — спросила она.

— Да нет, не думаю, — смиренно ответил он. — Эль помогает успокоить желудок после прогулки по морю.

— У тебя всегда находится какое-нибудь оправдание, отец.

— Да, как правило, я что-нибудь придумываю.

Эрранд провел вторую половину дня в королевском конном манеже. Гнедой жеребенок успел за это время превратиться в молодого жеребца. Мышцы перекатывались под его лоснящейся темной шкурой, когда он бегал по двору. Единственное белое пятно на его плече ослепительно сверкало под ярким солнцем.

Конь каким-то образом почувствовал, что приедет Эрранд, и все утро был возбужден и не находил себе места. Конюх предупредил об этом Эрранда.

— Будь с ним поосторожней, — сказал он. — Он сегодня что-то расшалился.

— Все будет хорошо, — успокоил его Эрранд, открывая щеколду двери, ведущей в конюшню.

— Я бы на твоем месте… — начал было конюх, пытаясь остановить мальчика, но Эрранд уже подошел к деннику, в котором, стоял большеглазый жеребец.

Конь всхрапнул и беспокойно затопал копытами по крытому соломой полу. Остановившись, он стоял дрожа, пока Эрранд, протянув руку, не дотронулся до его склоненной шеи. Конь сразу же узнал мальчика. Эрранд шире раскрыл дверь денника и спокойно вывел из конюшни жеребца, уткнувшегося мордой в его плечо. Конюх проводил парочку удивленным взглядом.

Пока им нужно было просто побыть вместе для того, чтобы прочувствовать связь между ними, существовавшую еще до того, как они встретились, и даже до того, как они родились. Пока им этого было достаточно.

Когда горизонт начал окрашиваться багряным закатом, Эрранд покормил коня, пообещал обязательно прийти на следующий день и вернулся в цитадель к своим друзьям. Он застал их сидящими в обеденном зале с низкими потолками. Это помещение было меньше главного большого банкетного зала и гораздо уютнее. Возможно, ни одно другое помещение в этой мрачной крепости не могло похвастаться столь домашней атмосферой.

— Ты хорошо провел день? — спросила его Полгара.

Эрранд кивнул.

— А конь рад был тебя видеть?

— Да.

— А теперь ты, наверное, проголодался?

— Ну чуть-чуть. — Он оглядел комнату, заметив, что в ней нет королевы Ривской. — А где Сенедра? — спросил он.

— Она немного устала, — отвечала Полгара. — Мы с ней сегодня долго беседовали.

Эрранд понимающе взглянул на нее. Затем снова огляделся.

— Я и вправду голоден, — сказал он ей. Полгара залилась мелодичным гортанным смехом.

— Все мальчишки одинаковы, — сказала она.

— А ты бы хотела, чтобы мы были разными? — спросил ее Гарион.

— Нет, — ответила она, — конечно нет.

Ранним утром следующего дня Полгара и Эрранд грелись у огня в комнате, которая всегда отводилась ей. Полгара сидела на стуле с высокой спинкой, а рядом с ней на маленьком столике стояла чашка ароматного чая. На ней был темно-синий бархатный халат, а в руках большой гребень из слоновой кости. Эрранд сидел напротив на обитой ковровой тканью табуретке и послушно выносил утренний ритуал. На то, чтобы вымыть лицо, уши и шею, много времени не требовалось, но почему-то причесывание всегда занимало не меньше четверти часа. Сам Эрранд был непритязателен к тому, как у него лежат волосы, лишь бы они не лезли в глаза. Но Полгаре, похоже, доставляло массу удовольствия проводить гребнем по его мягким светло-русым кудрям. Иногда в разное время дня мальчик замечал, как в ее глазах появлялась характерная мягкость, а ее пальцы непроизвольно тянулись к расческе, и тогда он твердо знал, что если немедленно не найдет себе какого-нибудь занятия, то она без лишних слов посадит его на стул и займется его волосами.

В дверь осторожно постучали.

— Да, Гарион, — отозвалась она.

— Надеюсь, что я не слишком рано, тетушка Пол. Можно войти?

— Конечно, милый.

На Гарионе был голубой костюм с камзолом и мягкие кожаные туфли. Эрранд заметил, что, будь его воля, молодой король Ривский всегда бы надевал голубое.

— Доброе утро, милый, — приветствовала его Полгара, продолжая возиться с гребнем.

— Доброе утро, тетушка Пол, — сказал Гарион. Он посмотрел на мальчика, ерзавшего на табуретке. — Доброе утро, Эрранд, — торжественно произнес он.

— Белгарион, — кивнул в ответ Эрранд.

— Держи голову прямо, Эрранд, — тихо сказала Полгара. — Хочешь чаю? — спросила она Гариона.

— Нет, спасибо. — Король Ривы придвинул еще один стул и уселся напротив нее. — А где Дарник? — поинтересовался он.

— Прогуливается по крепостным стенам, — ответила Полгара. — Дарник любит гулять на восходе солнца.

— Да, — улыбнулся Гарион. — Я помню это еще с фермы Фалдора. Все в порядке? Я имею в виду комнаты.

— Я всегда себя хорошо чувствую в Риве, — сказала она. — До недавнего времени это место было для меня самым похожим на постоянный дом. — Она с довольным видом оглядела темно-малиновую бархатную драпировку и темную кожаную обивку на стульях и умиротворенно вздохнула.

— Ведь эти комнаты уже давно твои, верно?

— Да. Белдаран отвела их для меня после того, как они с Железной Хваткой поженились.

— Каким он был?

— Железная Хватка? Очень высоким, почти такого же роста, как и его отец, и невероятно сильным. — Она снова принялась за волосы Эрранда.

— Он был таким же высоким, как Бэрак?

— Выше, но не такой плотный. Сам король Черек Медвежьи Плечи был семи футов ростом, и все его сыновья были очень крупными мужчинами. Драс Бычья Шея был как ствол дерева. Он заслонял собой небо. Железная Хватка был тоньше, его отличали всклокоченная черная борода и пронизывающий взгляд голубых глаз. К тому времени, когда они с Белдаран поженились, его борода и волосы уже были тронуты сединой; но несмотря на это, мы все чувствовали что от него исходит какая-то детская невинность. Та же невинность, которая исходит от Эрранда.

— Ты его, по-видимому, очень хорошо помнишь. Для меня он всегда останется человеком-легендой. Все слышали о его подвигах, но мы не знаем, каким он был на самом деле.

— Нет ничего удивительного в том, что я знаю его лучше других. Ведь я чуть было не вышла за него замуж.

— За Железную Хватку?

— Алдур приказал отцу отдать одну из своих дочерей за Ривского короля. Отцу нужно было выбирать между Белдаран и мной. По-моему, Старый Волк сделал правильный выбор, но с тех пор у меня к Железной Хватке особое отношение. — Она вздохнула и печально улыбнулась. — Не думаю, что стала бы ему хорошей женой, — сказала она. — Моя сестра Белдаран была нежной, мягкой и очень красивой. А мне не хватало ни мягкости, ни привлекательности.

— Но ты же самая прекрасная женщина на свете, тетушка Пол, — быстро возразил Гарион.

— Спасибо тебе за эти слова, Гарион, но в семнадцать лет вряд ли меня можно было назвать хорошенькой. Я была слишком высокой и боевой. Я постоянно ходила с разбитыми коленками и перепачканным лицом. Твой дед никогда особенно не заботился о том, как выглядит его дочь. Иногда в течение месяца к моим волосам не прикасался гребень. Мне ужасно не нравились мои волосы. У Белдаран они были мягкие и золотистые, а мои — как лошадиная грива, и потом эта ужасная белая прядь. — Она рассеянно коснулась гребнем белого локона над левой бровью.

— А как она появилась? — с любопытством спросил он.

— Твой дед дотронулся до меня рукой, когда впервые увидел, — тогда я была еще младенцем. И прядь мгновенно побелела. У нас у всех свои отметины. У тебя пятно на ладони, у меня эта белая прядь, у твоего деда пятно прямо над сердцем. У всех они в разных местах, но обозначают одно и то же.

— Что они обозначают?

— Они показывают, кто мы такие. — Она развернула Эрранда и посмотрела на него, поджав губы. Затем легко коснулась завитков у него за ушами. — Ну вот, как я говорила, в молодости я была дикой и своенравной и вовсе не хорошенькой. Долина Алдура не очень подходящее место для девочки, а старые колдуны, каждый со своими причудами, вряд ли могут заменить мать. Они даже не понимают, что от них требуется. Помнишь то большое старое дерево посреди Долины?

Гарион кивнул.

— Однажды я забралась на него и просидела там две недели, прежде чем кто-то заметил, что я давно не путаюсь под ногами. От этого девочка чувствует себя покинутой и нелюбимой.

— А как ты наконец выяснила, что ты действительно прекрасна? Она улыбнулась.

— Это уже другая история, дружок. — Она посмотрела ему прямо в лицо. — Ну что, может, мы перестанем ходить вокруг да около?

— Ты о чем?

— Да это твое письмо про вас с Сенедрой.

— Ах, вот что. Я, наверное, не должен был тебя этим беспокоить, тетушка Пол. В конце концов, это моя проблема. — Он смущенно отвел глаза.

— Гарион, — твердо сказала она, — в нашей семье нет такого понятия, как личная проблема. Пора бы тебе уже это знать. Что же все-таки у вас не получатся с Сенедрой?

— Ничего не получается, тетушка Пол, — в отчаянии произнес он. — Ведь я очень занят государственными делами, а она хочет, чтобы я проводил с ней каждую минуту, как раньше. Теперь мы целыми днями друг друга не видим. Мы больше не спим в одной постели и… — Он вдруг вспомнил про Эрранда и неловко кашлянул.

— Ну что, — обратилась Полгара к Эрранду, словно ничего не произошло, — по-моему, ты уже прилично выглядишь. Давай-ка ты наденешь свой коричневый шерстяной плащ и пойдешь разыщешь Дарника. А потом вы вдвоем можете пойти в конюшню и навестить жеребца.

— Хорошо, Полгара, — согласился Эрранд и, соскользнув с табуретки, пошел за плащом.

— Он очень милый мальчик, правда? — обратился Гарион к Полгаре.

— Как правило, да, — ответила та. — Правда, он почему-то считает, что жизнь проходит зря, если ему не доводится пару раз в месяц свалиться в воду.

Эрранд поцеловал Полгару и направился к двери.

— Скажи Дарнику, что я разрешила вам сегодня утром поразвлекаться, — сказала она ему и в упор посмотрела на Гариона. — Сдается мне, что я буду сильно занята.

— Хорошо, — сказал Эрранд и вышел в коридор.

Он лишь на мгновение задумался о проблеме, из-за которой Гарион и Сенедра были столь несчастны. Полгара взяла дело в свои руки, и Эрранд знал, что она все уладит. Сама проблема была пустячная, но она каким-то образом разрослась до чудовищных размеров. Эрранд знал, что малейшее непонимание может иногда терзать, как скрытая рана, а слова, сказанные в спешке и сгоряча, жгут словно раскаленные угли. Он также знал, что Гарион и Сенедра очень любят друг друга. Если они оба это осознают, то от нынешнего раздора не останется и следа.

Коридоры в ривской цитадели освещали факелы, просунутые в железные кольца, которые крепились к каменным стенам. Эрранд прошел по широкому переходу, ведущему к восточной части крепости. Там он остановился и выглянул в одно из узких окон, пропускавших узкую полоску серо-стального света. Цитадель возвышалась над всем городом, и утренний туман все еще окутывал каменные здания и узкие, мощенные брусчаткой улочки. Здесь и там мерцали освещенные окна. Над островным королевством витал свежий солоноватый запах моря. Древние камни цитадели словно до сих пор источали дух одиночества и заброшенности, который охватил воинов из свиты Ривы Железной Хватки, когда они впервые увидели этот мрачный, открытый непогодам скалистый остров, поднимавшийся из свинцового моря. Эти камни также хранили суровое чувство долга, заставившее риванцев заселить этот город и эту крепость, навсегда защитившую Шар Алдура.

Поднявшись вверх по ступеням, Эрранд увидел Дарника, который стоял у стены и глядел сквозь бойницу на Море Ветров, бесконечно катящее свои волны к скалистому берегу, который они лизали своими длинными языками.

— Значит, она закончила тебя причесывать, — заметил Дарник. Эрранд кивнул.

— Да, наконец-то, — процедил он сквозь зубы. — Мне мало не показалось.

Дарник расхохотался.

— Нам ведь с тобой не трудно смириться кое с чем, если ей это нравится, правда?

— Да, — согласился Эрранд. — Она сейчас беседует с Белгарионом. По-моему, она хочет, чтобы мы не приходили, пока они там не наговорятся.

Дарник кивнул:

— Да, так будет лучше всего. Пол и Гарион очень близкие друг другу люди. Наедине он расскажет ей то, чего никогда не сказал бы при нас. Надеюсь, она поможет ему выяснить отношения с Сенедрой.

— Полгара все уладит, — заверил его Эрранд.

Откуда-то из высокогорной долины, где утреннее солнце уже коснулось своими лучами изумрудной травы, послышалась песня пастушки, созывающей стадо. Ее чистый, живой голос звучал как пение птиц.

— Вот такой должна быть любовь, — задумчиво произнес Дарник. — Простой, бесхитростной и чистой, как голос этой девочки.

— Послушай, Дарник, — прервал его размышления Эрранд. — Полгара разрешила нам пойти к жеребцу, когда ты закончишь свою прогулку.

— Я — за, — живо отозвался кузнец, — а по дороге неплохо было бы зайти на кухню и немного подкрепиться.

— Да, отличная мысль, — сказал Эрранд.

Все складывалось прекрасно. Светило теплое яркое солнце, и конь резвился в манеже, как неразумный щенок.

— Король не разрешает на нем ездить, — сказал Дарнику один из конюхов. — Его еще даже не приучали к узде. Его величество однажды говорил о том, что это совершенно особенный конь — вот уж чего я совсем не понимаю. Конь, он конь и есть, верно?

— Это связано с тем, что произошло, когда он появился на свет, — попытался объяснить Дарник.

— Они все рождаются одинаковыми, — возразил конюх.

— Чтобы понять это, нужно было присутствовать при рождении этого жеребенка, — ответил Дарник.

Вечером за ужином Гарион и Сенедра как-то странно поглядывали друг на друга через стол, а на губах Полгары играла загадочная улыбка.

Когда трапеза подошла к концу, Гарион потянулся и деланно зевнул.

— Я сегодня что-то очень устал, — сказал он. — Вы можете здесь еще посидеть, если хотите, а я пошел спать.

— Конечно, Гарион, — сказала Полгара.

Он поднялся, и Эрранд почувствовал исходящее от него волнение. С напускной небрежностью он обратился к Сенедре.

— Идешь, дорогая? — спросил он, выражая этими двумя словами предложение помириться.

Сенедра взглянула на него с бесконечной нежностью во взгляде.

— Да, Гарион, — сказала она, вспыхнув нежно-розовым румянцем. — Пожалуй, да. Я тоже очень устала.

— Спокойной ночи, дети, — с теплотой в голосе произнесла Полгара, — приятного вам сна.

— Что ты им сказала? — спросил дочь Белгарат, после того как королевская чета рука об руку покинула зал.

— Много чего, отец, — самодовольно ответила она.

— Кто-то из них совершил чудо, — сказал он. — Дарник, будь добр, налей-ка мне полную. — Он протянул Дарнику, сидевшему рядом с бочонком, пустую кружку.

Полгара была так довольна своим успехом, что даже воздержалась от язвительных высказываний по этому поводу.

Было уже далеко за полночь, когда Эрранд проснулся от легкого толчка.

— Ну и крепко же ты спишь, — произнес голос, доносившийся, казалось, из глубины его сознания.

— Мне снился сон, — ответил Эрранд.

— Понятно, — сухо произнес голос. — Одевайся. Ты должен пойти в Тронный зал.

Эрранд послушно выбрался из постели, натянул тунику и засунул ноги в короткие сендарийские сапожки из мягкой кожи.

— Только тихо, — приказал голос. — Не разбуди Полгару и Дарника.

Эрранд тихо вышел из комнаты и прошел по длинным пустым коридорам к просторному Тронному залу, где три года назад он вложил в руку Гариона Шар Алдура, навсегда изменив жизнь молодого человека.

Эрранд потянул на себя тяжелую дверь, она слегка скрипнула, и из-за нее послышался голос:

— Кто там?

— Это я, Белгарион, — ответил Эрранд.

Огромный зал был освещен мягким голубым сиянием, которое излучал Шар Алдура, покоившийся на рукояти огромного Ривского меча, который висел над троном острием вниз.

— Что ты здесь делаешь в такой час, Эрранд? — спросил его Гарион. Король Ривский сидел, развалившись на троне, перекинув ногу через подлокотник.

— Мне приказали прийти сюда, — ответил Эрранд.

Гарион удивленно уставился на него.

— Приказали? Кто приказал?

— Ты знаешь кто, — сказал Эрранд, войдя в зал и закрыв за собой дверь. — Он.

Гарион заморгал.

— Он с тобой тоже говорит?

— Сегодня в первый раз. Хотя я знал, что когда-нибудь это произойдет.

— Если он никогда не… — Гарион не договорил и, пораженный, поднял глаза к Шару.

Мягкое голубое свечение камня внезапно сменилось на густой темно-красный свет. Эрранд отчетливо услышал странный звук. Когда он носил Шар, у него в ушах постоянно звучал хрустальный звон его песни, но теперь в этом звоне появился безобразный металлический скрежет, словно камень наткнулся на что-то или на кого-то и пришел в ярость.

— Берегитесь! — Они оба отчетливо услышали голос, не запомнить который было невозможно. — Берегитесь Зандрамас!


Глава 5

<p>Глава 5</p>

Как только рассвело, Эрранд и Гарион отправились на поиски Белгарата. Этой ночью им не удалось сомкнуть глаз; Эрранд чувствовал, как напряжен Гарион, да и сам он прекрасно понимал, что полученное ими предупреждение касалось дела такой важности, что все остальное по сравнению с ним отступало на второй план. Они не стали говорить об этом, а просто сидели в темноте Тронного зала, время от времени посматривая на Шар Алдура, но камень, на мгновение неожиданно побагровевший, будто от гнева, снова замерцал привычной голубизной.

Белгарата они застали сидящим у недавно разведенного огня в комнате рядом с королевской кухней. Рядом с ним на столе лежали толстый ломоть хлеба и огромная головка сыра. Эрранд взглянул на хлеб и сыр, внезапно осознав, как он голоден. Старый колдун сидел погруженный в свои мысли и созерцал пляшущие языки пламени; на плечи его был накинут толстый серый плед, хотя в комнате было не холодно.

— Раненько вы проснулись, — заметил он, когда Гарион и Эрранд, войдя в комнату, устроились рядом с ним у огня.

— И ты тоже, дед, — сказал Гарион.

— Мне приснился необычный сон, — ответил старик. — Я все никак не могу от него отвязаться. Мне почему-то приснилось, что наш Шар покраснел.

— Так оно и было, — тихо проговорил Эрранд.

Белгарат резко вскинул голову.

— Да. Мы оба это видели, — сказал Гарион. — Несколько часов назад мы были в Тронном зале, и на наших глазах Шар покраснел. А потом голос, который до сих пор у меня вот здесь, — он постучал пальцем по лбу, — сказал нам: «Берегитесь Зандрамас».

— Зандрамас? — озадаченно повторил Белгарат. — Это имя, или название, или что?

— Я не знаю, дедушка, — ответил Гарион, — но мы с Эррандом оба это слышали. Верно, Эрранд?

Не отводя глаз от хлеба и сыра, Эрранд кивнул.

— А что вы оба делали в Тронном зале в такое время? — поинтересовался Белгарат.

— Я спал, — ответил Гарион. Тут он слегка покраснел. — Ну, вроде бы спал. Мы с Сенедрой проговорили допоздна. Мы так давно не разговаривали, а нам нужно было многое сказать друг другу. Но вдруг он приказал мне встать и идти в Тронный зал.

Белгарат поглядел на Эрранда.

— А ты?

— Он разбудил меня, — ответил тот, — и сказал…

— Погоди-ка, — прервал его Белгарат. — Кто тебя разбудил?

— Тот же, кто разбудил Гариона.

— Ты знаешь, кто это?

— Да.

— А ты знаешь, кто он такой?

Эрранд кивнул.

— Ты с ним раньше говорил?

— Нет.

— Но ты сразу понял, кто это такой?

— Да. Он приказал мне пойти в Тронный зал, что я и сделал. Когда я пришел туда, Шар покраснел, и голос велел нам остерегаться Зандрамас.

Белгарат сидел, нахмурившись.

— Вы оба абсолютно уверены, что Шар сменил цвет?

— Да, дедушка, — уверил его Гарион, — и звук его тоже изменился. Он обычно звенит как колокольчик, а тут он звучал совсем по-другому.

— И ты уверен, что он стал красным? Может, он просто потемнел, принял другой оттенок?

— Нет, дедушка. Он определенно покраснел.

Белгарат встал со стула, лицо его внезапно стало очень серьезным.

— Пошли со мной, — коротко сказал он и направился к двери.

— Куда мы идем? — спросил Гарион.

— В библиотеку. Мне нужно кое-что проверить.

— Что?

— Не торопи меня. Это очень важно, и я хочу быть уверенным, что все понял правильно.

Проходя мимо стола, Эрранд отломил кусок сыра и, откусив от него, последовал за Белгаратом и Гарионом. Они быстро прошли по сумрачным полутемным коридорам и взобрались наверх по узким, отдающим эхом ступеням. За последние несколько лет беззаботной жизни лицо Белгарата приобрело скучающее выражение с налетом ленивой снисходительности. Сейчас от всего этого не осталось и следа, взгляд его сделался напряженным и настороженным. Когда они дошли до библиотеки, старик вынул из пыльного стола две свечи и зажег их от факела, прикрепленного железным кольцом к стене снаружи. Вернувшись в комнату, он установил одну из свечей в подсвечник.

— Закрой дверь, Гарион, — сказал он, держа другую свечу в руке. — Я не хочу, чтобы нас беспокоили.

Гарион, не проронив ни слова, закрыл массивную дубовую дверь. Белгарат подошел к стене и, подняв свечу, начал ряд за рядом пробегать глазами по пыльным книгам в кожаных переплетах и аккуратно сложенным, обернутым шелком свиткам.

— Вот он, — сказал старик, указывая на верхнюю полку. — Достань-ка мне этот свиток, Гарион, тот, что завернут в голубую тряпку.

Гарион поднялся на цыпочки и бережно взял в руки древний пергамент. Прежде чем передать его деду, он с любопытством оглядел его.

— Ты уверен? — спросил он. — Ведь это же не Мринские рукописи.

— Нет, — ответил Белгарат, — это не они. Ты так увлекся Мринскими рукописями, что подчас забываешь про все остальные не менее мудрые книги. — Он поставил свечу и осторожно развязал шнурок с кисточками, которым был перевязан свиток. Сняв голубую шелковую обертку, он начал разворачивать хрустящий пергамент, быстро пробегая глазами по старинному шрифту. — Вот, — наконец произнес он. — «В тот день, — прочел он, — когда Шар Алдура загорится жарким красным огнем, будет объявлено, как зовут Дитя Тьмы».

— Но ведь Дитя Тьмы — это Торак, — возразил Гарион. — Что это за пророчество?

— Это Даринские рукописи, — ответил ему Белгарат. — Они не всегда столь же достоверны, как Мринские, но вчерашнее событие упоминается только в них.

— Что это значит? — недоуменно спросил Гарион.

— Все это довольно сложно, — проговорил Белгарат, поджав губы и не отрывая взгляда от строк на пергаменте. — Короче, существуют два пророчества.

— Да, я знаю, но я думал, что раз Торак умер, то другой — ну…

— Не совсем так. По-моему, не так-то все просто. С самого начала мира между ними существует противоборство. Всегда есть Дитя Света и Дитя Тьмы. Когда вы с Тораком встретились в Хтол-Мишраке, ты был Дитя Света, а Торак — Дитя Тьмы. Но они столкнулись друг с другом не в первый раз. И очевидно, не в последний.

— То есть ты хочешь сказать, что еще не конец? — недоверчиво спросил Гарион.

— Судя по тому, что здесь написано, нет, — сказал Белгарат, постукивая пальцем по пергаменту.

— Хорошо, если Зандрамас — Дитя Тьмы, то кто же тогда Дитя Света?

— Ты, насколько мне известно.

— Я? Все еще?

— До тех пор, пока мы не услышим, что-нибудь другое.

— Но почему я?

— Кажется, мы это уже обсуждали, — сухо произнес Белгарат.

У Гариона опустились плечи.

— Ну вот, не хватало мне моих собственных забот! Я…

— Ладно, кончай себя жалеть, — резко бросил Белгарат. — Все мы делаем то, что должны делать, и твое нытье ничего не изменит.

— Я не ныл.

— Все равно прекрати и принимайся за работу.

— Что мне нужно делать? — спросил Гарион откровенно унылым голосом.

— Можешь начать прямо здесь, — ответил старик, махнув рукой в направлении пыльных книг и пергаментных свитков. — Это, возможно, лучшее в мире собрание пророчеств, по крайней мере западных пророчеств. Здесь, конечно, нет Маллорейских проповедей, или собрания, которое было у Ктучика в Рэк-Хтоле, или тайных книг Келля, но начинать можно и отсюда. Я хочу, чтоб ты все это прочел и попытался найти еще что-нибудь про Зандрамас. Возьми на заметку места, где упоминается про Дитя Тьмы. Вероятно, речь в основном будет идти о Тораке, но, может быть, появится что-нибудь и о Зандрамас. — Он слегка сдвинул брови. — И когда будешь этим заниматься, следи за всем, что может быть связано с Сардионом или Ктраг-Сардиусом.

— А что это такое?

— Я, не знаю. Белдину встретилось это имя в Маллорее. Оно может оказаться очень важным, а может — и нет.

Гарион окинул взглядом библиотеку, и с лица его сошла краска.

— Ты хочешь сказать, что все это — пророчества?

— Нет, конечно. Очень многое — почти все — сборник сумасшедших бредней, тщательно и подробно записанных.

— А зачем нужно подробно записывать то, что говорят безумцы?

— Потому что Мринские рукописи и есть не что иное, как бред сумасшедшего. Мринский пророк был до того безумен, что его пришлось заковать в цепи. После его смерти очень многие вполне добросовестные люди принялись записывать всякую тарабарщину изрекаемую любым безумцем, в надежде, что в ней может быть запрятано предсказание.

— А как же мне отличить бред от истины?

— Я точно не знаю. Может, после того как ты все прочтешь, ты найдешь способ их разделить. Если у тебя это получится, дай мне знать. Тогда мы сэкономим уйму времени.

Гарион снова с ужасом оглядел библиотеку.

— Но, дедушка, — попробовал возразить, он, — ведь на это потребуются годы!

— Тогда тебе лучше начать прямо сейчас, верно? Постарайся сосредоточить свое внимание на том, что произошло после смерти Торака. То, что было до этого, нам более или менее известно.

— Но, дед, я ведь не знаю всех премудростей. А если я что-нибудь пропущу?

— А ты не пропускай, — непреклонным голосом произнес Белгарат. — Нравится тебе это или нет, Гарион, ты — один из нас. На тебе такая же ответственность, как и на всех остальных. И пора уже привыкнуть к мысли, что от тебя зависит судьба всего мира, пора уже позабыть слова вроде «почему я?». Эти слова простительны ребенку, а ты уже мужчина. — Он повернулся и исподлобья взглянул на Эрранда. — А ты каким боком во все это замешан? — спросил он.

— Пока точно не знаю, — спокойно ответил мальчик. — Поживем — увидим.

После обеда Эрранд остался наедине с Полгарой в ее уютной теплой гостиной. Она сидела у огня, завернувшись в свою любимую синюю накидку и поставив ноги на обшитую мягким плюшем скамейку. В одной руке она держала пяльцы для вышивания, в другой — золотую иголку и что-то тихонько напевала. Эрранд сидел в кожаном кресле напротив нее, грыз яблоко и смотрел, как она вышивает. Мальчика завораживала ее чудесная способность излучать какое-то спокойствие во время занятия простыми домашними делами.

В комнату, осторожно постучавшись, вошла хорошенькая риванка, прислуживавшая Полгаре в качестве горничной.

— Госпожа Полгара, — сказала она, присев в реверансе, — мой господин Бренд спрашивает, можно ли ему с вами поговорить.

— Конечно, дорогая, — отвечала Полгара, откладывая в сторону свое рукоделие. — Проводи его сюда, пожалуйста.

Эрранд успел заметить, что Полгара называла всех юношей и девушек «дорогой» и «дорогая», как правило. В ее устах это звучало самым естественным образом.

Девушка провела в комнату высокого седовласого ривского сенешаля, снова присела в реверансе и тихо удалилась.

— Полгара, — приветствовал ее Бренд густым басом.

Это был большой, грузный мужчина с глубокими морщинами на лице и усталыми печальными глазами. И это был последний ривский сенешаль. На протяжении смутных времен, последовавших за смертью короля Горека от рук нанятых королевой Салмиссрой убийц, Островом Ветров и риванцами правили люди, избираемые по способностям и абсолютной преданности долгу. Столь самоотверженна была их преданность, что каждый ривский сенешаль поступался своей личностью и принимал имя Бренд. Теперь, когда Гарион, законный наследник ривских королей, взошел на трон, отпала необходимость в такой форме правления. Но этот большой мужчина с печальными глазами будет до конца жизни беззаветно предан королевской власти — возможно, не самому Гариону, а скорее самой идее такой власти и ее незыблемости. И, верный этой идее, он пришел в этот тихий полдень поблагодарить Полгару за то, что она взяла на себя примирение Гариона и королевы Сенедры.

— Как они ухитрились так отдалиться друг от друга? — спросила она его. — Ведь после свадьбы они ни на минуту не могли друг от друга оторваться.

— Все это началось около года назад, — ответил Бренд своим громоподобным голосом. — На северной окраине Острова живут две могущественные семьи. Они всегда были в дружеских отношениях, но однажды между ними возник спор по поводу приданого: девушка из одной семьи выходила замуж за молодого человека из другой. Члены одной семьи пришли в цитадель и обратились с прошением к Сенедре, и она издала королевский указ в их поддержку.

— И она не сочла нужным посоветоваться об этом с Гарионом? — догадалась Полгара. Бренд кивнул.

— Когда это обнаружилось, он пришел в ярость. Спору нет, Сенедра, конечно, превысила свои полномочия, но Гарион публично отменил ее указ.

— О боги всемогущие! — сказала Полгара. — Так вот, значит, из-за чего они оба дулись. Я ни от того, ни от другого не могла добиться прямого ответа.

— Им, наверно, стыдно было в этом признаться, — ответил Бренд. — Они оба публично оскорбили друг друга, и ни одному не хватило мудрости простить и забыть. Они продолжали пререкаться до тех пор, пока все окончательно не испортили. Временами мне хотелось их обоих хорошенько встряхнуть или отшлепать.

— Интересная мысль! — рассмеялась она. — Почему же ты не написал мне и не сообщил, что у них неурядицы?

— Белгарион запретил мне, — беспомощно ответил сенешаль.

— Иногда ради блага государства просто необходимо не слушаться подобных приказаний.

— Прости, Полгара, но я на это не способен.

— Да, да, я знаю. — Она повернулась к Эрранду, который внимательно изучал изящную статуэтку из дутого стекла, изображавшую маленькую трясогузку, сидящую на распускающейся веточке. — Не трогай ее, пожалуйста, Эрранд, — предупредила она. — Она очень хрупкая и очень дорогая. Итак, — снова обратилась она к Бренду, — надеюсь, что все глупости и недоразумения позади. По-моему, в Ривском королевстве снова воцарился мир.

— Я очень на это надеюсь, — произнес Бренд с усталой улыбкой. — Мне так хочется, чтобы в королевской детской появился жилец.

— На это потребуется еще какое-то время.

— Это приобретает все большую важность, Полгара, — серьезно сказал он. — Мы все немного волнуемся из-за того, что у престола нет наследника. Не только я один. И Анхег, и Родар, и Хо-Хэг мне об этом писали. Вся Алория затаив дыхание ждет, когда у Сенедры появятся дети.

— Но ей всего лишь девятнадцать лет, Бренд.

— У большинства алориек к этому возрасту уже по два ребенка.

— Сенедра не алорийка. Она даже не чистокровная толнедрийка. Она происходит из дриад, а у дриад есть свои особенности в том, что касается наступления зрелости.

— Алорийцам все это будет нелегко объяснить, — ответил Бренд. — У Ривского трона должен быть наследник. Королевская династия должна продолжаться.

— Дай им немного времени, Бренд, — миролюбиво произнесла Полгара. — Они еще успеют. Главное, что они снова спят в одной спальне.

День или два спустя, когда солнечные блики скользили по водной глади Моря Ветров и легкий ветерок нагонял белую пену на гребни зелёных волн, в Ривскую гавань, осторожно лавируя между двух скалистых мысов, с двух сторон обнимавших ее, вошел огромный черекский военный корабль. Фигура капитана тоже была отнюдь не щуплой. У штурвала стоял Бэрак, граф Трелхеймский, его рыжая борода развевалась по ветру, а взгляд глубоко посаженных глаз был напряжен и сосредоточен, поскольку он вел корабль через коварные водовороты вдоль одного из мысов к каменному причалу. Не успели его матросы отдать швартовы, как Бэрак уже спешил по длинной гранитной лестнице наверх к цитадели.

Белгарат и Эрранд стояли на парапете у стен крепости и видели, как прибыл корабль Бэрака. Поэтому, когда великан приблизился к тяжелым воротам, они уже вышли ему навстречу.

— Что ты здесь делаешь, Белгарат? — спросил его Бэрак. — Я думал, ты в Долине.

Белгарат пожал плечами.

— Да вот, приехали погостить.

Бэрак поглядел на Эрранда.

— Здравствуй, малыш, — сказал он. — А Полгара и Дарник тоже здесь?

— Да, — ответил Эрранд. — Они все в Тронном зале смотрят на Белгариона.

— А что он делает?

— Его величество вершит судьбы государства, — коротко сказал Белгарат. — Мы видели, как ты вошел в гавань.

— Не правда ли, впечатляющее зрелище? — гордо спросил Бэрак.

— Твой корабль передвигается, как беременный кит, Бэрак, — бросил ему Белгарат. — Ты, видимо, еще не понял, что самое большое — это не обязательно самое хорошее.

Лицо Бэрака приняло выражение оскорбленной невинности.

— Я же не высмеиваю то, что находится в твоей собственности, Белгарат.

— В моей собственности ничего не находится, Бэрак. Что привело тебя в Риву?

— Меня послал Анхег. Гарион еще долго будет занят?

— Сейчас выясним.

Король Ривский завершил официальные утренние приемы и, сопровождаемый Сенедрой, Полгарой и Дарником, шел по темному глухому коридору, соединявшему Тронный зал с королевскими покоями.

— Бэрак! — воскликнул Гарион и поспешил навстречу своему старому другу, увидев его у дверей своей комнаты.

Бэрак неловко покосился на него и отвесил церемонный поклон.

— Что все это значит? — спросил его ошеломленный Гарион.

— Ты еще не успел снять корону, Гарион, — напомнила ему Полгара, — и королевскую мантию. Ты в них очень торжественно выглядишь.

— Ах да, — смущенно сказал Гарион, — я и забыл. Давайте войдем. — Он отворил дверь и провел их в расположенную за ней комнату.

С широкой улыбкой Бэрак заключил Полгару в крепкие медвежьи объятия.

— Бэрак, — задыхаясь, произнесла она, — с тобой будет гораздо приятнее близко общаться, если не будешь забывать мыть бороду всякий раз после того, как поешь копченой рыбы.

— Я съел только одну штучку, — попытался оправдаться он.

— Этого достаточно.

Обернувшись, он положил свои тяжелые руки на плечи Сенедре и громко чмокнул ее в щеку.

Маленькая королева, рассмеявшись, вовремя успела подхватить корону, чтобы та не соскользнула с ее головы.

— Ты права, Полгара, — сказала она, — душок действительно не из приятных.

— Гарион, — жалобно произнес Бэрак, — я умираю, пить хочу.

— А что, все бочонки с элем на твоем корабле пересохли? — спросила его Полгара.

— На борту «Морской птицы» не пьют, — ответил Бэрак.

— Как?!

— Я хочу, чтобы мои матросы были трезвыми.

— Поразительно, — прошептала она.

— Это дело принципа, — торжественно провозгласил Бэрак.

— Да, трезвые мозги им действительно нужны, — согласился Белгарат. — Иначе на этой посудине далеко не уплывешь.

Бэрак бросил на него обиженный взгляд.

Гарион послал за элем, с явным облегчением снял корону и мантию и пригласил всех присесть.

После того как Бэрак более или менее утолил жажду, лицо его приняло серьезное выражение. Он взглянул на Гариона.

— Анхег послал меня предупредить тебя, что мы опять начали получать известия о Медвежьем культе.

— Я думал, что с ним было покончено при Тул-Марду, — сказал Дарник.

— Перебили приверженцев Гродега, — возразил ему Бэрак. — К сожалению, Гродег — это еще не весь культ.

— Я тебя не совсем понимаю, — сказал Дарник.

— Все это довольно запутанно. Видишь ли, Медвежий культ существовал всегда. Это неотъемлемая часть религиозной жизни в наиболее отдаленных местах Черека, Драснии и Алгарии. Но время от времени кто-нибудь, чьи амбиции перевешивают здравый смысл, вроде Гродега, берет все в свои руки и пытается установить культ в городах. Но все дело в том, что в городах Медвежий культ не действует.

Дарник нахмурил брови, стараясь уловить суть этих неожиданных вестей.

— Горожане живут открыто, встречаются с разными людьми, узнают новые идеи, — объяснил Бэрак. — А в глухой деревне целые поколения могут прожить, не столкнувшись ни с одной свежей мыслью. Медвежий культ отрицает новые идеи, поэтому он, естественно, привлекает тех, кто живет в сельской местности.

— Не все новые идеи обязательно хороши, — напыщенно возразил Дарник, выдавая свое собственное деревенское происхождение.

— Безусловно, — согласился Бэрак, — но старые тоже не всегда обязательно хороши, а в основе Медвежьего культа уже на протяжении нескольких тысячелетий лежит одна и та же идея. Перед уходом богов Белар сказал алорийцам, что они должны повести королевства Запада на борьбу с людьми Торака. В этом-то слове «повести» и заключены все беды. К сожалению, его можно понять по-разному. Приверженцы Медвежьего культа всегда полагали, что их первым шагом по выполнению указания Белара должна стать военная кампания с целью подчинить Алории все остальные западные королевства. Верный сторонник Медвежьего культа не думает о борьбе с ангараканцами, потому что его внимание сосредоточено на задаче покорения Сендарии, Арендии, Толнедры, Найса и Марадора.

— Но ведь Марадор уже даже не существует, — возразил Дарник.

— Эта новость еще не дошла до культистов, — сухо произнес Бэрак. — В конце концов, культу нет еще и трех тысяч лет. В общем, основная идея Медвежьего культа в следующем: их первая цель — воссоединить Алорию; следующая — завоевать и покорить все западные королевства, и только потом им может прийти в голову сразиться с мургами и маллорейцами.

— Несколько отсталый народ, не так ли? — заметил Дарник.

— Некоторые из них еще не научились добывать огонь, — фыркнул Бэрак.

— Но я, право, не могу понять, почему Анхег так озабочен, Бэрак, — сказал Белгарат. — Там, в деревнях, Медвежий культ не создает никаких сложностей. Накануне летнего равноденствия они прыгают вокруг костров, а зимой надевают медвежьи шкуры, бродят кругами и читают свои молитвы в прокопченных пещерах, пока голова у них не отяжелеет так, что они на ноги не могут подняться. Где же тут опасность?

— К этому я и подвожу, — сказал Бэрак, подергав себя за бороду. — До последнего времени Медвежий культ был лишь вместилищем неуправляемой глупости и суеверки. Но за последний год кое-что изменилось.

— Да? — с любопытством отозвался Белгарат.

— У культа появился новый предводитель, мы даже не знаем, кто он. В прошлом сторонники культа из одной деревни не доверяли даже своим собратьям из другой. Эта подозрительность мешала им всем объединиться, и поэтому культ не представлял собой какую-то реальную опасность. С приходом нового предводителя все изменилось. Впервые в истории все, кто исповедует Медвежий культ, подчиняются приказам одного человека.

Белгарат нахмурился.

— Это и в самом деле серьезно, — согласился он.

— Очень интересно, Бэрак, — в замешательстве проговорил Гарион, — для чего король Анхег отправил тебя в такой далекий путь? Неужели за тем, чтобы предупредить меня? Насколько я слышал, Медвежьему культу никогда не удавалось проникнуть на Остров Ветров.

— Анхег приказал мне предупредить тебя, чтобы ты принял некоторые меры предосторожности, так как новый культ направлен в первую очередь против тебя.

— Меня? Почему?

— Ты женат на толнедрийке, — объяснил ему Бэрак, — а для них толнедриец хуже мурга.

— Прямо как в романе, — сказала Сенедра, тряхнув кудрями.

— Так рассуждает этот народ, — ответил ей Бэрак. — Большинство этих остолопов даже не знают, что такое Ангарак. С другой стороны, они общались с толнедрийцами, в основном приезжими купцами, которые очень тяжелы на руку. На протяжении тысячелетий они ждали короля, который придет, возьмет Ривский меч и поведет их на священную войну покорять и сокрушать все западные королевства, и вот когда он наконец появился, то первым делом женился на толнедрийской принцессе. По их понятиям, следующий ривский король, рожденный от этого брака, будет ублюдком. Они ненавидят тебя, как ядовитую змею, моя малышка.

— Какая чепуха! — воскликнула Сенедра. — Неужели до сих пор живы древние суеверия!

— Конечно, — согласился Бэрак. — Но у тех, кто исповедует такую религию, головы всегда забиты чепухой. Нам всем было бы сегодня гораздо лучше, если бы Белар в свое время держал язык за зубами.

Белгарат вдруг расхохотался.

— Что тут смешного? — спросил Бэрак.

— Надо же было придумать такое — просить Белара держать язык за зубами, — сказал старый колдун, все еще смеясь. — Помнится, однажды он проговорил полторы недели подряд без перерыва.

— О чем же он говорил? — полюбопытствовал Гарион.

— Он объяснял древним алорийцам, почему не стоит начинать прокладывать дорогу на крайний север в начале зимы. В те времена с алорийцами нужно было основательно побеседовать, чтобы им что-нибудь растолковать.

— С тех пор мало что изменилось, — сказала Сенедра, бросив игривый взгляд на мужа. Потом рассмеялась и любовно потрепала его по руке.

Рассвет следующего утра был ясным и солнечным, и Эрранд, по своему обыкновению, как только проснулся, подошел к окну. Он поглядел на город Риву, увидел, как над Морем Ветров встает солнце, и улыбнулся. На небе ни облачка. День будет замечательный. Он надел тунику, приготовленную для него Полгарой, и пошел к своим родным.

Дарник и Полгара сидели на обитых кожей удобных стульях по обе стороны очага и, прихлебывая чай, тихо беседовали. Как всегда, Эрранд подошел к Полгаре, обнял ее за шею и поцеловал.

— Ты сегодня припозднился, — сказала она, отводя с его лба взъерошенные волосы.

— Я немного устал, — ответил он. — Не выспался предыдущей ночью.

— Да, я об этом слышала. — Она рассеянно притянула его к себе и, усадив на колени, прижала к мягкому бархату своей синей накидки.

— Он уже перерастает твои колени, — заметил Дарник, любовно поглядывая на них.

— Я знаю, — ответила Полгара, — поэтому я и сажаю его к себе при любой возможности. Он очень скоро перерастет и колени, и всякие нежности. Прекрасно, что они растут, но я всегда тоскую по маленьким.

В дверь постучали, и вошел Белгарат.

— С добрым утром, отец, — приветствовала его Полгара.

— Вам удалось вчера уложить Бэрака в постель? — с усмешкой поинтересовался Дарник.

— Да, около полуночи. Нам помогали сыновья Бренда. Он с годами здорово прибавил в весе.

— Ты на удивление хорошо выглядишь, — заметила Полгара, — учитывая, что вчерашний вечер провел у бочки с элем.

— Я почти не пил, — ответил он, подходя к огню погреть руки.

Она взглянула на него, подняв бровь.

— Мне не дают покоя разные мысли, — сказал он. Затем посмотрел ей прямо в глаза. — Между Гарионом и Сенедрой все выяснилось?

— Думаю, да.

— Нам нужно знать наверняка. Я не хочу, чтобы здесь опять все полетело в тартарары. Мне скоро придется вернуться в Долину, но если ты полагаешь, что нужно остаться и присмотреть за этой парочкой, то я задержусь. — Голос его был серьезным, даже решительным.

Эрранд опять подумал, что в Белгарате словно живут два разных человека. Когда не было никаких важных занятий, он погружался в полурасслабленное состояние, проводя время за дружескими попойками, хулиганскими проделками и мелким воровством. Когда же возникала серьезная проблема, он забывал про пустые развлечения и всю свою неиссякаемую энергию бросал на решение этой проблемы.

Полгара ссадила Эрранда с коленей и поглядела на отца.

— Значит, дело серьезное?

— Не знаю, Пол, — сказал он, — а когда происходит то, о чем я не знаю, то мне это не нравится. Если ты закончила с тем, ради чего сюда приехала, тогда давай собираться домой. Как только удастся поднять Бэрака на ноги, он отвезет нас в Камаар. Там мы сможем найти лошадей. Мне нужно поговорить с Белдином — выяснить, известно ли ему что-нибудь про всю эту историю с Зандрамас.

— Мы соберемся и поедем, как только ты скажешь, отец, — ответила Полгара.

Чуть позже Эрранд отправился на конюшню, чтобы попрощаться со своим резвым жеребцом. Он был немного опечален тем, что так рано уезжает. Он был искренне привязан к Гариону и Сенедре. Молодого ривского короля Эрранд считал братом, а Сенедру любил как родную сестру. Но больше всего, конечно, он будет скучать по коню.

Мальчик стоял посреди двора, а рядом под ярким утренним солнцем скакал длинноногий жеребец. Боковым зрением он увидел, что к нему приближаются Дарник и Гарион.

— Доброе утро, Эрранд, — сказал ривский король. — Я смотрю, вы с конем очень хорошо проводите время.

— Мы друзья, — сказал Эрранд. — Нам нравится быть вместе.

Гарион печально поглядел на гнедого. Конь подошел к нему и уткнулся мордой в одежду, Гарион почесал его навостренные уши и провел рукой по блестящему гладкому лбу. Потом он вздохнул.

— Ты хочешь, чтобы он принадлежал только тебе? — спросил он Эрранда.

— Наши друзья не могут нам принадлежать, Гарион.

— Ты прав, — согласился Гарион. — Но ты хочешь, чтобы он отправился с тобой в Долину?

— Но он тебя тоже любит.

— Я всегда смогу приехать к вам в гости, — ответил ривский король. — Да к тому же ему здесь негде побегать, а я всегда так занят, что не могу уделить ему достаточно времени. Ему лучше быть с тобой, как по-твоему?

Эрранд размышлял, стараясь думать только о благополучии своего друга, а не о своих личных привязанностях. Он поглядел на Гариона и понял, чего тому стоит такое щедрое предложение. Когда он наконец ответил, голос его был тих и серьезен.

— Думаю, ты прав, Гарион. В Долине ему действительно будет лучше. Там ему не придется стоять на привязи.

— Его надо будет объездить, — сказал Гарион. — На него еще никто никогда не садился.

— Мы этим займемся, — заверил его Эрранд.

— Тогда он поедет с тобой, — решил Гарион.

— Спасибо, — просто ответил Эрранд.

— Пожалуйста.

«Молодец!» — Гарион так отчетливо услышал голос, как будто он звучал у него в голове.

«Что?»

«Ты молодец, Гарион. Я хочу, чтобы этот мальчик и этот конь были вместе. Им вдвоем многое предстоит сделать».

После этого голос умолк.


Глава 6

<p>Глава 6</p>

— Для начала лучше всего положить ему на спину тунику или куртку, — объяснял Хеттар. Высокий алгариец, неизменно одетый в черную кожу, стоял вместе с Эррандом на пастбище к западу от дома Полгары. — Главное, чтобы у этой вещи был твой запах. Нужно приучить его к твоему запаху. Надо, чтобы он понял: если у него на спине есть что-то, пахнущее тобой, то все в порядке.

— Но разве он еще не привык к моему запаху? — спросил Эрранд.

— Это немного другое, — возразил Хеттар. — Объездка лошадей — не игрушки. Коня нужно приучать постепенно. Его нельзя пугать. Если испугаешь, то он тебя сбросит.

— Мы друзья. — попытался объяснить Эрранд. — Он знает, что я не могу причинить ему боли, так почему ему может вздуматься причинить мне боль?

Хеттар покачал головой.

— Делай так, как я объяснил, Эрранд, — терпеливо сказал он. — Поверь мне, я знаю, о чем говорю.

— Ну, если ты так хочешь, — ответил Эрранд, — но я думаю, что это пустая трата времени.

— Поверь мне.

Эрранд послушно положил на лошадиную спину одну из своих старых туник, а конь с любопытством глядел на него, недоумевая, очевидно, что же он делает. Они уже потратили добрую половину утра, следуя осторожным наставлениям горбоносого алгарийца о том, как нужно объезжать коня. Если бы они сразу взялись за дело, то Эрранд уже мог бы скакать на коне по простиравшемуся перед ними пространству, по холмам и долинам.

— Может, хватит? — не выдержал наконец Эрранд. — Теперь можно мне на него сесть?

Хеттар вздохнул.

— Как видно, придется тебе учиться старинным способом, — сказал он. — Ну что ж, давай залезай на него, если хочешь. Только будь готов к тому, что он тебя сбросит. Так что постарайся выбрать местечко помягче, когда будешь падать.

— Он этого не сделает, — уверенно ответил Эрранд. Он положил руку на шею гнедого и повел его к белевшему среди травы валуну.

— Может, ты все-таки наденешь на него сбрую? — спросил Хеттар. — Так хоть будет за что уцепиться.

— Нет, не надо, — ответил Эрранд. — Боюсь, что сбруя ему не понравится.

— Как хочешь, — сказал Хеттар. — Только не сломай себе что-нибудь, когда будешь падать.

— Нет, я не упаду.

— Слушай, тебе не кажется, что ты слишком рискуешь?

Эрранд рассмеялся и взобрался на валун.

— Ну, — сказал он, — поехали. — Он перекинул ногу через спину коня. Жеребец дернулся.

— Все хорошо, — тихо успокоил его Эрранд. Конь повернулся и удивленно поглядел на него своими большими влажными глазами.

— Держись хорошенько за гриву, — предупредил Хеттар, на лице его было написано недоумение, да и голос звучал не совсем уверенно.

— Он молодец. — Эрранд вытянул ноги, даже не касаясь пятками боков гнедого.

Конь неуверенно шагнул вперед и, оглянувшись, вопросительно взглянул на него.

— Да, да, вот так, — подбодрил его Эрранд. Конь сделал еще несколько шагов, затем, остановившись, снова оглянулся.

— Хорошо, — сказал Эрранд, хлопая его по спине. — Очень хорошо.

Конь восторженно загарцевал.

— Осторожно! — крикнул мальчику Хеттар.

Эрранд склонился к лошадиной шее и указал на поросший травой холмик в нескольких сотнях ярдов от них к юго-западу.

— Поскакали туда, — шепнул он в навостренное ухо.

Жеребец весь содрогнулся от удовольствия, сгруппировался и во весь опор понесся к холму. Когда через несколько мгновений они взобрались на вершину, он замедлил бег и гордо загарцевал.

— Прекрасно, — сказал Эрранд, смеясь от удовольствия. — Давай-ка теперь доскачем вон до того дерева.

— Этого не может быть, — хмуро произнес Хеттар, когда вечером того же дня все собрались за столом.

— Они, кажется, прекрасно друг с другом ладят, — сказал Дарник.

— Но Эрранд все делал не так, — возразил Хеттар. — Конь должен был прийти в бешенство, когда он так вот, без предупреждения, взобрался на него. И лошади не говорят, куда надо ехать. Просто правят ею. На то и поводья.

— Эрранд — необычный мальчик, — ответил ему Белгарат. — И конь этот тоже необычный. Какая разница, если они друг друга прекрасно понимают?

— Этого не может быть, — недоуменно повторил Хеттар. — Я ждал, когда же конь взбрыкнет, но он был абсолютно спокоен. Я знаю, о чем думают лошади, но единственное, что чувствовал этот жеребец, когда Эрранд сел ему на спину, — любопытство. Любопытство! Все неправильно. — Он мрачно покачал головой, и длинный черный вихор у него на макушке тоже покачался в такт этому движению. — Этого не может быть, — снова пробормотал он, как будто не мог найти больше подходящих слов.

— По-моему, ты уже в третий раз это говоришь, Хеттар, — сказала ему Полгара. — Лучше расскажи мне о малыше Адары.

Жесткое ястребиное лицо Хеттара приняло выражение дурацкого блаженства.

— Это мальчик, — произнес он, переполненный отцовской гордости.

— Мы это поняли, — отозвалась Полгара. — А какого роста он был, когда родился?

— Ну… — смешался Хеттар. — Где-то вот такого. — Он развел руки на пол-ярда в стороны.

— Разве никто не потрудился его измерить?

— Ну, этим занималась моя мать и все остальные женщины.

— А сколько он весит?

— Примерно столько же, как взрослый заяц — крупный заяц или, может, как головка сендарийского сыра.

— Понятно, приблизительно полтора фута и восемь-девять фунтов — ты это хочешь сказать? — Она не отводила от него взгляда.

— Да, что-то вроде того.

— Что же ты сразу прямо так и не сказал?

Он удивленно уставился на нее.

— А что, неужели это так важно?

— Да, Хеттар, очень важно. Женщины всегда хотят знать такие подробности.

— Надо будет это запомнить. Все, что меня интересовало, это все ли у него в порядке с руками, ногами, ушами, носом и так далее. И конечно, я проследил, чтобы первой его пищей было молоко кобылицы.

— Да уж, — едко заметила она.

— Это очень важно, Полгара, — убежденно произнес он. — Первый глоток каждого алгарийца — лошадиное молоко, этим устанавливается связь между ними.

— Ты для этого подоил кобылицу? Или младенец сразу же пополз к своей кормилице?

— Ты очень необычно все воспринимаешь, Полгара.

— Можешь списать это на мой возраст, — произнесла она угрожающим голосом.

Он сразу же уловил ее интонацию.

— Нет, лучше не буду.

— Разумное решение, — прошептал Дарник. — Ты говорил, что направляешься в Улгские горы?

Хеттар кивнул.

— Помнишь хруглов? — Алгариец с радостью сменил тему.

— Это кони, питающиеся мясом?

— У меня есть одна идейка. Взрослого хругла укротить, конечно, невозможно, но если я поймаю жеребенка, то…

— Это очень опасно, Хеттар, — предупредил Белгарат. — На защиту жеребенка встает весь табун.

— Есть некоторые способы отделить жеребят от табуна.

Полгара неодобрительно поглядела на него.

— Даже если тебе это удастся, что ты собираешься делать с этими зверюгами?

— Укрощать их, — ответил Хеттар.

— Их нельзя укротить.

— Просто никто не пытался. А если даже я не смогу их укротить, то, может быть, получится скрестить их с обыкновенными лошадьми.

Дарник смотрел на него с удивлением.

— Зачем же тебе нужны лошади с клыками и когтями?

Хеттар задумчиво уставился на огонь, пылавший в очаге.

— Они быстрее и сильнее обычных лошадей, — ответил он. — Они умеют высоко прыгать и к тому же… — Он замолчал.

— И к тому же ты не можешь вынести мысли о том, что есть на свете лошади, на которых ты еще не ездил, — докончил за него Белгарат.

— Возможно, и поэтому тоже, — согласился Хеттар. — И они были бы незаменимы в бою.

— Хеттар, — сказал Дарник, — ведь самое главное богатство Алгарии — это скот, так?

— Да.

— Ты что, в самом деле хочешь вывести породу лошадей, которые будут смотреть на корову как на еду?

Хеттар нахмурился и почесал подбородок.

— Я об этом не подумал, — признался он.

Теперь, когда у Эрранда появился конь, он проводил с ним все свободное время. Молодой жеребец был поистине неутомим и мог без устали скакать весь день. Поскольку Эрранд оказался нетяжелой ношей для сильного и жизнерадостного животного, они весь день разъезжали по холмам южной Алгарии и по просторам Долины Алдура.

Мальчик вставал рано утром, наскоро завтракал и бежал к своему гнедому. И они скакали галопом по густой зеленой траве, сверкающей каплями росы под косыми лучами утреннего солнца, топча пологие склоны холмов, обдуваемые прохладным сладковатым утренним воздухом. Полгара понимала, как необходимо этим двоим быть вместе. Она не ворчала, когда Эрранд проглатывал еду, сидя на самом краешке стула так, чтобы в ту же секунду, как опустеет тарелка, ринуться к двери навстречу открывавшемуся перед ним дню. Она глядела на него нежным взглядом и только улыбалась, когда он просил извинить его и убегал.

Однажды туманным утром, когда лето уже подходило к концу и высокая трава пожелтела и склонялась под тяжестью созревших семян, Эрранд вышел из двери дома и, как всегда, нежно погладил своего друга по высокой холке. Конь затрепетал от восторга и сделал несколько нетерпеливых шагов в предвкушении скачки. Рассмеявшись, Эрранд запустил руку в гриву гнедого и одним легким движением перекинул ногу через его сильную лоснящуюся спину. Не успел мальчик сесть на коня, как тот уже пустился вскачь. Взобравшись на пологий холм, они остановились, чтобы оглядеть расстилавшуюся перед ними открытую степь, а затем обогнули лощину, в которой стоял их каменный дом с черепичной крышей.

В тот день, в отличие от многих других, это была не просто прогулка по окрестностям безо всякой цели. Уже несколько дней Эрранд чувствовал присутствие в Долине чего-то странного, таинственного. Это нечто, казалось, обращалось к нему, и, выйдя из дома, он вдруг твердо вознамерился выяснить, что его исподволь так притягивает.

Продвигаясь по тихой Долине мимо мирно пасущихся оленей и забавных крольчат, Эрранд чувствовал, что ощущение тайны усиливается. Словно нечто, пробудившись от тысячелетнего сна, посылало какие-то неясные тихие призывы.

Когда они поднимались на вершину высокого холма в нескольких милях к западу от башни Белгарата, по траве промелькнула быстрая тень. Эрранд вскинул голову и увидел ястреба с голубой лентой, беззвучно парящего в прогретой солнцем вышине. Как только мальчик заметил его, ястреб склонился на одно крыло, а затем, описывая большие изящные крути, спустился вниз. Когда до пушистых метелок пожелтевшей травы оставалось не более нескольких дюймов, он сложил крылья, приземлился на свои когтистые лапы и превратился в сияющий шар. Когда же сияние померкло, ястреб исчез, а в высокой траве стоял горбатый Белдин. С любопытством приподняв брови, он спросил без всякого предисловия:

— А ты что здесь делаешь, малыш?

— Доброе утро, Белдин, — приветствовал волшебника Эрранд, отклоняясь назад, чтобы дать коню понять, что хочет на несколько минут остановиться.

— Пол знает, что ты уезжаешь так далеко от дома? — спросил горбун, не обращая внимания на вежливое приветствие Эрранда.

— Вообще-то нет, — сознался Эрранд. — Она знает, что я отправляюсь верхом на прогулку, но ей, видимо, неизвестно, какое расстояние мы можем проехать.

— У меня есть дела поинтереснее, чем целый день за тобой следить, — раздраженно проворчал старик.

— Ну и не надо.

— Да нет, к сожалению, надо. В этом месяце мой черед.

Эрранд недоуменно уставился на него.

— Разве ты не знаешь, что кто-нибудь из нас обязательно следит за тобой всякий раз, когда ты уходишь из дому?

— Зачем?

— Ты что, не помнишь Зедара?

Эрранд печально вздохнул.

— Помню.

— Не стоит его жалеть, — сказал Белдин. — Он получил по заслугам.

— Такого никто не заслужил.

Белдин злобно усмехнулся.

— Ему повезло, что его настиг Белгарат. Тот просто замуровал его в скалу. Я бы на его месте еще и не такое сотворил. Но это к делу не относится. Ты помнишь, почему Зедар нашел тебя и взял с собой?

— Чтобы украсть Шар Алдура.

— Верно. Насколько нам известно, ты единственный, не считая Белгариона, кто может, прикоснувшись к Шару, остаться в живых. Другим это тоже известно, так что тебе, видимо, придется свыкнуться с мыслью, что за тобой все время следят. Мы не позволим тебе бродить в одиночку там, где тебя может кто-нибудь сцапать. Но ты не ответил на мой вопрос.

— Какой вопрос?

— Что ты делаешь так далеко от дома?

— Я должен кое-что увидеть.

— Что именно?

— Я не знаю. Это находится где-то впереди. Что это вон там такое?

— Там только дерево.

— Значит, это оно и есть. Оно хочет меня повидать.

— Повидать?

— Может, это не совсем подходящее слово.

Белдин бросил на него хмурый взгляд.

— Ты уверен, что это и есть вон то дерево?

— Нет. Совсем не уверен. Мне известно лишь, что некая сущность где-то вон там… — Эрранд заколебался. — Я хочу сказать, приглашает меня зайти. Это подходящее слово?

— Она с тобой говорит, а не со мной, называй это, как тебе нравится. Ну ладно, тогда пошли.

— Ты не хочешь поехать верхом? — предложил Эрранд. — Конь может вынести нас обоих.

— Ты еще не дал ему имени?

— Пока я зову его просто «конь». Хочешь прокатиться?

— Зачем мне ехать, когда я могу лететь? Эрранд вдруг почувствовал любопытство.

— Что ты при этом чувствуешь? — спросил он. — Когда летишь?

Взгляд Белдина внезапно изменился, он сделался каким-то отрешенным и почти мягким.

— Ты даже представить себе не можешь, — сказал он. — Следи за мной. Когда я долечу до дерева, я сделаю круг, чтобы показать его тебе.

Он пригнулся к траве, расставил руки в стороны и ринулся вперед. Поднявшись в воздух, он покрылся перьями, вновь обернулся ястребом и бесшумно полетел.

Огромное дерево одиноко стояло посреди широкого луга, ствол его был больше дома какого-нибудь сендарийского крестьянина, широко расставленные в стороны ветви затеняли десятки акров, а крона поднималась вверх на сотни футов. Оно было невероятно старым. Корнями оно доставало до центра земли, а ветви его касались неба. Оно стояло, одинокое и молчаливое, словно связующая нить между небом и землей, значение которой было непостижимо для человеческого разума.

Когда Эрранд приблизился к обширному затененному пространству под деревом, туда же влетел и Белдин, на мгновение застыл в воздухе и камнем упал на землю, мгновенно приняв свое привычное обличье.

— Ну вот и оно, — изрек он. — И что теперь?

— Сейчас увидим. — Эрранд соскользнул с коня и прошел по мягкому упругому дерну к огромному стволу. Ощущение чьего-то присутствия теперь усилилось, и Эрранд с любопытством приблизился к дереву, все еще не до конца понимая, чего от него хотят.

Затем он вытянул руку и дотронулся до шершавой коры; дотронувшись, он в то же мгновение понял все. Он обнаружил, что может мысленно проникнуть взглядом сквозь многие миллионы дней в те времена, когда мир только что возник из первобытного хаоса, из которого его слепили боги. В одно мгновение он узнал, на протяжении какого невероятно долгого времени земля пребывала в молчании, ожидая появления человека. Он увидел бесконечную смену времен года и почувствовал, как по земле ступают боги. Эрранду передалось знание дерева о том, как ошибочны представления человека о природе времени. Человек расчленил время, разбил его на удобные в обращении кусочки: эры, века, годы и часы. Но это вечное дерево понимало, что время неделимо, что это не просто бесконечное повторение одних и тех же событий, а движение от самого начала к некой конечной цели. И для того, чтобы сообщить ему эту простую истину, дерево вызвало его сюда. И когда он это понял, дерево подарило ему свою дружбу.

Рука Эрранда медленно скользнула вниз по коре, он повернулся и зашагал к тому месту, где стоял Белдин.

— Ну и что? — спросил горбатый волшебник. — Это все, чего оно хотело?

— Да. Это все. Мы можем отправляться назад.

Белдин пронзил его взглядом.

— Что оно сказало?

— Словами этого не передашь.

— Попытайся.

— Ну… вроде того, что мы слишком большое значение придаем годам.

— Очень полезная информация, Эрранд.

Эрранд напряг все свое воображение, стараясь выразить словами то, что он только что узнал.

— Все происходит в свое время, — наконец выговорил он. — И не имеет значения, как много или как мало лет, как мы их называем, прошло между событиями.

— О чем это ты?

— О важном. Ты что, и правда собираешься провожать меня до самого дома?

— Я должен за тобой присматривать. Даже не пытайся спорить. Ты сейчас домой?

— Да.

— Я буду вверху. — Белдин указал в направлении голубого небесного свода. Содрогнувшись, он принял облик ястреба и, несколько раз сильно взмахнув крыльями, взмыл в небо.

Эрранд взобрался на спину гнедому. Его задумчивое настроение каким-то образом передалось животному; вместо того чтобы скакать галопом, конь повернулся и неторопливо побрел по направлению к приютившемуся в лощине дому.

Обдумывая то, что сообщило ему вечное дерево, мальчик медленно ехал по золотистой, залитой солнцем траве и, погруженный в свои мысли, не замечал ничего вокруг. Поэтому он не заметил и фигуры, завернутой в накидку с капюшоном, которая стояла под разлапистой сосной, пока не подъехал к ней вплотную. Его вывело из задумчивости отрывистое ржание коня.

— Так, значит, вот ты какой, — прорычал голос, мало походивший на человеческий.

Эрранд присмирил коня, погладив его уверенной рукой по дрожащей шее, и взглянул на стоявшую перед ним темную фигуру. Он почувствовал исходящие от нее волны ненависти и понял, что эта темная тень — самое опасное из всего, с чем ему приходилось встречаться в жизни. И все же самому себе на удивление он оставался спокойным.

Фигура издала безобразный сухой звук, похожий на смешок.

— Ты глупец, мальчик, — сказала она. — Ты должен бояться меня, ибо придет день, когда я тебя обязательно уничтожу.

— Вовсе не обязательно, — спокойно ответил Эрранд. Он пристально вгляделся в затененный образ и понял, что, как и Цирадис, с которой он повстречался на вершине заснеженного холма, эта кажущаяся реальной фигура на самом деле была не здесь, а где-то далеко и через многие мили передавала свою злобную ненависть. — И кроме того, — добавил он, — я уже слишком большой, чтобы пугаться теней.

— Я встречусь с тобой во плоти, — прорычала фигура, — и тогда ты умрешь.

— Но ведь это еще не предрешено, так ведь? — сказал Эрранд. — Для этого мы и должны встретиться — чтобы решить, кто из нас уйдет, а кто останется.

Темный образ с шипящим свистом втянул воздух.

— Радуйся своей юности, мальчик, — прорычал он, — ибо больше у тебя в жизни ничего не будет. Ты погибнешь. — И темный образ исчез.

Эрранд глубоко вздохнул и поглядел на небо, где кружил Белдин. Он понял, что даже зоркий взгляд ястреба не проник через густую крону сосны, под которой стояла эта странная, закутанная в плащ фигура. Белдин ничего не узнал об этой встрече. Эрранд ударил коня по бокам, и он рысью поскакал прочь от одинокого дерева, направляясь к дому.


Глава 7

<p>Глава 7</p>

В последующие годы все в усадьбе было спокойно. Белгарат и Белдин часто подолгу отсутствовали, а когда они возвращались, измученные и пообтрепавшиеся, лица их выражали растерянность и недовольство, как у людей, которые не нашли того, что искали. Хотя Дарник проводил много времени на берегу ручья, пытаясь убедить невыловленных еще форелей, что кусочек отполированного металла размером с ноготь и тянущейся за ним красной ниткой не просто съедобен, но и на редкость приятен на вкус, он не забывал поддерживать в усадьбе безупречный порядок, который лучше всяких слов свидетельствовал, что ее хозяином является сендариец. Так, несмотря на то, что ограды по природе своей обычно зигзагообразны и имеют склонность повторять очертания рельефа, Дарник твердо стоял на том, чтобы его изгороди вытягивались в абсолютно прямые ровные линии. Очевидно, прямодушный характер кузнеца не позволял ему даже в мелочах идти в обход препятствия. Поэтому если на пути изгороди попадался холмик или канава, то из строителя ограды он превращался в землекопа.

Полгара с головой ушла в домашние дела. В доме всегда царили чистота и уют. Пол она не просто подметала, но и часто скребла. Грядки с фасолью, репой и капустой в ее огороде были не менее прямыми, чем ограды Дарника, а сорняки безжалостно истреблялись. Лицо ее, когда она возилась с этими, казалось бы, бесконечными делами, принимало мечтательно-довольное выражение, и за работой она всегда напевала старые песенки.

Мальчик Эрранд, однако, чем дальше, тем больше проявлял склонность к бродячей жизни. Не то чтобы он был лентяем, но монотонная и довольно утомительная работа в сельской усадьбе его нисколько не привлекала. Эрранд не слишком любил ходить за дровами. Полоть грядки казалось бессмысленным занятием, потому что на следующий день сорняки снова вырастали. А уж вытирать посуду было полнейшей глупостью, потому что посуда и так высыхала без посторонней помощи. Он сделал несколько попыток убедить Полгару разделить его соображения по этому вопросу. Она серьезно выслушала его, кивая в знак согласия, когда он с безупречной логикой и всем красноречием, на которое был способен, продемонстрировал ей, что посуду вытирать не нужно. Когда он закончил, блистательно подводя итог своим рассуждениям, она улыбнулась и, сказав: «Да, дорогой», неумолимо протянула ему кухонное полотенце.

Тем не менее Эрранд отнюдь не был придавлен непосильным бременем домашних забот. Не проходило ни дня, чтобы он не проводил несколько часов, сидя на спине гнедого жеребца, обгонял ветер, носясь по лугам вокруг дома.

Мир вокруг погрузившейся в бесконечную сладкую дремоту Долины продолжал жить своей жизнью. Хотя усадьба находилась в уединенном месте, гости здесь не были редкостью. Часто к ним заглядывал Хеттар, иногда в сопровождении своей высокой миловидной жены Адары и их младенца. Так же как и ее муж, Адара была алгарийкой до мозга костей, и в седле она чувствовала себя чуть ли не увереннее, чем на ногах. Эрранду она очень нравилась. Хотя лицо ее всегда казалось серьезным, даже печальным, сквозь это внешнее спокойствие проглядывал ироничный проницательный ум, приводивший его в полный восторг. Но дело было не только в этом. Вокруг этой высокой темноволосой женщины с тонкими чертами лица и мраморной кожей постоянно витал легкий нежный аромат, в котором было что-то неуловимое и вместе с тем неодолимо влекущее. Однажды, когда Полгара играла с малышом, Адара доехала вместе с Эррандом до вершины близлежащего холма и там рассказала ему о происхождении этого запаха.

— Ты ведь знаешь, что Гарион — мой двоюродный брат? — спросила она.

— Да.

— Однажды мы с ним ехали из крепости. Стояла зима, и все было сковано морозом. Трава была сухая и безжизненная, с деревьев опали листья. Я спросила его о волшебстве — что это такое и что с помощью его можно сделать. Я не верила в волшебство — просто не могла себя заставить поверить. Он взял прутик и обернул вокруг него клочок сухой травы; и прямо у меня на глазах превратил его в цветок.

Эрранд кивнул:

— Да, похоже на Гариона. И что, после этого ты сразу поверила?

Она улыбнулась.

— Нет, не сразу. Я хотела, чтобы он еще кое-что сделал, но он сказал, что не может.

— Что это было?

Она залилась розовым румянцем, а потом рассмеялась.

— Я все еще не могу думать об этом без смущения, — сказала она. — Я просила его сделать так, чтобы Хеттар полюбил меня.

— Но ведь в этом не было необходимости, — сказал Эрранд. — Хеттар и так тебя любил.

— Да, но ему нужно было помочь это понять, а я не знала как. Когда мы поехали обратно в крепость, я забыла цветок, оставив его на холме. Через год весь холм был покрыт кустиками цветущей лаванды. Сенедра называет этот цветок роза Адары, а Ариана считает, что он обладает каким-то лекарственным действием, хотя мы еще не смогли обнаружить, что же он лечит. Мне нравится аромат этого цветка, и я знаю, что это мой запах, поэтому разбрасываю лепестки по сундукам, где храню одежду. — Она издала короткий торжествующий смешок. — Это очень привлекает Хеттара, — добавила она.

— Я думаю, что дело тут не только в цветке, — сказал Эрранд.

— Возможно, но я предпочитаю не рисковать. Если запах делает меня еще неотразимее, то я, безусловно, им пользуюсь.

— Да, это разумно.

— Эх, Эрранд, — рассмеялась она, — ты просто прелесть.

Визиты Хеттара и Адары носили не только дружеский характер. Отцом Хеттара был король Хо-Хэг, Верховный предводитель алгарийских кланов, и Хо-Хэг, будучи ближайшим к ним алорийским монархом, чувствовал себя обязанным держать Полгару в курсе событий, происходящих за пределами Долины. Время от времени он посылал сообщения о продолжении бесконечной кровавой войны в южном Хтол-Мургосе, где Каль Закет, император Маллореи, продолжал свой беспощадный поход по равнинам Хагги в великие леса Горута. Короли Запада отчаялись найти объяснение безумной ненависти Закета к своим родственникам мургам. Ходили слухи о каких-то давних личных счетах, но это касалось больше Таур-Ургаса, а Таур-Ургас погиб в битве при Тул-Марду. Однако враждебное отношение Закета к мургам не изменилось после смерти правившего ими безумца, и теперь он возглавил маллорейцев в безжалостной и зверской войне, очевидно имевшей своей целью истребить всех мургов и стереть с лица земли все следы их существования.

В Толнедре император Рэн Боурун XXIII, отец королевы Ривской Сенедры, был уже слаб здоровьем, и поскольку у него не было наследника на императорский трон в Тол-Хонете, великие семьи в империи вели ожесточенную борьбу за первенство. Из рук в руки переходили огромные взятки, ночью по улицам Тол-Хонета пробирались наемные убийцы с остро заточенными кинжалами, а у змееловов из Найса раскупили все пузырьки с ядом. Однако коварный Рэн Боурун, к великой ярости и скорби высокопоставленных семейств Хонетов, Вордов и Хорбитов, назначил своим регентом генерала Вэрену, герцога Анадильского, и Вэрен, державший войско в своем полном подчинении, предпринял решительные шаги, чтобы обуздать излишнее рвение знатных домов в их борьбе за власть.

Но междоусобные войны ангараканцев, равно как и не менее яростная борьба Великих герцогов Толнедрийской империи, представляли для королей Алории лишь мимолетный интерес. Монархи Севера были гораздо сильнее озабочены подъемом Медвежьего культа, а также печальным, но уже не подвергаемым сомнению фактом, что драснийский король Родар увядал прямо на глазах. Родар, несмотря на свое грузное телосложение, продемонстрировал поразительные способности в военной кампании, кульминацией которой стала битва при Тул-Марду, но теперь Хо-Хэг с грустью сообщал, что за последние годы пышнотелый драснийский монарх сделался забывчивым и даже начал впадать в детство. Из-за своего огромного веса он уже не мог стоять без посторонней помощи и часто засыпал, даже во время важных государственных приемов. Его жена, хорошенькая юная королева Поренн, делала все возможное, чтобы облегчить бремя, налагаемое на него короной, но всем, кто его знал, было совершенно очевидно, что король Родар уже долго не протянет.

Когда суровая зима, во время которой на севере выпал такой глубокий снег, какого никто уже не мог припомнить, подходила к концу, королева Поренн послала в Долину гонца, чтобы попросить Полгару испытать на драснийском короле свое искусство целительницы. Гонец прибыл в один из непогожих вечеров, когда усталое солнце опустилось на постель из багрового облака, лежащего на вершине Улгских гор. Хотя он был плотно закутан в роскошные собольи меха, его сразу же выдал длинный острый нос, высовывавшийся из теплых подкладок капюшона.

— Шелк! — воскликнул Дарник, когда маленький драсниец спешился на заснеженном дворе усадьбы. — Что ты здесь делаешь?

— Совсем замерзаю, — ответил Шелк. — Меня может спасти только горячий ужин, глинтвейн и место около очага.

— Пол, погляди, кто к нам приехал, — позвал Дарник, и Полгара открыла дверь, чтобы посмотреть на гостя.

— Так, принц Хелдар, — сказала она, улыбаясь человечку с беличьим лицом, — ты уже что, обобрал до нитки весь Гар-ог-Надрак и теперь приехал сюда, искать, кого бы еще пограбить?

— Нет, — ответил Шелк, тяжело опуская на землю свои полузамерзшие ноги. — Я сделал ошибку, заехав в Боктор по дороге в Вал-Алорн. Поренн не отстала от меня до тех пор, пока я не согласился на эту поездку.

— Заходи в дом, — пригласил его Дарник. — О твоей лошади я позабочусь.

Сбросив соболью шубу, Шелк стоял перед полукруглым очагом с протянутыми к огню руками.

— Я уже неделю как не могу отогреться, — пожаловался он. — Где Белгарат?

— Они с Белдином уехали куда-то на восток, — отвечала Полгара, приготавливая для Шелка кружку горячего вина с пряностями, чтобы он согрелся.

— Впрочем, это не важно. Я, собственно, приехал к тебе. Ты слышала, что мой дядюшка занемог?

Она кивнула и, взяв докрасна раскаленную кочергу, погрузила ее в вино, так что оно зашипело и запузырилось.

— Прошлой осенью Хеттар привез нам эту новость. Врачи уже определили, что у него за болезнь?

— Возраст, — пожал плечами Шелк, с благодарностью беря у нее напиток.

— Но Родар не так уж стар.

— В нем слишком много лишнего веса. Рано или поздно это сказывается. Поренн в отчаянии. Она послала меня просить тебя, нет, умолять тебя приехать в Боктор и посмотреть, что можно сделать. Она просила передать тебе, что, если ты не поспешишь, Родар уже не увидит, как гуси полетят на север.

— Неужели все и в самом деле так плохо?

— Я не врач, — ответил Шелк, — но выглядит он неважно, да и мозги его подводят. Он даже начал терять аппетит, а это дурной признак для человека, который обычно ел семь раз в день и помногу.

— Конечно, мы немедленно выезжаем, — поспешила ответить Полгара.

— Дай мне сначала согреться, — жалобно произнес Шелк.

Их на несколько дней задержал у южного Алдурфорда страшный ураган, который, спустившись с Сендарийских гор, со свистом пронесся по открытым равнинам северной Алгарии. К счастью, как только началась буря, они наткнулись на лагерь кочевых скотоводов и отсиделись несколько дней, пока снаружи завывал ветер и мела вьюга, в удобных фургонах гостеприимных алгарийцев. Когда небо прояснилось, они снова поспешили в путь, переехали через реку и по широкой гати, пролегавшей сквозь занесенные снегом болота, приблизились к Боктору.

Королева Поренн, все еще хорошенькая, несмотря на темные круги под глазами, красноречиво говорившие о бессонных ночах и тяжелых думах, приветствовала их у ворот королевского дворца Родара.

— Ах, Полгара, — произнесла она с облегчением и благодарностью и обняла волшебницу.

— Поренн, дорогая, — сказала Полгара, заключая изнуренную заботами драснийскую королеву в свои объятия. — Мы бы и раньше приехали, но нас застала непогода. Как Родар?

— С каждым днем все больше слабеет, — ответила Поренн с отчаянием в голосе. — Даже Хева стал ему в тягость.

— Ваш сын?

Поренн кивнула:

— Будущий король Драснии. Ему только шесть лет — он слишком юн, чтобы занять престол.

— Что ж, давай посмотрим, чем тут можно помочь.

Король Родар выглядел, однако, еще хуже, чем можно было заключить по описанию Шелка. Король Драснийский запомнился Эрранду жизнерадостным толстяком с острым умом и неиссякаемой энергией. Теперь он был совершенно безучастным ко всему происходящему вокруг, а землистого цвета кожа висела на нем складками. Он не мог подняться с постели, а самые большие опасения вызывала появившаяся недавно болезненная одышка. Голос его, которым он раньше был в состоянии разбудить спящую армию, превратился в дрожащий хрип. Когда они вошли, он приветствовал их слабой усталой улыбкой, но через несколько минут снова погрузился в дремоту.

— Оставьте меня с ним наедине, — приказала Полгара бодрым, жизнерадостным голосом, но в быстром взгляде, которым она перекинулась с Шелком, отразилась нешуточная тревога.

Когда она вышла из комнаты Родара, лицо ее было очень серьезным.

— Ну что? — спросила Поренн, и в глазах ее были страх и надежда.

— Я буду говорить откровенно, — начала Полгара. — Мы слишком давно друг друга знаем, чтобы скрывать от тебя правду. Я могу облегчить ему дыхание и уменьшить страдания. Есть кое-какие средства, чтобы взбодрить его на короткое время, но ими нельзя злоупотреблять, возможно, нам следует использовать их лишь тогда, когда придется принять какое-нибудь важное государственное решение.

— Неужели ты не можешь его вылечить? — В тихом голосе Поренн послышались слезы.

— Такое состояние не поддается лечению, Поренн. Он уже не владеет своим телом. Я давно говорила ему, что обжорство до добра не доводит. Он в три раза тяжелее нормального человека. Человеческое сердце просто не предназначено для такой непосильной нагрузки. В последние несколько лет Родар практически не двигался, а питался так, что хуже и придумать нельзя.

— А волшебство ты можешь применить? — в отчаянии спросила драснийская королева.

— Поренн, мне бы пришлось вылепить его заново. В организме уже все пришло в негодность. Волшебство здесь не поможет. Мне очень жаль.

На глаза королевы Поренн навернулись две крупные слезинки.

— Сколько? — едва слышно прошептала она.

— Несколько месяцев. Самое большее — шесть.

Поренн кивнула и затем, несмотря на то, что глаза ее были наполнены слезами, храбро подняла голову.

— Когда ты решишь, что ему немного лучше, дай, пожалуйста, то снадобье, о котором ты говорила, чтобы прояснить его сознание. Нам нужно с ним поговорить. Необходимо отдать некоторые распоряжения — ради нашего сына и ради блага Драснии.

— Конечно, Поренн.

Через пару дней жестокие морозы этой длинной суровой зимы внезапно отступили. Ночью с Черекского залива подул теплый порывистый ветер, принеся с собой проливные дожди, превратившие сугробы на широких улицах Боктора в грязно-коричневую слякоть. Эрранд и принц Хева, наследник Драснийского трона, обнаружили, что из-за такой неожиданной перемены погоды не могут покинуть стены дворца. Наследный принц Хева был серьезным мальчиком, темноволосым и довольно упитанным. Как и его отец, занемогший король Родар, Хева определенно отдавал предпочтение красному цвету и обычно носил бархатный камзол с панталонами в алых или пурпурных тонах. Несмотря на то, что Эрранд был лет на пять старше Хевы, они очень быстро подружились, поскольку оба оказались непоседами и фантазерами.

Мальчики немного побродили по отделанным мрамором коридорам дворца — Хева в своем ярко-красном бархате, а Эрранд в домотканой коричневой робе, — пока наконец не наткнулись на танцевальный зал. В этот просторный зал вела широкая лестница, покрытая малиновым ковром и украшенная с обеих сторон мраморной балюстрадой. Оба мальчика оценивающе поглядели на перила, мгновенно осознав огромные возможности гладкого камня. Вдоль стен зала стояли полированные стулья, и каждый стул был украшен красной бархатной подушкой. Это уже было кое-что! Мальчики удостоверились, что поблизости нет ни одного охранника или придворного, и предусмотрительно закрыли двери.

Затем Эрранд с принцем Хевой принялись за работу. Стульев было много и подушек тоже. Когда они сложили в кучу все подушки у подножия мраморной лестницы, образовались две внушительные горы.

— Ну что? — спросил Хева, когда все было готово.

— Думаю, что можно, — ответил Эрранд.

Они вместе поднялись вверх по ступеням, и каждый вскарабкался на одно из гладких прохладных перил, спускавшихся к белому мраморному полу танцевального зала.

— Вперед! — крикнул Хева, и они оба заскользили вниз, все сильнее разгоняясь по мере спуска, и с глухими ударами приземлились на ожидавшие их внизу груды подушек.

Смеясь от удовольствия, мальчики снова взбежали вверх по ступеням и снова съехали по перилам вниз. В общем, день прошел очень хорошо, пока наконец одна из подушек не лопнула по швам и в воздухе большого танцевального зала не закружился мягкий гусиный пух. И это, естественно, произошло в тот самый момент, когда в зал вошла Полгара. Так почему-то всегда бывает. Когда что-нибудь ломается, переворачивается или проливается, всегда появляется кто-то из старших. Времени прибраться уже не остается, и все предстает в самом худшем свете.

Двустворчатая дверь на другом конце зала отворилась, и, облаченная в синий бархат, величавая, как королева, появилась Полгара. Она строго оглядела парочку, с виноватым видом лежавшую у подножия лестницы на куче подушек, и кружащийся вокруг них настоящий вихрь из гусиного пуха.

Эрранд моргнул и затаил дыхание.

Она бесшумно затворила за собой двери и, угрожающе громко стуча каблуками по мраморному полу, медленно приблизилась к ним. Она посмотрела на стоявшие вдоль стен оголенные стулья, на мраморную балюстраду. Снова перевела взгляд на вываленных в перьях мальчиков. И тогда без всякого предупреждения расхохоталась теплым гортанным смехом, долетевшим до всех уголков пустого зала.

Эрранду ее смех показался чуть ли не предательским. Он даже огорчился. Он заслужил хорошую взбучку, а его обманули, не приняли всерьез.

— Вы здесь приберетесь, мальчики, правда? — отсмеявшись, спросила она.

— Конечно, госпожа Полгара, — поспешно заверил ее Хева. — Мы как раз собирались это сделать.

— Замечательно, ваше высочество, — произнесла она, и уголки ее рта все еще подергивались. — Постарайтесь собрать все перья. — И, повернувшись, она вышла из зала, оставив позади витающие в воздухе отзвуки смеха.

После этого случая за мальчиками стали присматривать. Это никак не бросалось в глаза, но всякий раз, когда дело доходило до шалостей, кто-нибудь обязательно оказывался поблизости.

Неделю спустя, после того как прошли дожди и слякоть на улицах немного подсохла, Эрранд и Хева расположились в комнате принца на ковре и строили из деревянных кубиков башню. Сидя за столом у окна, Шелк, роскошно одетый в черный бархат, внимательно читал депешу, которую получил утром от своего партнера Ярблека, оставшегося в Гар-ог-Надраке, чтобы вести дела. Чуть позже утром в комнату вошел слуга и что-то быстро сообщил востроносому человечку. Шелк кивнул, поднялся и подошел к играющим мальчикам.

— Как насчет того, чтобы подышать свежим воздухом, господа? — спросил он.

— С удовольствием, — ответил Эрранд, поднимаясь на ноги.

— А ты, братишка? — спросил Шелк у Хевы.

— Разумеется, ваше высочество, — сказал Хева. Шелк рассмеялся.

— Зачем же так официально, Хева?

— Мама говорит, что я всегда должен употреблять правильные формы обращения, — серьезно ответил Хева. — Наверное, для того, чтобы я к этому привыкал.

— Но твоей мамы здесь нет, — лукаво произнес Шелк, — так что можно немного схитрить. Хева беспокойно огляделся вокруг.

— Ты и вправду думаешь, что можно?

— Точно можно, — ответил Шелк. — Хитрить полезно. Это помогает осуществить задуманное.

— А ты часто хитришь?

— Я? — Шелк опять засмеялся. — Постоянно, братишка. Постоянно. Давай-ка оденемся и пройдемся по городу. Мне нужно зайти в штаб разведки, а поскольку сегодня меня назначили за тобой присматривать, то пошли-ка все вместе.

На улице было сыро и холодно, а бодрящий ветер оборачивал их плащи вокруг ног, когда они шли по мощеным улицам Боктора. Драснийская столица была одним из главных мировых коммерческих центров, поэтому на ее улицы стекались люди всех рас и национальностей. Толнедрийцы в богатых накидках разговаривали на углах с хмурыми сендарийцами в скромной коричневой одежде. Драснийцы в пестрых одеяниях с богатыми украшениями торговались с облаченными в кожу надракийцами, и даже мурги в черных плащах изредка пробирались по шумным улицам, сопровождаемые широкоплечими носильщиками-таллами, которые тащили за ними тяжелые мешки с товаром. И конечно, за носильщиками на почтительном расстоянии следовали вездесущие шпионы.

— Добрый старый Боктор, — напыщенно произнес Шелк, — где, по крайней мере, каждый второй встречный — шпион.

— Они что, шпионы? — удивленно спросил Хева.

— Разумеется, ваше высочество, — снова рассмеялся Шелк. — В Драснии каждый шпион или хочет им стать. Это наше национальное ремесло. Разве ты об этом не знал?

— Ну, я знал, что во дворце порядочно шпионов, но не думал, что они еще и на улицах.

— А что шпионам делать во дворце? — с любопытством спросил Эрранд. Хева пожал плечами.

— Все хотят знать, чем занимаются все остальные. Чем выше твое положение, тем больше вокруг тебя шпионов.

— А за мной кто-нибудь следит?

— Я знаю шестерых. Их, возможно, немного больше, и разумеется, за каждым из них следят другие шпионы.

— Ну и местечко, — пробормотал Эрранд. Хева рассмеялся.

— Однажды, когда мне было года три, я спрятался под лестницей и заснул. Искать меня собрались все шпионы во дворце. Ты бы поразился, если б узнал, сколько их на самом деле.

На этот раз Шелк разразился раскатистым смехом.

— Вот уж это совсем невежливо, братишка, — сказал он. — Членам королевской семьи не положено прятаться от шпионов. Они ужасно огорчаются. Вот мы и пришли. — Он показал на большое каменное здание, похожее на склад, стоящее на тихой боковой улочке.

— Я всегда думал, что штаб находится в одном здании с академией, — сказал Хева.

— Там вывеска, братишка, а здесь настоящая работа.

Они вошли в заваленную ящиками и тюками комнату, пробрались к маленькой, едва заметной двери, у которой стоял крепкого сложения человек в рабочем комбинезоне. Он бросил на Шелка быстрый взгляд, поклонился и отворил перед ними дверь. За этой неказистой дверью оказалось большое, хорошо освещенное помещение, по стенам стояло около десятка заваленных пергаментными свитками столов. За каждым столом сидели четыре-пять человек, корпевших над документами.

— Что они делают? — с любопытством спросил Эрранд.

— Сортируют информацию, — ответил Шелк. — В мире редко происходит что-нибудь такое, о чем рано или поздно не становится известно в этой комнате. Если бы нам захотелось, мы, вероятно, смогли бы выяснить, что сегодня было на завтрак у короля Арендии. Сейчас же нам нужно вон в ту комнату. — Он указал на массивную дверь в конце помещения.

Комната, в которую они вошли, была очень просто обставлена. Кроме стола и четырех стульев в ней ничего не было. За столом сидел человек в черных панталонах и жемчужно-сером камзоле. Он был тощ, как жердь, и даже здесь, в окружении своих людей, он производил впечатление плотно сжатой пружины.

— Шелк, — произнес он с коротким кивком.

— Дротик, — ответил Шелк. — Ты хотел меня видеть?

Человек за столом поглядел на мальчиков и слегка поклонился Хеве.

— Ваше высочество, — произнес он.

— Маркграф Хендон, — отвечал принц, вежливо поклонившись.

Человек поглядел на Шелка, и его сплетенные пальцы нервно задергались.

— Маркграф, — извиняющимся тоном произнес Хева, — моя мама обучила меня секретному языку. Я понимаю, о чем вы говорите.

Человек, которого Шелк назвал Дротиком, прекратил шевелить пальцами и уныло поглядел прямо перед собой.

— Сам себя перехитрил, — сказал он и оценивающе поглядел на Эрранда.

— Это Эрранд, воспитанник Полгары и Дарника, — сообщил ему Шелк.

— А, — отозвался Дротик, — Носитель Шара.

— Мы с Хевой можем подождать снаружи, чтобы не мешать вам разговаривать. Дротик задумался.

— Наверное, в этом нет необходимости, — решил он. — Думаю, что мы можем положиться на вашу порядочность. Присаживайтесь, господа. — Он жестом указал на три пустых стула.

— Считай, что я вышел в отставку, Дротик, — сообщил ему Шелк. — У меня сейчас много других дел.

— Я не собирался просить тебя лично участвовать, — отвечал тот. — Все, что я хочу, это чтобы ты взял к себе в дело двух новых служащих.

Шелк с любопытством посмотрел на него.

— Ты отправляешь товары из Гар-ог-Надрака по Северному Торговому Пути, — продолжал Дротик. — На границе есть пара деревень, жители которых очень недоверчиво относятся к тем, кто не имеет достаточно веской причины для проезда.

— И ты хочешь использовать мои обозы как прикрытие для того, чтобы переправить своих людей через эти деревни, — заключил Шелк.

Дротик пожал плечами.

— Так всегда делается.

— Что же тебя так заинтересовало в восточной Драснии?

— То же, что и всегда.

— Медвежий культ? — недоверчиво спросил Шелк. — На что он тебе сдался?

— Эти фанатики в последнее время очень подозрительно себя ведут. Я хочу выяснить почему. Шелк приподнял бровь.

— Если хочешь, можешь называть это праздным любопытством.

На этот раз взгляд Шелка сделался суровым.

— Нет, дружок, ты меня так просто не проведешь.

— А разве ты нисколько не любопытен?

— Нет. Ничуть. Ты меня никакими хитрыми уловками не заставишь бросить мои дела, чтобы что-то для тебя разнюхать. Я слишком занят, Дротик. — Он прищурил глаза. — Пошли-ка лучше Охотника.

— Охотник занят в другом месте, Шелк, и хватит тебе пытаться разузнать, кто такой Охотник.

— Да мне это, собственно, ни капельки не интересно. — Шелк присел на стул, скрестив на груди руки. Однако его острый нос подергивался. — Что значит «подозрительно себя ведут»? — спросил он, помолчав.

— Я думал, тебе это неинтересно.

— Неинтересно, — поспешно повторил Шелк. — Определенно нет. — Однако его нос еще больше задергался. Он сердито поднялся. — Дай мне имена людей, которых я должен нанять, — отрывисто произнес он. — Я посмотрю, что можно сделать.

— Конечно, принц Хелдар, — вежливо отозвался Дротик. — Я ценю вашу преданность своей бывшей службе.

Эрранд вспомнил слова, сказанные Шелком в большом помещении.

— Шелк говорит, что в это здание стекается информация почти обо всем на свете, — обратился он к начальнику драснийской разведки.

— Это, возможно, преувеличение, но мы стараемся.

— Тогда, может быть, вы что-нибудь слышали о Зандрамас.

Дротик недоуменно на него посмотрел.

— Мы с Белгарионом об этом слышали, — объяснил Эрранд. — И Белгарат тоже хотел бы об этом узнать. Я подумал, может, вам об этом что-нибудь известно.

— Нет, я ничего не слышал, — признался Дротик. — Конечно, от нас до Даршивы далеко.

— А что такое Даршива? — спросил Эрранд.

— Это одна из провинций древней Мельсенской империи в восточной Маллорее. Зандрамас — это даршивское имя. Вы этого не знали?

— Нет. Не знали.

Раздался легкий стук в дверь.

— Да? — ответил Дротик.

Дверь открылась, и вошла девушка лет двадцати. Рассыпанные по плечам волосы цвета меда и теплые золотисто-карие глаза делали ее похожей на королеву, несмотря на простое серое платье. Лицо ее было серьезным, но на щеках угадывались озорные ямочки.

— Дядюшка, — сказала она необыкновенно мелодичным голосом.

Грубые черты костлявого лица Дротика заметно смягчились.

— Да, Лизелль? — сказал он.

— Неужели это малышка Лизелль? — воскликнул Шелк.

— Не такая уж она и малышка, — ответил Дротик.

— В последний раз, когда я ее видел, она еще носила косички.

— Она уже несколько лет назад расплела косички, — сухо произнес Дротик, — и посмотри, что там оказалось.

— Я и смотрю, — восхищенно произнес Шелк.

— Вот отчеты, которые ты просил, дядюшка, — сказала девушка, положив на стол стопку документов. Повернувшись к Хеве, она грациозно присела в реверансе. — Ваше высочество, — поздоровалась она.

— Графиня Лизелль, — вежливо поклонившись, ответил маленький принц.

— И принц Хелдар, — произнесла затем девушка.

— Когда ты была ребенком, ты не держала себя так официально, — запротестовал Шелк.

— Но я уже не ребенок, ваша светлость.

Шелк поглядел на Дротика.

— Когда она была маленькой девочкой, она имела обыкновение дергать меня за нос.

— Но ведь у тебя такой длинный, занятный нос, — сказала Лизелль. Тут она улыбнулась, и на ее щеках проступили ямочки.

— Лизелль мне здесь помогает, — объяснил Дротик. — Через несколько месяцев она поступает в академию.

— Ты собираешься стать шпионкой? — недоверчиво спросил ее Шелк.

— У нас в семье такая традиция, принц Хелдар. И отец, и мать у меня шпионы. Мой дядюшка шпионит здесь. Все мои друзья тоже шпионы. Кем же мне еще быть?

Шелк был слегка сбит с толку.

— Мне почему-то кажется, что это тебе не пойдет.

— А я думаю, наоборот. Ты слишком похож на шпиона, принц Хелдар. А я нет, поэтому у меня не будет стольких неприятностей, как у тебя.

И хотя ответы девушки звучали бойко, даже вызывающе, Эрранд заметил в ее теплых карих глазах нечто такое, чего, возможно, не смог разглядеть Шелк. Несмотря на то, что графиня Лизелль явно была уже взрослой девушкой, для Шелка она так же явно оставалась маленькой девочкой — той, что дергала его за нос. Но по взгляду, который она на него бросила, Эрранд понял, что она уже не один год ждет возможности поговорить с Шелком как взрослая со взрослым. Эрранд прикрыл рот рукой, чтобы спрятать улыбку. Этого хитреца Хелдара ожидает много всего интересного.

Дверь снова отворилась, в комнату вошел неказистого вида человек, быстро подошел к столу и прошептал что-то на ухо Дротику. Лицо этого человека, как заметил Эрранд, было бледным, а руки тряслись.

Дротик весь напрягся и вздохнул. Но больше, однако, ничем не выказал своих эмоций. Он поднялся на ноги и подошел к столу.

— Ваше величество, — официально обратился он к принцу Хеве, — вам нужно немедленно вернуться во дворец.

И Шелк, и Лизелль оба заметили, как обратился Дротик к Хеве, и поглядели на начальника драснийской разведки.

— Я думаю, нам всем нужно проводить короля обратно во дворец, — печально произнес Дротик. — Мы должны выразить соболезнование его матери и предложить ей нашу посильную помощь в этот скорбный час.

Юный король Драснийский смотрел на начальника разведки, глаза его были широко раскрыты, а губы дрожали.

Эрранд нежно взял руку мальчика в свою.

— Пойдем, Хева, — сказал он. — Ты теперь очень нужен своей матери.


Глава 8

<p>Глава 8</p>

На похороны короля Родара и на последовавшую за этим коронацию его сына Хевы в Бокторе собрались все алорийские короли. Подобные встречи были традиционными. Хотя на протяжении веков народы Севера несколько отделились друг от друга, алорийцы тем не менее не забыли, что все они произошли из существовавшего пять тысячелетий назад королевства Черек, где царствовал король Медвежьи Плечи, и в такие трагические минуты все они собирались вместе, чтобы похоронить своего венценосного собрата. Король Родар был любим и уважаем и среди других народов, поэтому к Анхегу из Черека, Хо-Хэгу из Алгарии и Белгариону из Ривы присоединились Фулрах из Сендарии, Кородуллин из Арендии и даже сумасбродный Дроста-Лек-Тан из Гар-ог-Надрака. Кроме того, присутствовали генерал Вэрен, представлявший императора Толнедры Рэн Боуруна XXIII, и Сади, главный евнух дворца королевы Салмиссры в Найсе.

Похороны алорийского короля были делом серьезным и включали определенные церемонии, на которых присутствовали только другие алорийские монархи. Но, конечно, столь многочисленное собрание королей и других высокопоставленных особ не могло обойтись без разговоров о политике, тем более что ситуация и в самом деле сложилась непростая.

Эрранд в одежде неброского темного цвета в те несколько дней, что предшествовали похоронам, переходил от одной группы к другой. Все короли его знали, но почему-то не замолкали в его присутствии и говорили при нем много такого, чего он, возможно, не услышал бы, призадумайся они о том, что он уже не тот маленький мальчик, которого они знали во времена кампании при Мишрак-ак-Тулле.

Алорийские короли — Белгарион, одетый, как всегда, в голубой камзол с панталонами грубоватого вида, Анхег в помятой синей мантии и покореженной короне и молчаливый Хо-Хэг, облаченный в серебристо-черное, — стояли в задрапированном собольими шкурами проеме одного из широких коридоров дворца.

— Поренн придется взять на себя обязанности регентши, — сказал Гарион. — Хеве всего шесть лет, и кто-то должен управлять делами, пока он не подрастет настолько, чтобы взять на себя обязанности правителя.

— Женщина? — с отвращением произнес Анхег.

— Анхег, мы что, опять будем это обсуждать? — спросил Хо-Хэг.

— Я не вижу других вариантов, Анхег, — произнес Гарион, стараясь убедить короля. — У короля Дросты просто слюнки текут от предвкушения того, что на Драснийском троне будет король-мальчик. Если мы не отдадим управление в чьи-нибудь руки, он со своим войском оттяпает приличный кусок приграничных территорий еще до того, как мы успеем добраться до дому.

— Но Поренн такая молодая, — возразил Анхег, — и такая хорошенькая. Как она сможет управлять королевством?

— Возможно, очень неплохо, — ответил Хо-Хэг, осторожно переступая с одной ноги на другую, его мучили ревматические боли. — Родар ей во всем доверял, и в конце концов, это она затеяла заговор, убравший Гродега.

— Кроме нее в Драснии есть, пожалуй, только один знающий человек, способный править страной, — это маркграф Хендон, — подхватил Гарион, обращаясь к черекскому королю. — Тот, кого зовут Дротик. Ты хочешь, чтобы начальник драснийской разведки стоял за троном и отдавал приказы?

Анхега передернуло.

— Отвратительная мысль. А принц Хелдар?

Гарион уставился на него в изумлении.

— Ты что, серьезно, Анхег? — недоверчиво спросил он. — Шелк в роли регента?

— Да, ты, возможно, прав, — признал Анхег после минутного раздумья. — Он несколько ненадежен, не так ли?

— Несколько? — рассмеялся Гарион. — Да он самый большой плут во всей Алории.

— Значит, все согласны? — спросил Хо-Хэг. — Регентшей будет Поренн, так?

Анхег поворчал, но в конце концов согласился.

— Тебе, наверное, придется издать указ, — обратился к Гариону алгарийский правитель.

— Мне? Но я не распоряжаюсь в Драснии.

— Ты — Повелитель Запада, — напомнил ему Хо-Хэг. — Ты должен провозгласить, что признаешь регентство Поренн и объявляешь, что каждый, кто с этим не согласится или посягнет на ее полномочия, будет иметь дело с тобой.

— Это заставит Дросту призадуматься. — Анхег от души расхохотался. — Он тебя боится еще больше, чем Закета, Ему, может, даже по ночам кошмары снятся, и он видит, как твой пылающий меч вонзается ему в ребра.

В другом коридоре Эрранд наткнулся на генерала Вэрена и Сади-евнуха. На Сади был пестрый найсанский плащ, а на генерале — серебристая толнедрийская мантия, отделанная на плечах широкими золотыми лентами.

— Так, значит, это правда? — произнес Сади высоким, как у женщины, голосом, пожирая глазами генеральскую мантию.

— Что именно? — спросил его Вэрен.

Генерал был грузного сложения человеком, с серебристо-седыми волосами и несколько удивленным выражением лица.

— До нас в Стисс-Торе дошли слухи, что Рэн Боурун вас усыновил.

— Да, обстановка того требовала, — пожал плечами Вэрен. — Великие семьи империи разоряли Толнедру своей борьбой за трон. Рэну Боуруну пришлось предпринять шаги, чтобы их утихомирить.

— Но, значит, вы займете престол после его смерти, не так ли?

— Посмотрим, — уклончиво ответил Вэрен. — Будем молиться за то, чтобы его величество прожил еще долгие годы.

— Разумеется, — промурлыкал Сади. — Однако серебряная мантия кронпринца очень вам идет. — Он потер свой бритый череп изящной рукой с длинными пальцами.

— Благодарю, — сказал Вэрен с легким поклоном. — А как дела во дворце Салмиссры?

Сади саркастически рассмеялся.

— Как всегда. Одни плетут интриги против других, и каждый кусочек пищи, приготовленной у нас на кухне, щедро приправлен ядом.

— Я слышал, что у вас так принято, — ответил Вэрен. — А как же вам живется в такой опасной обстановке?

— Неспокойно, — поморщившись, ответил Сади. — Приходится по строгому распорядку принимать определенные дозы всех известных нам противоядий ко всем известным ядам. У некоторых ядов бывает иногда очень приятный аромат. А все противоядия отвратительны на вкус.

— Такова цена власти.

— Верно. А как отреагировали великие герцоги Толнедры, когда император назначил вас своим наследником?

Вэрен засмеялся.

— Их вопли, наверное, были слышны на арендийской границе.

— Когда наступит время, вам, вероятно, придется свернуть кое-кому шею.

— Возможно.

— Конечно, все ваши войска вам преданы.

— Да, мои войска — это мое утешение.

— Вы мне нравитесь, генерал Вэрен, — сказал бритоголовый найсанец. — Уверен, что мы с вами когда-нибудь сможем прийти к взаимовыгодной договоренности.

— Я хотел бы всегда поддерживать хорошие отношения с соседями, Сади, — с апломбом произнес Вэрен.

В другом коридоре Эрранд обнаружил довольно любопытное сборище. Сендарийский король Фулрах, одетый в скромной темно-коричневой гамме, беседовал с арендийским королем Кородуллином и Дростой-Лек-Таном, надракийским монархом, на котором был богато усыпанный драгоценностями камзол и панталоны омерзительного желтого цвета.

— Кто-нибудь слышал о том, какое будет принято решение по поводу регентства? — спросил худой, изможденный король Надрака. Глаза у Дросты были навыкате, и, казалось, они собираются выпрыгнуть с его изрытого оспой лица. Он беспокойно переминался с ноги на ногу.

— Я так понимаю, что молодого короля будет опекать королева Поренн, — предположил Фулрах.

— Они никогда не отдадут управление в руки женщине, — фыркнул Дроста. — Я знаю алорийцев, все они смотрят на женщину как на недочеловека.

— Поренн не совсем такая, как другие женщины, — возразил сендарийский король. — Она необычайно талантлива.

— Но как же сможет женщина охранять границы такого большого королевства, как Драсния?

— Ошибаетесь, ваше величество, — сказал надракийцу Кородуллин с непривычной для него прямотой. — Все остальные алорийские короли ее, безусловно, поддержат, кроме того, на ее стороне Белгарион Ривский. Ни один монарх, будучи в здравом уме, не станет противостоять желаниям Повелителя Запада.

— Рива отсюда далеко, — возразил Дроста, прищурив глаза.

— Не так уж далеко, Дроста, — ответил ему Фулрах. — У Белгариона очень длинные руки.

— Что новенького на Юге, ваше величество? — обратился Кородуллин к королю Надрака. Дроста издал непристойный звук.

— Каль Закет купается в крови мургов, — с отвращением в голосе произнес он. — Он оттеснил Ургита к Западным горам и истребляет каждого мурга, который ему попадается под руку. Я все еще надеюсь, что кто-нибудь пустит в него стрелу, но ведь на мургов ни в чем нельзя положиться.

— Ты не думал о союзе с королем Гетелем? — спросил Фулрах.

— С таллами? Ты шутишь, Фулрах. Я ни за что не сяду с таллами в одно седло, даже если мне придется в одиночку противостоять маллорейцам. Гетель так боится Закета, что даже при упоминании о нем сразу делает в штаны. После битвы при Тул-Марду Закет сказал моему таллскому кузену, что если Гетель хоть раз еще вызовет его неудовольствие, то будет распят на кресте. Если Каль Закет вознамерится выступить на север, то Гетель, наверное, спрячется в ближайшей навозной куче.

— Как мне говорили, к тебе Закет тоже не пылает большой любовью, — сказал Кородуллин.

Дроста рассмеялся пронзительным, слегка истеричным смехом.

— Он хочет поджарить меня на медленном огне, — ответил он, — и сделать из моей кожи пару сапог.

— Удивительно, как это вы, ангараканцы, до сих пор еще друг друга не истребили, — улыбнулся Фулрах.

— Торак приказал нам воздерживаться от этого, — пожал плечами Дроста. — И он велел своим гролимам выпустить кишки всякому, кто ослушается. Торака мы, конечно, недолюбливали, но всегда ему подчинялись. Только идиот мог поступить иначе — как правило, мертвый идиот.

На следующий день с востока прибыл Белгарат-волшебник, и тело короля Родара Драснийского было предано земле. Облаченная в глубокий траур маленькая светловолосая королева Поренн стояла во время церемонии рядом с юным королем Хевой. Позади короля и его матери стоял принц Хелдар, на его лице отражалась целая гамма чувств. Внимательно поглядев на него, Эрранд отчетливо увидел, что маленький шпион уже на протяжении многих лет был влюблен в крошечную жену своего дядюшки и что Поренн, хотя и была к нему сильно привязана, не отвечала ему взаимностью. Государственные похороны, как и все официальные церемонии, длятся долго. Во время этой бесконечной процедуры королева Поренн и ее маленький сын были очень бледны, но ни один из них ни разу ничем не выдал своего горя.

Незамедлительно после похорон состоялась коронация Хевы, и новоявленный драснийский король тонким, но твердым голосом провозгласил, что впредь его мать будет помогать ему в деле управления королевством.

В заключение церемонии Белгарион, король Ривский и Повелитель Запада, поднялся с места и обратился с краткой речью к присутствующим высокопоставленным особам. Он приветствовал вступление Хевы в весьма избранное объединение правящих монархов, высказал одобрение по поводу его мудрого выбора королевы матери на роль регентши, довел до сведения всех и каждого, что полностью поддерживает королеву Поренн и что любой, кто выкажет ей малейшее неуважение, безусловно, об этом пожалеет. И так как, делая это заявление, он опирался на Ривский меч, все присутствующие в Тронном зале восприняли его речь очень серьезно.

Через несколько дней все гости разъехались.

Когда Полгара, Дарник, Эрранд и Белгарат, сопровождаемые королем Хо-Хэгом и королевой Силар, выехали на юг, на равнины Алгарии уже пришла весна.

— Печальное путешествие, — произнес Хо-Хэг, обращаясь к Белгарату, ехавшему с ним рядом верхом на лошади. — Мне будет не хватать Родара.

— Нам всем будет его не хватать, — ответил Белгарат. Он поглядел вперед, туда, где, подгоняемое алгарийскими пастухами по направлению к Сендарийским горам, на большую ярмарку в Мургосе медленно двигалось стадо скота. — Удивительно, что Хеттар согласился поехать с Гарионом в Риву в это время года. Ведь это он обычно ведет стада на ярмарку.

— Это Адара его уговорила, — сказала старику королева Силар. — Они с Сенедрой не успели поговорить обо всех секретах и упросили Хеттара погостить в Риве, а Хеттар своей жене почти ни в чем не отказывает.

Полгара улыбнулась.

— Бедный Хеттар, — сказала она. — Если уж и Адара и Сенедра вдвоем взялись его обрабатывать, то у него не оставалось ни малейшего шанса. Это две очень целеустремленные юные дамы.

— Перемена обстановки пойдет ему на пользу, — заметил Хо-Хэг. — Летом он всегда становится беспокойным, а теперь, когда все мурги отступили на юг, он даже не может развлечься охотой за их лазутчиками.

Когда они добрались до южной Алгарии, Хо-Хэг и Силар попрощались и повернули к востоку по направлению к крепости. Дальнейший путь к Долине они проделали без особых приключений. Белгарат на несколько дней задержался в усадьбе, а потом стал готовиться к возвращению в свою башню. Уже под конец ему пришло в голову взять с собой Эрранда.

— Его руки могут здесь пригодиться. У нас тут все немножко запущено, отец, — сказала ему Полгара. — Мне нужно засеять огород, и у Дарника тоже масса работы после прошедшей зимы.

— Тогда, может, пусть лучше мальчик не путается здесь у вас под ногами?

Она долго и пристально глядела на него и наконец уступила.

— Если ты так хочешь, отец, — сказала она.

— Я знал, что ты со мной согласишься, Пол, — ответил тот.

— Только не задерживай его на все лето.

— Конечно нет. Я хочу немного поболтать с близнецами и взглянуть, вернулся ли Белдин. Где-нибудь через месяц я вернусь. И его с собой привезу.

Итак, Эрранд и Белгарат снова отправились вдвоем в самое сердце Долины и снова поселились у старика в башне. Белдин еще не вернулся из Маллореи, но Белгарату многое нужно было обсудить с Белтирой и Белкирой, поэтому Эрранд и его гнедой жеребец были по большей части предоставлены самим себе.

Как-то раз ярким летним утром они отправились к западному краю Долины, чтобы исследовать подножие гор, обозначавших границу с Улголандом. Проехав несколько миль мимо круглых, поросших деревьями холмов, они остановились в неглубоком широком овраге, где, перекатываясь через поросшие мхом зеленые камни, журчал бурный ручей. Высокие смолистые сосны приятно затеняли его от жаркого утреннего солнца.

Эрранд спешился, и вдруг из кустов на берегу ручья вышла волчица, остановилась и внимательно посмотрела на мальчика с конем. Волчица была окружена необычным голубым нимбом, мягким сиянием, которое, казалось, исходило от ее густого меха.

Обычно лошадь, даже когда она только чует запах волка, охватывает безумная паника, но гнедой встретил взгляд волчицы спокойно, даже не шелохнувшись.

Мальчик понял, кто эта волчица, но удивился, встретив ее здесь.

— Доброе утро, — вежливо обратился он к ней. — Какой чудесный день, не правда ли?

Волчица засветилась таким же мерцанием, как и Белдин, когда он принимал образ ястреба. Как только мерцание рассеялось, на месте животного оказалась женщина с огненно-рыжими волосами, золотистыми глазами и легкой улыбкой на губах. Хотя на ней было простое коричневое платье, как на обычной крестьянке, она носила его с таким царственным достоинством, которому могла позавидовать любая королева, увешанная драгоценностями.

— Ты всегда так церемонно приветствуешь волков? — спросила она.

— Я не часто общаюсь с волками, — ответил он, — но я сразу же понял, кто ты.

— Да, я знала, что ты поймешь. А он знает, где ты?

— Белгарат? Нет, наверное. Он разговаривает с Белтирой и Белкирой, так что мы с конем отправились посмотреть новые места.

— Тебе бы лучше не слишком далеко забираться в Улгские горы, — посоветовала она. — В этих местах встречаются разные дикие существа.

Он кивнул.

— Буду иметь это в виду.

— Ты сделаешь для меня кое-что? — прямо спросила она.

— Если смогу.

— Поговори с моей дочерью.

— Конечно.

— Скажи Полгаре, что в мир пришло большое зло и большая опасность.

— Зандрамас? — спросил Эрранд.

— Зандрамас — только часть этого, но корень всего зла — Сардион. Его нужно уничтожить. Скажи моему мужу и дочери, чтобы они предупредили об этом Белгариона. Его миссия еще не закончена.

— Я им скажу, — пообещал Эрранд. — Но разве ты сама не можешь поговорить с Полгарой?

Рыжеволосая женщина опустила глаза.

— Нет, — печально ответила она. — Я причиню ей слишком много боли, если явлюсь ей.

— Почему же?

— Это напомнит ей о тех годах, когда она была маленькой девочкой, выросшей без присмотра матери. И всякий раз, когда она меня видит, все это вновь оживает.

— Значит, ты никогда ей не рассказывала? О той жертве, которую тебе пришлось принести?

Она испытующе поглядела на него.

— Откуда тебе известно то, о чем не знают даже мой муж и Полгара?

— Я точно не могу сказать, — ответил он. — Но мне это известно, так же, как и то, что ты не умерла.

— А Полгаре ты об этом расскажешь?

— Нет, если ты этого не хочешь.

Она вздохнула.

— Может, когда-нибудь, но не сейчас. Я думаю, будет лучше, если она и ее отец останутся в неведении. Мне еще предстоит выполнить мою миссию, и пускай лучше меня ничто от этого не отвлекает.

— Как ты пожелаешь, — вежливо ответил Эрранд.

— Мы еще с тобой встретимся, — сказала она. — Предупреди их о Сардионе. Скажи им, чтобы не забывали о нем, увлекшись поисками Зандрамас. Все зло исходит от Сардиона. И в следующий раз, когда встретишь Цирадис, будь поосторожнее. Она тебе зла не желает, но у нее своя задача, и она сделает все, чтобы ее выполнить.

— Я буду осторожен, Поледра, — пообещал он.

— Ах, — произнесла она, будто вдруг что-то вспомнив, — тебя вон там еще кое-кто поджидает. — Она протянула руку в сторону длинной и узкой каменистой гряды, нависающей над Долиной. — Он еще не видит тебя, но он ждет. — Тут она улыбнулась и, снова засияв голубым светом, приняла образ волчицы, которая, не оглядываясь, убежала прочь.

Эрранд, сгорая от любопытства, снова взобрался на спину коня, выбрался из лощины и поскакал на юг по направлению к каменной гряде, оставив справа высокие холмы, поднимавшиеся к сверкающим белым горным вершинам земли улгов. Затем, оглядевшись вокруг в поисках подъема, он краешком глаза уловил отблеск солнца, которое на мгновение сверкнуло, отразившись от чего-то блестящего в центре небольшого уступа на полпути вверх по каменистой тропке. Он без колебаний поскакал туда.

На человеке, который сидел в густых зарослях кустарника, была надета своеобразная кольчуга, составленная из множества металлических чешуек. Он был невысок, но широк в плечах, а на глаза ему свешивался кусок полупрозрачной ткани, служившей защитой от яркого солнечного света.

— Это ты, Эрранд? — хриплым голосом спросил человек с прикрытым лицом.

— Да, — ответил Эрранд. — Давно мы с тобой не виделись, Релг.

— Мне надо с тобой поговорить, — хрипло произнес улг. — Только спрячемся куда-нибудь от света.

— Конечно. — Эрранд соскользнул с коня и последовал за улгом в пещеру, уходящую в глубину склона.

Релг слегка наклонился под нависающей над входом скалой и вошел внутрь.

— Я так и подумал, что это ты, — сказал он Эрранду, вошедшему вслед за ним в прохладный полумрак пещеры, — но при ярком свете не мог тебя как следует разглядеть. — Он убрал с лица занавес и вгляделся в мальчика. — Ты вырос.

Эрранд улыбнулся.

— Да уже несколько лет прошло. Как Таиба?

— Она подарила мне сына, — произнес Релг, как будто сам удивляясь этому. — Очень особенного сына.

— Рад это слышать.

— Когда я был молод и переполнен сознанием своей собственной святости, со мной говорил Ул. Он сказал мне, что ребенок, которому суждено стать новым Горимом, появится среди улгов через меня. В гордыне своей я решил, что мне нужно найти и обнаружить этого ребенка. Откуда я знал, что все гораздо проще. Он говорил о моем сыне. Мой сын отмечен им — мой сын! — В голосе улга слышалась благоговейная гордость.

— Пути Ула не похожи на пути человеческие.

— Как это верно.

— И ты счастлив?

— Моя жизнь опять стала полной, — просто ответил Релг. — Но теперь у меня новая миссия. Наш старый Горим послал меня разыскать Белгарата. Он должен срочно поехать со мной в Пролгу.

— Он не очень далеко отсюда, — сказал Эрранд. Он поглядел на Релга и заметил, что даже в полутемной пещере глаза улга были крепко сощурены, почти закрыты, чтобы в них не проник свет. — У меня есть конь, — сказал он. — Если хочешь, могу съездить за ним и через несколько часов доставить его сюда. Тогда тебе не придется выходить на свет.

Релг с благодарностью взглянул на него и кивнул.

— Скажи ему, чтобы он непременно приехал. Гориму нужно с ним поговорить.

— Скажу, — пообещал Эрранд и, повернувшись, вышел из пещеры.

— Что ему нужно? — раздраженно спросил Белгарат, когда Эрранд сообщил ему, что его хочет видеть Релг.

— Он хочет, чтобы ты поехал с ним в Пролгу, — ответил Эрранд. — Тебя желает видеть Горим, старый Горим.

— Старый Горим? А что, есть новый?

Эрранд кивнул.

— Сын Релга, — ответил он.

Белгарат на мгновение уставился на Эрранда, а потом вдруг расхохотался.

— Что здесь смешного?

— Видимо, у Ула есть чувство юмора, — фыркнул старик. — Никогда бы не подумал.

— Я что-то тебя не понимаю.

— Это долгая история, — смеясь, произнес Белгарат. — Ну что ж, раз Горим желает меня видеть, поехали.

— Мне тоже ехать с тобой?

— Полгара с меня спустит живьем шкуру, если я тебя одного здесь оставлю. Так что поехали.

Эрранд показал старику дорогу через Долину к каменистой гряде у подножия гор. Скоро они подъехали к пещере, где ждал Релг. Несколько минут ушло на то, чтобы объяснить жеребцу, что он должен один вернуться в башню Белгарата. Эрранд с ним немного побеседовал, и умное животное в конце концов поняло, чего от него хотят.

Несколько дней им пришлось пробираться по темным лабиринтам Пролгу. На протяжении всего пути Эрранду казалось, что они тыркаются, как слепые, но Релг, от глаз которого при дневном свете не было никакого толку, в кромешной тьме подземных переходов чувствовал себя как дома и безошибочно угадывал направление. И вот наконец они вышли к блестевшему под сводами просторной пещеры неглубокому прозрачному, как стекло, озеру, посреди которого возвышался остров, где их ждал старый Горим.

— Ад хо, Белгарат, — крикнул отшельник в белой робе, когда они подошли к берегу подземного озера. — Гройа Ул.

— Горим, — с почтительным поклоном отвечал Белгарат. — Ад хо, гройа Ул. — По мраморному переходу они вышли на остров. Белгарат и старый улг тепло обняли друг друга за плечи. — Давненько мы не виделись, — сказал волшебник. — Как ты здесь, в своей берлоге?

— Чувствую себя помолодевшим, — улыбнулся Горим. — Теперь, когда Релг нашел моего преемника, я наконец вижу, что моя миссия скоро завершится.

— Нашел? — удивился Белгарат.

— Это в конце концов одно и то же. — Горим с любовью посмотрел на Релга. — У нас бывали разногласия, правда, сынок? — сказал он. — Но, как выяснилось, все мы шли к одному и тому же результату.

— Но мне потребовалось больше времени, чтобы это понять, Горим, — с сожалением произнес Релг. — Я упрямее многих других. Иногда я удивляюсь, как еще Ул не потерял со мной терпения. Прошу меня простить, но мне нужно к жене и сыну. Я их уж много дней не видел. — И он, повернувшись, быстро зашагал прочь.

Белгарат усмехнулся.

— Он поразительно изменился.

— Женитьба часто преображает мужчин, а у нашего Релга жена — просто чудо, — согласился Горим.

— Ты уверен, что их ребенок — избранный? Горим кивнул:

— Ул это подтвердил. Нашлись такие, кто против этого возражал, поскольку Таиба — марагийка, а не дочь улгов, но Ул заставил их замолчать.

— Не сомневаюсь в этом. Ул своим голосом кого угодно усмирит. Ты хотел меня видеть?

Лицо Горима сразу посерьезнело. Он указал в сторону домика в форме пирамиды.

— Давай зайдем. Нам нужно обсудить одно неотложное дело.

Эрранд вошел в дом вслед за стариками. Комната была тускло освещена свисающим с потолка на цепочке мерцающим хрустальным шаром, посередине стоял стол с низкими каменными скамьями. Они сели за стол, и старый Горим торжественно посмотрел на Белгарата.

— Мы не похожи на людей, что живут наверху при свете солнца, друг мой, — сказал он. — Для них шумит ветер в деревьях, бурлят потоки, птицы пением наполняют воздух. А мы здесь, в наших пещерах, слышим лишь звуки самой земли.

Белгарат кивнул.

— Земля и скалы говорят с улгами на своем особенном языке, — продолжал Горим. — Звук может дойти до нас, пройдя полмира. И вот один такой звук несколько лет отдавался эхом по скалам, с каждым месяцем становясь все громче и отчетливее.

— Может быть, это разлом? — предположил Белгарат. — Может, где-то смещается каменная кора материка?

— Не думаю, друг мой, — покачал головой Горим. — Звук, который мы слышим, — это не движение всей беспокойной земли. Это звук, вызванный пробуждением одного-единственного камня.

— Я, наверное, тебя не совсем правильно понял, — нахмурился Белгарат.

— Камень, который мы слышим, живой, Белгарат. Волшебник пристально поглядел на своего друга.

— Есть только один живой камень, Горим.

— Я и сам всегда так думал. Я слышал, какой звук издает Шар Алдура, двигаясь вокруг земли, и знаю, что этот новый звук — тоже голос живого камня. Он пробуждается, Белгарат, и ощущает свою силу. И он несет зло, друг мой, — такое зло, что сама земля стонет под его тяжестью.

— Как давно ты начал слышать этот звук?

— Это началось вскоре после смерти проклятого Торака.

Белгарат поджал губы.

— Нам известно, что в Маллорее началось какое-то шевеление, — сказал он. — Однако мы не знали, насколько это серьезно. Что ты еще можешь рассказать об этом камне?

— Только как его зовут, — ответил Горим. — Этот шепот донесся до нас через пещеры и подземелья, прошел сквозь толщу земли. Его имя Сардиус.

Белгарат вскинул голову.

— Ктраг-Сардиус? Тот самый Сардион?

— Ты о нем слышал?

— Белдину это имя встретилось в Маллорее. Оно также связано с чем-то по имени Зандрамас.

Горим судорожно глотнул воздух, и лицо его мертвенно побледнело.

— Белгарат! — испуганно вскрикнул он.

— В чем дело?

— Это самое ужасное проклятие в нашем языке.

Белгарат в недоумении уставился на него.

— Я думал, что хорошо знаю язык улгов. Почему же я раньше никогда не слышал этого слова?

— Потому что никто его при тебе не произносил.

— Не думал, что улги вообще умеют ругаться. А что оно означает, если попытаться объяснить?

— Оно значит сумятицу — хаос — полное отрицание. Это ужасное слово.

Белгарат нахмурился.

— С какой стати бранное слово улгов появилось в Маллорее в качестве какого-то имени или названия? И какая тут связь с Сардионом?

— Может, эти два слова используются для обозначения одного и того же?

— Я об этом не подумал, — признался Белгарат. — Очень может быть. Смысл, во всяком случае, очень похож.

Полгара очень обстоятельно внушила Эрранду, что нельзя прерывать старших, когда они разговаривают, но речь шла о деле такой важности, что он решился нарушить это правило.

— Это не одно и то же, — вмешался он. Оба старика с удивлением повернулись к нему.

— Сардион — это камень, так?

— Да, — отвечал Горим.

— Зандрамас — это не камень. Это существо.

— А как же ты это можешь знать, мой мальчик?

— Мы встречались, — тихо ответил Эрранд. — Не совсем лицом к лицу, но… — Трудно это было объяснить. — Это было как тень, только человек, который отбрасывал тень, находился в другом месте.

— Проекция, — объяснил Гориму Белгарат. — Нехитрая уловка, к которой часто прибегают гролимы. — Он снова повернулся к мальчику. — Эта тень тебе что-нибудь говорила?

Эрранд кивнул:

— Она сказала, что собирается меня убить.

У Белгарата перехватило дыхание.

— Ты сказал об этом Полгаре? — спросил он.

— Нет. А надо было?

— Тебе это не показалось довольно серьезным?

— Я думал, что она мне просто угрожает, чтобы напугать меня.

— Ей это удалось?

— Напугать меня? Нет, вряд ли.

— Не слишком ли ты самоуверен, Эрранд? — спросил Белгарат. — Или тебя так часто угрожают убить, что тебе это уже надоело, или как?

— Нет. Это было впервые. Но ведь это была лишь тень, а тень не может причинить вреда, правда?

— И часто тебе попадаются такие тени?

— Еще только Цирадис.

— А кто такая Цирадис?

— Точно не знаю. Она говорила на маллорейском наречии — немного устаревшем, и на глазах у нее повязка.

— Пророчица, — хмыкнул Белгарат. — А она тебе что сказала?

— Сказала, что мы еще встретимся и что я ей понравился.

— Тебе это, конечно, польстило, — сухо заметил Белгарат. — Нельзя так скрытничать, Эрранд. Если происходит что-то необычное, обязательно надо рассказать кому-нибудь из старших.

— Простите, — извинился Эрранд. — Я просто думал, что, ну, что у тебя, и Полгары, и Дарника других забот хватает.

— Мы ничего не имеем против того, если ты нас от них отвлечешь. В другой раз не забывай рассказывать нам о подобных вещах.

— Если тебе угодно.

Белгарат обратился к Гориму.

— Мне кажется, что мы начали куда-то продвигаться, — сказал он, — благодаря нашему молчаливому юному другу. Мы знаем, что Зандрамас, извини меня за это слово, существо — существо, каким-то образом связанное с живым камнем, который ангараканцы называют Ктраг-Сардиус. Мы уже получили предупреждение о Зандрамас, поэтому получается, что Сардион тоже представляет непосредственную угрозу.

— Что же нам теперь делать? — спросил его Горим.

— Я думаю, что всем нам нужно хорошенько поднапрячься и выяснить, что же на самом деле происходит в Маллорее, даже если нам придется разобрать эту страну по камушкам. До настоящего момента мной двигало просто любопытство. Теперь, похоже, я должен взяться за дело всерьез. Если Сардион — это живой камень, то он похож на Шар, а я не хочу, чтобы вещь, обладающая таким могуществом, находилась в руках у неподходящего человека, а из того, что я успел понять, Зандрамас — человек определенно неподходящий. — Он с озадаченным видом повернулся к Эрранду. — А ты каким образом во все это замешан, малыш? — спросил он. — Почему всем и каждому, кто вовлечен в эту заваруху, обязательно нужно встретиться с тобой?

— Я не знаю, Белгарат, — честно ответил Эрранд.

— Может, с этого нам и стоит начать. Я уже давно себе обещаю как-нибудь на днях серьезно с тобой поговорить. Наверное, как раз пришло для этого время.

— Как пожелаешь, — ответил Эрранд. — Хотя не знаю, чем я смогу тебе помочь.

— Вот это мы и выясним, Эрранд. Вот это мы и выясним.


Часть вторая

РИВА

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

<p>Часть вторая</p> <p>РИВА</p>
<p>Глава 9</p>

Белгарион Ривский не готовился стать королем. Он вырос на ферме в Сендарии и детство провел как обыкновенный деревенский мальчик. Когда он впервые приблизился к базальтовому трону в зале ривского короля, то гораздо лучше разбирался в секретах рыбной ловли на живца, чем в придворном этикете и политике. Искусство управления государством было для него тайной за семью печатями, и он обладал не большими познаниями в дипломатии, чем грудной младенец в алгебре.

К счастью, править королевством на Острове Ветров было нетрудно. Риванцы были людьми послушными, благоразумными, с сильно развитым сознанием долга и гражданской ответственности. И это значительно облегчило жизнь их высокому светловолосому монарху в первые годы его правления, когда он еще только учился нелегкому искусству управления страной. Он, разумеется, не избежал ошибок, но он всегда признавал свою неправоту, и его придворные с удовлетворением отмечали, что этот серьезный и искренний молодой человек, столь поразительным образом очутившийся на престоле, никогда не повторял дважды одной и той же ошибки. Когда же он во всем разобрался и приноровился к своему новому положению, можно было с уверенностью сказать, что Белгарион, или Гарион, как он предпочитал, с честью носил титул короля Ривского.

Однако у него были и другие звания. Титул Богоубийца, например, подразумевал участие в некоторых ритуальных церемониях, что его не слишком тяготило. Звание Господин Западного моря не доставляло ему вообще никаких хлопот, поскольку он быстро понял, что приливы и отливы в управлении не нуждаются, а рыбы по большей части вполне способны разобраться в своей жизни сами. Наибольшую головную боль Гариону причинял громкий титул Повелитель Запада. Сначала он воспринял его как простую формальность, тем более что война с ангараканцами была закончена: нечто впечатляющее, но совершенно бессодержательное, просто добавленное ко всем остальным титулам, чтобы завершить список. В конце концов, эта должность не приносила ему дохода, не отмечалась никакими регалиями и не подразумевала наличия штата администрации для решения возникавших проблем.

Но, к своему глубокому сожалению, Гарион вскоре обнаружил, что одной из особенностей человеческой натуры является склонность перекладывать проблемы на плечи тех, кто назначен ответственным. Он был совершенно уверен, что, не будь вообще такой должности, как Повелитель Запада, его собратья-монархи сами бы прекрасно справлялись со всеми своими мыслимыми и немыслимыми затруднениями. Но раз уж он занимал это высокое положение, то все они отдавали ему на откуп самые сложные, самые запутанные и самые неразрешимые политические и все прочие проблемы, а затем с прямо-таки детским любопытством наблюдали, как он, выбиваясь из сил, пытается с ними cпpaвиться.

Примером вышесказанного может служить ситуация, сложившаяся в Арендии в год двадцатитрехлетия Гариона. До тех пор год шел очень хорошо. С непониманием, омрачавшим ранее его отношения с Сенедрой, было покончено, и жизнь Гариона с его своенравной маленькой супругой превратилась в семейную идиллию. Военная кампания императора Маллореи Каль Закета, чье присутствие на континенте вызывало немалое беспокойство, увязла в горах западного Хтол-Мургоса и обещала тянуться еще десятилетия вдали от границ всех западных королевств. Генерал Вэрен герцог Анадильский, в качестве регента при дряхлеющем императоре Рэн Боуруне XXIII, твердой рукой пресек притязания великих фамилий Толнедры на императорский трон. В общем, Гарион предвкушал период мира и спокойствия, пока однажды теплым летним днем не получил письма от короля Кородуллина Арендийского.

Гарион и Сенедра коротали тихий вечер в уютных королевских покоях, ведя неспешную беседу о разных ничего не значащих пустяках, наслаждаясь обществом друг друга. Гарион сидел, лениво развалившись в большом голубом бархатном кресле у окна, а Сенедра сидела перед зеркалом в золоченой раме, расчесывая свои длинные медно-рыжие волосы. Гариону очень нравились волосы Сенедры. У них был потрясающий цвет, приятный запах, и одна очаровательно непослушная кудряшка маняще падала на ее гладкую белую шею. Когда слуга внес на серебряном подносе письмо от короля Арендии, Гарион почти с сожалением оторвал взгляд от своей хорошенькой жены. Он сломал причудливую восковую печать и развернул хрустящий свиток.

— От кого это, Гарион? — спросила Сенедра, продолжая с задумчивым блаженством водить расческой по волосам, глядя на свое отражение в зеркале.

— От Кородуллина, — ответил тот и начал читать.

«Приветствую Его Величество, Короля Белгариона Ривского, Повелителя Запада, — начиналось письмо. — Питаем искреннюю надежду, что это послание застанет Вас и Вашу королеву в добром здравии и спокойном расположении духа. Я был бы рад позволить моему перу подробно описать то глубокое почтение, которое я питаю к Вам и Ее Величеству, но Арендии угрожают крупные неприятности; и поскольку они напрямую вызваны действиями некоторых Ваших друзей, я намерен прибегнуть к Вашей помощи в их разрешении.

К нашей величайшей скорби, нашего дорогого друга барона Во-Эмборского одолели тяжелые раны, нанесенные ему на поле брани при Тул-Марду. Его кончина этой весной повергла нас в такое глубокое горе, которое я не в состоянии выразить в этом письме.

Он был добрым и верным рыцарем. Его наследником, поскольку у него и баронессы Нерины не было детей, стал дальний родственник, некто господин Эмбриг, несколько поспешно посвященный в рыцари, которого, боюсь, гораздо больше волнуют полученные им в наследство земли, чем вопросы дворянской чести. Самым неподходящим для человека благородного происхождения образом он сразу же после похорон своего благодетеля в сопровождении пестрого сборища других рыцарей, своих дружков и собутыльников, отправился прямо в Во-Эмбор, чтобы войти во владение своими новыми поместьями. В Во-Эмборе господин Эмбриг со своей компанией предались недостойному кутежу, и, когда их разум погрузился в кубки, один из этих бесстыжих рыцарей выразил восхищение красоте и добродетели только что овдовевшей баронессы Нерины. Без долгих раздумий, даже не помыслив о понесенной этой дамой недавней утрате, господин Эмбриг тут же пообещал ее руку своему пьяному дружку. По действующим сейчас в Арендии законам господин Эмбриг действительно имел на это право, хотя ни один истинный рыцарь не стал бы так бесцеремонно навязывать свою волю погруженной в траур родственнице.

Известие об этом возмутительном случае в мгновение ока донеслось до господина Мандореллена, могущественного барона Во-Мандорского, и этот доблестный рыцарь тут же оседлал коня. Вы легко можете себе вообразить, что произошло по его прибытии в Во-Эмбор, принимая во внимание отвагу Мандореллена и его глубокое участие в судьбе баронессы Нерины. Господин Эмбриг и его компания опрометчиво попытались встать у него на пути, и, как я понял, все закончилось многочисленными увечьями и несколькими смертями. Друг наш взял баронессу под свое покровительство и увез к себе в Во-Мандор. Господин Эмбриг, который, к сожалению, скоро оправился от ран, объявил войну между Эмбором и Мандором и призвал на нее своих вассалов. Другую часть знати собрал под свои знамена Мандореллен, и теперь юго-западная Арендия пребывает на грани всеобщей войны. До меня даже дошли известия о том, что Лелдорин Вилданторский, который горяч, как мальчишка, собрал армию астурийских лучников и в настоящий момент ведет их на юг, чтобы прийти на помощь своему давнему соратнику.

Вот так обстоят дела. Знайте же, что, если мне придется принимать решение, чтобы разрешить этот спор, действующие законы вынудят меня принять сторону господина Эмбрига.

Призываю Вас, король Белгарион, приехать в Арендию и использовать Ваше влияние на ваших бывших соратников и дорогих друзей, чтобы спасти их от нависшей над ними опасности. Только Ваше вмешательство может предотвратить угрозу надвигающейся катастрофы.

С выражением надежды и дружбы,

Кородуллин».

Гарион беспомощно вертел в руках письмо.

— Почему я? — тупо повторял он.

— Что он пишет, дорогой? — спросила Сенедра, откладывая расческу и беря в руки гребень из слоновой кости.

— Он пишет, что… — Гарион замолчал. — Мандореллен и Лелдорин… — Он поднялся и выругался. — Вот, — произнес он, кинув ей письмо. — Прочти. — Держа за спиной сжатые в кулаки руки и бормоча проклятия, он зашагал взад и вперед по комнате.

Сенедра тем временем читала письмо.

— О боги всемогущие, — наконец в ужасе произнесла она. — Какой кошмар…

— Да, это все, что можно сказать по этому поводу. — Он снова принялся перебирать все известные ему ругательства.

— Гарион, не говори таких слов. Так ты похож на разбойника с большой дороги. Что ты теперь собираешься делать?

— Не имею ни малейшего понятия.

— Ну, тебе же придется что-нибудь предпринять.

— Но почему я? — взорвался он. — Почему они всегда все сваливают на меня?

— Потому что все знают, что никто не может справиться с этими маленькими неприятностями лучше, чем ты.

— Спасибо за доверие, — сухо ответил он.

— Не дуйся, — сказала она и в задумчивости поджала губы, постукивая гребнем по щеке. — Тебе, конечно, понадобится твоя парадная корона и, думаю, голубой с серебристым камзол тоже будет кстати.

— О чем это ты?

— Ты поедешь в Арендию, чтобы во всем разобраться на месте, и выглядеть ты должен наилучшим образом — арендийцы очень большое внимание обращают на внешний вид. Пойди разузнай насчет корабля. Я соберу твои вещи. — Она выглянула в окно, сощурившись от золотистого солнечного света. — Тебе не слишком жарко будет в горностаевой мантии?

— Я не буду надевать мантию, Сенедра. Я надену доспехи и возьму меч.

— Не надо все так драматизировать, Гарион. Все, что тебе нужно сделать, это поехать туда и приказать им покончить с этим безумством.

— Возможно, но сначала придется их образумить. Ведь речь идет о Мандореллене и Лелдорине. Их с трудом можно назвать людьми здравомыслящими.

Лоб ее прорезала небольшая морщинка.

— Да, это верно, — согласилась она. Но тут же ободряюще улыбнулась. — Я уверена, что ты с этим справишься. Я так в тебя верю.

— И ты не лучше всех остальных, — нахмурился он.

— Но ты же все можешь, Гарион. Все так говорят.

— Поговорю-ка я, пожалуй, с Брендом, — мрачно произнес он. — В Риве остаются неоконченные дела, а меня, вероятно, несколько недель здесь не будет.

— Я обо всем позабочусь, дорогой, — заверила его жена. — Тебе пора в путь. Не волнуйся, все будет хорошо.

Он поглядел на нее, чувствуя, как внутри у него все переворачивается.

Когда он через несколько дней облачным утром прибыл в Во-Мандор, то обнаружил, что обстановка накалилась до предела. Войско господина Эмбрига расположилось лагерем в трех милях от замка Мандореллена, а Мандореллен и Лелдорин выступили из города им навстречу. Гарион поскакал к воротам надежной крепости своего друга на боевом коне, которого позаимствовал у одного барона, в доме которого остановился по прибытии в Арендию. Он был облачен в стальные доспехи — подарок короля Кородуллина, а за спиной у него висел огромный меч Ривы Железной Хватки. Ворота широко распахнулись перед ним, он въехал во двор, соскочил с седла и потребовал, чтобы его немедленно провели к баронессе Нерине.

Бледная и одетая в черное, она уныло стояла в башне у бойницы, ища глазами в закрытом облаками на востоке небе сигнальные столбы дыма, которые должны были возвестить о начале сражения.

— Это я во всем виновата, король Белгарион, — скорбно простонала она. — Я являюсь причиной всех раздоров, ссор и страданий с того самого дня, как почил мой покойный супруг.

— Нет нужды себя винить, — успокоил ее Гарион. — Мандореллен обычно нарывается на неприятности и без посторонней помощи. Когда они с Лелдорином выступили из города?

— Вчера после полудня, — ответила она. — Кажется, битва скоро уже должна начаться. — Она печально поглядела вниз на вымощенный камнем двор и вздохнула.

— Тогда мне надо ехать, — сурово произнес он. — Возможно, если я поспею туда до начала, то смогу их остановить.

— Мне как раз пришла в голову отличная мысль, ваше величество, — сказала она, и на лице ее забрезжила легкая улыбка. — Я облегчу вашу задачу.

— Хорошо бы, если так, — нахмурившись, произнес Гарион. — Судя по тому, что там творится сейчас, нелегкое мне предстоит утро.

— Тогда поспешите, ваше величество, на поле, где над головами наших дорогих друзей занесен меч, и объявите им, что причина еще не начавшейся битвы исчезла из этого печального мира.

— Я не понимаю, о чем ты.

— Это очень просто, ваше величество. Поскольку я являюсь причиной этого раздора, я должна положить всему конец.

Он подозрительно поглядел на нее.

— О чем ты говоришь, Нерина? Как ты предлагаешь облагоразумить этих идиотов?

Улыбка уже озарила все ее лицо.

— Мне остается только броситься вниз с этой высокой башни и соединиться с моим супругом в тишине могилы, чтобы предотвратить это ужасающее кровопролитие. Ступай же, господин мой. Спускайся во двор и садись на коня. Я спущусь туда более коротким и легким путем и буду ждать тебя на этих мрачных камнях. И тогда ты отнесешь весть о моей смерти на поле брани. Если я умру, никому не понадобится проливать из-за меня кровь. — Она взялась рукой за шершавую поверхность парапета.

— Прекрати, — с возмущением произнес он, — и отойди оттуда.

— Ах нет, ваше величество, — твердо возразила она. — Это лучшее решение из всех возможных. Я одним движением смогу предотвратить жестокую битву и избавиться от этой тягостной жизни.

— Нерина, — решительно произнес он. — Я просто не позволю тебе туда прыгнуть, вот и все.

— Но вы, конечно, не сможете поднять на меня руку, чтобы остановить меня, — произнесла она дрожащим голосом.

— Мне это и не понадобится, — ответил он и посмотрел на ее бледное, отрешенное лицо и понял, что она сама не понимает, о чем говорит. — Если подумать, не такая уж это плохая мысль, в конце концов. Это путешествие вниз на камни во дворе скорее всего растянется дня на полтора, так что у тебя по пути будет достаточно времени поразмыслить и, кроме того, это удержит тебя от опрометчивых поступков в мое отсутствие.

Глаза ее вдруг расширились, как будто смысл сказанных Гарионом слов медленно просочился в ее сознание.

— Ты что, собираешься колдовством разрушить план такого блестящего решения? — спросила она, глотнув воздух.

— Попробуй и посмотри, что получится.

Она беспомощно поглядела на него, к глазам ее подступили слезы.

— Как это неблагородно, господин мой, — обиженно произнесла она.

— Я вырос на ферме в Сендарии, госпожа моя, — напомнил он ей, — и не располагаю преимуществами благородного воспитания, так что время от времени позволяю себе поступать как простолюдин. Я уверен, что ты скоро простишь меня за то, что я не позволил тебе себя убить. А теперь, с твоего позволения, мне надо прекратить всю эту чепуху. — Он повернулся и, бряцая доспехами, начал спускаться вниз. — Да, — сказал он, оглядываясь через плечо, — и не вздумай прыгать, как только я отвернусь. У меня длинные руки, Нерина, очень длинные.

Она смотрела на него, и губы ее дрожали.

— Вот так-то лучше, — сказал он и зашагал вниз по ступеням.

Слуги в замке Мандореллена, взглянув на мрачное, как туча, лицо Гариона, когда тот вышел во двор, предусмотрительно рассыпались перед ним в стороны. Он с трудом взобрался на спину крупного чалого жеребца, на котором приехал в замок, поправил за спиной ножны с огромным Ривским мечом и огляделся.

— Принесите мне кто-нибудь копье, — приказал он слугам.

Желая угодить, они принесли ему сразу несколько штук. Он выбрал одно и помчался галопом.

Жители города Во-Мандора, лежавшего за стенами замка Мандореллена, были так же осторожны, как и слуги внутри этих стен. Люди на мощеных улицах города прижимались к стенам домов, чтобы дать проехать разъяренному ривскому королю, а у выезда из города его ждали широко распахнутые ворота.

Гарион знал, что ему нужно как-нибудь привлечь их внимание, а до арендийцев накануне битвы слова доходят очень плохо. Их надо будет чем-то поразить. Проезжая мимо цветущих садов, мимо аккуратных домиков с черепичными крышами, березовых и кленовых рощ, он вглядывался в сгущавшиеся на горизонте серые тучи, и в голове у него начали складываться первые наметки плана.

Добравшись до места, он увидел, что армии стоят, вытянувшись в линию по обе стороны широкого луга. Согласно древнему арендийскому обычаю рукопашный бой начинался с поединков. На середине луга уже бились на копьях по нескольку рыцарей с каждой стороны, а обе армии одобрительно за ними наблюдали. Закованные в сталь молодые воины с безрассудной отвагой налетали друг на друга, усеивая землю обломками своих копий.

Гарион с ходу оценил ситуацию и не останавливаясь поскакал прямо в гущу драки. Надо признаться, что он позволил себе пуститься на небольшой обман. Копье, которое Гарион держал в руках, выглядело точно так же, как и те, которыми пытались убить или изувечить друг друга сражавшиеся рыцари. Единственной разницей было то, что его копье не ломалось, на что бы ему ни приходилось наткнуться, и, кроме того, в нем самом была заключена сила удара. У Гариона не было желания никого пронзать стальным наконечником копья. Он просто хотел сбить их с лошадей. В первый раз врезавшись в гущу сражения, он одного за другим выбил из седла троих рыцарей. Затем, развернув коня, он спешил еще двоих, да так быстро, что они, сцепившись друг с другом в единое целое, с бряцанием упали на землю.

Но чтобы прошибить толстые кости, из которых скроены головы арендийцев, требовалось нечто более потрясающее. Гарион небрежно отбросил свое непобедимое копье, закинул руку за спину и вытащил из ножен могущественный Ривский меч. Шар Алдура засиял ослепительным голубым светом, и сам меч тут же вспыхнул, словно объятый пламенем. Как всегда, несмотря на свой огромный размер, меч в его руке был почти невесом, и Гарион действовал им с неимоверной скоростью. Подлетев к одному ошарашенному всаднику, он искромсал его копье на кусочки. Когда в руке опешившего рыцаря остался только обрубок, Гарион нанес удар плашмя и выбил его из седла. Снова развернувшись, он аккуратно рассек пополам поднятую вверх булаву, а затем повалил обладателя булавы на землю вместе с конем и всем снаряжением.

Пораженные бешеным натиском, раскрывшие рты от удивления рыцари отступили. Но не только его несокрушимая доблесть в бою заставила их дрогнуть. Сквозь сомкнутые зубы король Ривский изрыгал страшные проклятия, при этом он находил такие бранные слова, от которых побледнели даже самые стойкие воины. Он обвел всех вокруг горящим взором и призвал на помощь всю свою волю. Подняв над головой пылающий меч, он направил его в мутное небо. «ДАВАЙ!» — выкрикнул он резким, как щелчок кнута, голосом.

Облака содрогнулись и сжались, сокрушенные силой воли Белгариона. Шипящее лезвие молнии, толстое, как ствол могучего дерева, с оглушительным громовым раскатом пронзило небо, и по земле на несколько миль во всех направлениях прошла дрожь. В дерне, там, куда ударила молния, появилась глубокая дымящаяся дыра. Гарион снова и снова призывал молнию с небес. Воздух прорезали раскаты грома, а копоть от горящей травы и опаленной земли висела словно облако над перепуганными войсками.

Затем начался бешеный, ревущий ураган; небеса разверзлись, и на противостоящие друг другу войска потоком хлынул такой сильный ливень, что многих рыцарей просто смыло с коней. Под завывание бури и шум проливного дождя по полю, разделяющему воинов, продолжали блуждать вспышки молний, которые с угрожающим шипением наполняли воздух дымом и паром. Нельзя было и подумать о том, чтобы проехать по полю.

Гарион натянул поводья, остановил перепуганное животное посередине арены, на которой разыгрывалось это непередаваемое словами представление, и стоял несколько минут, освещаемый вспышками молний, между поливаемыми дождем армиями, пока не уверился, что теперь они будут его слушать с должным вниманием; затем он небрежно махнул пылающим мечом, и ливень прекратился.

— Довольно глупостей! — провозгласил он голосом таким же оглушительным, как только что прогремевший гром. — Сейчас же сложите оружие!

Они недоверчиво поглядели друг на друга.

— СЕЙЧАС ЖЕ! — проревел Гарион, подкрепляя свой приказ еще одной вспышкой молнии и сокрушительным ударом грома.

Бряцание разом брошенного на землю оружия было не менее грозным, чем громовые раскаты.

— Пускай господин Эмбриг и господин Мандореллен выйдут вот сюда! — произнес тогда Гарион, указывая мечом прямо перед собой. — Немедленно!

Медленно, словно нерадивые школьники, двое рыцарей в стальных латах приблизились к нему.

— Ну-ка, теперь расскажите мне, что, по-вашему, вы здесь делаете? — потребовал Гарион.

— Меня побудила явиться сюда моя честь, ваше величество, — заявил господин Эмбриг запинающимся голосом. Это был полный мужчина лет сорока с багровым лицом и сизым носом, выдающим в нем любителя приложиться к бутылочке. — Господин Мандореллен похитил мою родственницу.

— И ты еще смеешь говорить, что заботишься о чести этой дамы! — горячо отпарировал Мандореллен. — Ты захватил ее земли и имущество и, неблагодарный, не считаясь с ее чувствами, ты…

— Довольно, — отрезал Гарион, — хватит. Из-за того, что вы друг с другом повздорили, вы чуть было не втянули в войну половину Арендии. Этого вы хотели? Вы что, дети малые: готовы свою страну разорить, лишь бы было по-вашему?

— Но… — попытался вставить Мандореллен.

— Молчать.

Затем Гарион еще некоторое время во всех подробностях продолжал рассказывать им, что он о них думает. Речь его отличалась презрительными интонациями и богатым набором выражений. Двое рыцарей стояли перед ним, попеременно краснея и бледнея. К ним осторожно приблизился Лелдорин.

— Ах, и ты здесь! — обратился Гарион к молодому астурийцу. — Что это ты делаешь в Мимбре?

— Я? Я? Мандореллен мой друг, Гарион.

— Он просил тебя о помощи? — Ну…

— Не думаю. Ты сам в это ввязался. — Он распространил свои комментарии и на Лелдорина, жестикулируя при этом горящим мечом, который держал в правой руке.

Все трое, широко раскрыв глаза, следили за движениями меча с вполне оправданным беспокойством.

— Прекрасно, — произнес Гарион, выговорившись, — вот что мы теперь сделаем. — Он воинственно поглядел на господина Эмбрига. — Хочешь со мной сразиться? — предложил он, задирая кверху подбородок.

Лицо господина Эмбрига сделалось мертвенно-бледным, а глаза чуть не вылезли из орбит.

— Я, ваше величество? — Он судорожно глотнул воздух. — Я не достоин помериться силами с Богоубийцей. — Он затрясся крупной дрожью.

— И я так думаю, — ухмыльнулся Гарион. — А раз так, ты немедленно передашь мне все свои полномочия в отношении баронессы Нерины.

— С превеликим удовольствием, ваше величество, — произнес Эмбриг заплетающимся языком.

— Мандореллен, — сказал Гарион. — А ты хочешь со мной сразиться?

— Ты мой друг, Гарион, — возразил Мандореллен. — Я скорее умру, чем подниму на тебя руку.

— Прекрасно. Тогда ты передашь мне все территориальные претензии баронессы. Теперь я ее защитник.

— Согласен, — серьезно произнес Мандореллен.

— Господин Эмбриг, — продолжал Гарион. — Я передаю в твое распоряжение все баронство Во-Эмбор целиком, включая земли, принадлежащие Нерине. Ты их принимаешь?

— Разумеется, ваше величество.

— Господин Мандореллен, я предлагаю тебе руку опекаемой мною Нерины Во-Эмборской. Ты ее принимаешь?

— Всем сердцем, господин мой, — произнес Мандореллен прерывающимся голосом; на глаза его навернулись слезы.

— Как славно, — восхищенно проговорил Лелдорин.

— Молчать, Лелдорин, — приказал ему Гарион. — Итак, господа, война ваша окончена. Собирайте свои войска и отправляйтесь по домам, а если опять повторится нечто подобное, я снова вернусь. И в следующий раз я буду очень сердит. Мы все друг друга поняли?

Они молча кивнули.

На этом война и завершилась.

Однако у баронессы Нерины возникли серьезные возражения, когда по возвращении армии Мандореллена в Во-Мандор ее известили о решении Гариона.

— Я что — крепостная, чтобы меня отдавали в распоряжение первому же понравившемуся моему господину мужчине? — спросила она напыщенным, как у трагической актрисы, голосом.

— Ты ставишь под сомнения мои полномочия как твоего опекуна? — прямо спросил ее Гарион.

— Нет, мой господин, господин Эмбриг передал их тебе, теперь ты — мой опекун. Я должна поступать, как ты прикажешь.

— Ты любишь Мандореллена? Она бросила на короля быстрый взгляд и покраснела.

— Отвечай!

— Да, мой господин, — тихо призналась она.

— В чем же тогда дело? Ты уже много лет его любишь, но теперь, когда я приказываю тебе выйти за него замуж, ты возражаешь.

— Господин мой, — упрямо ответила она, — надо соблюдать определенные приличия. Дамой нельзя так бесцеремонно распоряжаться. — И, повернувшись, она удалилась прочь;

Мандореллен простонал, и у него вырвался вздох.

— Ну что еще? — спросил Гарион.

— Боюсь, что мы с моей Нериной никогда не обвенчаемся, — произнес Мандореллен срывающимся голосом.

— Ерунда. В чем дело, Лелдорин? Немного помявшись, тот решился наконец открыть рот.

— Послушай, Гарион. Существует множество тонкостей и формальностей, через которые ты перескакиваешь. Необходимо решить вопрос о приданом, получить формальное письменное согласие опекуна — твое согласие и, самое важное, должно быть сделано официальное предложение — при свидетелях.

— Она отказывается из-за этих формальностей? — недоверчиво спросил Гарион.

— Для женщины формальности очень важны. Гарион с досадой покачал головой. Дело, по-видимому, затягивается.

— Пошли, — сказал он.

Нерина заперла дверь и отказалась ответить на вежливый стук Гариона. Наконец, оглядев стоявшие у него на пути дубовые планки, он произнес: «Разлетись!», и дверь, разлетевшись на мелкие кусочки, осыпала щепками сидящую на кровати ошеломленную баронессу.

— Итак, — сказал Гарион, наступая на обломки, — приступим к делу. Какого размера нам подойдет приданое?

Мандореллен был согласен — более чем согласен — принять чисто символическое приданое, но Нерина упрямо настаивала на чем-то более значительном. Слегка поморщившись, Гарион предложил приемлемую для дамы сумму. Затем приказал принести перо и чернила и с помощью Лелдорина нацарапал подходящий документ.

— Прекрасно, — сказал он, обращаясь к Мандореллену, — теперь спроси ее.

— Такое предложение не делается со столь неприличной поспешностью, ваше величество, — запротестовала Нерина. — Паре подобает получше познакомиться друг с другом.

— Вы уже знакомы, Нерина, — напомнил он ей. — Так что действуй.

Мандореллен, бряцая доспехами, опустился на колени перед баронессой.

— Ты согласна взять меня в мужья, Нерина? — спросил он.

Она беспомощно воззрилась на него.

— У меня не было времени, мой господин, чтобы обдумать ответ.

— Попробуй сказать «да», Нерина, — предложил Гарион.

— Это твой приказ, господин мой?

— Да, если хочешь.

— Тогда я должна повиноваться. Я беру вас в мужья, господин Мандореллен, всем сердцем.

— Замечательно, — улыбнулся Гарион, потирая руки. — Поднимайся, Мандореллен, и пошли в церковь. Найдем священника и к ужину завершим все формальности.

— Нельзя так торопиться, это неприлично, мой господин, — упавшим голосом произнесла Нерина.

— Очень даже можно. Мне пора возвращаться в Риву, и я не уеду до тех пор, пока вы не поженитесь. Здесь, в Арендии, могут снова возникнуть проблемы, если кто-нибудь не проследит за порядком.

— Но ведь я не одета подобающим образом, ваше величество, — возразила Нерина, оглядывая свое черное платье. — Не пойду же я под венец в трауре!

— А я, — подал голос Мандореллен, — все еще не снял доспехи. Нельзя венчаться в стальной одежде.

— Мне нет ни малейшего дела до того, что на вас надето, — сообщил им Гарион. — Важно, что у вас в сердце, а не на теле.

— Но… — сказала Нерина. — У меня даже нет вуали.

Гарион окинул ее пристальным взглядом. Потом быстро оглядел комнату, поднял с ближайшего стола кружевную салфеточку и нацепил ее баронессе на голову.

— Очаровательно, — пробормотал он. — Еще что-нибудь?

— Кольцо? — нерешительно произнес Лелдорин. Гарион, повернувшись, осуждающе поглядел на него.

— И ты тоже? — сказал он.

— Но у них действительно должно быть кольцо, — оправдываясь, произнес Лелдорин.

На мгновение задумавшись, Гарион сконцентрировал волю и вылепил из воздуха золотое кольцо.

— Подойдет? — спросил он, протягивая им его.

— А кто меня будет сопровождать? — спросила Нерина тихим, дрожащим голосом. — Знатной даме не подобает венчаться, если рядом нет женщины соответствующего положения, которая могла бы поддержать и приободрить ее.

— Иди приведи кого-нибудь, — приказал Гарион Лелдорину.

— Кого же я могу найти? — беспомощно спросил тот.

— Мне все равно. Приведи в церковь какую-нибудь даму благородного происхождения, даже если придется притащить ее за волосы.

Лелдорин опрометью выскочил из комнаты.

— Что-нибудь еще? — спросил Гарион у Мандореллена и Нерины, уже начиная терять терпение.

— Положено, чтобы жениха сопровождал близкий друг, — напомнил ему Мандореллен.

— Там будет Лелдорин, — сказал Гарион. — Да и я тоже. Мы не позволим тебе упасть в обморок или сбежать.

— А можно мне хотя бы маленький цветочек? — жалобно попросила Нерина.

— Конечно, — ответил Гарион с деланной галантностью. — Протяни руку. — Тут он начал быстро, одну за другой, вытаскивать из пустого пространства лилии и совать их в руку ошеломленной даме. — Цвет подходит, Нерина? — спросил он. — Если хочешь, я могу их перекрасить — может, в сиреневый, или бордовый, или, может, тебе подошел бы ярко-голубой.

И тут Гарион наконец понял, что так они ни к чему ни придут. Эти двое все время будут выискивать новые предлоги для отсрочки. Они привыкли жить, храня в сердце глубокую печаль своей взаимной любви, что не хотели — а может, и не могли — отказаться от этой приятной муки. Только он один может положить этому конец. Зная, что выглядит несколько театрально, но учитывая особенности восприятия действующих лиц, Гарион выхватил меч.

— Мы все сейчас идем прямо в церковь, — объявил он, — и вас там поженят. — Он указал мечом на покореженную дверь. — Пошли! — скомандовал он.

И таким образом счастливо завершилась одна из величайших в мире историй трагической любви. Мандореллен и его Нерина обвенчались в тот же день, и Гарион в буквальном смысле стоял у них над душой со своим пылающим мечом в руках.

Короче говоря, Гарион был вполне доволен собой и тем, как ему удалось разобраться в столь запутанной ситуации. На следующее утро он вернулся в Риву в весьма благодушном настроении.

<p>Глава 10</p>

— Ну вот, — рассказывал Гарион, сидя рядом с Сенедрой в их голубой гостиной вечером . того же дня, — когда мы вернулись в замок Мандореллена и сказали, что они могут пожениться, Нерина сразу же нашла массу возражений.

— Я всегда думала, что она его любит, — сказала Сенедра.

— Любит, но после того, как она все годы была главным действующим лицом этой трагедии, ей стало жаль расставаться с этой ролью. Она никак не могла выбросить из головы мысли о благородном страдании.

— Не издевайся, Гарион. Сердце женщины — загадка.

— У меня от этих арендийцев голова болит. Сначала она навязала ему приданое — и немалое.

— Ну, это вроде разумно.

— Особенно если принять во внимание, что платить за него пришлось мне.

— Тебе? С какой стати?

— Ты забыла, что я ее опекун? Несмотря на ее высокопарный стиль и все эти «господин мой», торгуется она почище драснийского купца. Когда мы наконец сошлись в цене, мой кошелек успел изрядно похудеть. И еще ей понадобилось формальное письменное согласие, и вуаль, и дама для сопровождения, и кольцо, и цветы. А я с каждой минутой все больше выходил из себя.

— Ты ни о чем не забыл?

— Вроде бы нет.

— А разве Мандореллен не сделал ей предложения? — Сенедра наклонилась вперед, ее лицо приняло сосредоточенное выражение. — Я уверена, что она стала бы на этом настаивать.

— Ты права, я об этом чуть не забыл. Она печально покачала головой.

— Ах, Гарион, — осуждающе произнесла она.

— Это было раньше — сразу после торговли о приданом. В общем, он сделал ей предложение, а я заставил ее согласиться, и тогда…

— Погоди минутку, — прервала его Сенедра, подняв вверх маленькую ручку. — Не торопись-ка. Что именно он сказал при этом?

Гарион почесал за ухом.

— Я, кажется, забыл, — признался он.

— Попытайся вспомнить, — настаивала она. — Пожалуйста.

— Значит, так, — задумался он, уставившись на резные балки потолка. — Сначала она возражала против того, чтобы он делал предложение до того, как они «получше познакомятся», по ее выражению. По-моему, она имела в виду все эти свидания в уединенных местах и любовные послания, цветы и нежные взгляды.

Сенедра бросила на него быстрый взгляд исподлобья.

— Ты знаешь, иногда ты кого угодно можешь вывести из себя. У тебя чуткости не больше, чем у деревянного чурбана.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Не важно. Расскажи мне, что произошло потом.

— Ну, я и выложил ей напрямик, что не потерплю всей этой чепухи. Я сказал, что они уже давно знакомы и пора с этим покончить.

— Ты был просто очарователен, — саркастически заметила она.

— Сенедра, да в чем же дело?

— Не важно. Продолжай. Вечно ты тянешь кота за хвост.

— Я? Это ты меня все время перебиваешь.

— Да рассказывай же, Гарион. Он пожал плечами.

— Да вот, собственно, почти и все. Он сделал ей предложение, она согласилась; потом я повел их в церковь.

— Слова, Гарион, — настаивала она. — Слова. Что именно он сказал?

— Ничего потрясающего. Что-то вроде «ты согласна взять меня в мужья, Нерина».

— Ах, — проговорила Сенедра дрогнувшим голосом. Он поразился, увидев слезы у нее на глазах.

— Да в чем же дело? — спросил он.

— Не важно, — ответила она и вытерла глаза тонким носовым платком. — А что она ответила?

— Она сказала, что у нее не было времени, чтобы обдумать ответ, поэтому я приказал ей согласиться.

— И?..

— Она сказала: «Я беру вас в мужья, господин Мандореллен, всем сердцем».

— Ах, — снова проронила Сенедра и опять поднесла платок к покрасневшим глазам. — Как это прекрасно.

— Ну, если ты так считаешь, — сказал он. — Мне это показалось слишком затянутым.

— Иногда ты просто безнадежен, — произнесла она. Затем грустно вздохнула. — Мне никогда не делали формального предложения.

— Разумеется, делали, — возмущенно произнес он. — Разве ты не помнишь всю эту церемонию, когда вы с толнедрийским послом вошли в Тронный зал?

— Это я тебе делала предложение, Гарион, — напомнила она ему, тряхнув золотыми кудрями. — Я предстала перед твоим троном и спросила тебя, согласен ли ты взять меня в жены. Ты согласился, и на этом все завершилось. Меня ты никогда об этом не просил.

Он, нахмурив брови, задумался.

— Не может быть, чтобы не просил.

— Никогда.

— Ну, раз уж мы поженились, значит, это не так уж и важно, правда?

Лицо молодой женщины окаменело. Он перехватил ее застывший взгляд.

— Ну неужели же это так важно, Сенедра? — спросил он у нее.

— Да, Гарион. Важно. Он вздохнул.

— Ну ладно. Придется мне это сделать.

— Что сделать?

— Предложение. Выходи за меня замуж, Сенедра.

— Это все, на что ты способен?

Он окинул ее долгим, внимательным взглядом. Надо признаться, что вид у нее был очень соблазнительный. Одетая в бледно-зеленое платье, все в оборочках и кружавчиках, она сидела на стуле, выпрямив спину, капризно прикусив губу. Гарион поднялся с места, подошел к ней и элегантно опустился на колени. Взяв ее маленькую ручку в свои ладони, он испытующе заглянул ей в лицо, пытаясь изобразить то безграничное обожание, которое было написано на лице Мандореллена, когда он делал предложение прекрасной Нерине.

— Согласны ли вы, ваше императорское величество, взять меня в мужья? — спросил он. — Я почти ничего не могу предложить вам, кроме честного, любящего сердца и вечной преданности.

— Ты что, смеешься надо мной? — с подозрением спросила Сенедра.

— Нет, — сказал он. — Ты хотела официального предложения, вот я тебе его и сделал. Ну?

— Что «ну»?

— Ты согласна выйти за меня замуж? Она лукаво поглядела на него, глаза ее сверкнули. Затем она нежно взъерошила ему волосы.

— Я подумаю, — ответила Сенедра.

— Что значит — подумаешь?

— Кто знает? — кокетливо сказала она. — Может, найдутся претенденты получше. Поднимайся, Гарион. Если ты так и будешь стоять на полу, твои штаны отвиснут на коленях.

Он поднялся на ноги.

— Ох уж эти женщины! — воскликнул он, театрально заламывая руки.

Сенедра наградила его одним из тех быстрых, исподлобья, взглядов, от которых, пока он не раскусил, что это просто притворство, у него всегда слабели колени.

— Разве ты меня больше не любишь? — спросила она дрожащим голосом, изображая маленькую девочку.

— Послушай, мы ведь договорились, что это больше не повторится?

— Но это же особый случай, дорогой, — ответила она. А затем, рассмеявшись, соскочила со стула и обвила руками его шею. — Ах, Гарион, — смеясь проговорила она. — Я безумно тебя люблю.

— Надеюсь, что так оно и есть, — произнес он и, крепко обняв свою драгоценную жену, поцеловал ее в губы.

На следующее утро, одевшись довольно небрежно, Гарион постучал в дверь личных покоев Сенедры.

— Да? — откликнулась она.

— Это Гарион, — сказал он. — Можно мне войти? Воспитание Полгары не прошло для него бесследно. В Сендарии ему так прочно привили хорошие манеры, что, даже будучи королем, он всегда спрашивал разрешения прежде, чем войти к кому-нибудь в комнату.

— Конечно, — ответила она.

Отворив дверь, он оказался в комнате, сплошь отделанной драпировками из розового атласа и светло-зеленого бархата. Арелл, любимая фрейлина Сенедры, смущенно поднялась со стула и склонилась в реверансе. Арелл была племянницей сенешаля Бренда, дочерью его младшей сестры. Она представляла собой образец алорийской женской красоты — высокая, светловолосая и полногрудая, с обернутыми вокруг головы косами, глубокими голубыми глазами и нежно-молочным цветом кожи. Они с Сенедрой стали близкими подругами и много времени проводили вместе, шепчась и хихикая. Арелл всегда густо краснела, когда в комнату заходил Гарион. Он не мог понять почему, но втайне подозревал, что Сенедра рассказывает своей фрейлине кое-какие интимные подробности их супружеской жизни, которые следовало бы держать при себе.

— Я отправляюсь в город, — сказал Гарион своей жене. — Тебе что-нибудь нужно?

— Я предпочитаю сама ходить по магазинам, — ответила Сенедра, расправляя складки на своем атласном утреннем платье. — Все равно ты купишь что-нибудь не то.

Он хотел было ей на это ответить, но передумал.

— Как хочешь. Увидимся за обедом.

— Как прикажет мой господин, — ответила Сенедра, делая вид, будто опускается на колени.

— Прекрати.

Она состроила ему гримаску, а потом вдруг подбежала, обвила руками за шею и поцеловала. Гарион повернулся к Арелл.

— Моя госпожа, — поздоровался он, вежливо поклонившись.

Арелл, стоявшая поодаль, наблюдала за супругами с откровенным интересом и, как показалось Гариону, с некоторым ехидством. В ответ на приветствие своего государя она снова вспыхнула и сделала реверанс.

— Ваше величество, — с уважением произнесла фрейлина.

Покидая личные покои королевы, Гарион пытался догадаться, что же такого Сенедра поведала Арелл, что вызывает все эти румянцы и странные взгляды. Он был, однако, искренне благодарен этой светлово лосой девушке. После вмешательства тетушки Пол, которой удалось положить конец размолвке, причинившей королевской чете так много страданий, Сенедра снова стала покушаться на все свободное время Гариона. И только Арелл, эта светловолосая красавица, умела увлечь беседой и разными женскими заботами несколько взбалмошную королеву, что позволяло Гариону заниматься своими делами и не ощущать при этом чувство вины. В общем, он понял, что быть женатым — дело неплохое, но иногда Сенедра немного пережимает.

В коридоре его поджидал второй сын Бренда, Кейл, державший в руке лист пергамента.

— Думаю, что это заслуживает вашего незамедлительного внимания, ваше величество, — церемонно произнес он.

Кейл был настоящим воином, высоким, широким в плечах, как и его отец и братья, к тому же он отличался недюжинным умом, образованностью, сдержанностью и благоразумием и достаточно много знал о Риве и ее гражданах, чтобы разбираться в ворохе прошений, жалоб и предложений, отделяя действительно важное от незначительного. Когда Гарион впервые сел на престол, он сразу понял, что ему необходим человек для управления штатом чиновников, и выбор естественным образом пал на Кейла. Ему было года двадцать четыре, он носил аккуратно подстриженную каштановую бороду. Результатом долгих часов, проведенных над книгами и документами, стали слегка прищуренные глаза и глубокая складка между бровями. Поскольку они с Гарионом много работали вместе, то вскоре сделались добрыми друзьями. Гарион высоко ценил советы Кейла и всегда прислушивался к его суждениям.

— Это серьезно? — спросил он, беря в руки пергамент и пробегая по нему глазами.

— Может оказаться, что да, ваше величество, — ответил Кейл. — Спор идет о владении одной долиной. Обе семьи, вовлеченные в него, довольно могущественны, и мне кажется, что нам следует поскорее уладить это дело, пока оно не зашло слишком далеко.

— Есть у какой-нибудь из сторон неоспоримые доказательства на право собственности? Кейл покачал головой.

— Обе семьи уже несколько веков сообща пользуются этой землей. Однако в последнее время между ними возникли какие-то трения.

— Понятно, — кивнул Гарион. Он задумался. — Что бы я ни решил, или одна сторона, или другая обязательно останется в претензии, так?

— Весьма вероятно, ваше величество.

— Ладно. Пускай лучше они обе будут недовольны. Сочини что-нибудь вроде официальной декларации о том, что их долина теперь принадлежит мне. Пускай они рвут и мечут, а через недельку я разделю эту землю точно посередине и дам каждой семье по половине. Они так разозлятся на меня, что забудут о своей вражде. Я не хочу, чтобы этот остров превратился в новую Арендию.

Кейл рассмеялся.

— Очень практичное решение, Белгарион, — сказал он.

Гарион лукаво улыбнулся ему в ответ.

— Ты забыл, что я вырос в Сендарии? А там хитроумие и практичность ценятся как высшие добродетели. И еще — оставь в центре долины полосу земли шириной в сотню ярдов. Назови это государственной землей и запрети этим склочникам, ступать на нее. Тогда они не столкнутся лбами на границе. — Он отдал пергамент Кейлу и последовал дальше по коридору, весьма довольный собой.

В то утро дела в городе привели его в лавку одного знакомого молодого стеклодува, искусного ремесленника по имени Джоран. Предлогом для визита послужила покупка набора хрустальных кубков, заказанного им в подарок Сенедре. Но истинная его цель была, однако, гораздо серьезнее. Будучи воспитан среди низкого сословия, Гарион прекрасно знал, что нужды и чаяния простого народа редко удостаиваются внимания тех, кто сидит на троне. Ему было просто необходимо иметь в городе пару ушей — не затем, чтобы шпионить и вынюхивать, подслушивая разглагольствования подвыпивших горожан, а чтобы иметь ясную, непредвзятую картину реальных нужд своего народа. Для исполнения этой задачи он выбрал Джорана.

Осмотрев кубки, мужчины удалились в небольшое помещение в подсобной части лавки Джорана.

— Я получил твою записку, как только вернулся из Арендии, — сказал Гарион. — Неужели дела и в самом деле так плохи?

— Боюсь, что да, ваше величество, — отвечал Джоран. — Налоговая система не продумана, и это вызывает массу нареканий.

— По-видимому, в мой адрес?

— А кто у нас король в конце концов?

— Спасибо, — сухо произнес Гарион. — Чем же в первую очередь вызвано недовольство?

— Налоги — это изначально не самая приятная вещь, — заметил Джоран, — но их можно вынести, пока все платят одинаково. Людей раздражают привилегии.

— Привилегии? Как это?

— Дворяне освобождены от торгового налога. Разве ты не знал об этом?

— Нет, — ответил Гарион. — Не знал.

— Теоретически у дворян есть свои сословные обязанности — собирать и содержать войско и так далее. Но так было раньше, теперь времена изменились и государство само содержит армию. Однако если дворянин вздумает заняться торговлей, то не должен платить никаких налогов. Единственная разница между ним и другими купцами состоит в том, что ему посчастливилось родиться с титулом. У него такая же лавка, как и у меня, и занимаемся мы одним и тем же — только я должен платить налог, а он нет.

— Да, это несправедливо, — согласился Гарион.

— И что еще хуже, чтобы уплатить налог и не прогореть, мне приходится повышать цену, а дворянин может ее сбить и переманить к себе моих покупателей.

— С этим надо разобраться, — сказал Гарион. — Льготы мы отменим.

— Знати это не понравится, — предостерег его Джоран.

— Им и не должно все нравиться, — ответил Гарион.

— Вы очень справедливый король, ваше величество.

— Справедливость тут ни при чем, — возразил Гарион. — И сколько дворян в городе занимаются коммерцией?

Джоран пожал плечами.

— По моим подсчетам, несколько десятков.

— А сколько здесь всего купцов?

— Сотни.

— Так пускай меня лучше ненавидит пара десятков человек, чем несколько сотен.

— Я об этом не подумал, — признался Джоран.

— А мне вот приходится, — с горечью ответил Гарион.

На следующей неделе с Моря Ветров подул пронизывающий шквальный ветер, принеся на скалистый остров слякотную осеннюю погоду. Ривский климат никак нельзя было назвать мягким и приятным, а этим летом так часто штормило, что риванцы уже свыклись с непрекращающимся косым дождем. Однако Сенедра выросла на юге, под безоблачным небом Тол-Хонета, и от сырой прохлады, проникавшей в цитадель всякий раз, когда небо серело и набухало от сырости, у нее портилось настроение. Обычно она пережидала непогоду, уютно устроившись в зеленом бархатном кресле у огня, укрывшись теплым одеялом, с чашкой горячего чая в руках и читала какую-нибудь толстенную книжку — как правило, арендийский роман, подробно повествующий о сказочно галантных рыцарях и томно вздыхающих дамах, которым постоянно угрожало какое-нибудь злодейство. Однако, если ненастье затягивалось, она обычно откладывала книгу и отправлялась на поиски других развлечений.

Однажды поздним утром, когда ветер завывал в дымоходе, а ветер хлестал по стеклам, Сенедра заглянула в кабинет, где Гарион внимательно изучал подробный доклад о производстве шерсти на королевских землях на Севере. На плечах у маленькой королевы была отделанная горностаем зеленая бархатная накидка. Выражение ее лица не предвещало ничего хорошего.

— Чем занимаешься? — спросила она.

— Читаю про шерсть, — ответил он.

— Зачем?

— Думаю, что мне следует об этом знать. Все кругом с такими серьезными физиономиями рассуждают о шерсти. Кажется, для них это очень важно.

— Тебя и в самом деле это занимает?

Гарион пожал плечами.

— Это помогает разобраться со счетами. Сенедра прошла к окну и поглядела на дождь.

— Неужели это никогда не кончится? — воскликнула она наконец.

— Возможно, со временем.

— Я, пожалуй, пошлю за Арелл. Мы спустимся. в город и пройдемся по лавкам.

— На улице довольно сыро, Сенедра.

— Я могу надеть плащ, от небольшого дождичка я не растаю. Дай мне, пожалуйста, денег.

— Я тебе вроде только на прошлой неделе давал.

— Я их потратила. Мне нужно еще.

Гарион отложил доклад в сторону и подошел к стоявшему у стены тяжелому шкафу. Вынув ключ из кармана камзола, он отпер шкаф и выдвинул верхний ящик. Сенедра подошла поближе и с любопытством заглянула внутрь. Ящик был до половины заполнен монетами — золотыми, серебряными и медными, перемешанными в одну кучу.

— Откуда у тебя все это? — воскликнула она.

— Да вот, получаю время от времени, — ответил он. — Не носить же мне их с собой — так что я их туда и бросаю. Я думал, ты об этом знаешь.

— Откуда же мне знать? Ты ведь ничего не рассказываешь. Сколько там у тебя? Он пожал плечами.

— Понятия не имею.

— Гарион! — Она была явно шокирована. — Ты их даже не считал?

— Нет. А что, надо?

— Ты явно не толнедриец. Но это же ведь не вся королевская казна?

— Нет. Казна хранится в другом месте. А это так, на личные расходы.

— Их надо пересчитать, Гарион.

— У меня, право же, нет на это времени, Сенедра.

— Тогда я этим займусь. Ну-ка, вытащи ящик и поставь его на стол.

Он послушался, слегка поворчав на то, что не королевское это дело — ворочать тяжести, а потом встал за спиной Сенедры и с интересом наблюдал, как она считает деньги. Гарион и представить не мог, какое истинное удовольствие можно получать, перебирая монеты и складывая их в столбики. Сенедра сама вся сияла, словно новенькая монетка, ее ручки ловко сортировали разномастные кружочки. Несколько монеток оказались потускневшими, и тогда она, прервав счет, тщательно отполировала их носовым платком.

— Ты вроде бы собиралась в город, — напомнил ей Гарион, присаживаясь за другой край стола.

— Не сегодня, пожалуй.

Сенедра продолжала увлеченно считать. На лоб ей все время падал непослушный завиток, который она, не отвлекаясь от своего занятия, сдувала прочь. При этом у нее был такой серьезный вид, что Гарион невольно засмеялся.

Она резко вскинула голову.

— Что здесь такого смешного? — сердито спросила она.

— Ничего, дорогая, — ответил он и снова погрузился в работу под аккомпанемент веселого перезвона.

Лето подходило к концу, а известия с южных широт продолжали радовать Гариона. Король Ургит в Хтол-Мургосе отступил еще дальше в горы, и продвижение войска маллорейского императора Каль Закета еще более замедлилось. Маллорейская армия понесла значительные потери при первых же попытках преследовать мургов в скалистой местности, что несколько остудило пыл ее военачальников. Гарион с огромным удовлетворением получил новости об этом наступившем на юге затишье.

Уже близилась осень, когда из Алгарии пришло сообщение о том, что двоюродная сестра Гариона Адара подарила Хеттару второго сына. Сенедра пришла в дикий восторг и глубоко запустила руку в денежный ящик Гариона, чтобы купить подходящие подарки для матери и для ребенка.

Но в начале осени до них дошло, однако, не столь радостное известие. В печальных выражениях генерал Вэрен сообщал о том, что здоровье отца Сенедры, императора Рэн Боуруна XXIII, резко пошатнулось, и советовал им поторопиться в Тол-Хонет. К счастью, небо было ясным, и корабль, на котором отправились в путь ривский король и его безутешная маленькая жена, легко бежал по волнам, подгоняемый крепким ветерком. Через неделю они добрались до Тол-Хорба, расположенного в широком устье Недраны, и двинулись вверх по реке к толнедрийской столице Тол-Хонету.

Не успели они пройти и нескольких миль, как корабль их встретила флотилия белых и золотых барж, которые сопровождали их до самого Тол-Хонета. На баржах толпились юные толнедрийки, они разбрасывали лепестки роз по водной глади Недраны и приветствовали принцессу империи традиционными песнопениями.

Гарион стоял рядом с Сенедрой на палубе корабля, слегка нахмурившись.

— Мне думается, эти приветствия не совсем уместны, — сказал он.

— Таков обычай, — объяснила ему Сенедра. — Членов императорской семьи всегда сопровождает почетный эскорт.

Гарион прислушался к словам песни.

— В Толнедре что, ничего не слышали о твоем замужестве? — спросил он. — Они приветствуют принцессу империи, а не ривскую королеву.

— Мы — провинциальный народ, Гарион, — объяснила Сенедра. — В глазах толнедрийцев принцесса империи гораздо важнее, чем королева какого-то далекого острова.

Песнопения сопровождали их на всем пути вверх по реке. Едва показались белые стены Тол-Хонета, с крепостных стен раздались звуки фанфар. На мраморной набережной почетных гостей встречал отряд легионеров в блестящих шлемах с развевающимися на них перьями и с алыми знаменами в руках, чтобы по широким улицам столицы эскортировать к императорскому дворцу. Генерал Вэрен, профессиональный военный, человек плотного телосложения с коротко подстриженными курчавыми волосами и заметной хромотой, встретил их у дворцовых ворот. Он был мрачнее тучи.

— Мы не опоздали, дядюшка? — спросила Сенедра с ноткой испуга в голосе.

Генерал кивнул, затем заключил маленькую королеву в объятия.

— Тебе понадобится все твое мужество, Сенедра, — сказал он ей. — Твой отец серьезно болен.

— Есть какая-нибудь надежда? — спросила она упавшим голосом.

— Надежда всегда есть, — ответил Вэрен, но уверенности в его словах не было.

— Могу я его теперь видеть?

— Конечно. — Генерал хмуро поглядел на Гариона. — Ваше величество, — кивнув, произнес он.

— Ваше высочество, — ответил Гарион, вспомнив, что хитроумный отец Сенедры несколько лет назад, «усыновил» Вэрена, и, следовательно, тот являлся наследником императорской короны.

Вэрен, прихрамывая, провел их по мраморным коридорам огромного дворца в уединенное крыло к двери, по обе стороны которой стояли на страже легионеры в сверкающих латах. Появился Морин, камергер императора, облаченный в коричневую мантию. Морин заметно состарился с того времени, когда Гарион видел его в последний раз, и у него на лице ясно читалось беспокойство о слабеющем императоре.

— Морин, дорогой, — сказала Сенедра, порывисто обнимая лучшего друга своего отца.

— Маленькая моя Сенедра, — нежно произнес он в ответ. — Я так рад, что ты успела. Он все время тебя зовет. Он знает, что ты должна приехать, и, кажется, только на этом и держится.

— Он в сознании? Морин кивнул:

— Часто дремлет, но сознания еще не терял.

Сенедра отстранила его, расправила плечи и старательно изобразила на лице ясную оптимистичную улыбку.

— Хорошо, — сказала она. — Давайте зайдем.

Рэн Боурун лежал на широкой кровати под золотистым балдахином. Он никогда не обладал внушительной фигурой, а болезнь сделала его похожим на скелет. На бледном, осунувшемся лице императора резко выделялся заострившийся нос. Рэн Боурун лежал с закрытыми глазами, каждый вдох давался ему с трудом.

— Отец? — едва слышно, почти шепотом проговорила Сенедра.

Император приоткрыл один глаз.

— Ну, — раздраженно произнес он, — наконец-то явилась.

— Я выехала сразу же, как только узнала о твоей болезни, — сказала она ему, наклоняясь к постели, чтобы поцеловать его в щеку.

— Все равно, ты заставила себя долго ждать, — проворчал он.

— Но теперь, когда я приехала, давай подумаем, как тебе, помочь.

— Не надо меня успокаивать, Сенедра. Мои врачи от меня отказались.

— Да что они понимают? Мы, Боуруны, никогда не умрем.

— Неужели кто-то издал такой указ без моего ведома? — Император поглядел через плечо дочери на своего зятя. — Прекрасно выглядишь, Гарион, — сказал он. — И пожалуйста, не трать даром времени на уверения о том, как прекрасно я выгляжу.

— Да уж, выглядишь ты, прямо скажем, не блестяще, — ответил Гарион.

Рэн Боурун в ответ оскалил зубы в усмешке. Затем снова обратился к дочери.

— Ну что, Сенедра, — довольным голосом сказал он, — из-за чего мы сегодня с тобой подеремся?

— Подеремся? Кто сказал, что мы собираемся драться?

— Мы всегда с тобой деремся. Я давно этого ждал. Я не припомню по-настоящему хорошей драки с того раза, когда ты украла моих легионеров.

— Одолжила, отец, — автоматически поправила она.

— Ты так это называешь? — Он лукаво подмигнул Гариону. — Жаль, что тебя там не было, — хихикнул он. — Эта девчонка довела меня до припадка, а потом стянула все мое войско, пока я бился в судорогах с пеной у рта.

— Одолжила! — воскликнула Сенедра.

Рэн Боурун снова захихикал, но смех перешел в раздирающий горло кашель. Когда приступ миновал, он закрыл глаза и задремал, пока Сенедра стояла, наклонившись над ним.

Приблизительно через четверть часа в комнату неслышно вошел Морин с маленьким пузырьком и серебряной ложечкой.

— Время принимать лекарство, — обратился он к Сенедре. — Не думаю, чтобы это здорово помогало, но мы все равно следуем предписаниям врачей.

— Это ты, Морин? — спросил император, не открывая глаз.

— Да, Рэн Боурун.

— Из Тол-Рейна что-нибудь слышно?

— Да, ваше величество.

— Что они говорят?

— Боюсь, что и там сезон уже тоже закончился.

— Но хоть одно-то дерево с ягодами должно было где-нибудь остаться, — устало произнес император.

— Его величество пожелал отведать свежих ягод, — объяснил Морин Сенедре и Гариону.

— Не просто каких-нибудь ягод, Морин, — прохрипел Рэн Боурун. — Вишен. Я хочу вишен. Тому, кто сейчас принесет мне спелых вишен, я готов пожаловать титул Великого герцога.

— Не капризничай, отец, — принялась увещевать его Сенедра. — Вишни уже два месяца как отошли. Хочешь съесть вкусный спелый персик?

— Я не хочу персиков. Я хочу вишен!

— Но где ж их взять, если на дворе осень.

— Разве дождешься чего-нибудь от слуг, если родная дочь не хочет мне услужить, — обвинил он Сенедру.

Гарион наклонился вперед и, прошептав на ухо жене: «Я сейчас вернусь», вместе с Морином вышел из комнаты. В коридоре им встретился генерал Вэрен.

— Ну как он? — спросил генерал.

— Капризничает, — ответил Гарион. — Вишен хочет.

— Я знаю, — вздохнул Вэрен. — Он уже две недели их просит. Это очень похоже на Боуруна — требовать невозможного.

— Здесь в саду растут вишневые деревья?

— Да, есть пара штук. А что?

— Мне надо бы с ними поговорить, — как ни в чем не бывало объяснил Гарион.

Вэрен бросил на него подозрительный взгляд. — В этом нет ничего аморального, — заверил его Гарион.

Вэрен махнул рукой и отвернулся. — Прошу тебя, Белгарион, — проговорил он страдальческим голосом, — не пытайся мне это объяснить. Я даже слышать об этом не хочу. Если ты хочешь это сделать, то делай поскорее, но только не пытайся, пожалуйста, убедить меня, будто это естественно и нормально.

— Ладно, — согласился Гарион. — Так как пройти в сад?

Все оказалось легче легкого. Гарион много раз видел, как Белгарат-волшебник проделывал нечто подобное. Не прошло и десяти минут, как он уже стоял в коридоре у комнаты больного с корзиночкой темно-бордовых вишен.

Вэрен взглянул на ягоды, но ничего не сказал. Гарион тихонько отворил дверь и вошел внутрь.

Рэн Боурун сидел на постели, опираясь на подушки.

— Не понимаю, почему бы и нет, — говорил он Сенедре. — Почтительная дочь уже давно подарила бы отцу с полдюжины внуков.

— Успеется, отец, — ответила она. — Почему всех это так беспокоит?

— Потому что это важно, Сенедра. Даже ты не настолько глупа, чтобы… — Он оборвал себя на полуслове, недоверчиво глядя на корзинку в руке Гариона. — Где ты это взял? — спросил он.

— Не думаю, чтобы тебе было это очень интересно, Рэн Боурун. Почему-то толнедрийцев подобные вещи приводят в расстройство.

— Не из воздуха же ты их вылепил? — с подозрением спросил император.

— Нет. Я просто кое о чем попросил деревья в вашем саду. Они с радостью согласились мне помочь.

— За какого потрясающего парня ты вышла замуж, Сенедра! — воскликнул Рэн Боурун, жадно пожирая вишни глазами. — Поставь-ка их сюда, мой мальчик.

Сенедра наградила своего мужа ослепительной улыбкой, взяла у него корзиночку и поставила рядом с отцом. Потом рассеянно взяла одну ягодку и положила ее в рот.

— Сенедра! Прекрати лопать мои вишни!

— Я просто проверяю, спелые они или нет, отец.

— И болвану ясно, что они спелые, — сказал Рэн Боурун, вцепившись в корзинку. — Если хочешь вишен, пойди и нарви сама. — Он не спеша выбрал самую сочную ягоду. — Восхитительно, — произнес он, причмокивая и щурясь от наслаждения.

— Только зачем выплевывать косточки на пол, отец? — упрекнула его Сенедра.

— Мой пол, хочу — и плюю на него, — огрызнулся он. — И вообще ты ничего не понимаешь. В этом вся прелесть — выплевывать косточки.

Он съел еще несколько вишен.

— Не будем обсуждать, откуда они взялись, Гарион, — великодушно сказал он. — Строго говоря, это противозаконно — заниматься колдовством в Толнедрийской империи, но можно разочек закрыть на это глаза.

— Спасибо, Рэн Боурун, — улыбнулся Гарион. — Я тебе очень благодарен.

Ополовинив корзинку, император удовлетворенно вздохнул.

— Мне уже лучше, — сказал он. — Севенна обычно приносила мне вишни в такой же корзине.

— Моя мама, — сказала Сенедра Гариону. Взгляд Рэн Боуруна затуманился.

— Я так по ней тоскую, — тихо произнес он. — Жить с ней было невыносимо, но я с каждым днем по ней все больше тоскую.

— Я ее плохо помню, — задумчиво проговорила Сенедра.

— А я помню ее очень хорошо, — сказал Рэн Боурун. — Я бы всю империю отдал за то, чтобы еще хоть разок с ней увидеться.

Сенедра взяла его изможденные руки в свои и вопросительно поглядела на Гариона.

— Ты можешь? — Глаза ее были влажными от слез.

— Я не совсем уверен, — в замешательстве ответил он. — Я, кажется, знаю, как это делается, но я никогда не видел твоей матери, и мне надо бы… — Он замолчал, собираясь с мыслями. — Вот тетушка Пол смогла бы, но… — Гарион подошел к постели умирающего императора. — Попробуем, — сказал он, взяв за руки Сенедру и ее отца.

Это оказалось невероятно трудно. Память Рэн Боуруна была затуманена возрастом и долгой болезнью, а у Сенедры сохранились только отрывочные воспоминания о матери. Гарион сконцентрировался и сосредоточил всю свою волю. На лбу его выступили капельки пота, когда он напряженно пытался соединить все эти зыбкие воспоминания в единый образ.

Свет, проникавший сквозь тонкие занавески на окнах, потускнел, как будто на солнце нашло облачко, раздался негромкий звон, словно где-то залились золотые колокольчики. Комната вдруг наполнилась едва уловимым лесным ароматом — запахом мха, листьев и хвои. Стало еще темнее, а звон и запах сделались ощутимее.

А затем у изножья постели умирающего императора возникло неясное, окутанное дымкой свечение. Оно становилось все ярче, пока не возник зримый образ Севенны. Она была немного выше своей дочери, но Гарион сразу же понял, почему Рэн Боурун так обожал свое единственное дитя. У любимой жены императора были такие же прекрасные волосы, рассыпающиеся непослушными кудрями, оливковая, с золотистым отливом кожа и такие же огромные зеленые глаза, светившиеся любовью.

Севенна медленно обошла вокруг кровати, и тут Гарион увидел, откуда исходил звон колокольчика. В ушах у Севенны были золотые сережки в форме желудя, так нравившиеся ее дочери, внутри которых всякий раз, когда она поворачивала голову, мелодично позвякивали два крошечных язычка. Гариону вдруг ни с того ни с сего пришло на ум, что точно такие же сережки лежат у его жены на туалетном столике в Риве.

Севенна протянула руку к мужу. На лице Рэн Боуруна появилось удивление, на глаза навернулись слезы. «Севенна», — произнес он дрожащим голосом, силясь оторвать голову от подушки. Он высвободил свою трясущуюся руку из руки Гариона и потянулся к ней. На мгновение, казалось, их руки соприкоснулись, а потом Рэн Боурун глубоко вздохнул, откинулся на подушки и жизнь покинула его.

Сенедра еще долго сидела, держа руку отца, а запах леса и эхо маленьких золотых колокольчиков постепенно исчезали из комнаты. В окне забрезжил свет. Наконец она поднялась и обвела комнату безразличным взглядом.

— Здесь, конечно, надо проветрить, — рассеянно произнесла она. — Может, срезать цветы, чтобы в воздухе был сладкий запах. — Она расправила покрывало на кровати и печально поглядела на тело отца. Затем повернулась к мужу. — Ах, Гарион, — простонала она, бросаясь в его объятия.

Гарион обнимал ее, гладил по волосам, успокаивал, как умел, и все это время смотрел на умиротворенное лицо императора Толнедры. Может, это была игра света, но ему казалось, что губы Рэн Боуруна тронуты нежной улыбкой.

<p>Глава 11</p>

Церемония похорон императора Рэн Боуруна XXIII из третьей династии Боурунов началась несколько дней спустя в храме Недры, бога-льва империи. Главной святыней храма было золотое изображение львиной головы. Перед алтарем стоял простой мраморный гроб, в котором лежал отец Сенедры, завернутый в золотую ткань. Просторное помещение, разделенное на нефы рядами колонн, было переполнено, все великие семьи Толнедры, забыв на время про распри и соперничество, пришли сюда, но не столько затем, чтобы воздать последний долг Рэн Боуруну, сколько для того, чтобы выставить напоказ свои роскошные одежды и драгоценности.

Гарион и Сенедра, оба в глубоком трауре, сидели в конце просторного зала. По мнению Гариона, процедура была чрезмерно затянута. По решению толнедрийских политиков, по этому печальному поводу должен был выступить представитель каждого знатного семейства. Речи эти, как подозревал Гарион, заготавливались заранее, все они были излишне цветисты и крайне утомительны, и во всех прослеживалась одна и та же мысль: хотя Рэн Боуруна больше нет, великая Толнедрийская империя продолжает жить. Многие выступавшие старались подчеркнуть собственные заслуги перед покойным императором.

Когда надгробные речи наконец завершились, к алтарю вышел одетый в белый хитон Верховный Жрец Недры, тучный мужчина с большим чувственным ртом. Перебирая события из жизни Рэн Боуруна, он произнес пространное нравоучение о том, какие преимущества дает богатство, если его умело использовать. Сначала Гариона шокировало, что Верховный Жрец выбрал подобную тему, но лица завороженно слушавших людей, столпившихся в храме, свидетельствовали о том, что проповедь о деньгах трогала толнедрийцев до глубины души.

Когда все эти бесконечные речи были закончены, императора положили рядом с его женой под мраморную плиту, в отведенной Боурунам части подземелья под храмом. Плакальщики возвратились в главный зал, чтобы выразить соболезнование семье умершего. Сенедра держалась хорошо, хотя была очень бледна. Один раз она слегка покачнулась, и Гарион протянул руку, чтобы поддержать ее.

— Не прикасайся ко мне! — прошипела она.

— Что? — удивился Гарион.

— Мы не имеем права выказывать признаки слабости в присутствии наших врагов. Я не собираюсь падать в обморок на потеху Хонетам, Хорбитам или Вордам. Мой отец восстал бы из могилы, если бы я это сделала.

Один за другим продолжали подходить члены всех знатных семей, чтобы выразить облаченной в черную соболиную мантию маленькой королеве Ривской свое глубокое и откровенно лживое сочувствие. Гариону все это казалось отвратительным. Его лицо становилось все более мрачным и суровым, что несколько подпортило радость великим герцогам, их женам и многочисленным подхалимам. Толнедрийцы боялись и уважали этого высокого, загадочного алорийского монарха, который, неизвестно откуда взявшись, прославился великими подвигами, занял Ривский престол и завоевал славу строгого, но справедливого правителя. Говорить дерзости в его присутствии представлялось им небезопасным.

Наконец Гариону все настолько опротивело, что он забыл даже про свое утонченное сендарийское воспитание и твердо взял жену за локоть.

— Давай уйдем отсюда, — обратился он к ней голосом, донесшимся до всех уголков храма, — а то здесь запахло тухлятиной.

Сенедра бросила на него быстрый взгляд, с царственным величием подняла голову, взяла его под руку, и они вместе прошествовали к огромным бронзовым дверям. Толпа в гробовом молчании расступилась перед ними.

— У тебя очень хорошо получилось, дорогой, — похвалила его Сенедра, когда они ехали в золоченой императорской карете обратно во дворец.

— Еще несколько минут, и я бы не сдержался, — ответил он. — Я либо должен был сказать, что обо всех них думаю, либо превратить всю эту свору в кротов.

— Какая восхитительная мысль! — воскликнула она. — Если хочешь, можем вернуться.

Когда через час во дворец прибыл генерал Вэрен, лицо его сияло откровенным злорадством.

— Белгарион, — произнес он с широкой усмешкой, — ты все-таки великий человек. Одним словом ты сумел смертельно обидеть почти всю знать северной Толнедры.

— Каким это словом?

— Тухлятина.

— Я очень сожалею.

— Не сожалей. Несколько грубовато, но зато в точку. Однако теперь у тебя появилось немало заклятых врагов.

— Этого еще не хватало, — хмуро проговорил Гарион. — Еще несколько лет, и у меня во всех концах света будут враги.

— Если у короля нет врагов, значит, он плохо делает свое дело, Белгарион. Только пустой человек может прожить жизнь, никого не обидев и не задев.

— Спасибо.

Был не совсем понятен нынешний статус генерала Вэрена. Его «усыновление» последним императором не имело под собой никакой законодательной основы. Претенденты на трон, ослепленные жаждой завладеть императорской короной, убедили себя, что он будет просто выступать в качестве распорядителя, пока вопрос не разрешится обычным порядком.

Сомнения сохранялись вплоть до дня официальной коронации, которая была назначена через два дня после похорон Рэн Боуруна. Когда генерал, прихрамывая, вошел в храм Недры, одетый в военную форму, а не в золотую мантию, которую разрешалось носить только императору, по толпе претендентов на престол прокатилось злорадное оживление. Казалось, что этот человек не собирается использовать свое временное возвышение. Возможно, придется потратиться на взятку, но титул императора Толнедры стоит того. Когда Вэрен, сверкая золотыми нагрудниками доспехов, приблизился к алтарю, его встретили широкими улыбками.

Тучный Верховный Жрец на мгновение наклонился к нему и прошептал что-то на ухо. Вэрен ответил, и лицо толстяка в белом хитоне вдруг резко побледнело. Трясясь крупной дрожью, он открыл стоявшую на алтаре хрустальную с золотом шкатулку и вынул оттуда усыпанную драгоценными камнями корону. Коротко подстриженную голову Вэрена умастили благовониями, и Верховный Жрец трясущимися руками поднял корону.

— Коронуется, — провозгласил он голосом, который от испуга почти что перешел в писк, — коронуется император Рэн Боурун XXIV, повелитель Толнедры.

На минуту в храме воцарилась тишина. Затем раздались протестующие вопли, по мере того как до собравшихся там людей доходил смысл происходящего. Но вопли быстро умолкли, когда толнедрийские легионы, построенные вдоль окаймлявших главное помещение храма колонн, с громким стальным скрежетом обнажили мечи. Сверкающие лезвия поднялись, салютуя новому императору.

— Да здравствует Рэн Боурун! — прогремело приветствие. — Да здравствует император Толнедры.

И на этом все закончилось.

В тот же вечер, когда Гарион, Сенедра и только что коронованный император собрались в отделанном малиновой драпировкой кабинете, освещенном золотистым мерцанием десятков свечей, Вэрен воскликнул:

— Внезапность так же важна в политике, как и в военном деле, Белгарион. Если противник не знает, что ты собираешься предпринять, он не сможет подготовиться к ответным действиям. — Теперь генерал в открытую носил золотую императорскую мантию.

— Да, разумно, — ответил Гарион, потягивая из кубка доброе толнедрийское вино. — Ты вместо мантии императора надел доспехи, и они до последней минуты ни о чем не догадывались.

— Все гораздо проще, — рассмеялся Вэрен. — Многие из этих дворян проходили !военную подготовку, а мы учим наших легионеров бросать кинжалы, и поскольку я стоял к ним спиной, то мне было спокойнее, когда мои лопатки защищал прочный стальной лист.

— Беспокойное это дело — заниматься в Толнедре политикой, верно?

Вэрен кивнул в знак согласия.

— Зато не соскучишься, — добавил он.

— Интересные у тебя понятия о забавах. В меня несколько раз бросали кинжалы, и что-то мне не было очень весело.

— Мы, Анадилы, всегда отличались своеобразным чувством юмора.

— Боуруны, дядя, — с достоинством поправила Сенедра.

— Что, дорогая?

— Теперь ты Боурун, а не Анадил, пора тебе начать себя вести соответствующим образом.

— Ты хочешь сказать, сделаться вспыльчивым? Это, право, не в моем характере.

— Если хочешь, Сенедра может давать тебе уроки, — предложил Гарион, с ухмылкой и нежно поглядев на жену.

— Что? — возмущенно воскликнула Сенедра, и голос ее повысился на целую октаву.

— Думаю, она могла бы меня этому обучить, — с улыбкой согласился Вэрен. — У нее всегда это хорошо получалось.

Сенедра, тоскливо вздохнув, поглядела на двух усмехающихся монархов. Затем изобразила на лице трагическое выражение.

— Что же мне, бедной девочке, делать? — спросила она дрожащим голосом. — Все меня обижают: и муж мой, и брат.

Вэрен растерянно заморгал.

— Знаешь, я как-то об этом не подумал. Значит, ты мне теперь сестра?

— Наверное, я переоценила твою сообразительность, дорогой братишка, — промурлыкала она. — Я знаю, что до Гариона все медленно доходит, но о тебе я думала лучше.

Гарион и Вэрен обменялись печальными взглядами.

— Ну что, господа, еще поиграем? — спросила Сенедра, в глазах ее сверкал огонек, а по губам блуждала лукавая улыбка.

В дверь легонько постучали.

— Да? — откликнулся Вэрен.

— Вас желает видеть господин Морин, ваше величество, — объявил стоявший снаружи стражник.

— Пусть войдет.

Появился императорский камергер, лицо его было отмечено печалью о кончине человека, которому он так долго и преданно служил, но он продолжал исполнять свои обязанности с той спокойной добросовестностью, которая всегда была его отличительной чертой.

— Да, Морин? — вопросительно произнес Вэрен.

— Там вас кое-кто поджидает, ваше величество. Эта особа пользуется скандальной известностью, так что, перед тем как ее вам представить, я решил переговорить с вами наедине.

— Скандальной известностью?

— Это куртизанка Берта, ваше величество, — сказал Морин и, слегка смутившись, взглянул на Сенедру. — Она приносила — скажем так — государству огромную пользу. В силу своей профессии эта дама имеет возможность добраться до самой секретной и конфиденциальной информации, она долгое время была другом Рэн Боуруна. Обычно Берта сообщала ему о деятельности некоторых враждебно настроенных лиц. Покойный император устроил так, чтобы она могла незаметно проникать во дворец и они имели возможность — м-м — побеседовать, помимо всего прочего.

— Ну и хитрый же он, старый лис!

— Я не помню случая, чтобы ее информация оказалась недостоверной, ваше величество, — продолжал Морин. — Так вот, сейчас она говорит, что у нее для вас важное сообщение.

— Позови-ка ее сюда, Морин, — сказал Вэрен. — С твоего позволения, разумеется, дорогая сестричка, — добавил он, обращаясь к Сенедре.

— Разумеется, — согласилась Сенедра, при этом глаза ее зажглись любопытством.

Морин ввел в комнату женщину в легкой накидке, но когда она откинула капюшон и открыла лицо, Гарион вздрогнул от неожиданности. Он знал ее. Эта женщина приставала на улице к Шелку, когда он, тетушка Пол и все остальные проезжали через Тол-Хонет в погоне за Зедаром-Отступником и украденным Шаром. Гарион увидел, что по прошествии почти десяти лет она нисколько не изменилась. В ее блестящих, иссиня-черных волосах не было и намека на седину. Поразительной красоты лицо оставалось гладким и нежным, как у девушки, а глаза под тяжелыми веками смотрели демоническим взглядом. Ее нежно-лилового цвета платье было скроено таким образом, что скорее подчеркивало, чем скрывало ее пышное, немного полноватое тело. Уже само это тело было вызовом любому мужчине, который встречался ей на пути. Гарион не мог оторвать от нее взгляда, пока не заметил, что если он немедленно не отвернется, то Сенедра выцарапает ему глаза.

— Ваше величество, — произнесла Берта глубоким контральто, грациозно присев в реверансе перед новым императором, — я не стала бы так срочно искать встречи с вами, если бы не кое-какие новости, которые, по моему мнению, вам надлежит немедленно узнать.

— Я ценю ваше дружеское расположение, госпожа Берта, — с изысканной вежливостью ответил Вэрен. Она рассмеялась недобрым смехом.

— Я не госпожа, ваше величество, — поправила она. — Вот уж точно, не госпожа. — Она повернулась к Сенедре. — Принцесса, — тихо проговорила она.

— Матрона, — ответила Сенедра с холодом в голосе и едва заметно наклонила голову.

— Ах, — печальным тоном произнесла Берта. Затем снова обратилась к Вэрену: — Сегодня вечером я развлекала в своем заведении графа Эргона и барона Келбора.

— Два знатных хонетских дворянина, — объяснил Гариону Вэрен.

— Нельзя сказать, что эти господа из Хонета очень довольны решением вашего величества принять имя Рэн Боуруна и взвалить на себя бремя забот о судьбе Толнедры, — продолжала Берта. — По-моему, вам следует серьезно отнестись к тому, что они сказали. Эргон — полнейший осел, к тому же — хвастун и забияка, но барон Келбор не так прост. Ну, в общем, они сошлись на том, что дворец со всех сторон окружен войсками, так что вряд ли наемному убийце удастся до вас добраться, но потом Келбор сказал: «Если хочешь убить змею, отрежь ей хвост — прямо у головы. Мы не можем добраться до Вэрена, но можем добраться до его сына. Без наследника род Вэрена умрет вместе с ним.

— Мой сын? — вскрикнул Вэрен.

— Его жизнь в опасности, ваше величество. Я решила, что вам следует это знать.

— Благодарю тебя, Берта, — серьезно ответил император. Потом повернулся к Морину. — Пошлите солдат в дом моего сына, — сказал он. — Не впускайте и не выпускайте никого до моего особого распоряжения.

— Тотчас же будет исполнено, ваше величество.

— Я бы также желал побеседовать с этими двумя господами из дома Хонетов. Пошлите воинов, чтобы пригласить их во дворец. Пускай немного подождут в комнате рядом с камерой пыток в подземелье, пока у меня найдется время с ними поговорить.

— Ты этого не сделаешь, — взволнованно произнесла Сенедра.

— Скорее всего нет, — признался Вэрен, — но им этого не следует знать. Пускай часок-другой понервничают.

— Я немедленно отдам распоряжение, ваше величество, — сказал Морин. Он поклонился и быстро вышел из комнаты.

— Мне сказали, что ты знала моего отца, — обратилась Сенедра к стоявшей на середине комнаты пышнотелой женщине.

— Да, принцесса, — ответила Берта. — Ах нет, простите, королева. Мы были дружны с ним долгие годы.

Сенедра прищурила глаза.

— Ваш отец был мужчина хоть куда, принцесса, — спокойно сказала ей Берта. — Конечно, многие предпочитают не верить, когда слышат подобное о своих родителях, но это иногда случается. Я была к нему сильно привязана, и вероятно, мне его будет очень не хватать.

— Я не верю тебе, — резко ответила Сенедра.

— Это, конечно, ваше дело.

— Мой отец был не способен на это.

— Как скажете, принцесса, — с легкой улыбкой произнесла Берта.

— Ты лжешь! — выпалила Сенедра.

В глазах Берты на мгновение вспыхнула искорка.

— Нет, принцесса. Я не лгу. Я иногда скрываю правду, но никогда не лгу. Ложь слишком легко обнаружить. Мы с Рэн Боуруном были близкими друзьями и во многих отношениях наслаждались обществом друг друга. — Она подняла брови. — Вы жили во дворце и не знали подлинной жизни, принцесса Сенедра. Тол-Хонет насквозь продажный город, и я себя здесь чувствую в своей тарелке. Давайте посмотрим правде в глаза. Я торгую своим телом и не стыжусь этого. Работа эта простая — подчас даже приятная, и платят неплохо. Я в прекрасных отношениях со многими из самых богатых и могущественных мужчин в мире. Они ценят мое умение вести беседу, но ко мне в дом они приходят не поговорить. Беседуем мы потом. Точно так же было, когда я посещала вашего отца. Мы и вправду беседовали с ним, принцесса, но обычно уже потом.

Лицо Сенедры пылало, а глаза расширились от возмущения.

— Со мной еще никто так не разговаривал, — задыхаясь, произнесла она.

— Тогда, наверное, я опоздала, — спокойно ответила Берта. — Вы теперь гораздо мудрее — навряд ли счастливее, но мудрее. Жизнь — сложная штука. Вы уж меня простите, но я, пожалуй, пойду. У Хонетов повсюду шпионы, и не хочется, чтобы они узнали об этом визите.

— Спасибо тебе за информацию, Берта, — поблагодарил ее Вэрен. — Позволь предложить тебе какое-нибудь вознаграждение.

— В этом нет необходимости, ваше величество, — с хитрой улыбкой ответила она. — Я продаю не информацию. Пожалуй, я пойду — если вы, конечно, не желаете поговорить о деле. — Она на мгновение перестала застегивать накидку и очень откровенно поглядела ему в глаза.

— M-м… сейчас не очень подходящий момент, Берта, — ответил Вэрен с едва заметной ноткой сожаления в голосе и искоса бросил взгляд на Сенедру.

— Может, как-нибудь в другой раз. — Она снова сделала реверанс и вышла из комнаты, оставив за собой в воздухе запах мускуса.

Лицо Сенедры пылало гневным румянцем. Она резко повернулась к Вэрену и Гариону.

— Не смейте ничего говорить, — приказала она. — Ни единого слова.

Через несколько дней Гарион и Сенедра покинули Тол-Хонет и поплыли обратно к Острову Ветров. И хотя Сенедра ничем внешне не выказывала своего горя, Гарион достаточно хорошо ее знал, чтобы понять, какой тяжелой утратой явилась для нее смерть отца. Он любил ее и щадил ее чувства, поэтому старался быть с ней особенно нежным и внимательным.

В середине осени в Риву приехали алорийские монархи на традиционную встречу Алорийского Совета. Эта встреча отличалась от предыдущих. Политическую ситуацию можно было назвать стабильной. Торак мертв, ангараканцы воевали между собой, а на Ривском престоле сидел законный король. Встреча носила чисто светский характер, хотя короли и изображали подобие деловых бесед в Голубой комнате Совета, находившейся на самом верху южной башни цитадели. Они обсуждали затянувшуюся войну в Хтол-Мургосе и неприятности, которые доставляла Вэрену семья Вордов в северной Толнедре.

Учитывая опыт неудачной попытки покушения на жизнь сына нового императора, предпринятой Хонетами, Ворды решили действовать напролом. Вскоре после наречения Вэрена Рэн Боуруном XXIV Ворды объявили, что их Великое герцогство не входит более в состав Толнедры, но является самостоятельным, независимым королевством, хотя они еще не решили, кто именно из их многочисленного семейства взойдет на престол.

— Вэрену нужно двинуть против них свои легионы, — заявил Анхег, вытирая с губ рукавом пивную пену. — Иначе и другие семьи захотят отделиться, и Толнедра разлетится на части, как сломанная пружина.

— Не так-то все это просто, Анхег, — легко возразила Поренн, отворачиваясь от окна, из которого она наблюдала за расположенной далеко внизу оживленной гаванью. Драснийская королева продолжала носить глубокий траур, и ее черная одежда оттеняла прелесть ее бледного лица и светлых волос. — Легионы с готовностью выступят против внешнего врага, но Вэрен не может заставить их сражаться с собственным народом.

Анхег пожал плечами.

— Он может привести легионы с юга. Они там все Боуруны, Анадилы или Раниты. Они с удовольствием скрестят копья с Вордами.

— Но тогда в борьбу вступят северные легионы. А уж если войска начнут сражаться друг с другом, империя и в самом деле развалится на кусочки.

— Признаться, я об этом не подумал, — согласился Анхег. — Знаешь, Поренн, ты на редкость умна — для женщины.

— А ты на редкость тактичен — для мужчины, — парировала она, сладко улыбнувшись.

— Один — ноль в ее пользу, — тихо сказал Хо-Хэг.

— Мы что — ведем счет? — спросил Гарион.

— Нам это помогает следить за ходом дела, — с непроницаемым лицом ответил Верховный предводитель алгарийских кланов.

Через несколько дней до них дошли сведения о довольно неординарном подходе Вэрена к решению проблемы с Вордами. Однажды утром в гавань вошел драснийский корабль, и агент драснийской разведки передал королеве Поренн пачку донесений. Ознакомившись с ними, она вошла в комнату с лукавой усмешкой на губах.

— Кажется, мы можем исключить все сомнения по поводу способностей Вэрена, — сообщила она алорийским королям. — Он, по-видимому, нашел блестящее решение вопроса с Вордами.

— Да? — громовым голосом спросил Бренд. — И какое же?

— Мои осведомители сообщили мне, что он заключил тайный договор с арендийским королем Кородуллином, так называемое Вордское королевство вдруг наводнили арендийские бандиты — что самое странное, в полном боевом облачении.

— Погоди минутку, Поренн, — прервал ее Анхег. — Если это тайный договор, то как тебе о нем стало известно?

Маленькая светловолосая драснийская королева с притворной скромностью опустила веки.

— Ну что ты, Анхег, дорогой, разве ты не знаешь, что мне известно все?

— Еще очко в ее пользу, — сказал Хо-Хэг Гариону.

— Согласен, — ответил тот.

— В общем, — продолжала драснийская королева, — теперь по землям Вордов разгуливают целые полчища лихих арендийских рыцарей, изображающих из себя бандитов, которые грабят и жгут что хотят. У Вордов нет того, что можно было бы назвать армией, поэтому они возопили о помощи со стороны легионов. Моим людям удалось раздобыть копию ответа Вэрена. — Она развернула документ. — «Приветствуем правительство Вордского королевства. Ваш недавний призыв о помощи удивил меня безмерно. Безусловно, достопочтенные господа в Тол-Ворде не захотят, чтобы я нарушил суверенитет их вновь образованного королевства, посылая к ним через границу толнедрийские легионы, чтобы справиться с несколькими арендийскими головорезами. Поддержание общественного порядка является наиважнейшей задачей любого правительства, и я со своими войсками не смею вмешиваться в столь основополагающую область вашей деятельности. Подобные действия с моей стороны вызвали бы у здравомыслящих людей во всем мире сомнения в жизнеспособности вашего молодого государства. Искренне желаю вам, однако, поскорее разобраться в этом сугубо внутреннем деле».

Анхег принялся хохотать, в восторге стуча по столу тяжелым кулаком.

— Я бы выпил по этому поводу, — проговорил он.

— По-моему, нам всем следует выпить, — согласился Гарион. — Поднимем кубки за усилия Вордов в поддержании порядка.

— Надеюсь, что господа меня простят, — сказала королева Поренн. — Ни одна женщина не смеет даже надеяться состязаться с алорийскими королями, когда дело доходит до серьезной выпивки.

— Разумеется, Поренн, — великодушно согласился Анхег. — Мы даже выпьем за тебя твою долю.

— Ты очень добр, — ответила она и удалилась.

Остаток вечера для Гариона затерялся в тяжелом тумане винных паров. Он, кажется, помнил, как он поддерживаемый Анхегом с одной стороны и Брендом с другой, раскачиваясь, брел по коридору. Они шли, положив руки друг другу на плечи, и поочередно спотыкались. Еще он вроде бы помнил, что они пели. Вообще-то Гарион критически относился к своим певческим способностям и, будучи трезвым, никогда не пел. В ту ночь, однако, это казалось самым естественным и приятным занятием.

Гарион раньше никогда не напивался допьяна. Тетушка Пол не одобряла пьянства, и он, как и в большинстве случаев, полагался здесь на ее мнение. Таким образом, он оказался совершенно не готов к тому, что почувствовал на следующее утро.

Сенедра, мягко выражаясь, не проявила сочувствия. Как и любая другая женщина с начала мира, она злорадно наблюдала за мучениями своего супруга.

— Я говорила тебе, что ты слишком много пьешь, — напомнила она ему.

— Не надо, пожалуйста, — простонал он, держась руками за голову.

— Ты сам виноват, — продолжала она.

— Оставь меня, — взмолился он. — Дай мне умереть спокойно.

— О нет, думаю, ты не умрешь, Гарион. Возможно, ты этого хотел бы, но ты не умрешь.

— Зачем обязательно так кричать?

— Мы все были без ума от твоего пения, — радостно поздравила она его. — Я думаю, что ты открыл неизвестные доселе ноты.

Гарион простонал и закрыл лицо трясущимися руками.

Заседание Алорийского Совета продолжалось еще около недели. Оно, возможно, продлилось бы и дольше, если бы не яростный осенний шторм, напомнивший гостям, что пора возвращаться на материк, пока на Море Ветров не прекратилась навигация.

Через некоторое время Бренд, высокий стареющий ривский сенешаль, попросил у Гариона частной аудиенции. Шел проливной дождь, по окну в кабинете Гариона непрерывно стекали потоки воды, а двое мужчин сидели в уютных креслах за столом друг против друга.

— Могу я с тобой откровенно поговорить, Белгарион? — спросил великан с печальными глазами.

— Ты же знаешь, что нет нужды об этом спрашивать.

— Дело очень деликатное. Я не хочу тебя обидеть.

— Говори все, что считаешь нужным. Я обещаю, что не обижусь.

Бренд поглядел в окно на серое небо и косые струи дождя.

— Белгарион, вы с принцессой Сенедрой женаты уже почти восемь лет. Гарион кивнул.

— Я не пытаюсь вмешиваться в вашу личную жизнь, но, в конце концов, то, что твоя жена до сих пор не произвела наследника, — вопрос государственной важности.

Гарион насупился.

— Я знаю, что и ты, и Анхег, и все остальные очень этим озабочены. Но я думаю, что вы волнуетесь преждевременно.

— Восемь лет — это долгий срок, Белгарион. Все мы знаем, как сильно ты любишь свою жену. Мы все к ней очень привязаны. — Бренд улыбнулся. — Хотя с ней порой бывает трудновато.

— Я это заметил.

— Мы охотно последовали за ней на поле брани при Тул-Марду — и снова последуем, если она нас позовет, — но, возможно, нам стоит признать вероятность того, что она бесплодна.

— Я уверен, что это не так, — твердо произнес Гарион.

— Почему же у нее тогда нет детей? На этот вопрос Гарион ответить не мог.

— Белгарион, судьба нашего королевства — и всей Алории — зависит от биения твоего сердца, которое в любой момент может прекратиться. Во всех северных королевствах только об этом и говорят.

— Я не знал об этом, — признался Гарион.

— Гродег со своими приспешниками были навсегда стерты с лица земли при Тул-Марду, но в отдаленных районах Черека, Драснии и Алгарии снова воспрял Медвежий культ. Тебе ведь об этом известно?

Гарион кивнул.

— И даже в городах есть те, кто разделяет убеждения и сочувствует целям этого культа. И они не обрадовались, когда ты выбрал в жены толнедрийскую принцессу. Слухи о том, что Сенедра не способна к деторождению из-за того, что Белар не одобрил вашу женитьбу, уже поползли через границу.

— Все это суеверная чушь, — фыркнул Гарион.

— Конечно, чушь, но, если возобладает подобный образ мыслей, то последствия могут быть самыми нежелательными. Другие силы в алорийском обществе — дружественные тебе — очень этим обеспокоены. Откровенно говоря, довольно широко бытует мнение, что тебе пришло время развестись с Сенедрой.

— Что?

— Это в твоей власти. Все считают, что самое лучшее для тебя было бы оставить бесплодную толнедрийскую принцессу и взять молодую, плодовитую алорийку, которая наградит тебя дюжиной младенцев.

— Это абсолютно исключено, — горячо возразил Гарион. — Я никогда так не поступлю. Разве эти идиоты никогда не слышали о Во-Мимбрском соглашении? Я не мог бы развестись с Сенедрой, даже если бы захотел. Наша женитьба была оговорена еще пять веков назад.

— Приверженцы Медвежьего культа считают, что это соглашение было навязано алорийцам Белгаратом и Полгарой, — ответил Бренд. — Поскольку эти двое послушны Алдуру, фанатики полагают, что оно было заключено без одобрения Белара.

— Какая ерунда! — вырвалось у Гариона.

— В любой религии много всякой ерунды, Белгарион. Но факт остается фактом — у Сенедры мало друзей среди алорийцев. Даже тем, кто к тебе дружески расположен, она не нравится. И враги твои, и друзья хотят, чтобы ты с ней развелся. Все знают, как ты ее любишь, поэтому никто не решается высказать тебе этого соображения. И поскольку они знают, что убедить тебя развестись с ней невозможно, кто-нибудь может попытаться навсегда ее удалить.

— Они не посмеют!

— Алорийцы почти так же эмоциональны, как и арендийцы, Белгарион, а иногда и почти так же упрямы. Все мы это знаем. Анхег и Хо-Хэг просили меня предупредить тебя о такой возможности, а Поренн задала работу целому отряду шпионов, так что теперь мы, по крайней мере, будем знать заранее, если кто-нибудь замыслит покушение на королеву.

— А сам ты, Бренд, что по этому поводу думаешь? — тихо спросил Гарион.

— Белгарион, — твердо произнес великан, — я люблю тебя так же горячо, как своих собственных сыновей, а Сенедра дорога мне, как дочь, которой у меня никогда не было. Ничто бы в целом мире так бы не порадовало меня, как если бы я увидел кучу детишек, ползающих по полу в комнате рядом с вашей спальней. Но прошло уже восемь лет. Положение такое, что пора действовать — надо как-то защитить нашу храбрую малышку, которую мы оба так любим.

— Что же тут можно сделать? — беспомощно спросил Гарион.

— Мы с тобой всего лишь мужчины, Гарион. Откуда нам знать, почему женщина может или не может иметь детей? А ведь в этом корень всей проблемы. Прошу тебя, Гарион, заклинаю, пошли за Полгарой. Нам нужны ее совет и помощь, немедленно.

После того как сенешаль вышел, Гарион еще долго сидел в кресле, тупо уставившись в окно. В конце концов, он решил, что лучше всего будет ничего не сообщать Сенедре об этом разговоре. Он не хотел пугать ее упоминанием о наемных убийцах, рыщущих по темным коридорам. Заговаривать о том, что Риве нужен наследник, тоже было опасно — это могло быть неправильно понято и вызвать обсуждение вопроса о разводе. Тщательно поразмыслив, Гарион решил, что лучше всего будет держать язык за зубами и поскорее послать за тетушкой Пол. К сожалению, он упустил из виду нечто очень важное. Когда он в тот вечер появился на пороге королевской опочивальни, где в очаге весело трещал огонь, на губах его играла старательно изображаемая бодрая улыбка, призванная свидетельствовать о том, что ничего неординарного за день не произошло.

Ледяное молчание, которым его встретили, должно было послужить предупреждением. Даже если он не обратил внимания на этот настораживающий знак, то уж трудно было не заметить царапины на двери, и осколки разбитых ваз, и фарфоровые статуэтки, разбросанные по углам, откуда их не успели вымести после поспешной уборки, последовавшей за каким-то взрывом. Ривский король, однако, не всегда отличался наблюдательностью.

— Добрый вечер, дорогая, — бодрым голосом приветствовал он свою маленькую жену. — Как прошел день?

Она обернулась к нему и, как кинжалом, пронзила его острым взглядом.

— Не могу понять, как у тебя хватает хладнокровия об этом спрашивать! Гарион сдвинул брови.

— Скажи мне только, — продолжала она, — когда же мой господин прогонит меня, чтобы иметь возможность взять в жены наседку из Алории, которая заменит меня в королевской постели и наводнит всю цитадель сопляками-алорятами? — Как?..

— Мой господин, по-видимому, забыл, какой подарок он повесил мне на цепочку во время нашей помолвки, — сказала она. — Мой господин, по-видимому, также забыл, на что способен амулет Белдаран.

— Ах! — Гарион вдруг все понял. — О боги всемогущие!

— К сожалению, амулет не снимается, — с горечью продолжала Сенедра. — Ты не сможешь передать его своей следующей жене, если, конечно, не собираешься отрубить мне голову. — Прекрати, пожалуйста.

— Как прикажешь, мой господин. Ты хотел отправить меня обратно в Толнедру — или меня просто вышвырнут за ворота под дождь и предоставят самой себе?

— Как я понимаю, ты услышала наш с Брендом разговор?

— Именно так.

— Значит, ты слышала его от начала и до конца. Бренд всего лишь сообщал об опасности, которая грозит тебе от кучки бешеных фанатиков, подпавших под влияние абсурдных фантазий.

— Ты не должен был даже слушать его!

— В то время как он пытался предупредить меня, что на тебя, возможно, готовится покушение? Сенедра, это несерьезно.

— Но он навел тебя на мысль о разводе, Гарион, — обвиняющим тоном произнесла она. — Теперь ты знаешь, что в любой момент можешь от меня избавиться. Я видела, как ты пялишься на этих пустоголовых алорийских девчонок с длинными косами и пышной грудью. Вот удобный случай, Гарион. Выбирай любую.

— Ты закончила? Она прищурилась.

— Понятно, — сказала она. — Теперь я не просто бесплодная, а еще и истеричка.

— Нет, ты просто иногда бываешь неразумной, вот и все.

— Ты хочешь сказать, я — дура?

— Все мы время от времени совершаем глупости, — спокойно добавил он. — Это заложено в человеческой природе. Я, собственно, несколько удивлен, что ты до сих пор не бросаешься вещами.

Сенедра бросила быстрый, виноватый взгляд на заметенные в угол осколки.

— А, — сказал он, перехватив ее взгляд. — Понятно. Ты этим уже занималась. Я рад, что не присутствовал при этом. Очень трудно пытаться кого-то увещевать, когда в тебя летят обломки посуды и бранные слова.

Щеки Сенедры покрылись легким румянцем.

— Значит, это тоже было? — вкрадчивым голосом спросил он. — Интересно, где ты нахваталась всех этих выражений? Откуда ты знаешь, что они значат?

— Ты сам все время бранишься, — пожаловалась она.

— Я знаю, — признался он. — Это жутко несправедливо. Мне позволено браниться, а тебе — нет.

— Хотела бы я знать, кто установил эти правила, — начала она и внезапно замолчала. — Ты пытаешься переменить тему, — пожаловалась она.

— Нет, Сенедра, я ее уже сменил. Ту тему обсуждать не стоит. Ты не бесплодна, и я не собираюсь с тобой разводиться, какими бы длинными ни были чьи-то косы и какой бы… ладно, не важно.

Она подняла на него глаза, полные слез.

— Ах, Гарион, а что, если я и в самом деле? — тихо спросила она. — В смысле бесплодна?

— Чепуха, Сенедра. Не будем это даже обсуждать.

Однако сомнение во взгляде королевы Ривской ясно свидетельствовало о том, что, даже если не будет дальнейшего обсуждения, она все равно не перестанет волноваться по этому поводу.

<p>Глава 12</p>

Море Ветров в ту осень сильно штормило, и Гариону пришлось ждать целый месяц, прежде чем он смог послать гонца в Долину Алдура. тому времени метели уже завалили тропинки в горах восточной Сендарии, и королевский посланник в буквальном смысле увяз в снегу, пробираясь по алгарийским равнинам. Когда тетушка Пол, Дарник и Эрранд высадились на заснеженный причал в Ривской гавани, уже приближалось время праздника Ирастайд. Дарник признался Гариону, что эта поездка вообще стала возможной только благодаря случайной встрече со своенравным капитаном Грелдиком, который не страшился никакого шторма. Гарион не без удивления заметил, как Полгара кратко переговорила о чем-то с моряком и Грелдик незамедлительно отшвартовал свой корабль и снова вышел в море.

Полгара, казалось, была ничуть не обеспокоена серьезностью проблемы, которая вынудила Гариона послать за ней. Она всего лишь пару раз поговорила с ним об этом, задав несколько столь откровенных вопросов, что у него запылали уши. Ее беседы с Сенедрой были немногим более продолжительны. У Гариона сложилось отчетливое впечатление, что она ждет кого-то или чего-то.

В том году Ирастайд в Риве праздновался как-то вяло. Хотя было очень приятно, что во время праздника к ним присоединились Полгара, Дарник и Эрранд, одолевавшее Гариона беспокойство по поводу поднятой Брендом проблемы сильно подпортило ему радость.

Спустя несколько недель, когда снежный день близился к концу, Гарион вошел в королевские покои и увидел, что Полгара и Сенедра, уютно устроившись у огня, прихлебывают чай и тихонько о чем-то болтают. И тут любопытство, нараставшее в нем с того момента, как приехали гости, наконец вырвалось наружу.

— Тетушка Пол, — начал он.

— Да, дорогой?

— Ты здесь уже почти месяц.

— Неужели? Время летит так быстро, когда проводишь его с людьми, которых любишь.

— Но наша маленькая проблема еще не решена, — напомнил он ей.

— Да, Гарион, — терпеливо ответила она. — Я помню.

— И мы будем ее как-то решать?

— Нет, — умиротворенно произнесла она, — пока что нет.

— Но это вроде бы важно, тетушка Пол. Я не хочу, чтоб ты подумала, что я на тебя давлю, но… — Он беспомощно развел руками.

Полгара поднялась со стула, подошла к окну и выглянула в маленький садик, разбитый во внутреннем дворе цитадели. Садик был засыпан снегом, и отяжелевшие ветви двух дубов, которые Сенедра посадила перед своей помолвкой с Гарионом, слегка наклонились к земле.

— Когда ты повзрослеешь, Гарион, — серьезно сказала она, глядя на заснеженный сад, — ты, помимо всего прочего, научишься терпению. Всему свое время. Твою проблему разрешить не так уж сложно, просто время еще не пришло за нее взяться.

— Я ничего не понимаю, тетушка Пол.

— Тогда тебе придется мне довериться, хорошо?

— Конечно, я доверяю тебе, тетушка. Просто…

— Что — «просто», дорогой?

— Ничего.

Капитан Грелдик вернулся с юга уже в конце зимы. Во время бури разошелся один из швов на его корабле, и судно, хлюпая протекающей в трещину водой, с трудом обогнуло мыс и подошло к причалу.

— Я уж думал, что мне придется искупаться, — осклабился бородатый черекец, выпрыгивая на берег. — Я хочу вытащить на берег свою бедную старую кобылу. Где можно ее подковать?

— Большинство моряков делают это вон в той бухте, — махнув рукой, ответил Гарион.

— Терпеть не могу поднимать корабль на берег зимой, — поморщился Грелдик. — Где здесь у вас можно выпить?

— Наверху, в цитадели, — предложил Гарион.

— Спасибо. Ах да, я же привез гостью для Полгары.

— Гостью?

Грелдик сделал шаг назад, оглядел корабль, чтобы определить местоположение кормовой каюты, потом, пройдя по палубе, несколько раз топнул по доскам ногой.

— Приехали! — рявкнул он. Затем, обращаясь к Гариону, объяснил: — Терпеть не могу, когда на борту женщины. Я не суеверен, но иногда думаю, что они и в самом деле приносят несчастье. Кроме того, всегда приходится следить за своими манерами.

— У тебя что, женщина на борту? — с любопытством спросил Гарион.

Грелдик насупленно хмыкнул.

— Очаровательная малышка, но, по-видимому, ожидает особого к себе отношения, а когда весь экипаж занят тем, что выкачивает воду из трюмов, на это времени не остается.

— Здравствуй, Гарион, — раздался с палубы звонкий голос.

— Ксера? — уставился Гарион на маленькое лицо двоюродной сестры Сенедры. — Это ты?

— Да, Гарион, — спокойно ответила рыжеволосая дриада. Она до самых ушей была закутана в пушистый теплый мех, а изо рта ее в морозный воздух поднимался пар. — Я прибыла сюда, как только мне передали, что меня зовет госпожа Полгара. — Она наградила сладкой улыбкой стоявшего рядом с кислой физиономией Грелдика. — Капитан, — сказала она, — не пошлешь ли ты своих людей принести мои тюки?

— Грязь, — фыркнул Грелдик. — Глухой зимой я проплыл две тысячи миль, чтобы привезти одну девчонку, две бочки воды и четыре тюка грязи.

— Глины, капитан, — педантично поправила Ксера, — глины.

— Я моряк, — ответил Грелдик. — Для меня грязь — это грязь и есть.

— Как пожелаешь, капитан, — с ослепительной улыбкой произнесла Ксера. — А теперь будь добр, прикажи отнести тюки наверх в цитадель — и бочки мне тоже понадобятся.

Капитан Грелдик, ворча, отдал распоряжения.

Сенедра пришла в восторг, когда узнала, что в Риву прибыла ее двоюродная сестра. Они кинулись друг другу в объятия, расцеловались и немедленно кинулись на поиски Полгары.

— Они друг друга обожают, — заметил Дарник. Кузнец закутался в меховую шубу, а на ногах у него были хорошо просмоленные сапоги. Вскоре по прибытии, несмотря на скрипучие морозы, Дарник обнаружил на реке, что брала начало в горах и текла к северу, большой омут с водоворотами. Он с потрясающим самообладанием добрых десять минут разглядывал окаймленный ледяной корочкой омут, прежде чем пошел искать удочку. Теперь он по полдня сидел на берегу, водя по темной бурлящей воде промасленной бечевкой с насаженной на нее яркой наживкой, стараясь поймать одного из серебристых лососей, притаившихся в глубине. Даже всегда спокойная и улыбчивая Полгара однажды не выдержала и высказала ему все, что думает о его страсти к рыбалке, когда перехватила его на пути из цитадели, беззаботно насвистывающего, с удочкой на плече, под дикие завывания сильнейшего снежного бурана. Это был единственный раз, когда Гарион видел, чтобы тетушка Пол бранила своего мужа.

— И что мне делать с этим добром? — спросил Грелдик, указывая на шестерых крепких матросов, несущих тюки и бочки Ксеры вверх по лестнице к нависавшей над городом мрачной крепости.

— Ну, — сказал Гарион, — поставь их вон туда. — Он указал на дверь темной комнаты рядом со входом. — Я потом выясню, что дамы хотят с ними сделать.

Грелдик хмыкнул.

— Хорошо. — Потом потер ладони. — Ну, как насчет выпивки?..

Гарион не имел ни малейшего понятия о том, чем занимается его жена с Ксерой и Полгарой. Как правило, они замолкали, едва он появлялся на пороге комнаты. К его изумлению, четыре тюка с глиной и две бочки с водой были в итоге принесены в королевскую опочивальню. Сенедра наотрез отказывалась объяснить, в чем дело, но взгляд, который она бросила на него, когда он спросил, почему они стоят так близко от кровати, был не только загадочным, но и слегка шаловливым.

Недели через две после приезда Ксеры погода вдруг переменилась, выглянуло солнце, и температура поднялась почти до точки замерзания. Гарион принимал у себя драснийского посланника, когда в кабинет неуверенно вошел слуга.

— Прошу вас, ваше величество, — запинаясь, произнес он, — прошу вас извинить мое вторжение, но госпожа Полгара приказала мне немедленно привести вас к ней, я попытался объяснить, что вас не принято беспокоить, когда вы заняты, но она… она так настаивала.

— Вам лучше сходить узнать, что ей угодно, — предложил Гариону драснийский посланник. — Если бы госпожа Полгара вызвала меня, я бы уже бежал к двери.

— He надо ее бояться, маркграф, — ответил Гарион. — Она вам больно не сделает.

— Я бы предпочел это не выяснять, ваше величество. Наши дела мы можем обсудить в другой раз.

Гарион, хмурясь, прошел по коридору к комнате тетушки Пол. Он мягко постучал и вошел.

— А, вот и ты, — радостно произнесла Полгара. — Я уже собиралась снова за тобой послать. — На ней была отороченная мехом накидка с глубоким капюшоном, накинутым на голову. Позади нее стояли точно так же одетые Сенедра и Ксера. — Сначала разыщи Дарника, — сказала она. — Он, вероятно, рыбачит. Достань где-нибудь кирку и лопату, потом захвати Дарника и вместе с инструментами приходите в садик, тот, что прямо под твоими окнами.

Слегка опешив, он не двигался с места, переваривая данные ему указания и пытаясь угадать их смысл.

Она нетерпеливо махнула рукой.

— Быстрей, быстрей, Гарион, — сказала она. — День проходит.

— Да, тетушка Пол, — машинально ответил он, повернулся и выбежал из комнаты. Только в самом конце коридора ему вдруг пришло на ум, что это он здесь король и, вероятно, его не должны гонять, как мальчишку, по поручениям.

Дарник, разумеется, немедленно откликнулся на зов своей супруги — ну, почти немедленно. Он все-таки забросил удочку в последний раз, перед тем как тщательно смотать бечевку и последовать за Гарионом. Когда они пришли в сад, тетушка Пол, Сенедра и Ксера уже стояли под переплетенными ветвями двух дубов.

— Вот что мы сейчас сделаем, — деловым тоном произнесла тетушка Пол. — Мне бы хотелось убрать вокpyг этих деревьев слой земли толщиной в два фута.

— M-м, тетушка Пол, — вмешался Гарион. — Земля здесь проморожена. Копать будет трудновато.

— На это тебе и кирка, дорогой, — терпеливо объяснила она.

— Не проще ли подождать, пока земля оттает?

— Возможно, проще, но это надо сделать сейчас. Копай, Гарион.

— У нас есть садовники, тетушка Пол. Мы могли бы за ними послать. — Он неловко покосился на кирку и лопату.

— Это наше семейное дело, дорогой. Можешь начать прямо отсюда, — показала она.

Гарион вздохнул и взялся за кирку.

То, что последовало за этим, вообще было бессмыслицей. Гарион и Дарник работали до позднего вечера, убирая землю с указанного тетушкой Пол места. Потом сбросили в образовавшуюся яму заранее приготовленные четыре тюка глины, утоптали почву и обильно полили ее водой из четырех бочек. После этого тетушка Пол приказала им снова все прикрыть снегом.

— Ты что-нибудь понял? — спросил Гарион у Дарника, когда они убирали инструменты обратно в сарай.

— Нет, — признался Дарник, — но я уверен, что Полгара знает, что делает. — Он взглянул на вечернее небо и вздохнул. — Наверное, уже поздно возвращаться на реку, — с сожалением произнес он.

Тетушка Пол, Ксера и Сенедра ежедневно наведывались в сад, но Гарион никак в точности не мог выяснить, чем же они занимаются, а на следующей неделе его внимание отвлек внезапный приезд его деда, Белгарата-волшебника. Он сидел в своем кабинете с Эррандом, который увлеченно рассказывал о том, как дрессирует жеребца, подаренного ему Гарионом несколько лет назад. Дверь распахнулась от бесцеремонного толчка, и на пороге появился Белгарат со следами долгого путешествия на одежде и лицом мрачнее тучи.

— Дедушка! — воскликнул Гарион, вскакивая на ноги. — Что ты…

— Заткнись и сядь! — рявкнул на него Белгарат.

— Что?

— Делай, что тебе говорят. Мы с тобой сейчас поговорим, Гарион. То есть говорить буду я, а ты слушай! — Он остановился, чтобы перевести шумное от гнева дыхание. — Ты соображаешь, что ты наделал? — вымолвил он наконец.

— Я? О чем ты, дед? — спросил Гарион.

— Я о небольшом пиротехническом шоу, которое ты устроил в долине Мимбра, — ледяным тоном ответил Белгарат. — Об этой твоей импровизированной буре.

— Дедушка, — как можно мягче попытался объяснить Гарион, — они были на грани войны. В нее, возможно, была бы вовлечена вся Арендия! Ты сам говорил, что этого допускать нельзя. Я должен был их остановить.

— Мы говорили не о твоих побуждениях, Гарион. Мы говорили о способах действия. Зачем ты устроил эту бурю? Что вдруг на тебя нашло?

— Мне казалось, что это лучший способ привлечь их внимание.

— А больше ничего нельзя было придумать?

— Они уже вступили в единоборство, дед. У меня не было времени размышлять.

— Я же тебе тысячу раз говорил, чтобы ты не связывался с погодой.

— Ну, это же был исключительный случай!

— Если, по-твоему, это был исключительный случай, то тебе бы следовало посмотреть на снежный буран, который по твоей глупости поднялся в Долине, или на ураганы, разбушевавшиеся в Восточном море, не говоря уже о засухах и смерчах, которые ты пустил по всему свету. Ты что, не чувствуешь никакой ответственности?

— Я не знал о таких последствиях! — в ужасе воскликнул Гарион.

— Ты обязан был знать! — прорычал ему в лицо Белгарат, побагровев от гнева. — Нам с Белдином понадобилось полгода непрерывных разъездов и бог знает каких усилий, чтобы все более-менее утихомирилось. Ты представляешь, что этой своей безмозглой бурей ты чуть было не изменил климат на всей земле? И что такая перемена явилась бы всемирной катастрофой?

— Одна крошечная бурька?

— Да, одна крошечная бурька, — передразнил Белгарат. — Твоя крошечная бурька в нужное время в нужном месте чуть было не изменила климат на последующие несколько эр во всем мире, голова садовая!

— Дедушка, — попытался возразить Гарион.

— Ты знаешь, что такое ледниковый период? Гарион, бледный как полотно, покачал головой.

— Это когда температура опускается — чуть-чуть, почти неощутимо. Но из-за этого на крайнем севере снег летом не тает. Он накапливается год за годом. Так образуются ледники, которые начинают продвигаться все дальше и дальше на юг. Всего лишь через несколько веков в результате твоего небольшого представления на драснийские болота надвигалась бы стена льда высотой в два фута. Ты бы похоронил Боктор и Вал-Алорн под куском льда, идиот. Ты этого хотел?

— Конечно нет, дедушка, я правда не знал. Если бы я знал, не стал бы этого делать.

— Большое утешение для миллионов людей, которых ты чуть было не уложил в ледяную могилу, — с сарказмом отпарировал Белгарат. — Никогда больше не смей этого делать! Никогда не смей даже думать о каких-то действиях, пока всего досконально не изучишь. И даже тогда лучше не рисковать.

— Но ведь вы с тетушкой Пол вызвали тогда грозу в Лесу Дриад, — защищаясь, вспомнил Гарион.

— Мы знали, что делаем, — завопил Белгарат. — Там не было опасности. — Старик с большим усилием взял себя в руки. — Никогда не смей баловаться с погодой, Гарион. По крайней мере, пока у тебя за плечами не будет как минимум тысячелетнего опыта.

— Ждать тысячу лет?

— Не меньше. А в твоем случае, может, и две тысячи. Тебе просто на редкость везет. Ты со своей инициативой всегда оказываешься в самом неудачном месте в самое неудачное время.

— Я больше не буду, дедушка, — горячо пообещал Гарион, содрогаясь при мысли о том, как на землю неумолимо надвигаются ледяные глыбы.

Белгарат наградил его долгим взглядом исподлобья и больше об этом не говорил. Потом, снова обретя спокойствие, он развалился в кресле у огня с кружкой эля в руке. Гарион достаточно хорошо знал своего деда, поэтому, чтобы привести его в приятное расположение духа, предусмотрительно послал за хмельным напитком, как только буря слегка поутихла.

— Как твои занятия, мой мальчик? — спросил старый волшебник.

— Да у меня все как-то времени не хватает, — виновато ответил Гарион.

Белгарат пронзил его ледяным взглядом, и по проступившему у него на шее пятнышку Гарион догадался, что у старика внутри опять все вскипает.

— Я очень виноват, дедушка, — поспешно извинился он. — С сегодняшнего дня я что-нибудь придумаю, чтобы найти время.

Белгарат выпучил глаза.

— Не надо, — быстро сказал он. — Ты и так уже такую кашу заварил с погодой. А если ты начнешь баловаться со временем, даже боги не