/ / Language: Русский / Genre:sf_detective / Series: Золотая серия фэнтези

Спящий во тьме

Джеффри Барлоу

Одетому туманами городу Солтхеду не привыкать к волшебству и магии. Однако теперь в нем вновь и вновь происходят события не просто странные, но – опасные. Смертельно опасные…

Спящий во тьме АСТ Москва 2002 5-17-015322-8 Jeffrey E. Barlough Dark Sleeper Dark Sleeper-1

Джеффри Барлоу

Спящий во тьме

Книга первая

ШАБАШ МЕРТВЕЦОВ

Глава I

Нечто примечательное

Везде туман.

Туман плывет в ночном воздухе над рекой, прокрадываясь на сушу сквозь эстуарий, там, где река плавно вливается в море. Вздымается и клубится над мысами и нагорьями, величественными скалами и головокружительно неприступными пиками, погружает в холодную серую мглу старый университетский городок. Просачивается в узкие крутые улочки и переулки, в водосточные канавы и мрачные аллеи, струится по мощеным дорогам и проселкам. Цепляется за деревянные балки древних домов – удивительных, укромных, давно знакомых домов, – за их потемневшие двери и окна, забивается в щелки и трещины кладки и лаской вынуждает раздаться плотно пригнанные стесы камней.

Не какой-то там заурядный туман, но подлинно солтхедская хмарь, угрюмая, набухшая влагой – издавна хранит ее моя память, с дней моего детства. Не стоит считать года, что прошли с тех пор; довольно сказать, что большинство из вас родились много, много позже. Мое детство!.. Передо мной открывались невообразимые дали жизни, и бессчетные годы лежали впереди. Ах, Солтхед, старый, мой милый родной город, обитель моей невозвратимой юности! Сколько минуло времени с тех пор, как нога моя последний раз ступала в твои пределы?

Простите слезливого, сентиментального старого дурня, если он чуть отклонится в сторону от хода повествования. Жизнь замедлила свое течение и больше не кажется бесконечной. Тикают часы, и я вдруг замечаю, что прислушиваюсь к ним. Однако мой рассказ – правдивый, имейте в виду, каждое слово в нем – чистая правда… вот я уже потерял нить и сбился. Ах да, помню, я рассказывал вам о тумане – старинном солтхедском тумане – и о том, как его студеное дыхание щипало холодом лица невезучих прохожих, очутившихся на улице в морозную ночь. Солтхедский туман дышал холодом в замерзшее лицо молодому человеку, Джону Райму, продававшему конину на корм кошкам, несчастливому путнику, возвращавшемуся домой с вечерней прогулки по Хай-стрит.

Юный мистер Райм отлично провел время. Его одежда пришла в залихватский, интересного вида беспорядок, а шляпа, ухарски заломленная вперед, походила на указывающую дорогу к дому стрелку какого-то фантастического компаса из галантерейной лавки. Осмелюсь заметить: то, что шляпа вообще еще держалась у него на голове, было весьма немаловажным достижением.

В каждом пабе, попадавшемся на пути, мистер Райм пил за здоровье постоянных посетителей почтенного заведения; свидетельствовал свое уважение хозяину почтенного заведения; трепал за подбородок очаровательную дочь хозяина почтенного заведения; здоровался и прощался со всеми и каждым с величайшей церемонностью и снова здоровался и прощался – на всякий случай. Словом, был сам себе лучшим другом и наивеселейшим собутыльником.

Потому нет ничего удивительного в том, что мистер Райм, словно пехотинец, заблудившийся в пустынной ночи, предприняв многочисленные неудачные вылазки в путаницу узких улочек, обнаружил, наконец, что стоит в пустом проезде где-то за пристанью и что вокруг не наблюдается ничего знакомого.

Пронизывающий ночной воздух, негромкий плеск волн о сваи, потрескивание и поскрипывание темных корпусов кораблей, натягивавших причальные канаты, тоскливый посвист буя вдалеке… По телу мистера Райма бегут тревожные мурашки. Он прислушивается и оглядывается – с обеспокоенным выражением на лице. Наконец, поежившись в своем тяжелом, кофейного цвета пальто, устремляется вперед, стараясь, насколько это возможно, идти по прямой линии.

Сквозь покров тумана бледно сияет маяк луны; рассеянный свет помогает продавцу кошачьего корма держаться дороги. Направо видны смутные очертания каких-то развалин у причалов; налево – заброшенный лодочный двор, где бесшумно плывут в тумане уже ни на что не годные суденышки – целая плененная на суше флотилия. Откуда-то из-за лодок доносится сначала негромкое рычание, затем хриплый лай. Мистер Райм вновь останавливается, прислушиваясь, и опять трогается с места.

Лучик лунного света, пробившийся сквозь мрак, освещает поворот дороги. Когда продавец кошачьего корма с трудом меняет курс, он, вздрогнув, слышит у себя под ухом чей-то резкий голос:

– Эй, приятель, ты доволен своим положением?

Из тумана выныривает высокая худая фигура в матросских обносках. Юный мистер Райм тупо смотрит на незнакомца, ничего не понимая, словно вопрос задан на незнакомом языке, на котором говорят одни лишь обитатели некоего отдаленного королевства – столь поразительно его содержание и столь внезапно он прозвучал.

– Ну же? Отвечай, приятель! Неужели тебе нечего сказать? – с внезапным жаром продолжает незнакомец. – Или у тебя нет мыслей? Нет желаний? Нет даже мнений, глупец ты эдакий? Как! Неужто в этой черепной коробке, наполовину пустой, и впрямь ничего не происходит?

Продавец кошачьего корма по-прежнему взирает на него с тем же отсутствующим видом.

– А что твоя жизнь, приятель? Ты доволен ею? Ты счастлив? Или несчастлив? Проклятие, либо одно, либо другое – а иначе ты не живешь! – Эти словесные выпады не находят ни малейшего отклика у того, на кого они направлены. – Ты ни о чем не сожалеешь? Не хочешь вернуть назад сказанные слова, не жаждешь отменить содеянное? Или хотя бы изменить? Ты, часом, никого не предал и не бросил, приятель?

Ошеломленный продавец кошачьего корма лишь слабо пожимает плечами.

– Значит, ты всем доволен, я так понимаю. Человек, совершенно довольный жизнью. Самодовольное ничтожество, – произносит незнакомец. Его глаза нервно перебегают с мистера Джона Райма на грязные колеи проезда, а потом – на деревянную ограду склада за дорогой. Когда он чуть наклоняет голову, лунный луч то выхватывает из темноты спутанный ус, то зажигает золотую искру в нижней челюсти. – О нет, вряд ли ты доволен жизнью. Полагаю, нисколько ты ею не доволен. Нет-нет, ты, кажется, просто лжец. Что ты на это скажешь, приятель? Обычный, вульгарный, банальный лжец.

Перчатка брошена, но мистер Райм ничем не отвечает на оскорбительный выпад, если не считать короткого судорожного булькающего звука в горле.

– А ты знаешь, как выделывать антраша, приятель? Юный лжец вроде тебя должен уметь выделывать антраша. Я сам этим увлекался, когда плавал. Ну, антраша, понимаешь? Вот так!

Незнакомец принимается исполнять жуткую пародию на хорнпайп, матросский танец, бесцельно размахивая неуклюжими членами. Нелепость этого представления только подчеркивают размер кистей и ступней незнакомца, которые раскачиваются как-то слишком одеревенело.

– Ну же, приятель, – продолжает субъект, завершая это издевательское подражание танцу. – У тебя есть какое-нибудь имя, кроме «Лжец»? Или тебя зовут «мистер Лжец»? И больше никак? Нет, не верю. Ради Бога, приятель, сделай что-нибудь примечательное со своей жизнью, пока ты в состоянии! Послушай меня, послушай, я знаю, о чем говорю. Почему…

Тут незнакомец смолкает, поворачивается на пятках вокруг своей оси и подскакивает к торговцу кошачьим кормом, выставив вперед длинную костистую руку и направив вытянутый указательный палец прямо в нос мистеру Райму.

– Разве не Джон тебя зовут?

Услышав свое имя, мистер Райм чувствует неприятную сухость в глотке.

Под усами уголки рта приподнимаются в мерзкой ухмылке.

– А, я так и думал! Твое имя – Джон. Джон, Джон, Джон. Джонни. Хэй, Джонни, малыш! Джонни, Джонни, Джонни. А Джонни какой именно, мне интересно?

На сей раз продавец кошачьего корма, собравшись с силами, выдает ответ на поставленный вопрос.

– Ш-ш-ш-ш! – Незнакомец делает паузу, указующим перстом лениво чертя в воздухе круги вокруг носа своей жертвы. – Что ж, мистер Джон Райм, очко тебе за это. Наконец-то ты заговорил. Хоть какой-то проблеск самоуважения. Да, ты, без сомнения, Джонни Райм. С таким именем особо не соврешь! Тут уж чистая правда – и только. Лишь факт как таковой. А в конце-то концов факты, – холодно произносит незнакомец, – это ФАКТЫ.

Неожиданный перепад тона пугает мистера Райма; он смотрит на моряка с ранее неведомым, дурманящим ощущением ужаса.

– Что ж, мис-тер Джон-ни Райм, – продолжает вопрошающий, произнося слова по слогам для пущего эффекта. – Что ж, мистер Джонни, все чудесно и прекрасно, приятель, но настала пора преподнести тебе нечто особенное. Вот так, Джонни. Эгей, Джонни, Джонни. Подержи-ка, приятель…

Весьма обеспокоенный, продавец кошачьего корма соглашается исполнить эту, по всей видимости, безобидную просьбу, и в руках у него оказывается некий продолговатый увесистый предмет, размером и консистенцией напоминающий мускусную дыню.

– Спасибо, Джонни, – произносит дыня, довольно хихикнув. – Вот так очень хорошо. Просто лучше всего.

Мистер Райм переводит глаза с дыни на незнакомца, затем обратно на дыню, затем снова на незнакомца – на пустое место между его плечами, где раньше была голова, а потом опять на голову в своих руках.

– Чего тут удивляться, приятель, – улыбается голова, словно желая сказать: «Да, это самое что ни на есть завидное положение». – Совершенно нечего. Зачем так нервничать? Ну, разве не примечательно? Неужто ты отродясь не держал в руках дыню, а, Джонни?

Глаза головы моряка постреливают сюда-туда, а глаза юного Джона выпучиваются, напоминая надувные шарики. С воплем продавец кошачьего корма отбрасывает кошмарный предмет и, шатаясь, устремляется за поворот дороги настолько быстро, насколько могут нести его ноги.

Полутьма за его спиной взрывается насмешливым хохотом, исполненным свирепого и презрительного высокомерия; хохот захлестывает улицу и эхом отражается от стен зданий, становясь все громче и громче, взлетая все выше и выше, и раскатывается в небе над спящим городом.

Глава II

Побольше вам подобных дней

Мистер Иосия Таск был человек добросовестный. Безусловно, никто – ни мужчина, ни женщина – из тех, кому злая судьба уготовила столкнуться с ним по ходу дел, не стал бы отрицать, что мистер Таск в первую очередь человек добросовестный.

Безусловно, не стал бы отрицать такое многострадальный отец семейства с полным домом голодных ртов. Лишившись дохода, на который существовали вышеуказанные рты, он, принося себя в жертву, попадает в черное рабство к мистеру Таску – и сей добросовестный джентльмен весьма добросовестно берет его на работу, заставляет трудиться, растирает в порошок, потом снова заставляет трудиться, затем снова растирает в порошок и снимает с него стружку, пока от человеческого достоинства остается лишь ворох стружки, которую уносит первым же порывом ветерка.

Безусловно, не стала бы отрицать такое горюющая юная вдова – муж столь внезапно покинул ее теплые объятия, что не успел заплатить кредиторам. Обездоленная и скорбная, она вместе с пожитками оказывается под охраной «Таск и К», каковая добросовестная компания, в свою очередь, добросовестно препровождает ее с младенцем в приходской работный дом, обрекая на тяжкий, каторжный труд изо дня в день.

Безусловно, не стал бы отрицать такое горячий молодой матрос, только что уволенный с судна, который, положась на будущее, подписал ворох долговых обязательств и, будучи добросовестно посажен на мель военным кораблем «Иосия», обнаруживает, что его некогда светлое яркое завтра будет весьма мрачным и одиноким – теперь, когда наступает срок платить по векселям.

Безусловно, не стал бы отрицать такое дряхлый пенсионер, расточивший последние остатки сбережений на попытки опротестовать счет, который опротестовать невозможно; он заручился поддержкой мистера Иосии Таска в деле добросовестной защиты от того счета и теперь получает последующие «счета» в затворнической атмосфере тюрьмы для неплатежеспособных должников.

И уж конечно, никто из этих несчастных не станет спорить, что во всех своих благотворительных сделках с отбросами общества мистер Иосия Таск показал себя как человек в высшей степени умелый и добросовестный.

И как человек хитрый и коварный. Как человек хваткий и жадный. Да полноте, известен ли во всей истории добросовестных людей другой такой хитрый, коварный, расчетливый, ухватистый кровосос, такой ловкий, жадный старый скряга-изверг, как этот Иосия?

Больше всего мистер Таск во время ежедневных прогулок по Хай-стрит любил наслаждаться той сложной смесью изумления, опаски, ненависти и страха, с которой взирали на него простые жители Солтхеда. «Полюбуйся на них, – бывало, говаривал он, любезно обращаясь к своей добросовестной особе, в то время как уголки его рта кривила мрачная усмешка. – Полюбуйся-ка на них: на их слабости, на их почтительность, на их раболепное подобострастие, на их овечье послушание. Посмотри, какие они тихие! Узри полупрозрачный покров их чувств, их стремлений, их тайных страстей, их любви – ха! Смотри, сколь они простодушны и бесхитростны, с какой готовностью подчиняются высшим!»

Мысленным взором я и сейчас вижу, как этот самоуверенный высокомерный индивид самоуверенно и высокомерно шествует по Хай-стрит – великолепная надменная голова вознесена на шее-башне высоко над вытянутым сухопарым костяком. Вот он идет, облаченный в великолепное черное пальто со сверкающими пуговицами, превосходный жилет красного бархата, черный шелковый цилиндр и роскошные лакированные штиблеты. Гордый подбородок, острые как у ястреба глаза, глядящие из-под темных бровей, развевающиеся седые пряди, огромные кисти рук с длинными костлявыми пальцами…

Да еще и длинные проворные ноги, которые мистер Иосия Таск часто использовал, удостаивая шутки встречных простолюдинов. Не единожды случалось ему развлечься, выбрав какого-нибудь идущего навстречу подходящего горожанина: старую прачку, хромого мальчика, нищего-калеку или еще какую-нибудь легкую добычу в том же роде. Самоуверенным и высокомерным шагом он двигался прямо на свою жертву, быстро и точно, словно для того чтобы столкнуться с ней, – но в самый последний момент резко менял курс и финальным предательским движением ноги или лодыжки опрокидывал оторопевшую жертву на мостовую. Только посмотрите на этого высокорослого седовласого властелина, сего высокомерного султана, устремляющегося на полной крейсерской скорости на невинного бедняка, выбранного среди толпы!..

В одно промозглое утро мистер Таск поднялся, в молчании привел себя в порядок и, насвистывая, спустился к завтраку, радостно предвкушая грядущие труды. На вилле «Тоскана» ожидался посетитель, и, как всегда, посетителя следовало принять самым что ни на есть добросовестным образом.

– Прошу вас, мистер Хэтч Хокем, – проговорил Иосия, когда лакей ввел посетителя. – Желаю вам побольше подобных дней.

Невысокий коренастый джентльмен, которому было адресовано приветствие, в ответ снял шляпу и принялся крутить ее в руках.

– Сносное выдалось утро, мистер Таск.

– Скажите мне, мистер Хэтч Хокем, – продолжал Иосия, – как ваша жизнь?

– Думаю, ничего себе, сэр.

– А как ваши профессиональные дела? Как у вас дела нынче утром?

Мистер Хокем еще сильнее стиснул свою шляпу, словно собирался насухо отжать ее от скопившейся влаги.

– А… как того и следует ожидать, сэр. Кажется, больше мне тут нечего сказать.

– Вижу, вижу. А как поголовье? Как поживает нынче утром?

– Животина-то? Сносно, сэр.

– Полагаю, накормлена-напоена?

– Как всегда, сэр. Знаете ли, мой племянник Бластер, он отлично с ними управляется. Очень их понимает, и они ему доверяют, а ведь это важно, сэр, когда имеешь дело с такими животными. Паренек знает что делает, сэр, и это…

– Это прекрасно, – прервал его Иосия, отмахнувшись от последних слов собеседника движением костлявого предплечья. – Давайте перейдем к предметам насущным. Вы прекрасно знаете, мистер Хэтч Хокем, что я человек деловой, к пустословию не склонен. Пустословие – это не для меня. Я и пустословие – несовместимы. Вот почему мы не будем ходить вокруг да около. Вы понимаете, зачем вас пригласили сюда сегодня утром?

Мистер Хокем оправил на себе клетчатый жилет и прочистил горло.

– Дела, сэр, пошли малость похуже, как дороги расчистились, – сказал он. – Но я все же думаю, что наш способ передвижения через пустоши и высокогорные луга – самый лучший и безопасный, если брать в рассуждение котов. Да и потом, сэр, моих зверей ничего не остановит.

– Вижу, вижу. Тогда, мистер Хэтч Хокем, я должен предположить, что ваши трудности разрешились? Я имею в виду, – зловеще произнес скряга, – вопрос с ссудой.

Мистер Хокем кашлянул и посмотрел чуть в сторону, словно не желая встречаться со взглядом Высшего.

– Эхм… да, сэр… эхм… нет, сэр. То есть я хочу сказать, сэр, что я у вас в долгу, сэр, и пытаюсь в создавшихся обстоятельствах… эхм… заплатить в срок. Как я упоминал, – продолжал низенький здоровяк, пошаркав подошвами и неопределенно подвигав руками и ногами, словно пытаясь стать выше ростом и таким образом усилить свою позицию, – я так думаю, лучше всего перебираться через горы нашим способом. Я также полагаю, что хотя пассажиры временно переметнулись на кареты – в каретах путешествовать малость удобнее, сэр, хотя и не так безопасно, – они вернутся к нам, как только примут в расчет обстоятельства, это точно. Кареты долго не протянут – если брать в рассуждение хотя бы котов, сэр.

Мистер Таск, выслушав речь о переметнувшихся на кареты пассажирах, оставил ее без комментария. Однако невозможно было заблуждаться относительно внешних признаков внутреннего недовольства: о нем свидетельствовали и убыстренное дыхание, и сжатые кулаки, и выставленный вперед подбородок, и пронзительный взгляд. В молчании скряга расхаживал туда и сюда по комнате перед мистером Хокемом; его длинная тощая фигура грозно возвышалась над приземистым посетителем. Что же до мистера Хокема, то он по большей части смотрел в сторону, исподволь наблюдая, как штиблеты, поскрипывая, двигаются из одного конца гостиной в другой.

Наконец форсированный марш завершился. Штиблеты направились обратно к посетителю; огромная седая голова скряги повернулась на своей башне и выдала добросовестный ответ:

– Сегодня срок квартальной выплаты по ссуде. Вы готовы заплатить, мистер Хэтч Хокем?

Мистер Хокем снова одернул свой клетчатый жилет и медленно поднял маленькие голубые глазки, встретив леденящий взгляд Иосии.

– Нет, сэр.

– Вижу, вижу. А намерены ли вы, мистер Хокем, доставить эти деньги до исхода сего дня?

– Нет, сэр, не выйдет.

– Тогда, мистер Хэтч Хокем, – произнес скряга, подводя итог, – вы не оставляете мне другого выхода. Я человек деловой, мистер Хокем, и в своих кругах известен как человек добросовестный. В понедельник я проконсультируюсь с моим поверенным, мистером Винчем, чья фирма будет заниматься всеми вопросами, касающимися данного случая. До свидания, мистер Хэтч Хокем.

– Эхм… извините, сэр, – промолвил низкорослый здоровяк, вертя в руках мятую шляпу, каковая в нынешнем виде могла бы отражать состояние дел своего владельца, – извините меня, но… не могли бы вы сказать мне, сэр, что вы имеете в виду – «вопросами, касающимися данного случая»? Думаю, как ни крути, у меня есть право знать.

– Весьма откровенно сказано, мистер Хокем. Я не только человек добросовестный, но и прямой. Короче говоря, поскольку вы не исполнили обеспеченного залогом обязательства, у вас конфискуются права на заложенное вами движимое и недвижимое имущества. Видите? Все просто.

– Под движимым и недвижимым имуществом вы имеете в виду животных?

– В точности. Полагаю, это все. Доброго вам дня, – сказал Иосия и повернулся на каблуках.

– Эхм… извините меня, сэр, – произнес мистер Хокем, вытянув руку и взмахнув шляпой, словно намереваясь этим коротким движением помешать скряге покинуть комнату.

– Ну что еще, мистер Хокем? – сварливо спросил раздраженный Иосия.

– Эхм… думаю, вы не станете возражать, если я скажу вам, сэр, что я не виню вас. Я честный человек, мистер Таск, думаю, и вы тоже. Мы как честные люди заключили справедливую и честную сделку. Мы с племянником думали, что добьемся успеха, думали, что побьем кареты на их собственном поле. Короче говоря, это была азартная игра, и мы проиграли. Я просто хочу, сэр, чтобы вы знали: за то, что вы с меня по договору спрашиваете, я вас вовсе не виню.

Скряга цинично хмыкнул в ответ.

– Если вы ждете от меня сочувствия, мистер Хокем, то поищите его в другом месте.

Совестливый коротышка улыбнулся и покачал головой, отказываясь вступать в спор с отзывчивым благодетелем.

– Мне не нужно вашего сочувствия, мистер Таск. Я просто хотел объясниться напрямую. Честно и откровенно, сэр. Вот и все.

– Что ж, вы объяснились. До встречи.

– И простите, я только еще хотел одну вещь узнать, сэр, пока не ушел, – продолжал мистер Хокем, аккуратно разворачивая шляпу, прежде чем вернуть ее на свою круглую седую голову. – Мне страх как интересно: как такой занятой господин с отличной репутацией в деловом мире намеревается поступить со стадом мастодонтов?

Холодная злоба вспыхнула в глазах скупердяя. Улыбнувшись, он нагнулся и прошептал на ухо мистеру Хокему:

– Не волнуйтесь, я что-нибудь придумаю!

Доверительно похлопав мистера Хокема по плечу, хозяин громко позвал лакея.

Сей челядинец явился на зов весьма необычным образом: преследуя по пятам здоровенного пятнистого мастиффа, который как раз в этот момент ворвался в гостиную через заднюю дверь. Пуская слюни, пес одним прыжком преодолел расстояние до долговязой фигуры – вероятно, радуясь при виде любимого хозяина, а может быть, имея иное, зловещее, намерение. Однако, учуяв чужака, огромный зверь немедленно обратил на него все внимание, поднял голову и грозно зарычал на приземистого коротышку. Еще мгновение – и пес бросился бы на гостя, если бы Иосия не схватил мастиффа за ошейник и не удержал его на лету.

– Я ужасно, страшно и бесконечно извиняюсь, сэр, – попросил прощения лакей. – Пес вбежал в дом из заднего сада так быстро и неожиданно – прежде чем я подошел к двери, – что я не успел ему помешать.

– Пшел вон, – отозвался скряга в своей самой омерзительной манере.

Мастифф завывал, из его пасти капала пена, он дергал головой из стороны в сторону, пытаясь вырваться из хватки хозяина.

– Спокойно, пес! – приказал Иосия, свирепо дергая за кожаный ошейник и в то же время пытаясь уберечь руки от щелкающих челюстей. – Спокойно, спокойно, Турок!

– Право, он такой славный, такой честный и добрый малый на вид, – весело заметил мистер Хокем, не выказывая никаких признаков страха. – Очень славный, мистер Таск, по сравнению с котами. Держу пари, мой племянник Бластер мог бы научить его…

– Если вы сейчас уйдете, мистер Хокем, я уверен, ситуация немедленно изменится к лучшему. Доброго вам дня. Спокойно, пес! Спокойно, Турок!

В ответ на резкие рывки пса мистер Таск с силой потянул его за кожаный ошейник, пытаясь вытащить животное из комнаты – в наказание отвешивая зверюге ощутимый удар-другой по голове, когда удавалось высвободить руки.

– Ну же, он ведь хороший пес, – запротестовал мистер Хокем, взирая на эту сцену с печалью и неодобрением. – Не стоит так с ним обращаться, мистер Таск. Просто отпустите его. Если вы позволите мне минутку или две пообщаться с ним…

Забота о благополучии посетителя (впрочем, это пустяк) уступила место гневу на пса, поправшего его авторитет, и мистер Таск наконец прибег к гуманной тактике, утвердив огромный сияющий штиблет на шее пса и тем самым основательно прижав его к полу.

– Это тебе урок, – произнес Иосия тоном, неприятно напоминающим рычание его подопечного. – Это тебе урок!

Сострадание, переполнявшее сердце мистера Хокема, хлынуло наружу.

– Это неправильно, мистер Таск. Не надо так обращаться с бедной собачкой. Он просто славный добрый малый. Я потому знаю, что сам всю свою жизнь имею дело с живыми тварями. Они же не хотят ничего плохого, они же не нарочно – они ведь по природе такие. Ведь не можете вы изменить природу, мистер Таск. Не бейте…

Утомленный предпринятыми усилиями, но до поры владея ситуацией, скряга рявкнул на погонщика мастодонтов:

– Убирайтесь, мистер Хокем!

Низенький коренастый посетитель надел шляпу и вызывающе дернул себя за клетчатый жилет, что, впрочем, осталось незамеченным. Впервые за все время их общения в груди мистера Хокема вспыхнуло негодование на жестокого долговязого старца.

– Он вовсе не такой уж и плохой, мистер Таск…

– Доброго дня, мистер Хэтч Хокем! – воскликнул Иосия и, словно поразмыслив, добавил – причем на его губах играла мрачная усмешка: – И побольше вам подобных дней!

Да уж, мистер Иосия Таск – добросовестный человек, который любит держать собак под каблуком.

Глава III

Если брать в рассуждение котов

В мирном уголке возле доков, там, где от основного русла реки Солт отделяется протока, стоит над гаванью старинная гостиница. Затененное деревьями и скрытое от портовой суеты, это славное подворье оповещает мир о своем существовании посредством громадной вывески, нависшей над самой дверью. Массивная и неуклюжая, сия дубовая доска, когда свежий морской ветер прорывается сквозь завесу листвы, выводит из строя неосторожного посетителя гораздо быстрее, нежели любой крепкий напиток из тех, что подают внутри. По обоим краям этой чреватой человекоубийством вывески изображено по синему пеликану в геральдический профиль, с довольно понурым выражением глаз и с торчащим из клюва хвостом какой-то несчастной рыбины.

Уютное строение с простым отштукатуренным фасадом и двумя подмигивающими решетчатыми окошками-глазами под вывеской «Синего пеликана» предоставляло кров и стол сколько помнили в Солтхеде. В настоящее время владелицей этого уединенного обиталища являлась мисс Хонивуд – высокая угловатая женщина. Хотя средний возраст еще не выпустил ее из своих когтей, благословенный снег уже давно покрыл волосы мисс Хонивуд, тщательно собранные на затылке в огромный крахмально-белый пучок. Кожа у нее тоже была белая, и подобно тому, как белые оштукатуренные стены дома с четырех сторон обозначили балки, глаза мисс Хонивуд обрамляла оправа очков, тоже каких-то очень угловатых.

Над «Пеликаном» и его личным составом мисс Хонивуд царствовала единовластно. Вышеуказанный личный состав включал в себя одного прислуживающего в зале старательного мальчика с большими хлопающими ушами, за которые так удобно трепать, и с лоснящимися вихрами, намазанными нутряным салом; одну тучную повариху в завитом парике и с воспаленным лицом; проживающего тут же конюха с помощниками; женскую прислугу; и наконец, вальяжного орехово-полосатого кота (на которого мисс Хонивуд имела, по-видимому, не столь большое влияние).

Восседая на своем привычном месте – у крана, за основательной дубовой стойкой общего зала, мисс Хонивуд правила своим королевством с невозмутимостью и твердостью, которые давным-давно снискали ей восхищение публики. Обитатели окрестностей чтили ее слово и относились к нему как к закону; суждения мисс Хонивуд были безошибочны; ее дружба, единожды дарованная, неизменна. Так что среди постоянных посетителей «Пеликана» лишь безрассудный и дерзкий придворный мог отважиться бросить вызов хозяйке дома в ее собственной резиденции.

Поздний холодный вечер застал почти полную луну, низко плывущую в небесах. Дующему с моря порывистому ветру, разогнавшему речные туманы предыдущей ночи, оказалось не по силам тягаться с шумом и оживлением, царящими в общей зале «Пеликана». При дворе мисс Хонивуд присутствовал полный штат постоянных посетителей: их трубки деловито попыхивали, их стаканы и пинтовые кружки размеренно поднимались и опускались, их голоса почти полностью заглушали бешеные порывы ветра, ярившегося за стенами дома, а сама почтенная дама, выказывая обычное усердие, восседала у пивного крана.

– Вам не следует так на меня сердиться, мисс Молл, – говорил ей мужчина с рябым лицом; владелица «Пеликана» негромко беседовала с ним уже несколько минут. – Вы же знаете, я чистую правду говорю! Кабы возможно было по-другому, я бы медальончик и пальцем не тронул, так ведь где там! Я и не пытался умыкнуть эту чертову вещичку у пожилой леди – просто хотел взглянуть на нее, вот и все. Вы же знаете, как она с нею носится.

– Мне все равно, как она с нею носится, – возразила мисс Хонивуд, нажимая на рукоятку насоса и выпуская струю темной жидкости.

– Но я ж просто хотел посмотреть внутрь, на портреты глянуть. Это личное дело, сами понимаете. – Говоривший подчеркнул эту мысль, приложив ладонь к груди. – Я решил, она уснула. Подумал, что гляну на картинки, покуда она дремлет у огня. Я и понятия не имел, что она проснется и подымет шум!

– Говорю вам, Джек, мне это безразлично. Совершенно очевидно, что вам нельзя доверять, и нечего ходить вокруг да около. Бедная старушка от страха одной ногой в могиле; ей почудилось, что ее грабят. Грабят – и где? В моем почтенном заведении! Бедная старушка, у нее ничего-то в мире не осталось, кроме поблекших воспоминаний и крохотной безделушки, от которой, – здесь хозяйка «Пеликана» бросила на собеседника многозначительный взгляд, – посторонним лучше держать руки подальше.

– Как-то раз мне почти удалось разглядеть, что там, пока она любовалась на портретики – ну, как это у нее водится, – храбро продолжал Рябой. – Я стоял у ней за спиной, вон там; и мне показалось, я узнал лицо того парня. Я ее бог знает сколько раз просил: «Салли, могу я глянуть в этот ваш маленький медальончик, всего лишь на минутку?» А она всегда отвечала мне: «Нет, сэр» – как и всем остальным, и замыкалась, будто моллюск. Мне только надо было проверить, узнаю ли я это лицо, вот и все. Я же повторяю, это личное дело, сами понимаете!

– Меня не интересуют ваши личные дела, как вы их называете, так что и не приставайте ко мне с ними, – отвечала мисс Хонивуд. – Человека судят по поступкам. Ваш поступок говорит сам за себя. Так тому и быть. Разговор окончен.

– Мисс Молл, если бы вы взглянули на вещи с моей точки зрения…

– Меня не интересует ваша точка зрения, Джек, вот так себе на носу и зарубите. Что ясно, то ясно. Есть только белое и черное, для меня серых тонов не существует. Я не из тех сероцветных соглашателей, которые скользят по жизни, чуть что жертвуя принципами. Лично я компромиссов не признаю. Я человек черно-белый. Разговор окон…

– Но мисс Молл…

Было известно, что в крайней досаде мисс Хонивуд имела привычку выражать свое неодобрение, притрагиваясь вытянутыми пальцами обеих рук с обеих сторон к оправе очков и направляя стекла на того, кто вызвал ее недовольство, что подразумевало, будто в любой момент из ее глаз могут вырваться желтые молнии, дабы отправить обидчика на тот свет.

– Разговор, – повторила раздосадованная мисс Молл, энергично поправляя очки и нацеливая стекла на собеседника, – окончен.

Доведя до собеседника свою мысль без применения сильнодействующих средств, мисс Хонивуд вернулась к обязанностям за стойкой. Рябой, осознав тщетность дальнейших уговоров, пожал плечами, поднес к губам кружку и смешался с толпой.

В уютном закутке сбоку от огромного очага, между стеной и декоративной ширмой, стоял стол. Стена была обшита тяжелыми панелями темного дуба и оклеена обоями в узкую красно-золотую полоску. На уровне глаз полоски убегали под раму картины, на которой изображалась с поворотом в три четверти корова на лугу, увековеченная художником в момент пережевывания жвачки; сей трогательный портрет явственно был предназначен служить здоровой буколической приправой к трапезам.

Нынче вечером этот уютный уголок занимали двое уже немолодых джентльменов: один с мягкой темно-русой бородкой, кареглазый и в вишневом жилете, второй – академического вида, бодрый и чисто выбритый, с седоватой шевелюрой, коротко подстриженной и стоящей торчком наподобие щетины на щетке. Удобно расположившись в мягких креслах, поднося ко рту то трубку, то стаканы, эти двое ученых мужей коротали вечер за чтением последних известий; путеводными звездами в научных изысканиях им служили огонь в очаге и водруженные на стол свечи.

Одна из свечей почти догорела, и джентльмен со щетинистой шевелюрой аккуратно потушил огарок большим и указательным пальцем. Затем он извлек из кармана коробок спичек, зажег новую свечу и, задув спичку, бросил огарок в огонь. Его компаньон, не обращая внимания на деятельность соседа, продолжал водить взглядом по колонкам, то и дело вынимая изо рта трубку, чтобы поковырять в зубах серебряной зубочисткой.

Мимо пролетел мальчик-прислуга. Джентльмен академического вида поднял руку, пытаясь привлечь его внимание, но результата это действие не возымело. Мгновением позже мальчик пронесся обратно, уже из кухни, однако и вторая попытка оказалась безуспешной. Третья – тоже. Будучи не в силах достичь цели обычным путем, джентльмен академического вида воззвал к своему сидящему напротив собрату. Увы, укрытый за газетой как за неприступной стеной, тот остался глух к призывам компаньона.

Так случилось, что за этой маленькой пантомимой наблюдала со своего места за стойкой мисс Хонивуд. Передав бразды правления пивным краном кому-то из подчиненных, сия высокая и угловатая дама направила свои стопы прямо в уголок у очага и осведомилась о нуждах академического вида джентльмена. На его замечание, что занятой мальчик-слуга носится туда-сюда «как на пожаре», мисс Хонивуд выразила надежду, что джентльмен не имел в виду пожар у нее в доме, но также добавила, что сравнение она уяснила.

В следующую же секунду из кухни вырвался белый смерч.

– И где это вы пропадаете, Джордж Гусик? – вопросила мисс Молл, ловко ухватив за ухо пролетавшего мимо мальчугана. Несмотря на весьма профессионального вида фартук и закатанные до локтя рукава рубахи, жертва – хлопающая огромными ушами, со страдальческим выражением лица – напоминала школьника, которому устроила реприманд его туго накрахмаленная классная наставница.

– Больно, мисс!

– Профессор просит чай и все к нему полагающееся, Джордж Гусик, – нараспев произнесла мисс Хонивуд, складывая руки на груди и выпрямляясь в полный рост. – Или не видишь, что он зовет тебя? Ну так что же ты застыл на месте, Джордж? Принеси джентльменам чай и все прочее. И побыстрее!

Понуждаемый этим кротким укором – а также, вероятно, болью, которую причиняли костлявые пальцы, ущемившие его ухо, – мальчик исчез на кухне.

В немногих словах принеся извинения профессору, хозяйка «Пеликана» возвратилась на свое место за стойкой. Профессор снова взглянул на коллегу, сидящего напротив, и обнаружил, что тот, по-прежнему поглощенный газетой, явно не заметил разыгравшейся сценки.

Вернувшийся через несколько минут с чайными принадлежностями усердный мистер Гусик едва не был сбит с ног странной фигурой, которая, ударяясь обо всех встречных, прокладывала себе путь.

Это был костлявый субъект неопределенного возраста с пропылившейся бородой, одетый в неопрятные лохмотья, с нечистой кожей и маленькими, похожими на орехи глазками – как у лесного зверька, непривычного к свету. Его мышиного цвета волосы от природы вились самым фантастическим образом и распределялись по черепу так густо, что смахивали на руно; благодаря этому эффекту, равно как и слабым глазам, подвижному рту и выступающему вперед носу, голова субъекта до странности напоминала овечью. Подобно губам и языку, тело его также находилось в непрестанном движении: длинные руки извивались и подергивались самым неестественным образом.

– Поберегись! Поберегись, говорю! – заорал мальчишка в белом, проворно уворачиваясь, чтобы не пролить ни капли горячей воды, – и помчался дальше, прямиком к угловому столику.

– Сам пошел вон! – парировал странный субъект, суетливо размахивая руками в воздухе. Тихо хихикая себе под нос, он возвел глаза к потолку и весьма изящным движением расправил и отряхнул свой оборванный старый плащ. А затем проворно засеменил в дальний угол комнаты, где коренастый коротышка в клетчатом жилете медитировал над креветками и огромной оловянной кружкой с грогом. На столе перед посетителем сжался странный безволосый зверек, какая-то разновидность грызуна; сторонний наблюдатель с легкостью принял бы его за смятую шляпу.

Овцеголов – ибо среди прочих прозвищ расхлябанного субъекта было и такое – с нескрываемой радостью протянул сидящему грязную руку. Джентльмен в клетчатом жилете крепко ее пожал.

– Чарльз, да это, никак, вы? – воскликнул мистер Хокем. – Как поживаете, старина? Где были, что видели? Что поделывали столько времени? Уж уделите минутку-другую старому другу, сударь!

– Минутку-другую, – эхом откликнулся странный субъект, энергично закивав. – Минутку-другую. Есть у Чарли минутка-другая. – С этими словами он извлек из-под лохмотьев огромные серебряные часы, висящие на темной ленте, и с хитрющим видом вручил их погонщику мастодонтов.

Мистер Хокем вслух подивился величине часов и отменной полировке, а также похвалил их антикварный вид и витиеватые инициалы, выгравированные на крышке. Слова его дышали чистосердечной радостью и энтузиазмом – щадя чувства Овцеголова, свои подозрения касательно принадлежности часов и того способа, которым помянутая «луковица» могла попасть в руки обнищавшего мистера Чарльза Эрхарта, он оставил на потом.

Сверкающее сокровище вновь перешло из рук в руки. С видом не менее хитрым Овцеголов поднес часы к уху, словно пытаясь определить, стоят они или идут. А затем запрокинул голову и разразился диким хохотом.

– Да, часы – штучка что надо, – объявил мистер Хокем, отхлебывая грог. – Замечательная вещь, Чарльз, просто замечательная. Не иначе как по наследству вам досталась; я ведь не ошибся, нет?

Ответом ему был очередной взрыв безумного смеха; о смысле его оставалось только гадать.

– Вы за эти часики держитесь, Чарльз, – посоветовал мистер Хокем. – Храните свое добро, как зеницу ока. Никому их не доверяйте, ни единой живой душе. В конце концов, Чарльз, в целом мире никому до вас дела нет, кроме вас самих, и никуда-то от этого не деться.

– Э, Чарли знает что к чему, – откликнулся Овцеголов и, по обыкновению дернувшись раз-другой, уселся на табурет рядом с другом.

– Вы, Чарльз, человек честный. Я всегда это говорил, сами знаете. Вот, хлебните-ка малость, сударь. – И, подкрепляя слова делом, мистер Хокем плеснул грога в чистую кружку и пододвинул ее приятелю.

Нимало не колеблясь, Овцеголов осушил ее одним глотком, ухмыляясь от уха до уха. Похожие на орехи глазки мигнули – напиток оказался не из слабых.

Мистер Хокем, от души рассмеявшись, добродушно похлопал собеседника по спине.

– Мой племянник Бластер все спрашивает, куда вы подевались, Чарльз, да что поделываете. Сами знаете, давненько вы к нам в гости не заглядывали. Сейчас у нас визитеров – раз-два и обчелся; пассажиры-то все к каретам переметнулись, а вскорости обратно кинутся, принимая в рассуждение ну хоть котов, и парня вроде вас нам очень недостает. Там ведь в некотором роде одиноко, на вырубках-то, зато живешь недурно и дело того стоит, уж я в этом убедился. Так вот, о чем бишь я… Мой племянник Бластер сказал мне – а он клянется памятью своей дорогой покойной матушки, что все это чистая правда, – когда он с первым светом выходит из дому задать животным корма, а они обступают его, как это у них водится, чудится ему, будто они спрашивают: «Где же Чарльз? Где же Чарльз? Бластер, ты Чарльза не видел?» Вы себе такое представляете? Я – да. Я, сударь, Бластеру верю, я ведь всю свою жизнь животинами занимаюсь и ни на минуту не усомнюсь: говорит он чистую правду и ничего, кроме правды. Так вот, чтобы нам уж не тревожиться, не будете ли вы так любезны объяснить свое отсутствие, сударь? – Последние слова мистер Хокем проговорил с напускной строгостью, одергивая и расправляя клетчатый жилет.

– Чарли, он очень-очень занят, мистер Хэтч, – с достоинством отозвался Овцеголов, сопровождая слова глубоким, исполненным жалости к себе вздохом и тихонько почмокивая губами и языком.

– Занят? Чем же занят, а, Чарльз?

– Очень занят.

– Да, но чем?

– Очень занят. Очень-очень занят. Нынче Чарли ох как некогда. Чарли пока ничего больше не скажет. Вы только Бластеру про Чарли не говорите. Не говорите Бластеру, как Чарли занят. Бластеру незачем знать.

Не успел мистер Хокем выяснить, что тот имеет в виду, как невнятный гул пронзил голос мисс Хонивуд, тут же подчинив себе внимание посетителей. Не терпящим возражений тоном мисс Молл изрекла:

– Повторю еще раз, дорогие друзья: мистера Роберта Найтингейла я в своем заведении видеть не желаю. Если кто-либо из вас однажды обнаружит мистера Роберта Найтингейла в этом доме – или на подступах к этому дому, – надеюсь, вы поставите его в известность, что в «Пеликане» ему не рады.

В зале заволновались. Прошла минута, может, все две. Наконец некий усатый субъект, стоявший в толпе, неохотно стянул с головы мягкую фетровую шляпу, открывшись тем самым для всеобщего обозрения. Это был дюжий, угрюмый головорез, неряшливый и явно не в ладах с личной гигиеной.

– Мистер Роберт Найтингейл, – возвестила мисс Хонивуд, устремляя пронзительный взгляд на объект своего неодобрения. – Я вижу, Боб, вы здесь. Не рассчитывайте, что вам удастся спрятаться среди достойных людей. В моем заведении вы – нежеланный гость. И вы об этом отлично знаете, верно, Боб?

– Уж больно вы со мной суровы, мисс Молл, больно уж суровы, – проворчал здоровяк, изображая почтительность, однако в его словах отчетливо слышалась нотка сарказма.

– Вы, Боб, отлично знаете, с какой стати я с вами сурова. Вы знаете, почему в моем заведении вы – нежеланный гость. Все честные люди здесь, в «Пеликане», знают, что вы такое натворили и почему вам здесь не рады. Для меня существует только черное и белое, Боб, извольте запомнить. А вот серый цвет я не жалую. Так что идите-ка восвояси, – заключила мисс Молл, воинственно складывая руки на груди и словно готовясь защищать свои владения до последнего, – ибо здесь вам не место.

– С другими вы, как со мной, небось, не обходитесь, – отозвался Боб Найтингейл, недобро сощурившись. – Со мной вы обходитесь иначе, мисс. Дурно вы со мной обходитесь. Так, как если бы я был одним из этих преступных элементов. Так я вам скажу, мисс Нахалка, – внезапно вспылил он, – я не из таковских, нет! Не бывал я среди них и не буду. – Мистер Найтингейл украдкой окинул хитрым взглядом толпу, проверяя, произвело ли эффект на собравшихся это возмутительное заявление.

Мисс Нахалка, иначе Хонивуд, поправила очки самым что ни на есть грозным образом.

– Хватит болтать, Боб! Еще не хватало, чтобы такие, как вы да мне дерзить вздумали! Все, что у меня было сказать по данной теме, вы выслушали. Разговор окончен! А теперь честная публика будет иметь удовольствие наблюдать ваше отбытие из «Пеликана». Ветер нынче сильный; остерегитесь, чтобы вывеской не зашибло.

Здоровяк злобно оглядел зал, уповая расположить-таки общественное мнение в свою пользу. Но ледяные, лишенные всякого выражения взгляды не сулили его душе ни поддержки, ни утешения; скорее, напротив, подталкивали мистера Найтингейла к мысли о том, что в создавшихся обстоятельствах лучший выход для отважного – это капитуляция.

– Мне-то плевать, – сообщил несгибаемый Боб, разворачиваясь к выходу, точно уродливый фрегат. – Мне это все по барабану. Мне тут все равно делать нечего… задерживаться незачем, так что меня и не колышет! Я – человек не компанейский. Вы, обезьяны этакие, – эти слова не были обращены ни к кому конкретно, но, по всему судя, распространялись на всех собравшихся, – вы, обезьяны этакие, можете торчать здесь, сколько хотите, а я вот не собираюсь. Еще чего!

Но не успел еще уродливый фрегат покинуть гавань, как всеобщее внимание привлекли гомон и крики на дороге перед трактиром. В воздухе зазвенели призывы на помощь, и дюжины две завсегдатаев «Пеликана» тут же ринулись за двери – оценить положение дел и по возможности оказать содействие. Проталкиваясь сквозь толпу и заставляя зевак расступиться как двумя-тремя резкими окликами, так и посредством натиска своей высокой, костлявой фигуры, к месту событий поспешала сама хозяйка «Пеликана», твердо намеренная взять в свои руки контроль над любой чрезвычайной ситуацией, возникшей в пределах ее владений.

– Уйди с дороги, Джон Стингер! Джордж Старки, а ну, подвинься! Вы, там! Расступитесь! Дайте пройти!

Гул над толпой то нарастал, то стихал, точно волны на море. Шум и гам то и дело перекрывали перезвон бубенчиков сбруи, скрип тележных колес, цокот копыт, вой ветра, вопли конюхов. До тех, кто остался в трактире, доносились обрывочные крики, складывающиеся в некое далеко не полное повествование о развитии событий.

– Как? Он мертв?

– Мертвее мертвого, Томас!

– Вовсе нет!

– Еще как да!

– А я говорю – нет!

– Мокрая ты курица, вот ты кто!

– Щас как дам в ухо, Дональд Томпсон!

– А не пошел бы ты домой к маменьке!

– Кровь и гром, да вы на лицо его посмотрите!

Сбившись тесной группой, мужчины поспешно втащили внутрь обмякшее темное тело. Порыв ледяного ветра, ворвавшись вслед за ними, едва не перебросил вошедших в противоположный конец зала.

– Доктор Дэмп! Доктор Дэмп! – завопил возбужденный Джордж Гусик, едва дверь захлопнулась. – Господи милосердный, где ж доктор-то?

В уютном уголке частокол последних известий с хрустом лег на стол, и джентльмен с темно-русой бородкой и в вишневом жилете поднялся с места, громко и властно возвестив:

– Ну же, леди и джентльмены, расступитесь, расступитесь немного! Назад, я прошу вас! Вы, там, не пытайтесь его двигать. Дайте я осмотрю бедолагу.

Обмякшее тело темной бесформенной грудой уложили перед огнем. Доктор опустился на колени рядом с бесчувственным пациентом и приступил к осмотру, то и дело обращаясь с распоряжениями медицинского характера к мисс Хонивуд. Тихо и спокойно занимался доктор своим ремеслом, внимательно прислушиваясь к вздохам легких и к трепету сердца.

Толпа любопытствующих образовала круг и теперь напирала: всем не терпелось глянуть на пострадавшего и выслушать приговор лечащего врача. Если бы вы дали себе труд зорко всмотреться в лица зевак, вы бы, возможно, заметили некоего зеленого, неоперившегося юнца от силы пятнадцати лет от роду, что, вытаращив глаза, жался в задних рядах. Этим юнцом был некто иной, как я: моя тень, моя утраченная невинность, мое первое, еще не сформировавшееся, позабытое «я» смотрит на меня сейчас через бездну лет. Видите ли, я был там в ту ночь, когда принесли незнакомца.

– Помер, как пить дать, – предположил мистер Найтингейл. Трудно было не заметить в толпе его страхолюдную физиономию.

– Боб, пошел вон, – предостерегла мисс Хонивуд, потянувшись к очкам.

– Да слышу я, слышу, мисс Нахалка, – отозвался грубиян. – Я уже ухожу, так что зря вы, обезьяны, переполошились. Я человек не компанейский. – С этими словами он повернулся ко всей честной компании спиной (впрочем, большинство на него и внимания не обратили) и шагнул в ветреную ночь. В следующую минуту из-за двери донеслось мощное глухое «Бэмс!» – и вопль боли.

– А сдается мне, джентльмены и леди, – объявил мистер Хокем, оценивая события, насколько позволяли возможности, с невыигрышных позиций – из-за широких спин верзил-лодочников, – сдается мне, по моему опыту судя, в подобной ситуации и в сложившихся обстоятельствах нам таки придется принять во внимание котов.

За этим заявлением последовала гробовая тишина, а затем люди вновь робко загомонили и зашептались:

– Саблезубый кот!

Заслышав эти жуткие слова, Овцеголов запрокинул голову и со сдавленным воплем принялся рвать на себе волосы.

– Как! Коты – здесь, в городе? – воскликнул некий морской волк, чьего имени история не сохранила.

– Царапины и порезы на его лице либо нанесены рукою самого пострадавшего, либо они – результат падения лицом вниз, – вынес свой вердикт доктор. – По чести говоря, я склоняюсь к последнему. Вот… вот и вот. Гляньте-ка сюда. И сюда. Одежда перепачкана, но не порвана. Сдается мне, молодой человек провел вечер очень даже весело – и вряд ли мы вправе винить за это котов.

– Кто его нашел? – осведомилась у толпы мисс Хонивуд.

– Дык вот он, – отвечал мистер Генри Дафф, возчик, указывая на модно разодетого молодого человека, стоящего в задних рядах. На нем был бутылочно-зеленый сюртук с черным бархатным воротником, светло-желтый кашемировый жилет и темные брюки. Шляпа с загнутыми полями съехала на один глаз, не давая толком разглядеть лицо: видны были лишь длинный, узкий нос, пышные усы и безупречно изваянный подбородок.

– Он нашел беднягу в переулке, за складами, – объяснил мистер Дафф. – А тут и я, на счастье, проходил мимо. Когда я добежал, бедняга корчился на земле, пытаясь приподнять голову, и бормотал что-то неразборчивое. А потом враз затих. Так что мы погрузили его на мою телегу и привезли сюда – в ближайший гостеприимный дом.

– Да ведь я его знаю! – воскликнул приятель доктора, обладатель щетинистой шевелюры, разглядев наконец пациента толком.

– Кто же он? – вопросила мисс Молл.

– Как его имя? – подхватил Рябой, не отрывая взгляда от джентльмена в бутылочно-зеленом сюртуке.

– Ну же! – воскликнул мальчик-слуга.

Но ответ заглушили повелительные окрики доктора:

– Эй, эй, кто-нибудь, помогите мне снять с него пальто… вот так… осторожнее…

Целая толпа доброхотов принялась ассистировать доктору. В итоге пальто кофейного цвета прозмеилось сквозь толпу и упало в ожидающие руки мальчишки-слуги. Доктор же приказал немедленно отнести пациента в тихую комнату, где его можно будет толком осмотреть, и объявил, что сам лично сей же миг поднимется наверх и займется больным.

– Вы слышали, Мэри Клинч? – воззвала мисс Хонивуд к одной из представительниц женской прислуги, что стояла поодаль, в состоянии близком к параличу, закусив все пальцы, что есть, и с искаженным лицом. – Ступайте наверх, приготовьте для молодого джентльмена комнату. И не мешкайте, милая, не мешкайте! Да нюни не распускайте!

Трепетная дева, охваченная страхом, извлекла изо рта пальцы и побежала вверх по ступеням.

– Доктор, как вы считаете, есть ли надежда? – вопросила мисс Хонивуд.

– Сложный вопрос, по чести говоря, – отвечал врач, оглаживая бородку. – Очень сложный вопрос, мисс Хонивуд. Нам, докторам, собственно, то и дело приходится отвечать на сложные вопросы. Уж такая у нас работа, скажу я вам. Похоже, ничего не остается, кроме как подождать и поглядеть, не придет ли бедняга в себя. Судя по всему, здорово ему досталось: и по первое число, и по двадцатое. Кроме того, заметьте, мисс Хонивуд, его одежда просто насквозь пропитана спиртом. Боюсь, – проговорил доктор, рассеянно шаря в кармане в поисках трубки – разумеется, напрочь позабыв, что оставил ее на столике, – и выуживая разве что серебряную зубочистку, на которую уставился несколько озадаченно, словно недоумевая, как эта штука там оказалась, – боюсь, молодой джентльмен изрядно злоупотребил горячительными напитками, мисс Хонивуд.

– Вы находите?

– Весьма, весьма горячительными.

С этими словами доктор направился к бару в поисках утраченной трубки и стаканчика горького пива.

– А что сталось с тем джентльменом, который нашел мертвого джентльмена? – воскликнул Джордж Гусик, оглядываясь по сторонам, после того, как несколько дюжих силачей со всей осторожностью подняли бесчувственного пациента с пола и унесли в приготовленную комнату.

Но самые тщательные поиски, произведенные хозяйкой «Пеликана» и ее приспешниками при содействии Рябого, ни к чему не привели: загадочный молодой человек в бутылочно-зеленом сюртуке как сквозь землю провалился. Последующие расспросы оказались столь же безрезультатными: никто не видел, как незнакомец появился, никто не заметил, как он ушел. Более того, никто не знал, кто это. Единственная интересная подробность содержалась в показаниях конюха: стоило молодому джентльмену переступить порог трактира, как лицо его заметно помрачнело.

– Называть беднягу мертвым джентльменом пока еще рано, Джордж Гусик, – объявила мисс Хонивуд, с запозданием комментируя неудачное выражение мальчишки-слуги резким рывком за кстати подвернувшееся ухо. – Я ни на миг не сомневаюсь в том, что молодой человек поправится, просто-таки ни на миг не сомневаюсь! И заруби себе на носу, Джордж: в «Пеликане» еще никто не помирал и не помрет, пока здесь распоряжается Хонивуд.

Мне известно из надежного источника, что пациент, проспав немало часов, на следующий день после полудня и впрямь выглядел и чувствовал себя куда лучше. Надежным источником для меня стала горничная с верхнего этажа, некая мисс Энкерс, каковая и подтвердила, что джентльмен набросился на поданный ему ленч, состоящий из бифштекса и почек, со здоровым, достойным мужчины энтузиазмом. Однако тот же надежный источник поведал и о том, что, лишь завидев десерт, представленный мускусной дыней, помянутый мужественный юноша пронзительно вскрикнул и рухнул без чувств.

Глава IV

О чем поведали двое

В дверь забарабанили. Джентльмен академического вида со щетинистой, точно щетка, шевелюрой, восседающий за рабочим столом, поднял голову и, по своему обыкновению, бодро ответствовал:

– Да? Что там такое, мистер Киббл?

Серьезный юноша с копной апельсиново-рыжих волос и в зеленых очках переступил порог и притворил за собою дверь.

– К вам пришли, сэр, – промолвил он.

– А разве он записан на прием? – осведомился профессор с несколько озадаченным видом.

– Не он, а она, молодая леди… Нет, сдается мне, не записана, сэр.

Профессор скользнул взглядом по часам, украшающим каминную полку.

– Да ведь уже девятый час, мистер Киббл. Вам незачем так задерживаться.

Секретарь ответил, что ему необходимо еще кое-что доделать, но много времени это не займет.

– Ну, хорошо, а зачем я понадобился этой молодой леди?

Мистер Киббл заверил, что ему это неизвестно, сэр; дескать, ему посетительница отказывается что-либо говорить, сэр, а скажет только вам; и еще она считает, что вы – цвет, сэр.

– Я – что, простите?

– Цвет, – повторил секретарь.

– Цвет чего?

Дверь приоткрылась, и в щель просунулись четыре толстых мясистых пальца. Затем между дверью и косяком возникло лицо с мягкой темно-русой бородкой и орехового цвета глазами.

– Вижу, Тайтус, вас дожидается юная леди, – прошептал доктор, поскольку лицо это, конечно же, принадлежало доктору. – Собственно говоря, я подумал, что вы заняты, и взял на себя смелость завязать с юной леди беседу. Однако ровным счетом ничего не добился, кроме нескольких ничего не значащих фраз. Дама, кажется, весьма чем-то озабочена… на меня она и внимания не обратила. Поразительно! Доктора, скажу я вам, к такому не привыкли!

– Входите, Даниель. Входите и закройте дверь, – пригласил профессор.

Доктор поступил, как велено, – бросив еще один, последний предостерегающий взгляд на посетительницу, ожидающую в прихожей.

– Кто эта девушка? – осведомился профессор. – Я ее знаю?

– Некая мисс Джекс, – ответил мистер Киббл, поправляя очки. – Некая мисс Мона Джекс, проживает в Боринг-лейн.

Профессор покачал головой, давая понять, что имя ему незнакомо.

– А знаете, у нее такой чудной голосок, – заметил доктор, удобно устраиваясь на ближайшем стуле. – Необычный, тоненький такой голосок, слегка чирикающий, вроде как пташка поет. Очаровательное впечатление, скажу я вам; очень, очень приятное. По крайней мере на мой вкус.

Профессор свел брови, а уголки его губ чуть заметно приподнялись. Его взгляд переместился с доктора на мистера Киббла, затем скользнул вдоль бокового ряда решетчатых окон, сквозь которые в комнату вторгалась ночь, и вновь задержался на лице секретаря.

– Ну что ж, надо узнать, что привело к нам эту юную леди. Будьте добры, мистер Киббл, пригласите ее сюда.

И, будучи приглашена, юная леди не замедлила явиться.

– Добрый вечер, мисс Джекс, – поздоровался профессор. – Я – Тайтус Тиггз, а это – мой коллега и собрат по профессии, доктор Дэмп; с ним, сдается мне, вы уже пообщались. Также позвольте мне представить моего личного секретаря, мистера Остина Киббла; с ним вы тоже уже знакомы.

Девушка подошла ближе. Она оказалась совсем тоненькой, миниатюрной, хрупкого сложения. Безупречный овал лица дополнялся прелестными алыми губками и точеным носом. Ее глаза, огромные, точно луны, венчали далеко отстоящие друг от друга брови, концы которых чуть изгибались книзу, точно изготовившись сорваться и улететь прочь. На гостье был плащ с меховым капюшоном, вполне уместный в это время года; волну коротко подстриженных темных завитков венчал отделанный каймой капор.

Доктор Дэмп, поднявшись со стула, в свой черед поприветствовал гостью и широким жестом указал на одно из уютных кресел, красующихся на коврике перед камином.

– Не соблаговолите ли присесть, мисс Джекс?

– Благодарю… вас… сэр, – неуверенно отозвалась молодая леди. – Но… я пришла в надежде на конфиденциальную беседу с профессором Тиггзом. Мне сообщили, что он – цвет своей профессии.

– Так ведь я ж буду тут, никуда не денусь, – воскликнул профессор, поспешно огибая стол. – Мой коллега мистер Дэмп просто-напросто продемонстрировал свойственную ему учтивость, предложив вам кресло.

– Понимаю, – прошептала леди, отчаянно смущаясь и, как подметил доктор, явно изнывая от тревоги. – Я приношу свои извинения, сэр, за то, что побеспокоила вас… и ваших коллег без предварительного уведомления и в такой час, однако ситуация развивается столь стремительно… У меня нет выбора, я в беде. Надеюсь, вы на меня не обидитесь за подобную вольность?

Как уже отметил доктор Дэмп, голос молодой девушки и впрямь на удивление напоминал птичий щебет, что лишь прибавляло ему очарования.

– Конечно, нет, дорогая моя, конечно, нет! – бодро заверил профессор. – Но, может быть, вы все-таки присядете, мисс Джекс? Сейчас мы затопим камин. На дворе-то осень, ночи нынче прохладные.

Молодая леди перевела взгляд от вытянутой в приглашающем жесте руки профессора к пустому креслу, затем на доктора Дэмпа, затем на мистера Киббла. В глазах девушки читался вопрос, как если бы ее смущало присутствие коллеги-врача и личного секретаря.

– Мисс Джекс, не сомневайтесь, наш разговор будет строго конфиденциален. Что до доктора Дэмпа, говорите при нем со всей откровенностью – он входит в число моих ближайших друзей и его познания во многих областях существенно превосходят мои собственные. Однако, если вы чувствуете себя неловко, я уверен, он любезно пойдет навстречу вашим пожеланиям. То же самое справедливо и в отношении моего секретаря. Верьте, моя дорогая, вы – среди друзей.

Гостья снова перевела взгляд от протянутой руки к креслу. Мгновение поразмыслила, нервно закусила нижнюю губку, наконец, кивнула и села. Кресло было просторным и очень удобным; миниатюрная фигурка гостьи словно растворилась в нем. Девушка сняла перчатки и капор и отложила их в сторону.

Учитывая, что вечер выдался морозный, профессор поворошил угли в очаге и бросил на них несколько свежих кусков торфа. Вскоре взметнулось буйное пламя, и по комнате и по лицам собравшихся разлилось приятное тепло. Причудливые тени затанцевали по стенам, оклеенным обоями, и по старинным дубовым панелям, в ромбовидных стеклах створных окон заметались отражения.

Невысокий крепко сбитый Тайтус Веспасиан Тиггз, профессор метафизики и возжигатель пламени, обладал сложением и плечами боксера. Он стоял у ревущего дымохода, так, что на фоне огня четко выделялась его коренастая фигура и похожая на щетку голова, – и этим осенним вечером в сознании впечатлительного наблюдателя непременно всколыхнулись бы фантастические образы: видения первобытных обрядов и ритуалов, ночных жертвоприношений и пробуждения древних, грозных, непостижимых сил.

Секретарь принес из буфета графин и бокалы, и все почтенное собрание расселось перед огнем.

– Вот, вам не помешает согреться, дорогая моя, – проговорил профессор, наливая юной гостье вина.

– Благодарю вас, сэр.

Последовали обмен традиционно-учтивыми фразами и краткая дискуссия на тему достоинств предложенного напитка. Затем профессор сложил руки на одном колене и сердечно улыбнулся посетительнице, приглашая ее чувствовать себя как дома.

– Чем мы можем вам помочь, мисс Джекс?

– Сперва мне бы хотелось, чтобы вы знали: она ни в чем не виновата, – отозвалась девушка, начиная, что называется, с места в карьер. – Да, я понимаю: она ужасно тщеславна и избалованна, но ведь она ровным счетом ничего не могла поделать, чтобы предотвратить беду! Он ей не поверил, потому все так и вышло.

– Да?

– Ведь так оно всегда бывает, правда? Она-то ни в чем не виновата.

– Конечно, нет. Но в чем ее винят?

– А теперь… Что же такое стряслось в конце концов? Все это так необъяснимо. Однако случаются ведь и необъяснимые вещи. Просто-таки на каждом шагу случаются, как мне дали понять. Вот поэтому я пришла сюда, в университет. Мне рекомендовали вас.

Профессор Тиггз нервно скрещивал ноги, то и дело меняя их местами. Между его бровями пролегла глубокая складка.

– Вы наверняка правы, мисс Джекс, хотя, по чести говоря… боюсь, я вынужден прервать вас и признаться, что слегка запутался. Не могли бы вы еще раз все объяснить – на сей раз чуть понятнее и с самого начала? Например, не уточните ли вы сперва о ком речь?

– Ох, простите меня! Вы сами видите, что за непростое это дело! Речь идет о моей сестре, Нине. Она на год старше меня и слывет в некотором роде красавицей. – Еле уловимые сдержанные нотки в голосе и удрученно поджатые губки дали слушателям понять, что, по мнению гостьи, подобное же описание к ней самой никоим образом неприменимо. Впрочем, минутное замешательство тут же развеялось, точно летнее облачко. – Около двух лет назад моя сестра начала встречаться с молодым человеком – с помощником боцмана с большого торгового судна, с которым познакомилась через общих друзей. Наш отец – а матери у нас нет, она умерла много лет назад, – наш старик-отец, человек старого, что называется, закала, хотя и ужасно милый, и слышать об этом не желал. Для Нины, ну и для меня тоже, он всегда хотел только самого лучшего, и избранника моей сестры воспринял просто «в штыки». Этот молодой человек Нине безбожно льстил, а сестра, при ее-то тщеславии, свято верила каждому его слову. Понимаете, профессор Тиггз, при том, что Нина старше меня, во многом она по-прежнему остается неразумным ребенком.

Лицо профессора засияло при виде столь явных свидетельств врожденного здравого смысла в характере собеседницы. Доктор покуривал трубку с видом весьма мудрым, в то время как мистер Киббл заносил детали рассказа в записную книжицу, что всегда держал при себе, ассистируя профессору в его исследованиях.

– Поклонник сестры часто и надолго уходил в плавания, и во время его отсутствия Нина доверительно делилась со мной планами, что эти двое составили на будущее. Сестра поведала, что ее молодой человек разочаровался в морских странствиях и присматривает себе какое-нибудь иное занятие. По всей видимости, не так давно с ним в плавании приключился несчастный случай: он упал за борт и едва не погиб. Это происшествие сильно на него подействовало. Нина говорила, что у него развился неодолимый страх: он боялся утонуть, сгинуть в море, кануть в темную холодную пучину. В ночных кошмарах ему снилось, будто его тело затягивают в бездну и там рвут на куски чудовищные невидимые акулы и прочие кошмарные твари.

Юная леди еще глубже вжалась в кресло, словно устрашенная произнесенными ею же словами. Несколько мгновений царила тишина, слышалось лишь тиканье изукрашенных часов, да огонь потрескивал в очаге. Мисс Джекс пригубила вина.

– Зная молодого человека так, как вы, считаете, что в этом вопросе он вашей сестре не лгал? – осведомился профессор.

Мисс Джекс сосредоточенно свела брови.

– Думаю, нет. Более того, скажу, что, во власти неодолимого страха, он до смерти перепугал мою сестру и, в свой черед, меня. Было очевидно, что он преисполнился отвращения к своему образу жизни и теперь понуждаем к нему лишь силою необходимости и обстоятельств. Полагаю, мечтая о «лучшей жизни», он говорил вполне серьезно.

– Пожалуйста, продолжайте, мисс Джекс.

– Очень может быть, что в Нине – и, следовательно, в капиталах нашего отца – молодой человек усматривал возможность для этой самой «лучшей жизни» на берегу. Как я уже говорила, он часто уходил в плавания, однако по возвращении в Солтхед, не теряя времени, тут же возобновлял свои ухаживания – разумеется, без ведома и без согласия на то нашего отца. Я должна сознаться, что в таких случаях роль посредницы и конфидантки брала на себя либо я, либо наша горничная Сюзанна – у нее Нина всегда ходила в любимицах. Он осыпал сестру подарками, привезенными из путешествий, зримыми свидетельствами своей любви, и это ей тоже весьма льстило.

Долгое время моя сестра была предметом безнадежной страсти со стороны нашего соседа, старого скряги по имени Джордж Керл. Мистер Керл – вдовец и в летах весьма преклонных. В молодости он, по-видимому, слыл записным франтом, однако при нынешнем его состоянии «обветшалости», как любит шутить Нина, в это поверить трудно. Мистер Керл – солидный бизнесмен; известно, что он сколотил немалое состояние. Так что его интерес к Нине – которая, кстати сказать, ему во внучки годится – был с самого начала поощряем нашим отцом, который как раз о такой партии и мечтал для обеих дочерей. В моих словах не следует усматривать и тени непочтительности; в конце концов отец наш – джентльмен, как говорится, «старой школы» и к таким вопросам подходит весьма практично.

Моя сестра, при том, что она всегда поощряла искания Хэма Пикеринга – этого ее молодого морестранника – и отвергала мистера Керла, тем не менее не находила в себе сил отказаться от подарков, которые время от времени подносил ей престарелый сосед, с ведома и при полном одобрении нашего отца. И снова виной всему ее тщеславие – бедняжка Нина никогда не умела отвергать комплименты, не важно, от кого они исходят. Таким образом, у нее скопилась весьма впечатляющая коллекция безделушек от обоих поклонников, причем ни один из них даже не подозревал о существовании другого.

Однажды вечером к нам нагрянул нежданный гость – не кто иной, как мистер Пикеринг. Влюбленные договорились встретиться в парке на следующий день, но вместо того Хэм ни с того ни с сего объявился на нашем крыльце. По счастливой случайности отца дома не оказалось. Молодой человек был вне себя. Уже некоторое время ходили слухи о том, что Нина принимает подарки от мистера Керла, и вот молва достигла ушей Хэма. Невзирая на ее уверения в обратном (бессовестная ложь, разумеется!), Хэм моей сестре не поверил. Но поймите – это же не ее вина! Это просто-напросто глупое тщеславие! К несчастью, на ней в тот момент было несколько вещиц, подаренных мистером Керлом, так что Нине пришлось волей-неволей признать свою вину.

Мистер Пикеринг только что вернулся в Солтхед и собирался пробыть в городе достаточно долго. Но теперь все изменилось. Не знаю, в самом ли деле он любил Нину или нет, однако он явно уверился, что Нина предпочитает мистера Керла – вот уж неравный брак! Должно быть, видение лучезарного будущего на берегу погасло перед его внутренним взором.

Убежденный, что Нина его бросила, он в ярости удалился и нашел временное прибежище в моряцкой таверне рядом с доками. Нина поспешила за ним туда и попыталась его разуверить. Все было бесполезно. Он так и не простил возлюбленную; напротив, завербовался на корабль, покидающий Солтхед на следующее же утро. Профессор Тиггз, это был «Лебедь», что держал курс в Нантль и на южные острова. Как вы, возможно, помните, «Лебедь» так и не вернулся из плавания: корабль попал в свирепый февральский шторм и затонул вместе со всей командой.

Мисс Джекс умолкла. Ее била дрожь, несмотря на вино и на тепло, исходящее от огня.

– Боюсь, – проговорил профессор наконец, – боюсь, мисс Джекс, мне не совсем понятно, чем мы можем вам помочь.

Юная леди облизнула губы розовым язычком и уставилась на собственные туфельки. А затем рывком выпрямилась в кресле и, откашлявшись, продолжила:

– Позапрошлой ночью Нина позвала меня к себе в комнату – причем в глазах ее читался неизбывный ужас – и еле слышным шепотом попросила выглянуть в окно и сказать ей, что я там вижу. Как вы, возможно, помните, тогда стоял густой туман. И тем не менее клубящуюся пелену то и дело пронзали лучи лунного света, позволяющие разглядеть окрестности более отчетливо.

Я посмотрела вниз. Надо сказать, что окно сестры выходит на маленький мощенный булыжником переулок, примыкающий к Ки-стрит. Выглянула луна, и в ее свете я разглядела странную фигуру. Это был высокий, неуклюжий парень в моряцкой одежде. Что необычно, он отплясывал хорнпайп – один-одинешенек, без зрителей, словно бы для собственного удовольствия. В придачу его ноги и руки двигались как-то неестественно: резко дергались туда-сюда, точно вышли из-под контроля, до отвращения неуклюже и нарочито. Ощущение было такое, словно привели в движение труп.

Мисс Джекс набрала в грудь побольше воздуха.

– Вот почему я пришла к вам, профессор Тиггз. В Солтхеде хорошо известно, насколько вы опытны в подобных вещах, и среди коллег, как я понимаю, вы пользуетесь самой лучшей репутацией. Видите ли… бледный лунный луч пробился сквозь туман – и осветил лицо танцора. Готова поручиться своей честью, что в ту ночь под окном сестры отплясывал не кто иной, как Хэм Пикеринг.

Рядом с креслом доктора Дэмпа всплыло облачко дыма. Секретарь оторвался от заметок и вопросительно воззрился на своего нанимателя; перо застыло в воздухе. Профессор помолчал немного; в его лице читался явный интерес к тому нежданному повороту, что принял рассказ юной гостьи.

Мисс Джекс снова провела по губам кончиком языка, не сводя с профессора огромных, точно луны, глаз, влажно поблескивающих в свете огня.

– Из команды «Лебедя», насколько известно, в живых не осталось никого, – проговорил профессор. – Корабль находился в открытом море, попал в шторм и затонул: столь яростных зимних бурь на памяти людей еще не бывало. И груз, и обломки сгинули бесследно; что уж говорить о живых людях! На то, что уцелел кто-то из команды, один шанс на тысячу. Тем не менее, мисс Джекс, – поспешно заверил он, видя, что на лице девушки отразилось разочарование, – вопреки вашим опасениям, вам нечего бояться, что мы вам не поверим. Скажу больше: нам самим довелось стать свидетелями того, что, возможно, подтверждает вашу правоту. Прошлой ночью – спустя сутки после того, как пресловутый матрос навестил вас – мой молодой друг, мистер Джон Райм, которого я знаю вот уже несколько лет, был найден лежащим без сознания в переулке рядом с доками. Он много выпил и, по всей видимости, какое-то время бесцельно бродил по городу, прежде чем свалиться без чувств. Позапрошлой ночью – той самой туманной ночью, на которую ссылаетесь вы – он тоже повстречал матроса, отплясывающего жуткий хорнпайп. Матрос засыпал его всевозможными безумными и дерзкими вопросами и в придачу осуществил некое… скажем, физически невозможное действие – отчего мой друг едва не повредился в уме. Просто удивительно, что бедняга вообще пришел в себя.

– Что же это за физически невозможное действие? – осведомилась мисс Джекс.

И словно в ответ из темноты донесся жалобный посвист звукового буя. Часы на каминной полке на мгновение словно сбились с ритма.

– Этот человек, – проговорил доктор Дэмп с суховатой уверенностью, свойственной представителям его профессии, – по-видимому, открутил свою голову и протянул ее собеседнику, словно этакую кровавую капусту. Поразительно! То-то потрясающий был фокус! По чести говоря, мне жаль, что я этого не видел. – Он отхлебнул вина и откинулся в кресле с видом весьма довольным, в одной руке держа бокал, в другой – трубку.

– Скорее дыню, – уточнил прилежный мистер Киббл, листая записную книжку. – Сдается мне, мистер Райм упоминал именно дыню. У меня все записано…

– Верно, мистер Киббл, дыню; но «кровавая капуста» – образ куда более выразительный, вы не находите?

– Согласитесь, доктор, с точки зрения фактов «кровавая капуста» истине не соответствует. Всем и каждому известно, что капуста – зеленый овощ для варки, а дыня – фрукт.

– Фрукт или овощ, овощ или фрукт – это всего лишь поэтическая вольность, мистер Киббл, не более. Мы, врачи, в общении с пациентами всякий день позволяем себе поэтическую вольность-другую. Уж такая у нас работа, скажу я вам; пациенты именно этого и ждут. Вне всякого сомнения, в данном случае «кровавая капуста» куда предпочтительнее «дрянного ананаса» или, допустим, «кошмарной канталупы»…

– Ах, да прекратите же, вы оба просто ужасны! – воскликнула мисс Джекс, затыкая уши и обращаясь к профессору. – Я внушаю себе, что Хэм Пикеринг мертв, что его тело кануло в пучину вместе с кораблем. Однако что за парадокс: ведь я абсолютно уверена в том, что именно мы с Ниной видели. И тут меня снова охватывают сомнения, и я твержу себе, что его просто не может быть здесь, не может – и все! Хэм Пикеринг имеет столько же шансов оказаться здесь, сколько «Лебедь» – возвратиться в солтхедскую гавань! Так что же такое плясало под окном у моей сестры?

– Показаниям моего молодого друга Джона я верю безоговорочно, – отозвался профессор. – Я знаю его с детства. Легкомысленный юноша, что и говорить, любит вечерами поразвлечься, но я и вообразить не могу, с какой бы стати ему сочинять историю настолько вопиюще неправдоподобную, как та, что он со всей откровенностью поведал нам сегодня днем.

– Так что же это было? – не отступалась мисс Джекс. – Нина на грани помешательства: с того самого момента она и глаз не сомкнула. Сестра ведь ничего дурного не совершила – по крайней мере умышленно. Что еще могла она сделать, чтобы удержать Хэма от ухода в море? Она пыталась, сами знаете, но он и слушать не желал. Нина ни в чем не виновата. Как может утопленник возвращаться в мир живых и как ни в чем не бывало расхаживать по улицам? Откуда здесь взяться мистеру Пикерингу?

– Пожалуй, слово «возвращаться» здесь не совсем уместно, – проговорил профессор. – Скорее всего он просто никуда не исчезал.

– Я не понимаю вас. Вы хотите сказать, что Хэм вовсе не уплыл на «Лебеде»?

– Нет-нет, в этом я как раз нимало не сомневаюсь. Я всего лишь хочу сказать, мисс Джекс, что в некоторых случаях – очень редких случаях, и здесь я говорю о метафизике – связь с известным нам миром настолько крепка, что разорвать ее невозможно даже в результате катастрофы. Собственно, в большинстве случаев именно факт катастрофы обуславливает задержку духа после смерти. Разрыв так резок и внезапен, травма так серьезна, трагедия так мучительна, что полный распад осуществляется с задержкой. Объяснить это можно лишь силой характера и воли и ничем больше: жертва дерзко отказывается смириться с тем, что произошло, в ярости или негодовании, неодолимом горе или в жажде мести. Такая душа обречена во власти непокоя и муки какое-то время блуждать в обличье призрака между двумя мирами, точно в ловушке. Все эти полтергейсты и прочие духи-насмешники, все эти неясные фантомы, что время от времени бывают замечены и в городе, и в отдельно стоящих загородных усадьбах – яркий тому пример. По счастью, почти всегда это явление временное; в конце концов связь с миром рвется, и дух обретает свободу.

– Тогда что же такое видели мы с Ниной? Уж точно не фантом. Оно двигалось, подпрыгивало, издавало кошмарные звуки… У меня в ушах до сих пор звучит жуткий перестук его башмаков по булыжной мостовой.

– Не знаю доподлинно, мисс Джекс. Пока я могу только гадать.

– Что, если это чья-то проделка? – предположил мистер Киббл, рассеянно ероша пальцами свою апельсинно-рыжую шевелюру. – Кто-то, волей случая похожий на вашего мистера Пикеринга, решил позабавиться… В конце концов было темно, а вы с сестрой смотрели сверху вниз из окна. Я так понимаю, он с вами не говорил и голоса его вы не слышали. Не мог ли кто-либо сыграть такую оскорбительную шутку с вашей сестрой? Или с вами?

– Это был Хэм Пикеринг, – твердо повторила мисс Джекс. – Чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь: это он. Усы, золотой зуб, поблескивающий в лунном свете… я все разглядела. Его ни с кем не перепутаешь. Да и как насчет вашего друга, мистера Райма? Вы разве забыли про дыни и зеленые овощи?

Маленькая группа смущенно примолкла: собеседники размышляли об альтернативах этого вроде бы неопровержимого довода. Мисс Джекс была права: поверить в рассказ Джона Райма означало признать и то, что по улицам Солтхеда разгуливает труп Хэма Пикеринга.

Внезапно в комнате повеяло холодом. Профессор встал с кресла, подошел к окну, открыл одну из створок и выглянул в ночь.

Старинный городок вновь окутала зловещая хмарь. Совсем рядом в белесом мареве тускло мерцали два-три огонька, а дальше город тонул во тьме. В ночном воздухе слабо тянуло дымом: это в бесчисленных невидимых каминах пылали дрова. Внизу, на улице, эхом разносились шаги случайного прохожего и цокот лошадиных копыт. Туман выдался на диво густой, даже для доброго старого Солтхеда, – на стекле и на раме оседали тяжелые капли влаги.

Что-то холоднее тумана вдруг пронеслось между землей и слабо мерцающим пятнышком, обозначавшим луну.

Профессор поплотнее закутался в сюртук цвета тутовых ягод и, озабоченно хмурясь, захлопнул створку. Вернувшись к теплому креслу, он посидел немного, вытянув ноги к огню и засунув руки в карманы, позволяя мыслям блуждать где им вздумается. На лице его отразилась глубокая сосредоточенность, словно он пытался уловить нечто неизменно балансирующее за гранью видимости.

В конце концов молчание нарушил доктор Дэмп. – Ну-с, что до меня, так я всецело с вами согласен, мисс Джекс, – проговорил он, стряхивая пылинку-другую пепла с вишневого жилета. Полагаю, ваш мистер Пикеринг – тот же самый призрак, с которым столкнулся парень из «Синего пеликана», этот ваш Тайтус, продавец кошачьего корма. Кстати, – добавил доктор, посылая к потолку изящное колечко дыма, – по-прежнему взять не могу в толк, на что уважающему себя коту-мышелову сдался продавец корма. Будьте так добры, разъясните – как поживает мистер Джем, вынужденный временно обходиться без его услуг?

– А кто таков мистер Джем? – удивилась мисс Джекс. При упоминании своего ненаглядного спутника жизни из семейства кошачьих лицо профессора просияло радостью.

– Мистер Джем – он и есть мистер Джем, весьма независимая персона, скажу я вам, так что поживает он просто превосходно и бедствовать никогда не будет, благодарю вас.

Глава V

Дальнейшие дела с фирмой «Таск и К»

Наш добросовестный филантроп, мистер Иосия Таск, популяризируя в массах им же изобретенную игру в «финты», измыслил систему ведения счета (доставлявшую ему немало радости!), в соответствии с которой и присуждал себе определенное число очков за определенные достижения. Так, например, буде ему посчастливится опрокинуть под проезжающую карету какого-нибудь очкастого старика, глухого и обремененного костылем, он присуждал себе столько-то и столько-то. Если же намеченная жертва, напротив, отличалась крепостью и проворством и на здоровье не жаловалась, вполне естественно, что в воображаемую таблицу очков заносилась цифра значительно меньшая. Самое большое количество очков мистеру Таску приносили дети: эти мелкие создания раздражали его до крайности. Он просто-таки ликовал всякий раз, как жертвой его коварной ноги оказывался какой-нибудь ничего не подозревающий малец; вот тогда к счету приписывалась целая вереница очков – ни дать ни взять ученики, вприпрыжку выбежавшие на школьный двор!

Итак, мистер Таск не спеша прогуливается по Хай-стрит…

Замечен никчемный бродяга; завязывается поединок; побежденный оттеснен в канаву. («Четыре очка!»)

Официант с подносом выбегает из ближайшего трактира, спеша доставить заказанный ужин в соседний дом; обманчивое движение ног хитрого скареда – и вот жертва уже летит под колеса фаэтона. («Семь очков!»)

Ненаблюдательный юнец, возможно, дерзнувший состроить Иосии гримасу, опрокинут неуловимым разворотом Тасковой лодыжки и катапультирован головой вперед точнехонько в кадку с дождевой водой. («Одиннадцать с половиной!»)

И всякий раз по завершении подобных экзерсисов лицо Иосии озарялось сдержанной зловещей улыбкой, свидетельствующей о том, что мистер Таск вполне удовлетворен конечным результатом.

Думается мне, что единственное исключение – по доброте душевной – азартный игрок мистер Таск сделал для молодой матери с орущим чертененком на руках, за юбку которой цеплялась целая орава непослушных сопляков. И в самом деле, этой ли горемычной душе бояться Иосию? Надо думать, сердце его смягчилось при виде той, кого сама природа, по мнению Иосии, и без того утопила в кадке жизни, – и разве это не делает чести мистеру Таску?

Так что не дивитесь сдержанной зловещей улыбочке, играющей на губах сего добросовестного мужа. Не дивитесь неизменному преуспеванию этого процветающего вида, «Таск ненасытный», ибо таковы законы мира. Не дивитесь – и не страшитесь. Там, где есть подлежащие опротестованию векселя, «Таск и К» тут как тут. Там, где можно облапошить доверчивого клиента или поприжать арендатора, «Таск и К» тут как тут. Там, где можно нажиться за счет слабых и недужных, «Таск и К» всегда тут как тут.

Этим унылым утром, когда дует холодный ветер, жестокий и пронизывающий, когда темные тучи налетают с небес точно гарпии, возмутительно собою довольный Иосия шагает самоуверенной, надменной походкой вниз по Хай-стрит к центру города. Как всегда, отгородившись от мира при помощи самого что ни на есть надменно-алого бархатного жилета, роскошных лакированных штиблет, черного шелкового цилиндра и великолепного черного дорожного пальто, скряга по обыкновению своему стремительно двигается по оживленной главной улице. Сегодня – неподходящий день для «финтов»; пронзительные ястребиные глаза, вместо того чтобы высматривать подходящую жертву, не отрываются от дороги. Однако зловещая улыбочка по-прежнему играет на его губах – верный признак того, что мистер Таск с жадным удовольствием предвкушает утреннюю деловую операцию.

Вниз по улице, затем на Грейт-Вуд-стрит, мимо Милк-лейн, через квартал, находящийся в стадии перестройки, вверх по темному тупику и вдоль по грязному переулку шагает мистер Таск. Повсюду вокруг совершаются утренние ритуалы, столь обычные для городских низов. Вон две дебелые прачки, Джанет Сторк и Сара Слопер, выходят из дверей, нагруженные узлами с бельем. А напротив, через улицу, молодой мистер Легги, доверенный клерк, щекочет проржавевший замок офисной двери не менее проржавевшим ключом, надеясь благополучно оказаться внутри до прибытия своего нанимателя. Вон две торговки яблоками возятся с плетеными корзинами, а вон мистер Свитинг, кондитер, выставляет для завтрака свежее масло, кусковой сахар и чашки с утренним кофе. А вон и бакалейщик, мистер Бакл, опускает ставни. Мимо них всех скользит хищный скряга; его видят все, он же – никого.

Добравшись до Коббз-Корт, мистер Таск задерживается перед древним строением из красного кирпича со ступенчатыми фронтонами и двускатной крышей, увенчанной гнездами фантастических дымовых труб. Вверх по ступеням, мимо массивного стража, сквозь дверной проем и в обветшалую прихожую шествует он. Поднявшись по ступеням почитай что в кромешном мраке, выходит на узкую лестничную площадку, а оттуда – в полутемный коридор, освещаемый светильниками, укрепленными на стенах тут и там. Где-то на полпути останавливается перед замызганной дверью, на которой красуется надпись следующего содержания:

БАДЖЕР И ВИНЧ

ПОВЕРЕННЫЕ

Скряга входит в дверь и попадает в просторную, плохо освещенную комнату, что на первый взгляд выглядит необитаемой. Вдоль стен, от пола до потолка, тянутся ряды пропыленных книжных полок. На всех предметах мебели, точно злокачественные образования, взбугрились завалы всевозможной юридической дребедени – папки, скоросшиватели, документы, гроссбухи, листы ин-фолио и ин-октаво, судебные приказы, ордера, уведомления, письма. Гроссбух на гроссбухе, приказ на приказе, ордер на ордере – самые внушительные из этих юридических утесов вознеслись к самому потолку. Потолки здесь весьма высокие, почерневшие от свечного дыма, так что вершины монументальных утесов теряются в кромешной тьме, точно вулканы, уходящие в ночное небо.

Окон там не было вообще, дверей – только две; одна – через которую вошел Иосия, а вторая – в противоположном конце комнаты. Единственным источником света служили восковые свечи, в беспорядке расставленные повсюду: тут – на краешке, там – в уголке. Две-три грозили вот-вот опрокинуться и поджечь сей оплот сутяжничества.

Мистер Таск, напрягая зрение, оглядывал стопки судебных распоряжений, насколько позволял слабый свет и плывущий в воздухе свечной дым. Вот он обернулся, и глазам его предстал исключительно высокий и узкий письменный стол; тонкие паучьи ножки вознесли стол до середины расстояния между полом и потолком. За столом на такой же высокой и узкой табуретке восседал клерк в темном жилете, белом накладном воротничке и синей рубашке с розовыми якорьками. Его пышные каштановые волосы торчали во все стороны, расходясь множеством лучей – так сквозь тучи пробивается солнце; в них же был воткнут целый набор писчих перьев.

– Ты, – прорычал скряга, соизволив поднять глаза на клерка, чьи башмаки опирались на перекладину табуретки на уровне чуть выше шляпы Иосии. – Ты, там, Скрибблер! Твой хозяин в конторе?

Клерк глянул вниз, на черный шелковый цилиндр и убеленную главу посетителя. Узнав гостя, мистер Скрибблер подвигал бровями, размышляя над ответом. Разом посерьезнев, он прищурился, вскинул голову и качнул пером в сторону внутренней двери офиса, затем поправил свечу и вновь принялся за свои высокоученые занятия.

Мистер Таск двинулся в указанном направлении. В этот самый миг внутренняя дверь распахнулась, точно под резким порывом ветра, выпуская весьма тучного человека в темно-фиолетовом костюме, в рубашке тонкого полотна, с массивной золотой цепочкой от часов у объемного пояса. В одной руке толстяк сжимал ворох юридической документации, каковую и просматривал с помощью монокля, свисающего с воротничка на черной ленточке. Не догадываясь о присутствии гостя, он громко откашлялся и воззвал к своему вассалу, восседающему на высоком троне:

– Кхе-кхе! Скрибблер, послушайте, кхе-кхе… вы уже составили квартальные балансы по счетам Пуддлби? Нам они сегодня нужны любой ценой, видите ли… кхе-кхе… вот прямо сейчас и немедленно. Кхе-кхе. Меня известили, что Пуддлби-старший прибывает из Ньюмарша последним дилижансом… кхе-кхе… сами знаете, на фирме это отразится не лучшим образом, если он вдруг обнаружит, что…

– Винч, я здесь, – нараспев протянул скряга с властной безапелляционностью.

Глаза поверенного скользнули от клерка к Иосии. Крохотные, темные, узкие глазки, в придачу сонно поблескивающие. Мистер Винч снова громко откашлялся и выпустил из пальцев монокль – тот глухо звякнул о пуговицы жилета. Поверенный облизнул губы и промокнул платком лысину. На лице его заиграла заискивающая улыбка.

– Кхе-кхе, – повторил мистер Винч, в подробности не вдаваясь.

– Сюда, – приказал скряга, указывая на внутреннее святилище, единоличным владельцем которого ныне являлся мистер Джаспер Винч (старший партнер фирмы мистер Баджер давным-давно отбыл в те края, где все добродетельные законники пожинают заслуженную награду). – Предстоит привести в исполнение приговор суда – вы сами знаете какой. Нужно подготовить документы – за подписями и с печатями. Все должно быть в безупречном порядке – для шерифа и судебных исполнителей. И чтобы никаких ошибок. Я человек деловой, ошибок не терплю, равно как и проволочек. Распорядитесь, чтобы все бумаги были оформлены, да смотрите, поживее, а не то пожалеете!

– Да, да.. сей же миг, мистер Таск, – закивал поверенный. Веки его нервно затрепетали от избытка рвения. – Кхе-кхе… наш клерк Скрибблер – вот он – сейчас же посодействует…

Скряга покачал убеленной сединами головой.

– Пока он нам не понадобится. Вы и я сами подготовим проект документов – прямо здесь, у вас в конторе. Говорю вам, Винч: каждое слово должно быть подобрано со всем тщанием; нельзя упустить ни малейшей подробности. Вы знаете, что это за дело. А после этот парень, – мистер Таск выбросил костлявую руку в направлении мистера Скрибблера, коего почитал ничтожной, но, к сожалению, необходимой составляющей рода человеческого, – перепишет черновики набело. Я человек добросовестный, и я уж прослежу, чтобы справедливость восторжествовала. «Мистер Баунсинг и экипажи» получат хороший урок, там, на вырубках. Будут знать, как зарываться и брать чужие, трудом заработанные деньги, не имея намерения их возвращать! Ужо мы ему покажем. Не сомневайтесь, Винч, – работа вам предстоит приятная. – И мистер Таск коротко, зловеще рассмеялся, обнажив ряды крепких белых зубов.

Законник Винч рассмеялся заодно с ним, как-то неестественно склонив голову. Шея поверенного изгибалась таким образом, что голова навсегда застыла вполоборота, словно его некогда вздернули на виселицу да так и не довели дела до конца. Эта странность, а в придачу и тот факт, что мистер Винч никогда не смотрел в лицо собеседнику, а вместо этого сверлил глазами некую точку на уровне груди, придавала ему вид хитрый и вороватый, как если бы – бог весть почему! – доверять ему не стоило.

– Да, да, конечно. Кхе-кхе. Но заходите, сэр, заходите, – предложил поверенный, слащаво улыбаясь и указывая на дверь своего личного кабинета. – Сюда, мистер Таск. Кхе-кхе. Скрибблер! – крикнул он, многозначительно наставляя на клерка указательный палец. – Пуддлби. Квартальные балансы. Срочно! И будьте готовы… кхе-кхе… вскорости поступить в распоряжение мистера Таска.

Скряга скользнул за дверь, дородный поверенный почтительно поспешил следом, и эти двое заперлись тет-а-тет.

На внешнюю комнату волной накатила тишина, растекаясь вокруг пыльных островков судебных приказов, плескаясь у подножия вздымающихся вулканов – и отхлынула прочь, ударившись о дверь личного кабинета Винча, поверенного. Крепкая то была дверь, из доброго надежного дуба, такая толстая и узловатая, что сквозь нее не проходило ни звука, туда ли, сюда ли; те, что находились внутри, не слышали ровным счетом ничего из происходящего снаружи, а те, что снаружи, оставались в неведении касательно плетущихся внутри интриг и заговоров.

Итак, безмолвие разлило свои умиротворяющие воды среди вулканов и мерцающих восковых свечей, что поблескивали тут и там точно миниатюрные маяки в ночи. Однако не прошло и нескольких минут, как входная дверь вновь распахнулась, пропуская миниатюрную фигурку, вслед за которой появилась еще одна, чуть покрупнее. Оглядевшись по сторонам, гости быстро определили местонахождение мистера Скрибблера и постояли несколько минут, наблюдая, как юный писец трудится не покладая рук.

Не приходилось сомневаться, что интерес мистера Скрибблера к квартальным балансам Пуддлби идет на спад. Две мухи, затеявшие маневры вокруг свечи, словно самой природой были созданы для того, чтобы отвлечь клерка от надоевших занятий. Он поспешно воткнул перо в волосы, отложил в сторону промокашку и коробочку с облатками, устроился поудобнее и несколько раз энергично замахнулся на насекомых линейкой – впрочем, без особого успеха. Двое визитеров неслышно подкрались ближе. Фигурка поменьше на поверку явилась молодой девушкой; сопровождал ее бодрый джентльмен преклонных лет. Раз или два им двоим приходилось прятаться за конторкой или столом, чтобы не оказаться в поле зрения клерка, вступившего в яростную битву с реющими над головой мухами.

Наконец гости добрались до письменного стола мистера Скрибблера. Молодая девушка оказалась прелестной поденщицей с очаровательнейшими ямочками на щеках, в темном платье и в коленкоровом переднике. Ее золотые волосы прятались под косынкой, а глаза цвета полуденного неба были прикованы к мистеру Скрибблеру. Однако в лице девушки, при всей его юношеской свежести, ощущалась некоторая усталость, плечи поникли, а руки, так уверенно управляющиеся с ведром, заметно загрубели.

Сопровождал поденщицу невысокий, франтоватый и бодрый джентльмен в черном пальто и брюках в тонкую светлую полоску. На нем был черный жилет, черная рубашка, черные высокие ботинки на пуговицах и черная же мягкая фетровая шляпа. Собственно говоря, он оделся в черное с головы до ног, и даже дымчатые стекла его очков, за которыми невозможно было различить глаз, отливали чернотой; оставалось лишь удивляться, как ему удается разглядеть хоть что-нибудь в полумраке конторы. На чисто выбритом, закаленном, кирпично-красного оттенка лице выделялся длинный острый нос и узкие изогнувшиеся губы: наблюдая за выходками клерка, гость не сдержал усмешки.

А под потолком мистер Скрибблер изготовился к решающей атаке. Мухи с гудением приближались, описывая круги над самой его головой. Крепко взявшись за линейку обеими руками, клерк выждал момент, размахнулся хорошенько и уже собирался с силой нанести удар, как вдруг его весело окликнули:

– Ла, мис-тер Скриб-блер!

Руки клерка застыли в воздухе, смертоносный выпад был мгновение отложен. Скрибблер свирепо и бдительно оглядел верхние пределы комнаты. Не усмотрев на такой высоте ровным счетом ничего интересного, он недоуменно уставился в пространство. Опасливо почесал голову, приведя в беспорядок размещенные в шевелюре письменные принадлежности, нахмурился, пожал плечами и снова приготовился к нападению.

– Ла, мис-тер Ри-чард! – прозвучал мелодичный зов.

В лице мистера Скрибблера отразились изумление и ярость. И снова его взгляд тщательно исследовал уголки комнаты, и снова не обнаружил ничего примечательного. Клерк внимательно изучил линейку, свечу, перочинный ножик, промокашку, чернильницу и коробочку с облатками и даже полистал увесистый фолиант. Извлек из шевелюры несколько перьев и придирчиво их осмотрел. Убедившись, что ни один из вышеуказанных предметов не способен обратиться к нему по имени, мистер Скрибблер опять почесал в голове и оглядел просторную, дымную комнату с видом весьма несчастным.

– Ла, мис-тер Ри-чард!

Наконец, на озадаченного клерка снизошло озарение. Он посмотрел вниз – и заметил-таки визитеров. Скрибблер уставился на них во все глаза, затем снова обвел взглядом комнату и воззрился на гостей еще придирчивее – так, на всякий случай! – прежде чем его лицо просияло плутовской улыбкой. Он чуть смущенно махнул рукой, и девушка в ответ кокетливо поиграла пальчиками. Скрибблер усмехнулся еще шире, что, в свою очередь, вызвало взрыв смеха со стороны прелестной поденщицы.

– Ла, мистер Скрибблер! – воскликнула она. – Что, не заметили сверху бедняжку Бриджет? Никак, Бриджет застала вас врасплох? Так? Ведь так?

Франтоватый джентльмен в брюках в полосочку приветственно махнул шляпой.

– Друг Скрибблер, доброго вам утречка! И славное же утро выдалось, по чести-то говоря! Ежели и впрямь так, стало быть, верно и то, что Самсон Хикс – первый богатей города! Ха-ха-ха! Что это вы там на верхотуре поделываете? Не иначе, строчите без устали?

Мистер Скрибблер навалился на стол, подперев подбородок рукой, и равнодушно воззрился на посетителей. С торчащими в волосах гусиными перьями клерк более всего походил на экзотическую птицу, устроившуюся на жердочке.

– Ах, дружище Скрибблер, – продолжал мистер Хикс, засунув руки в карманы брюк в мелкую полосочку. – Вижу, вы опять с самого утра строчите не покладая рук! Только смотрите, чтобы оно в привычку не вошло. Сами знаете: от этого жирного прохвоста снисхождения не дождешься!

– Ла, мистер Ричард, – улыбнулась Бриджет. – Ла, говорю я. А теперь вы ведь спуститесь и поцелуете бедняжку Бриджет, правда? Она ненадолго заглянула: Бриджет пора за уборку браться, знаете ли. У нее только минуточка-другая и есть, а потом снова за работу. И тяжкая же это работа, скажу я вам!

Во взгляде девушки, обращенном на мистера Скрибблера, читались и нежность, и приветливое дружелюбие, и искреннее расположение. По чести говоря, ее любовь к эксцентричному клерку не знала предела; однако вряд ли Скрибблер платил ей той же монетой. И просьбу-то ее клерк, похоже, пропустил мимо ушей: он как ни в чем не бывало подпер подбородок другой рукой и взъерошил свою лохматую шевелюру.

– Друг Ричард, – проговорил мистер Хикс, доверительно понижая голос и раза два-три украдкой оглянувшись на вулканы и маяки. – Я тут по пути сюда встретил долговязого гнусного прохвоста. Я видел, как он по лестнице поднимался и шел за ним след в след. Я знаю, что он здесь, – последовал кивок в сторону внутреннего святилища мистера Винча, а резко очерченные губы неодобрительно поджались. – Надо думать, вместе с жирным прохвостом.

Мистер Скрибблер, более заинтригованный поворотом беседы, нежели прекрасной поденщицей, свесился с табуретки, готовясь внимательно слушать. Мистер Хикс, в свою очередь, взгромоздился на ближайший стол и приподнялся на цыпочки, опираясь рукой о стопку пропыленных книг по юриспруденции. Таким образом, расстояние между собеседниками сократилось до нескольких футов.

– Да-да, долговязый прохвост – мистер Иосия Таск, винчевский клиент. Вы всю его подноготную знаете, друг Ричард. Так вот: он и есть первый богатей города, да еще какой подонок в придачу! Этих двоих водой не разольешь, а кто хозяин, сомневаться не приходится: конечно, тот, у кого деньги! И никогда-то у долговязого прохвоста для Самсона Хикса доброго словечка не найдется, прям таки ни единого. Золота у него больше, чем человеку на земле нужно, да только мягче он от этого не становится. Нет уж. Чем больше под себя гребет, тем гаже делается – заметьте, мистер Ричард! Безбожно богат; прибрал к рукам половину Солтхеда, и половина эта только и ждет сигнала, чтобы вырвать у него из груди сердце – за то, как он с людьми обращается. А что до Хикса – так для старины Хикса у него и словечка приветливого нет в запасе, все брань да попреки.

Румяное лицо мистера Хикса побагровело еще больше, брови приподнялись над дымчатыми стеклами очков.

– Так вот, знаю я, зачем долговязый прохвост сегодня сюда пришел. Не с добром, ох не с добром, можете мне поверить. Оченно горестная история. Вы знаете, зачем долговязый прохвост сюда заявился, мистер Ричард?

Мистер Скрибблер торжественно покачал головой, свидетельствуя о полном своем неведении.

– При-ве-де-ние в ис-пол-не-ние, – важно проговорил мистер Хикс. В ответ клерк изобразил большие глаза, а губы его сложились в форму буквы «О».

Мистер Хикс энергично закивал.

– Да-да-да. Дело-то простое: ссуда не выплачена. И за это долговязый гнусный прохвост намерен выбить у человека почву из-под ног, прямо как палач какой-нибудь – дескать, пусть себе болтается в петле! Я уж видел, как он со многими другими хорошими людьми обошелся! А этот жирный прохвост – его послушное орудие. А старина Хикс… увы, он – орудие жирного прохвоста. Мистер Ричард, угадайте с одного раза: кого пошлют приводить приговор в исполнение? Кого они заставят вздернуть бедолагу? Эти прохвосты, уж такие они важные тузы, до чего любят приказывать да распоряжаться… Так вот, угадайте-ка, друг Скрибблер, кого поставят выполнять за них грязную работенку? Ага-ага, – вздохнул он, – печальный ныне день, друг Ричард, ибо мир принадлежит мошенникам.

Мистер Скрибблер неуклюже выразил свои сожаления и попытался изобразить сочувствие. Прелестная поденщица тоже пособолезновала страдальцу и заломила руки, однако почитай что все свои эмоции она сберегала для клерка.

– В тюрягу их, мерзавцев! – воскликнул мистер Хикс, яростно потрясая кулаком. Затем на мгновение задумался; глаза его вспыхнули новым светом, а с губ сорвался сухой смешок. – Нет. Нет. Не в тюрягу. Для таких это слишком мягкое наказание. Есть удел и похуже. Да! Почему бы не поступить с прохвостами так, как с осужденными – палач? Пусть-ка глотнут своего собственного снадобья! Да! Именно это будет по справедливости. Почему бы не обойтись с ними так же, как со смертоубийцами – теми, что на виселице болтаются?

Джентльмен в черном выпрямился, по-прежнему стоя на цыпочках, и понизил голос.

– А вы знаете, что делают с трупами, друг Скрибблер? – осведомился он, многозначительно наклоняя голову. – Ну, с трупами смертоубийц – после того как их снимают с виселицы? Как вы полагаете, что с трупами происходит, э?

От слов «смертоубийцы», «трупы» и «виселица» мистеру Скрибблеру явно становилось не по себе. Не отрывая глаз от дымчатых стекол, он медленно покачал головой, подтверждая свое невежество в отношении дальнейшей судьбы помянутых бренных останков.

– Эти трупы, друг Ричард, – сообщил мистер Хикс зловещим шепотом, – эти трупы отправляют на вскрытие.

При этом кошмарном слове глаза мистера Скрибблера потрясение расширились. Он прикрыл рот ладонью и в ужасе уставился на собеседника.

– Ага, их на куски режут. А-на-то-ми-руют. Не кладут в гроб и не закапывают в землю, как честных людей, а отправляют на вскрытие, чтобы начинающим докторам было на ком попрактиковаться.

У мистера Скрибблера неудержимо задрожали губы, глаза наполнились слезами. Он испуганно переводил взгляд с мистера Хикса на Бриджет, ища подтверждения только что описанным ужасам. Прелестная поденщица утвердительно кивнула.

– Вот так бы старина Хикс и расстарался – конечно, дай старине Хиксу волю, – докончил франт в брюках в полосочку, взглядом истинного художника любуясь на картину торжества справедливости. Он удовлетворенно потер руки и снова спрятал их в карманы. – Вот один мой знакомый, Боб, он в этом вопросе со стариной Хиксом на все сто согласен. Боб у нас необщительный и сам так говорит: дескать, он – человек не компанейский. И все же ему не меньше старины Хикса хочется полюбоваться, как долговязый гнусный прохвост болтается в петле. Вы, часом, Боба не знаете, мистер Ричард? Большой оригинал. Живет у воды. Вокруг глаз – темные круги, вроде как у енота, и мерзко так косит в придачу.

Мистер Скрибблер качнул головой в знак того, что с этой мизантропической личностью незнаком.

– Да, но ведь есть еще и третий прохвост, друг Ричард. Хитрец тот еще, в сравнении с ним эти двое – чистые агнцы. По виду судя, он – джентльмен, однако внешность бывает и обманчива. По-моему – а я знаю, что говорю, – пресловутый молодой джентльмен хуже, чем эти двое и мой приятель Боб вместе взятые. – Мистер Хикс снова опасливо оглядел все темные уголки и только тогда еле слышно прошептал: – А знаете, что мне поручил жирный прохвост?

Как и прежде, мистер Скрибблер заверил, что не знает.

– Он поставил меня шпионить за пресловутым молодым джентльменом. Ага! Собирать секретные сведения. А знаете, что еще, друг Скрибблер? Этот наш джентльмен, о котором я речь веду, – клиент жирного прохвоста! Ага, ага! (Это – в ответ на отразившееся на лице мистера Скрибблера изумление.) Он меня заставляет шпионить за своими собственными клиентами! А поскольку пресловутый джентльмен входит в число его клиентов, так оченно даже понятно, что вы, мистер Ричард, помянутого джентльмена своими глазами видели, прямо тут, в конторе. Он в городе впервые. Винч мне велел глаз с него не спускать днем и ночью и все насчет него разнюхать. Жирный прохвост так бы и затрясся в своих штанах, если б хоть смутно заподозрил, с каким пройдохой связался! Вот что самое приятное-то во всем деле!

– Ла, а я-то думала, что самое приятное – это я, – промолвила Бриджет, рассмеявшись и стрельнув глазками в сторону мистера Скрибблера.

– Так и есть, Бриджет, так и есть, милочка, но, прошу тебя, не перебивай, – укорил мистер Хикс. – Так вот, о чем я, мистер Ричард… Самое приятное – вот что: жирный прохвост приставил меня шпионить за одним из собственных своих клиентов, за молодым джентльменом, которого вы имели возможность видеть в этой самой конторе. Жирный прохвост, оченно хорошо зная, что джентльмен в Солтхеде чужой, посылает старину Хикса поразнюхать насчет чего-нибудь темного, потаенного, компрометирующего, чего-нибудь неблаговидного, чего-нибудь сомнительного – словом, того, что помогло бы жирному прохвосту прибрать молодого джентльмена к рукам. Но самое приятное состоит в том, друг Скрибблер, что в дураках останется жирный прохвост, потому что пресловутый молодой джентльмен сам кого угодно к рукам приберет.

Здесь мистер Хикс принялся тяжко раскачивать головой – видно, сведения, в ней заключенные, обладали немалым весом.

– А уж чего я навидался в доме пресловутого молодого джентльмена, друг Скрибблер!.. Да, старина Хикс и там побывал. Как и зачем, обсуждать не будем, но я там был и таких ужасов нагляделся, что у вас бы волосы встали дыбом, – невзирая на весь свой страх перед пресловутым молодым джентльменом, Самсон Хикс не сдержал сухого смешка в адрес мистера Скрибблера, – кабы уже не стояли!

Даже будь мистер Скрибблер способен оценить шутку, времени на это у него почитай что не оставалось, поскольку в следующее мгновение дверь во внутреннюю комнату распахнулась, и на пороге возник один из уединившихся прохвостов, а именно жирный. Мгновенно оценив положение дел, он предостерегающе наставил на клерка указательный палец.

– Скрибблер – Пуддлби, и немедленно! – рявкнул поверенный, отчего зазвенела золотая цепочка для часов у пояса. Он облизнул губы и развернул свою криво посаженную голову в направлении мистера Хикса, поспешно слезавшего со стола. – Хикс, вы здесь. Кхе-кхе. Хватит отвлекать этого юного идиота: он занят важным делом. Вы меня слышите, Скрибблер? Раз уж вы здесь, Хикс, извольте узнать, что мистер Иосия Таск… кхе-кхе… в настоящий момент находится в моей конторе. Мы с ним готовим документы для приведения в исполнение судебного приговора… кхе-кхе… и уже почти закончили. А потому задержитесь: я дам вам распоряжения касательно ликвидации имущества. Кхе-кхе. И прекратите досаждать этому молодому олуху! – Он сощурился на Ричарда Скрибблера, дождался, чтобы клерк вновь принялся за работу, и удалился во внутреннее святилище.

Мистер Скрибблер, старательно избегая встречаться с посетителями взглядом, потратил несколько минут на то, чтобы со всем тщанием привести в порядок и разложить перед собою письменные принадлежности. Он пролистал увесистый фолиант, сверяясь со статьями и пометками, и извлек на свет несколько вложенных между страницами отдельных листков. Поставил свечу сперва туда, потом сюда. Довольный результатом, извлек из шевелюры перо и обмакнул его в чернила, готовый наконец-то подступиться к Пуддлби. Но не успел он начать царапать по пергаменту, как снизу донесся знакомый голосок.

– Ла, мистер Скрибблер, с какой стати вам исполнять его приказы? – фыркнула Бриджет. – Он вам что, мать родная?

К чести мистера Скрибблера надо сказать, что он грандиозным усилием воли проигнорировал замечание и вместо того сосредоточился на предстоящей ему важной работе.

– Никакая он ему не мать, уж будь уверена, – ответствовал Самсон Хикс, снова взбираясь на стол. – У жирного прохвоста ни капли молока сердечных чувств не найдется.[1] Он-то самомнением «под завязку» нашпигован, скажу я вам.

Поскольку эти излияния, по всей видимости, не произвели на клерка ни малейшего эффекта, неутомимый альпинист мистер Хикс полез еще выше по стопке фолиантов и папок. Упираясь пальцами и носками башмаков, он осторожно вскарабкался по склону вулкана, пока не оказался почти что на одном уровне с краем письменного стола мистера Скрибблера.

– Снова за труды праведные, э? Ах, как это мило!

– Он – натура чувствительная, – вклинилась Бриджет. – Ла, мистер Скрибблер, мистер Самсон Хикс вам вопрос задает, вы разве не слышите? Он же ваш лучший друг, не считая еще одного человека, сами знаете кого, а уж она вас до скончания жизни ждать не станет.

– Да слышит он, слышит, – закивал мистер Хикс, не погрешив против истины, поскольку заметил, что сосредоточенность мистера Скрибблера уже убывает, о чем свидетельствовали многочисленные признаки: передвигалось по пергаменту с перебоями, то и дело останавливаясь, зрачки переместились к уголкам глаз. А тут еще клерк зевнул и взъерошил волосы.

– Бриджет пора за уборку приниматься, – напомнила прелестная поденщица. – Но без поцелуя она ни за что не уйдет. Ла, мистер Скрибблер, неужто вы таки не спуститесь и не уделите минутку Бриджет, прежде чем она с вами распрощается?

– Да сгинь ты со своим поцелуем! Хикс о деньжатах толкует, – негромко предостерег Самсон Хикс, тщась отвлечь клерка от его занятия. – Собственно говоря, это предложение, друг Скрибблер. Предложение оказать небольшую услугу. В высшей степени пустячную услугу – разумеется, с надеждой на вознаграждение.

При одном лишь упоминании о деньгах перо мистера Скрибблера застыло в воздухе. Глаза его, превратившись в щелочки, хитро забегали туда-сюда. Брови поползли вверх словно бы удлинились. Клерк отложил перо, оправил жилет, свесился с табурета, сложив руки на коленях, и с новым интересом впился взглядом в дымчатые стекла очков.

– Ага, – выдохнул мистер Хикс, не то радуясь про себя, не то запыхавшись, – ведь он по-прежнему балансировал в воздухе, цепляясь за стопку книг. – Я так и знал, что вы равнодушны не останетесь. Друг Ричард, уж простите мою смелость.. а сколько жирный прохвост вам на данный момент платит? Может ли быть, что больше восемнадцати шиллингов в неделю, э?

Лицо мистера Скрибблера вытянулось, и он опечаленно потряс головой.

– Пятнадцать?

И голова и шевелюра вновь горестно качнулись из стороны в сторону.

– Двенадцать?

Нет, даже не двенадцать.

– Выходит, десять?

Удрученным кивком клерк подтвердил истинность последней цифры.

– Прискорбный случай. Оченно прискорбный случай. Каких-то десять шиллингов в неделю. – Саймон Хикс грустно присвистнул. – Скажите, вы знаете «Клювастую утку», старый трактир на Хайгейт-хилл, мистер Ричард? Тот, что смотрит на гавань? Старина Хикс частенько туда наведывается, почитай каждый день. Загляните туда на неделе, когда вам будет удобно. Я могу кое-что вам предложить – к вашей же финансовой выгоде.

Тут дверь конторы законника Винча вновь распахнусь, положив конец беседе. Однако на сей раз вместо дородного поверенного в проеме возникла долговязая фигура скряги. Он выскользнул во внешнюю комнату, и при виде столь сомнительной сцены глаза его вспыхнули.

– Винч, – вопросил скряга самым что ни на есть ледяным тоном, – что делает там, наверху, этот человек?

Поверенный, что последовал за Иосией в комнату, учтиво отстав на пару шагов, замер на месте. При виде своего агента, повисшего на стопке книг, он уронил монокль, а лицо его покрылось морщинами неудольствия. Он промокнул лысину и раздраженно взмахнул ворохом бумаг в сторону франтоватого джентльмена в черном.

– Хикс! Прекратите отвлекать этого юного растяпу и слезайте. Скрибблер… кхе-кхе… квартальные балансы Пуддлби… готовы?

Мистер Скрибблер поспешно отделил от стопки несколько пергаментных листов и предъявил их мистеру Винчу – правда, на расстоянии.

– Превосходно. Кхе-кхе. Пуддлби-старший останется доволен.

Надо думать, поверенный радовался бы куда меньше, знай он, что листы, коими потрясал безмятежно улыбающийся клерк, на самом-то деле содержали лишь несколько в спешке нацарапанных строчек – все, что ему удалось набросать за время визита Самсона Хикса и Бриджет.

– Скрибблер… кхе-кхе… минуточку внимания, пожалуйста, – проговорил мистер Винч, искоса поглядывая на посуровевшего Иосию. – Как вы знаете… кхе-кхе… посещение такого выдающегося клиента, такого почтенного филантропа, такого видного… кхе-кхе… представителя достославного мира коммерции, как мистер Иосия Таск, для нашей фирмы – величайшая честь. Кхе-кхе. Мистер Таск и я, ко взаимной выгоде посовещавшись и рассмотрев вопрос со всех сторон, завершили… кхе-кхе… предварительные наброски документов, необходимых для приведения судебного приговора в исполнение. Вот они, у меня.

Поверенный с чопорной торжественностью продемонстрировал подчиненному ворох бумаг.

– Скрибблер… кхе-кхе… подготовьте необходимое количество экземпляров, и как можно скорее. Кхе-кхе. Как только документы будут подписаны и печати поставлены, судебный приговор будет приведен в исполнение Хиксом и его коллегами.

Поверенный шагнул к табурету мистера Скрибблера и снизу вверх протянул клерку бумаги. Тем временем проворный мистер Хикс благополучно спустился с вулкана. Отряхнув пальто от юридической пыли, он поправил очки с дымчатыми стеклами и, сжимая в руке шляпу, вытянулся по стойке «смирно» перед своим работодателем. Над обоими возвышалась долговязая фигура скряги: сухопарый, хитроумный дух, под взглядом которого все словно бы омрачалось тенью.

Поверенный Винч откашлялся.

– Сдается мне, мистер Таск… кхе-кхе… что неотложные дела сегодняшнего утра завершены. Кхе-кхе. Наша фирма в полном порядке, а документы уже сейчас, пока я говорю, находятся в процессе подготовки. – Законник встревоженно бросил взгляд на клерка, который на данный момент вроде бы с головой ушел в работу. – Если фирма в силах оказать вам еще какую-то услугу…

– Вот этого вашего Викса мне на пару слов, если не возражаете, – проговорил Иосия; его слова прозвучали скорее приказом, нежели просьбой.

Поверенный возражать не стал, а закивал криво посаженной головой и протянул руку, словно говоря: «Вот этот человек, займитесь им; он целиком и полностью в вашей власти».

Заскрипели штиблеты; скряга двинулся вперед, одним шагом преодолевая изрядное расстояние.

– Итак, мистер Стикс…

– Э… прошу прощения, сэр… меня зовут Хикс, сэр. Пишется: Х-И-К-С. А не Викс. И не Стикс. А, напротив, Хикс. Как в сочетании: Самсон Хикс. Всегда так было, всегда так и будет, – поправил франтоватый коротышка в черном с несвойственной для него резкостью. За дымчатыми стеклами невозможно было разглядеть выражение глаз, но щеки мистера Хикса зарумянились, отчего кирпично-красная физиономия еще больше уподобилась кирпичу.

Поверенный, в свою очередь, побледнел как призрак и, потрясение открыв рот, уставился на своего наймита. Мистер Скрибблер, строчивший не покладая рук, перестал строчить и перегнулся через стол – посмотреть в чем дело. За спиною у мистера Хикса испуганно съежилась онемевшая Бриджет.

Медленно и неотвратимо огромная седовласая голова разворачивалась на башне вокруг своей оси, пока пронзительные ястребиные глаза не уставились на мистера Хикса.

– Мне ваше имя известно, сэр, – пророкотала голова. – А вы думаете, что нет? Вы думаете, что я бы обратился к вам, вас не зная? Да за кого вы меня принимаете? Ну так вы меня выслушаете, мистер Хикс, поскольку я вас знаю как облупленного, сэр.

– А я – вас, – твердо отвечал мистер Хикс, но тут же поспешно добавил: – Сэр.

Пораженный до глубины души Винч отшатнулся и промокнул лысину.

Скряга злобно нахмурился – этот взор пронзил бы до сердцевины самый кряжистый дуб. Несколько секунд он стоял так, застыв неподвижно и, видимо, размышляя про себя, содрать ли с негодяя кожу прямо сейчас или пусть сперва еще немного помучается. Затем насупленные брови разгладились, уступая место выражению хищного любопытства. Мистер Таск смерил взглядом джентльмена в черном, словно оценивая всю глубину его дерзости.

– Понятно. Понятно. Очень хорошо, мистер Бикс, – промолвил скряга, затаив в уголках губ знакомую зловещую улыбочку. – Вы изволили высказаться – давненько к этому готовились, надо думать! – а теперь выскажусь и я.

В ожидании приговора мистер Хикс поднял глаза, храбро выдержав смертоносный взгляд скряги.

– Вы отлично знаете, мистер Фликс, что я не пустослов. Пустословие – это не для меня. Но ваш случай окажется исключением. Скажем прямо: я вас не люблю, никогда не любил и не полюблю. – При этой утонченной насмешке в адрес мистера Хикса зловещая улыбочка на мгновение превратилась в самодовольную ухмылку. – Вы – бездельник, неудачник и плут. Ваше поведение в деловых вопросах, имеющих отношение ко мне, практически всегда демонстрирует вопиющую некомпетентность, в то время как ваше чувство долга и ответственность по отношению к вашему нанимателю – к фирме, что обеспечивает вас хлебом насущным, – с моей точки зрения, оставляют желать много лучшего. Вы – бахвал и шут. Короче говоря, вы воплощаете в себе все, что мне несвойственно. И поскольку я – человек деловой, мистер Викс, и славлюсь своей добросовестностью, на такие ваши замашки я, по совести говоря, никоим образом не могу посмотреть сквозь пальцы.

– А вы, – парировал мистер Хикс, не сдавая позиций, вот только колени его чуть заметно дрожали, – вы – тиран и деспот. Сэр.

Поверенный Винч облизнул губы и на одно-единственное безумное мгновение вообразил, что все это, должно быть, сцена из спектакля, контора его превратилась в театр, и сам он – в числе зрителей помянутого театра; вот только почему-то ему не потрудились об этом сообщить. Он стиснул затылок ладонью, чтобы мозг, не дай Боже, не выкипел.

– Вы возражаете против вольного обращения с вашим именем. Что ж, пусть так, ваше право, – проговорил скряга. – Возражайте сколько угодно; меня это не касается. Пусть останется непреходящим символом моего к вам неуважения. Если бы не годы верной службы со стороны данной юридической фирмы, сперва в лице мистера Эфраима Баджера, а в последнее время – в лице его преемника мистера Винча, – здесь дородный поверенный в темно-фиолетовом облегченно вздохнул, – я бы давным-давно покинул эту контору. Вы говорите, я – тиран и деспот. Что ж, вы правомочны иметь свое мнение, равно как и я. Пусть так. Вы – не мой подчиненный. Однако нельзя допускать, чтобы наши мнения друг о друге сказывались на работе в сфере обоюдного интереса. Мы – бизнесмены, сэр. И на жизнь смотрим трезво. Мы не можем себе позволить роскошь идти на поводу у собственных мнений. Надеюсь, мы друг друга поняли?

Все существо мистера Хикса трепетало от еле сдерживаемого напряжения. По его лицу, заливая глаза, потоками струился пот, сердце едва не выпрыгивало из груди, в ушах невыносимо звенело. Невзирая на все усилия, мистер Хикс начинал сдавать.

– Да, – проговорил он наконец, причем голос его звучал чуть хрипловато. С губ Бриджет сорвался благодарственный вздох, а мистер Винч принялся яростно вытирать лысину. Мистер Скрибблер, подперев голову рукой, завороженно наблюдал за происходящим.

– Так вот, мистер Тикс, – бодро продолжал Иосия как ни в чем не бывало, – извольте внимательно следовать всем инструкциям вашего нанимателя в том, что касается дела, приведшего меня сюда нынче утром. Мне нет необходимости напоминать вам, что для меня это – вопрос исключительной профессиональной значимости. Требуются ваши услуги в качестве доверенного лица фирмы… И не вздумайте нас подвести! Ваши коллеги готовы действовать?

– Да, сэр.

– Тогда скажите, мистер Кикс, – осведомился Иосия, скрещивая на груди длинные костлявые руки, – вы сумеете перегнать стадо громотопов?

Вопреки зарождающемуся взаимопониманию, мистер Хикс ощетинился: непочтительное обращение с ним самим и с его именем вновь не оставило его равнодушным. Эту насмешку Иосия отнюдь не выдумал только что, но отработал и усовершенствовал с течением времени. Укрепившись в своем намерении, мистер Хикс утешал себя мыслью о том, что, ежели замысел его увенчается успехом, очень скоро мистеру Иосии Таску придется иметь дело с силой куда более могущественной, нежели старина Хикс.

– Кое-что я в этих созданиях смыслю, сэр, в этих здоровенных широкобивенных секачах, и с делом Хокема, разумеется, уже ознакомлен. Могу ли я спросить, куда мы их погоним?

– К югу – точное место назначения будет объявлено позже. Итак, наш друг «Мистер Баунсинг и экипажи» вскорости распрощается со своей драгоценной скотиной. Мы ему покажем, мистер Джикс, как надо выполнять финансовые обязательства и каковы бывают последствия, ежели посягаешь на чужие деньги. Мы сведем на нет его жалкое предприятие. Это, вне всякого сомнения, послужит ему хорошим уроком.

Скряга стремительно развернулся к поверенному – «Винч, надеюсь вскорости получить от вас весточку!» – и той же надменной, самоуверенной поступью устремился к выходу.

– И побольше вам подобных дней, – усмехнулся он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Тьма хлынула в дверь вслед за ним; так что, невзирая на темную завесу и отсутствие окон, после его ухода в конторе Баджера и Винча заметно посветлело.

Однако благая перемена на настроении дородного поверенного никак не сказалась.

– Хикс – сюда – сейчас же! – прорычал он, качнув криво посаженной головой в направлении внутреннего святилища. Кислое выражение его лица от внимания Самсона Хикса отнюдь не укрылось. Вид у поверенного был такой, словно его только что вздернули на виселице. В преддверии нахлобучки мистер Хикс расправил брюки в тонкую полосочку, засунул кулаки в карманы и проследовал за подателем хлеба насущного в тайную комнату.

– Ла, вы когда-нибудь видели такое? – воскликнула Бриджет, едва тяжелая дверь захлопнулась. – Я думала, его насквозь проткнут – как долговязый прохвост глазами-то сверкал! Просто в толк не могу взять, что такое нашло на старину Хикса. «И никогда-то у долговязого прохвоста доброго словечка не найдется»… Ла, ужо нынче немного здесь прозвучало добрых слов, скажу я вам. А сейчас, надо думать, старина Хикс сполна получает, что ему причитается. Только вообразите: так говорить с клиентом, да с каким! С первым богатеем Солтхеда! Ла, мистер Скрибблер.

Но сбивчивый монолог девушки так и не привлек внимания мистера Скрибблера, который вернулся к трудам праведным и проворно царапал что-то на пергаменте. Отчаявшись выманить клерка с его верхотуры, прелестная поденщица оставила все свои попытки и взялась за ведро. С губ ее сорвался тихий вздох, а синева глаз слегка померкла.

– Ах, были б вы подобрее, – прошептала она чуть слышно. Затем уставилась в пол, покачала головой, словно не веря самой себе, развернулась и ушла.

Между тем мистер Скрибблер отложил в сторону черновики документов по приведению приговора в исполнение, столь важные для мистера Таска, и возобновил работу на благо надвигающегося Пуддлби. Такая добросовестность со стороны Ричарда, расставившего приоритеты в пользу клиента, ожидаемого с последним экипажем из Ныомарша, несомненно, вызвала бы одобрение Иосии. В конце концов мистер Иосия Таск был человеком деловым, а мистер Ричард Скрибблер, наш неутомимый клерк, претендовал на тот же эпитет; и разве Иосия не славился повсеместно своей добросовестностью?

Спустя какое-то время из приемной поверенного появился вполне отрезвленный Самсон Хикс. Смотрел он туча тучей. Губы его сжались в струнку, вот только верхняя чуть оттопырилась. Было очевидно, что мистер Хикс призвал на помощь всю свою выдержку; хотя в данный момент сей джентльмен получал от работодателя вовсе не нагоняй, а лишь инструкции касательно мастодонтов.

Минута-другая, и вот уже облаченный в темно-фиолетовое поверенный стремительно развернулся и вновь нырнул в свой личный склеп. Мистер Хикс нахлобучил шляпу на лоб и задумчиво побрел к выходу. Уже от порога он окликнул клерка:

– Надеюсь, вы запомнили, друг Ричард? Хайгейт-хилл, «Клювастая утка»!

Перо мистер Скриббла застыло в воздухе. Брови клерка поползли вверх, губы сложились в лукавую ухмылку. Резко очерченный рот мистера Хикса изогнулся в уголках: к франтоватому джентльмену отчасти возвращались былые ухватки.

Однако не успел мистер Хикс открыть входную дверь, как тут же вновь рывком ее захлопнул и прислонился к ней спиной, раскинув руки. За дымчатыми стеклами, словно тая вспугнутых птиц, пронесся целый вихрь безумных образов. Прихлопнув ладонью шляпу, он метнулся в ближайший угол и укрылся за каким-то предметом мебели, на коем высился особенно крупный вулкан. Оттуда мистер Хикс мог без риска наблюдать за происходящим, сам оставаясь невидимым.

Дверь распахнулась, и на пороге появился объект страхов мистера Хикса. Глянув вниз, мистер Скрибблер обнаружил модно одетого молодого джентльмена с пышными усами, безупречно изваянным подбородком и большими темными глазами, что пылали как угли под надменно изогнутыми арками бровей.

– Винч меня ждет, – сообщил джентльмен безапелляционно.

Клерк, окинув посетителя быстрым оценивающим взглядом, сурово свел брови и ткнул пером в сторону внутреннего святилища. Модник в бутылочно-зеленом сюртуке прошествовал мимо и нырнул в личный кабинет поверенного, даже не потрудившись доложить о себе.

Мистер Хикс, убедившись, что посетитель благополучно проследовал по назначению, выбрался из укрытия и махнул рукой, привлекая внимание Ричарда Скрибблера. В превеликом возбуждении он указал на дверь внутреннего святилища, несколько раз потыкав в воздух указательным пальцем.

Поначалу в глазах клерка отражалось лишь глубокое недоумение, затем его брови взлетели вверх, а губы сложились в букву «О». Вопросительно глядя на собеседника, он качнул пером в сторону двери. Мистер Хикс энергично закивал и одними губами произнес: «Пресловутый молодой джентльмен».

Мистер Скрибблер воззрился на дверь с новым уважением.

Самсон Хикс, еще несколько раз наведя на помянутую дверь дымчатые стекла, вышел из конторы. Перед его мысленным взором так и стояли мистер Иосия Таск, поверенный Винч и модно одетый джентльмен.

Глава VI

На Пятничной улице

Крапчатая кобылка шла легким, летящим аллюром, изящно переступая по мощеной камнями мостовой. Тонкие стройные ноги так и мелькали на бегу, точеная, гордо посаженная головка чутко вскинута, уши насторожены, темная грива развевается по ветру – словом, кобылка лучилась внутренней силой и уверенностью, что так восхищают в породистой лошади. Подобно любому животному – или человеку, если уж на то пошло, – демонстрирующему врожденный талант, кобылка казалась погруженной в свой собственный, сокровенный мир, первобытную, природную сущность, и внимание сторонних наблюдателей привлекала только лишь красотой, движением и мощью.

«Это – мое призвание. Это – мое ремесло. Скромничать смысла нет; своим ремеслом я владею превосходно. И не стесняюсь продемонстрировать вам, насколько я хороша. Я – лучше всех». К таким выводам вполне могли прийти те, что наблюдали легкий бег кобылки со стороны, хотя вряд ли они когда-либо оказались бы посвященными в ее тайные мысли. Впрочем, возможно, что вечером такого невероятно холодного дня в голове ее роились и иные думы: что-нибудь вроде «До чего есть хочется; скорее бы домой!».

Кобылка влекла за собою видавшую виды двуколку – местами проржавевшую, местами сохранившую былой блеск, – что мерно катилась вперед. Ездок, закутанный в шарф и плед, управлялся с поводьями и хлыстом не то чтобы блестяще – ведь ему то и дело приходилось хвататься за шляпу затянутой в перчатку рукой.

Двуколка прогрохотала по аллее, где по обе стороны выстроились неопрятные домишки, а затем свернула в извилистый переулок и покатила по узкому объездному пути. Звяканье колес и цокот копыт эхом отражались от стен. Высоко в небесах слабые попытки солнца явить себя во всей своей славе давно уже сошли на нет. День угасал под серой моросящей пеленой, что время от времени грозила прорваться яростным ливнем.

За последним углом открылась перспектива более широкая. Булыжник мостовой сменился слякотной проселочной дорогой, а еще дальше, за вторым поворотом, строения расступились, открывая взгляду величественные утесы и вздымающиеся неприступные скалы, обозначившие восточную окраину города. Дорога свернула вверх параллельно горам. Здесь дома встречались куда реже, зато выглядели не в пример роскошнее; каждый стоял на своем собственном участке и утопал в зелени.

Рядом с одной из вилл ездок, заметив что-то краем глаза, поспешно натянул поводья.

«Вот те на! – возможно, размышляла про себя крапчатая кобылка по поводу этой остановки. – А ведь и впрямь самое время было бы отдохнуть, просто-таки самое время, в любой день, кроме нынешнего. А так – где он, дом и ведро с кормом? О, помчаться бы снова, обгоняя ветер!.. И чего он такого интересного нашел в этом унылом месте?»

Слово «унылый» было подобрано на редкость удачно. Этот дом мало походил на ухоженные особнячки вдоль дороги, разве что материал на него пошел такой же: иссиня-серый камень и местами – кирпичная облицовка. Огромный, мрачный, угрюмый особняк высился изрядно в стороне от дороги за внушительной оградой. Видавший виды фасад щетинился льдистыми арками, витыми трубами и грозными фронтонами. С высоты крыши, над парадным входом, на гостей свирепо таращились насупленные каменные ангелы. Густой покров плюща затянул стены соседних домов, но не этого; вместо того, свесы крыши источали мерзость запустения.

Все здесь дышало распадом. Даже вековые дубы во дворе словно бы увядали, изгороди удрученно нахохлились, трава сочилась меланхолией. Однако внимание к себе приковывал в первую очередь сам особняк. Если смотреть на него не отрываясь достаточно долго, в воображении наблюдателя дом как по волшебству преображался, оживал и мрачно хмурился, точно физиономия восставшего из земли жуткого тролля: с двумя окнами эркера вместо глаз, с крышей и трубами вместо шляпы, а полуобвалившиеся ступени перед парадным входом больше всего напоминали пасть с обломанными зубами.

Однако владелец двуколки остановился отнюдь не ради дома и безотрадных окрестностей – их он проезжал по пути не раз и не два. Его взгляд привлекла одинокая фигура слуги – тот сломя голову носился по двору, точно резиновый мячик. Пулей вылетев из боковой двери, слуга тут же исчез за углом. Затем, вновь появившись по другую сторону дома, бросился к конюшням, а оттуда – в сад. Затем снова нырнул в боковую дверь, выбежал из парадного входа и заметался между пилястрами и вокруг обвалившихся каменных ступеней, заламывая руки и непрестанно выкрикивая одну и ту же неразборчивую последовательность слогов срывающимся от волнения голосом.

В какой-то момент слуга заметил, что за ним наблюдают с дороги. За долю секунды он преодолел разделяющее расстояние и прильнул к воротам ограды, вцепившись в прутья побелевшими пальцами.

– Вы его не видели? – встревоженно воззвал слуга, с трудом переводя дух.

– Кого не видел? – уточнил ездок.

– Да огромного свирепого пса, кого ж еще! – пояснил слуга – лакей, судя по платью и манере держаться.

– Где же?

– Да где угодно! Огромный свирепый пес. Турок – ну, собака такая, мастифф нашего старикана. Он как сквозь землю провалился – псина, не старикан. Вы его не видели?

– Боюсь, что нет, простите, – отозвался ездок, ероша седоватую, похожую на щетку шевелюру.

– Просто ужас какой-то. Если старикан вернется и обнаружит, что пса нет как нет, тут и мне заодно на дверь укажут. Оказаться на мели – в мои-то годы! Ох, я так и знал! Так и стоит перед глазами этот кошмар, так и стоит! Да так ясно, точно вживую!

– Держу пари, пес объявится. Скорее всего просто рыщет где-нибудь, – предположил профессор Тиггз – ибо в двуколке ехал не кто иной, как он, – скользнув взглядом по окрестностям. – Кто-нибудь его непременно опознает. Такие животные не забываются, знаете ли.

– Верно, верно, – подтвердил лакей, уставившись безумным взглядом в никуда. – Этот пес уже никого не слушает, даже старика. Характер у него всегда был прескверный – ну, у мастиффа то есть. На зов не идет, слушаться не желает… вытворяет все, что заблагорассудится. Да вы его видели… вот вы бы рискнули его муштровать? Никто в толк взять не может, что на зверюгу такое нашло. Ветеринар только вчера у нас побывал – и ушел, тряся головой. Подождите, вот обнаружит он, что старикан ему платить не собирается, поскольку диагноз не поставлен… Он не то что головой, он и кулаком потрясать станет!

– А как давно собака исчезла?

– Уж и не знаю. Только несколько часов назад он был тут, валялся себе, точно вдребезги пьяный забулдыга, в садочке. Я на него никакого внимания не обращал. Видимо, зря. А потом взял да и как сквозь землю провалился. И теперь я за это сполна заплачу. Вот уже предчувствую, что так оно и будет.

– Но с какой стати за собаку отвечаете именно вы? Наверняка конюх…

– Какой такой конюх? – презрительно рассмеялся лакей.

– Ну, если не конюх, то помощник конюха…

– Помощник конюха?

– Или мальчик при псарне…

– Ха! – фыркнул лакей.

Профессор умолк, глядя мимо лакея на унылую усадьбу. Запущенное состояние дома и участка, пресловутая скупость хозяина, горестная участь лакея – все это складывалось в логичную, вполне предсказуемую картину, так что невозможно было не понять, как обстоят дела в хозяйстве старого скряги.

– Ну хоть кухарка-то у вас есть – чтобы стряпать там, тарелки со стаканами мыть и…

– Ни души. Вы только взгляните на мои руки, – пожаловался лакей, протягивая вышеозначенные конечности сквозь решетку, дабы профессор изучил их должным образом. – Хуже, чем у судомойки!

– Понятно. Извините, я и не сознавал, как вам туго приходится. – Профессор вновь уселся в двуколку и взял поводья. – Что до пса – думаю, он скоро объявится. Если вдруг замечу его по пути – непременно вас извещу. Удачи вам. Возможно, оно и к лучшему.

– Весьма вам признателен, – ответствовал лакей и поспешил обратно в дом.

– Ну, трогай, Мэгги, – сказал профессор кобылке, легонько касаясь ее хлыстиком.

Лакей вспрыгнул на крыльцо и принялся во весь голос звать собаку – я бы предположил, щедро пересыпая речь выражениями, для печати не предназначенными, – это было последнее, что увидел профессор, удаляясь прочь от усадьбы.

Вскоре слякотная дорога выровнялась. Двуколка как раз преодолевала очередной поворот, как вдруг в небе пронеслось что-то огромное и темное. Подняв голову, профессор убедился, что это – гигантская черная птица, отчасти смахивающая на грифа. По спине его побежали мурашки: дело было не только в размерах твари, но и в расцветке – голова и шея птицы отливали ослепительно кармазинным.

Тераторны никогда не забирались так близко к городу. Обычно они избегали побережья, держась болот и холодных горных лугов; редкая птица залетала от утесов в сторону моря. Эти кошмарные создания, эти злобные хищники пользовались дурной славой. В отличие от грифов, они зачастую предпочитали падали живую добычу – и не каких-нибудь там мелких зверушек. Высоко в горах жили люди, утверждающие, что видели, как тераторны, сбившись по двое и трое, набрасывались на взрослого саблезубого кота и валили его на землю. Возможно такое или нет, оставалось лишь гадать.

В народе верили, что появление тераторна близко от города предвещает несчастье.

Профессор проводил птицу глазами: она скользила по небу, точно черная тень по облакам. Глаза кармазинно-красной головы придирчиво и бесстрастно изучали ландшафт, по мере того как крылатое создание кругами удалялось в направлении виллы «Тоскана». Профессор встревожился было о пропавшей собаке, но, вспомнив о крайне скверном характере мастиффа, быстро успокоился. Когда он вновь поднял глаза, птица уже исчезла.

Теперь дорога вела прямо, через местность, что становилась все более лесистой. Брызнул мелкий дождик. Профессор направил двуколку на Пятничную улицу, а затем по усыпанной гравием подъездной дорожке к очень милому особняку и в крытый задний дворик. Сухощавый одышливый старик в платье конюха взял кобылу под уздцы, ласково потрепал ее по шее и приветствовал профессора, прикоснувшись к черному котелку.

– Похоже, неприятный выдался денек, Том, – проговорил профессор. Он сбросил плед, спрыгнул на землю и вытащил из двуколки свой туго набитый саквояж.

– Вы видели птицу, сэр? – осведомился Том, добрейшей души человек с лицом, точно вырезанным из векового самшита.

– Видел.

– Добра от этого не жди, – заверил конюх, выпрягая крапчатую кобылку.

– Ах, Том, еще одно. Псина старого скряги рыщет по окрестностям. Да вы его знаете – здоровенный пятнистый мастифф. Поглядывайте по сторонам, хорошо? Тамошний слуга себя не помнит от тревоги.

– Тоже дурной знак, – проворчал Том Спайк, задумчиво качая головой. – И в лучшие деньки этот пес – тварь прескверная. Ну, пойдем, пойдем, милашка Мэгги, – окликнул он кобылку, – мы тебя разотрем, обиходим, а потом посмотрим, что за вкусности приготовил для тебя старина Том.

Профессор поспешил через конюшенный двор к дому. Этот приветливый, очаровательный, улыбающийся старинный особняк скромных размеров составлял самый что ни на есть разительный контраст с обиталищем старого скряги. На удивление уютное трехэтажное деревянно-кирпичное здание с черепичной многощипцовой крышей венчали живописные дымовые трубы. На фоне черного бревенчатого каркаса драночные оштукатуренные стены поражали белизной, а крохотные решетчатые оконца сияли радушным отблеском каминного пламени.

– О, приветствую вас, юноша! – воскликнул профессор при виде рыжего полосатого кота, устроившегося на черной лестнице. – Ну-с, как прошел день?

В ответ кот взволнованно заурчал что-то на кошачьем наречии и со всем усердием принялся тереться о профессорские брюки. Профессор почесал кота за ушами и был вознагражден взрывом бурного мурлыканья. Затем открыл дверь, и кот опрометью бросился в дом, шумно возвещая о своем возвращении.

– Вечер добрый, миссис Минидью! – Профессор повесил пальто и шляпу на вешалку в задней прихожей, стянул перчатки и принялся энергично растирать руки. – Вижу, мистер Плюшкин Джем сегодня не голодал, – добавил он, отметив состояние глиняной миски, принадлежащей рыжему полосатику.

– Да это все ваш мистер Райм, сэр, – проговорила добродушная особа, оборачиваясь к вошедшему от кухонного очага, но не переставая помешивать в огромной кастрюле с супом. У нее были блестящие, с земляничным отливом волосы, такие же щеки, искрящиеся, с лукавинкой, глаза, обезоруживающая улыбка и избыток ямочек. Дама уже пересекла границу зрелого возраста и, как это зачастую случается в ходе подобного путешествия, обрела определенную округлость форм. – Он вернулся к работе и, боюсь, к Джемчику был исключительно щедр. Видимо, чувствует себя в большом долгу перед вами, сэр, учитывая недавние треволнения.

Профессор молча кивнул. Одолевающие его мысли о продавце кошачьего корма, о сестрах Джекс и пляшущем призраке погибшего матроса, в придачу к появлению тераторна, лишь усиливали смутное беспокойство, нарастающее в его душе. Профессор взялся за саквояж и направился было к лестнице, но тут же резко развернулся на каблуках и снова заглянул в кухню.

– Ах, миссис Минидью, чуть не забыл. К ужину опять будет молодой мистер Киббл. Не поставите ли для него дополнительный прибор?

Домоправительница одарила хозяина понимающим взглядом.

– Это все Лаура, верно? Уж я-то сразу вижу, если молодому человеку юная леди приглянулась, и скажу вам, сэр: этот ваш мистер Киббл влюбился по уши. Вы сами рассудите: мисс Дейл не пробыла у нас и двух месяцев, а он уже в пятый раз с визитом заявляется!

– Право же, миссис Минидью, только не нужно усматривать в этом визите то, чего нет и быть не может! Последние несколько недель мистер Киббл работает не покладая рук. Неутомимый труженик, и такой воспитанный юноша, такой эрудированный. Задержался сегодня после урочного часа, чтобы закончить кое-какие заметки, и по моей просьбе привезет бумаги сюда. Согласитесь, миссис Минидью, с моей стороны будет верхом неучтивости сразу указать ему на дверь, даже не пригласив поужинать. Что до вашей гипотезы касательно его предполагаемого увлечения мисс Дейл… сдается мне, вы преувеличиваете.

При последних словах профессор лукаво сверкнул глазами и раз-другой пригладил щетинистую, точно щетка, шевелюру, просигнализировав тем самым вдове Минидью, что отлично ее понял.

На лестнице профессора Тиггза ждала засада: крохотная фигурка, задыхаясь от смеха, выпрыгнула из темного угла и вцепилась в рукав его сюртука цвета тутовых ягод. Поставив саквояж, профессор опустился на колени, обнял девочку, расцеловал в обе щеки и пригладил ее блестящие волосы.

– Как поживаешь, Фиона, деточка? Ну и напугала же ты своего старого дядюшку! И во что это ты нынче играешь?

– Я – медведь, дядя Тиггз, разве сам не видишь? Я как выскочу из пещеры – и хвать тебя!

– Сдается мне, скорее уж медвежоночек. Однако я очень рад, что медведь – не настоящий.

– Ой, медведи такие забавные! А можно, мы заведем медведя? Ну, пожалуйста! – взмолилась девочка. Глазки ее разгорелись от восторга.

– Боюсь, милая, что медведи – звери очень крупные и непослушные. И людей они не особо жалуют, знаешь ли; так что маленьких девочек они рядом уж точно не потерпят! Скажу больше: дом у нас невелик, медведю здесь места не хватит.

– Места не хватит?

– Нет, не хватит. Медведи в домах не живут. Им простор нужен. Вот почему они селятся в огромных пещерах высоко в горах. Понимаешь, медведи любят гулять на воле, им нужны луга и долины, леса и реки.

– Ох, – разочарованно вздохнула Фиона.

– А где наша мисс Дейл?

– Сперва помогала миссис Минидью на кухне, а теперь сидит у себя в комнате наверху, за книгами. Она столько читает! Ужасно прилежная!

Профессор поглядел на прелестное личико племянницы – своей воспитанницы и единственной оставшейся в живых родственницы – с нескрываемым восхищением.

– И тебе бы с нее брать пример, – шепнул он, прижимаясь к крохотному носишке своим куда более объемным, что вызвало новый взрыв смеха. – В конце концов мисс Дейл – твоя гувернантка, твоя наставница. Так что ей и полагается выказывать прилежание.

– Она ужасно прилежная, но с ней так весело – не то что со старухой Следж! – молвила девочка.

– Должен признать, что «старуха Следж», как ты изволишь ее величать, – проговорил профессор с комичной серьезностью, – была самую малость чересчур прилежна, даже по нашим стандартам. – И уже иным тоном добавил: – Право, Фиона, тебе не следует так о ней говорить. Миссис Следж, как ты помнишь, внезапно слегла с воспалением мозга, и доктор Дэмп склонен полагать, что нарушения, вызванные болезнью, носят необратимый характер. К счастью, нам удалось нанять вместо нее мисс Дейл: необыкновенное, невероятное везение! Тебе ведь нравится Лаура, верно?

– Ох да, очень-очень! – не задумываясь, воскликнула Фиона.

– Вот и славно. А теперь, будь добра, сбегай наверх и скажи ей, что к ужину мы ждем мистера Киббла.

Эта на первый взгляд безобидная просьба заставила Фиону недовольно поморщиться.

– В чем дело, милая?

– Опять мистер Киббл! Ох, дядя Тиггз, он такой… такой… такой зануда!

– Право же, юная леди…

– И такой старомодный… одни кошмарные зеленые очки чего стоят!

– Фиона, детка, послушай меня, – проговорил профессор, беря крохотные ручки племянницы в свои. – Мистер Киббл – очень целеустремленный молодой человек, прирожденный ученый, кристально-честный, и притом трудится не покладая рук. Лучшего ассистента мне и желать нечего. Скажу больше: у меня есть основания полагать, что он очень привязался к мисс Дейл за то недолгое время, что она у нас пробыла.

– Но он такой скучный… наверняка мисс Дейл тоже так думает…

– Фиона, – твердо произнес профессор.

Последовала пауза. Девочка завязывала узлом пряди своих волос, то и дело умоляюще поглядывая на дядю. Но профессор героически не сдавал позиций.

– Ну ладно, – вздохнула Фиона. Потупив взгляд и едва переставляя ноги, маленькая мученица поплелась наверх – доставлять роковую весть по назначению.

– Спасибо, милая! – крикнул профессор вслед. Затем подхватил саквояж и неторопливо двинулся по примыкающей лестнице вниз, в небольшую уютную библиотеку, отделанную кедром, что служила ему личным кабинетом. Он снял сюртук, помешал угли в камине, уселся за стол и, закурив трубку, погрузился в мирные размышления. Спустя минуту-другую обмакнул перо в чернила и взялся за корреспонденцию.

Так прошло полчаса, может, чуть больше. Небо почернело, дождь то стихал, то хлестал в окна с новой силой. С моря налетал ветер; время от времени слышно было, как он со свистом огибает угол дома. Вспыхивала молния, грохотал гром. На краткое мгновение в неумолчном шуме послышалось нечто похожее на вой. Звук этот прозвучал настолько отчетливо, что профессор оторвался от письма, нахмурился, и его лицо, обычно открытое и приветливое, на миг утратило все свое добродушие. Он прислушался. Раскурил трубку и прислушался снова. Выглянул в окно, барабаня пальцами по столу. Скользнул взглядом по камину, по панельной обшивке, по книжным полкам, по уютному дивану. Да, вполне возможно, что выл мастифф. Или, скажем, жуткий волк – волки частенько объявлялись на окраинах города. Волк или собака, или, что вероятнее, просто-напросто ветер. Что бы это ни было, звук больше не повторялся.

Запечатав письма и сложив их в почтовую коробку, профессор облачился в сюртук и снова поднялся наверх. Там обнаружился его секретарь, только-только прибывший: сам он вымок насквозь, зато профессорские заметки покоились в надежной и сухой кожаной сумке. Мистер Киббл благодарно сдал шляпу, пальто и макинтош миссис Минидью, а та разложила их сушиться в кухне у огня. Секретарь протер старомодные зеленые очки и при помощи расчески укротил растрепавшуюся шевелюру.

Едва они с профессором переступили порог гостиной, пройдя под аркой, открывающейся в холл, как у основания лестницы появилась юная девушка в синем платье. И взгляд мистера Киббла, точно повинуясь некой неодолимой силе, сей же миг обратился к ней.

– Здравствуйте, мисс Дейл. Как п-приятно снова с вами увидеться, – проговорил этот в высшей степени целеустремленный молодой человек.

Гувернантка учтиво улыбнулась и протянула руку.

– Добрый вечер, мистер Киббл. Рада, что вы благополучно добрались до нас – в такую-то бурю. Непогода разыгралась не на шутку.

Молодой мистер Киббл пробормотал что-то невнятное, с головой уйдя в благоговейное созерцание девичьего личика – ласковых серых глаз, в которых светился живой ум, прелестного чела, носа, улыбки, решительного округлого подбородка, золотисто-каштановых волос, завитками спадающих на шею и плечи…

Брови над ласковыми серыми глазами вопросительно изогнулись.

– Да? Что такое, мистер Киббл?

Погруженный в мысли мистер Киббл вздрогнул, очнулся и осознал, что пялится во все глаза на объект своего невысказанного восхищения – вульгарно, открыто, бессовестно; что крепко сжимает протянутую ручку, намертво к ней «приклеившись», и выпускать не думает; и что все это время профессор стоит рядом, стараясь ничего не замечать и искусно сосредотачивая внимание то на одном углу комнаты, то на другом.

– Да… да, в самом деле… непогода просто ужасная, – вздохнул мистер Киббл, выпуская руку мисс Лауры Дейл и нервно покашливая. – Ливмя льет. Право слово, нынче вечером в небесах все ведра поопрокидывались. А гром-то какой, а молнии – просто диву даюсь, что мой коняга Нестор не понес, вот ей-же-б-богу!

Бедный мистер Киббл! В довершение своего позора он еще и запятнал себя божбой – само вырвалось как-то, будь оно неладно! – в присутствии юной леди! Скрывая душевную муку (буде такое возможно!), молодой человек схватился рукой за щеку и развернулся к профессору.

– Ах да… Том поставил Нестора в стойло, сэр… рядом с Мэгги, – с трудом выдавил из себя мистер Киббл. – Со временем и корма ему задаст… как только коняга остынет…

В холле послышался веселый топоток: вниз по лестнице вприпрыжку сбежала Фиона. Улыбаясь, девочка поспешила к Лауре, а та обняла воспитанницу за плечи и поцеловала. В это самое мгновение из кухни выплыла миссис Минидью и на радость всем присутствующим возвестила:

– Ужин готов, леди и джентльмены. Пожалуйте к столу.

Трапезу накрыли в небольшой, но очень уютной столовой. Профессор занял место во главе застеленного скатертью стола, Фиона – слева от него, а мистер Киббл – в противоположном конце. Подоспел и мистер Плюшкин Джем: кот вспрыгнул на рядом стоящее кресло, откуда мог вести наблюдение за сотрапезниками, отслеживая любой намек на грядущие щедроты.

– Боюсь, что Ханна в отлучке: ухаживает за заболевшим родственником, – сообщила миссис Минидью от дверей кухни. – Так что сегодня с ужином посодействует Лаура.

В ходе суматошной беготни туда-сюда, под звон бокалов и звяканье фарфора, на столе возникла всевозможная снедь. Сперва подали суп, затем крекеры с тмином, жареную камбалу и креветок, соусник с креветочным соусом и огромное блюдо с картофелем. Следующую перемену блюд составили запеченная баранья лопатка с каштановым кетчупом, печеные яблоки, фруктовый салат, веточки петрушки, всевозможные овощные блюда и тарелка с сервелатом. В довершение гостей обнесли портером и подогретым бузинным вином, приправленным бренди и пряностями. А для маленькой Фионы на стол поставили сельтерскую воду с мятой и вишней.

Покончив с сервировкой, гувернантка заняла место за столом напротив Фионы; таким образом, профессор оказался от нее по левую руку, а мистер Киббл – по правую.

– Просто восхитительно! – бурно восторгался секретарь, мгновенно оживившись благодаря креветкам и портеру. Молодой человек не переставал изумляться количеству и качеству снеди, выставляемой на стол в профессорском доме. – Не помню, чтобы мне доводилось пробовать такой потрясающий креветочный соус! А картофель… а яблоки…

– Благодарю вас, мистер Киббл, я очень рада, что вам нравится, – просияла улыбкой миссис Минидью. – Ваше общество нам всегда приятно. – Сквозь открытую дверь за ее спиной было видно, что за маленьким кухонным столиком вальяжно развалился старый Том Спайк: ему и домоправительнице еще предстояло вкусить свою долю яств.

– Мисс Дейл, – проговорил профессор после небольшой паузы, в течение которой все молча воздавали должное трапезе. – Хочу воспользоваться этой возможностью, дабы отметить, сколь блестящих результатов вы достигли в обучении моей племянницы. За то недолгое время, что вы с нами, вы превзошли все мои надежды и ожидания на этот счет. Совершенно очевидно, что Фиона привязалась к вам всем сердцем. Мне хотелось, чтобы вы знали, как мы вам признательны за вашу заботу и усердие.

– Благодарю вас, сэр, – зарумянившись, отвечала юная леди. – Могу, в свою очередь, сказать, что обучение Фионы обернулось для меня исключительным удовольствием, ваша племянница – умная, смышленая девочка, все схватывает на лету и всей душой тянется к знаниям. Право же, сэр, она несказанно облегчает мне работу.

– Дядя Тиггз, – проговорила Фиона, сосредоточенно разрезая сервелат, – мне бы очень хотелось выучить французский.

Взрослые переглянулись.

– Ну что ж, – произнес наконец профессор, промокнув губы салфеткой, – очень похвальное желание, милая моя. Возможно, мисс Дейл согласится время от времени давать тебе уроки французского.

– Я слышала, как миссис Минидью говорит по-французски. По-моему, это очень красивый язык.

– Это мертвый язык, – заметил мистер Киббл.

– А что такое мертвый язык? – осведомилась Фиона. Во взгляде ее читалось невинное любопытство.

Мистер Киббл оглянулся на профессора и Лауру: оба с интересом ожидали его ответа. Он отложил в сторону нож и вилку и поправил очки.

– Его называют мертвым языком, потому что им уже давно никто не пользуется… больше ста лет как минимум. И уж в Солтхеде этот язык точно никому не нужен.

– А почему? – не отступалась Фиона. – Почему на нем никто больше не разговаривает? Французские слова миссис Минидью звучали так мило! Можно, я тоже научусь говорить по-французски?

– Конечно, можно, дорогая моя; если ты хочешь, то конечно, – улыбнулся дядя девочки. – Некогда, знаешь ли, французский был одним из самых важных языков в мире. В те времена все образованные люди говорили по-французски. Это был язык закона, язык королей и принцев. Но с тех пор минул не один год… сотни и сотни лет, сказать по правде; речь идет о далеком прошлом, задолго до разъединения.

– А что такое разъединение?

Прямо над головами прогремел раскат грома. Профессор перевел взгляд с секретаря на мисс Дейл, словно собирая невысказанные мнения насчет того, продолжать тему или нет.

– Разъединение – это… это часть истории, детка, – проговорил он медленно – «Разъединение» – это когда что-то раскалывается или бьется на части. Видишь ли, именно это и произошло некогда с миром. Много веков назад, когда сюда прибыли первые переселенцы из Англии, огромные корабли под парусами плавали по всему миру – к самым разным, удивительным землям. Они бывали везде и повсюду доставляли людей из родных мест в иные края, а назад везли экзотические товары. А потом, примерно сто пятьдесят лет тому назад, все закончилось… после того как случилась великая трагедия.

– А что такое трагедия?

– Трагедия, – заполняя паузу, подсказала мисс Дейл, – это когда с хорошими людьми приключается что-нибудь ужасное. В нашем случае пришли тьма и холод: лютая зима, затянувшаяся на много лет, – так что многим, очень многим хорошим людям пришлось несладко.

– Они умерли? – уточнила Фиона, серьезно и сосредоточенно глядя на гувернантку. В зареве свечей лицо девочки лучилось мягким светом.

– Боюсь, что да, умерли. Очень многие. По правде говоря, почти все.

– Но если они были такими хорошими, почему же им пришлось умереть?

– Не знаю, милая. И никто не знает.

– Равно как и никому доподлинно не известно, что именно произошло при разъединении, – продолжил мистер Киббл – Некоторые считают, что с неба упал огненный шар – метеор или комета, а другие ссылаются на извержение вулкана. Возможно, и то и другое – правда; с уверенностью ничего сказать нельзя. Но что бы уж ни послужило тому причиной, небо заволокли клубы дыма, стало темно, и мгла не развеивалась долгие месяцы. Затем с севера наползли ледяные глыбы, и мир замерз.

– Я видела Англию в моем географическом атласе, – проговорила Фиона. – Это остров, правда ведь, и до него очень далеко?

– Да, бесконечно далеко. Нужно пересечь огромный континент и огромный океан.

– И Европу я тоже видела. Франция ведь там?

– Да, Франция там. Или, точнее, была там.

– А дым и тьма дошли до Солтхеда? Здесь люди тоже умирали?

– Очень немного, – отвечал секретарь. – Нам удивительно повезло: бедствие нас почти не затронуло, так что люди продолжали жить, как жили. Но к тому времени корабли перестали прибывать к здешним берегам, и некому было доставить вести о большом мире. Все сношения с Англией прекратились. Отныне никто из тех, кто отплывал в Англию, не возвращался. Собственно говоря, никому не известно, существует ли еще Англия, или любая другая страна, если на то пошло. Никто не знает, что погибло, а что осталось – если осталось хоть что-нибудь. Никто больше туда не плавает, и оттуда никто с тех пор не приезжал.

– Может, про нас забыли, – предположила Фиона.

Мистер Киббл удрученно покачал головой.

– К сожалению, я не верю, что там есть кому забывать. Все, что нам доподлинно известно, сводится к следующему: здесь, в Солтхеде, и к северу от Саксбриджа, и на восток до Ричфорда, и к югу до островов в проливе люди выжили.

– Понятно, – протянула Фиона, молча осмысливая услышанное и рассеянно теребя остатки сервелата. – Это все очень грустно.

Разговор угас сам собой. Лаура, вознамерившись рассеять мрачную атмосферу, глянула на свою подопечную.

– Фиона, милая, ты не поможешь мне принести из кухни чудесный десерт, что состряпала миссис Минидью?

Девочка мгновенно просияла.

– Ох да, конечно, мисс Дейл, с удовольствием!

– Тогда пошли.

Вскоре они возвратились: Фиона несла огромное блюдо с засахаренными сливами, Лаура – поднос с миндальной карамелью, а миссис Минидью – чайник с ромашковым чаем.

– Сдается мне, роскошнее трапезы этот дом не знал, – проговорил профессор, отведав вновь принесенных кулинарных изысков. – Миссис Минидью, мисс Дейл – вы сегодня превзошли самих себя. Вы… вы… вы совершенно неутомимы!

– Все изумительно вкусно, – вторил мистер Киббл, энергично кивая.

В этот самый момент комнату огласили жалобные вопли мистера Плюшкина Джема: кот, спрыгнув с кресла, устроился у ног профессора и теперь выжидательно поглядывал вверх.

– Никак, попрошайничаете, юноша? – укорил профессор кота. – Где же ваши хорошие манеры?

Десерт и впрямь оказался восхитителен. В результате разговор оживился, время летело незаметно. Наконец со стола убрали тарелки и сняли скатерть. Джентльмены удалились в гостиную; профессор курил трубку, задумчиво глядя в огонь, а мистер Киббл допивал ромашковый чай.

Спустя некоторое время в гостиную заглянула весьма удрученная Фиона – пожелать всем спокойной ночи. Профессор обнял девочку и поцеловал ее в лоб. Мистер Киббл потряс крохотную ладошку с застенчивой церемонностью человека, к детям непривычного. Девочка удалилась вместе с мисс Дейл, что дожидалась ее под аркой в холле.

Тем временем миссис Минидью покончила с кухонными хлопотами, и профессор счел уместным предложить партию в вист, на что и домоправительница, и мистер Киббл готовностью откликнулись. Как только возвратилась Лаура и, в свою очередь, поддержала эту мысль, участники полились на две команды, и игра началась. Миссис Минидью, считавшаяся весьма и весьма осмотрительным игроком, как и следовало ожидать, выбрала в партнеры мисс Дейл, предоставив мистера Киббла и профессора самим себе.

Карты порхали над столом вот уже примерно с полчаса, когда отрадное потрескивание огня в очаге было заглушено отчаянным криком, конским ржанием и прочими тревожными звуками, донесшимися со стороны конюшни.

Профессор и мистер Киббл как по команде вскочили на ноги и ринулись к черному ходу.

– Господи милосердный, что происходит? – воскликнула миссис Минидью.

Профессор схватил шляпу и выбежал в ночь; секретарь следовал за ним по пятам. Они проворно спустились по задней лестнице и, шлепая по воде, пересекли двор.

Вспышка света высветила фигуру Тома Спайка: он выскочил из конюшни, сжимая в руке шипящий факел, и на лице его отражался неописуемый ужас.

Глава VII

Ночная прогулка

Шелест ветра в кронах, точно шорох кожистых крыльев, непрекращающийся шум дождя, раскаты грома в холодном черном небе, дымящийся факел в руках у Тома Спайка, освещающий темноту под свесами крыши, – вот что видели и слышали профессор и мистер Киббл, бегом пересекая двор.

А из конюшни, дополняя картину, доносилось исступленное ржание перепуганных лошадей.

– Что там такое, Том? – прокричал профессор, с трупом переводя дух. Струи дождя хлестали по его шляпе и сюртуку.

– Нет, не ходите туда! – предостерег Том, качнув головой в сторону двери. Глаза его размером потягались бы с куриными яйцами, а рука, сжимающая факел, явственно дрожала.

– Что случилось с лошадьми? Что с Мэгги?

– И Нестором? – добавил мистер Киббл.

Из конюшни снова донеслось испуганное ржание.

– Что такое, Том? Лошади словно взбесились!

– Это не они взбесились, нет, – срывающимся голосом отвечал конюх.

– Надо их успокоить. Это все гроза. Сами знаете, Мэгги не выносит грома и молний. Просто сама не своя делается.

– Ах, если бы! – воскликнул Том Спайк, но в подробности вдаваться не стал. Его губы тряслись. Он весь дрожал, глиняная трубка выпала изо рта, глаза неотрывно глядели в никуда. Лицо Тома покрылось мертвенной бледностью; выглядел он как человек, увидевший привидение.

Профессор и мистер Киббл обменялись суровыми взглядами. На мгновение темноту взорвала вспышка молнии. В тучах прогрохотал гром.

– Так что там, Том? Что вы видели в конюшне?

Конюх не ответил ни слова. Казалось, он вот-вот упадет в обморок.

– Дайте-ка мне, – проговорил профессор, отбирая у Тома факел. – Вам нужно успокоиться – нельзя так перенапрягаться! Вы пережили сильное потрясение. Ступайте в Дом, Том. Ступайте! Мы с мистером Кибблом сами справимся с ситуацией.

– Если только сумеете, сэр! – прошептал старый Том и побрел к черному входу, безумно оглядываясь по сторонам, словно в темноте вокруг него происходило что-то ужасное.

Стараясь производить как можно меньше шума, профессор вошел в конюшню; мистер Киббл следовал за ним по пятам. Факел высветил ближайшие уголки и закоулки, разгоняя тени и роняя неверный отблик на стойла, где размещались лошади.

Крапчатая кобылка прижала уши и требовательно заржала; ей эхом вторил Нестор, черный мерин секретаря, поставленный в соседнее стойло. На боках, и шеях, и крупах животных играл глянцевый отблеск.

– Да они все в поту, – задохнулся мистер Киббл.

Профессор кивнул. Он шагнул к кобылке, желая ее успокоить, но тем самым лишь перепугал ее еще сильнее. Мэгги завращала глазами, всхрапнула, встала на дыбы и забила копытами в воздухе.

– Мэгги, Мэгги, да что на тебя нашло! – воскликнул профессор.

– Может, она взбесилась? – предположил мистер Киббл.

Кобылка замерла и уставилась на хозяина поверх двери стойла: бока ее были в мыле, ноздри раздувались, передние ноги подкашивались. Мистер Киббл, в свою очередь, попытался утихомирить собственного коня, но встретил такой же отпор. Мерин яростно бил копытами и тряс головой. Он метался по стойлу, взрывая солому, и хлестал себя хвостом.

Мистер Киббл обернулся к профессору, собираясь что-то сказать, однако тут же прикусил язык. Он выжидательно смотрел на своего нанимателя, а тот, сосредоточенно сощурившись, не отрывал глаз от некоей точки, находящейся где-то посередине, у секретаря за спиной.

– Не двигайтесь, мистер Киббл, – твердо приказал профессор. – Не двигайтесь и не оборачивайтесь.

– А что такое, сэр? – прошептал секретарь, с трудом сдерживая желание ослушаться. – Что вы там такое видите?

Но отвечать не понадобилось, ибо мистеру Кибблу недолго суждено было мучиться неизвестностью. Позади него послышалось глухое, злобное рычание. Профессор поднял факел и неспешным, размеренным шагом двинулся в направлении секретаря.

– Мистер Киббл, – негромко проговорил он, – как только я вас миную, можете обернуться и посмотреть. Только, пожалуйста, держитесь позади меня. А теперь внимательно слушайте. У самой двери к стене прислонены вилы. Рядом с тачкой. Видите? Хорошо. Идите туда – очень медленно – и возьмите их.

Осторожно, но уверенно профессор шел вперед – и вот наконец миновал не на шутку встревоженного мистера Киббла. Секретарь опасливо повернулся на каблуках, высматривая тварь, так напугавшую лошадей и старика Тома.

Долго искать ему не пришлось: тварь была совсем рядом. В каких-нибудь пяти шагах от него на соломе сидел огромный пятнистый мастифф. На спине и шее его шерсть стояла дыбом, а кожа собиралась мелкими складочками, под стать вороху корабельных канатов. Пес дышал тяжело и учащенно; пасть его была вся в пене. Вот он снова зарычал – и слюна бурно запузырилась. Недобрые, настороженные глаза поблескивали в свете факела, точно черный фарфор.

– Турок, – проговорил профессор. – Пес старого скряги.

– Так, значит, это собака взбесилась, а вовсе не лошади, – заметил мистер Киббл, отступая в направлении вил.

– Не знаю. – Профессор замолчал и направил факел на мастиффа. В силу неведомой причины припавший к земле пес казался заметно крупнее и свирепее – ежели, конечно, такое возможно – своего бесплотного двойника, живучего в профессорской памяти. – Возможно, он и впрямь взбесился. В конце концов, и слюна течет из пасти, и горло сжимается, и глаза злобно горят…

– Неужто Том Спайк никогда не имел дела с бешеными собаками? – удивился мистер Киббл, хватая вилы.

Мастифф завилял задом, точно изготовясь к прыжку. Уголки его пасти приподнялись, обнажая зловещие острые клыки.

В это самое мгновение по конюшне повеяло неизъяснимым холодом.

– Чувствуете? – спросил профессор, затаив дыхание. Мистер Киббл кивнул, поправил очки и оглядел темные уголки конюшни.

– Вроде бы похолодало. Причем заметно.

– Да. – Профессору тут же вспомнилась некая туманная ночь – с тех пор не прошло и недели, – когда, стоя у открытого окна своих университетских апартаментов, он почуял, как между луной и землей пронеслось то же леденящее дуновение.

– Что это может быть? – полюбопытствовал секретарь.

Профессор не ответил, ибо его внимание привлек новый кошмар. Подняв факел повыше, он прошептал:

– Мистер Киббл, взгляните вон туда!

Мистер Киббл посмотрел в указанном направлении – и задохнулся от ужаса. Могучим рывком мастифф встал на задние лапы. Послышался треск и пощелкивание: пес расправил плечи, выпрямился во весь рост. Мускулы ног и груди налились новообретенной силой. Массивная черная голова приподнялась и с хрустом приняла нужное положение.

Существо стояло перед ними абсолютно прямо, в положении, что профессор назвал бы не иначе как жуткой карикатурой на человека. Что еще более примечательно, как машинально отметил он, в темно-фарфоровых глазах светился напряженный ум, словно в собачий мозг вселился иной, хитроумный интеллект, совершенно чуждый тому, что существовал в нем прежде.

Я вас знаю. Я вижу вас насквозь. Я знаю, кто вы, а вот меня вы не знаете.

Теперь этот разум свидетельствовал о себе тем, как складки морды сложились в подобие злобной ухмылки.

– Глазам своим не верю… – проговорил мистер Киббл, едва не выронив вилы.

– Так поверьте, – мрачно отозвался профессор.

– Это собака или человек?

– Подозреваю, и то, и другое. Но лишь отчасти.

– У меня такое ощущение, будто оно воспринимает, что мы говорим; будто оно понимает нашу речь.

– Так и есть.

– Но как такое может быть?

– Не знаю.

– И чего оно хочет?

В ответ пес зарычал и, по-прежнему стоя на задних лапах, шагнул к ним.

– Мистер Киббл, я прихожу к выводу, – поспешно проговорил профессор, – что нам пора откланяться!

Секретарь с жаром согласился, и оба осторожно двинулись к выходу. Мастифф запрокинул голову и скорбно завыл. Пошатываясь, нетвердой походкой, он проковылял мимо стойл. Кони ржали и брыкались, точно безумные: Мэгги фыркала и била копытами в загородку, а Нестор кружился на месте, и бока его блестели от соленого пота.

Профессор продолжал пятиться, размахивая факелом перед глазами пса, пока наконец не миновал двери и не очутился на том самом месте под навесом, где они с мистером Кибблом столкнулись с Томом Спайком.

– Дождь! – воскликнул секретарь. – Он же загасит огонь!

– Знаю, мистер Киббл. Прошу вас, идите в дом.

– Сэр, я отказываюсь покинуть вас в подобной ситуации…

– Мистер Киббл, будьте так добры, делайте, как я сказал. Передайте мне вилы, а сами бегите со всех ног к дому.

Мастифф снова взвыл.

– Но, сэр, мой долг..

– В точности исполнять мои указания, мистер Киббл. Прошу вас… у нас нет времени на препирательства.

На глазах у мистера Киббла пес рванулся сквозь двери конюшни. С клыков капала слюна, осмысленные темно-фарфоровые глаза не отрываясь глядели на людей. Без дальнейших возражений секретарь уступил вилы, бегом пересек двор, взлетел вверх по ступеням и укрылся в доме. В следующий миг его лицо возникло в окне: ни дать ни взять один из тех старинных портретов в рамах, что висели в глубине дома. Рядом смутно маячили лица Лауры и домоправительницы – бледные, недоумевающие, встревоженные.

Мастифф взревел и бросился на профессора. Одна массивная передняя лапа легла ему на локоть, и Тиггз в смятении ощутил, как когтистые пальцы смыкаются на нем, точно персты человеческой руки.

И в этот самый миг профессор ткнул факелом прямо в морду собаке.

Взвыв от боли и ярости, мастифф отпрыгнул назад, к дверям, и неистово замолотил передними лапами в воздухе, жуткими, почти человеческими движениями пытаясь загасить пламя, опалившее ему шею и голову. В ночи распространилась вонь горелого мяса.

Едва пес отпрянул, профессор шагнул под дождь, за пределы выступающего навеса. Сей же миг факел зашипел и затрещал. Отбросив его в сторону, Тиггз вновь подался вперед, на сей раз ткнув в противника вилами. Пес снова взвыл и забил лапами в воздухе. И тут же бросился на врага, свирепо колотя и терзая когтями острые зубцы. По его голове и груди потоками лилась кровь. Мастифф дрался, рычал, брызгал слюной, но раны уже давали о себе знать. Предприняв еще одну-две попытки свести с недругом счеты, чудовище развернулось и с рычанием исчезло в ночи.

Невзирая на разыгравшуюся бурю с дождем, профессор застыл на месте, провожая пса взглядом. Да, мастифф скрылся во тьме – но сперва остановился и бросил на врага прощальный взгляд через плечо. На краткое мгновение жуткая тварь неподвижно застыла среди молний, и взгляд ее темно-фарфоровых глаз – в них светились ярость, высокомерие, злоба и глубокое тайное знание – обладал электризующим воздействием ничуть не менее сильным, нежели грозовые разряды, озарявшие сцену событий.

Далее не мешкая, профессор с грохотом захлопнул дверь конюшни, задвинул засов, навесил замок и взбежал по ступеням в дом. У черного хода его встретили мистер Киббл, Лаура и мисс Минидью, а за столом в кухне обнаружился и старый Том Спайк: одной рукой конюх крепко сжимал пустой стакан, а другая все еще тряслась от страха.

– Необходимо крепко замкнуть все окна и двери. По чести говоря, нелишним было бы проверить и перепроверить запоры еще раз. Мистер Киббл, мисс Дейл, вы мне не поможете?

Все разошлись выполнять поручение. Поднявшись в верхний коридор, профессор помедлил мгновение у дверей спаленки Фионы. Войдя, он неслышно проверил – дважды, трижды и даже четырежды, – надежно ли закрыты окна. Наконец, убедившись, что все в порядке, профессор опустился на колени перед кроваткой и, наклонившись, ласково поцеловал девочку в щеку. Откинул пряди волос со лба – и в который раз преисполнился благоговейного изумления, глядя на личико спящей.

Ибо в этом личике он вновь узнавал лицо сестры, матери Фионы – такой, какая она была в детстве. Его любимая, единственная сестра, чьи черты мир живых более никогда уже не увидит иначе как отраженными в живом образе ее маленького подобия…

«Помни меня», – прошептала ему сестра с последним вздохом. И теперь профессор любовался на ее милую дочурку, чей облик дышал таким безмятежным спокойствием. Фиона улыбалась во сне. Что за непостижимое чудо! Не ведая о недавнем переполохе, она переживала собственные приключения в фантастической стране снов.

По возвращении на кухню обнаружилось, что вдова Минидью заварила особенно бодрящий чай, при помощи которого надеялась привести мистера Томаса Спайка в лучшее расположение духа.

– Вы его видели, сэр? – встревоженно воскликнул старый конюх, едва профессор переступил порог.

– Да.

– Видели, что он вытворяет?

– Видели, Том.

– Стало быть, мне это все не приснилось? Я не спятил?

– Нет и нет – со всей определенностью.

Том Спайк закивал – сперва медленно, затем энергичнее, по большей части в целях самоубеждения, словно говоря: «Да, да, выходит, это правда; наверняка правда, раз и они видели».

– Том, вам не лучше?

– У меня в голове сущая каша, – пожаловался конюх. Он развернулся на табуретке и обвел собравшихся безумным взглядом. – И это, по-вашему, взбесившийся пес, э? Псина, как же! Вот уж не похоже!

– Что же все-таки случилось? – спросила Лаура у профессора. – В окно мы почти ничего не разглядели. Мистер Киббл сказал, там была огромная собака.

– Да, собака была, – подтвердил секретарь. – Бесовская тварь, но не взбесившаяся, нет. В жизни того не водилось, чтобы бешеный пес вставал на задние лапы и расхаживал, как человек.

– Как человек, – подхватил профессор. – Точно некая сила привела его в движение и подчинила себе.

– «Привели в движение» – именно в этих словах мисс Джекс описывала пляску матроса.

– Да, верно.

– А как же лошади? – воскликнул старый Том, с размаху ударив кулаком по столу. – Вы про лошадей и словечка не сказали. Как там Мэгги и вороной Нестор?

– До утра лошади в безопасности, Том, – заверил профессор. – Конюшня надежно заперта. Теперь никто до них не доберется.

– Бедняжка Мэгги, – засопел конюх. Он горестно уставился на чашку; его лицо, точно вырезанное из векового самшита, сморщилось подобно сушеной черносливине. – Бедная моя деточка… небось, до смерти перепугалась. И кто бы ее осудил? Я во всем виноват, я… мне следовало остаться с ней. Я должен пойти к Мэгги!

– Незачем упрекать себя, Том. И запомните: сегодня ночью вы из дома не выйдете, – проговорил профессор, естественно и непринужденно налагая вето на переселение старика в конюшню. – Мистер Киббл, вы тоже останетесь. Уже очень поздно, и, держу пари, гроза стихать и не думает. Мы ни в коем случае не можем позволить вам уехать – учитывая все, что произошло нынче вечером. Миссис Минидью, будьте так добры, подготовьте для мистера Киббла гостевую комнату!

– Да, сэр, конечно, – ответствовала достойная женщина с лукавым блеском в глазах и поспешила наверх выполнять профессорские распоряжения.

– Ну что, Том, вы наконец пришли в себя? – осведомился профессор, ободряюще потрепав конюха по плечу. Том Спайк допил чай и, благодаря ему укрепившись духом, кивнул.

Слегка подсушившись у очага в кухне, профессор и мистер Киббл возвратились в гостиную, где к ним вскоре присоединились Лаура и миссис Минидью. Профессор постоял немного у окна, покуривая трубку и размышляя о разбушевавшихся стихиях. Хотя молнии и гром утихли, дождь хлестал в стекла с прежней силой. За окном из тьмы словно выступила фигура мастиффа – призрак жуткого пса, что еще недавно стоял во дворе, оглядываясь через плечо.

– А кто видел Джема? – внезапно спросил профессор. – Юноша куда-то запропастился.

– Кажется, он удрал от греха подальше, как только поднялась суматоха, – молвила мисс Дейл.

– Господи, хоть бы только из дома не убежал! – воскликнула миссис Минидью.

Спешно организовали поиски, и вскоре рыжий клубок шерсти был обнаружен под диваном в профессорском кабинете. Однако как ни старались профессор Тиггз, и Лаура Дейл, и прочие, выманить перепуганного «юношу» из укрытия не удалось. Там кот и остался, посверкивая ярко-зелеными глазищами на своих спасателей.

Спустя некоторое время огни затушили, домочадцы разошлись по спальням и по возможности забылись беспокойным сном. Тягостная ночь, еще недавно столь богатая событиями, потекла своим чередом, грозя растянуться до бесконечности.

Глава VIII

Пари и предложение

– Так вот что я вам скажу, – молвил мистер Самсон Хикс, и заговорил – не спеша, выбрав момент и должным образом подготовившись.

За крепко сбитым столом в общей зале трактира «Клювастая утка» расположились четверо. Прямо перед ними огромное окно выходило на грязную гужевую дорогу, проходящую перед заведением. А поскольку трактир стоял на возвышенности Хайгейт-хилл, сразу за дорогой открывалась широкая и величественная панорама солтхедской гавани – безо всякого тумана, ибо в туманные дни ни о какой панораме и речи не шло. В решетчатые окна струился свет, а глазам тех, кто устал от города, представал вид весьма отрадный.

Трактир «Клювастая утка» являл собой древнее сооружение из закаленного красного кирпича – столь же закаленного и красного, как физиономия мистера Хикса, – испещренного и дополненного вставками из векового дуба, со створными окнами в старинном духе, разверстыми фронтонами и высокими дымовыми трубами и плотно оплетенное плющом. В памяти моей и по сей день живы очертания этого расползшегося дома, хотя сам он вот уже много лет как разрушен, сгинул в никуда и существует разве что в грезах, подобно скоротечным веснам моей юности. Старый друг, как ты переменился! Истребленные огнем, твои панели и меблировка обратились в золу, а остатки закаленной кирпичной кладки давным-давно разобрали и увезли на тачках прочь. В ту пору ходили слухи, будто кухню подожгли нарочно, в отместку неумолимому тирану-владельцу. Но подробнее об этом – позже.

– Так вот что я вам скажу, – повторил мистер Хикс. Поправив темные очки, он запустил руку глубоко в карман брюк в тонкую полосочку и нашарил кисет с табаком.

День выдался холодный и пасмурный; дул резкий не по сезону ветер. В очаге пылал торф. За крепко сбитым столом четверка посетителей задумчиво наблюдала за шлепающими по грязи прохожими, за грохочущими телегами и повозками солтхедских лавочников, за роскошными экипажами, скромными догкартами, и за великолепными броскими омнибусами, запряженными лошадьми, что проплывали за окном.

– Так вот что я вам скажу, – произнес мистер Хикс, раскурив наконец трубку и выжидательно выпрямляясь на табурете.

– Да валяй же говори, сколько можно бодягу тянуть? Чего ты ждешь? – рявкнул джентльмен с грубыми чертами лица и припорошенным сединой подбородком, сидящий по левую руку от него. – Ты все твердишь, дескать, есть у тебя что нам сказать. Ну так выкладывай.

– Ага, – поддержал его тщедушный тип, устроившийся напротив, поднося к губам высокую кружку размером примерно с его голову.

– Джентльмены, – проговорил мистер Хикс с сухим смешком, что почти никак не отразился на закаленной красно-кирпичной кладке его щек. – Я вам вот что скажу. В своем ремесле Самсон Хикс слывет человеком оченно наблюдательным. Заметьте, это не похвальба и ни на йоту не вымысел; это констатация факта – ни больше ни меньше, – то, что я своими ушами слышал, заметьте.

– Ближе к делу, – повторил первый из джентльменов.

– Говорит, своими ушами слышал, – кивнул джентльмен с редеющей шевелюрой и седыми бакенбардами, долговязый и тощий.

– Именно так, Лью Пилчер, – подтвердил мистер Хикс, – слышал от людей, которых, между прочим, чту и уважаю. В той сфере деятельности, где старина Хикс подвизается, наблюдательность – один из секретов ремесла. Сдается мне, будто не далее как вчера один мой юный друг сообщил мне, что потерял свой модный черный цилиндр. «Ну и где же вы его потеряли?» – спрашиваю я. А он в ответ: «Да если б я знал, я бы небось не тратил бы даром время на разговоры с вами». «А вы уверены, что не забыли его где-нибудь?» – спрашиваю я. И на мой просвещенный взгляд, джентльмены…

– Ого-го! «Просвещенный взгляд», грит, – перебил джентльмен с припорошенным сединой подбородком.

– Экие церемонности, – посетовал долговязый и тощий мистер Пилчер, покуривая глиняную трубку. – Небось один из тех самых «секретов ремесла», что он подцепил от жирдяя-поверенного.

– Ага, – кивнул парень с увесистой кружкой.

– На мой просвещенный взгляд, джентльмены, – продолжал между тем мистер Хикс, иронически подчеркивая последнее слово, – мой юный друг вовсе не потерял свой цилиндр. Не потерял, джентльмены, а где-то позабыл. Между этими двумя понятиями, видите ли, существует глубокое различие, и от наблюдательного человека вроде старины Хикса оно уж не ускользнет.

– Не вижу разницы, – хмыкнул седоватый джентльмен, подозрительно хмурясь. – А ну, объясните-ка.

– Потерять некую вещь, – проговорил мистер Хикс, – означает лишиться ее посредством внешних факторов, от воли пострадавшего не зависящих. Так, например, человек, потерявший цилиндр, лишается его по вине другого, не возвратившего чужую собственность по принадлежности; в противном случае цилиндр со временем найдется и будет ему отдан. Напротив же, человек, забывший где-то свой цилиндр, его вовсе не лишился, но лишь временно обходится без него, в силу вполне простительной рассеянности. В конце концов вещь к нему вернется. Первый случай – следствие внешних обстоятельств, второй – результат собственной ошибки. Так что сами видите, джентльмены, с помощью наблюдательности отличить одно от другого труда не составит. – Он сухо, самодовольно осклабился, и брови за дымчатыми стеклами очков взлетели вверх.

– Треклятая адвокатская брехня! – взревел джентльмен с припорошенным сединой подбородком, вскакивая на ноги. – Уж Билли-то треклятую адвокатскую брехню враз распознает! – И, ручаюсь, здесь он против истины не погрешил, ибо Чугунный Билли, как его называли, немало пострадал в жизни от хищнических судов и от стяжательства почтенных служителей закона.

– Придираться к мелочам – вот как я это называю, – протянул мистер Пилчер, игнорировав вспышку приятеля: его покладистый характер составлял разительный контраст со вспыльчивым нравом Билли. – Пустая трата времени, бесполезный вздор. Но по-своему забавно.

Мистер Пилчер, как видим, смотрел на жизнь философски – этот человек дожил до того счастливого дня, когда, не далее как месяца два назад, имел удовольствие наблюдать, как его собственного кровопийцу-поверенного положили в гроб и опустили в могилу – вследствие возникшего за ужином разногласия между ним и на редкость непокладистой куриной костью.

– Ага, – кивнул тщедушный джентльмен, который, в отличие от прочих, ничего не ведал о судах, юристах и судебных издержках. Его ухмыляющаяся физиономия состояла словно бы из одних багровых щек и веселых синих глаз. Широкая шляпа в матросском стиле съехала на самый затылок, успешно скрывая те несколько жалких прядей волос, что еще топорщились на макушке. Рожденный в мир под именем Николаса Крабшо, он был повсюду известен как Баскет, в силу причин настолько загадочных, что даже сам мистер Крабшо не смог бы толком их объяснить. Что именно означает слово «баскет», никто понятия не имел. Одно лишь было известно доподлинно: звался он Баскет, и прозвище замечательно ему подходило.

– Суть, джентльмены, состоит в следующем, – продолжал мистер Хикс, нимало не смущаясь, едва Чугунный Билли, ворча себе под нос, снова уселся на табурет. – Наблюдательность – качество оченно тонкое, его следует развивать. Как я уже сообщил, старина Хикс в своей области слывет человеком наблюдательным, а это всегда пригодится, уж здесь вы мне поверьте. Так вот, я сделал некое наблюдение, и на мой просвещенный взгляд здесь уместно маленькое пари.

– Ого-го! Пари, – воскликнул Билли. – Я так и знал – на мой просвещенный взгляд, стало быть, – что без денег тут не обойдется!

– И деньги эти скорее всего достанутся старине Хиксу, – заметил мистер Пилчер, сощуриваясь и со спокойной убежденностью кивая в сторону окна.

– Джентльмены…

Но не успел Хикс углубиться в подробности, как из недр кухни раздался властный голос, громкий и пронзительный:

– НУ И КАКОГО ДЬЯВОЛА ТЫ ВЫТВОРЯЕШЬ С ЭТОЙ ТРЕКЛЯТОЙ СКОВОРОДКОЙ? А ТЫ!.. ЭЙ ВЫ, ПРОХИНДЕИ, ВЫ ЧТО, ОБА НИ ЧЕРТА В СТРЯПНЕ НЕ СМЫСЛИТЕ? И НА ЧЕРТА Я ВАС ТУТ ДЕРЖУ ВОТ УЖЕ ДВА ГОДА, СКАЖИТЕ НА МИЛОСТЬ? ПОВАРА, ТОЖЕ МНЕ! БОГОМ КЛЯНУСЬ, ВЫ МЕНЯ В МОГИЛУ СВЕДЕТЕ!

В следующее мгновение в комнату ворвался виновник оглушительного шума – гигант лет около сорока, широкогрудый, с длинными мускулистыми руками, поросшими густым волосом. На нем были белая, жутко измятая хлопчатобумажная рубашка, черный жилет с металлическими пуговицами, белый фартук поверх обтрепанных брюк и кожаные высокие ботинки на пуговицах. На физиономии, широкой, вытянутой и гладкой, точно мрамор, выделялись огромные черные широко распахнутые глазищи и массивный подбородок с синевато-стальным отливом. С верхней губы над широкой щелью рта свисали густые усы, смахивающие на подкову. Черные сальные волосы были расчесаны на пробор, а голова обвязана огненно-красной косынкой.

Эту впечатляющую персону сопровождало юное привиденьице в обличье мальчишки-поваренка, что благоразумно держался в тени здоровяка-трактирщика, стараясь остаться незамеченным.

– НУ И ЧТО У НАС ТУТ ТАКОЕ? – вопросил гигант, оглядывая общую залу и нескольких отдыхающих посетителей. Не получив ответа, он прошествовал к столу у окна и навис над четверкой: его черные глазищи едва не вылезали из орбит, а на лбу пламенела красная косынка. – ДА ЛАДНО, ВАЛЯЙТЕ, ВЫКЛАДЫВАЙТЕ, И ПОКОНЧИМ С ЭТИМ ДЕЛОМ РАЗ И НАВСЕГДА! НУ ЖЕ, ВАШИ ЖАЛОБЫ! ВСЕ ТОЛЬКО И ЗНАЮТ, ЧТО ЖАЛОВАТЬСЯ – Я В ЭТИХ ВАШИХ ЖАЛОБАХ, КАК В ДЕРЬМЕ! ТАК Я СЛУШАЮ, ДЬЯВОЛ ВАС ДЕРИ! У ВАС ВЕЧНО ЧТО-ТО НЕ ТАК. ТАК КАКОГО ЧЕРТА СТРЯСЛОСЬ НА СЕЙ РАЗ?

– Никакого черта на сей раз не стряслось, если не считать того, что ты – дурак набитый, – отозвался Лью Пилчер, невозмутимо размахивая трубкой.

Чугунный Билли одарил трактирщика свирепым взглядом и изобразил хитрую улыбку.

– Жерве Бейлльол, ты не в своем уме, прям как мартовский заяц, и всегда таким был; да ты и сам это отлично знаешь.

– Ага, – подтвердил Баскет с ухмылкой, прячась за высокой кружкой.

– АХ ВОТ КАК! – зашипел хозяин трактира «Клювастая утка». – ВОТ ДО ЧЕГО ДОШЛО, ЗНАЧИТ? СТОЛЬКО ЛЕТ ТРУДИЛСЯ НЕ ПОКЛАДАЯ РУК, В ПОТЕ ТРЕКЛЯТОГО ЛИЦА СВОЕГО, И ВОТ ОНО ДО ЧЕГО ДОШЛО!.. ВЫ ВООБЩЕ СОЗНАЕТЕ, ЧТО ЭТИ ТРЕКЛЯТЫЕ МЕРЗАВЦЫ – ТЕ, ЧТО НАЗЫВАЮТ СЕБЯ ПОВАРАМИ, КЛЯНУСЬ ГОСПОДОМ! – ИЗ КОЖИ ВОН ЛЕЗУТ, ЧТОБЫ ОТРАВИТЬ МОИХ КЛИЕНТОВ, ЧЕРТ ИХ ДЕРИ? Я ИХ ПРИСТРУНИЛ – И ЧТО С ЭТОГО ИМЕЮ? ЧТО Я ИМЕЮ, ЗАЩИЩАЯ ТЕХ, ЧТО НАЗЫВАЮТ СЕБЯ МОИМИ КЛИЕНТАМИ? ВЕРОЛОМСТВО И ПОДЛАЯ ИЗМЕНА – ВОТ КАКОЙ МОНЕТОЙ ПЛАТЯТ БЕЙЛЛЬОЛУ! ДА ЭТИ ТРЕКЛЯТЫЕ КЛИЕНТЫ – КЛИЕНТЫ ВРОДЕ ВАС – САМИ ИЗ КОЖИ ВОН ЛЕЗУТ, ЛИШЬ БЫ ОСКОРБИТЬ БЕЙЛЛЬОЛА И ОПОРОЧИТЬ ЕГО ЗАВЕДЕНИЕ, РАЗГЛАГОЛЬСТВУЯ О ВСЯКИХ ТАМ МАРТОВСКИХ ЗАЙЦАХ. ВОТ ДО ЧЕГО, ЧЕРТ ПОДЕРИ, ДОШЛО?

– Вот до чего, черт подери, дошло, – энергично закивал Билли.

– Друг трактирщик, – взял слово мистер Хикс. Он приветливо улыбался гиганту, изогнув брови и всем своим видом демонстрируя, что намерения у него самые добрые.

Мистер Бейлльол склонился ниже; его лицо, гладкое, точно мрамор, оказалось на одном уровне с красно-кирпичной физиономией мистера Хикса.

– ТАК ЧЕГО ВАМ НАДО? – громко вопросил он, и все сидящие за столом получили, пользуясь выражением хозяина, изрядную дозу треклятой звуковой волны.

– Пари, друг Бейлльол, – откликнулся мистер Хикс, нимало не смутившись. – Оченно маленькое такое пари – совсем пустяковое, вот что старина Хикс предлагает сидящим здесь великодушным джентльменам. Возможно, вам будет небезынтересно выслушать, в чем оно состоит, о достойный трактирщик, а возможно, вы и сами поучаствуете какой-нибудь малостью?

Глаза трактирщика едва не выскочили из орбит. Синевато-стальной подбородок сделался еще синее, а на шее вздулись и вспухли вены.

– ЧТО Я СЛЫШУ – ПАРИ? ВЫ ПАРИ ПРЕДЛАГАЕТЕ? ПАРИ – ЗДЕСЬ, В МОЕМ РЕСПЕКТАБЕЛЬНОМ ЗАВЕДЕНИИ? ЕЩЕ ЧЕГО НЕ ХВАТАЛО!

– Да, предлагаю.

Это чистосердечное признание, похоже, потрясло мистера Бейлльола до глубины души.

– В результате долгих наблюдений за городской жизнью, – продолжал мистер Хикс добродушно, – я подметил некую особенность, касательно которой и предлагаю заключить небольшое пари. И состоит оно в следующем. – Он оперся ладонями о стол. – Ставлю двадцать к десяти, джентльмены, что из следующих же тридцати прохвостов, что пройдут мимо окна, двадцать будут держать по меньшей мере одну руку в карманах брюк или куртки. Более того, ручаюсь вам, что из помянутых тридцати негодяев пятнадцать будут держать обе руки в карманах брюк или куртки. А? Как вам такое пари, джентльмены?

– Ты пьян, – не замедлил с ответом Чугунный Билли.

– Ты рехнулся, – фыркнул мистер Пилчер, снова щурясь на окно.

– Ага, – подал голос Баскет, хотя определить, с которым из двух мнений он соглашается, возможным не представлялось.

– ЧТО ЭТО ЕЩЕ ЗА ПАРИ ТАКОЕ? – яростно взревел мистер Бейлльол. – КАРМАНЫ БРЮК И КУРТОК, ОДНА РУКА ИЛИ ДВЕ… ДА ЧТО ЭТО ЗА ЧЕРТОВО ПАРИ ТАКОЕ? ЧТО ЭТО ЕЩЕ ЗА…

Но от дальнейших комментариев его отвлек внезапный грохот и звон разлетающейся на черепки посуды, донесшийся со стороны кухни.

– ВЯХИРЬ! – рявкнул трактирщик на тщедушного поваренка, забившегося в уголок потемнее. – ВЯХИРЬ! РАЗУЙ ГЛАЗА! ВЫ ТАМ СТРЯПНЕЙ ЗАНЯТЫ ИЛИ ЧЕМ? ЧТО ЭТО ЕЩЕ ЗА ЧЕРТОВА КАТАВАСИЯ? ГОСПОДОМ КЛЯНУСЬ, ПОВАРЯТА, ВЫ МЕНЯ В МОГИЛУ СВЕДЕТЕ! – И он опрометью бросился в кухню следом за мальчишкой, где и продолжал громогласно распекать тех, что, видите ли, смеют называть себя поварами.

– Экий храбрый вояка, – ухмыльнулся мистер Пилчер.

– Ты хочешь сказать, олух, – возразил Чугунный Билли, теребя короткую седоватую бородку. Его глаза отливали стальным блеском, челюсть казалась изваянной из камня, а манеру тихонько хихикать про себя я отлично помню и по сей день.

– В жизни таких дураков не встречал, – молвил мистер Пилчер, лениво наклонив голову.

– Этот каналья – перфекционист, вот в чем его проблема, – сказал мистер Хикс. – Чуть что – сразу заводится.

– Кого волнует! – воскликнул Билли. – В конце концов никто из нас ему не сторож… в служители зверинца мы не годимся! – И он шумно расхохотался.

– Ага. Рассудок к нему вернется не раньше, чем луна семь раз обновится.

– Отличная погодка выдалась, – иронически заметил мистер Пилчер, глядя в окно на унылую улицу.

– Ого-го! Лучше не бывает, – согласился Билли.

– А вот и он, джентльмены, – возвестил мистер Хикс, барабаня костяшками пальцев по столу, чтобы привлечь внимание собеседников. – Вот вам прохвост номер один.

Мимо быстрым шагом прошествовал мрачный джентльмен в черном, высокий и холеный. Четыре пары глаз над крепко сбитым столом бдительно проследили за его перемещением.

– Один карман, – отметил мистер Хикс с сухим смешком.

– Погодка в самый раз для того, чтобы держать руки на холоде, леденя пальцы на западном ветру, – хмыкнул мистер Пилчер.

– Отличный денек он выбрал для своего пари, – проворчал Чугунный Билли, с запозданием осознав эту нехитрую мысль.

– Перчатки, джентльмены, – проговорил мистер Хикс, вытягивая вперед руки с растопыренными пальцами, – всегда, знаете ли, существует такая вещь, как перчатки. Если есть перчатки, карманы ни к чему.

Второй джентльмен, с виду – сельский житель, в брюках, высоких сапогах с отворотами и табачного цвета куртке прошлепал по грязи.

– Два кармана, – отметил мистер Хикс.

Прошел третий джентльмен (два кармана), а за ним и четвертый (один карман). В промежутке между этими двумя явилась молодая женщина в плаще и шляпке, что в одной руке держала зонтик, а в другой – ридикюль, однако мистер Хикс дисквалифицировал ее на том веском основании, что под категорию «прохвоста» она определенно не подпадала. Похоже было, что бодрый владелец брюк в мелкую полосочку одержит решающую победу.

– Надувательство, – проворчал Чугунный Билли. Его стальные глаза обратились на Самсона Хикса, а физиономия искривилась в жуткой гримасе. – Знаю я, как эти дела делаются: небось еще одно поручение от чертовых законников, будь они неладны! Да у него таких поручений – сотни, нет, тысячи, считать – не пересчитать! Вот что значит якшаться с погаными судейскими… с этими паразитами, скопидомами… с этими… с этими… с этими Баджерами и Винчами!

– А скажите, Хикс, – молвил мистер Пилчер, лениво выбивая трубку, – почему они до сих пор прозываются «Баджер и Винч», если Баджера давным-давно нет?

– Вы разве не помните, джентльмены? – отвечал мистер Хикс, словно для любого мыслящего человека все было ясно, как день. – Все из-за жирного прохвоста Винча. Да-да! Неужто вы позабыли, как много лет назад, когда старик Баджер копыта отбросил, жирный прохвост испугался потерять самого богатого клиента во всем Солтхеде – я про Таска, понятное дело. И пообещал скряге, что поступится гордостью и имя «Баджер» оставит. Понимаете, скряга жирному прохвосту не доверял, ведь Винч был всего-то навсего младшим партнером и во главе фирмы отродясь не стоял. И поскольку воскресить старика Баджера жирному прохвосту было не по силам, он вместо того оставил его имя на вывеске. Долговязый гнусный прохвост терпеть не может перемен, понимаете ли, и Винч об этом оченно даже хорошо знает. Да в фирме «Баджер и Винч» от Баджера не больше, чем от коня – в конском щавеле!

– АГА! ЧТО ЭТО У НАС ТУТ ТВОРИТСЯ? – взревел трактирщик, возвращаясь с недавнего кухонного побоища. Черные глазищи обозрели залу – и почти сразу же высмотрели многообещающую жертву. – НУ? НА ЧТО ПЯЛИТЕСЬ, ЧЕРТ ВАС ДЕРИ? ЧЕГО НАДО-ТО, НЕБОСЬ ЕЩЕ ТРЕКЛЯТОГО ГОРЬКОГО ПИВА?

– Если не трудно, сэр, – искательно улыбнулся намеченный кандидат, робкий старичок, что невинно почитывал себе газету, а теперь съежился от страха на табурете, в то время как над ним нависал грозный трактирщик и прямо в лицо ему сияла яркая алая косынка.

– А ТЕПЕРЬ ВАМ НЕБОСЬ ПОНАДОБЯТСЯ ТРЕКЛЯТЫЕ КРЕКЕРЫ И СЫР, НАДО ДУМАТЬ! – рявкнул Бейлльол. – ВЯХИРЬ – ЕЩЕ ГОРЬКОГО ЭТОМУ ПРОХИНДЕЮ!

– Горького – так точно, сэр! – пискнул тщедушный поваренок, вбегая в залу и столь же стремительно уносясь прочь за заказанным напитком.

Трактирщик вновь прошествовал к столику у окна – подбоченившись, с видом весьма надменным.

– ЧТО, ВСЕ ОБ ЗАКЛАД БЬЕМСЯ? ПРЕВРАЩАЕМ МОЕ РЕСПЕКТАБЕЛЬНОЕ ЗАВЕДЕНИЕ В ТРЕКЛЯТЫЙ ИГОРНЫЙ ПРИТОН? ДА ЧЕРТОВЫ МОШЕННИКИ ВРОДЕ ВАС – И ВАС – И ВАС – И ВАС МЕНЯ В МОГИЛУ СВЕДУТ!

– Да вам ли говорить о мошенниках? – парировал мистер Пилчер, лениво ухмыльнувшись. – Говорил горшку один такой здоровенный страхолюдный котелок: уж больно ты черен, дружок!

Все так и покатились от хохота.

– ЭТО ТЫ МЕНЯ НАЗВАЛ ОТПЕТЫМ МОШЕННИКОМ, ЧЕРТ ТЕБЯ ДЕРИ, ЛЬЮ ПИЛЧЕР?

– Отпетым мошенником? – повторил мистер Пилчер. – Ха! «Отпетый мошенник» – для таких, как ты, чересчур громко звучит, Жерве Бейлльол; ты дурень редкий, вот ты кто, черт тебя дери.

От такого оскорбления великана едва не хватил апоплексический удар. Он утратил дар речи, шея побагровела, волосатые руки затряслись от ярости.

– Говоря о мошенниках, джентльмены, – вмешался мистер Хикс, кивком указав на незнакомца в матросских обносках, что, проходя мимо окна, резко остановился и теперь заглядывал внутрь, омерзительно ухмыляясь – зрелище то еще, причем эффект дополняли вислые усы и поблескивающий во рту золотой зуб.

– Никаких карманов! – воскликнул Чугунный Билли, ударяя кулаком по столу.

Словно услышав, незнакомец отступил на несколько шагов и принялся отплясывать матросский хорнпайп, по всей видимости, для собственного удовольствия. В исступленном самозабвении он скакал и прыгал и неуклюже размахивал руками; все это походило скорее на жуткую пародию.

– Господи милосердный! – воскликнул Билли. – Да этот прохвост спятил, прям как вы, хозяин!

Тут мистер Бейлльол, похоже, взял себя в руки и, шагнув к окну, обрушил всю свою ярость на матроса-плясуна.

– ТЫ, ТАМ – А НУ ПОШЕЛ ВОН! – заорал трактирщик, грозя кулаком. А затем, стремительно развернувшись, вздернул подбородок и устремил недовольный взгляд на мистера Хикса и компанию. – НА ЧТО ЭТО ВЫ ЧЕТВЕРО ПЯЛИТЕСЬ? – После чего удалился назад в кухню, где вновь принялся во всеуслышание распекать на все лады поваров и мальчишку Вяхиря.

– Я заметил, джентльмены, что прохвоста по внешности не всегда опознаешь, – промолвил мистер Хикс, качанием головы подчеркивая сей избыток мудрости. – Внешность, скажу я вам, оченно обманчива; полагаться на нее никак нельзя. Самый гнусный прохвост зачастую кажется воплощением респектабельности – из тех, с кем бы вы охотно свели знакомство, – говорю вам это на основании зорких наблюдений.

– Опять он про наблюдения, – протянул мистер Пилчер.

– Вот, к примеру, – продолжал мистер Хикс, – расскажу я вам об одном светском прохвосте, о некоем молодом джентльмене, за которым я наблюдал в течение нескольких недель. Пресловутый молодой человек – никаких имен, джентльмены, никаких имен! – не так давно попросил меня, причем строго конфиденциально, проследить за исполнением некоего поручения. Не вдаваясь в подробности, скажу, что работа была поручена одному моему хорошему знакомому. Однако ж этот бедолага – да, умом он слаб, зато человек надежный – так с делом и не справился. Дважды пытался, по правде говоря, и оба раза – безрезультатно. А старине Хиксу пришлось докладывать некоему молодому человеку о неудачах. Так пресловутый молодой джентльмен, услышав о провале, просто из себя вышел от огорчения. И тут-то все и случилось: его огромные темные глаза как полыхнут жутким желтым светом! Адский огонь, вот как я это называю! Непрост молодой джентльмен, ох как непрост. Снаружи весь из себя модный да богатый, да вот только этот желтый свет ты дважды увидеть не захочешь!

– Желтый свет, тоже мне, – скептически фыркнул Чугунный Билли.

– Говорит, прямо-таки адский, – кивнул мистер Пилчер.

– Ага, – подал голос Баскет.

– Да, но самое худшее – другое, – продолжал мистер Хикс, отмечая, что мимо окна прошествовало несколько дам, а эти существа, как уже было сказано, в систему классификации пари не включались. – Что еще хуже, джентльмены, видел я дом этого молодого человека, причем сам владелец и не подозревал, что старина Хикс рядом. Видите ли, джентльмены, однажды вечером я волею случая стоял у него под окном – не будем уточнять зачем, разумеется, по долгу службы! – а ночь выдалась оченно даже ясная, луна поднялась высоко, и я прокрался к дверям кабинета пресловутого молодого джентльмена – дом-то его находится совсем на отшибе…

– Никаких карманов! – возликовал Чугунный Билли, хлопая себя по бедру.

– Я стоял на длинном балконе под окном его кабинета и заметил, что в тот вечер шторы помянутого окна самую малость разошлись. Нет, старина Хикс вовсе не собирался подглядывать…

– Конечно же, нет! – покачал головой мистер Пилчер.

– И все-таки мне пришлось – исключительно по долгу службы, как я уже говорил, Лью Пилчер. Видите ли, самое забавное здесь то, что Винч – жирный прохвост, так меня допекающий – приставил меня следить за этим самым молодым человеком, который, между прочим, входит в число его клиентов. Да-да! Так что в тот вечер, поскольку невозможно было миновать балконное окно, не заглянув внутрь, старина Хикс задержался там ненадолго и торопиться не стал. И что, как вы думаете, джентльмены, увидел он в окне?

– Два кармана, – отметил мистер Пилчер.

– Никакие не два кармана. Джентльмены, от того, что я там увидел, и у записного храбреца бы поджилки затряслись. Незабываемое было зрелище, джентльмены, такое навсегда в память врезается, прямо вот сюда. – И он многозначительно постучал по виску коренастым указательным пальцем.

– Никаких карманов! – воскликнул Билли, указывая на окно.

– Верно, никаких карманов там не было, джентльмены, – продолжал мистер Хикс. – Пресловутый молодой джентльмен не мог бы похвастаться ни одним карманом. Потому что, видите ли, с нашей последней встречи – ну, когда глаза у него полыхали желтым светом – он преобразился до неузнаваемости. И на сей раз на нем был не бутылочно-зеленый сюртук, к которому он оченно привержен, а длинное пурпурное одеяние, вроде халата, от шеи и до полу, сверху донизу расшитое золотыми звездами и покрытое загадочными, непонятными письменами. Я такого в жизни своей не видел.

– Вроде халата, говоришь? – протянул мистер Пилчер, широко ухмыляясь. – Выходит, джентльмен только что принял ванну, э?

Это мудрое замечание немало повеселило Билли с Баскетом.

– Джентльмены, джентльмены, – укорил мистер Хикс, слегка раздражаясь, – вы не слушаете. Я сказал «одеяние вроде халата», но не халат; скорее роскошное платье, что под стать венценосному монарху. Церемониальное облачение, королевская мантия – из тех, что в исторических книгах прорисованы. Великолепная штука – вся пурпурная, с золотыми звездами и таинственными буквицами. Но, джентльмены, одеяние – это еще не самое худшее.

– Как так нет? – изумился мистер Пилчер.

– Отнюдь нет. Понимаете ли, джентльмены, внимание мое привлекло главным образом не одеяние. Да, мантия была оченно роскошная, но ничего ужасного в ней не заключалось. А вот что ужасало до глубины души, так это его лицо.

– Лицо? – переспросил Чугунный Билли, внезапно заинтересовавшись. – А что не так с его лицом?

– Оно было раскрашено, – ответствовал мистер Хикс, торжественно кивая. – Густо измазано красной краской, да такой яркой, какой вы в жизни своей не видели! Точно живая, горячая кровь! Лоб, нос, щеки, губы, подбородок, уши, шея – все так и сочилось кроваво-алым! Старина Хикс застал его за свершением магического ритуала! Он стоял, протянув перед собою руки, запрокинув голову, закрыв глаза, и с губ его слетали ужасные слова на языке, мне непонятном. Со времен той ночи, джентльмены, старина Хикс делает все возможное, чтобы держаться от пресловутого молодого человека подальше. Никаких имен, джентльмены, никаких имен! Так что, как я сказал, внешность порою оченно даже обманчива!

Его приятели переглянулись и неуютно заерзали.

– Может, у него скарлатина, – предположил Лью Пилчер.

– А это, часом, не был наш полоумный Бейлльол с красной косынкой вокруг головы? – осведомился Билли.

– Не был, – решительно отрезал мистер Хикс.

– А что за порученьице подбросил тебе этот молодой джентльмен? – осведомился мистер Пилчер.

– Бедняга, которого я нанял, старался как мог, я же говорю, да только все равно не справился. У него в деньгах нужда, он беден как церковная мышь, да вот умом слаб, понимаете, так что он попытался – да где там! Так я и объяснил светскому джентльмену – все расписал как есть, и оченно даже убедительно. Вот тогда-то желтый огонь и вспыхнул, а после того, чего я насмотрелся той ночью – это я насчет королевской мантии, и тайных заклятий, и кошмарного, бесовского лица, – я уж к нему и не возвращался и понятия не имею, как там дела обстоят. Надо думать, он приискал на эту работу кого-то еще.

– А кстати, что за работенка-то? – полюбопытствовал Чугунный Билли.

Мистер Хикс опустил взгляд и улыбнулся чуть заметной, хитрой улыбочкой.

– Могу сказать вам только одно, джентльмены: дельце это весьма деликатного и конфиденциального свойства, если вы смекаете, о чем я.

Билли и мистер Пилчер понимающе закивали, а Баскет осушил очередную кружку, и синие его глаза обратились к собеседникам. Затем он скользнул взглядом по решетчатому окну – и вздрогнул. Прочие, заметив это, в свою очередь обернулись в том же направлении и при виде странной фигуры, материализовавшейся за стеклом, отреагировали точно так же.

Помянутая личность была одета в старую коричневую куртку с медными пуговицами и с белым накладным воротничком и темный жилет. Пышные каштановые волосы торчали во все стороны, расходясь множеством лучей – точно пробившееся сквозь тучи солнце. Человек заглядывал в окно то с видом равнодушным и беззаботным, а то – с пытливым вниманием, каковые перемены знаменовались тем, что он щурился, хмурился и нервно покусывал указательный палец.

– Вот вам отменный прохвост, – воскликнул Билл, – и никаких карманов!

– Небось очередной идиот, – протянул мистер Пилчер. – Держу пари, мозгов у него немного.

– Ага, – подтвердил Баскет.

– Право же, джентльмены, – возразил проворный мистер Хикс, вскакивая на ноги, – этот отменный прохвост, к вашему сведению, не кто иной, как мой близкий, мой добрый приятель, мистер Ричард Скрибблер.

– Скрибблер? – переспросил Чугунный Билли, подозрительно сведя брови. – Из фирмы «Баджер и Винч»?

– Именно. – Мистер Хикс замахал клерку, жестом приглашая обойти трактир кругом, пересечь двор и присоединиться к ним в общей зале. Впрочем, смысла этих инструкций мистер Скрибблер так и не воспринял; мистеру Хиксу пришлось выйти на дождь и самолично доставить внутрь своего близкого и доброго приятеля, где тот и был представлен по очереди всем собравшимся. Мистер Скрибблер покивал, поклонился, с очень серьезным видом сдвинул брови, почесал в голове и снова принялся кивать и кланяться, но тут мистер Хикс ухватил его за руку и увел в сторону.

– Нам с мистером Скрибблером надо обсудить некое оченно важное дело, – объяснил мистер Хикс приятелям. – А вы пока трубки набейте и кружки держите наготове.

И он увлек остолбеневшего писца в одну из тесных отдельных комнатушек, примыкающих к общей зале. Едва они миновали дверь кухни, навстречу им ринулся мистер Жерве Бейлльол.

– Друг трактирщик, – проговорил мистер Хикс с самой что ни на есть приветливой улыбкой.

– НУ, ЧТО ВАМ, ПРОХВОСТАМ ТРЕКЛЯТЫМ, НА СЕЙ РАЗ ПОНАДОБИЛОСЬ? – взревел гигант. – НЕБОСЬ УЖИНА ЗАХОТЕЛИ? ВЕЧНО ИМ ВСЕ ВЫНЬ ДА ПОЛОЖЬ! ЧТО, НАДОЕЛО ОБ ЗАКЛАД БИТЬСЯ ДА ТРЕКЛЯТЫЕ ПАРИ ЗАКЛЮЧАТЬ НАСЧЕТ ОДНОГО КАРМАНА, А НЕ ТО ДВУХ? ИЛИ ДЖИН С ГРОГОМ ПО ДУШЕ НЕ ПРИШЛИСЬ, ЧЕРТ ВАС ДЕРИ?

– Собственно говоря, – отвечал Самсон Хикс, – ужин и впрямь требуется. Но не старине Хиксу, нет, а моему доброму другу мистеру Скрибблеру, который только сию минуту переступил порог вашего достойного заведения.

Мистер Бейлльол, впервые заметив вновь пришедшего, хмыкнул, пристально оглядел его с ног до головы и, заложив руки за спину, с важным видом пару раз обошел клерка кругом, сопровождая осмотр невнятным бурчанием себе под нос, – гость его явно позабавил.

– О ЛА, ЛА! ЭТО ЕЩЕ ЧТО ТАКОЕ? – вопросил он наконец. – КОГО ЭТО ТЫ СЮДА ПРИТАЩИЛ? ЧЕРТОВСКИ СМАХИВАЕТ НА ЕЖА, ДЬЯВОЛ ЕГО РАЗДЕРИ!

Мистер Скрибблер затрепетал.

– Трактирщик, вы видите перед собой мистера Ричарда Скрибблера, моего близкого и доброго приятеля, каковой также занимает должность клерка в прославленной фирме «Баджер и Винч». Друг Ричард, это – мистер Жерве Бейлльол, владелец сего заведения и наш гостеприимный хозяин, – учтивейшим тоном проговорил мистер Хикс.

Мистер Скрибблер опасливо вгляделся в лицо трактирщика.

– О, ЛА, ЛА! КАКИЕ ЦЕРЕМОНИИ, ЧЕРТ ВАС ДЕРИ! А САМ ОН ЧТО, ЯЗЫКА ЛИШИЛСЯ, ЗА СЕБЯ СКАЗАТЬ НЕ МОЖЕТ? ВЯХИРЬ! ВЯХИРЬ! – завопил хозяин. – А НУ, ГОТОВЬ ТРЕКЛЯТЫЙ СТОЛИК ДЛЯ ЕЖА!

И он одарил Хикса и мистера Скрибблера мрачным, исполненным триумфального ликования взглядом. Из кухни вылетел поваренок и проводил гостей в отдельную комнатушку, где их уже поджидал угрюмолицый насморочный официант. Выслушав заказ мистера Скрибблера – сформулированный после того как клерк присоветовал ему несколько лакомств, названия которых были неразборчиво нацарапаны мелом на висящей на стене доске, – официант поспешил на кухню за снедью.

– Друг Ричард, – проговорил мистер Хикс, изящно помахивая руками над столом, – старина Хикс изъявляет вам благодарность за то, что вы воспользовались приглашением и навестили его в этом замечательном заведении под названием «Клювастая утка». А как дела в конторе? Вот уже несколько дней как я лишен удовольствия побывать там; в результате небольшой перепалки между жирным прохвостом и вашим покорным слугою, до поры я под тамошним кровом – чужой.

Мистер Скрибблер, к которому вновь вернулась былая беззаботность – теперь, когда кошмарный трактирщик исчез из виду, – пожал плечами, давая, очевидно, понять, что с тех пор, как владелец брюк в полосочку переступал порог сей адвокатской обители в последний раз, ровным счетом ничего интересного там не произошло.

– Вот и славно. А вы, друг Ричард, как сами-то поживаете? Все строчите без устали, с головой ушли в ученые занятия по приказу жирного прохвоста, держу пари. Что ж, зато на проказы времени не остается. А проказы – дело оченно нехорошее, это уж я вам точно говорю.

Подоспел официант, неся заказанный Скрибблером ужин, состоящий из чашки черепахового супа, нескольких ломтей оленины, куска сыра, двух крекеров с пряностями и стакана портера. Расставив все эти сокровища перед изголодавшимся клерком, официант ретировался. А мистер Скрибблер с пылом набросился на еду и вскоре истребил все до крошки, оставив на тарелке лишь один-единственный крекер.

– Теперь, мистер Скрибблер, зачем я вас сюда пригласил… – промолвил мистер Хикс, сухо улыбаясь и поправляя очки с дымчатыми стеклами. – Как я уже сообщил вам в тот день в конторе, у меня к вам одно предложение, небезвыгодное с финансовой точки зрения. А именно: есть потребность в небольшой услуге, и возможность ее оказать я предлагаю не кому иному, как вам, – разумеется, за достойное вознаграждение.

Мистер Скрибблер бодро закивал, откинулся на стуле и с видом беззаботно-равнодушным приготовился выслушать предложение мистера Хикса.

– Помянутая услуга, – продолжал мистер Хикс, запуская руку в карман сюртука, – касается некоего письма – вот оно, здесь, у меня, – которое необходимо вручить лично некоему получателю. – С этими словами Хикс извлек из кармана плоский бумажный квадратик, запечатанный увесистой облаткой. – А я вам, друг Ричард, предлагаю возможность доставить письмо по назначению.

Клерк вопросительно воззрился на мистера Хикса, ткнув большим пальцем в сторону франтоватого владельца брюк в мелкую полосочку.

– Ах, ну да, конечно, друг Ричард, я вас понимаю, – сдержанно хихикнул мистер Хикс. – Вполне естественно, что вы желаете узнать, с какой стати старина Хикс не вручит послание сам. С какой стати он готов пожертвовать оченно даже хорошими деньгами – а деньги и впрямь хорошие, уж будьте уверены, мистер Ричард, – предоставляя другому отнести письмо. Уместный вопрос. Справедливый вопрос. Друг Скрибблер, скажу следующее: если бы старина Хикс доставил письмо сам, это – как бы поточнее выразиться? – ущемило бы интересы писавшего. Да, именно! Ущемило бы интересы писавшего и, возможно, заронило бы ненужные подозрения в сознание получателя – в том, что касается мотивов отправителя. Вы меня понимаете, друг Ричард?

Мистер Скрибблер отлично все понимал.

– Более того, грядет одно крупное, оченно крупное дело – да вы знаете, о чем я – о приведении в исполнение известного вам судебного приговора, каковое поглотит изрядную толику моего времени. Более того, мистер Ричард, зная, как много значат деньги для человека ограниченных финансовых возможностей, вроде вас, только справедливо уступить доставку письма вам. Видите ли, я вам доверяю, друг Ричард. Я знаю вас вот уже два года: вы – малый славный и честный. Засим, то, что автор отдал старине Хиксу, Хикс отдает вам – и письмо, и деньги.

Мистер Скрибблер, чьи сомнения, по всей видимости, благополучно разрешились, выпрямился на стуле и поглядывал весело и выжидающе.

– Так вот, друг Ричард, что автор письма готов предложить за доставку – гляньте-ка!

И мистер Хикс разжал кулак, явив взгляду мерцающую стопку монет, при виде которой глаза клерка изумленно расширились, а губы сложились в форму буквы «О».

– Ну, не мило ли? – улыбнулся мистер Хикс с видом весьма довольным. – Вижу, друг Ричард, что вы берете на себя это поручение.

Мистер Скрибблер с энтузиазмом закивал, и на сем мистер Хикс вручил ему письмо и деньги.

– И знайте, мистер Ричард, что автор письма не особенно торопится насчет доставки, так что вы свободны передать послание, когда вам вздумается. Отправителю дела нет до того, отнесете ли вы письмо завтра, или послезавтра, или два дня спустя. Однако ж, если вы позаботитесь доставить его по адресу, здесь указанному, не позже чем через неделю, так отправителя это оченно даже устроит.

Широко ухмыльнувшись, мистер Скрибблер засунул письмо в карман куртки, а блестящие монеты ссыпал в кошелек.

– Но помните, друг Ричард, – предостерег бодрый владелец брюк в мелкую полосочку, – о старине Хиксе ни слова. Ни слова о нашем разговоре, равно как и о «Клювастой утке», равно как и о том, каким образом к вам попало сегодня это письмо. Вы все уразумели? Ни слова, ни вздоха! Это очень-очень важно. Вам известно только то, что письмо вы нашли у себя в конторе, где оно без дела провалялось недели две или более того, и взяли на себя труд собственноручно отнести его адресату. Вы меня поняли, мистер Ричард? О старине Хиксе – ни слова, ни единого звука, а не то такой скандал поднимется, что только держись!

Мистер Скрибблер энергично потряс головой в знак подтверждения, давая понять, что нет, никогда и ни за что.

В этот самый момент в дверях вновь возник угрюмолицый официант и, убедившись, что мистер Скрибблер благополучно заморил червячка, обратился к мистеру Хиксу:

– Что прикажете подать вам, сэр?

С видом бесконечно довольным мистер Хикс поудобнее расположился на стуле и воззрился на официанта сквозь дымчатые стекла очков.

– Ничего не надо, благодарю вас, – ответствовал он с сухим смешком. – Ровным счетом ничего. Сдается мне, старина Хикс уже получил все, что ему на данный момент нужно.

Глава IX

Что видела Салли

От старого паба на Хайгейт-хилл я возвращаюсь ныне к уединенным окрестностям некоего трактира, укрывшегося в тенистом заливе реки Солт. И что за разительный контраст составляли эти две гостеприимные гавани – «Синий пеликан» и «Клювастая утка», ныне канувшая в лету! «Утка» – строение из закаленного красного кирпича, оплетенное плющом, со створными окошечками в старинном духе, и «Пеликан» с его светлыми оштукатуренными стенами, обрамленными и дополненными скрещенными деревянными балками! «Утка», насквозь продуваемая холодными ветрами на вершине холма, и «Пеликан», обитель тепла и уюта под сенью дерев у реки. Если хозяина «Утки» откровенно презирали, то владелица «Пеликана» вызывала всеобщее восхищение – и, конечно же, никогда бы не показалась на людях с огненно-красной косынкой вокруг головы. И, уж разумеется, если при «Утке» состоял Вяхирь, при «Пеликане» числился Гусик.

Однако было у «Пеликана» нечто такое, чем «Утка» похвастаться не могла – а именно Салли Спринкл.

– А кто такая эта Салли Спринкл? – осведомилась прелестная новая горничная у своей спутницы.

– Да вот она, Салли, – отвечала Мэри Клинч, указывая на миниатюрную фигурку в кресле у огня. – Пойдем я тебя представлю.

Женщины неслышно подошли к очагу. При ближайшем рассмотрении миниатюрная фигурка оказалась хрупкой старушкой: голова ее склонилась на грудь, а волосы походили на снежное крошево.

– Салли? – ласково окликнула ее Мэри, стараясь не испугать. – Как вы сегодня, Салли? Лучше, не правда ли?

Старушка, чья щека покоилась на иссохшей руке, приподняла седую голову. И из-под белоснежных прядей взгляду новой горничной явилось старческое, вполне благодушное личико, покрытое густой сетью морщин, с зелеными глазами, что казались на диво огромными благодаря линзам очков. Целую минуту глаза эти недоуменно разглядывали Мэри, как если бы молодая женщина только что прибыла из самых отдаленных пределов вселенной.

– Салли? Это Мэри Клинч, мисс. Вы же меня отлично знаете! Это я, Мэри, – проговорила старшая горничная «Пеликана», легонько дотрагиваясь до хрупкого выступающего плеча старушки.

– Мэри? – повторила та еле слышно, с трудом двигая губами. Ресницы затрепетали, точно вспугнутые скворцы, взгляд ненадолго задержался в пустоте – и вновь обратился к Мэри. Чело старушки омрачилось, она судорожно вцепилась в подлокотники кресла и взволнованно прошептала: – Ты кто, деточка?

Мэри многозначительно оглянулась на свою новую товарку.

– Это я, Мэри Клинч, мисс, горничная здесь, в «Пеликане». Да вы ж меня знаете, Салли, разве нет?

И снова – непонимающий взгляд. Губы старушки разошлись, язык рассеянно скользнул по плохо подогнанным искусственным зубам. Она всмотрелась в лицо Мэри, отмечая крохотные запавшие глазки, круглые красные щеки, широкие губы, вздернутую пуговицу-нос и словно ища что-нибудь – ну хоть что-нибудь знакомое. Наконец, в лице ее забрезжил слабый свет узнавания.

– Ты – моя мама?

– Нет, мисс, я не ваша мама. Я Мэри, вы же меня помните? Мэри. Мэри Клинч – кто, как не я каждый Божий день застилает вашу кровать и подает горячий чай с булочками? Разве вы меня не узнаете?

– Я уже никого не узнаю, – отвечала Салли. Она поднесла иссохшую руку ко лбу и закрыла глаза, словно мир для нее сделался чересчур сумбурным и беспорядочным.

Ухватив за руку новую товарку, Мэри подвела ее к старушке.

– Салли, я хочу вам кое-кого представить. Это Бриджет, она только что поступила к нам на службу. Теперь вы с ней часто будете видеться.

Во взгляде Салли, обратившемся на золотоволосую Бриджет, снова отразилось недоумение. Разумеется, и здесь она не усмотрела ничего знакомого, и глаза старушки обратились к дальнему окну, озаренному розовым печальным светом осени.

Ныне, здесь, оглядываясь через бездонный провал лет, я вспоминаю Салли Спринкл моего детства. Вспоминаю ее доброту и щедрость: она-то всегда заботилась о других! Помню, как любила она оделять сладостями соседских детишек. И для каждого у нее находились улыбка или смешок, и всегда она излучала счастье. Но в старости ей пришлось несладко: годы изнурили ее, выпили добрую щедрую душу, оставив лишь опустошенную оболочку. Ибо хотя она по-прежнему всем улыбалась, выказывая интерес и приязнь, все это лишь надувательство, низкая ложь, которой способствуют и содействуют огромные глаза за очками – ведь Салли моего рассказа живет в мире, что с нашим собственным связан очень слабо. Если к ней обращаются, она радуется – рефлекторно, ничего не понимая; предоставленная самой себе, она уходит в дремоту, склонив голову на грудь, и дух ее вновь блуждает среди эпизодов и видений прошлого. Она пережила весну, лето и осень; теперь для нее настала зима.

Мэри Клинч отвела товарку к огромной дубовой стойке – тому самому несокрушимому сооружению, стоя за которым хозяйка «Пеликана» всякий вечер оделяла горьким пивом своих восхищенных завсегдатаев. В это самое мгновение Джордж Гусик, усерднейший из мальчиков-слуг, пулей пронесся мимо в хрустящем и свежем белом форменном одеянии, спеша исполнить очередное поручение хозяйки. Снаружи, во дворе, раздавался хриплый рык конюха, а в одной из задних комнат слышался властный голос самой мисс Молл Хонивуд, наставляющей кого-то из подданных.

– Она что, из ума выжила? – сочувственно поинтересовалась Бриджет – разумеется, имея в виду не мисс Молл, а Салли.

– Нет пока, – отвечала Мэри. – Вот только память подводит. Все то, что происходило с ней, когда она еще малюсеньким ребятеночком была, она видит ясно, прям как в зеркале, а вот кто ей завтрак с утра подал – вспомнить не может. Мне говорили, ей уже под девяносто.

– И она каждый день сюда приходит?

– Господи, нет, конечно! Салли сюда не приходит. Салли здесь живет.

– Здесь живет? Ла! Прям в «Пеликане»?

– Так я ж о том и говорю. В малюсенькой задней комнатушке – раньше там кладовка была. Ты ее еще небось и видела? Это угловая комнатка; оттуда чудный вид на деревья, и даже кусочек реки разглядеть можно. Мисс распорядилась обновить ее и покрасить специально для Салли.

– И за пансион она не платит?

– Конечно, нет!

– Ужасно великодушно со стороны мисс Хонивуд!

– Мисс – само великодушие, – гордо объявила Мэри.

– Но почему? Она с Салли Спринкл в родстве?

– Насколько мне известно, нет. Это длинная и запутанная история, но если в двух словах, то вот она. Видишь ли, долгие, долгие годы Салли жила прямо тут, через дорогу, в домике ткача и его жены. Такая любящая была чета! Она им пособляла помаленьку – где приберет, где постирает, и все такое, – а они, значит, ей уголок в своем доме отвели. Много лет назад она кормилась тем, что вышивала шелком шляпки да отделывала их тесьмой, пока у нее зрение не ухудшилось. А потом для ткача с женой настали тяжкие времена. Они не внесли ренту в день квартального платежа; тут-то их из дома и вышвырнули. Подумать только! Такие исправные арендаторы, столько лет здесь прожили! А не посчастливилось людям – и бац, они уж выброшены на улицу, а дом опустошен подчистую, прям как кость, обглоданная голодной собакой!

– Ла, так уж мир устроен, – вздохнула Бриджет.

– Так вот, ткач с женой уехали из Солтхеда и перебрались в село, к родне, как я слышала. А вот Салли пойти было некуда. Мисс ее давно знала и пожалела бедняжку, и протянула ей руку помощи. Но, ах! – ужасно это было, просто ужасно! Скверное дело, скверное. Еще какое скверное-то!

– Это что же?

– Да выселение, что ж еще? От такого и человек в здравом уме разрыдался бы. А все злодей Боб – он-то тут и Расстарался по приказу своего хозяина. Ты Боба знаешь?

– Это которого Боба? – покачала головой Бриджет.

– Гнусного страхолюдину, Найтингейла, с черными кругами вокруг глаз. Отпетый мерзавец, вечно злобится да дуется, прям как его хозяин. И уж кому, как не его хозяину принадлежал тот злосчастный домик; и кто, как не он приказал выкинуть всех жильцов за порог! Прям так и вышвырнул их всех в ночь, а у Салли-то почитай ничего и не было за душой, кроме малюсенького саквояжика с пожитками; так и сидела она там в грязи, и рыдала, и, верно, замерзла бы до смерти, если бы Мисс не увела ее к себе и не предложила ей теплую, уютную комнатку. Вот так Салли Спринкл и поселилась в «Пеликане».

– Она тут с утра до ночи обретается?

– По большей части днем, когда в общей зале поспокойнее. Где-то к полудню она выходит, стук-стук-стук палочкой – и усаживается в кресло. А потом обедает в кухне с поваром и раненько на боковую – еще до того как в «Пеликан» набьются вечерние посетители.

– Сдается мне, о Бобе Найтингейле я слышала, – задумчиво проговорила Бриджет. – Вот только подробностей не помню. Но у меня так и отложилось в голове: скверный он человек.

– Еще какой, особенно когда напьется. А после того как он обошелся с Салли Спринкл, Мисс его в «Пеликан» не допускает. Так и объявила об этом ясно и во всеуслышание: дескать, не хотят его здесь видеть. Как-то раз застала его тут, вот не далее как на прошлой неделе, и велела убираться восвояси. И прохвост убрался как миленький – если уж Мисс разбушевалась, так с ней не поспоришь. Второй такой, как она, в целом свете не сыщешь! А что до его хозяина – того, что приказал выселить ткача с женой и бедняжку Салли, – так его она не только что в «Пеликан» не пускает – можно подумать, он сюда когда-нибудь заглянет! – но даже имя его упоминать в своем заведении запретила.

– А что ж это за имя-то? – полюбопытствовала Бриджет.

Мэри опасливо оглянулась по сторонам, проверяя, нет ли поблизости мисс Молл – все знали, что слух у нее, как у рыси.

– Таск, – сообщила она, понижая голос. – Иосия Таск. Ты его знаешь?

– Старый скряга! – воскликнула Бриджет, щелкнув пальцами. – Ла! Уж кто-кто, а этот негодяй мне знаком! Мистер Иосия Таск! Да в Солтхеде каждая собака эту гнусную пиявку знает!..

– Уж не прозвучало ли в этом достойном заведении некое запретное имя? – раздался за их спинами холодный чопорный голос.

Вспугнутые девы так и подскочили на месте. В дверном проеме за внушительной дубовой стойкой стояла высокая и угловатая владелица «Пеликана»: брови сведены, светлые глаза за стеклами очков хищно сощурены, руки скрещены на груди, причем длинные белые пальцы одной руки выбивают зловещую дробь на локте второй.

Коротко вскрикнув, Мэри Клинч прикрыла рот ладонью, а Бриджет вытянулась по стойке «смирно», не ведая, что ей сулит сие нежданное столкновение с новой работодательницей – равной которой, если верить Мэри, в целом свете не сыщешь.

– Ох! Прошу прощения, мисс; мне страшно жаль, мисс, что я произнесла имя, которое вы велели не произносить… я просто подумала, вы не услышите, – воскликнула Мэри. – Ох нет… я не то хотела сказать, мисс… я пересказывала мисс Бриджет историю бедняжки Салли: о том, как вы спасли ее от смерти на морозе, мисс, когда старый скряга… чье имя здесь не произносится, я знаю… и еще про этого злодея Боба Найтингейла, и как ее вышвырнули в ночь. Ох, простите меня, мисс, простите!

– Понятно, – проговорила мисс Молл самым что ни на есть чопорным тоном, опуская руки и одергивая юбку. – Хорошо же. Бриджет Лик, – проговорила она, обращаясь к своей новообретенной подданной. – Извольте усвоить, что тех двух персон, чьи имена вы только что слышали, здесь видеть не хотят. Извольте также усвоить и то, что имя одной вышеозначенной персоны в моем доме не произносится. И будьте так добры впредь придерживаться этой инструкции. Зарубите себе на носу: в «Пеликане» признают два цвета – черный и белый, и никаких оттенков серого. Что до вас, Мэри Клинч…

– Да, мисс? – воскликнула Мэри, трепеща.

– Выньте пальцы изо рта, милочка, и нюни не распускайте.

– Да, мисс! – облегченно выдохнула Мэри, роняя руки.

– Теперь о вас, Бриджет, – проговорила мисс Хонивуд, – добро пожаловать в «Пеликан». Мы здесь – одна большая счастливая семья. Вы пришли к нам с превосходными рекомендациями, и у меня нет ни малейшего сомнения в том, что работа в «Пеликане» придется вам куда больше по душе. В конце концов у заурядной поденщицы в стесненных обстоятельствах положение незавидное.

– Это так, мисс, – кивнула Бриджет.

– Учитывая, что сегодня – ваш первый день в услужении, мы посмотрим сквозь пальцы на ваш проступок в отношении имени, которое в моем доме не произносится. Что до вас, Мэри Клинч…

– Да, мисс? – вскрикнула Мэри, вновь затрепетав.

Мисс Молл выдержала долгую, зловещую паузу вящего эффекта ради и наконец обронила:

– Возвращайтесь к своим обязанностям.

– Да, мисс! – выдохнула Мэри, мгновенно успокаиваясь.

Владелица заведения справилась с часами.

– Уже почти пять. Мэри, вы с Бриджет поможете Салли дойти до кухни в обычное для нее время.

– Всенепременно, мисс!

На сем мисс Хонивуд, одарив дев прощальным кивком, исчезла за стойкой.

С глубочайшим облегчением Мэри и ее товарка вновь поспешили к Салли Спринкл, что словно бы парила на грани вымысла и реальности, то погружаясь в дрему, то вновь пробуждаясь к жизни.

– Салли, вам что-нибудь нужно? – спросила Мэри.

Старушка озадаченно вскинула глаза и сосредоточенно уставилась на собеседницу, словно изо всех сил пытаясь осмыслить вопрос. Но вот, как много раз до этого, чело ее разгладилось, улыбка угасла, а глаза, что казались такими огромными благодаря очкам, вновь обратились к окну, за которым мягко сияла осень.

– До чего снаружи свежо – там, никак, туман? – полюбопытствовала она и в следующий миг уже блуждала в вымышленном мире тумана, ею же созданного. – С деревьев облетает листва… как печально… ох, где же моя любимая старая груша? – вот только что была здесь, рядом с каретным сараем… а вот и луна… Ох, да это, кажется, и не луна вовсе… в глазах темнеет… чу, вы слышите? Кто-то пришел… стучится в садовую калитку, просит впустить…

– Салли, да никого там нет, – нахмурилась Мэри. – И никакой садовой калитки в «Пеликане» не водится.

– А вы знаете, что я сама родилась и выросла в Ричфорде? Да-да. Добрый старый Ричфорд! Я – коренная уроженка Ричфорда, правда-правда. А вы знаете, что в следующую субботу мне семнадцать исполнится? – Она испытывающе воззрилась на Бриджет, словно впервые разглядев девушку со всей отчетливостью. – Ты кто, деточка? Ты – моя мама?

– Нет, мисс, – отвечала служанка, зарумянившись. – Меня зовут Бриджет, я – новая горничная.

– Понятно, – протянула старушка, рассеянно разглядывая свои хрупкие, иссохшие, сложенные на коленях руки – Джейми будет просто счастлив с вами познакомиться. Он скоро придет, знаете ли. Заглянет меня навестить.

– А кто такой Джейми?

Ответа на этот вопрос так и не последовало. Бриджет оглянулась в поисках Мэри Клинч, но та отошла к коврику перед камином, где деловито вылизывал лапы орехово-полосатый кот. Подхватив кота, Мэри осторожно посадила его на колени к Салли; а тот, повозившись и поерзав немного и пару раз требовательно мяукнув, устроился поудобнее и возобновил омовение.

– Ну вот, Салли, к вам малыш Мускат, – проговорила Мэри.

Старушка улыбнулась, отчего по всему лицу ее разбежались морщинки. Одной рукой она принялась поглаживать кота по голове – неспешно, методично, медлительными движениями. Малыш Мускат прикрыл глаза и сей же миг блаженно замурлыкал.

– Видишь? – шепнула Мэри. – Этот котик даже у Мисс не мурлыкает. Салли малюточку просто обожает. А сам Мускат привязался только к ней и ни к кому больше.

– Ла, какой красавец! – восхищенно похвалила Бриджет.

Горничные смотрели, как Салли гладит кота – гладит, милует, надраивает, точно задалась целью отполировать до блеска потемневшую дверную ручку, – неумолчно бормоча что-то себе под нос, так тихо и невнятно, что понимал ее, кажется, один только кот. Довольный и благодушный, Мускат принимал знаки внимания Салли с царственной безмятежностью сфинкса.

– А кто такой Джейми?

И снова ответа на свой вопрос Бриджет не получила: на сей раз из кухни пулей вылетел Джордж Гусик с переброшенным через плечо полотенцем. Салли подняла голову, глянула мальчишке в лицо – тот как раз проносился мимо. В первый момент старушка никак не отреагировала; затем, опознав слугу, показала ему язык. И, даже находясь при исполнении служебных обязанностей, старательный Джордж тем не менее выкроил секунду-другую, чтобы отплатить любезностью за любезность.

– Ла! – воскликнула Бриджет. – Вы такое когда-нибудь видели?

– Каждый день вижу, – рассмеялась Мэри Клинч. – Салли и Джордж друг с другом не ладят. Салли утверждает, будто он вечно строит ей рожи, ну и платит ему той же монетой. А Джордж – ни сном ни духом; просто он вечно занят, носится туда-сюда, как оглашенный. Это все ее воображение. Нет, Салли из ума пока еще не выжила, просто не любит мальчишку. Думаю, она ему завидует: он-то молоденький, прыгает себе, точно воробушек, а ей уж под девяносто, каждый шаг с трудом дается. Кроме того, ей не по душе его имя.

– Гусик? И впрямь фамилия необычная.

– Нет, не Гусик. Джордж.

– А чем ей не показалось имя Джордж?

– Не знаю. Мисс считает, что оно, возможно, напоминает Салли о ком-то, кого она терпеть не может, вот только Салли позабыла, кто это. В конце концов ей уже под девяносто.

– А кто такой Джейми?

В ответ Мэри кивнула в сторону Салли. Закончив полировать кошачий затылок, старушка извлекла из-под платья крохотный предмет – овальный медальон шагреневой кожи, с золотым замочком и весьма потертый. Тихо щелкнув, медальон открылся; внутри Бриджет различила два миниатюрных портрета: молодого человека и девушки.

– Просто жуть какая жалостная история, – проговорила Мэри, охотно приступая к рассказу. – Этот Джейми ухаживал за Салли, когда она еще девушкой жила в Ричфорде крупном городе на востоке. Он ее замуж звал. А перед самой свадьбой исчез – пропал, как в воду канул, и больше его никто не видел. Для Салли просто мир перевернулся. Ни тебе писем, ни даже записки – чтоб хоть знать, куда он подевался. С тех пор она ничего о нем и не слышала. Вон смотри! Видишь, портреты разглядывает? Она никого к медальону и близко не подпускает, но Мисс – а второй такой, как Мисс в целом свете не сыщешь! – вроде бы докопалась до истины. Она думает, этот молодой паренек – Джейми, а девушка – сама Салли.

– Ла! – воскликнула Бриджет, выразительно вздохнув. – Она так замуж и не вышла?

– Нет. Переехала, понимаешь ли, из Ричфорда в Солтхед, к сестре – решила начать новую жизнь. Но сестра умерла, а потом и их родители умерли, и Салли осталась одна-одинешенька. И все эти годы она ждет возвращения Джейми; она уверена, что жених к ней приедет. Почти каждый день поминает, что он вот-вот, дескать, будет здесь. Бедняжка не сознает, сколько времени прошло – ей уж под девяносто – и что парень ее, куда бы уж он там ни делся, давно обратился в прах и тлен.

Бриджет промокнула глаза платком.

– Как трагично, – всхлипнула она. – Смотри… смотри, она разговаривает с портретом!

И Бриджет не ошиблась. Губы Салли двигались, словно она беседовала с поблекшим изображением молодого джентльмена. Вот она поднесла медальон к губам – и поцеловала портрет.

– Старушка никого к медальону не подпускает, – продолжала Мэри. – Это ее тайное сокровище. Всегда его при себе держит. Ночью кладет у кровати, а днем с себя не снимает. Кстати, вот хорошо, что вспомнила, Мисс просила тебя предупредить: есть тут один такой тип, за которым надо бы приглядывать. Зовут его Джек Хиллтоп. Он сюда вечерами частенько заходит. Такого ни с кем не спутаешь – все лицо в пятнах, точно оспой изрыто. Мисс ему не доверяет. Недели этак две назад он попытался стянуть старушкин медальон – ну и буча разыгралась, право слово! Он пришел пораньше, с конюхом потолковал о том о сем. Дождался, чтобы Салли одна осталась, и прокрался в залу. Думал, старушка дремлет – тихонько зашел сзади и попытался снять медальон. Да только не спала она; как только поняла, что происходит – то-то визг и крик поднялся, хоть уши затыкай! Надо отдать ей должное, в медальон она вцепилась мертвой хваткой! А тут на шум прибежали Джордж и Мисс; и плохо же мистеру Джеку Хиллтопу пришлось!

– И что, его по-прежнему пускают в «Пеликан»?

– Да он объяснил Мисс, что всего лишь хотел рассмотреть портретики: показалось, дескать, что парень на картинке ему знаком. Сказал, что красть и не думал. Побрякушка ни малейшей ценности не представляет, сама видишь; зачем на нее покушаться – непонятно. Мисс его рассказу верит – до поры, до времени, но некие подозрения у нее таки зародились. А я вам скажу, что этот тип и соврет – недорого возьмет. Так что как увидишь жуликоватого типа с рябой рожей, ты с него глаз не спускай – особенно ежели заявится в неурочный час.

Тем временем Салли уже убрала медальон и начала понемногу задремывать. Мэри и Бриджет негромко беседовали между собой, когда входная дверь распахнулась и в трактир вальяжной походкой вошел джентльмен средних лет, невысокий, с мягкой русой бородкой, русоволосый и кареглазый. Из-под его щегольского серого пальто проглядывали темный бархатный сюртук и вишневый жилет. В одной затянутой в перчатку руке он сжимал небольшой медицинский чемоданчик, в другой – трубку, каковую и покуривал с видом весьма залихватским.

– Приветствую, господа, всех приветствую, – поздоровался гость, неспешно шагая через зал. – Свежо нынче в городе, весьма свежо! Снег, правда, не идет еще, но ждать уже недолго. Траурный отсвет в небе подсказывает мне, что зима не за горами.

– День добрый, доктор Дэмп, – отозвалась Мэри Клинч и в свой черед представила гостя Бриджет, каковую тот приветствовал профессиональным наклоном головы.

– Ну-с, как наше здоровьечко, мисс Спринкл? – осведомился доктор, сосредоточив внимание на Салли. Старушка подняла глаза.

– Добрый вечер, доктор Дженкинс. Ох, что-то мне сегодня недужится. Совсем я расхворалась, доктор Дженкинс.

– Будет вам, будет. Не стоит преувеличивать. Вы просто-таки лучитесь здоровьем!

– Доктор Дженкинс? – шепнула Бриджет своей товарке. – С какой стати она зовет его доктором Дженкинсом?

– Да потому, – подсказал доктор Дэмп «в сторону», – что принимает меня за того выдающегося врача, который пользовал ее семью в дни ее детства в Ричфорде. Жалость какая! Ричфорд – ну, да вы знаете! – некогда гордый, процветающий город на востоке ныне совсем пришел в упадок.

И доктор Дэмп приступил к осмотру пациентки: снял с нее очки, заглянул в глаза, изучил иссохшие руки, пощупал пульс. В течение всей процедуры малыш Мускат так и сидел у Салли на коленях, принюхиваясь и критически поглядывая на высокоученого лекаря.

– А вы моего Джейми, часом, не встречали? – осведомилась старушка. – Он ведь в Ричфорде живет. Такой весь из себя щеголь, и красавец, и денег куры не клюют.

– Встречал, а то как же, – весело подтвердил доктор. – И вот так ему и сказал: «Джейми, мальчик мой, ну и счастливчик же вы!»

Старушка рассмеялась.

– Он вот-вот будет здесь, знаете ли. Он же помнит, что я его жду. Наверняка у него были причины уехать. Но он вернется, непременно вернется.

– И то-то веселый праздник устроим мы в честь его приезда! – заверил доктор Дэмп, исподтишка подмигивая Мэри с Бриджет. – Что ж, мисс Спринкл, вижу, пульс у вас полный и быстрый, прямо как у чистокровного скакуна. Глаза ясные; ни следов желтухи. Право, вы еще нас всех переживете.

Взгляд Салли упал на морщинистую кисть – доктор удерживал ее в своей руке, считая пульс, – и лицо старушки омрачилось. Внимательно и завороженно разглядывала она эту кисть: испещренную морщинами, прозрачную кожу, искривленные пальцы, распухшие суставы. А затем произвела столь же подробный осмотр второй руки.

– Ох, доктор Дженкинс, доктор Дженкинс, это же не мои руки! Ведь быть такого не может! Эти руки принадлежат не мне! Но кому же, кому?

– Руки ваши, мисс Спринкл, я вас уверяю. А чьи ж они?

– Ох, даже не знаю. Не знаю. Доктор Дженкинс, а может, это руки моей мамы?

Доктор, видя, что за направление принимает разговор – ведь он беседовал со старушкой далеко не в первый раз, – подхватил с пола медицинский чемоданчик.

– Послушайте, я готов засвидетельствовать, что ваше здоровье в полном порядке, мисс Спринкл. Скажу больше: вам самое время поужинать. Полагаю, эти две юные леди охотно проводят вас в кухню. Что до вашего лечащего врача, так он не отказался бы от пинты горького.

– Пойдемте, Салли, – проговорила Мэри Клинч. Она осторожно помогла старушке подняться с кресла; Мускат, довольно мяукнув, спрыгнул на пол. – Вот ваша палочка. Пойдемте же, доктор верно говорит. Думаю, кухарка уже накрыла вам ужин.

– Увидите Джейми, доктор, попросите его приехать как можно скорее, – чуть слышно прошептала через плечо Салли, пока Мэри с Бриджет вели ее к кухне. Там обнаружилась повариха – сущая медведица с виду, в громадном завитом парике и с воспаленным лицом, но при этом добрейшая из женщин. Ее стараниями ужин и впрямь уже поджидал старушку на столе. Обнаружилась там и владелица «Пеликана», бдительно надзирающая за организацией вечернего обслуживания, равно как и старательный Джордж Гусик, однако на сей раз старушке не пришлось «одаривать» его очередной гримасой – мальчишка выбежал в противоположную дверь, едва та вошла.

Когда погасли бледные сумерки, в трактире появились первые из вечерних завсегдатаев мисс Хонивуд. У массивной дубовой стойки их, как обычно, ждал радушный прием. Раскурив трубки, наполнив до краев стаканы, все гости до единого вскоре готовы были скоротать ночную вахту в доброй компании, за непринужденным разговором и дружеским общением – ведь именно этим и славился «Пеликан». Окажись вы там, вы бы непременно заметили среди бражников и мистера Джона Стингера, аптекаря, и грубовато-добродушного штукатура мистера Дональда Томпсона, – обоим я обязан живым и подробным рассказом о беспорядках, происшедших той ночью. Разглядели бы вы и возчика Генри Даффа, и слесаря Джорджа Старки, и миссис Старки, и, конечно же, преподобного мистера Сэмюэля Нэша, настоятеля церкви святого Барнакла.

Бессобытийное начало вечера теряется в прошлом. Почтенная мисс Хонивуд, утвердившись за стойкой, добросовестно цедила прельстительный темный нектар из пивного насоса. Она как раз наливала порцию для священника, когда к ней подоспела встревоженная Мэри Клинч.

– Прошу прощения, мисс… но… это Салли, мисс. Она вроде как с кровати упала. Я… я боюсь, она ушиблась. Вы не могли бы поскорее пойти к ней, мисс? И если доктор Дэмп еще здесь…

Хозяйка заведения коротко кивнула. Она обвела взглядом залу в поисках доктора и углядела знакомую фигуру – доктор, вальяжно откинувшись на стуле, вел неспешную беседу с двумя-тремя завсегдатаями. Мисс Хонивуд обогнула стойку, призвав себе на замену одного из челядинцев рангом пониже, и устремилась к его столику. Извинившись за то, что помешала, она вкратце обрисовала ситуацию. Врач незамедлительно отложил трубку, отставил стакан и поспешил за хозяйкой, а вслед за ними – и священник.

Они миновали узкий коридор, уводящий в глубь дома. Дверь угловой комнаты стояла открытой. Салли сидела на полу, привалившись спиной к кровати, и затуманенным взглядом смотрела в стену. Бриджет Лик, опустившись на колени рядом с ней, изо всех сил пыталась привести старушку в чувство.

– Похоже, она потеряла сознание, – выговорила Бриджет.

– Или пыталась встать с кровати, мисс, и поскользнулась на полу, – предположила Мэри Клинч.

Быстрый осмотр показал, что серьезных повреждений нет, хотя на голове и руке Салли красовалось несколько царапин. Сама Салли ничего объяснить не могла. Она отрешенно глядела прямо перед собой, точно всматриваясь в длинный туннель.

– Надо думать, она задремала, а проснувшись, решила, что уже утро, – молвила Мэри. – Стала вставать с постели – и упала.

– Чушь, Мэри Клинч, – чопорно оборвала ее мисс Хонивуд. – У Салли со сном все в порядке. Среди ночи она никогда не просыпается.

Оглядевшись по сторонам, Бриджет приметила на полу медальон шагреневой кожи и хотела уже было поднять его, как Салли разом очнулась. Иссохшие пальцы потянулись к безделушке – и сомкнулись на ней.

– Бедный мой Джейми, – прошептала она и трясущейся рукой прижала медальон к груди.

Задумчиво хмурясь, доктор отошел к двери.

– Послушайте, – произнес он, оглаживая бородку. – С ней вроде бы все в порядке, если не считать двух-трех царапин. И еще это странное выражение на лице. Я склонен думать, что она и впрямь с кровати упала – неудачно повернулась, или, может, дурной сон привиделся. Со мной, по чести говоря, то и дело такое приключается – ну, то есть я имею в виду ночные кошмары, а не падения с кровати. Помогите-ка мне, давайте уложим ее обратно.

Очень осторожно они подняли старушку с пола, перенесли на постель и накрыли одеялами. Салли словно ничего не замечала: она лежала недвижно, опустив голову на подушку и глядя в потолок.

В дверях мелькнули румяные щеки и большие хлопающие уши Джорджа Гусика. За его спиной у косяка маячили любопытные физиономии Джона Стингера и Дональда Томпсона.

– Что стряслось-то? – поинтересовался мальчик-слуга. – Со старушкой, никак, припадок приключился?

– Никаких припадков, Джордж Гусик, – сурово ответствовала мисс Хонивуд. – Доктор полагает, что Салли с кровати упала. Никаких повреждений нет; она поправится.

– Я слышал, она с кем-то болтала, – сообщил Джордж. – А кто с ней был-то?

– Что это ты имеешь в виду? – осведомился доктор.

– Да, что это ты имеешь в виду, Джордж? – призвала его к ответу мисс Молл.

– Ну, понимаете, мисс, – отвечал Джордж не без робости, опасаясь за свои уши, – пару раз, совсем вот недавно, как я пробегал то туда, то сюда, у входа в коридор – а я ведь то и дело там оказываюсь, – я слышал, как старая леди что-то говорит. Дверь была прикрыта, и что там внутри, я не видел, но уверен: с ней кто-то был.

– Видимо, во сне разговаривает, – предположил доктор.

– Не сочтите за дерзость, доктор Дэмп, но вряд ли, – возразил Джордж. – Она вроде как беседовала с кем-то.

– А этот второй голос ты слышал?

– Нет, вовсе нет. Старая леди о чем-то спрашивала. А с какой бы стати ей вопросы задавать, вы мне вот что скажите, если отвечать на них некому?

– Так что ж? Был там кто-нибудь? – осведомилась мисс Молл, оглядывая собравшихся.

Но не успел никто и слова сказать, как с губ Салли сорвался горестный стон.

– Ох… ох… только не говорите моей маме, – взмолилась она. На глазах у нее выступили слезы. – Не говорите моей маме… пожалуйста…

– Ну же, будет, будет вам, – встревожилась мисс Хонивуд, при виде горя Салли временно забывая о чопорности. – Не волнуйтесь. Никто в «Пеликане» вашей матушке ни словечка не скажет, Салли, уж будьте уверены.

– Ох… я совсем стара, – воскликнула Салли. – Где я? Это моя комната? А где ж мои зубы? Мысли мешаются. Я… я словно сама не своя. Уж и не знаю, кто я.

– Вы – Салли, – проговорил добросердечный священник, выступая вперед и беря ее за руку. – Мисс Салли Спринкл из «Синего пеликана».

– «Пеликан»? Спринкл? Уж и не знаю… ох! – воскликнула Салли уже совсем иным тоном, приподнимаясь на локтях. – А где мой постреленок?

– Это еще кто? – переспросила Мэри Клинч, озадаченно хмурясь. – Салли, вы о ком?

– Да мой постреленок – куда ж он удрал-то? С ним так весело!

– О чем она, мисс? Что еще за постреленок?

– Салли, – промолвила мисс Хонивуд, – вас кто-то навещает? Кто такой этот ваш постреленок?

– Да я все про этого бедного крошку, – улыбнулась Салли. – Про того бедняжку, что ко мне, бывало, заглядывает. По ночам приходит.

На всех лицах отразилось недоумение – на всех, кроме как у Салли. Старушка просто-таки лучилась радостью.

– Я ж говорю, она с кем-то болтает! – выпалил Джордж Гусик.

– Этот мой постреленок такой уж славный мальчуган, – бессвязно тараторила Салли. – Но всегда грустный. Что-то его гнетет, я знаю. Нужно, чтобы кто-то его подбодрил и утешил! Вот я и пыталась, понимаете… Ох! – Старушка снова забеспокоилась, словно в голову ей пришла некая тревожная мысль. – Я, кажется, припоминаю… Он стоял вон там, у двери, – искривленный палец указал в направлении Джорджа Гусика, – мне так хотелось встать с постели и подойти к нему. Бедный паренек… такой печальный! И тут, на моих глазах, его ручонки сложились в кулаки, глаза жутко вспыхнули, он на меня оскалился… А потом лицо у него позеленело, а голова и вовсе растаяла. До чего жуткое было зрелище… такое жуткое… я так испугалась… верно, с кровати упала… а теперь мой бедный постреленок возьми да исчезни! Ох, мне так жаль, так жаль… пожалуйста, только маме не говорите…

Предоставляю вашему воображению домыслить, что за эффект произвела эта речь на слушателей.

– Ночной кошмар, – заключил священник, оглядываясь на своих спутников. – Чему еще и быть, как не ночному кошмару?

– Старая леди с катушек съехала, – доверительно сообщил Джордж мистеру Стингеру и мистеру Томпсону.

– Послушайте, – проговорил доктор Дэмп, – а как выглядел этот паренек? Вы не могли бы его описать?

– Да просто мальчишка… мой маленький постреленок… хотя приходил-то он ко мне раза три-четыре, не больше, – отвечала Салли. – У него роскошные рыжие кудри, и глаза такие чудесные, такие печальные глаза. Ну, конечно, это все было до того, как лицо у него позеленело, а голова растаяла. Жаль его – он, видите ли, хромоножка…

– Хромой? Салли, он хромает? – резко вмешалась мисс Хонивуд.

И одарила чопорным взором Мэри Клинч, которая при словах Салли заметно разволновалась. Хозяйка и служанка переглянулись – точно разделяли некую тайну и благодаря этому знанию заранее могли предсказать, что именно сообщит старуха.

– Да с ножкой у него неладно, – пояснила Салли. – Левая нога у него усохла – ее паралич разбил, – вот и не действует. Думаю, поэтому он такой грустный. Бедный малыш! Ох… до чего ж я устала… совсем расхворалась я сегодня.

Владелица «Пеликана» не сразу нашлась что ответить.

Вопреки обыкновению, она стояла, погруженная в мысли, целиком уйдя в созерцание неких отдаленных горизонтов.

Мэри Клинч, напротив, в лучших своих традициях, уже нацелилась проглотить собственные пальцы. Синеглазая Бриджет в замешательстве наблюдала за ними обеими, а доктор Дэмп, пытаясь снять напряжение, произнес, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Господи милосердный, да ведь никаких мальчиков в этом доме и в помине нет, – и, обернувшись к мисс Хонивуд, уточнил: – Не так ли?

– Вот уже много, много лет, как нет, – покачала головой мисс Молл.

– Старая леди совсем сбрендила, – авторитетно объявил Джордж Гусик. – Что еще за чушь насчет ребятенка? Никаких таких детей в «Пеликане» нет. – Здесь юный Джордж расправил плечи, изображая из себя человека бывалого и зрелого, чтобы никто, не дай Боже, не принял его за одного из вышеупомянутых малолеток.

– Сдается мне, – проговорила мисс Хонивуд, вновь обретая всю свою чопорность и угловатость и, следовательно, становясь самой собой. – Сдается мне, вам, Джордж Гусик, самое время вернуться к своим обязанностям. Будьте так добры, позаботьтесь о наших добрых друзьях в общей зале.

– Да, мисс, – вздохнул Джордж. Уходить с места событий ему отчаянно не хотелось, но, вспомнив о подвергающихся опасности ушах, он покорился неизбежному.

– Послушайте, – нетерпеливо бросил доктор Дэмп, – тут что-то нечисто, и я хочу понять в чем дело. Так есть в доме мальчик или нет?

– Никаких мальчиков тут не живет, – отвечала мисс Хонивуд. – Сейчас по крайней мере.

Нимало не удовлетворенный ответом, доктор перевел взгляд на Мэри Клинч, которая кусала пальцы с видом настолько перепуганным, насколько сие допустимо для старшей горничной. Доктор оглянулся на Бриджет, затем на Салли, что уже погрузилась в дрему, а затем на священника, чье встревоженное лицо наводило на мысль о том, что эту жилу, пожалуй, стоит разрабатывать.

– Святой отец? Вы всегда – сущий кладезь информации. Тут какая-то тайна?

Мистер Нэш искоса глянул на мисс Хонивуд и осторожно проговорил:

– Судя по описанию, очень похоже на сынишку Лосонов.

– А это еще кто такой?

– Рыжий мальчик-хромоножка, что жил некогда в этом доме. Видите ли, «Пеликан» принадлежал его родителям – давным-давно это был частный особняк. Отец был пивоваром, с большими родственными связями по всему Солтхеду.

– Частный особняк? – поднял брови доктор Дэмп. – Сколько я себя помню, здесь – «Синий пеликан»; то есть по меньшей мере лет сорок.

– Да-да, вы правы.

Явная сдержанность священника еще пуще раздразнила любопытство высокоученого целителя.

– А что ж мальчик? Сынишка Лосонов?

– Он жил в этой самой комнате, – проговорила мисс Хонивуд. Ее светлые глаза задумчиво скользнули по уютной, скромно обставленной комнатушке. – С тех пор небось лет восемьдесят минуло.

– И что же?

– В этой самой комнате он и умер – от лихорадки, родители так и не оправились от удара. Он, видите ли, был единственным ребенком, и другого не предвиделось. Долгие годы они ничего в комнате не меняли, все сохраняли как есть, словно мальчик по-прежнему в ней живет. Более того, твердили, что он и не умирал вовсе. Весь приход считал их сумасшедшими. А когда дом продали, комнатку стали использовать под кладовку. Так оно и было вплоть до нынешнего времени, пока в ней не поселилась Салли.

В ответ доктор вновь изогнул брови.

– Но ведь наверняка Салли обо всем этом знает… вот ей и приснилось что-то знакомое.

– Крайне маловероятно, – отрезала мисс Молл. – Сейчас эту историю почитай что никто и не помнит. Священник – а он, как вы знаете, что-то вроде местного антиквария, – Мэри Клинч, которой я сама как-то раз по неосторожности проболталась, и, конечно же, я – вот, пожалуй, все, кто знал про хромоножку вплоть до сегодняшнего вечера. Насколько мне известно, Салли про малыша Лосона отродясь не слыхивала. Она перебралась в Солтхед уже после смерти мальчика и на моей памяти ни разу о нем не упоминала.

Наступила долгая пауза. Вот вам, пожалуйста, свеженький материал для коллеги Тайтуса Тиггза, думал про себя доктор. До сих пор в этом заведении злоупотребляли скорее спиртом, нежели спиритизмом – особливо в непосредственной близости от массивной дубовой стойки в общей зале. Доктор перевел глаза с мисс Молл, что стояла, скрестив руки на груди, невозмутимо глядя перед собой, на священника, затем на перепуганную Мэри и под конец – на Салли, что мирно похрапывала в постели. На секунду-другую уставился в пол, а затем с достоинством откашлялся, как это водится у медиков.

– Воистину экстраординарное происшествие, – проговорил он. – Ни за что бы не поверил, что такое возможно, если бы не некоторые сопутствующие обстоятельства. Помните молодого мистера Райма, помните его безумную повесть и его реакцию на мускусную дыню. Боюсь, мисс Хонивуд, ситуация требует тщательного и всестороннего обдумывания, чему немало поспособствовал бы стаканчик вашего лучшего пива. Святой отец, вы ко мне не присоединитесь? Если бы только припомнить, где я оставил трубку…

– Я бы попросил два стаканчика, – молвил священник.

Глава X

Зверей уводят на юг

«Большому кораблю – большое плавание», – гласит пословица. А для большого начинания и человек потребен большой.

Но при отсутствии последнего сойдет и проворный коротышка в брюках в мелкую полосочку. Впрочем, помянутый проворный коротышка, что, настегивая коня, преодолевал широкий склон между двумя поросшими вереском холмами, ни о чем таком не задумывался. Воистину, подобная мысль вовеки не закралась бы ему в голову, ибо мистер Самсон Хикс, невзирая на свой рост (точнее отсутствие такового), считал себя по определению большим человеком. Рассмотренное, так сказать, через призму дымчатых очков его интеллекта, это понятие для мистера Хикса подразумевало человека значимого и способного, человека, обладающего обширным жизненным опытом, человека, знающего мир, признанного лидера, человека, которому можно доверить любое дело, – словом, всестороннее, исчерпывающее описание самого мистера Самсона Хикса, идеального кандидата для серьезного начинания.

Предполагая, разумеется, что у человека, которому можно доверить любое дело, есть достаточно времени на то, чтобы все исполнить как должно. Здесь-то и заключался ключевой аспект проблемы – время. Ибо с момента последних препирательств между мистером Хиксом и его облысевшим повелителем, времени у щеголеватого джентльмена в брюках в тонкую полосочку было не занимать. Чему, оглядываясь назад, оставалось только радоваться, ибо серьезное начинание неминуемо должно было поглотить, пользуясь выражением самого Самсона Хикса, изрядную толику его времени.

На миссию свою он отправился не один. Мистер Самсон Хикс и его конь – костлявый, взлохмаченный гунтер с белым чулком на одной ноге – составляли лишь авангард отряда. Позади трусила вторая лошадь, гнедая, неся на себе всадника с грубыми чертами лица, чьи глаза отливали сталью, а челюсть казалась изваянной из камня. Он настороженно озирался по сторонам, а у пояса его отчетливо вырисовывались сабля и короткий меч. Холодный пытливый взгляд Чугунного Билли скользил по дороге, мрачно и бдительно высматривая хоть что-нибудь мало-мальски подозрительное.

Вслед за всадниками катился изрядных размеров грузовой фургон. Влекли его два крепконогих коняги, а хлыст и вожжи пребывали в умелых руках мистера Лью Пилчера. Позади фургона, замыкая кавалькаду, скакал молодой джентльмен на вороной кобылке – худощавый, подтянутый юнец с тонкими, еле заметными усиками и живыми, острыми маленькими глазками. У бедра его висела зловещего вида рапира, а за поясом торчала пара кинжалов.

За холмами промерзшая дорога вильнула вбок и нырнула в узкую лощину. Теперь по обе стороны вздымались гранитные стены, осененные соснами и кедрами. Было раннее утро, солнце еще не встало, в воздухе веяло холодом. В дикое, мрачное ущелье не проникало ни звука, если не считать цокота копыт, позвякивания уздечек да громыхающего перестука колес. Сами люди хранили многозначительное молчание, как зачастую водится у тех, кто сосредоточен на своем деле, особенно в такой час, и когда в лицо дует свежий ветер.

В дальнем конце ущелья скалы расступились, и взгляду открылись обширные нагорья, кое-где отмеченные зарослями утесника и отдельно стоящими купами деревьев – короче говоря, вырубки. Спустя еще полчаса отряд въехал в утопающую в зелени долину, где тут и там высились гигантские валуны. Под ногами у лошадей струился ручеек, в горном воздухе звенело чистое журчание холодной, как лед, воды. Долина протянулась справа налево приблизительно в направлении с юга на север. Противоположный ее край обозначила зубчатая гряда утесов, четким рельефом выступающих на востоке. Небо за холмами зарумянилось: вставало солнце, окрашивая дно долины в утренние тона.

Углубившись в долину, всадники заметили, что огромные валуны, разбросанные вдалеке, не стоят на месте, а двигаются. Постепенно, по мере того как их очертания становились более отчетливы и можно было разглядеть детали, эти каменные великаны приобретали необычные черты, а именно: обзаводились густой, красновато-коричневой шерстью, четырьмя массивными, похожими на колонны ногами, изогнутой парой клыков цвета слоновой кости, прижатыми ушами и цепким висячим хоботом. Подобно галеонам, валуны словно бы дрейфовали по долине – неспешно, величественно, безмолвно.

Вот такая картина открылась глазам мистера Хикса и его беспощадной шайке судебных исполнителей при подъезде к стойбищу мастодонтов. Сама стоянка представляла собой беспорядочное скопище палаток и будок, сараев, полуразвалившихся навесов и прочих до крайности примитивных вооружений. Прочностью и основательностью мог похвалиться разве что небольшой домик – непритязательное строение из обшивочных досок с крохотными окошечками, покатой крышей и трубой, над которой вился дымок. Подскакав к дому, всадники спешились. Мистер Пилчер привстал на сиденье, потянулся, лениво оглядел стойбищ и с самодовольным видом, точно говоря: «Так вот оно, значит!» – неуклюже соскочил на землю.

– Ого-го! – воскликнул Чугунный Билли. – Небогатая событиями поездочка! Как раз то, что мне по вкусу! – Он пригладил сальные волосы, прочистил горло и принялся разминать затекшую мышцу спины.

– Экая красотища! – заметил мистер Пилчер, широко ухмыляясь и указывая спутникам на особенно живописные элементы стойбища.

Последний из всадников, худощавый юнец с тонкими усиками, надменно оглядел окрестности живыми, острыми глазками, но не проронил ни слова.

Привязав коней к колышкам на ближайшем поле, менее значимые члены отряда обступили признанного лидера тесным кольцом.

– Джентльмены! – Мистер Хикс извлек из кармана пальто отливающие голубизной листы, испещренные юридическими каракулями и украшенные строчками с вкраплением красных чернил и серебристыми печатями. – У меня здесь, как вы видите, документы, необходимые для приведения в исполнение судебного приговора, по всем правилам составленные и нотариально заверенные. На мой просвещенный взгляд, со здешними прохвостами у нас никаких проблем не возникнет. Мы оформим передачу имущества без сучка, без задоринки и приступим к главному. Нужно будет обиходить и подготовить с дюжину голов. Затем – проинвентаризировать и погрузить в фургон все личное движимое имущество. И наконец, нас ждет длинный и трудоемкий переход. Так что сами видите: на пустые разглагольствования времени почти что и нет.

– Терпеть не могу пустые разглагольствования, – заметил юнец с живыми, острыми глазками. – Вот прям всей душой ненавижу.

– Да, кстати, Джозеф, – опасливо уточнил мистер Хикс, надеюсь, сегодня мы как-нибудь обойдемся без ваших выходок, правда?

– Ого-го! Чтоб Джозеф Рук – и позволил себе какую-нибудь выходку? Да это ж нам в диковину! – расхохотался Билли.

Юнец одарил его свирепым взглядом.

– Джозеф, – повторил мистер Хикс, повышая голос, точно отец, уже готовый выдрать непослушного сына.

Дальнейшего развития спор не получил: дверь домика открылась, и наружу вышел коренастый коротышка в линялых зеленоватых брюках и клетчатом жилете.

Мистер Хикс выступил вперед поприветствовать хозяина; остальные остались ждать в стороне. Мистер Пилчер раскурил глиняную трубку и прислонился к фургону, упираясь плечом в одно из огромных колес.

Двое джентльменов, что сошлись вместе перед домом – один с ног до головы в черном и в брюках в тонкую полосочку, второй в истрепанных брюках и клетчатом жилете, – были примерно одного роста (оба в равной степени высоки или в равной степени приземисты), так что глядели они друг на друга, что называется, глаза в глаза. Мистер Хикс – в честные голубые глаза мистера Хокема, мистер Хокем – в непроницаемые дымчатые стекла.

Самсон Хикс, не чинясь, протянул руку и предъявил злосчастные листы, испещренные юридическими каракулями.

– Мы присланы шерифом привести в исполнение судебный приговор, – просто сказал он. – По решению суда мы отчуждаем ваше имущество в возмещение издержек и сумм, ссуженных потерпевшим ущерб кредитором, чье имя значится вот здесь, здесь и еще вот здесь. Извольте обратить внимание на официальные судебные печати – вот и вот. Готовы ли вы, мистер Хэтч Хокем, осуществить передачу в соответствии с условиями соглашения?

Ответить мистер Хокем не успел: дверь дома снова распахнулась, и на ступенях возникло новое действующее лицо, отличающееся недюжинным ростом по контрасту с первыми двумя. Это был долговязый, придурковатый юнец со слезящимися глазками, длинным тонким носом и раззявленным ртом, уместным скорее у теленка, облаченный в комбинезон приглушенных цветов корки пирога и в высокие сапоги с отворотами. Довершали картину синий хлопчатобумажный шейный платок и фетровая шляпа с огромными обвисшими полями.

Мистер Хокем, на миг обернувшись к двери, вновь сосредоточил свое внимание на бодром джентльмене в брюках в мелкую полосочку и на ужасном орудии в его руке. Погонщик мастодонтов взирал на сей документ, олицетворяющий в себе крушение всех надежд мистера Хокема и утрату средств к существованию, на удивление бесстрастно, точно вполне смирившись с судьбой.

– Мистер Бенджамин Близзард, племянник мистера Хокема? – осведомился мистер Хикс у долговязого придурковатого юнца.

– Бластер, – откликнулся молодой человек угрюмо.

– Вижу, сюда вкралась ошибка. Мистер Бенджамин Бластер, стало быть.

– Никакой не мистер Бенджамин Бластер-Стало-Быть. Бластер.

– Бластер. Просто – Бластер?

– Бластер.

Мистер Хикс, по всей видимости, был слегка обескуражен, а также слегка раздосадован заминкой, прервавшей плавный ход выполнения его официальных обязанностей.

– Ну, разве не мило? – буркнул он себе под нос.

– Я так полагаю, сэр, – подал голос мистер Хокем, не желавший затягивать неизбежное, – работа предстоит не пустячная, и таким занятым джентльменам, как вы недурно бы уже и за дело взяться.

Самсон Хикс, сухо улыбнувшись, спрятал юридические документы обратно в карман пальто.

– Спасибо, что напомнили, – проговорил он, возможно с излишним жаром. – Джентльмены, коих вы перед собой видите, в таких вопросах весьма опытны. Они все уладят быстро и профессионально.

Джентльмен в клетчатом жилете кивнул всем участникам отряда по очереди. Он держался в точности как человек, которого вот уже много лет неуклонно затягивает в себя морская пучина, и он мечтает лишь об одном: освободиться наконец от этой муки. Шагнув назад, он обратился к придурковатому парню:

– Бластер, мальчик мой, созывай скотину.

Мистер Хокем собирался было добавить «в последний раз», но так и не смог выговорить роковых слов.

Бластер, внимательно изучающий чужаков из-под засаленных вислых полей шляпы, просьбу дяди словно не расслышал.

– А куда вы, к примеру, направляетесь? – громко осведомился он.

Мистер Хокем, что теребил и мял в руках шляпу, на мгновение прервался, глянул на племянника и вновь сосредоточил все свое внимание на Самсоне Хиксе.

– Как я понял, сэр… ну, из предыдущего разговора… вы скорее всего подадитесь на юг, – дерзнул предположить он. – а что… э-э-э… оно так и есть?

Мистер Хикс не видел вреда в том, чтобы ознакомить собеседника с подробностями.

– Приказ гласит: на юг, в город под названием Вороний-Край. Вам знакомо место под названием «Странные странности»?

От стоической невозмутимости мистера Хокема не осталось и следа. На мгновение коренастый коротышка словно утратил дар речи; такого ответа он явно не ждал. Потрясенный Бластер выступил вперед и встал рядом с дядей воздвигнувшись над ним подобно ангелу-хранителю, оберегающему земного подопечного. (Вот только что-то не встречались мне ангелы-хранители с таким раззявленным ртом и огромной фетровой шляпой с вислыми полями!)

– Это ж зверинец! – возопил Бластер с таким ужасом, как если бы судебный исполнитель произнес слово «скотобойня».

Мистер Хикс ободряюще закивал, потирая руки и улыбаясь, по его мнению, весьма сочувственно; ибо он имел все основания подозревать: хотя он и его подручные были встречены относительно миролюбиво, ситуация вот-вот изменится к худшему.

– Да-да, – подтвердил он, – зверинец. Весь из себя такой процветающий и очень даже известный. Там согласились взять вашу скотину, и за хорошие деньги, между прочим.

– Им в зверинец нельзя! – запротестовал Бластер, негодующе качнув фетровой шляпой с вислыми полями.

Мистер Хикс снова улыбнулся и воздел руки, давая понять, что обсуждать тут, в сущности, нечего.

В этот момент худощавый юнец с тонкими усиками встал за спиной у Самсона Хикса, так что помянутые четверо джентльменов образовали своего рода живую картину: с одной стороны – коренастый коротышка в клетчатом жилете, над которым возвышался долговязый племянник, с другой стороны – бодрячок в брюках в мелкую полосочку и в дымчатых очках, коего поддерживал кислолицый юнец с рапирой. В нескольких шагах от них Чугунный Билли завороженно наблюдал за происходящим, массируя бороду, а мистер Пилчер лениво покуривал трубочку.

Мистер Хокем собирался уже что-то сказать приезжим, однако, по-видимому, передумал и вместо того обратился к племяннику тоном, исполненным достоинства и смирения:

– Созывай скотину, сынок.

– Ни за что! – поклялся Бластер, снова воинственно встряхивая шляпой.

– Это была честная, справедливая сделка, – проговорил мистер Хокем. – Справедливая и добросовестная. Два честных человека заключили честную сделку, оба – с самыми благородными намерениями. Это была азартная игра, и мы ее проиграли. Мой отец – а ведь некогда дело принадлежало ему – поступил бы точно так же и не иначе; ведь он был человеком порядочным. Старый скряга доверил нам свои деньги, мальчик мой. И имеет полное право требовать возврата. Так что созывай скотину.

– Вот именно – а ну, созывай! – рявкнул мистер Рук, свирепо выглядывая из-за плеча Самсона.

Дерзкий окрик еще звенел в ушах мистера Хикса, а по щекам его уже разливался яркий румянец.

– Спокойно, Джозеф, – предостерегающе молвил он, оборачиваясь к легкомысленному юнцу. Дымчатые стекла очков сместились с мистера Хокема к Бластеру – и снова назад.

– Созывай! – настаивал мистер Рук, нимало не устрашенный. – Терпеть их не могу. Ненавижу их всех! Мерзкие твари! Здоровущие, вонючие, отвратительные чудища! Вымирающая порода – туда им всем и дорога, скажу я вам!

– Быть может, кто-то вскорости и вымрет, да только не животина, – парировал Бластер, неистово встряхивая шляпой.

Молодой мистер Рук взялся за рапиру.

– Зови их, ты, жердь долговязая! – прошипел он.

– Джозеф! – громко и строго одернул его Самсон. – Извольте вести себя достойно, сэр, а ругательства, будьте так добры, приберегите для себя самого!

И мистер Хикс вновь обернулся к мистеру Хокему, изо всех сил стараясь держаться с профессиональной невозмутимостью.

– Мистер Рук – человек горячий, сами видите… очень уж своему делу предан. Благородный соперник, что и говорить! Однако приходится признать, друг Хокем, что в его словах есть некая толика истины. Да-да! Не то чтобы мистер Хикс был согласен с ним целиком и полностью, заметьте, – но, учитывая, что дороги расчистили и в обиход вошли кареты… Право же, нельзя не признать, что сегодня потребность в этих существах довольно мала. Их дни миновали. Однако не воспринимайте это как личную обиду, напротив! Воспринимайте как… как своего рода любезность. Да-да! Что за новые возможности открываются перед вами теперь, когда от животных вас избавили!

В ледяном молчании мистер Хокем и его племянник пытались осмыслить эти комментарии. Выказав перед лицом неудачи самообладание, воистину изумительное, мистер Хокем, пожалуй, теперь имел все основания пересмотреть свою позицию, а Бластер, первоначальный задор которого поугас, с вызовом поглядывал слезящимися глазками на мистера Хикса и мистера Рука, но от речей воздерживался. Аккуратно поддернув и оправив на себе клетчатый жилет, мистер Хокем выставил вперед подбородок и глянул мистеру Хиксу прямо в дымчатые стекла очков.

– Созывай скотину, сынок, – приказал он племяннику, не отрывая глаз от Самсона. – Зови, говорю.

Бластер послушался не сразу – он продолжал наблюдать за неприятелем, в частности за мистером Руком, чьи пальцы по-прежнему сжимали рукоять рапиры, хотя на плече юнца ныне покоилась сдерживающая рука очень мрачно настроенного Билли.

Вислые поля шляпы вновь колыхнулись из стороны в сторону, и Бластер, бурча себе под нос, бегом бросился к дому. Вскоре он возвратился с гигантской вытянутой дудкой или свирелью, почти пяти футов в длину и очень грубо сработанной. Не глядя на судебных исполнителей, юноша побрел через поле к некоему определенному месту на небольшом расстоянии от дома и, оказавшись там, остановился и поднес инструмент к губам. Жалобный напев чужакам показался жутковатым и завораживающим; ничего подобного они в жизни своей не слышали. Заунывная мелодия звенела в горном воздухе, разливаясь вверх и вниз по долине и утекая в холмы. И огромные валуны – лохматые рыжие мастодонты, – где бы они ни находились, поднимали головы, едва заслышав зов. Спустя несколько секунд земля уже содрогалась от тяжелой поступи громотопов, шагающих к дому со всех концов.

Тем временем мистер Хикс и его подручные, коротко переговорив с мистером Хокемом, сообща порешили, как лучше загружать движимую собственность в фургон. Чугунного Билли, обладающего некоторым опытом в обращении с секачами широкобивенными – южными родичами рыжих мастодонтов, – отправили помогать Бластеру загонять животных, а мистер Хокем повел мистера Пилчера и кислолицего Джо Рука в дом.

Не прошло и нескольких минут, как в одной из небольших палаточек, поставленных неподалеку от дома, что-то зашуршало. Клапан откинулся, и на свет выбралось оборванное замызганное существо – потягиваясь, позевывая и почесывая в густой и кучерявой, мышиного цвета шевелюре. У существа были маленькие, похожие на орехи глазки, пропыленная борода и весьма деятельный, непрестанно шевелящийся рот. Существо, по всей видимости, страдало каким-то нервным расстройством, отчего руки и ноги его извивались и подергивались самым неестественным образом.

Мистер Хикс, стоявший неподалеку и записывающий что-то в блокнот, при виде сей личности удивленно изогнул брови. Он помедлил минуту, решительно поджав губы, из-за дымчатых стекол сверкнул проницательный взор – и вот уже блокнот убран. На миг взгляд мистера Хикса скользнул в ту сторону, где в окружении громотопов стояли Бластер и Билли. Лицо придурковатого парня сияло неописуемой радостью: животные толпились вокруг него, помахивая хоботами и любознательно шевеля ушами. А его коллега Билли – мужчина со стальным взором и челюстью, припорошенной сединой и словно изваянной из камня – явно пришел от косматых великанов в полный восторг. Поначалу настроенные недоверчиво, теперь они вроде бы попривыкли к чужаку, раз уж с его присутствием мирился Бластер. Вскоре эти двое, придурковатый юнец и убеленный сединами ветеран, вместе повели мастодонтов к просторному загону, расположенному сразу позади дома.

Почесав в голове с целью избавиться от первого видения, мистер Хикс обратился к видению номер два: к оборванному замызганному существу, уже досеменившему до него.

– Доброго вам дня, друг Эрхарт, – проговорил Самсон, улыбаясь нервно и не то чтобы приветливо. – Вот уж не ждал вас здесь увидеть, по правде говоря.

Видение наставило на него трясущийся палец.

– Послушайте! Бластер созвал животину. Бластер разбудил своей дудочкой Чарли, – сообщило замызганное существо, иначе мистер Чарльз Эрхарт, иначе Овцеголов. Он снова зевнул, потянулся, разминая подергивающиеся конечности, и поддернул лохмотья. – Мистер Самсон, а зачем вы здесь, в стойбище? Вы, никак, пришли на звериков посмотреть?

– Не то чтобы.

– Тогда зачем?

– По делу, друг Чарльз, по делу. Сущие пустяки, право.

– По какому такому делу?

Перед лицом подобной настойчивости мистер Хикс явно почувствовал себя неуютно. Он сухо усмехнулся и засунул руки в карман пальто.

Чарли, окончательно проснувшись, с хитрющим видом извлек из-под лохмотьев блестящие серебряные часы на ленточке – ту самую побрякушку, которой не так давно похвалялся перед мистером Хокемом в «Синем пеликане».

– Это никак… никак… по делу мистера Хантера? – спросил он.

– Никаких имен, сэр, никаких имен! Что у вас тут такое? – осведомился мистер Хикс, подозрительно разглядывая «луковицу». – И где же вы раздобыли такую штуку, позвольте узнать?

– Дело мистера Хантера, – шепнул Чарли.

– А, теперь понимаю, – отозвался мистер Хикс, разом смекнув, что к чему.

– Мистер Хантер! Мистер Хантер! – восклицал Чарли, размахивая часами из стороны в сторону и дивясь тому, как блестящая крышка сверкает в лучах утреннего солнца.

– Никаких имен, друг Эрхарт, никаких имен! Поверьте мне, друг Чарльз, поверьте мне – имя этого молодого джентльмена лучше не упоминать! – воззвал мистер Хикс, встряхивая возбужденного мистера Эрхарта за плечи. – Он – сам дьявол! Вы меня слышите? Кто знает, когда и как, но он следит за вами, наверняка следит! Вы ведь не захотите, чтобы этакий прохвост да разозлился, правда? Помните, что рассказывал вам старина Хикс касательно того, как рассвирепел пресловутый молодой джентльмен, узнав, что вы сплоховали – второй раз сплоховали, – не сумели раздобыть некий потребный ему предмет?

Чарли-Овцеголов, который помянутую отповедь почитай что и не воспринял – его умственные способности, все, сколько есть, были растрачены на часы, – тупо пялился в лицо собеседнику, расслабленно выпячивая то губы, то язык.

– Скажу больше, – не унимался Самсон, – на мой просвещенный взгляд, пресловутый молодой джентльмен скорее всего винит в неудаче старину Хикса столько же, сколько и вас. Не я ли доверил вам эту работу, всей душой уповая на успех, не я ли за вас поручился, друг Чарльз… И что ж? Видели бы вы, как глаза его полыхнули желтым адским светом… такое зрелище до конца жизни не забыть! Вы же не хотите, чтоб старина Хикс попал в переплет, правда?

– Нет, мистер Самсон, никаких переплетов…

– Вот и славно. Это ведь лишь по счастливейшей случайности старине Хиксу удалось ускользнуть от помянутого дьявола. И даже теперь он не то чтобы защищен от желтого света. Да-да! А кто поможет Хиксу – я вас спрашиваю, друг Чарльз, – кто поможет Хиксу, если пресловутый молодой джентльмен вздумает за него взяться? А ведь он может, знаете ли, причем в любой момент. Если старину Хикса начнут поджаривать, кто пройдет через двор да снимет его с вертела?

– Чарли снимет вас с вертела, мистер Самсон, – рассеянно забормотал Овцеголов; не в силах постоять спокойно хоть несколько минут, он вновь залюбовался серебряной побрякушкой, поднес часы к уху и дико расхохотался. – Видите? Видите? У Чарли есть минутка-другая!

– Не знаю, не знаю, – с сомнением нахмурился мистер Хикс. Теперь и его внимание привлекли сверкающие часы, их лучезарный блеск, их изящный внешний вид, но более всего – их явная ценность.

– А можно старине Хиксу глянуть на прелестную вещицу, друг Чарльз? На одну только минуточку. По-дружески, из чистого любопытства.

С хитрым, заговорщицким видом Овцеголов предъявил часы – собственно говоря, просто помахал ими секунду-другую под самым носом у мистера Хикса – и тут же быстро спрятал. Демонстрация длилась недолго, однако мистер Хикс успел-таки разглядеть витиеватые буквы «Г.Дж.Б.», выгравированные на крышке.

– Так-так, понятно, – объявил мистер Хикс. – Вы украли эти часы у небезызвестного лица, верно, мистер Эрхарт? Вы взяли себе то, что вам не принадлежит, вот как вы поступили, а?

Овцеголов снова разразился смехом, запрокинув голову и сотрясаясь всем телом.

– «Итон-Вейферз»! «Итон-Вейферз»! – восклицал он, топая ногами. – Дело мистера Хантера!

– А ну, замолчите, сэр! – закричал мистер Хикс, снова хватая дергающегося собеседника за плечи. – Ни слова, мистер Эрхарт, ни единого слова! Никто не должен слышать это имя. Уж поверьте мне – ради вашего же блага! Лучше вам вовеки не видеть этого желтого света! Или вы хотите, чтобы сам дьявол нагрянул к вам – или, скажем, к здешним вашим друзьям?

Овцеголов не на шутку встревожился.

– Ох нет, мистер Самсон, нет! Только не к друзьям Чарли – только не к Бластеру! И не к мистеру Хэтчу! Чарли просто позабыл. Не говорите Бластеру. Чарли не хочет, чтоб Бластер знал про его дела.

– Вы ведь стянули часы, друг мой?

Уставившись в землю, Чарли покаянно закивал. И даже пару раз шмыгнул носом.

– И вам очень стыдно, правда ведь?

– Стыдно. Занятой Чарли. Занятой-занятой Чарли. – спустил глухой вздох, исполненный жалости к самому себе и принялся ритмично раскачивать головой из стороны в сторону, сетуя на свое положение.

Мистер Хикс вновь засунул руки в карманы.

– Вы изъяли часы из частного дома и при этом дважды – в ходе двух отдельно взятых попыток, заметьте – не сумели добыть предмет, за которым вас посылали. Собственность молодого джентльмена, каковую вам было поручено возвратить, вы унести не смогли, а вместо этого прихватили то, что вам не принадлежит, из соображений личной корысти.

Овцеголов подтвердил все вышесказанное, несколько раз горестно выпятив то губы, то язык.

– Непростая была работенка, мистер Самсон, не то что другие. Чарли не справился.

– А что молодой сквайр, хозяин дома… Вы уверены, что он вас не видел?

– Чарли вполне уверен.

– А искомый предмет… по-прежнему там, насколько вам известно?

Голова скорбно качнулась из стороны в сторону – и в следующий миг коротко дернулась вперед.

– Что это, сэр – да или нет?

Овцеголов энергично кивнул – и пожал плечами.

Мистер Хикс задумчиво помолчал.

– Скажу вам, друг Эрхарт: вам и старине Хиксу несказанно повезло, что вас не застукали. Но то, что вернуть требуемый предмет вам так и не удалось, это очень даже скверно. Пресловутый молодой джентльмен, он сущий дьявол, и если уж ему чего понадобилось, так я уверен, он свое получит. Вы говорите, искомый предмет по-прежнему в доме; возможно, вы и правы, а возможно, и ошибаетесь. Старина Хикс не исключает, что он в эту штуку уже вцепился мертвой хваткой. Я с ним не виделся со времен той ночи, а он тогда сказал, что решит дело как-нибудь иначе. Да только размышлять о таких вещах не к добру. Друг Чарльз, вы ведь не станете выбалтывать это имя каждому встречному и поперечному?

Овцеголов воровато оглянулся и спрятал часы в карман.

– Чарли пришел на звериков посмотреть, – молвил он. – Представляете, мистер Самсон, их ведь забирать приехали!

Мистер Хикс не ответил ни слова, а извлек из кармана блокнот и сосредоточенно принялся изучать записи.

– Да кто ж это? Кто ж звериков отнимает у мистера Хэтча? – не отступался Чарли, следя, как мастодонтов уводят в загон. – Вон этот, что ли? Тот, что с Бластером, бородатый такой? Это он звериков забирает?

– И он в том числе, – пробурчал Самсон.

– А другие – те, что пошли к мистеру Хэтчу в дом? Они тоже забирают?

– Ну да.

– Дурные люди. Чарли им все скажет, что о них думает. А вы почему им не выложите все как на духу, мистер Самсон? Что же это за люди такие, что звериков забирают? Что за люди так обойдутся с мистером Хэтчем?

– Деловые люди, – пояснил мистер Хикс смущенно.

– Деловые? А чье ж это дело-то?

Из дома вышел мистер Хокем в сопровождении длинного Лью Пилчера и мистера Рука. Завидев мистера Хикса, они зашагали к нему и несколько секунд тихонько совещались промеж себя. Мистер Пилчер пару раз лениво кивнул, хлопнул юного Рука по плечу, и вместе они возвратились в Дом. Очень скоро они появились вновь – нагруженные всевозможным добром, каковое и потащили к фургону.

Чарли-Овцеголов наблюдал за происходящим со все возрастающим волнением. В полном замешательстве он, спотыкаясь, метался туда-сюда, вытянув руки сперва в направлении мистера Хикса, затем в направлении фургона, а затем сразу во всех направлениях.

– Ваше дело? – восклицал он, указывая на Самсона. Чарли думает, что… Чарли просто ушам не верит… это ваше дело, мистер Самсон? Мистер Хэтч… мистер Хэтч… чье это дело?

– Все в порядке, Чарльз, успокойся, – примирительно заговорил мистер Хокем. – Все очень даже сносно. Мистер Хикс и его подручные приехали помочь с перевозкой.

Самсон Хикс, искоса поглядывая на Овцеголова, сосредоточил все свое внимание на трудах мистера Рука с мистером Пилчером.

– Мистер Самсон? – прошептал Чарли. Его лицо исказилось от ужаса: он наконец-то осознал страшную, всесокрушающую правду. – Это дело мистера Самсона? Мистер Хэтч… скажите Чарли… пожалуйста… это мистер Самсон забирает звериков? Это дело мистера Самсона?

– Это дело мистера Таска, – поправил мистер Хокем. – Мы заключили соглашение, Чарльз, все по справедливости, как полагается. Но мы проиграли в азартной игре, Бластер и я. Так что нам приходится выполнять условия сделки – как честным людям, в конце концов. А что такое жизнь человека без чести, сэр? Вы сами, Чарльз, человек честный, так что вы меня понимаете. А мистер Хикс приехал нам помочь.

Заслышав эти слова – краем уха, если уж откровенно, – бодрый джентльмен в брюках в тонкую полосочку в силу неведомых причин болезненно поморщился.

Однако переубедить Чарли-Овцеголова было не так-то просто.

Тряской, нетвердой походкой мистер Эрхарт доковылял до Самсона Хикса и ухватил его за плечо, дрожа мелкой дрожью и от возмущения не находя слов.

– В-ваше… ваше д-дело? – заикаясь, бормотал он, яростно выпячивая то язык, то губы. – В-ваше дело, мистер Самсон?

Мистер Хикс промолчал. От его красно-кирпичной физиономии веяло холодом, губы обозначились резче. Дымчатые стекла очков источали ауру отчужденности. Он стряхнул с себя руку бродяги и поддернул брюки в мелкую полосочку – надо думать, в демонстративной попытке восстановить собственное достоинство. А затем повернулся спиной и чопорно зашагал прочь.

Горестно постанывая, Овцеголов наблюдал за тем, как пожитки и вещи его двух лучших друзей вытаскивают из дому и швыряют в фургон. Загружают, перетаскивают, переносят, отбирают, отнимают, транспортируют, увозят – точная формулировка роли не играет. И кто же? Чужаки во главе с мнимым другом, который так жестоко его предал!

Последний из громотопов вошел в загон. Билли закрыл вращающуюся дверцу, и маленький мирок стойбища вступил на завершающий круг своего бытия.

– Вы все со временем поймете, Чарльз, – промолвил мистер Хокем. Он снова принялся выкручивать, мять и терзать в руках шляпу и, наконец, вернул ее на круглую седую голову, где она в итоге и угнездилась, точно некая странная разновидность грызуна. – Вы поймете, что сделка есть сделка и в этом мире человек может назвать своим лишь одно – его честь. Никто не позаботится о твоей чести, кроме тебя самого.

– Не говорите с Чарли – Чарли ничего больше не хочет слышать, – запротестовал Овцеголов. Теперь он выглядел понурым и больным, точно для бедняги погас последний свет. К горлу подступала тошнота, в голове мешалось, пошатываясь, он побрел в палатку и рухнул там бесформенной грудой лохмотьев.

– А теперь, мистер Хокем, – возвестил Самсон Хикс, откашлявшись, – как со всей ясностью утверждается в документах, вами уже виденных и датированных двадцать четвертым числом текущего месяца, в вашей собственности остаются два животных из стада, самец и самка, как принадлежащие вам лично и как не оговоренные специально в контракте о кредите, приведшем к столь прискорбным последствиям.

Мистер Хокем бодро закивал; его голубенькие глазки вспыхнули ярким светом.

– Верно, Бетти и Коронатор,[2] – в конце концов они и впрямь наши с Бластером. Их вы не получите, и точка.

– Все остальные переходят, в том виде как есть, в собственность помянутого кредитора, мистера Иосии Таска, из Шадвинкл-Олд-Хаус, что в Солтхеде. Вы с этим согласны?

Мистер Хокем опустил глаза на свою смахивающую на маленького грызуна шляпу, каковую снова стянул с головы и теперь мял в руках.

– Да тут имущества немного. В конце концов нас же только двое, я и племянник, ну и мистер Чарльз, когда он с нами, а в последнее время он почти что и не заглядывает. Есть вот снаряжение для животины – упряжь, попоны и все такое, седла и подпруги, подхвостники, уздечки и постромки и тому подобное, и, конечно же, возки для пассажиров и грузовые платформы, веревочные лестницы и хлыстики. А сверх этого почитай что ничего и нет, так что возиться вам особо не придется.

– Очень хорошо. Тем не менее джентльменам понадобится время, чтобы очистить дом и участок. А как только весь скарб окажется в фургоне, мы вступим во владение стадом, а в вашей собственности останутся два помянутых животных. После чего вы с мистером Близзардом вольны покинуть стойбище. Остальную скотину джентльмены и я погоним на юг, в Вороний-Край. Все ясно-понятно. Вопросы есть?

Вопросов у мистера Хокема не было, и судебные исполнители вновь взялись за дело. Несколько часов потребовалось им на то, чтобы демонтировать снаряжение и прочие реликты профессиональной деятельности мистера Хокема – этого некогда процветающего предприятия, что столь стремительно ускользнуло у него промеж пальцев и кануло прямехонько в пасть городской акулы. Впрочем, помянутый мистер Хокем и его племянник не стали свидетелями подобного варварства, поскольку предпочли провести оставшееся время в загоне, прощаясь со своими подопечными.

Точнее, прощаясь со всеми, кроме двух – величественного рыжего секача по кличке Коронатор и смирной Бетти. И хотя они, как и прочие мастодонты, конечно же, не могли воспринять слов извинения и напутствия, на которые не скупились мистер Хокем с Бластером, тем не менее животные каким-то образом почувствовали: грядут большие перемены. Вот-вот произойдет нечто, что навсегда изменит ход их жизни.

– Ну что ж, племянник, – проговорил мистер Хокем, – если я чему и научился, так вот оно: надо смотреть беде прямо в лицо. Перегляди ее, сынок! Только так выдюжить и можно. Со временем все наладится. Ты посмотри, посмотри по сторонам-то! У нас остались Бетти с Коронатором, а ведь товарищей надежнее в целом свете не сыщешь! Ни резкого слова, ни косого взгляда… а уж преданности в них сколько! Так чего же еще от жизни и желать, а, сынок? Кроме того, мы чего-нибудь да придумаем.

– Это уж завсегда, – объявил Бластер, решительно встряхивая фетровой шляпой. – Это уж завсегда!

– Не все так плохо, как тебе кажется, племянник. Взять, примеру, вон хоть горизонт. Смотришь на горизонт – и видишь только то, что до него; все, что по другую сторону, от взгляда скрыто. Невозможно различить ни цвет, ни контуры тех великолепных перспектив, что раскинулись прямо за ним.

Бластер признал правоту дяди, между тем как смирная Бетти легонько обвила его хоботом за пояс, дружелюбно поглядывая сверху кротким карим глазом.

– Немало трудов ушло на то, чтобы сколотить этот бизнес, – продолжал мистер Хокем, положив руки на решетку заграждения. – Сперва отец мой этим занимался, а теперь вот мы с тобой. Но это всего лишь бизнес, сынок, – ни больше ни меньше. Это не жизнь. Мы уперлись в стену и проиграли – так что же делать? Воскликнуть: «Э-эх!» – и двинуться дальше. Как говорится, над пролитым молоком плакать без толку. Сделка была честная и справедливая, и мы выполнили свои обязательства. Значит, мы – люди порядочные, что самое главное. Помни об этом, племянник.

Крепко обнимая Беттин хобот, юнец согласно закивал, точно студент, наставляемый мудрым учителем, – в конце концов в его глазах дядя именно таковым и являлся. Мистер Хокем поднял взгляд на Коронатора, коего считал про себя благороднейшим и прекраснейшим представителем стада. Темные глаза мастодонта скользили по долине из конца в конец, словно читая там будущее.

– Кого мне жаль, так это животину, – проговорил мистер Хокем, вымученно улыбаясь. – Звери-то ни в чем не виноваты и понимают, что происходит, не больше чем человек-с-луны. Влипли они ни за что ни про что! Как представлю их в «Странных странностях» – в этой тюряге, в этом… в этом… – Мистер Хокем умолк, не в силах продолжать, ибо перед его мысленным взором проносились картины участи, уготованной стаду, – одна страшнее другой.

Бластер сочувственно положил руку на плечо дяди и снова закивал.

– Но перейдем к другой теме, куда более приятной, – продолжил мистер Хокем, помолчав немного и аккуратно оправив клетчатый жилет. – Я тут пораскинул мозгами и вот что надумал: ведь бизнес-то – не только пассажиры! Верно, сынок? В конце-то концов разве у животин нет решающих преимуществ даже безо всяких пассажиров?

Племянник озадаченно свел брови над слезящимися глазками, давая понять, что не знает, как реагировать на данный вопрос.

– Я имею в виду – а так ли нам нужны пассажиры? Ведь не все же переметнулись на кареты, верно? Ведь на свете и помимо пассажиров перевозки требуются?

Бластер застыл на месте, напряженно размышляя.

– Точно! – воскликнул он, открывая огромный, раззявленный, как у теленка, рот.

– В конце концов разве не довольно у нас снаряжения и сил для грузоперевозок?

– Довольно!

– И разве прежде мы грузоперевозками не занимались?

– Еще как занимались!

– Вот почему я несколько дней все раздумываю да размышляю, племянник – день и ночь голову ломаю! – и уже наметил определенную стратегию. Догадаешься, о чем я?

– Могу!

Но тут мистер Хокем, заметив, что взгляд Коронатора прикован к некоей точке в дальнем конце долины, обернулся посмотреть, что привлекло внимание благороднейшего из мастодонтов. Бластер высвободился из объятий Бетти и в свою очередь внимательно оглядел долину. И очень скоро обнаружил то, что искал.

– Что это?

– Карета, запряженная парой лошадей, – отвечал дядя. – Частный экипаж, судя по виду. Новые гости из города, сдается мне, катят прямиком к стойбищу.

И это весьма походило на правду. Легкий экипаж мчался по солтхедской дороге – той самой дороге, по которой не так давно проехали мистер Хикс и его отряд судебных исполнителей.

– Это еще кто? – подивился Бластер.

– Понятия не имею, сынок.

Карета с грохотом остановилась рядом с грузовым фургоном. В дверях дома возник мистер Хикс, привлеченный скрипом колес и фырканьем лошадей, – и замер как вкопанный. Что за омерзительное зрелище!.. Ибо взгляду Самсона предстало не что иное, как лысая макушка его же работодателя, выглядывающего из окна кареты.

– Хикс! Хикс! Да куда ж он запропастился? Кхе-кхе! А, Хикс, вот вы где! Нет, не отвлекайтесь. Кхе-кхе! Всего лишь проверяю, как идут дела. Все ради нашего клиента, разумеется. Неизбежная необходимость, абсолютно неизбежная… кхе-кхе… приводить приговор в исполнение, Хикс, это вам не шутка… чревато неприятностями… кхе-кхе… случись что не так, пострадает репутация фирмы. Кхе-кхе. Все идет по плану, я надеюсь? – осведомился ревностный блюститель закона, громко откашливаясь.

– Эге, – буркнул Самсон Хикс.

– Да это один из этих… этих треклятых законников… один из гнусных «Баджеров и Винчей» вроде бы! – угрожающе забормотал себе под нос Чугунный Билли.

– Не теряй головы, Уильям, – предостерег мистер Хикс. – Пораскинь мозгами, как говорится.

– Кучер, а ну выпусти меня, да поживей, говорю! Кучер! Кхе-кхе… и куда только парень подевался? Да выпусти ж меня из кареты, говорю! – потребовал мистер Винч, колотя кулаком в дверь.

Кучер, явно принадлежащей к той породе возчиков, куда более распространенной прежде, нежели теперь, что, по всей видимости, дали зарок ничего не делать второпях, осторожно слез с козел, ворча и сетуя по поводу спины и костей. Очутившись наконец на твердой земле, он по очереди поплевал на ладони, потер руки и с лязгом распахнул дверь кареты.

– Хорошо, хорошо. Кхе-кхе. Так вот, Хикс, – молвил болтливый поверенный, уже изготовившись выйти, в то время как кучер еще только прилаживал подножку. Результат был горестен и вполне предсказуем. Шагнув в воздух – туда, где, предположительно, находилась ступенька, – темно-фиолетовая туша поверенного совершила в полете неловкий кувырок и приземлилась «пятой точкой» прямехонько в лужу.

Со стороны Пилчера и Билли раздался взрыв смеха. Поверенный Винч неуклюже поднялся на ноги, отряхивая сюртук и брюки от налипшей грязи.

Самсон Хикс наблюдал за этим цирковым номером издали – не без удовольствия, сдается мне – и помощь оказать не спешил. «Ну что, толстомясый владыка, стало быть, шпионить за мной приехал? – думал он про себя. – Проверку устроить надумал? Решил глаз с меня не спускать, удостовериться, что старина Хикс должным образом выполняет поручение? Стало быть, купился на наговоры гнусного долговязого прохвоста: дескать, старина Хикс – бездельник и плут, и такой-то, и сякой-то, и сам лично прикатил сюда проследить, что судебный приговор приводится в исполнение в точности как предписано?»

Являлись ли помянутые обвинения справедливыми или ложными, для мистера Хикса, разумеется, ни малейшего значения не имело. Краеугольным камнем Хиксовой картины мироздания было доверие. Если работодатель доверяет подчиненному, то, следовательно, дарует ему значительную свободу в том, что касается отправления его обязанностей, а именно оставляет на его усмотрение, когда и как к помянутым обязанностям приступить, в такой-то и такой-то час, в таком-то и таком-то месте, при таких-то и таких-то обстоятельствах, – и вообще, приурочить ли их отправление к определенному времени или нет. Подобную гибкость мистер Хикс всегда считал неотъемлемым условием своего трудового соглашения, и теперешнее ограничение, накладываемое присутствием жирного прохвоста, уязвило его в самое сердце. Однако мрачный настрой его вскоре развеялся, и мистер Хикс обнаружил, что переварить ситуацию куда легче, если вспомнить о том, что колесики его тайной интриги уже вращаются с полной скоростью.

– Кучер! Кхе-кхе. Кучер! Ленивый бездельник… да ты в облаках витаешь, что ли?.. Это еще что за безобразие? Вы только посмотрите на сюртук, сэр… и вот еще сюда… кхе-кхе! – брызгал слюной поверенный, с трудом сдерживаясь. – Кхе-кхе… Хикс… Хикс! – завопил он, пытаясь привлечь внимание своего вассала хлопком в ладоши, точно фермер, шугающий коров. Искривив шею с риском ее вывихнуть, он переключил внимание с бессовестного кучера на Самсона, а затем на дом в окружении палаток и пристроек. – Стало быть, вот она, недвижимость-то!

– Да.

– Отменный участок, кхе-кхе!

– Да.

– А стадо? Кхе-кхе. Где же стадо?

Мистер Хикс указал на загон за домом, где у ограды стояли мистер Хокем с племянником.

– Ага! – воскликнул мистер Винч, еле слышно охнув. – Великолепные экземпляры! Кхе-кхе. Великолепные! Вон тот здоровенный рыжий секач… о, просто дух захватывает, – добавил он, вытирая лысину платком. А где ж сам несостоятельный должник? Кхе-кхе… Хокем… ну, банкрот. Где он?

Мистер Хикс указал на коренастого коротышку в клетчатом жилете.

– Вот джентльмен чести, выполнивший свои обязательства.

– А, этот.

– Да.

Мистер Винч критически оглядел невысокую фигурку.

– Зарвавшийся глупец, – пробормотал он себе под нос. – Вечно они зарываются. Кхе-кхе! Неужто ему подобные никогда не усвоят урока? – Законник стремительно развернулся, подбоченился и оглядел окрестности до самого горизонта, мысленно оценивая долину, дом, палатки, пристройки и животину, точно новый землевладелец, вступающий во владение собственностью. Впрочем, в определенном смысле так оно и было, ведь не он ли состоял в поверенных при хозяине Шадвинкл-Олд-Хаус?

– Так это, значит, стойбище?

– Да.

– Превосходные угодья… кхе-кхе… и вид недурной… прямо-таки отменный… замечательное расположение… кхе-кхе… строения, однако ж, придется снести… мусор и только… никчемная дрянь… зря только место пропадает. А в общем и целом очень даже выгодная сделка. Кхе-кхе!

В этот момент из палатки, пошатываясь, появился Овцеголов. За ним по пятам следовал мистер Джозеф Рук, рьяно размахивая рапирой.

– Пошел вон! – вопил агрессивный юнец с тонкими усиками. – Вон пошел! Шевели ногами!

Овцеголов послушно привел в движение указанные конечности. Оборванная грязная фигура, кренясь набок, продрейфовала мимо изумленного мистера Винча по пути к загону и к друзьям.

– Это еще что такое? – вопросил поверенный.

– Непонятно, – молвил Пилчер, задумчиво пожевывая трубку. – Экая смехотворщина!

– Один знакомый несостоятельного должника, – объяснил мистер Хикс. – Насчет этого прохвоста волноваться нечего. Вскорости сам уберется, вместе с остальными.

– Ясно, – ответствовал мистер Винч. – Кхе-кхе. Ну-ну, продолжайте, Хикс. Обо мне не тревожьтесь: меня здесь нет. Кхе-кхе. Запомните твердо: меня здесь нет. Я вам мешать не буду. Кхе-кхе. А подкрепиться тут нечем?

– Все в доме, сэр, – отозвался мистер Пилчер, увлекая поверенного в нужном направлении.

– Отлично. Кхе-кхе. Долгая, изматывающая дорога от самого города… абсолютно некомпетентный кучер… абсолютно… вообще ни аза не смыслит.

– Однако ж вы молодцом все это выдержали, – сочувственно улыбнулся мистер Пилчер.

– Да… кхе-кхе… да, совершенно верно. Вы очень наблюдательны, любезный. Так что ж, Хикс… продолжайте. И помните: меня здесь нет. Кхе-кхе.

Повернувшись запачканной спиной к судебным исполнителям, поверенный устремился в дом. Некомпетентный кучер, прислонившись к карете, сердито нахмурился и проводил его взглядом, не сулящим ничего доброго.

Мистер Хикс угрюмо оглянулся на своих подручных.

– А ведь все шло так гладко да споро, – посетовал он.

Чугунный Билли согласно закивал; мистер Пилчер покуривал трубочку, наслаждаясь солнцем. Легкомысленный мистер Рук и его рапира не отозвались ни словом. Что до кучера, ему явно не давала покоя некая мысль.

– Ну и где ж те треклятые коты? – проворчал он, с досадой хлопнув шляпой по бедру. – Где ж те треклятые коты, когда они тебе потребны?

Глава XI

Черный корабль

На заре, в тот самый час, когда Самсон Хикс и его отряд судебных исполнителей пробирались по безлюдному ущелью на пути к вырубкам, древний Солтхед пробудился ото сна.

Поднимается солнце, старинный университетский городок стряхивает с себя дрему, позевывает, щурится, глядит на белый свет, одобряет то, что видит (в кои-то веки!) – и решает вставать. Ни следа тумана, что напитал бы сыростью утренний мир и заполнил бы крутые, узкие улочки промозглыми испарениями, – и это превосходно, решает город.

Бодрящий кристально-ясный рассвет взмывает над крышами домов, заглядывает в палисады и садики, в сумеречные четырехугольные дворы и бесчисленные кривые проулки. Хрусткий белый иней, прощальный сувенир ночи, окутал величественные фронтоны и изогнутые трубы, древние деревянные стены и холодный серый камень. Иней поблескивает на солнце, милуя и нежа сонные лики особняков и меблированных комнат, конюшен и каретных дворов, и лавки, торгующие готовым платьем. Столь же безоблачно смотрит рассвет сверху вниз на конторы, на длинный темный остов долговой тюрьмы, столь же безоблачно взирает на почтенные тисы церковного кладбища, что на протяжении всей ночи несли торжественное бдение над теми кто, в отличие от солнца, сегодня уже не восстанет.

А среди протяженных нагорьев в дальнем конце города иные часовые несут бдение над древним Солтхедом: здесь воздвиглись семь головокружительных утесов – дикие остроконечные скалы, припорошенные свежевыпавшим снегом, выделяются на фоне неба точно превратившиеся в гранит воины. Немые, бессмертные, стоят они на страже над эстуарием, на изрезанных склонах которого цепляется за жизнь город.

У подножия ближайшего из утесов пролегает каменное русло Солта. Переброшенный через реку изящный цепной мост соединяет две части города. Тут же – превосходный дом смотрителя, а ниже – доки и омываемые волнами дамбы, полукругом опоясавшие гавань. Там в укрытии стоит на якоре рой суденышек, а позади них, вдоль верфи, выстроились пакгаузы, судостроительные и судосборочные заводы, стапели и корпусообрабатывающие цеха, шлюпочные мастерские, моряцкие таверны и шаткие прибрежные развалюхи.

Дует резкий соленый ветер; в воздухе слышен шум моря, мерный, монотонный рокот волн. О море, море! Не охватишь взглядом эту бескрайнюю, нетленную и вечную водную гладь, раскинувшуюся под лучами солнца. С приходом дня мириады голосистых разновидностей морских птиц оживают к бурной деятельности: в небе, закладывая головокружительные виражи и петли, носятся чайки, бакланы стерегут свои гнезда высоко в скалах, у кромки воды суетятся кулики, пеликаны скользят над самой поверхностью или камнем падают в волны, прибрежные галки роются в песке, ища, чем поживиться.

В этот самый день – собственно говоря, в то самое время как Самсон Хикс и его сподвижники разоряли стойбище мастодонтов – за волнорезами замаячило нечто. Вот оно скользит ко входу в гавань – загадочное, смутно напоминающее птицу – и, вырастая в размерах, приобретает очертания трехмачтового парусного корабля. Итак, это вовсе не птица опустилась на воду, это бриг, торговое судно, только грот-мачта у него шатается, а такелаж превратился в беспорядочную мешанину из рангоутов, спутанных канатов и поломанного снаряжения.

Корабль обрызган пеной; с лееров и фальшборта, сочась влагой, свисают липкие нити морского мха. Разбитый обрубок – вот и все, что осталось от фок-мачты. Черная краска на бортах вздулась пузырями и облупилась, позолота потускнела, точно от долгого пребывания под водой. Бушприт сорвало и унесло прочь; разбитый утлегарь раскачивается на ветру. На корме, там, где некогда развевался гордый флаг, торчит одинокий флагшток.

Корабль кренится под ветром, белопенные брызги каскадами окатывают нос. На заваленной мусором палубе невозможно различить и следа присутствия команды. Бриг рывками скользит вперед, надсаживаясь и поскрипывая, – и тут в левом его борту у самой ватерлинии обнаруживается нечто весьма примечательное. Вон оно, вон, смотрите! Пробоина в корпусе, огромная разверстая дыра в обрамлении треснувших, расколотых шпангоутов, сквозь которую видны контуры внутренних отсеков. Море, как ни странно, словно шарахается от этого изъяна: вместо того чтобы хлынуть внутрь и затопить корабль, вода потоком вытекает наружу. Ни балласта, ни такелажа, ни команды, зияющая брешь в борту – и тем не менее корабль плывет!

Судно минует волнолом, затем, оказавшись где-то на середине гавани, на виду у всего города ложится в дрейф и останавливается, точно на якоре. Однако никаких якорей в воду не бросали, да их ни одного и нет. Похоже, судно вознамерилось здесь остаться: волны бьют в его борта, рассыпаясь пенными брызгами, заливаются в пробоину и вытекают обратно.

Со временем к месту событий собирается целая флотилия всевозможных мелких суденышек. С любопытством, опасливо, они кругами дрейфуют вокруг корабля; несколько подошли к самому борту, и команды их с подозрением поглядывают на пришельца. Чужаков окликают и приветствуют в рупор – никакого ответа. Вскоре прибывает средних размеров судно со штандартом начальника порта. На воду спускают пару шлюпок; шлюпки швартуются у черного корабля. Веревки и шторм-трапы переброшены через фальшборты и надежно закреплены – и вот уже вверх карабкаются люди.

Высадившись на палубу, «абордажная команда» приступает к осмотру: портовые служащие расползлись по всему судну, точно трудолюбивые насекомые, исследующие покинутый улей. За деятельностью их надзирает представительная личность в синем мундире, украшенном рядами ярких золотых пуговиц. Все как один придирчиво изучают поломанные мачты и провисшие паруса, ржавые кабестаны, обрывки рей, спутанные клубки веревок и такелажа. Внизу одно из крошечных суденышек тыкается носом в борт у самой пробоины, а зеленый юнец, устроившийся на кормовом решетчатом люке, созерцает эту загадку с изумленным любопытством.

Прибывает еще одно судно и спускает на воду ялик, который, в свою очередь, швартуется у черного корабля. Вверх по веревочной лестнице неуклюже карабкаются еще два человека: один – джентльмен академического вида с седоватой щетинистой шевелюрой, второй – серьезный юноша с апельсинно-рыжими волосами и в зеленых очках. Оказавшись на палубе, они приступают к независимому осмотру, причем серьезный юноша извлекает на свет записную книжку и принимается вносить в нее подробнейшие заметки. Вновь прибывшие перекидываются несколькими фразами с представителями «абордажной команды», после чего представительная персона в синем мундире с золотыми пуговицами проводит их по разным отсекам судна, от носа до кормы.

В дебрях запустения трюма люди наталкиваются на таинственную брешь в борту. Джентльмен академического вида и его спутник с превеликим интересом исследуют сей изъян, отмечая пробитую обшивку и выливающуюся изнутри воду, и высунувшись наружу, встречаются взором с зеленым юнцом при кормовом люке, который как раз заглядывает внутрь… это те же самые глаза, что ныне смотрят на всех вас, хотя в ту пору они сияли более ярким и чистым светом. Несколько видавших виды морских волков пытаются справиться со штурвалом, но штурвал упрямо противостоит их поползновениям. Это, в придачу к пробоине в борту и отсутствию зримых признаков швартовки, всем изрядно действует на нервы: люди встревоженно перешептываются, потирают подбородки и почесывают в затылках. Но вот все расступаются: представительная персона сама возлагает длани на штурвал, тужится и пыхтит, пыхтит и тужится… Увы, задача не по силам даже для синего мундира с золотыми пуговицами.

Не в состоянии подобрать объяснения окружающим тайнам, «абордажная команда» решает покинуть корабль. Джентльмен академического вида и его сподвижник, завершив собственное расследование, спускаются в ялик. Причудливая маленькая флотилия понемногу рассеивается, хотя несколько суденышек остаются неподалеку от черного корабля – возможно, из пустого любопытства, а возможно, из уважения к исчезнувшей команде; в том, что за участь ее постигла, сомневаться не приходится.

А упомянул ли я, что корабль напоминает птицу на воде? В определенном смысле я не ошибся, ибо взгляните-ка вон туда. Вон там, на носу, под обломком бушприта – видите? Вот она – носовая фигура, отчасти скрытая под покровом морского мха.

Приглядитесь-ка повнимательнее к изображению, застывшему над самой водой: одно крыло расправлено, длинная, мускулистая шея грациозно изогнута, а клюв прижат к груди…

Да, работа топорная, и все же ошибиться невозможно…

Это – фигура плывущего лебедя.

Глава XII

Посетители на вилле «Тоскана»

– Dites-moi[3], – проговорила прелестная гувернантка, широким жестом указывая на небо. – Скажи мне, Фиона, как это называется?

Девочка на мгновение задумалась.

– Le ciel[4], – ответила она. – Небо.

– Bien.[5] А это?

– L'arbre. [6]

– Bien. А вот это – через дорогу?

– La maison.[7]

– Bien. А это? – осведомилась мисс Лаура Дейл, вновь указывая на небо, однако на сей раз имея в виду нечто более конкретное.

– Le nuage[8] – облако.

– Tres bien![9] А посмотри-ка вон туда – ты знаешь, что это, Фиона?

– Oui, Mademoiselle.[10].

– Dites-le moi.

– L'oiseau[11], – отвечала Фиона. Птичка, сидящая en l'arbre[12], взъерошила перышки и разразилась не лишенной приятности песенкой.

– L'oiseau. Bien. А что за птичка? Вспомни те новые слова, что ты выучила не далее как сегодня утром.

Фиона помолчала, задумавшись над вопросом. Она сосредоточенно нахмурилась и уставилась себе под ноги, как если бы правильный ответ был начертан на носках ее туфелек.

– L'oiseau noir[13], – объявила девочка, просияв.

– Tres bien!

– Merci, Mademoiselle[14] Дейл.

Черная пташка почтительно покачала крылышками – возможно, признавая успехи маленькой ученицы – и упорхнула на соседнее дерево.

– Ну же, давай-ка руку. Пойдем, уже поздно.

И мисс Дейл с Фионой зашагали дальше по лесистой местности, неподалеку от которой пролегал наезженный тракт, ведущий к Пятничной улице. Большую часть дня они потратили в городе на визиты, а теперь возвращались домой.

– Mademoiselle?

– Oui?

– А когда в Солтхед приедут французы?

– Французы?

– Ну, французы из Франции, которые сгинули при разъединении?

Гувернантка нахмурилась, не зная, что тут ответить. Как объяснить ребенку, да так, чтобы ребенок наконец-то понял: люди с внешней стороны вряд ли когда-либо объявятся, ибо навсегда исчезли из мира?

– И все равно, – весело щебетала Фиона, – до чего же будет здорово, когда я наконец выучу французский – и до чего же мне этого хочется! – но найдется ли кто-нибудь, кто бы меня понимал, помимо вас и миссис Минидью?

– Конечно, найдется, – рассмеялась Лаура, на ходу обнимая девочку за плечи. – А что до рассуждений мистера Киббла, так ты просто не бери их в голову, и все. Он желает только добра, хотя, между нами, порою склонен преувеличивать. В Солтхеде полным-полно людей, владеющих французским, с которыми ты сможешь поговорить, и в их числе – твой дядя.

– Мой дядя Тиггз?

– Думается мне, французский он изучал. В конце концов он же профессор и крупный ученый.

– По-моему, французский – очень красивый язык.

– Oui, Mademoiselle. А разве это само по себе не достаточная причина для того, чтобы его выучить?

Девочка просияла улыбкой.

– Вы всегда правы, Mademoiselle Дейл. Вы всегда знаете что сказать! Неудивительно, что мистер Киббл в вас души не чает. Жаль, что он такой зануда. И эти его вечные зеленые очки… ох, терпеть их не могу!

Лаура потупила взгляд, словно обнаружив нечто интересное в траве, по которой легко ступали ее ножки. Какое-то время она молчала, и, думается мне, что по ее прелестному личику скользнула тень.

– А как так вышло, Фиона, что тебе известны склонности мистера Киббла?

– Мне дядя Тиггз сказал. «Очень целеустремленный молодой человек, прирожденный ученый и кристально честен», – так он тоже говорил.

– Ну что ж, это чистая правда, что мистер Киббл – и то, и другое, и третье, и что профессор его очень высоко ценит. Но я боюсь, что твой дядя посвящен в дела лишь одной заинтересованной стороны, – стороны мистера Киббла.

– Вот так я и думала, – отвечала Фиона, очень по-взрослому наклонив голову. – А уж сколько раз я ему твердила, что он ужасно скучный и старомодный и что вы тоже так считаете!

– Кому говорила?

– Дяде Тиггзу, конечно.

– На мгновение мне подумалось, что ты имеешь в виду мистера Киббла.

Девочка поморщилась и устало застонала.

– Ох, Боже ты мой, уж ему-то я бы ничего такого низачтошеньки не сказала! Да оно и незачем. По-моему, это и так очевидно.

Какое-то время они шли молча; девочка любовалась торжественным величием лесов, а мисс Дейл размышляла про себя, каких еще открытий ждать от смышленой маленькой ученицы. Но вот она подняла взгляд и заметила, что в небесах собираются тучи, а в кронах пронесся резкий ветер.

– В здешнем лесу медведи водятся? – внезапно осведомилась Фиона.

– Медведи? В Солтхеде? От души надеюсь, что нет, милая!

– А мне бы так хотелось, чтобы водились! Хоть одним глазком бы на медведя поглядеть! Я уж и дядю Тиггза спрашивала – нельзя ли нам держать дома медведя, но он сказал, нет. Сказал, медведи должны жить в пещерах, а в домах, вместе с людьми, жить не могут. А мне все равно ужасно охота завести медведя, просто страх как охота!

– Фиона, медведь в домашние любимцы не годится, – отозвалась мисс Дейл. – Медведи – звери дикие и, боюсь, не то чтобы дружелюбные. Настоящие медведи, видишь ли, совсем не похожи на тех, что нарисованы у тебя в книжках сказок. Они жестокие, злобные, и доверять им нельзя.

– Вот и дядя Тиггз так говорит.

– Тебе следовало бы к нему прислушаться.

– Посмотрите-ка! – вдруг воскликнула девочка, указывая крохотным пальчиком.

На одно жуткое мгновение Лауре подумалось, что это и впрямь медведь, но, глянув в указанном направлении, в сторону наезженного тракта, вполне различимого за деревьями, она тут же успокоилась. Вдоль обочины дороги параллельно им быстрым шагом шел какой-то человек, причем так близко, что слышно было, как он мелодично насвистывает себе под нос.

«И кто бы это мог быть?» – удивилась про себя Лаура.

Фиона ликующе взвизгнула.

– C'est monsieur Скрибблер! – воскликнула она, возбужденно махая рукой.

Свист оборвался. Остановился и свистун и, приложив ко лбу ладонь, сложенную козырьком, внимательно вгляделся сквозь листву, потом согнул колени, присел на корточки, сощурился, уставился прямехонько на Лауру с Фионой, сдвинув брови, затем снова встал, повторил это небольшое упражнение еще раз, снял шляпу, почесал в буйной шевелюре, вернул шляпу на место и, наконец, засунул два пальца в рот и пронзительно свистнул.

– C'est lui[15], – проговорила мисс Дейл, скорее про себя, нежели вслух, и со странно многозначительной интонацией, в то время как Фиона вприпрыжку помчалась через лес к дороге.

Это и впрямь оказался мистер Скрибблер, обладатель старой коричневой куртки, обтрепанных штанов в обтяжку и гетров. Он обнял подбежавшую Фиону, подхватил ее на руки и несколько раз покружил словно волчок. Поставив девочку на землю, он исполнил небольшую джигу, кстати, весьма искусно; девочка пыталась ему подражать, но далеко не так ловко; наконец, оба раскланялись и церемонно пожали друг другу руки.

К тому времени, как подоспела Лаура, они уже носились вокруг старого дуба: Фиона, хохоча, выглядывала из-за ствола, а мистер Скрибблер бегал за ней, одной рукой прикрывая глаза и вытянув свободную руку в некоем задорном варианте жмурок. Всякий раз, как он пытался схватить девочку, Фиона проскальзывала у него под локтем и легонько хлопала его по спине, хихикая над каждой удачной вылазкой.

Несколько минут гувернантка молча наблюдала за происходящим. Затем, снова глянув на небо и осознав, что час поздний, она сочла своим долгом вмешаться.

– Ну же, Фиона, на сегодня игр достаточно. Нам пора домой.

Едва заслышав ее голос и невзирая на протесты Фионы, мистер Скрибблер прекратил забаву. Он отнял ладонь от лица и обернулся к Лауре. Она встретилась с ним взглядом – на краткий миг, и все с тем же странно многозначительным выражением в глазах, – сразу же отвернулась и жестом поманила ребенка.

– Пойдем, милая, уже поздно. Твой дядя и миссис Минидью скоро начнут беспокоиться, куда мы подевались.

Не желая расставаться с клерком, Фиона зашлась громким плачем. Однако в конце концов победил авторитет.

Мистер Скрибблер, что при первых же словах гувернантки словно прирос к месту, резко ожил, на мгновение исчез в зелени, а по возвращении игриво подкрался к Фионе, пряча руки за спиной. Вот он встряхнулся, точно ломовая лошадь, и, словно по волшебству, появилась одна из рук – с прелестным букетом цветов, последних в этом сезоне, каковой и был вручен ребенку. Фиона охотно приняла дар и уткнулась носом в цветы, вдыхая их аромат.

– Что надо сказать, милая? – напомнила мисс Дейл.

– Merci, Monsieur, – проговорила Фиона, приседая в реверансе перед клерком, что глазел на них, открыв рот.

Мистер Скрибблер дотронулся до шляпы и поклонился. Тут появилась и вторая рука; в ней обнаружился второй тайный букет, великолепием ничуть не уступающий первому. Его клерк, слегка робея, вручил самой мисс Дейл. Девушка на минуту задумалась над букетом, столь быстро собранном в увядающем саду природы, прежде чем подняла глаза на мистера Скрибблера, в лице которого в тот миг отражалась вся его душа.

– Благодарю вас, сэр, – проговорила она негромко. – Цветы просто прелестные. Удивляюсь, как вам удалось отыскать их так поздно осенью.

Мистер Скрибблер вновь притронулся к краю шляпы и поклонился, давая понять, что эта задача оказалась как нетрудной, так и приятной.

– Вы идете в нашем направлении?

Клерк удрученно покачал головой и вместо ответа указал на угрюмую усадьбу, расположенную на унылом участке за дорогой.

– В это жуткое место? – неодобрительно нахмурилась Фиона. – Зачем вам туда?

Мистер Скрибблер пожал плечами, давая понять, что выбора у него нет. Он окинул прощальным взглядом Лауру и ее маленькую воспитанницу, еще раз приподнял шляпу и, развернувшись, помчался со всех ног через дорогу к серому каменному особняку.

А две юные леди зашагали домой – подозреваю, что в настроении ином, нежели прежде, ведь мысли каждой по-своему вращались вокруг беззаботного клерка из фирмы «Баджер и Винч».

– А как называется большой дом вроде этого? – спросила Лаура, имея в виду цель устремлений мистера Скрибблера.

Фиона оглянулась через плечо на усадьбу, но нужного слова так и не вспомнила. Она вглядывалась сквозь листву, надеясь хотя бы мельком различить напоследок среди деревьев замечательного мистера Скрибблера, которого, вне всякого сомнения, считала своим самым дорогим и обожаемым другом – после Лауры и миссис Минидью, и, конечно же, после дяди Тиггза.

– Le chateau, – промолвила мисс Дейл, отвечая на свой же вопрос. Но Фиона не обратила внимания; в ее глазах блестели слезы.

На подступах к промозглым, унылым владениям мистер Скрибблер, дабы приободриться, засвистел снова. Волей случая он поднял взгляд к небу и увидел то самое облако, что не так давно Лаура показывала своей воспитаннице. На его глазах облако постепенно менялось, становилось более округлым и резким, темнело, вбирало в себя небесную игру светотени, пока не уподобилось человеческому лицу, что хмурилось на него сверху, глядя пристально и недобро.

Глаза мистера Скрибблера испуганно расширились. Резкий порыв ветра пронесся над дорогой, и клерк поежился от холода. Когда же он набрался храбрости вновь посмотреть на облако, лицо исчезло.

Остановившись у ограды, клерк оглядел особняк с его потускневшими стенами иссиня-серого камня, зловещими фронтонами, витыми трубами и угрюмыми каменными ангелами, что свирепо таращились с крыши. Повсюду – запустение и распад; особенно же этим отличается дом, так похожий на торчащую из земли голову чудовищного тролля, с крышей вместо шляпы, окнами эркера вместо глаз и обваливающимися ступенями, смахивающими на обломки зубов.

Мистер Скрибблер, которому не терпелось исполнить поручение, позвонил в колокольчик у ворот и внимательно прислушался. Спустя несколько минут позвонил снова. Опять – никого. Он позвонил в третий раз и разочарованно прильнул к прутьям, точно заключенный. Наконец в доме отворилась боковая дверца, и появившийся лакей в ливрее глянул в сторону ворот, проверяя, кто его потревожил. Не в состоянии идентифицировать злоумышленника, лакей сбежал вниз по ступеням и, тяжело дыша, преодолел разделяющее их расстояние.

– Ну? Ну? – недовольно осведомился он.

Мистер Скрибблер запустил руку в карман куртки, извлек на свет смятый клочок почтовой бумаги и протянул его слуге. Лакей развернул истрёпанный листок, прочел послание от начала до конца, с пренебрежением оглядел мистера Скрибблера, словно сомневаясь, что тот в состоянии написать эти строки – в состоянии написать что бы то ни было! – и перечитал записку еще раз. Мистер Скрибблер изо всех сил старался держаться с обычной равнодушной беспечностью, однако, думается мне, на облако он предпочитал не смотреть.

– Вы, стало быть, клерк из фирмы «Баджер и Винч»? – хмыкнул лакей.

Мистер Скрибблер снял шляпу и взъерошил волосы, признавая тем самым свою причастность к прославленному предприятию.

– Повезло вам – старикан только что прибыл, – сообщил слуга, кивнув в сторону дома. – Прям вот только что из города, и в настроении просто преотвратном! Так что, по зрелом размышлении, возможно, не так уж вам и повезло. Кошмарный старый сквалыга, вот он кто. А что там насчет письма?

Мистер Скрибблер дважды быстро похлопал себя по груди, указуя на местоположение кармана, в котором в целости и сохранности покоилась означенная грамота.

Лакей еще раз проглядел записку и, видимо, убедился в ее подлинности. Затем извлек на свет огромный медный ключ и отпер ворота.

– Сюда, – сказал он, открывая створки и пропуская мистера Скрибблера внутрь.

Клерк кивнул, поклонился, дотронулся до шляпы в знак приветствия, кивнул, поклонился еще раз и, торжественно прошествовав сквозь портал, ступил на увядающие земли виллы «Тоскана».

– Сюда, – коротко бросил лакей, ведя клерка по направлению к троллеобразному дому, вверх по гниющим зубам-ступеням и в неосвещенную прихожую. – Ждите здесь и ничего не трогайте, а то скверно вам придется. – С этими словами он исчез, унося с собою смятый клочок почтовой бумаги.

Мистер Скрибблер почесал в голове и похлопал себя по груди, удостоверяясь, что письмо, врученное ему Самсоном Хиксом, и в самом деле на месте. Следующие несколько минут он посвятил изучению прихожей. Сдвинув брови и сцепив руки за спиной, расхаживал по унылому помещению, примечая изысканно украшенные, но обветшалые карнизы, трещины на поверхности зеркала, мрачные бюсты, хмурящиеся на пьедесталах, и две внушительные, покрытые пылью урны на столбиках. В воображении своем клерк пытался представить, что – или кто? – таится в этих урнах и чем загадочные обитатели занимаются весь день и как проводят время. Умеют ли они смеяться? А плакать? Осознают ли они, что в этих стенах кто-то есть? Осознают ли вообще хоть что-нибудь?.. Однако от подобных мыслей он очень скоро почувствовал себя неуютно и занервничал, думая, что вечное заключение в урне куда предпочтительнее анатомического вскрытия.

Наконец лакей возвратился и отвел посетителя в гостиную. Это оказалась скудно меблированная, лишенная какой бы то ни было отделки комната. Единственное окно выходило прямо на высокую изгородь, надежно закрывающую солнце.

Дверь в дальнем конце комнаты медленно повернулась на петлях, пропуская внутрь долговязую фигуру скряги. С его появлением в гостиной сделалось еще темнее.

– Скрибблер, – объявил сей добросовестный человек дела. Только что возвратившись с ежедневного развлекательного обхода города, он был одет в великолепное черное пальто со сверкающими пуговицами, превосходный жилет красного бархата и роскошные лакированные штиблеты, вселявшие такой страх в сердца городских обывателей. Массивные штиблеты поскрипывали на ходу. Обратив пронзительный ястребиный взгляд на клерка, старый скряга воздел костлявую руку с обрывком почтовой бумаги, врученным ему слугой.

– Здесь говорится, у вас для меня письмо. Покажите.

Клерк безропотно повиновался. Поскольку письмо и впрямь было адресовано мистеру Иосии Таску, скряга сломал печать и развернул обертку. Внутри обнаружилось еще одно сложенное послание, на сей раз на листке голубого цвета, тоже адресованное ему, однако с пересылкой через фирму «Баджер и Винч».

Скряга строго воззрился на Ричарда Скрибблера, который вновь принял свойственный ему вид беспечного равнодушия.

– Что это еще такое? – рыкнул Иосия не без свирепости. – Что за фокусы вы затеяли? Нет у меня времени ни на каких фокусов! Я – человек деловой и серьезный, сэр; фокусы – это не для меня.

Мистер Скрибблер, пребывающий в полном неведении касательно содержания письма и всего лишь буквально выполняющий инструкции Самсона Хикса, энергично затряс головой, уверяя Иосию, что, дескать, нет, нет, никакие это не фокусы, и вскинул руки, подтверждая тем самым истинность своих уверений.

Иосия досконально изучил голубенькое послание, перевернул его и собирался уже сломать печать, как вдруг внимание его привлекла надпись на оборотной стороне, сделанная заглавными буквами:

СЭР,

ДАННОЕ ПИСЬМО, БУДУЧИ ДОСТАВЛЕНО В КОНТОРУ ЧЕТВЕРТОГО ЧИСЛА СЕГО МЕСЯЦА, ПРОЛЕЖАЛО ТАМ НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ, ТАК И НЕ ВОССОЕДИНИВШИСЬ С АДРЕСАТОМ, ЗАСИМ НИЖЕПОДПИСАВШИЙСЯ СЧИТАЕТ СВОИМ ДОЛГОМ ЛИЧНО ДОСТАВИТЬ ЕГО ВАМ.

С УВАЖЕНИЕМ,

Р. СКРИББЛЕР.

Массивная седая голова скряги со скрипом повернулась в пазе воротничка.

– Это ваш почерк, Скрибблер?

В полном замешательстве, абсолютно не представляя, что за хитросплетения подозрений и интриг роятся в мозгу старого скареда, мистер Скрибблер отбросил осторожность и кивнул в знак подтверждения.

Иосия взялся было за печать на голубеньком послании – но обнаружил, что она уже сломана.

– Это еще что такое? – холодно осведомился он. – Вы вскрыли письмо – мою личную корреспонденцию – и ознакомились с его содержанием?

Мистер Скрибблер яростно затряс головой и схватился руками за щеки, опровергая обвинение столь несправедливое.

– Вы готовы принести клятву, что не ломали печати?

Клерк изъявил полную к тому готовность.

Мистер Таск помолчал, внимательно изучая посланца и гадая про себя, насколько можно доверять его ответам. Скряга склонен был счесть, что собеседник лжет; с другой стороны, Иосии всегда казалось, что все вокруг лгут. Он задумчиво созерцал сломанную печать, скрипя зубами, отчего его чванливо выступающий подбородок выдвинулся вперед еще больше. Что тут думать? Что думать?..

– Отчего вы все молчите как рыба? Что с вами такое? Вы что, идиот? – в припадке раздражения рявкнул скряга.

Мистер Скрибблер выдавил из себя бледное подобие улыбки и пожал плечами.

– Ясно. Что за пользу усматривает в вас работодатель – не понимаю. Вероятно, есть некие служебные обязанности, которые вы исполняете адекватно. Вы – клерк в юридической фирме; стало быть, умеете писать. И вы говорите, эти слова начертаны вашей рукой. Да? Нет? Да прекратите мотать головой, сэр! Прямо как психованный чертик из коробочки! Вы что, больны?

Мистер Скрибблер, пребывающий в блаженном неведении касательно состояния своего здоровья – а возможно, просто не желающий признавать горькую правду – и не усматривающий ни малейшего сходства между собою и детской игрушкой, тем не менее уважил просьбу собеседника.

Скряга развернул голубой листок и поднес его к глазам. Письмо, написанное аккуратным крупным почерком, оказалось довольно кратким. Судя по дате, в конторе оно пролежало около трех недель.

Мистеру Иосии Таску.

Сэр, до моего сведения дошло, что некий мистер Джон Хантер, не так давно обосновавшийся в городе и проживающий по адресу: Молт-Хаус, Вороний переулок, – возможно, представляет для вас определенный интерес.

Этот молодой джентльмен, судя по всему, получил превосходное воспитание; располагает немалыми средствами, хотя источник их проследить трудно; в тратах себя не стесняет, большую часть года проводит в путешествиях, причем никто не знает в точности, где именно; имеет одного-единственного слугуугрюмого прохвоста и грубияна, к болтовне не склонного; он, как и я, пользуется услугами жирного поверенного, Винча; и – что оченно интересно – помянутый поверенный держит его под постоянным наблюдением.

Зная, что подобное дело, будучи взято вами на заметку, возможно, окажется для вас небесполезным, однако желая держаться в стороне в силу личных причин, остаюсь,

ДОБРОДЕТЕЛЬ

Нетрудно догадаться, что за эффект произвели на Иосию эти строки. В мрачном раздумье он перечел письмо дважды и трижды, словно заучивая наизусть, и окинул комнату долгим, угрюмым взглядом. Дыхание его участилось, подбородок выпятился еще больше, губы обозначились резче, пальцы свободной руки у бедра сжимались и разжимались, точно живые.

– Еще раз спрашиваю – вы не вскрывали письма и ничего не знаете о его содержании? Предупреждаю, сэр: я – человек деловой и морочить себя не позволю!

В ответ мистер Скрибблер снова энергично тряхнул головой.

– Ясно. Хорошо же, Скрибблер, – молвил скряга, брюзгливо рассмеявшись, словно чтобы разрядить ярость. – Я вам поверю – на данный момент. Похоже, лгать вы не мастер. Я благодарю вас за то, что доставили письмо в мои руки. Проявленное в этом вопросе легкомыслие заставило бы меня пересмотреть мои долгосрочные взаимоотношения с некой фирмой. В нем содержатся известия – свежие новости, требующие моего внимания.

С этими словами Иосия сложил листок и спрятал его в карман.

– Как добросовестный бизнесмен, я считаю своим долгом вознаградить подобное свидетельство старательности и профессиональной ответственности, из каких бы низменных сфер они ни исходили. Отрадное зрелище, весьма отрадное. Вот, сэр, возможно, это пойдет вам на пользу.

Мистер Скрибблер созерцал свою ладонь, на которую скряга положил один-единственный медный фартинг, и ждал, словно надеясь на продолжение. Однако ничего более не последовало.

– И побольше вам подобных дней, – молвил Иосия, разворачиваясь на каблуках.

На сем старый скряга и его массивные штиблеты удалились из комнаты, причем на губах Иосии играла зловещая улыбочка. Мистер Скрибблер, спиной чувствуя присутствие лакея, сжал добычу в кулаке – поневоле сравнивая ее с щедрым пожертвованием Самсона Хикса – и покинул сии унылые угодья.

Длинные тени ночи вытягивались все больше, понемногу наползая на дом. Вскоре с небес закапали крохотные, сырые шарики измороси; не то чтобы слишком значимые сами по себе, ибо следов они почти не оставляли, однако достаточно холодные и осязаемые, чтобы напомнить о близости долгой, нежеланной зимы.

Уже пробило одиннадцать, когда Иосия, облачившись в халат и отужинав в одиночестве холодной отбивной котлетой с портером, устроился в спальне в громоздком кресле рядом с мерцающей в камине крохотной искоркой, что ему угодно было величать огнем. Ночь выдалась холодная, в доме царил холод, и в комнате, и в камине – повсюду вокруг скряги веяло холодом, сам же он, сидя в кресле, словно распространял вокруг себя лютый мороз.

Устремив взгляд на кочергу с совком, поставив ноги в тапочках на каминную решетку, скряга погрузился в мрачную задумчивость. Одна костлявая рука по-прежнему сжимала загадочное послание, доставленное ему Ричардом Скрибблером. Иосия мерно покачивал ею туда-сюда, в лад своим мыслям, озадаченно сдвинув черные брови. Грозно выпятив подбородок, он завороженно созерцал один-единственный тлеющий в камине уголек.

Что значит это письмо? Его содержание скряга уже прокрутил в голове не раз и не два и теперь снова внимательно изучал листок в свете свечи, придирчиво сравнивая форму и линии букв; однако сколько бы ни тщился, так и не смог усмотреть ничего подозрительного. Само послание было написано необычным, но аккуратным, вполне «деловым» почерком; несколько строк на обороте были начертаны заглавными буквами; торопливо набросанная записка от клерка, как и следовало ожидать, представляла собой неразборчивые каракули. Иосия сопоставлял одну букву с другой, вроде бы находя некоторое поверхностное сходство между заглавными буквами и аккуратным «деловым» почерком; с другой стороны, возможно, он и ошибался. Какое-то время мистер Таск взвешивал вероятность того, что все три сообщения созданы одной и той же рукой, однако, тщательно изучив их снова, отверг ее раз и навсегда. В конце концов, что в том пользы? И все-таки ощущалось в послании нечто неуловимо знакомое: и в выборе слов, и в расставленных акцентах и интонациях; нечто, что ему никак не удавалось поймать и прижать своим длинным костлявым пальцем.

И как насчет этого типа, этого Джона Хантера? Скряга его не знал; собственно говоря, вообще никогда о нем не слыхивал. Молодой джентльмен, имеющий самостоятельный доход… в Солтхеде чужой… ограничивающийся одним-единственным слугой (такую экономию Иосия был готов всем сердцем одобрить)… и достаточно многообещающий, чтобы представлять интерес для мистера Джаспера Винча. Скряга выдохнул ледяной воздух, теребя сломанную печать. Это самое письмо, ему адресованное, было перехвачено, и с его содержанием беззастенчиво ознакомился другой – по всем признакам, его собственный поверенный! Интересно, сколько образчиков частной корреспонденции вот так же осквернил этот человек?.. Дыхание старого скряги участилось, взгляд сделался жестче, а пальцы непроизвольно смяли докучный документ.

С трудом разгибая затекшие члены, Иосия поднялся на ноги. Развернувшись спиной к каминной доске, он некоторое время задумчиво изучал ковер у себя под ногами и изукрасившие его поверхность венчики цветов. А затем принялся расхаживать туда-сюда перед решеткой, только вместо привычного скрипа штиблет тишину нарушало мягкое пошаркивание домашних тапочек. Взад и вперед ковылял скряга, а огромная тень, порожденная светом свечи, передразнивала каждое его движение, словно зловещая человекообразная обезьяна.

Часы на верхней площадке лестницы пробили четыре. Отрешенный взгляд Иосии перебегал с цветочного узора ковра на каминный прибор, на обтрепанные занавески, на столбики кровати, на огромный, покрытый старинной росписью шкаф с полками, на пропыленные корешки книг, выстроившихся вдоль стены, на портрет человека с хитрым, угрюмым лицом, висящий над каминной полкой. Под шагами скряги цветочные венчики ковра словно бы преображались во множество лиц и пялились на него с пола. Иосия фыркнул и тут же вскинул глаза к каминной доске: вдруг почудилось, что угрюмое, мрачное лицо на портрете ожило и следит за ним из тьмы.

Иосия потер лоб, думая, что, кажется, устал больше, чем предполагал, и сознание его позволяет себе легкомысленные фокусы. Когда он вновь обвел взглядом комнату, цветы опять стали цветами, а портрет выглядел холодным и безжизненным.

Старый скряга послал лакея за бокалом хереса. Получив просимое, Иосия уселся в кресло, понемногу успокаиваясь. Он расправил смятое письмо и положил его на туалетный столик, решив хорошенько обдумать проблему во сне. Со всей определенностью ясно одно: мистером Хантером придется заняться. Кто знает, что за возможности заключает в себе для добросовестного бизнесмена молодой франт, только что прибывший в город, и у которого к тому же денег куры не клюют? И в самом деле, что за возможности! А ежели помянутый добросовестный человек дела возьмется за расследование и примется рыть и копать, копать и рыть, почему бы ему в итоге не докопаться до каких-нибудь любопытных фактов из биографии сего молодого джентльмена – возможно, до чего-нибудь компрометирующего, что сей юный щеголь предпочел бы сохранить в тайне?

И с какой бы стати молодому джентльмену приезжать сюда, в Солтхед, незаметно, ни единым словом о себе не оповещая, и вести здесь образ жизни настолько скромный, что никаких слухов не достигло ушей Иосии? Что, если он бежал от последствий какого-нибудь опрометчивого поступка, какого-нибудь злополучного обстоятельства, знание коего возможно обратить к выгоде добросовестного человека?

Вне всякого сомнения, сходные перспективы дразнили ум поверенного Винча… При мысли о подобном вероломстве взгляд Иосии сделался еще жестче, а губы сложились в зловещую улыбочку.

Он уже принял решение: он расследует это дело, выяснит, что уж там возможно выяснить, о мистере Джоне Хантере; он отомстит двуличному поверенному; и на эту роль у него уже есть превосходный кандидат. Так что проблема уладилась. И мистер Иосия Таск стал готовиться ко сну.

Совершив омовение и водрузив на голову ночной колпак, он уже собирался погасить свет, как вдруг почувствовал, что в комнате резко похолодало. Безусловно, в спальне и без того было студено, но это новое, знобкое дуновение пробирало до самых костей, грозило заледенить до смерти и казалось настолько холоднее самого холода, что его заметил даже Иосия. Как был, в ночной рубашке, он застыл на месте, дрожа всем телом и чувствуя, как поток стылого воздуха проносится над ним, подобно волне.

Предположив, что поднята рама, он отдернул занавеску. Нет, окно было плотно закрыто. Иосия выглянул во тьму, и в это самое мгновение проблеск молнии высветил лицо человека, заглядывающего внутрь, в комнату.

Мистер Таск не отпрыгнул в изумлении, не издал сдавленного крика, не выбежал за дверь – ничего подобного он не сделал, ибо такие, как он, не ведают ни потрясений, ни страха. Он – добросовестный бизнесмен; потрясение и страх – это не для него. Он только хмыкнул, спокойно задернул занавеску, вернув ее в прежнее положение, и шагнул в сторону, дабы мгновение поразмыслить. А на исходе помянутого мгновения снова отодвинул занавеску и стал ждать.

Его приветствовала ночь, только град лениво стучал в окно. Скряга глянул налево, глянул направо: все спокойно. Окончательно уверившись, что ошибся – происходящее он списал на мозговое переутомление, ведь такой ценой приходится расплачиваться за добросовестность, – Иосия уже собирался вновь задернуть занавеску, когда в небесах вспыхнула молния и он ясно различил за стеклом улыбающегося пожилого джентльмена.

Джентльмен был одет на старинный манер, платье его выглядело пыльным и потрепанным. Лицо наводило на мысль о снежной поземке – бледное, изможденное; молочно-белые глаза глядели не столько на Иосию, сколько сквозь него, словно были устремлены в некие туманные, недосягаемые дали. Казалось, незнакомец пребывает во власти чар и некой неизбывной печали, сожалеет о чем-то, что осталось в далеком прошлом.

Иосия снова хмыкнул, плотно задернул занавеску и развернулся спиной к лицу за стеклом. Он еще раз прошелся по спальне взад и вперед, то и дело украдкой поглядывая на цветы ковра, что по-прежнему оставались цветами, однако в воображении его превращались в точные подобия лица в окне. И тут старого скрягу осенило: лицо в окне и впрямь то самое, что не так давно привиделось ему в цветочном узоре ковра.

Он снова отодвинул занавеску и дождался следующей вспышки молнии. Но ровным счетом ничего не увидел, лишь ветер швырял туда-сюда случайные градины.

Мистер Таск фыркнул, вскинул массивную седую голову, увенчанную ночным колпаком. «Не важно», – в итоге заключил он.

Не важно, что окно, в котором возникло лицо, находилось на третьем этаже виллы «Тоскана», высоко над проезжей дорогой, и к нему не примыкало ни балкона, ни какого бы то ни было помоста или уступа.

Не важно, чье это лицо; хотя, по чести говоря, мистеру Таску оно было отлично знакомо. При первом проблеске молнии в уме его зародилось подозрение; вторая вспышка его подтвердила.

Не важно, что лицо принадлежало мистеру Эфраиму Баджеру, светочу юриспруденции, основателю и старшему партнеру фирмы «Баджер и Винч».

Не важно, что мистер Эфраим Баджер более никак не связан с этой прославленной фирмой, и совершенно не важно, что мистер Эфраим Баджер, строго говоря, более не связан ни с чем и ни с кем.

Не важно, что мистер Эфраим Баджер вот уже одиннадцать лет как тихо-мирно занимается своими делами под надгробным камнем на сумеречном кладбище в уединенном уголке города.

Не важно, что со стороны мистера Эфраима Баджера, поверенного, в высшей степени нелепо парить в ночи безо всякой поддержки за окном особняка Шадвинкл-Олд-Хаус, в Солтхеде, на высоте трех этажей.

Все это совершенно не важно.

Книга вторая

ЗОВ ТУХУЛКИ

Глава I

Вести из «Итон-Вейферз»

На Пятничной улице была пятница.

Стояло утро – пасмурное, сырое, холодное. Туман сонными клубами окутывал окна домов. Профессор Тайтус Веспасиан Тиггз, только что позавтракавший и, как всегда, излучающий бодрость и энергию, устроился в гостиной с газетой в руках и чашкой чая под боком. Напротив, в уютном кресле, восседал доктор Дэмп в вишневом жилете, заслонившись собственным частоколом последних известий. Профессорский коллега-медик прибыл к завтраку – вот ведь удачнейшее стечение обстоятельств! – взглянуть на миссис Минидью, что накануне жаловалась на легкую головную боль; осмотрев пациентку и увидев накрытый завтрак, он счел возможным продлить профессиональный визит. Затем на глаза ему попались газеты, разложенные в гостиной, и визит затянулся на еще более долгий срок. Ныне же, вынужденный выбирать между приветливым огнем очага, газетами и уютным креслом с одной стороны и отвратительной непогодой за окном, доктор счел за лучшее закурить трубку и, задержавшись на некоторое время, обдумать идею отъезда со всех сторон.

Профессор перелистнул несколько страниц «Газетт» – и обнаружил, что снизу вверх на него взирает рыжая кошачья морда.

– Что такое, молодой человек? – осведомился он – профессор, стало быть, а вовсе не кот. – Что вам угодно, сэр?

Из коридора появилась миссис Минидью; рыжий котяра шлепнулся на бок, раскинул лапы и зевнул, лениво вытягиваясь во всю свою внушительную длину. Затем, вновь усевшись, он обратил взгляд сперва на профессора, затем на вдову, не зная, которая из доверчивых жертв удостоит его желанной подачки. Доктора он проигнорировал: тот котов не особо жаловал.

– Молоко, – объявил профессор уверенно, как и подобает светилу науки. – Сдается мне, он требует молока, миссис Минидью.

– Сэр, молоко он уже пил, – возразила достойная дама. – И даже дважды, если на то пошло.

– А-а, – проговорил профессор, слегка растерявшись. – Тогда, возможно, его поза гласит: «Мне нужно выйти, будьте так добры».

– Да он все утро носился туда-сюда, как угорелый! Заглянул в конюшню, допек Тома и Мэгги, потом прибежал в кухню поиграть с Ханной, потом помчался наверх к Фионе, затем снова во двор и вот теперь обосновался в гостиной, с вами и доктором.

– Да, в самом деле, обосновался. Может статься, он просит, чтобы с ним поиграли? Нет? И игра здесь ни при чем? И молоко тоже, вы сказали? Ну, если не молоко, так, пожалуй, чего-нибудь посущественнее?

– Право же, он сегодня только и делает, что ест и играет, играет и ест, с тех самых пор как Ханна на рассвете выпустила его в сад.

– Понятно, – вполголоса проговорил профессор. Между бровями его пролегла складка, он задумчиво пригладил седоватую щетинистую шевелюру. – Ну что ж, мистер Плюшкин Джем – джентльмен весьма независимый, сами знаете.

– Кошачьи повадки для вас – что открытая книга, сэр.

– Я изучал их годами, миссис Минидью.

– Да, сэр, – отозвалась вдова, и на щеках у нее вовсю заиграли ямочки. – Пойдем-ка, Джемчик… о, погоди-ка! Ты слышишь? Это же мистер Райм дожидается у черного хода! Держу пари, нынче утром он припас для тебя что-нибудь вкусненькое и славненькое. Давай-ка посмотрим?

Заслышав эти слова и жадно проследив путь вдовьих тапочек, мистер Плюшкин Джем со всех ног помчался к коридору черного хода.

– Вашему коту, – донесся из-за газеты голос доктора Дэмпа, – даже я бы позавидовал.

– О чем это вы?

– В этом доме обитают три, четыре… даже пять исключительно доверчивых личностей, готовых исполнить каждую его причуду, все мыслимые и немыслимые желания, в то время как взамен он практически ничего не дает. Всего лишь предъявляет время от времени по обязанности свежедобытого грызуна, к бурному восхищению всех домочадцев, и только-то. Тоже мне, работа!

– Вы не вполне правы. У юноши полным-полно достойнейших качеств.

– И во владении целый дом. Экономка оделяет его всем, чего бы он ни потребовал, причем в любое время дня и ночи, юная племянница ей в этом содействует и способствует самым что ни на есть возмутительным образом, в то время как хозяин дома… ну, тут я могу продолжать до бесконечности.

– Вот уж не сомневаюсь.

Из-за газеты показалась голова доктора Дэмпа.

– Вы совершенно безнадежны, Тайтус. Пропащий человек, вот вы кто.

– Да, Даниэль, полностью согласен с вашим диагнозом. Далек от мысли его оспаривать.

Доктор встряхнул головой, выпустил из трубки облако дыма и вновь лениво заскользил взглядом по колонкам газетного текста. Профессор развернул «Газетт», и двое джентльменов ушли в свои высокоученые занятия еще этак на полчаса. Утреннее безмолвие нарушали лишь громыхание фаянса в кухне, умиленная воркотня миссис Минидью над котом и гортанный хохот мистера Джона Райма – тот уже вполне оправился от недавней эскапады и выглядел свежим и бодрым в своем пальто кофейного цвета.

Профессор как раз допил чай, когда во дворе раздался дробный цокот копыт: всадник, судя по звуку, скакал во весь опор. В должный срок в дверях вновь замаячила фигура экономки.

– Вам письмо, сэр, – возвестила она, вкладывая помянутый предмет в профессорскую руку. – Только что доставил посыльный. Джентльмен говорит, что дождется письменного ответа.

– Да что вы? Стало быть, дело и впрямь срочное. – Взгляд профессора упал на знакомое имя. – Да ведь это от Гарри!

– Какого еще Гарри? – послышался докторский голос.

– Банистер. Мой бывший студент из Суинфорда. Вы его помните – высокий, добродушный, обожал лошадей, собак и всевозможные развлечения на природе: охоту, рыбалку и все такое прочее. С битой управлялся потрясающе, просто-таки звезда своего клуба. Возможно, не уделял должного внимания определенным предметам, но в общем и целом – обаятельный и во всех отношениях приятный юноша. С разумной головой на плечах.

– Это не он, случайно, получил богатое наследство и обосновался в провинции?

– Он самый. Умерла престарелая родственница – кажется, тетка – и отказала ему все свое состояние, включая усадьбу под названием «Итон-Вейферз». Великолепное место, как мне описывали.

– Великолепное своей уединенностью, сказал бы я. Усадьба расположена на поросшей вереском возвышенности за горами, близ глухой деревушки под названием Пиз-Поттидж, – сообщил доктор.

– Вы там бывали?

– Я ее видел – издали. Несколько лет назад.

– Туда дня два пути по меньшей мере. Если ехать экипажем.

– На мастодонтах оно куда безопаснее, хотя и не так быстро, – заметил доктор. – Увы, их почитай что и не осталось; дороги-то расчистили.

Профессор Тиггз, которому не терпелось узнать причину, побудившую мистера Гарри Банистера столь неожиданно написать ему, сломал сургуч и молча проглядел письмо, прежде чем зачитать его вслух для доктора. Датировалось оно предыдущим днем, а содержание сводилось к следующему:

Многоуважаемый профессор!

Сэр, извините великодушно скромного школяра, дерзнувшего напомнить о себе бывшему университетскому наставнику, но вы ведь отлично знаете, как я восхищался и восхищаюсь вами и вашими талантами. Возможно, вы помните, что я унаследовал некоторое состояние и теперь наслаждаюсь покоем и уютом в самой что ни на есть глухомани. До шумного города Солтхеда отсюда и не докричаться! Однако здешний приход выше всех похвал, охота великолепная, так что я постоянно занят; причем настолько, что с трудом выкраиваю время для немногочисленных и более рафинированных светских обязанностей, неизбежных в краю столь мирном и тихом. То есть мирным и тихим он оставался вплоть до последних нескольких недель.

Пишу вам, сэр, чтобы попросить о помощи в связи с рядом пертурбаций в «Итон-Вейферз», каковые я абсолютно не в состоянии объяснить и каковые внушают нам всем тревогу и озабоченность. Поначалу я не был уверен, стоитли придавать им значение, но теперь вполне убежден, что эти события имеют отношение к призракам, недавно появившимся в Солтхеде. Я, разумеется, имею в виду утонувшего матроса, что расхаживает по городским улицам, и корабль с поврежденным корпусом, вставший на якоре в солтхедской гавани; обо всем об этом я узнал из красочных рассказов моих городских знакомых.

Хорошенько поразмыслив, я прихожу к убеждению, что между этими экстраординарными феноменами и странными явлениями, с которыми мы столкнулись здесь, дома, существует определенная связь. Возможно, то, что я могу вам рассказать, прольет свет на происшествия в Солтхеде, и наоборот. В любом случае я смиренно умоляю вас о помощи: нам нужна ваша поддержка, ваше руководство, ваша интуиция в связи с теми событиями, что потрясли нас до глубины души и повергли в глубокое беспокойство; возможно, и мы в свой черед окажем вам какое-никакое содействие.

Я сочту себя в неоплатном долгу перед вами, если вы прибудете в «Итон-Вейферз» при первой же возможности. Ни о переезде, ни о крыше над головой вам, сэр, беспокоиться не нужно. Просто сошлитесь на меня в конторе пассажирских карет Тимсона, что в верхнем конце Мостовой улицы, и мистер Тимсон лично позаботится о том, чтобы забронировать для вас билет первого класса на восточный экипаж. Что до ваших комнат в «Итон-Вейферз», лучше – да простится мне моя скромность – не сыщешь в целом свете. Ваше пребывание здесь окажется исключительно приятным.

В заключение, рискуя повториться, вновь заклинаю вас: пожалуйста, приезжайте как можно скорее. Только вы один в силах нас спасти.

Остаюсь, уважаемый сэр, искренне ваш,

Г. Дж. Банистер,

«Итон-Вейферз», Пиз-Поттидж, Бродшир.

Доктор присвистнул сквозь бороду, отложил газету и сосредоточил все свое внимание на профессоре – что само по себе свидетельствовало о том, сколь серьезно воспринял он последние известия.

– Так вы поедете?

– Всенепременно. Я положительно заинтригован. Возможно, как пишет Гарри, эти его «пертурбации» помогут нам раскрыть тайну загадочных происшествий здесь, в городе, и приведут нас к первоисточнику.

– Целиком и полностью согласен. У нас есть, во-первых, как сам он пишет, танцующий матрос: его видели продавец кошачьего корма и сестры Джекc, а с тех пор еще по меньшей мере с дюжину горожан. И есть у нас корабль этого парня, «Лебедь»: плавает себе на воде с пробоиной в борту – эффект просто потрясающий! Затем этот ваш шагающий на задних лапах мастифф; вот на кого я бы с удовольствием полюбовался! Затем – привиденьице-хромоножка (а эту историю принес вам я, если помните). И теперь вот еще ряд новых происшествий далеко в провинции. Жаль, что в письме не оговорены подробности. Я просто сгораю от любопытства.

– Уж что бы там ни произошло, дело и впрямь нешуточное, раз легкомысленный весельчак вроде Гарри Банистера разразился этаким письмом!.. Пожалуй, надо бы набросать ответ для мальчишки-посыльного, – проговорил профессор, поднимаясь с кресла.

Закончив писать, он вручил послание всаднику, а тот спрятал его в седельный вьюк, где уже покоились пара бутербродов и холодные закуски (дань заботливой миссис Минидью), и вскочил в седло. К слову сказать, «мальчишка-посыльный» оказался здоровяком зим этак тридцати, с лицом загрубелым, но приветливым.

– Вы хорошо экипированы, – заметил профессор, скользнув взглядом по устрашающей подборке рапир и сабель, болтающихся у седла.

– В горах, сэр, лишняя осторожность не помешает, – ответствовал «мальчишка-посыльный». Он приподнял шляпу и с бодрым «Благодарствую!» поворотил коня и стремительным галопом умчался прочь.

– А теперь нужно договориться насчет экипажа. Но сперва повидаюсь-ка я с мистером Кибблом, вкратце изложу ему дело и спрошу, заинтересован ли он в том, чтобы сопровождать меня. В ответе я не сомневаюсь, хотя настаивать не стану. Подобное предприятие выходит за рамки обычных обязанностей и функций, сопряженных с его должностью, а путь до «Итон-Вейферз» небезопасен.

– Разумеется, он с вами поедет, да и я тоже, – объявил доктор, беря шляпу и облачаясь в щегольское пальто.

– Вы? Но, Даниэль… как же ваша практика? Ваши пациенты? Как же они обойдутся без вас?

– Послушайте, Тайтус, мы, доктора, привыкли к тому, что наши пациенты нас за людей не считают. Возмутительно! Они бранятся и жалуются, когда мы рядом; бранятся и жалуются, когда нас нет. Они вечно недовольны диагнозом, и лечением, и предписаниями. Ощущение такое, что нас постоянно испытывают, прощупывают, проверяют. Они всегда и все знают лучше – вне зависимости от обстоятельств. По моим представлениям, пациенты просто не ценят своего счастья. Так что им полезно время от времени получать порцию-другую лекарства из другого источника. Думаю, я оставлю их всех на Суитмана. Одна-единственная доза этого типа, и собственного лечащего врача они превознесут до небес. Кстати, я могу заглянуть к Кибблу и допросить его от вашего имени; мне это по дороге. Да и места у Тимсона заодно закажу, раз уж все равно буду там проезжать.

– А как же Гарри? Он ожидает только одного гостя. Безусловно, я смогу убедительно обосновать присутствие мистера Киббла, моего личного секретаря и ассистента, но помимо него…

– Вы говорите, что в «Итон-Вейферз» никогда не бывали, – промолвил доктор, останавливаясь у двери, подбочениваясь и лихо заламывая шляпу.

– Это правда.

– А вот я там был… или по крайней мере видел усадьбу. Огромный особняк… весьма впечатляющее зрелище, по чести говоря. Ваш аккуратненький маленький домик играючи втиснется в один из ее углов. Со всей очевидностью могу утверждать, Тайтус: мало вы общаетесь с привилегированными классами! Ничего не бойтесь, я уверен, что мастер Гарри и его домочадцы всех трех визитеров разместят просто играючи. А теперь разрешите откланяться.

С этими словами доктор Дэмп вышел за дверь и окунулся в туман. Несколько мгновений спустя загромыхали колеса, и высокий двухколесный экипаж – так называемый догкарт – со стуком выкатился со двора. Грохот колес затих вдалеке, а профессор все еще задумчиво изучал послание от «скромного школяра» из «Итон-Вейферз».

Заглянув на квартиру к мистеру Кибблу и заручившись его искренним согласием присоединиться к экспедиции, доктор неспешно потрусил к конторе пассажирских карет. Туман понемногу рассеивался, и в результате на серых и унылых улицах города становилось все более людно. Проезжая мимо крохотного мощеного переулка, уводящего к Ки-стрит, доктор резко натянул поводья, и мышастый пони встал как вкопанный.

– Эге, да это же мисс Джекc, верно? – окликнул он крошечную фигурку, застывшую на тротуаре у входа в переулок.

Девушка, к которой адресовались слова, подняла взгляд. Вид у нее был озадаченный и слегка сомневающийся.

– Не подвезти ли вас? – осведомился доктор, учтиво снимая шляпу. – Сдается мне, нам по пути.

– Ох, доктор Дэмп! – отозвалась миниатюрная мисс Мона Джекc. – Я вас в шляпе сразу и не узнала.

– А я узнал вас тотчас же, – заверил доктор. – По чести говоря, ни имен, ни лиц, ни дат, ни мест, ни чего угодно другого я, как правило, не забываю. Стараюсь, знаете ли… старая привычка, еще с университетских времен осталась, на экзаменах без нее никак. Так что ж… могу ли я доставить вас до места? Вам далеко идти?

– Вы очень добры, сэр, но я всего лишь прогуливаюсь, – отвечала мисс Джекc своим чирикающим голоском, что доктор находил столь чарующим. – Только что за дверь вышла. Это – наш дом: вон тот, что за оградой, позади вас. Боюсь, моя сестра Нина все еще глубоко подавлена – в связи с небезызвестным вам событием, разумеется – и вот уже несколько дней не в состоянии меня сопровождать как обычно. Как правило, мы с ней спускаемся до Ки-стрит и доходим до парка, что расположен в дальнем ее конце.

– Выходит, именно на этом месте вы с сестрой наблюдали привидение?

– Да. Вон там, наверху, окно моей сестры.

– Изумительно! Ну что ж, прогулки по утрам – это просто замечательно, знаете ли, – заметил доктор, складывая руки и с весьма умудренным видом качая головой, словно диагностировал некий очень сложный случай. – Утренний моцион – он всем на пользу! И чем на улице холоднее, тем лучше. Утренний моцион горячит кровь, освежает разум, взбадривает дух. Превосходно для изношенного сердца и нарушенного кровообращения! Более того, я убежден, что и печени, и кишкам моцион на пользу, хотя доказательствами пока не располагаю. Не нужны нам сидячие сиднем бездельники; активным надо быть, активным! Непременно переубедите сестру, слышите! Прогуляешься утречком – глядишь, к жизни не один год прибавишь. Общеизвестный факт.

– Не сомневаюсь, что вы правы. Вы, случайно, с профессором Тиггзом последнее время не виделись? – поинтересовалась мисс Джекc, пытаясь перевести разговор на тему более насущную и в то же время прервать неиссякаемый поток медицинских советов. – Мы с Ниной не получали от него никаких известий, и нам не терпится узнать, продвинулся ли он в этом деле. Весь Солтхед об этом судачит, точно так же как и о «Лебеде».

– Ах да, наш «корабль-призрак», как я его называю, – отвечал доктор в самой своей беспечной манере, но, заметив, как омрачилось лицо девушки, тут же перешел от добродушной болтливости на тон более серьезный. – Прошу прощения, мисс Джекc, я неудачно выразился. Мы, медики, к таким вещам привыкли, если на то пошло. Боюсь, всему виной наша суматошная жизнь: ведь для нас работа – это, считай, постоянный стресс! Вот порою и забываешь, что подобные шутки человека неподготовленного могут задеть. Пожалуйста, примите мои искреннейшие извинения. Собственно говоря, за это время произошла целая последовательность событий, последнее из которых приходится как раз на сегодняшнее утро.

– И что же это за события? – полюбопытствовала мисс Джекc, с надеждой изогнув брови над огромными, точно луны, глазами.

– Не далее как час назад мой коллега-профессор получил срочное сообщение касательно ряда происшествий, суть которых пока неясна, в месте под названием «Итон-Вейферз», расположенном в вересковых нагорьях. Я как раз еду к Тимсону заказать места в экипаже восточного направления. Послушайте, а почему бы вам не прокатиться со мной до конторы? Мы бы по пути обо всем об этом и потолковали. Как я уже сказал, речь идет о событиях весьма разнообразных, и все они, я уверен, для вас небезынтересны.

Девушка на мгновение призадумалась. Кончик розового язычка скользнул по прелестным губкам. Наконец, приняв решение, она протянула доктору руку, а тот весьма галантно помог своей миниатюрной собеседнице подняться наверх и усесться с ним рядом.

– Большое спасибо, – поблагодарила мисс Джекc, опускаясь на подушку. – У вас очень изящный и удобный экипаж.

– Сдается мне, догкарта изящнее и удобнее не сыскать во всем Солтхеде. Видите ли, мисс Джекc, догкарт для медика – вещь очень полезная, я бы даже сказал необходимая. Вот здесь, под сиденьями, расположено весьма вместительное отделение, закрывающееся по принципу жалюзи; обычно это место отводится для собак, но, поскольку у меня и щеночка нет, я там вожу свои медицинские принадлежности, когда отправляюсь с обходом. Весьма практичное средство передвижения и в придачу превосходно изготовленное. Вот, например, сиденья сдвигаются вперед и назад, в подвеске использованы простые полуэллиптические рессоры, а оглобли – из древесины гикори, для вящей надежности: так меньше вероятность поломки. У дешевых экипажей оглобли, к сожалению, трещат на каждом шагу.

– Понимаю, – кивнула мисс Джекc, не зная, как реагировать на нежданно обрушившийся на нее поток информации касательно колесного транспорта. – Крайне интересно.

– Да-да, мисс Джекc, для нас, медиков, вещь совершенно необходимая. Хотя для непосвященных – какой-то там жалкий догкарт, не более. А ну, пошел!

Отрывистое указание в адрес мышастого пони, ленивый щелчок кнута – и вот уже доктор и его юная пассажирка стремительно покатили к конторе пассажирских карет.

В тот момент, когда догкарт сворачивал на Ки-стрит, от тускло-желтого камня стены отделилась темная клякса, что до сих пор недвижно маячила в тени портика через дорогу. Клякса, приобретшая очертания мужской фигуры, переместилась в одетый туманом переулок. Там человек постоял немного, провожая глазами удаляющийся экипаж. С улыбкой не то триумфа, не то глубокой убежденности на рябой физиономии он сдвинул на лоб круглую фетровую шляпу и помчался на Ки-стрит, следуя тем же путем, что и экипаж.

Пока доктор занимался порученными ему делами, профессор выкроил время объяснить экономке подробности предстоящей, столь поспешно организуемой поездки в «Итон-Вейферз».

– Нас скорее всего будет трое – доктор Дэмп и я со всей определенностью и, вероятно, мистер Киббл. Сам доктор еще вернется: он отправился в контору пассажирских карет забронировать билеты. Надеюсь, ему удастся зарезервировать три места на утренний экипаж в понедельник. Я так понимаю, до деревни Пиз-Поттидж мы доберемся за два полных дня, с ночевкой на постоялом дворе, – профессор сверился с атласом, – да, скорее всего здесь, в Мейплтон-Магна. Вокруг на мили и мили почитай что больше ничего и нет.

– Полагаете, то, что имеет сообщить мистер Банистер, может помочь вам в ваших изысканиях? – полюбопытствовала вдова. История мистера Банистера экономку явно занимала, однако не приходилось сомневаться, что на ее ярко-земляничного цвета физиономии отражается самая искренняя озабоченность.

– Наверняка некая связь есть. Уж больно важное это совпадение, чтобы возникнуть просто так, из ничего. Хотя, как именно происшествия в месте столь отдаленном могут соотноситься с нашими текущими событиями, пока не понимаю.

В этот момент в дверях появилась девушка в голубом полотняном платье.

– Простите, сэр… я случайно услышала ваш разговор, – проговорила мисс Лаура Дейл, заглядывая внутрь. – Похоже, вы нас на время покидаете?

– Боюсь, что так, мисс Дейл. Небольшая поездка, от силы на неделю. Вот, – профессор извлек письмо Гарри Банистера и вручил его гувернантке, – письмо, полученное только сегодня утром от молодого джентльмена, которого я некогда обучал в университете. Очень толковый юноша и на редкость обаятельный, хотя и не то чтобы всей душой приверженный к ученым занятиям; впрочем, он сам первый готов это признать. Молодой человек получил наследство и теперь владеет огромным поместьем под названием «Итон-Вейферз», расположенным на вересковой возвышенности.

– Я знаю «Итон-Вейферз», – промолвила Лаура, опуская взгляд на письмо, как если бы обращалась к листку бумаги, а не к профессору. – Великолепная старинная усадьба с бессчетными створными окнами и дымовыми трубами. Очень красивое место, очень уединенное. Я бы даже сказала одинокое. Самая одинокая усадьба во всем графстве… – Она резко вскинула глаза, с запозданием осознав, что нарушила этикет. – Простите, сэр. С моей стороны неучтиво разговаривать с вами, в то время как мысли мои где-то далеко.

– Чепуха, мисс Дейл, – отозвался профессор, ничуть не обидевшись. Склонность девушки к самокритике давала о себе знать отнюдь не впервые. – За тот недолгий срок, что мы с вами знакомы, ко всем, кто живет в этом доме, вы выказывали лишь доброту и учтивость. Незачем выискивать провинность там, где ее нет и быть не может.

– Да, сэр.

– Так, значит, вы посещали «Итон-Вейферз»? Доктор Дэмп уверяет, что видел усадьбу, хотя и с расстояния.

– Да, – отвечала мисс Дейл. – Моя бабушка много лет находилась в услужении у мисс Ноукс, бывшей владелицы «Итон-Вейферз».

– Мисс Ноукс… Это, видимо, тетя мистера Банистера – та, что умерла. Так, может статься, вы и мистера Банистера знаете?

– Кажется, мы как-то раз встречались. – Девушка сложила письмо и вернула его законному владельцу.

Во двор с громыханием вкатился догкарт, возвещая о возвращении доктора Дэмпа. Вскоре появился и он сам, неторопливо прошествовав через коридор черного хода. По пятам за ним следовал старый Том Спайк, а на плече у Тома ехал Плюшкин Джем. Глаза достойного кота полыхали пламенем.

– Привет-привет, заказ сделан, – возвестил доктор, прищелкнув пальцами, – вероятно, в знак того, как быстро осуществилась сия экономическая операция. – Экипаж восточного направления, понедельник, шесть утра. Одно словечко Тимсону касательно вашего мистера Банистера, и парень вытянулся по стойке «смирно», точно блохой укушенный.

– Наследство – замечательная штука, – заметил профессор не без зависти.

– Заехал я и к Кибблу; он этой идеей так и загорелся. Превосходный молодой человек! Вы его теперь и палкой не отгоните.

– Так я и думал.

– Кстати, – продолжал доктор, словно между прочим, – у нас тут возникла парочка дополнений к планам, что, возможно, окажется для вас небезынтересным. Просто поразительно, как удачно все сегодня складывается. Похоже, наш небольшой отряд слегка увеличился.

– Как, еще? – Брови профессора поползли вверх.

– Ну да. Но послушайте, на самом-то деле все очень логично и в порядке вещей. Еду я нынче вниз по Ки-стрит, по пути к Тимсону… и кого же встречаю, как не мисс Джекc! Ну, вы помните, обладательница очаровательного голоса.

Она вышла прогуляться по переулку рядом с домом, а мой догкарт прогромыхал по той самой булыжной мостовой, на которой танцующий матрос отплясывал развеселый хорнпайп! Разумеется, юная леди была весьма заинтригована ходом наших изысканий и пожелала узнать подробности. Слово за слово, я ее пригласил, и она согласилась поехать с нами.

– Мисс Джекc? – воскликнул профессор. – В «Итон-Вейферз»? Право же, Даниэль, вы ведь не предлагаете, чтобы юная леди…

– Да-да, с ее стороны это очень решительный поступок, очень храбрый, я бы даже сказал, хотя «юная леди мисс Джекc» – это не совсем точно. Нет-нет, боюсь, вы еще не составили себе полного представления…

– А подготовлен ли я должным образом для «полного представления», как вы говорите?

– Ну, конечно. Чтобы быть уж совсем точными, к нам присоединятся юные леди мисс Джекc. А именно, мисс Мона Джекc, наша молоденькая приятельница, вместе со своей старшей сестрой, мисс Ниной Джекc.

Профессор, открыв рот, потрясенно взирал на коллегу-медика.

– Право же, Тайтус, к чему такие страсти? – безмятежно продолжал доктор. – Мисс Джекc – мисс Мона Джекc, я хочу сказать – решила, что ее сестре поездка пойдет только на пользу. Я так понимаю, она целыми днями хандрит в своей комнате, страдая от острых пароксизмов жалости к себе, по всей вероятности, порожденных чувством вины при виде мистера Пикеринга. О да, абсолютно классическая реакция. Собственно говоря, я уже не раз наблюдал нечто подобное. Кроме того, разумеется, есть еще горничная…

– Горничная? – переспросил профессор. – Какая еще горничная?

– Ну как же, служанка Сюзанна, наперсница и конфидантка сестер Джекc. Да вы сами знаете, Тайтус, в наши дни молодые девицы без них – никуда! Совершенно исключено! Нет-нет, с горничной придется примириться.

– Ага, – промолвил профессор, весьма демонстративно сверяясь с часами. – И каков же общий итог нашего маленького отряда на данный момент? А то я почему-то сбился.

Доктор нетерпеливо махнул рукой, словно отметая все земные соображения и заботы.

– Не о чем волноваться, Тайтус, никаких проблем. Ну, ежели угодно знать, так по моим подсчетам нас шестеро.

– Шестеро, – эхом повторил его коллега с торжественной серьезностью, подобающей прозвучавшему приговору. – А Гарри Банистер ожидает лишь одного.

– Как я уже объяснял вам, это не важно. Гарри Банистер – хозяин огромной усадьбы, представитель мелкопоместного дворянства. Это люди светские, Тайтус, к ним гости толпами съезжаются круглый год – и на партию-другую в карты, и на приемы и вечеринки, и на пышные обеды, и на охотничьи балы! Не сомневаюсь, что «Итон-Вейферз» отлично вместит такое незначительное количество народу, как наш маленький отряд! И не забывайте о главном: он вас пригласил. Он просит о содействии профессионала, о частной консультации признанной знаменитости в данной области. Ему нужна ваша помощь. Послушайте, что такое шестеро гостей для хозяина огромной усадьбы, вроде Гарри? Да и что такое все шестнадцать, если на то пошло?

– И все-таки, Даниэль, я чувствую себя до крайности неловко. А теперь… теперь вы возложили на наши плечи ответственность за безопасность трех юных девушек в ходе рискованного путешествия через горы!

– Двух, – поправил доктор. – Двух юных девушек… горничная, я так понял, давно вышла из брачного возраста.

– А как на все это смотрит отец? Джентльмен старого закала?

– Он отбыл в Фишмут, недели на две по меньшей мере, по делам избирательного округа. Сейчас сессия, как вы, возможно, помните из «Газетт». Так что юные леди благополучно возвратятся под сень родного дома задолго до его приезда. Право же, Тайтус, сестры Джекc вполне в состоянии сами принять решение.

– И все-таки я считаю, что не вправе этому потворствовать. Более того, не уверен, что и Гарри посмотрит на это сквозь пальцы.

– Если это утишит вашу беспокойную совесть, – вздохнул доктор, снова взмахнув рукой, – я сам объясню все вашему мистеру Банистеру по приезде. Мы, медики, настоящие эксперты в том, что касается объяснений, знаете ли. Просто экстра-класс. Нас к этому, собственно говоря, специально готовят; уж такая у нас работа.

– Вот и замечательно; значит, договорились, – промолвил профессор, коротко кивнув. – Спасибо за предложение, Даниэль. Я на вас рассчитываю.

Рука доктора так и застыла в воздухе. Он вовсе не ждал, что его поймают на слове столь охотно. По чести говоря, он вообще не рассчитывал на утвердительный ответ. Он-то предполагал, что профессор, в порядке очередности, слегка удивится, тепло поблагодарит и вежливо откажется. Благодарности он дождался – но и только; его высокоученый друг, лукаво хмыкнув, прошествовал за дверь, а доктор впервые за весь день не нашелся что сказать.

На пороге маячил старый Том Спайк, широко улыбаясь от уха до уха; ухмылялся и мистер Плюшкин Джем, восседающий у него на плече.

– Ужо и не знаю, как оно там, – пропыхтел конюх, наслаждаясь комизмом ситуации, отчего его физиономия, словно вырезанная из старого сандалового дерева, осветилась и просияла, – да только обставили тут не профессора, нет! Это уж дудки!

Глава II

Ночь и ночная пташка

Мистер Роберт Найтингейл испытывал неодолимый ужас перед своей законной супругой. И недаром.

Да, мистер Роберт Найтингейл был личностью весьма устрашающей, однако в том, что касалось и репутации, и поведения, и внешнего вида миссис Роберт Найтингейл, сдается мне, превосходила его по всем статьям. Со времен их свадьбы – каковая состоялась так давно, что ныне Боб готов был поверить, будто на свадебном пиру состязались рыцари в доспехах – она целиком и полностью подчинила господина и повелителя своей власти и своим чарам. В первые годы супружеского блаженства мистер Роберт Найтингейл был одержим ее красотой; теперь, когда красота померкла, им владел страх.

Многие законопослушные граждане Солтхеда отмечали, что мистер Боб Найтингейл неизменно пребывает в дурном расположении духа, и списывали это на врожденный скверный характер. Многие законопослушные граждане отмечали также уродующее его косоглазие и хриплый, угрожающий голос, почитая их неизбежным следствием жизни, посвященной занятиям весьма сомнительным. Многие обращали внимание на неряшливую манеру одеваться и пренебрежение к личной гигиене – и не скупились на слова порицания. Другие ссылались на его неоднократно слышанную похвальбу: дескать, за всю свою долгую и славную карьеру – хорошо подобранные эпитеты, ничего не скажешь! – ему довелось предстать хотя бы единожды перед всеми мировыми судьями Солтхеда и при этом приговора он всякий раз благополучно избегал. По всему побережью мистер Роберт Найтингейл слыл скользкой личностью. Однако ж, уверяю вас: во всем и всегда непревзойденным образцом служила миссис Найтингейл. Ибо, при всей порочности Боба, с какой стороны ни глянь, миссис Боб была еще хуже.

По счастью, миссис Роберт Найтингейл теперь не так часто выходила из дому, как прежде, ибо все ее внимание поглощала ватага маленьких Найтингейлов, результат ее благословенного союза с мистером Найтингейлом. Помянутый выводок в общем и целом включал в себя пятерых птенчиков в возрасте от двух до десяти лет. В общем и целом то была беспокойная орава, большие любители препираться, и дуться, и плеваться, и кусаться, и хныкать, и брыкаться, и драть друг друга за волосы, и швыряться тяжелыми предметами, весьма склонные к демонстративному неповиновению, ниспровержению авторитетов и мелодраматическим вспышкам, что нередко заканчивались потасовками. Короче говоря, миссис Найтингейл возлагала на них большие надежды – и с трудом с ними управлялась. А дабы не излить гнев и досаду на малюток, миссис Боб, понятное дело, обрушивалась на своего супруга и повелителя всякий раз, когда сей джентльмен по несчастливой случайности оказывался дома. Именно поэтому мистер Боб Найтингейл в родных пенатах объявлялся редко; сознание того, что как супруга терроризирует его, так ее терроризируют отпрыски, приносило ему некое личное удовлетворение и до какой-то степени умеряло тягу к отмщению.

Таким образом, на косой взгляд мистера Найтингейла, их домашний быт был устроен не то чтобы вовсе несправедливо. В размытых темных кругах вокруг его глаз некоторые наблюдатели усматривали свидетельство боевого духа и доблести миссис Найтингейл. Но здесь они заблуждались. Темные круги, сдается мне, скорее свидетельствовали о ночном образе жизни мистера Найтингейла и его глубокой антипатии к целительному бальзаму сна, и более того – учитывая сальные волосы, неопрятные усы и низкий лоб, – объяснялись тем, что мистер Роберт Найтингейл просто-напросто невероятно уродлив.

Однажды вечером, когда поднялся ветер и миссис Найтингейл с птенчиками пребывали в особенно прескверном настроении, мистер Найтингейл вспомнил о небольшом дельце, недавно ему подвернувшемся, и пришел к выводу, что, затратив некоторое количество сил на исполнение этой миссии – миссии весьма деликатного и конфиденциального свойства, – на сегодняшний вечер он, пожалуй, избавится от розги домашнего рая. Собрал все необходимое снаряжение – несколько маленьких, но весьма хитроумных стальных инструментов, моток веревки, свечу и кремень, пустой холщовый мешок – и, точно трудолюбивый ремесленник, отправился на работу, сдвинув на лоб фетровую шляпу с широкими опущенными полями и перебросив мешок через плечо.

Чуя приближение дождя, мистер Найтингейл быстро добрался до отдаленной окраины города, дабы исполнить там волю своего собственного господина и повелителя, чьего имени я здесь приводить не стану, хотя у него седовласая, вознесенная на шее-башне голова, чванливый, выдающийся вперед подбородок и пронзительные ястребиные глаза, а в уголках губ играет зловещая улыбочка.

Дюжая фигура неуклонно продвигалась вдоль бессчетных рядов домиков и по неосвещенным магистралям, пока не достигла цели своего путешествия: унылого, сгорбленного особняка, выстроенного по большей части из камня и наполовину затянутого плющом, что высился в конце продуваемого насквозь переулка. К тому времени уже настала ночь, когда все законопослушные граждане мирно спят в постелях, ставни их закрыты, а окна заперты.

Мистер Найтингейл обошел особняк по периметру и обнаружил три освещенных окна, все – в дальнем конце здания. Приметив длинный балкон этажом выше, примыкающий к двустворчатым, доходящим до пола французским окнам, он ринулся на приступ: извлек моток веревки, один конец перебросил через парапет и, закрепив ее на старом железном орнаменте ограды вокруг входа в подвал, вскарабкался наверх.

В ход пошли инструменты его профессии – и очень скоро окна темной комнаты уже распахнулись перед незваным гостем. Прислушавшись, не услышав внутри ни звука, и таким образом убедившись, что он не угодил в чью-нибудь спальню, мистер Найтингейл состроил для поднятия духа яростную гримасу и приготовил свечу – чтобы определить, куда попал.

Место и впрямь оказалось престранное: очень просторные покои с высокими потолками, обшитые резными дубовыми панелями, с изумительным каменным камином, доходящим до самого верху. По стенам была развешана коллекция древнего оружия; среди всего прочего мистер Найтингейл опознал дротики и копья, мечи и небольшие круглые щиты, все – из чистой бронзы. Незнакомые ему предметы включали загадочный двойной топор и огромный округлый щит, в центре которого скалилась литая морда кошки – возможно, пантеры. Повсюду на мебели красовались терракотовые статуэтки, изделия из блестящего черного фаянса, культовые вазы, сосуды для возлияний и серебряная посуда. Вдоль дальней стены протянулся ряд расписных ширм с яркими изображениями воинов, колесничных гонок, атлетических состязаний, ныряльщиков и борцов, флейтистов и акробатов; сцены плясок, охоты, рыбалки и пиров, выписанные живо, изящно, и, вне всякого сомнения, в глубокой древности, складывались в красочную панораму жизни на заре мира.

В углу комнаты, у приоткрытой двери во внутренний коридор, высилась терракотовая статуя юноши высотой в человеческий рост; фигура весьма впечатляющая, с темными волосами – заплетенные в косы, они веревками рассыпались по плечам, с гипнотическим взглядом черных глаз и загадочной улыбкой. Одет он был в короткую белую тунику или тогу, отделанную волнистой пурпурной каймой, а в руке держал трость. Фигура под резким углом наклонялась к наблюдателю, точно захваченная в стремительном движении вперед. Рядом с терракотовым изваянием стояли бронзовый треножник, курильница для благовоний и передвижная жаровня на колесиках, все изукрашенные фантастическими орнаментами.

Впечатление многократно усиливали царящее вокруг нерушимое безмолвие и знобкие тени, скользящие по старинным дубовым панелям. Мистеру Найнтингейлу казалось, будто он на дне моря и разглядывает разбросанные останки былого кораблекрушения, навеки застывшие во времени. Всю комнату окутывала священная аура глубокой древности.

На причудливо украшенном алтаре из вулканического туфа, занимавшем свободное место в центре комнаты, стояли кувшин с вином и чаша для возлияний. К алтарю был прислонен жезл в форме пастушьего посоха. В алтаре обнаружилась деревянная дверца, которая, впрочем, несмотря на героические усилия мистера Найтингейла, так и не поддалась. Весьма раздосадованный, он перенес свое внимание на массивное старомодное бюро, притулившееся у камина, проглядел разбросанные по нему бумаги и исследовал выдвижные ящики, зорко высматривая хоть что-нибудь, что могло бы заинтересовать его господина и повелителя. Однако ж нашлось там мало чего, если не считать ветхих пергаментов, пары-тройки писем и нескольких странных монет, подобных которым мистер Найтингейл еще не видывал: неровно обрезанных, истертых едва ли не до дыр, испещренных слабо проступающими знаками, не поддающимися истолкованию.

Слово «странный» было вполне уместно и по отношению к пергаментам, исписанным почерком столь причудливым и необычным, что мистер Найтингейл затратил минут пять, крутя листы и так и этак, поворачивая то одной стороной, то другой, а то и вверх ногами, в тщетных попытках расшифровать надписи. Вскоре он сдался и раздраженно побросал пергаменты в мешок заодно с письмами, здраво рассудив, что его хозяин, обладатель массивной седовласой головы, возможно, разберет, что это такое, и как-нибудь да использует себе во благо.

В придачу к вышеозначенному в комнате нашлась карта, на изучение которой мистер Найтингейл тоже потратил некоторое время. Перед его глазами расстилался обширный ландшафт, совершенно ему незнакомый, по обе стороны ограниченный протяженным узким побережьем, в середине высились горы, и в разных местах были отмечены, судя по всему, двенадцать городов. Мистер Найтингейл присоединил карту к пергаментам и письмам, заодно позаботившись, чтобы часть монет перекочевала в его собственный карман. Поначалу он решил было, что здесь музей; однако под воздействием собственных природных наклонностей отмел эту идею в пользу нового, куда более убедительного объяснения: экспонаты, собранные в комнате, – не что иное, как награбленное добро, причем грабитель – сам хозяин дома. А если все это и без того уворовано, так почему бы и не обокрасть вора?

Внезапно дородная шея Боба ощутимо заныла. Он насторожил уши и напряженно прислушался. С балкона доносился приглушенный шум дождя, и ничего более… да полно, так ли? Он состроил жуткую гримасу – в коридоре за приоткрытой дверью раздавались шаги. Испугавшись, что огонек свечи заметили, Боб задул его и нырнул за бюро, втиснувшись в узкую щель, и так, на четвереньках, застыл в ожидании.

Дверь распахнулась, и комнату залил свет другой свечи. До слуха Боба донеслось затрудненное дыхание, столь часто присущее старикам, курящим слишком помногу и слишком давно. Выглянув из-за угла бюро, он различил и того, кто нес свечу: седовласого субъекта в пропыленном фраке (старый дворецкий, подумал Боб), что уже подошел к балконным окнам (ныне распахнутым в ночь, благодаря стараниям мистера Найтингейла) и теперь изучал их с неспешным, прицельным любопытством.

В небе полыхнула вспышка молнии, одев переливчатым заревом и балкон, и комнату-музей, и слугу, и мистера Боба Найтингейла. Но, едва над головой прогрохотал гром, изобретательный Боб тут же отпрянул в тень своего укрытия. Не ведая, когда ожидать следующей молнии, что, возможно, выдаст его присутствие слуге, он предпочел не высовываться больше до того времени, как старый дворецкий сочтет нужным покинуть комнату.

Однако до этого времени, как выяснилось, было еще далеко. Тишину нарушали новые звуки, свидетельствующие о внимательном, бдительном обследовании: прерывистый кашель, сопение, шарканье ног. По тому, как скользил вдоль стен и потолка огонек свечи, Боб мог судить, где именно находится старый дворецкий и в каком направлении движется. И с некоторым беспокойством осознал, что страдающий одышкой светоносец приближается не куда-нибудь, а к бюро.

Свет уже мерцал в двух шагах, дыхание слышалось совсем рядом. Свеча медленно проплыла над поверхностью бюро, роняя на пол призрачные лучи: слуга проверял, не потревожены ли бумаги. Мистер Найтингейл напряг мускулы, готовясь в любой момент выскочить из укрытия. Но тут он увидел на стене собственную тень и насторожился, полагая, что старик со свечой тоже непременно ее заметит. Так что дюжий Боб затаил дыхание и подобрал под себя ноги, смирившись с тем, что его вот-вот обнаружат.

Однако свет заскользил прочь и, верно, исчез бы совсем, если бы в комнате не появился второй человек. Этот субъект двигался легко и стремительно, уверенной походкой. Заслышав его поступь в коридоре, Боб не смог удержаться от того, чтобы не выглянуть из-за угла бюро, не оценить вновь прибывшего и не решить раз и навсегда, кто это такой. Глазам его предстал юноша в бутылочно-зеленом сюртуке с черным бархатным воротником, в белой рубашке, светло-желтом кашемировом жилете и черных брюках. Лицо юноши отличалось редкой красотой – с безупречно изваянным подбородком, пышными усами и огромными темными глазами, что пылали как угли под надменно изогнутыми бровями. Пораскинув мозгами, мистер Найтингейл решил, что молодой щеголь – не иначе как мистер Джон Хантер, хозяин дома и расхититель древних сокровищ.

Молодой джентльмен негромко переговорил со слугой. Смерив его взглядом из-под вислых полей шляпы, мистер Найтингейл составил себе некое представление: юный франт с замашками денди, только-только из провинции; такому и тягаться нечего с городскими акулами, тем паче с хищниками вроде мистера Найтингейла и его господина и повелителя. Нет уж, с этим кривлякой проблем не будет!

Очередная яркая вспышка молнии заставила Боба забиться глубже в свою раковину. То, что он увидел, снова высунувшись из-за бюро, изумило его несказанно: ибо кривляка, иначе мистер Джон Хантер, стоял на балконе без сюртука и, сжимая в руке пастушеский посох, обращал конец его к небу.

Новая вспышка. И тут же пастушеский посох качнулся в нужном направлении, проследив путь молнии и примечая то место, где она ударила. Прогрохотал гром. И снова – ослепительно яркий сполох света, и снова – отслеживание, и снова – раскат грома. Эта же последовательность повторилась и в третий раз, и в четвертый, и в пятый и так далее.

С каждой последующей вспышкой мистер Хантер объявлял направление и характер молнии, как если бы узнавал по ним некие тайные сведения.

На Боба, наблюдавшего за происходящим из надежного убежища, все это произвело должное впечатление: теперь он не сомневался в том, что хозяин дома – не только вор и фат, но еще и умалишенный.

Как долго продолжалось это представление, мистер Найтингейл не знал. Однако со временем разряды сделались реже, гром зарокотал где-то в отдалении, и мистер Хантер убрал посох. Он вновь облачился в сюртук, обменялся несколькими словами с престарелым слугой, и тот, приготовив свечи, покорно удалился из комнаты.

Мистер Найтингейл насторожил уши: теперь к старомодному бюро приближался сам мистер Хантер. Ботинки молодого джентльмена находились в каких-нибудь нескольких дюймах от холщового мешка, в то время как сам жуликоватый Боб изо всех сил вжимался в щель между стеной и бюро, едва осмеливаясь дышать из страха привлечь внимание одержимого. Над головой грабителя зашуршали бумаги, послышался вздох. Где-то в комнате тикали часы; мистеру Найтингейлу казалось, это колотится его собственное сердце.

Спустя какое-то время мистер Хантер отошел к алтарю из вулканического туфа. Он достал из жилетного кармана ключ, отпер неподатливую дверцу и извлек на свет изящную шкатулку кедрового дерева, украшенную львиными головами. Открыл шкатулку, вынул из нее некий предмет и благоговейно возложил его на алтарь. Со своего места Бобу никак не удавалось разглядеть, что это: мистер Хантер загораживал весь обзор. Однако вскоре молодой джентльмен услужливо покинул комнату, предоставляя мистера Найтингейла его наклонностям.

Боб решил, что пробил час покинуть убежище. Он подобрал мешок и выбрался из-за бюро. Одного мимолетного взгляда на предмет, извлеченный из шкатулки кедрового дерева, хватило, чтобы распалить его любопытство. Подойдя к алтарю, он резко остановился – и застыл как вкопанный, глядя на то, что там покоилось.

Это оказалась пара табличек, соединенных вдоль края несколькими зажимами, точно листы книги; они лежали раскрытыми на подставке. Сами таблички, не толще промокательной бумаги, были сделаны из некоего неизвестного блестящего материала, напоминающего золото. А на страницах этого небольшого металлического фолианта обнаружился целый кладезь тех же причудливых буквиц, что испещряли пергаменты и карту. Мистер Найтингейл шагнул ближе – и глаза его расширились, а косить он стал больше обычного, ибо вот перед ним наблюдалась самая что ни на есть настоящая чертовщина! Он разглядел, что металл переливается и мерцает призрачным внутренним светом, причем совершенно самостоятельным, не зависящим от какого бы то ни было внешнего источника.

Экие чудеса! Мистер Найтингейл нервно сглотнул и вытер губы. Что за магия? Вот, наконец, вещь, в которой его господин, обладатель массивной седовласой головы, будет весьма и весьма заинтересован! Пожалуй, хозяин сможет продать эту штуковину – ведь со всей очевидностью ценность ее ни с чем не сравнима! – или вернет ее мистеру Джону Хантеру за немалое вознаграждение. В любом случае тут хорошие деньги слупить можно.

И Боб, не мешкая, приступил к делу. Он схватил мерцающие таблички – они не обожгли его, не отравили и не ударили током, чего он несколько опасался – и спрятал их в холщовый мешок. А затем стремительно обошел комнату, точно домохозяйка в ярмарочный день, хватая всякие прочие документы, возможно, небесполезные для его господина, а заодно и несколько предметов поизысканнее, таких как бронзовое ручное зеркальце, несколько статуэток, сосуд для возлияний и черную чашу, вырезанную в форме лица демона – безобразного, бородатого, ухмыляющегося, с клювом стервятника и ослиными ушами. Часть этих вещей он отдаст своему господину, а часть присвоит – в счет оказанных услуг.

Мистер Найтингейл завязал мешок – изрядно к тому времени потолстевший – и, перебросив его через плечо, шагнул к французским окнам, к длинному балкону и к свободе. В этот-то самый миг его внимание привлек какой-то шум в коридоре. Еще секунда – и он благополучно скрылся бы!.. Крякнув и заворчав, Боб отпрыгнул, производя как можно меньше шума, в угол, прижался к старому бельевому шкафу и затаил дыхание.

В комнату вошел человек – ступая очень медленно, опустив голову, так, что разглядеть черты его лица возможным не представлялось. Одет он был по-королевски: в великолепную пурпурную мантию, усеянную золотыми звездами и теми причудливыми буквами, что столь озадачили мистера Найтингейла, а ноги украшали мягкие туфли из темно-бордовой ткани с загнутыми вверх носками. Шествуя величаво и важно, он остановился и поклонился улыбающейся статуе с гипнотическим взглядом. Трижды проситель склонялся до земли и каждый раз вполголоса повторял одно-единственное слово. Бобу послышалось что-то вроде «Аплу», хотя за истинность такового он бы не поручился.

Незнакомец развернулся, вскинул голову и воздел руки. Мистер Найтингейл застыл на месте, ибо увидел, что лицо, шея, руки и кисти вошедшего выкрашены в жуткий, отталкивающий кроваво-красный цвет – точно на изображении короля-воина, залитого кровью.

Кошмарный призрак приблизился к алтарю и уже собирался возложить на него кроваво-красные руки, как вдруг обнаружил, что таблички исчезли. Он быстро оглянулся по сторонам, раз, другой, третий, как если бы таблички могли уйти на своих ногах, но того, чего искал, не обнаружил. С губ его сорвался поток непонятных слов. Он бросился прочь из комнаты, за дверь и в коридор, возможно, в поисках пропыленного дворецкого. Только теперь, заслышав громкий голос, мистер Найтингейл отождествил кошмарный призрак с сумасшедшим, считавшим молнии. Только теперь мистер Найтингейл опознал в нем Джона Хантера.

Воспрянув духом, мистер Найтингейл подхватил свою ношу и бросился к балкону. Гроза, на время поутихшая, теперь бушевала с удвоенной силой. Вот над балконом вспыхнула ослепительная молния, высветив дюжую фигуру Боба, припавшего к полу, как если бы ему было в чем каяться – и ведь было же, право слово! Прогрохотал гром, и сальные волосы все как один встали дыбом на его загривке: зыркнув через плечо, он обнаружил, что у открытого окна стоит мистер Хантер.

Кошмарный призрак шагнул на балкон.

– Отдай это мне, – проговорил он ровным голосом.

– Что-что вам отдать, молодой человек? – полюбопытствовал находчивый Боб, прикидывая в уме расстояние между его теперешним местонахождением и концом веревки, обвязанной вокруг парапета.

– Ты отлично знаешь что. То, что у тебя в мешке и не принадлежит тебе.

– В мешке, стало быть? Да ничегошеньки там нет, – рассмеялся Боб, гнусно кося глазом.

– Не лги мне, любезный. Кто послал тебя? – осведомился мистер Хантер. – Это он, не так ли? Он знает, что я здесь?

– Вы про кого, молодой джентльмен? – уточнил Боб, пытаясь за пустыми разговорами выиграть время и медленно отступая к парапету.

– Не лги мне, говорю. Глупец, ты даже не представляешь, во что ввязался. Еще раз спрашиваю: кто послал тебя? А! – Брови мистера Хантера взлетели вверх; кроваво-красное лицо исказилось судорогой узнавания. – Это ты! Тот самый мужлан из трактира – ты был там в ночь, когда принесли пострадавшего. Там-то я тебя и видел. Он в ту ночь тоже там был. Так что не лги мне, любезный. Я знаю, кто тебя послал – он и только он, бывший некогда моим другом – Авле Матунас!

– Уж не знаю, про какого такого дьявола вы балабоните, кровавый вы наш джентльмен, – проговорил Боб. – Да только пусть меня повесят, если вы не рехнувшись, вот прям как сумасшедший шляпник – а то и похуже. Никто меня не посылал, я сам прихожу, по своей воле, и работаю один, так-то. Я – человек не компанейский!

– Случайностей не существует, – улыбнулся мистер Хантер странной, исполненной саркастической радости улыбкой. – Все, что происходит в поднебесном мире – и даже это, – предопределено сокрытыми богами. Все, что когда-либо случилось или случится, предрешено заранее.

Тут сзади подоспел престарелый дворецкий, мистер Хантер на мгновение отвлекся – и мистер Найтингейл не упустил долгожданной возможности.

– Стало быть, вы и эти ваши боги с корытами возражать не станете, если я развернусь, да и дам тягу, – прорычал Боб, оглядываясь назад.

И он бросился в конец балкона, одной рукой вцепившись в мешок, другой – нащупывая веревку.

Кошмарный призрак рванулся за ним. Балансируя на парапете одну-единственную, последнюю секунду, Боб глянул наверх и встретился глазами с надвигающимся мистером Хантером. Полыхнул призрачный желтый свет; размалеванное лицо молодого джентльмена превратилось в черную маску, на которой желтым огнем горели глаза, точно внутрь черепа вложили пылающие угли. Он выкрикнул что-то, очень похожее на проклятие – и опять невозможно было разобрать ни слова, – и тут Боб на удивление проворно и ловко перескочил через парапет и исчез из виду.

Дюжий головорез побежал в ночь, громыхая холщовым мешком с добытыми трофеями, – и тьма поглотила его.

Глава III

Некогда и ныне

На следующий день после прибытия письма от Гарри Банистера, ближе к вечеру, мисс Лаура Дейл отпросилась ненадолго из профессорского дома. Сославшись на дело – пользуясь ее же выражением – личного характера и весьма значимое, вскоре она уже шла по центру старинного Солтхеда, между тем как миссис Минидью развлекала на кухне Фиону выпеканием печенья. В начале Пятничной улицы девушка села на омнибус, каковой и повез ее по петляющим улочкам и промозглым пасмурным бульварам старого города – как отчетливо я их помню! – мимо Грейт-Вуд-стрит, Эйнджел-Инн и Фишмонжер-лейн, вдоль по Хай-стрит и вниз, огибая истертые внутренние дворики Сноуфилдз и Биржу, затем по цепному мосту, затем, подскакивая на ухабах, прочь от доков, и так – до большого тракта, огибающего окраины Солтхеда. Там-то, в особенно унылом уголке, где светские знаменитости – нечастые гости, она и высадилась.

Повсюду вокруг нее к облакам тянулись растрескавшиеся, поблекшие кирпичные здания, словно пытаясь оторваться от своего жалкого основания и улететь всей стаей; между ними то и дело открывался вид на морскую гавань. Поднимаясь вверх по улице, Лаура столкнулась с нищим, требующим милостыни. Зажав в кулаке полученное вспомоществование, он, пошатываясь, направился в затрапезную пивную через дорогу. Лаура, слегка подавленная этим происшествием, знобко поежилась: ей вдруг почудилось, что чем выше она поднимается, тем более холодным и разреженным становится воздух. Все выше, выше и выше взбиралась она… Однако девушка отмела эту мысль как вздорную фантазию, списав ее на растущую усталость и на депрессию, вызванную видом безотрадных окрестностей.

Наконец она добралась до скопления старых многоквартирных домов – по сути дела, каменных развалюх, испещренных бесчисленными крохотными окошечками. На круглой медной табличке, прикрепленной к одной из стен, точно монокль на мрачной кирпичной физиономии, красовалось внушительное название: «Дома Фурниваля». (Эти развалюхи, надо сказать, стояли там во времена моего рассказа, но сейчас их уже нет, так что искать не трудитесь.) Задержавшись у будки привратника и спросив дорогу у неприветливого детины, гувернантка вошла в прихожую и обнаружила там именно то, что неприветливый детина посулил: разверстый лестничный пролет.

И снова подъем! Собравшись с духом, Лаура двинулась по ступеням. Добравшись до первой площадки, она преодолела еще один лестничный марш, который привел ее к следующей площадке и к еще одному пролету… на пути к самому верху устремленного ввысь старого здания их поджидало целых пять. Преодолев последний марш, Лаура оказалась в полутемном коридоре, слабо освещенном светильниками. Сверяясь с номерами на замызганных дверях, она дошла до самой грязной, где должен был бы красоваться номер «9». Однако на поверхности двери наблюдались лишь два крохотных просверленных отверстия одно над другим; видимо, некогда тут крепился искомый номер.

Лаура помешкала ровно столько, сколько потребовалось, чтобы еще раз проглядеть номера на дверях и убедиться, что ей нужна именно эта квартира. Она постучалась – легко и уверенно, с настойчивостью человека, обремененного неприятной задачей, с каковой, при некотором везении, удастся покончить быстро. Не дождавшись ответа, она постучалась снова, на сей раз громче и чуть требовательнее. По ту сторону раздался скрежещущий звук, словно отодвигали стул; затем послышались шаги, дверь распахнулась внутрь, и в проеме возникла живая, беспечная физиономия и встрепанная шевелюра мистера Ричарда Скрибблера.

На долю секунды Лаура подумала о том, чтобы развернуться и уйти, такой затруднительной и щекотливой казалась ее миссия; но в следующий миг к девушке вернулась вся ее решимость. Что до мистера Скрибблера, он просто-таки лучился восторгом и изумлением. Он открыл дверь шире, пропуская гостью; Лаура чуть наклонила голову в знак признательности и молча вошла в комнату, оказавшуюся на поверку ничуть не лучше чердака.

Мистер Ричард Скрибблер, клерк юридической фирмы, был человеком ветреным и беспорядочным, и такой же ветреной беспорядочностью отличалось его жилье. Беспорядочность проявлялась в том, что все предметы выглядели так, будто их в безумном порыве подбросили в воздух, а уж приземлились они сами, выбирая местечко и положение по своему вкусу, а не согласно требованиям целесообразности; ветреность – в том, что холодный ветер из гавани задувал сквозь щели и швы в окнах, хотя оконные рамы, разумеется, плотно закрывались, защищая комнату от подобного вторжения. Но чего и ждать от окон на верхнем этаже высокого здания, возведенного на холме высоко над городом Солтхед!

Невзирая на хаос, царящий в чердачном обиталище мистера Скрибблера, предметов реальных и основательных там было немного: еловый стол, на котором покоились пара восковых свечей, ваза с фруктами и книга; несколько весьма обтрепанных стульев; пара-тройка разрозненных фарфоровых безделушек, изнывающих на каминной полке; покосившийся комод; умывальник и кувшин, оба треснувшие; и низкий диванчик, что, несомненно, раскладывался, превращаясь в кровать. Потертый кусок коврового покрытия под столом мало способствовал созданию тепла и домашнего уюта в этом царстве запустения.

Мистер Скрибблер несколько церемонно указал гувернантке на стул у елового стола. Девушка присела, сняла плащ и капор. Клерк поворошил угли и шагнул было к вазе с фруктами, но гувернантка отказалась от угощения. Она упорно не встречалась с клерком взглядом; потупив ясные серые глаза, Лаура дюйм за дюймом рассматривала унылое ковровое покрытие, затем – ножки стола, затем – свои сложенные на коленях и беспокойно двигающиеся руки. Ее подгоняло неодолимое желание покончить с неприятным делом, так что она последовательно отвергала одно угощение за другим: хлеб с сыром, пирог с мясом, говяжий язык и стакан портера, извлекаемые из комода у стены.

– Мистер Скрибблер, – промолвила Лаура, вознамерившись положить конец всем этим авансам. – Благодарю вас за любезность, но, право же, мне необходимо поговорить с вами.

В лице клерка отразилось разочарование. Он положил полбуханки хлеба обратно на блюдо и обессиленно рухнул на стул, запустив пальцы в свою неуправляемую шевелюру. Он, похоже, знал, к чему все идет; более того, знал с самого начала, и все его старания угостить чем-нибудь мисс Дейл были лишь попытками отсрочить неизбежное.

Не говоря ни слова – что для мистера Скрибблера было, разумеется, в порядке вещей, – он положил локти на стол и потер руки, постреливая глазами туда и сюда, в то время как Лаура отрешенно глядела на ковровое покрытие, желая и в то же время не желая перейти прямо к делу. До чего трудно подобрать подходящие слова! Мистер Скрибблер, выждав какое-то время и убедившись, что беседа, вопреки его ожиданиям, так и не приняла неприятного направления, просиял, уповая, что гостья сменила гнев на милость. Он временно приободрился и отчасти преисполнился былого задора: скрестил руки и улыбнулся девушке с видом самым что ни на есть благожелательным.

– Сдается мне, мы добрались до очередного злосчастного перекрестка на дороге жизни, – проговорила наконец Лаура. – Мне жаль, мне искренне жаль, что я не в силах изменить положение вещей, потому что, как сами вы знаете, сейчас уже ничего не поделаешь. Сэр, вам хорошо известны мои чувства, и повторяться я не стану. Я лишь свидетельствую, что в наших отношениях ровным счетом ничего не изменилось. Боюсь, подобный разговор уже имел место между нами не раз и не два.

При этих словах свет в глазах мистера Скрибблера померк. Нет, не такие речи надеялся он услышать от гостьи! Слова эти прозвучали сурово, но не то чтобы совсем неожиданно. Ссутулившись, он рухнул на стул.

– Мне было очень трудно, – вновь заговорила мисс Дейл, замечая все эти перемены в облике мистера Скрибблера и, однако же, решительно продолжая тему, – мне было очень трудно прийти сюда сегодня. Когда бы мы с вами ни встретились, всегда ощущение возникает такое, будто время повернули вспять и мы снова вернулись к тому, с чего начинали. Но прошлое, как оба мы знаем, это прошлое, а нам предстоит справляться с его последствиями. Хотя я не держу на вас зла – я знаю, вы мне не верите, и тем не менее это так, – наши отношения не могут быть иными, нежели они есть. Препятствует прошлое. Ужасные события, столь резко изменившие наши жизни, для меня теперь и сегодня столь же реальны, как и семь лет назад. Воспоминание о том дне глубоко отпечаталось в моей душе; я никогда не смогу о нем позабыть.

Клерк, не поднимая головы, изучал свои пальцы, теребящие страницы книги. Лаура видела лишь копну неуправляемых, лучами торчащих во все стороны волос, из которой, как она заметила, торчало писчее перо.

– Вы считаете, что я веду себя неразумно, однако, уверяю вас, это не так. Прошлое накладывает на нас свой отпечаток, Ричард, и мы тут бессильны. Так я устроена; я столь же не способна переделать себя и свою природу, как, скажем, превратить вот эти свечи во что-нибудь другое. Разве вы не видите? Да, знаю, я до какой-то степени упряма и неподатлива, но я никогда не желала причинить вам боль. Мне так хочется, чтобы вы это поняли! Обладай я властью изменить то, что произошло, я бы так и сделала. Если бы я сама могла измениться, я бы изменилась. Увы, чудеса мне не под силу.

Мистер Скрибблер поднял глаза и воззрился на девушку с бесконечно печальным видом. Щеки его цветом уподобились заварному крему, лоб прорезали морщины, от обычной беспечности не осталось и следа.

Наступила неловкая пауза; порыв ветра, просочившийся сквозь раму, положил ей конец. Мистер Скрибблер вытащил из волос перо и нацарапал несколько слов на мятом клочке почтовой бумаги. Затем пододвинул записку Лауре, а та прочла ее про себя от начала и до конца.

– Конечно же, я остаюсь вашим другом! Я всегда буду вашим другом, но дружба – это все. К тому, что было в прошлом, возврата нет. Однако ж эта тема напрямую связана с тем делом, что сегодня привело меня сюда.

Мистер Скрибблер совсем поник. Он походил на марионетку в словесном кукольном спектакле, причем каждый залп со стороны гувернантки приходился ему точнехонько в нос, или по ушам, или по затылку; каждое новое жестокое слово из ее уст обрушивалось на него всей тяжестью, сокрушая, расплющивая и размазывая беднягу по стулу.

– Впервые узнав, сколь близко вы знакомы с профессором Тиггзом и его племянницей, я немало удивилась. В конце концов, велика ли вероятность такого совпадения? Как я понимаю, вы с Фионой дружите уже не первый день; дружба эта возникла, думается мне, из какой-нибудь любезности, оказанной вам профессором. Он – человек редкой доброты и великодушный работодатель. В первый же раз, как я увидела вас вместе с Фионой, было очевидно, как много значит для девочки ваше общество. Она – чудесный ребенок и всегда с нетерпением ждет ваших визитов. Сдается мне, таких, как вы, она еще не встречала.

При виде мистера Скрибблера с торчащей во все стороны шевелюрой, из которой вновь выглядывало перо, в истинности утверждения Лауры никто бы не усомнился.

– Вы, конечно же, знаете, что нынешнюю мою должность на Пятничной улице я занимаю совсем недолго, – продолжала девушка, чуть запинаясь. – Вот здесь-то и начинаются трудности… Как человек относительно чужой, я в крайне неловкой ситуации… против воли поставлена в положение, которое… мне претит и абсолютно несправедливо для…

Лаура умолкла на полуслове и прижала руку к щеке, словно подыскивая слова, упрямо от нее ускользающие.

Очередной взмах пера – и к Лауре перешел еще один обрывок почтовой бумаги. Прочтя записку, она улыбнулась, но эта мимолетная улыбка не сулила клерку особых шансов на успех.

– Да, цветы просто очаровательные. Фиона поставила свой букет в вазу у окна и каждый день меняет им воду.

Глаза мистера Скрибблера на мгновение вновь засияли. Дорогое воспоминание заплясало перед ними, точно пылинки в свете луча.

– Видите ли, именно это я и должна с вами обсудить, – проговорила Лаура с нежданной силой. – В тот день у дороги… когда мы случайно встретились – вы, Фиона и я, – для меня все стало кристально ясно. И ваши посещения профессорского дома… в последнее время вы туда зачастили… ох, Ричард, ну, как мне объяснить? Я поставлена в такое положение – ужасное, кошмарное, несправедливое, – что мне приходится умолять пожертвовать дружбой, посягать на которую я не имею никакого права. Поверьте, я предпочла бы сохранить с вами самые добрые отношения – по крайней мере в духовном плане, однако мне хотелось бы избегать ситуаций, в которых мы могли бы случайно столкнуться. Ох, да как же мне выразиться понятнее? Скажу просто, хотя знаю, что вы поймете меня неправильно. Я прошу вас больше не появляться на Пятничной улице.

Ну, вот он и прозвучал, самый жестокий из залпов. Сердце клерка испуганно дрогнуло; в который раз слова девушки вмяли его в стул.

– Поймите, Ричард, – продолжала Лаура, не останавливаясь. – Моя жизнь наконец-то обрела некую толику мира и безмятежности, и это для меня очень много значит. Знай я заранее о дружбе между вами и Фионой, я бы ни при каких обстоятельствах не приняла предложение профессора Тиггза; напротив, тотчас же его отклонила бы без колебаний и без сожалений. Возможно, то, что я поступила в услужение к профессору, окажется ошибкой. Тем не менее воспитание и образование его племянницы теперь в моих руках, так что я прошу вас, Ричард, – умоляю, если угодно: не нарушайте мое новообретенное спокойствие своими визитами.

Едва мистер Скрибблер вполне осознал суть просьбы Лауры, лицо его приобрело выражение, описанию не поддающееся, – здесь, пожалуй, напрашивается эпитет «изможденный». Не появляться на Пятничной улице! Не видеться с Фионой! Он ушам своим не верил. Более того, с трудом мог расслышать произнесенные слова – так стучало в висках. Голос девушки доносился словно издалека, из глубины длинного туннеля.

– Я понимаю, что не имею права просить вас о таких вещах. С моей стороны это низко, я знаю. И все равно прошу – в память о наших былых отношениях и былой приязни. Пожалуйста, Ричард, не сердитесь на меня. Порою я думаю, что во всем виновата я одна. Я эгоистка, и к тому же слишком несгибаема. Такова моя природа; изменить ее я не в силах. Я постоянна в своих привычках и образе мыслей и проявить гибкость не могу – или не желаю. Это мое проклятие. Пожалуйста, исполните одну-единственную просьбу и будьте уверены, что на этой земле я больше ни о чем и никогда вас не попрошу.

Щеки мистера Скрибблера сделались белее турнепса. Его губы дрожали. Широко раскрытые глаза наполнились слезами – до краев, казалось, душа того и гляди хлынет наружу. Всевозможные мечты и мысли, скорбные и мрачные, всколыхнулись в штормовых проливах его сердца.

Лаура, растроганная проявлением чувств и до какой-то степени встревоженная собственной очевидной недостачей в этом отношении, закрыла рот ладонями, словно испугавшись своей бессердечности – и встретилась с клерком взглядом. Еще миг – и шаткое здание ее самообладания рухнуло; она застонала и откинулась на стуле, молча рыдая.

До глубины души взволнованный сперва ее речью, а теперь – ее явным раскаянием, мистер Скрибблер предложил гостье платок. Лаура с благодарностью приняла его. Клерк, устроившись на самом краешке стула, не сводил с девушки глаз, надеясь, что внезапный поток слез повлечет за собой смягчение приговора. Но этого не случилось.

– Мне страшно стыдно, – всхлипнула Лаура; из-за слез ее голос понизился на октаву. – Я такая черствая… такая злая… такая холодная и бессердечная…

Слова постепенно шли на убыль – так заканчивается завод в старинных часах. Она пару раз сглотнула, отбросила со лба локон волос. Мистер Скрибблер, потянувшись через стол, коснулся руки девушки, мягко покачал головой и свел брови, давая тем самым понять, что беспокоиться ей не о чем.

В ответ Лаура в свой черед удрученно покачала головой.

– Ну почему мы созданы такими, какие есть? – воззвала она, ни к кому конкретно не обращаясь. – Почему все не может быть иначе? Почему? Кто так обошелся с нами? Почему мы не вольны ни в своем сердце, ни в своих мыслях?

Мистер Скрибблер схватил очередной лист бумаги и быстро набросал еще одно послание.

«Не тревожьтесь. Я понимаю – Пятничная улица».

Лаура подняла голову, еще не смея поверить.

– Спасибо, Ричард, – ликующе зашептала она. – О, спасибо вам, спасибо! Господь да благословит вас!

Мистер Скрибблер выдавил из себя некое подобие улыбки, но улыбка получилась натянутой, окрашенной меланхолией смирения. Он сложил руки на груди, устремил взгляд на поверхность стола и несколько минут глядел в одну точку. Похоже, он пытался примириться с целым роем противоречивых эмоций, сортируя их и классифицируя, одни – сохраняя, другие – отбрасывая, однако все удерживая на расстоянии, точно философ, размышляющий о безрассудствах человеческого рода. Прошлое – это прошлое, сказала Лаура; сейчас ему должно научиться принимать будущее. В глубине души, вне всякого сомнения, он был счастлив за девушку, однако за такое счастье приходится платить дорогую цену.

А как же чувства малютки Фионы? Или ее мнение в расчет не принимается? Что бы тут ответила она? Ах, сдается мне, взрослые всегда все знают лучше. «Детям – ириски, игрушки и книжки», – разве не так поют коробейники?

– Мне пора идти, – проговорила Лаура, поднимаясь на ноги и беря перчатки и капор. Ее слегка пошатывало. «Как это жестоко, – зашептал ей на ухо укоризненный голос. – Как это ужасно, ужасно жестоко!»

Лаура пригнула голову, отбросила назад локоны, надевая капор – и при этом нечаянно обнажился шрам, что тянулся за ухом, вниз по шее, и исчезал под воротником платья. Безобразный, устрашающий рубец; точно извилистая река со множеством притоков, петлял он по ровным, белоснежным равнинам кожи. Мистер Скрибблер отпрянул – хотя видел этот шрам далеко не в первый раз – и еле слышно охнул; губы его сложились в форму исполненного ужаса «О». Нет, он не забыл о существовании кошмарной отметины, просто со временем жуткое впечатление отчасти сгладилось, и теперь при виде нее клерк испытал глубочайшее потрясение.

Гостья подняла руку, натягивая перчатку, и взгляду открылся еще один шрам – охватывавший запястье и тянувшийся вверх по руке. Этот рубец во всем походил на первый, вот только был не так заметен, поскольку по большей части прятался в рукаве жакета.

Видя реакцию мистера Скрибблера, Лаура завязала ленты капора и подняла глаза на собеседника.

– Видите, прошлое ставит на нас свою метку, – промолвила она.

Мистер Скрибблер, во власти переполняющего его горя, сам не знал что предпринять. Не в силах думать, не в силах говорить, не в силах измыслить, как загладить свою вину перед несчастным созданием, стоящим перед ним, не в силах даже двинуться, он был как во сне: словно сквозь туманную дымку видел, как Лаура надела плащ, видел, как открылась дверь, видел, как девушка, не произнеся ни слова, переступила порог – и исчезла.

Угрызения совести причиняют немалую боль, и в последующие за тем мгновения мистер Скрибблер сполна испил муку этой пытки. Он тупо глядел на дверь, за которой скрылась Лаура. Прошла минута, затем вторая… Ушла? Она в самом деле ушла? Клерк не помнил. А была ли она вообще или это и впрямь только сон?..

Мистер Скрибблер пришел в себя от пронзительного свиста ветра, просачивающегося внутрь сквозь щели рамы. Клерк шагнул к окну и придирчиво оглядел мир с высоты, скрестив на груди руки и сдвинув брови, из надежного убежища собственной квартирки над Свистящим холмом. Примерно так же ежедневно озирал он со своего высокого табурета обширную юдоль права «Баджера и Винча». Вознесенный над суетой, отчужденный и безучастный – будь то по стечению обстоятельств или намеренно, сказать не могу, – он смотрел на мир свысока, издали, не принадлежа ему и в то же время в безопасности от его посягательств.

Безопасность. Почему безопасность должна быть его уделом, а не ее? Что он такого сделал, чтобы безопасность заслужить? Свою собственную безопасность он обеспечил тем, что поставил под угрозу ее жизнь, и с самыми ужасными последствиями. А остальные двое, те, что были столь ему дороги – и погибли? Имеет ли он право обезопасить себя от мира, если не позаботился должным образом о них?

Схватив целый ворох разрозненных листов почтовой бумаги – все, что подвернулись под руку, – мистер Скрибблер бросился к столу и плюхнулся на стул. И принялся лихорадочно писать – на лицевой стороне листов и на оборотной, снова и снова выводя одно-единственное слово, что, на его взгляд, отражало ключевое свойство его характера, итог его существования, самую суть его бытия. Снова и снова, без перерыва, одни и те же буквы стекали с пера на бумагу, заполняя свободное место тем самым словом, что, раз и навсегда, в полной мере описывало, что это такое – быть Ричардом Скрибблером.

Словом «ТРУС».

Устав от этого небольшого упражнения, клерк порвал листы на сотню мелких клочков и подбросил их в воздух. Тяжело опустившись на стул, он в мрачной задумчивости уставился на поверхность стола, рассеянно теребя и пощипывая губу большим пальцем и указательным.

Что делать теперь? Как исправить безвыходную ситуацию? Никогда еще человек не оказывался в положении настолько отчаянном! Дни его жизни покатятся один за другим, как прежде, но отныне и впредь дни эти пусты и бессмысленны. Неужто тут и впрямь ничего не поправишь, неужто все бесполезно?

Мистер Скрибблер резко встряхнулся, пробуждаясь от грез. Схватив один из немногих оставшихся листов, он засунул перо в волосы и выбежал из комнаты.

Тем временем Лаура, преодолев пять длинных лестничных маршей, уже спустилась в прихожую, выдержав оскорбительный взгляд привратника, и вышла наконец на крутую улицу. Там встретили ее угольно-черное небо и пронизывающий ветер, буйное детище стихий. Девушка свернула на дорогу и уже почти добралась до подножия Свистящего холма, где находилась автобусная остановка, когда сзади послышались стремительные шаги.

Мистер Скрибблер с шумом притормозил не более чем в футе от нее. Невзирая на непогоду, про пальто он напрочь позабыл; он тяжело дышал, и с его губ срывались туманные облачка пара. Не успела Лаура заговорить, как клерк жестом заставил ее умолкнуть; сжимая в руке листок, он наклонился, используя собственное бедро в качестве подставки и те чернила, что скопились на кончике его пера, и нацарапал очередное послание – на сей раз совсем коротенькое.

Он вручил девушке записку и с неистово бьющимся сердцем стал ждать ответа. На листочке, криво и неразборчиво, были выведены три слова:

«Простите ли когда-нибудь?»

Лаура подняла глаза – в них читалось то же странное, многозначительное выражение, что отразилось на ее лице в тот день, когда они с Фионой повстречались с мистером Скрибблером на дороге. Расхрабрившись, клерк ласково дотронулся до ее руки – той, что со шрамом – и поднес ее кисть к губам. Девушка промолчала. Она спрятала записку под плащ и, не дав вразумительного ответа, зашагала в направлении остановки. Мистер Скрибблер остался на месте, провожая глазами крохотную темную фигурку, пока та не исчезла за поворотом. Пару раз взъерошив волосы, он побрел назад, к «Домам Фурниваля», уставившись в землю и зацепившись большими пальцами за карманы жилета.

Случилось так, что эту сцену наблюдал некий молодой человек верхом на вороном мерине – ничем не примечательный всадник из числа тех, что разъезжают вверх и вниз по улице. Узнав одного из действующих лиц, он натянул поводья и остановился, наблюдая за происходящим от лавки колбасника через дорогу, закрыв лицо шарфом и надвинув шляпу на самый лоб, чтобы спрятать апельсинно-рыжие кудри. Однако эти слабые попытки замаскироваться оказались совершенно излишними, поскольку присутствие его для действующих лиц прошло незамеченным. Молодой человек обратил нежный взгляд на мисс Лауру Дейл – и не отводил глаз до тех пор, пока девушка не исчезла за углом. А вот за передвижениями мистера Скрибблера – что с видом крайне удрученным поплелся вверх по крутой улице – он следил весьма хмуро и недовольно.

Увы и ах! Глаза за старомодными зелеными очками затуманились отчаянием. Мистер Остин Киббл, по несчастному стечению обстоятельств оказавшийся свидетелем вышеописанных событий, погнал вороного Нестора вперед, обгоняя экипажи и всадников. Так, охваченный смятением, скакал он домой, прочь от достопримечательностей, и звуков, и всего того, что могло бы напомнить ему о месте под названием Свистящий холм.

Глава IV

Осенний листопад

– Ну, зачем ты уезжаешь?

– Прости, родная, мы не хотели тебя будить. Выше нос, девочка! Я очень-очень скоро вернусь. Не пройдет и недели, вот увидишь.

– Да, но зачем?

– Право, Фиона, а я-то надеялся, что ты все поняла. Вчера вечером, после ужина, мы с тобой все так славно обсудили… не помнишь?

– Ты ужасно гадкий – едешь за город один-одинешенек, а меня с собой не берешь!

– Родная моя, мне казалось, я тебе все подробно объяснил. Во-первых, я еду не один: меня сопровождают доктор Дэмп и молодой мистер Киббл.

– Зануда мистер Киббл! Зачем его вообще брать с собой? Лучше бы взял меня вместо него!

– Вот что, маленькая: о мистере Киббле больше ни слова, хорошо? Во-вторых, мы едем за город, это правда, но поездка очень долгая – через горы, знаешь ли. Это совсем не то, что наши вечерние прогулочки в Григсби или Баттер-Кросс.

Мы едем в вересковые нагорья. А они очень и очень далеко – ты наверняка помнишь, ведь не далее как вчера вечером мы с тобой заглянули в атлас. Два дня пути в пассажирской карете – маленькой девочке такое путешествие не по силам!

– Я вовсе не маленькая.

– Еще какая маленькая, – заверил профессор, целуя племянницу в лоб. – Даже если сама того не сознаешь. И спорить мы больше не будем, договорились? Уж больно час для этого ранний. Мне страшно жаль, родная, что я тебя разбудил; право же, я не нарочно. А теперь, пожалуйста, засыпай и помни: Ханна здесь. – Румяная деревенская девушка, помогавшая миссис Минидью на кухне, в данный момент сочувственно наблюдала из-за кровати. – Она, мисс Дейл и миссис Минидью замечательнейшим образом за тобой присмотрят, пока я в отъезде. Так что о том, чтобы и тебе поехать, речь просто не идет. Чепуха какая!

– Чепуха! – согласно закивала Ханна. Тихим стоном возвестив о том, что сдается, Фиона откинулась на подушку.

– А раз ты меня с собой не берешь, ты ведь привезешь мне что-нибудь? – дальновидно осведомилась она.

– А чего бы тебе хотелось?

– Привези мне медведя!

– В смысле, чучело?

– Не-а, живого. С горных лугов. Профессор Тиггз тихонько рассмеялся и на прощание чмокнул свою подопечную в щеку.

– До свидания, родная, – шепнул он, добродушно вздохнув. – Посмотрим, что тут можно сделать.

– Спасибо, спасибо! – возликовала Фиона, обвивая ручонками его шею и стискивая что было мочи. – Bon voyage, oncle Тиггз! Je vous aime![16]

В этот момент в дверь заглянула миссис Минидью и негромко сообщила:

– Том готов, сэр.

– А, благодарю вас, миссис Минидью, – улыбнулся профессор. И, в последний раз попрощавшись с племянницей, которая уже вновь погружалась в убаюкивающие объятия сна, оставил ее на попечение Ханны и спустился к дверям черного хода. Надел шарф и пальто, перчатки и шляпу, взял саквояж и зонтик. Подоспевший Том Спайк подхватил профессорскую дорожную сумку и отнес ее в двуколку. Там же дожидалась и Мэгги, крапчатая кобылка, которая в упряжке смотрелась просто великолепно. Она пофыркивала, поводила боками, позвякивала сбруей; из ноздрей ее вырывались белые клубы пара.

Профессор, попрощавшись с остальными домочадцами, спустился с заднего крыльца. На нижней ступеньке обнаружился мистер Плюшкин Джем, жалобным мявом возвестивший о своем присутствии.

– До свидания, юноша, – проговорил профессор, почесывая избалованного нахлебника за ушами. – Смотри, не озорничай в мое отсутствие.

– Ха! – фыркнул старый Том со своего сиденья в двуколке. – Чтобы этот – да не набедокурил? Вот уж не верю!

Профессор уселся на подушку рядом с Томом, тот взялся за вожжи, и двуколка покатила прочь. На лестничной площадке, рядом с миссис Минидью, стояла и глядела им вслед Лаура Дейл – губы сурово поджаты, в серых глазах глубокая сосредоточенность. Что за мысли бродили в голове у девушки, отчего лицо ее превратилось в застывшую каменную маску? Что за сцены, канувшие в далекое прошлое и однако же в памяти по-прежнему живые и яркие, проносились перед ее взором, устремленным в беспредельную даль? Некое предположение у меня есть – догадка, не более; так что на данном этапе моего рассказа пусть просто догадкой и остается.

За время недолгого пути по промозглым, полутемным улицам никто не проронил ни слова. Ни профессор, ни Том в час столь ранний особой разговорчивостью не отличались. Перестук колес эхом прокатывался по безмолвным бульварам; цокот Мэггиных копыт разносился в морозном воздухе звонко и отчетливо. Начинало светлеть, первые слабые проблески дня уже обозначились в серебристо-серых очертаниях холмов и зданий.

Крапчатая кобылка резво несла седоков по пустынным аллеям в направлении цепного моста, и вот наконец двуколка выехала на Мостовую улицу и остановилась у конторы пассажирских карет. Участок улицы непосредственно перед изрядных размеров деревянно-кирпичным, оштукатуренным зданием освещали масляные фонари над окном. На стекле изображалась карета, стремительно влекомая четверкой горячих коней через некую вымышленную дикую пустошь. Над этой отрадной сердцу картиной красовалось одно-единственное слово: «Тимсон», выведенное цветистыми буквами. Мэгги, если спросить ее мнения на этот счет, безусловно, утверждала бы, что помянутые четыре коня вовсе не так прытки, как кажется, и что в погожий денек любого из них играючи обставит первая же кляча, и вполовину не столь резвая, как она.

Резкий ветер расшвыривал палую листву. Профессор плотнее запахнулся в пальто и вышел из двуколки. Старик Том достал из багажного отделения дорожную сумку и последовал за хозяином в кассу – сырую, унылую комнату, стены которой были сплошь заклеены огромными афишами, рекламирующими маршруты и цены карет Тимсона. Весь центр комнаты занимала длинная деревянная конторка; по левую руку от нее в камине пылал желанный огонь. Конюх водрузил тяжелую сумку на стойку, а клерк – Тому он показался сущим юнцом – справился об имени профессора, уточнил номер заказа, выписал билет и наклеил на багаж ярлык.

– Загружай! – закричал кассир, причем голос настолько зычный никак не вязался с конституцией столь хрупкой. Сей же миг в дверях в глубине комнаты возник носильщик – этакий здоровенный Геркулес с мускулами под стать арбузам. Он играючи подхватил тяжелую сумку и, развернувшись, скрылся за дверью, что, по всей видимости, вела на каретный двор. Эту небольшую подробность профессор предпочел уточнить, а также полюбопытствовал на предмет безопасности этого вида транспорта в целом. Клерк сообщил, что экипаж уже стоит во дворе, лошадей поят, кареты Тимсона вполне надежны и безопасны, а экипаж подадут минут через двадцать, не позже. Удостоверившись, что все в порядке, профессор распрощался со старым Томом, и конюх, притронувшись к котелку, выбежал из затхлой конторы в тот самый миг, как внутрь влетел доктор Дэмп.

Невзирая на безбожно ранний час и весьма ощутимый холод, доктор выглядел, как всегда, великолепно, в своем щегольском пальто, наброшенном поверх темного бархатного сюртука, и с небрежно надвинутой на один глаз шляпой.

– Привет, всем привет! – пропел он весело, изящно помахивая тросточкой. – Чудесное утро, не правда ли? А на улице-то свежо, еще как свежо! Чертовски полезно для сердца и кровообращения. Вы знаете, что тут через дорогу пряничная лавка? Я вот не знал. Жаль, что они еще закрыты. От чашечки кофе я бы не отказался.

– Да, утро выдалось прохладное, – согласился профессор, согревая руки над огнем. – А уж рань-то какая!

– Я давным-давно на ногах, – возвестил доктор, водружая на стойку саквояж. – Дэмп, – сообщил он клерку.

– И впрямь промозглый денек выдался, – позевывая, отозвался юнец. – Ну, тут уж ничего не поделаешь.

– Дэмп, – повторил вновь вошедший настойчивее. – Даниэль Дэмп, по профессии врач. У меня билеты заказаны.

– Вы едете утренним экипажем?

– Именно. Забронировал место в прошлую пятницу… вот, смотрите, – проговорил доктор, указывая пальцем на нужную строчку в списке заказов.

– Вы правы. Вот теперь вижу, – промолвил кассир, скользнув взглядом по колонке имен. – Близкий друг мистера Гарри Банистера; тут даже это указано. Хм-м-мм. Звучит впечатляюще.

Доктор одарил профессора Тиггза неописуемо многозначительным взглядом.

– Загружай! – заорал клерк, а затем, обернувшись к доктору, с самым что ни на есть невинным видом осведомился: – А кто такой Гарри Банистер?

– Отродясь о таком не слыхивал, – пророкотал голос от задней двери. Возвратившийся Геркулес подхватил докторский саквояж и понес его во двор, дабы тот составил компанию профессорской дорожной сумке.

– Так вот, – проговорил доктор Дэмп тем самым снисходительным тоном, который сберегал для разъяснения пациенту какой-нибудь сложной медицинской подробности. – Мистер Гарри Банистер, да будет вам известно, один из самых выдающихся и блестящих представителей мелкопоместного дворянства. Он – выпускник такого прославленного учебного заведения, как Солтхедский университет, и в придачу к этому – весьма состоятельный джентльмен, владелец огромной усадьбы на вересковых нагорьях под названием «Итон-Вейферз». Вне всякого сомнения, вы о нем слышали. Мой друг и коллега, профессор Тиггз – вот он, собственной персоной, знаменитый профессор метафизики и член совета Суинфорд-колледжа города Солтхеда, – и я заказали места в экипаже в надежде с ним повидаться.

– Но имени мистера Банистера я здесь не вижу, – нахмурился кассир. – Если вы рассчитываете увидеться с ним в карете, так он должен быть в списке!

– Я вовсе не говорил, что мистер Гарри Банистер едет тем же экипажем, – пояснил доктор. – Я имел в виду, что мы взяли карету и едем к нему в гости.

– Да ладно вам! – фыркнул клерк, махнув рукой. – Карету никто в гости не приглашает!

– Послушайте, – промолвил доктор, немало раздраженный тем, что приходится иметь дело с такой непробиваемой тупостью в такой ранний час. – Вам, случайно, не известно, здесь ли тот, второй служащий? Тот, что будет постарше и существенно опытнее; тот, что бронировал места утром в прошлую пятницу?

– А, этот, – протянул юнец, скорбно покачав головой и сочувственно поцокав языком. – Грустно. Грустно. Очень грустно.

– Что вы имеете в виду?

– Он смят и раздавлен.

– Что?! Неужто попал под экипаж? Когда? Как это случилось?

– Хуже, – снова поцокал языком клерк. – Он смят и раздавлен горем… оттого, что не является близким другом мистера Гарри Банистера.

– Все понятно, – проговорил доктор очень медленно, подчеркивая каждое слово. Он уже вполне уверился, что мозговые полушария молодого болвана по большей части состоят из скисших сливок, если не уксуса. – Все понятно. Не поделитесь ли вы со мной вашим именем, любезный, – если, конечно, это не слишком вас затруднит?

– Бриттлбанк, сэр. Только непременно его верните, как закончите. Уж таков закон.

– А не будет ли нескромностью поинтересоваться, мистер Бриттлбанк, – проговорил доктор, краснея, – не присутствует ли, часом, нынче утром в конторе мистер Эйбел Тимсон?

– Мистер Эйбел Тимсон? А это еще кто такой? – озадаченно хлопая глазами, осведомился юнец.

Тут профессору, который прислушивался к этой беседе тет-а-тет с завороженным изумлением, заговорщицки подмигнули, и оба – и клерк, и профессор – дружно расхохотались. Доктор, только теперь осознав, что позволил водить себя за нос завзятому шутнику – при всей его молодости, здесь опыта кассиру было не занимать, – запрокинул голову и залился веселым смехом.

Вот так и вышло, что звуки бурного веселья достигли слуха мистера Остина Киббла, едва сей в высшей степени серьезный молодой человек переступил порог конторы. Передоверив свой багаж господам Бриттлбанку и Геркулесу, он постоял у огня, не вступая в беседу ни с профессором Тиггзом, ни с доктором, если не считать учтивого приветствия и одного-двух скупых замечаний касательно удручающего вида конторы. Профессор, заметив неладное, коротко расспросил его, в чем дело. Ответ мистера Киббла свелся к невнятному бормотанию; дескать: «Прошу прощения, сэр… всю ночь глаз не сомкнул… диспепсия… разволновался в предвкушении путешествия… соседские коты…»

Между тем, сверившись с часами, доктор Дэмп гадал про себя, не столкнулись ли остальные участники поездки с непредвиденной задержкой. Было без десяти шесть, а он отлично знал, что контора Тимсона славится своей пунктуальностью. Отъезд в шесть часов ровно означало отъезд в шесть часов ровно – и ни минутой позже. Доктор принялся расхаживать по комнате туда-сюда, то и дело приглядываясь к подробностям развешанных по стенам расписаний. Профессору тоже не сиделось на месте; заложив руки за спину, опустив голову, он бродил взад и вперед, наблюдая за тем, как ботинки его отмеряют шаг за шагом по усыпанному опилками полу. В контору заглянул газетчик, бодро восклицая: «Газетт», жентмены! «Газетт», жентмены!» – и был вознагражден монеткой из кармана профессора в обмен на экземпляр утреннего выпуска.

Но вот доктор, стоящий у окна, внезапно просиял и бросился открывать дверь, впуская внутрь миниатюрную мисс Мону Джекc. Здороваясь, он приподнял шляпу, заодно поприветствовав и ее спутницу, каковую тут же и представили как мисс Нину Джекc – более высокую и бледную копию своей младшей сестры. Сопровождала их горничная в узорчатой шали и самом что ни на есть строгом капоре, весьма склонная к фырканью, хмыканью и суетливому поглядыванию по сторонам.

Дамам представили профессора и мистера Киббла; так маленький отряд из шестерых путешественников впервые собрался вместе. Слуга внес кладь сестер Джекc и возложил ее на конторку; юный кассир вычеркивал из списка одно имя за другим, уделяя двум прелестным сестрам куда больше внимания, нежели оправдывалось необходимостью. Он выгибал брови, отпускал экспромтом остроумное замечание-другое, так и сиял улыбкой и эффектно наклонял голову то под одним углом, то под другим, при этом совершенно не замечая суетливую горничную, что не раз фыркнула и хмыкнула в его адрес.

Что до нее самой, так горничная Сюзанна занималась главным образом мисс Ниной, то завладевая ее рукой, то поправляя на ней ту или иную деталь одежды, то нашептывая на ухо словечко-другое ободрения, в то время как сама мисс Нина держалась отчужденно, ни с кем не заговаривала и лишь встревоженно оглядывалась по сторонам. Так что мисс Моне Джекc пришлось выступать своего рода послом к той части отряда, что состояла исключительно из джентльменов.

С колокольни церкви святого Скиффина донесся перезвон колоколов, возвещая о наступлении желанного часа, или, точнее, шести часов. Карета уже стояла во дворе, четверка запряженных коней нетерпеливо била копытами. Где еще недавно царила тишина, теперь поднялись шум и суматоха; Геркулес и его подручные сломя голову носились туда-сюда из конторы и обратно, загружая подлежащие транспортировке вещи в багажное отделение и в ящик под сиденьем кучера.

– Шесть часов! – завопил стражник, как если бы священного гласа колоколов церкви святого Скиффина было недостаточно. – Поторапливайтесь, вы, там! Поторапливайтесь! Шесть часов!

Одинокий пассажир империала, в пальто, в сапогах, при шляпе и шарфе – словом, закутанный с ног до головы, точно современная мумия – взобрался на козлы и устроился рядом с грудой клади. Остальные путешественники сели внутрь, сестры и суетливая горничная – с одной стороны, джентльмены – с другой. Стукнула подножка, лязгнули дверцы, и пассажиры оказались надежно заперты до конца первого этапа пути.

Кучер взобрался на козлы. Сзади, на небольшой скамеечке в глубине, уселся охранник, поставив ноги на багажное отделение и разложив весь свой грозный, абсолютно необходимый арсенал – сабли, шпаги, рапиру и зловещего вида трехгранный кинжал – в пределах досягаемости руки. Между этими двумя устроился пассажир империала, сгорбившись на подушке, точно еще одна груда клади, и зарылся носом в шарф, как если бы уже уснул.

Кучер снял скобу, скрепляющую вожжи, и взялся за кнут.

– Ну же, Джимми, дай им воли! – рявкнул охранник сзади.

Кучер кивнул подручным, что сдернули с лошадей попоны и отступили назад. Стражник протрубил в маленький витой рожок, возница слегка хлестнул кнутом переднюю лошадь в упряжке… Лязг, рывок, экипаж содрогнулся, стены конторы заскользили назад, и вот под прощальные крики подручных и Геркулеса восточный экипаж набрал скорость и с грохотом выкатился со двора.

С виртуозной ловкостью кучер направил коней точно на восток вдоль реки, а затем на север по главному тракту – туда, где местность начинала повышаться. Темные, узкие улочки понемногу светлели: над миром вставало солнце. Вскоре дома и лавки, проносящиеся по обе стороны дороги, сменились более широкими панорамами полей и изгородей, прогалин и лощин, богато одетых лесом; знакомые городские окрестности остались позади.

Мимо скалистых кряжей и исполненных дикого великолепия недосягаемых горных вершин с грохотом катила карета, запряженная четверкой лошадей. Путешественники уже приближались к окрестным нагорьям; дорога вилась между величественных дубов, петляла через одетые туманом леса, переходящие в вырубки. Внутри кареты, с тех пор как экипаж выехал со двора, не было произнесено ни слова. Профессор Тиггз, что в час столь ранний обычно разговорчивостью не отличался, уютно свернулся в своем углу и любовался проносящимися за окном пейзажами. В углу слева от него обосновался необычайно сонный мистер Киббл. Между ними восседал доктор, с жадным восторгом взирающий на каждое встречное дерево или куст, к какой бы разновидности они ни относились и в каком бы окне ни промелькнули.

Сидящая напротив них мисс Мона делила свое внимание между лесистыми ландшафтами и удрученной физиономией мистера Киббла. Горничная Сюзанна, по обе стороны от которой восседало по сестре Джекс, откинулась на подушки и теперь флиртовала со сном. Рот ее открылся, точно торба, веки то и дело вздрагивали при попытках противостоять обаянию Морфея. Между тем мисс Нина, убаюканная мерным перестуком колес, склонила головку на плечо горничной и закрыла глаза; из-под ее капора в беспорядке выбивались завитки каштановых волос.

Основываясь на собственном опыте, скажу: так оно и бывает с ранними экипажами. Поначалу вы во власти лихорадочного возбуждения оттого, что проснулись в нужный час – не слишком рано (ибо в противном случае чувствуете себя измученным и неотдохнувшим) и не слишком поздно (поскольку при таком раскладе можно смело спать дальше, ибо карета уже уехала без вас). Напряженность порождается именно необходимостью выбора. А когда вы уже проснулись, оделись и наконец-то добрались до конторы пассажирских карет, вас затягивают суета и суматоха, предшествующие отъезду. Но вот вы в экипаже, в пути – и почти сразу же кое-кто из пассажиров делается мрачным и сонным по мере того, как мерное покачивание кареты оказывает свое магическое действие, каковое, не могу не добавить, обладает куда большей силой, нежели любое известное человечеству расхожее снадобье вроде ромашки или валерианы. Искушению задремать противиться трудно, особенно когда снаружи полутьма и холод и год близится к концу.

Мысли сродни этим, смею предположить, роились в голове мистера Киббла, по мере того как он размышлял над диорамой холмов и лесов, проносящихся за окном; сей достойный юноша еще не вполне оправился после потрясения, пережитого на некоем обдуваемом ветрами холме. То и дело за деревьями мелькали очертания щипцовой крыши или трубы какой-нибудь далекой усадьбы. Повсюду среди ало-желтых крон шныряли белки, заготавливая припасы к надвигающейся суровой поре. Унылые, хмурые дни зимы, конец очередного года, завершение очередного цикла… какие перемены в жизни принесет с собой цикл нового года? – гадал мистер Киббл.

Все вперед и вперед катил восточный экипаж, неспешно взбираясь в пределы холмистых нагорьев. Вдали, на фоне неба, поднимались багряные горы, поросшие соснами и елями. Теперь перестук колес грозил подчинить своим чарам и профессора Тиггза, однако, выбрав путь активного сопротивления, он превозмог искус и сосредоточился на столбцах «Газетт».

– Удивительное дело, – раздался голос, что, зазвучав после долгого перерыва, показался куда громче, нежели на самом деле. Помянутый голос принадлежал доктору Дэмпу, который явно решил, что теперь, с восходом солнца, ему самому и его красноречию должно воспрять, точно второму светилу в пределах кареты.

– Что такое? – откликнулся профессор.

– Да эти наши средства сообщения. Вы только подумайте, Тайтус. Еще совсем недавно до мест вроде «Итон-Вейферз» из Солтхеда было практически не добраться; разве что самые закаленные путешественники отважились бы на такое. А теперь вот мы мчимся себе по дороге ясным солнечным утром, перепархиваем от одного этапа пути к другому, впереди нас ждет отменный ночлег на уютном постоялом дворе, а завтра к вечеру мы благополучно прибудем в место назначения столь отдаленное! Ну, разве не потрясающе?

Остальные закивали в знак согласия – все, кроме мисс Нины, чья головка по-прежнему сонно покоилась на плече горничной.

– Когда я еще молодым студентом только изучал медицину, – проговорил доктор, давая волю языку, как кучер – лошадям, – я однажды надумал отдохнуть недельку в Фишмуте. А вы и без меня отлично знаете, что сегодня дорога от Солтхеда до Фишмута наезжена лучше некуда, раз – и уже на месте. Но в те времена… о, тогда путешествовали иначе! Никаких карет дальнего следования еще не существовало – прямо-таки ни одной. То были времена громотопов! До сих пор помню со всей отчетливостью, что за увлекательное, захватывающее приключение ждало меня среди погонщиков мастодонтов!

– Да, мир был не тот, что сейчас; совсем иной был мир, это правда, – кивнул профессор, по всей видимости, тоже ударяясь в воспоминания. – О том, что сегодня мы воспринимаем как должное, в те времена и не помышляли.

– В прошлом месяце в Солтхеде показывали мастодонта; мы с сестрой ходили посмотреть, – подала голос мисс Мона. – Вот ведь громадина: лохматый, рыжий, с длинным хоботом и изогнутыми клыками. Однако для существа столь крупного и могучего глаза у него на удивление выразительные. Они сияли, точно два зеркала, и мне вдруг померещилось, будто в них отражаются его самые сокровенные мысли. Не сомневаюсь, что это существо остро переживало свое унижение – свое падение, если угодно, – потому что, видите ли, мастодонт принадлежал одному из этих кошмарных бродячих цирков. Владельцы приковали его цепью к дубу и заставляли выполнять дурацкие, неуместные трюки на потеху зрителям. Это было почти жестоко.

– По сути дела, только это беднягам и осталось, – задумчиво протянул доктор. – С тех пор как дороги расчистили и в обиход вошли кареты, спрос на караваны мастодонтов практически исчез. И очень жаль, скажу я вам. Кое-где осталось еще несколько выездов, но и они быстро исчезают.

– Насколько я знаю, есть еще зверинцы, вот, например, в городе под названием Вороний-Край; там у них и несколько мастодонтов содержатся, – проговорил профессор. – Но, как вы совершенно справедливо заметили, мисс Джекc, зрелище это весьма удручающее, и весьма печальный финал для благородных созданий.

Мистер Киббл, без особого интереса прислушивавшийся к разговору, вдруг резко приподнялся на сиденье: внимание его привлек некий отдаленный объект. Он поправил очки – как если бы действие столь простое могло заставить его поверить глазам своим – и запустил пальцы в апельсинно-рыжую шевелюру. И указал на окно, изумленно восклицая:

– Смотрите – громотопы!

Все посмотрели в указанном направлении – все, даже встрепенувшаяся мисс Нина Джекc, чья прелестная головка при звуках голоса мистера Киббла резко приподнялась над плечом горничной. Маленький отряд мгновенно примолк.

– Невероятно! – воскликнул доктор.

– Потрясающе! – воскликнул профессор.

– Великолепно! – воскликнул секретарь.

К тому времени карета выехала на относительно ровное плато, и с возвышения открывался превосходный вид на далекую вырубку. У подножия холмов, на фоне густого леса с пятнами вечнозеленых деревьев тут и там, шествовал караван рыжих мастодонтов – примерно с дюжину голов. Подгоняли их трое всадников верхом на лошадях; двое сжимали длинные шесты с развевающимися ярко-красными вымпелами. Как объяснил доктор Дэмп, направляют животных именно посредством этих флажков; с самого рождения мастодонты приучены идти за ними. Замыкал шествие средних размеров грузовой фургон, запряженный парой лошадей; возница яростно гнал их вперед.

– Похоже, тут целый выезд, – заметил доктор.

Зрелище заворожило даже суетливую Сюзанну: она выпрямилась на подушке, причем очки туго сдавили ей нос, а капор – голову, и еле слышно выдохнула:

– О-о-о! Бог ты мой!

– А что они делают? – осведомилась мисс Нина, впервые нарушив молчание. Голос у нее оказался сладенький и жеманный.

– Куда они направляются? – спросила ее сестра.

– Они идут на юг по тропе через старую вырубку, – сообщил мистер Киббл, к которому отчасти вернулась его целеустремленность – теперь, когда мысли его отвлеклись от иных предметов. – Но пассажиров при них нет, а из груза только то, что в фургоне. Кошмарная догадка! Неужто их путь лежит в Вороний-Край?

– Ох, надеюсь, вы ошибаетесь! – воскликнула мисс Мона. – Поглядите, сколько в них величия, сколько грации, точно лебеди на воде – и при этом каждый шаг исполнен мощи. Я уверена: окажись мы вне кареты, земля сотрясалась бы у нас под ногами.

Однако пока сотрясался экипаж: дорога круто свернула в сторону, карета – тоже, и громотопов заслонил протяженный, поросший соснами кряж.

Путешественники вновь откинулись на сиденьях. При виде каравана мастодонтов все воспряли духом, так что теперь, когда взошло солнце и вовсю сиял день, усыпляющее раскачивание кареты уже не оказывало прежнего эффекта. Пассажиры принялись болтать обо всем на свете – по большей части о сущих пустяках, о том и о сем, постреливая глазами туда и сюда, по мере того как нить разговора подхватывал то один, то другой, – и постепенно узнавая друг о друге чуть больше.

Вскоре стало очевидно, что мисс Нина Джекc принадлежит к совершенно иному типу Джексов, нежели ее младшая сестрица. В то время как мисс Мона отличалась приветливостью и прямотой, мисс Нина держалась отчужденно, говорила относительно мало и по большей части лишь тогда, когда к ней обращались, – в силу застенчивости, или недомогания, или врожденной замкнутости, или даже некоей разновидности кокетства там, где дело касалось джентльменов, – оставалось только гадать. Мисс Мона была весела и ко всем внимательна; мисс Нину занимали не столько спутники, сколько она сама. В какой степени это объяснялось складом характера, в какой – треволнениями путешествия и присутствием чужих и в какой – эмоциональной травмой, вызванной появлением мистера Пикеринга, – неизвестно. Мисс Мона вела себя непринужденно и естественно, то и дело давая волю чувству юмора, причем зачастую подтрунивала над собою же; ее сестра не позволяла себе ничего подобного. Она не смеялась ничьим шуткам, а свои собственные суждения, в свой черед, воспринимала со всей серьезностью, охотно описывала прочим свои достоинства; в общем и целом казалось, что эта юная леди весьма высокого о себе мнения.

Физически сестры Джекc различались ничуть не меньше. Мисс Мона значительно уступала мисс Нине ростом, а темные, вьющиеся волосы подстригала довольно коротко, так что они по большей части прятались под капором. Волосы ее сестры, более светлого оттенка и значительно более длинные, эффектно рассыпались по плечам. Этот избыток волос поглощал все внимание владелицы: она без устали любовалась ими и играла, накручивая на пальчики непослушные пряди. Доктор подумал про себя, что мисс Нина, со всей очевидностью, принадлежит к числу тех молодых особ, что без ума от собственных локонов; ему не раз доводилось наблюдать подобные случаи. В этом, как и во всем прочем, ей всецело содействовала и споспешествовала Сюзанна. По тому, сколь охотно девушка полагалась на ее неусыпные заботы, было очевидно, что мисс Нина, перефразируя ее сестру, и впрямь всегда ходила у горничной в любимицах. По чести говоря, суетливая Сюзанна почти или даже совсем не обращала внимания на мисс Мону, хлопоча исключительно вокруг старшей сестры.

Невзирая на то что атмосфера внутри кареты в общем и целом прояснилась, спустя какое-то время мистер Киббл вновь впал в то самое состояние, в котором пребывал прежде. Он откинулся на спинку сиденья, провожая проносящиеся за окном пейзажи долгим, отсутствующим взглядом.

– С вами все в порядке, мистер Киббл? – осведомилась мисс Мона. – Вам сегодня словно нездоровится. Надеюсь, ничего серьезного?

– Сущие пустяки, мисс Джекc, уверяю вас, – отозвался секретарь, с явным усилием стряхивая с себя апатию. – Кажется, несварение желудка… не более того.

– Диспепсия, – поставил диагноз доктор, глубокомысленно кивая.

– Да. Именно. Вчера за ужином попался неудачный кусок бифштекса, вот и все. Слишком много свиста…

– Свиста? – недоуменно повторила мисс Мона.

– Я… я хотел сказать жира… конечно же, слишком много жира. У меня в желудке словно холм застрял… то есть я хотел сказать ком.

Бедный мистер Киббл! И о чем он себе только думал? Если бы за умение притворяться выдавались призы, держу пари, он бы ни одного не выиграл.

– Признаюсь, сэр, я очень рада, что это был бифштекс, а не один из пресловутых «зеленых овощей для варки», из-за которых вы с доктором слегка повздорили. Нет-нет, не тревожьтесь, мистер Киббл, я уже вполне оправилась после той дискуссии. И после нашей с вами последней беседы тоже, доктор Дэмп.

– Ага, юная леди оправилась! – воскликнул доктор, постукивая тросточкой в пол в знак одобрения. – Браво, мисс Джекc! Я в вас безоговорочно верил!

– И притом должна извиниться перед вами тремя за свое малодушие в таких вопросах, – подхватила мисс Мона. Ее сестра тревожно поглядывала на нее искоса – теперь, когда речь зашла о теме столь щекотливой. – В конце концов я пришла просить вас о помощи в связи с бедствием, постигшим Нину. А значит, последствий не избежать, сколь бы неприятными они ни были. Собственно говоря, вот почему мы все сейчас здесь. Как я дала понять сестре, выбора у нас нет: если мы хотим понять, что происходит, нужно смело посмотреть в лицо опасности.

Профессор, на которого в очередной раз произвела глубочайшее впечатление сила характера этой миниатюрной девушки, просто-таки просиял.

– Доктор Дэмп сообщил мне, – продолжала между тем мисс Мона, – о новых необыкновенных событиях, произошедших в городе Солтхеде, о которых мы с сестрой даже не подозревали. Когда же он упомянул о вашей предстоящей поездке в «Итон-Вейферз», признаюсь, я не сумела сдержать любопытства. И тогда доктор был так любезен, что пригласил нас поехать с вами, а я до сих пор никак не могла собраться с духом и извиниться перед вами за то, что мы обременили вас своим присутствием.

– Право же, это вовсе не бремя, – отозвался профессор, изображая изумление, хотя, судя по выражению лица доктора Дэмпа, ему припомнился иной разговор, имевший место совсем недавно и столь отличный по духу от нынешнего. – И как же нам повезло, что благодаря содействию мистера Банистера с экипажем ждать не пришлось!

– Все то, что случилось, имеет свое объяснение, и мы его узнаем. Мы никак не можем позволить мистеру Хэму Пикерингу… прости, Нина, но я выскажусь начистоту… мы никак не вправе позволить мистеру Пикерингу, будь он жив или мертв, влиять на ход нашей жизни. Вероятно, как предположил доктор, ваш друг мистер Банистер поможет нам разрешить проблему. А это – дело срочное и насущно-важное; хотя бы потому, что под угрозой здоровье и благополучие моей сестры.

Джентльмены сочувственно воззрились на мисс Нину. Помянутая юная леди восприняла эти взгляды как нечто само собою разумеющееся – как дань юности и красоте, обреченным на такие страдания, и, потупив глаза, принялась снова накручивать на пальчики каштановые локоны.

– Я справлюсь, Мона, – проговорила она с легким упреком и добавила, изящно изогнув брови, с жеманством, столь чуждым ее сестре: – Просто, как только я вспоминаю о той кошмарной ночи, это… это невыносимо… туман… и он… бедный мистер Пикеринг… перестук его башмаков…

– Все в порядке вещей, мисс Джекc, – проговорил доктор Дэмп с суховатой компетентностью лечащего врача. – Будьте уверены, это вполне естественная реакция на шок. И в самом деле, – рассмеялся он, – не каждый же день по улицам слоняются мертвые матросы с золотыми зубами!

При этих словах мисс Нина внезапно разрыдалась, припав к плечу горничной. Сюзанна обняла ее за плечи, доктор поспешно извинился, потом извинился еще раз, теперь уже перед второй сестрой Джекc – во всем виня, разумеется, свою профессию с ее неизбежными стрессами, – и попытался развеять напряжение, пересказав забавный анекдот-другой из своей практики. Этого оказалось достаточно, чтобы унять фонтаны слез – по крайней мере на время. Так что путешественники продолжали путь в настроении чуть более подавленном, нежели прежде, доктор же дал про себя зарок в будущем осторожнее выбирать слова.

Вскоре после полудня карета сделала первую остановку – у мирного придорожного трактира. Пассажиры вышли, чтобы воздать должное легкому, но весьма желанному завтраку, а конюх тем временем позаботился о смене лошадей. В трапезе приняли участие все, кроме пассажира империала; тот остался сидеть на козлах, упрямо отвергая приглашения присоединиться к попутчикам.

– Лошади поданы! – донеслось со двора. – Лошади поданы!

Путешественники высыпали за дверь и уселись в карету.

– Доброго пути! – пропел трактирщик.

– Отбываем! – пропел рожок охранника, и экипаж тронулся с места.

Дорога неуклонно взбиралась все выше и выше; путешественники все дальше углублялись в горы. Подъем оказался долгим и трудным; если бы не свежие лошади, карета бы вовеки не добралась до вершины. Просторы равнин сменились вздымающимися нагромождениями скал. Воздух сделался холоднее, разреженнее и словно застыл в неподвижности. Кое-где за вершинами проглядывало небо, напоенное прозрачным синим светом, столь характерным для гор. Порою грозные черные кряжи подступали к дороге совсем близко с обеих сторон, грозя задушить; и это, и меланхолически нависающие над тропой деревья весьма способствовали возникновению у кое-кого из пассажиров своего рода клаустрофобии.

То и дело скалистые отроги расступались, являя взгляду одетые густым еловым и сосновым лесом возвышенности. На неприступных пиках поблескивал снег. Здешние места выглядели дико и непривычно; в воздухе чувствовалось дыхание мороза; путешественники приближались к вершине.

– А вам доводилось бывать в «Итон-Вейферз», сэр? – осведомилась у профессора мисс Мона.

– Боюсь, что нет. Я не виделся с мистером Банистером вот уже несколько лет – собственно говоря, с тех пор как он окончил университет, – мы лишь порою обменивались письмами. Умерла престарелая тетя и оставила ему наследство. Я так понимаю, он просто влюблен в усадьбу и пользуется невероятной популярностью среди соседей. Учитывая дальность расстояния, связи с Солтхедом постепенно обрывались; хотя я склонен думать, что с открытием наезженной дороги ситуация улучшится.

– Эти маленькие общины в высоких нагорьях зачастую и впрямь довольно изолированны, – весьма авторитетно заметил доктор. – В тех местах вы жителей Солтхеда почитай что и не встретите. Большинство гостей съезжаются из северных и восточных городов: из Саксбриджа и Винстермира, из Акстона-на-Долинге, Блора и тому подобных. Их светские вечеринки и охоты просто потрясают великолепием – уж так они развлекаются, эти провинциальные дворяне из Бродшира и Честершира!

– Не далее чем в пятницу я с превеликим удивлением узнал, – заметил профессор, – что наша гувернантка, мисс Дейл – ей поручено воспитание моей маленькой племянницы, – часто бывала в «Итон-Вейферз». Одна ее родственница, кажется, бабушка, находилась в услужении у покойной тетушки мистера Банистера.

При упоминании имени Лауры Дейл лицо мистера Киббла преобразилось до неузнаваемости. Он вновь с головой ушел в мрачную задумчивость; утратив всякий интерес к разговору, секретарь откинулся на спинку сиденья и отрешенно глядел в окно, как если бы настал конец света, а ему, представьте, не было до этого ни малейшего дела.

Доктора же слова профессора ничуть не удручили; напротив, он изумленно огладил бородку.

– Ваша прелестная мисс Дейл? Вот уж не знал. И когда же она там бывала?

– Несколько лет тому назад, насколько я понял. У меня сложилось впечатление, что, с тех пор как усадьба перешла в иные руки, она туда не возвращалась, хотя с уверенностью поручиться не могу. Мисс Дейл совершенно не склонна это обсуждать. Ее компетентность и обходительность выше всех похвал, и в том, что касается образования Фионы, я ей безгранично доверяю. Тем не менее, бывают моменты, когда она словно уходит в себя, ничем того не объясняя, и держится до странности отчужденно и сурово.

– Понятно. Держу пари, тут кроется некая тайна.

– Более того, она, по всей очевидности, дружна с Гарри Банистером. По крайней мере Лаура дала понять, что они встречались как-то раз много лет назад.

– Странно все это, – вслух размышлял доктор. – Гарри Банистер не из тех, кого легко выбросить из головы. А прежде она об этом не упоминала?

– Никогда.

– Так-таки ни намеком?

– Нет. Однако она живет у нас в доме лишь несколько месяцев. До сих пор вопрос просто не вставал.

Доктор явно собирался высказать замечание-другое, как вдруг раздался крик кучера, и кони нервно захрапели. Карета затряслась и задребезжала; проносящиеся мимо деревья и валуны заскользили медленнее. В лицах пассажиров отразился невысказанный вопрос. Они отъехали совсем недалеко; не может же того быть, что это – следующий перевалочный пункт? Тогда зачем останавливаться?

Слышно было, как кучер и охранник спрыгнули с козел. Кони беспокойно плясали на месте и били копытами. Профессор открыл окно и высунулся наружу поглядеть, что происходит. Он увидел, в чем дело, и глаза его потрясенно округлились.

– Нужно расчистить дорогу, – сообщил он остальным.

– А что там такое? – осведомился мистер Киббл.

– Туша, – возвестил высокоученый доктор, в свою очередь выглянув в окно.

– Чья туша?

Ни доктор Дэмп, ни его академический друг с ответом не спешили. Вместо того доктор втянул голову внутрь, открыл дверь и опустил подножку. Они с профессором спрыгнули на землю, а вслед за ними и мистер Киббл; отвлекшись на происходящее, молодой человек снова воспрял духом. Мисс Мона, взяв себя в руки, выглянула за дверцу кареты, одной миниатюрной ножкой встав на ступеньку, и рассмотрела нежданное препятствие во всех подробностях.

На дороге, прямо перед лошадьми, громоздилась гора спутанной буро-серой шерсти, густой и жесткой. Это была туша какого-то крупного зверя; он лежал на боку спиной к карете, так что Моне не удавалось определить, что это за животное. На шкуре и на застывшей от мороза земле вокруг алели огромные и липкие потеки крови. Именно это и напугало лошадей – вид и запах смерти.

Мужчины, окружив тушу, обсудили ситуацию. Затем охранник извлек из переднего багажного отделения буксирный трос и привязал к нему зверя за лапы. Объединив усилия, пятеро джентльменов медленно толкали, тянули и тащили тушу – и наконец отволокли ее к обочине.

Пока тушу затаскивали в подлесок, она отчасти перевернулась, и взгляду открылась удлиненная, массивная морда с тяжелыми челюстями, квадратными ноздрями и крохотными ушками на затылке. Глаз не было; их выклевали хищные птицы. Располосованные горло и живот являли взгляду внутренности. Но больше всего в этом звере удивляли лапы: огромные, смахивающие на лопаты, повернутые под непривычным углом и странно загнутые внутрь.

– Что случилось, мисс? – воззвала перепуганная Сюзанна. – Что там такое?

– Должна сознаться, что не знаю, – отвечала мисс Мона, опасливо продвигаясь к выходу еще на несколько дюймов. – Ничего подобного я прежде не видела. Гигантский зверь, кто бы он ни был.

– А вы уверены, мисс, что он и впрямь сдох?

– Вполне уверена, Сюзанна.

Доктор тем временем опустился на колени среди кустов и произвел некую операцию с одной из окоченевших передних лап. Спустя минуту он поднялся, завернул нечто в носовой платок; после чего и он и остальные возвратились под защиту кареты. Экипаж тронулся; за окном вновь заскользили деревья и скалы.

– Что это было за животное? – полюбопытствовала мисс Мона.

– Мегатерий, – отозвался доктор. – Хотя и не вполне взрослая особь. Нет, никоим образом. Еще детеныш; скорее всего лишился родителей. И похоже, убили его совсем недавно.

При этих словах мисс Нина содрогнулась.

– Мегатерий? – переспросила мисс Мона. – Боюсь, название мне ничего не говорит.

– Наземный ленивец, – пояснил профессор.

– Именно, – с энтузиазмом закивал доктор. – Удивительнейшие создания, скажу я вам. Близ побережья они почти не встречаются: предпочитают климат холодный и сухой, как вот здесь, в горах. От природы они очень скрытны; передвигаются крайне медленно, питаются корнями и листьями. По большей части безобидны и не то чтобы умны.

– А кто же его… убил? – чуть слышно осведомилась мисс Нина.

– Вообще-то сложно сказать. Кто угодно из целого ряда хищников. Однако не тревожьтесь: напавший, кто бы он ни был, скорее всего уже далеко отсюда. Нам еще повезло, что это детеныш. Будь это взрослый экземпляр, то-то мы повеселились бы, оттаскивая его с дороги! Взрослый мегатерий размером потягается с годовалым мастодонтом. Да, кстати… – Доктор запустил руку в карман, извлек на свет платок и вручил его профессору. – Вот, Тайтус, маленький сувенир для Фионы.

Весьма заинтригованный, профессор развернул платок. На белой ткани покоился один-единственный огромный коготь, у основания не меньше двух пальцев в поперечнике, на удивление гладкий и заостренный на конце. Дамы задохнулись от изумления; профессор недоуменно изогнул брови; доктор, напротив, был явно весьма доволен собой.

– О-о-о! Бог ты мой! – выдохнула Сюзанна, давая выход до поры сдерживаемой тревоге.

– Правда, коготь не медвежий, но замена вполне убедительная, – торжествующе объявил доктор. – В конце концов она же вечно о них твердит! Ну, о медведях.

– Медведь тут ни при чем, – отозвался профессор, констатируя очевидное.

– Пф! А кто об этом узнает?

– Ну, например я.

– Право же, Тайтус, вам недостает воображения, – улыбнулся доктор. – Вот мы, эскулапы, воображением наделены с лихвой. Это – один из наших главных талантов, по чести говоря. В нашей практике мы всякий Божий день пускаем в ход воображение. А что делать, приходится – пациенты этого ждут.

– Почему бы мне просто не сказать Фионе, что это – коготь мегатерия, или наземного ленивца, а вовсе никакого не медведя?

– И снова пф! Да ладно, ладно… давайте, испортите мне сюрприз, если так приспичило!

– Благодарю вас, Даниэль, – отозвался профессор, пряча сувенир в карман пальто. – Полагаю, у меня еще будет время подумать.

– А знаете, – заметил доктор спустя некоторое время, заполняя паузу в разговоре, – сдается мне, что лошадям давно пора бы успокоиться. Прислушайтесь повнимательнее: они храпят, а судя по стуку копыт, еще и толкают друг друга. Да и кучер подает голос чаще обычного. Экипаж то и дело кренится на сторону, словно передняя лошадь в испуге шарахается или перестала слушаться поводьев. По мне, так они разнервничались не на шутку. Интересно, почему бы?

– Я это тоже заметил, – подал голос мистер Киббл. Профессор был по меньшей мере третьим, кто заметил все вышеупомянутые признаки, однако не отозвался ни словом, поскольку убедительным объяснением не располагал.

Невзирая на проблемы с лошадьми, карета с грохотом катила к следующей остановке. Минул час. Нагромождения скал, на время раздавшиеся перед протяженными лесистыми склонами, вновь подступили к самой дороге. По мнению профессора, было нечто зловещее в том, как густые еловые чащи и головокружительно-высокие скалы словно смыкались вокруг них.

– А до постоялого двора еще далеко? – осведомилась мисс Мона, по-видимому, разделяющая тревоги профессора.

– Полагаю, теперь уже нет, дорогая моя леди, – отозвался он. Между его бровями пролегла складка озабоченности. – По моим прикидкам, постоялый двор должен оказаться сразу за следующим…

Над горами проплыла темная тень.

– Вы видели? – воскликнул доктор, бросаясь к двери. С этого места ему удалось рассмотреть черное оперение крыльев и кармазинно-красный проблеск. В следующее мгновение тень сгинула, точно ее и не было.

– Тераторн! – охнул он.

И профессору сразу же вспомнилась птица, замеченная им в небесах над Солтхедом.

– Сдается мне, я видела рыжую лисичку: она шмыгнула в кусты, – сообщила мисс Нина, прижав к стеклу изящный пальчик.

– Тераторн, надо думать, тоже ее углядел. Хотя жалкая это добыча, скажу я вам, для такого хищника. Потрясающе! – Доктор снова поискал глазами птицу и, так ее и не обнаружив, вернулся на место.

– Вот и слава Богу, доктор Дэмп, – проговорила мисс Мона. – Что за кошмарные твари! Говорят, они возвещают о приближении несчастья.

– Скорее о пустом суеверии, – парировал доктор, стукнув в пол тростью. – А как они великолепны в полете!.. Вот почему мне хотелось получше рассмотреть красавца, да только он уже куда-то подевался. Надо думать, полетел вслед за лисой.

– Что это? – закричала мисс Нина, указывая куда-то вдаль.

– Что вы увидели? – осведомился профессор.

– Мне на миг примерещился жуткий силуэт… кто-то огромный, темный, гигантского роста, с длиннющими лапами… вон там, на уступе выше по склону холма. Просто стоял там и следил за нами.

– Вот вам и медведь, – доверительно сообщил доктор своему академическому другу. – Рыщет в поисках добычи – напоследок, пока зима не настала. На диво могучие зверюги, тупорылые медведи, и притом презлобные – куда опаснее любого мегатерия. Господи милосердный, теперь мы и впрямь заехали в первозданную глушь! Кто только не прячется среди этих холмов и лугов! Целые орды медведей и лис появляются словно из-за кулис!.. Эге, да это же прямо стихи! «Лисы» – «кулисы». А вы знаете, что есть на свете люди, которые так всю жизнь и живут тут, в горах? У хозяина постоялого двора, где мы сегодня остановимся на ночь, наверняка найдется для нас в запасе занимательная байка-другая. Для того чтобы выжить в здешних краях, требуется немалое мужество. Никакого мишурного блеска, уж здесь вы мне поверьте!

– Похолодало, – пожаловалась мисс Мона, неуютно поежившись.

– Мы на большой высоте. На протяжении последней мили или около того лошади просто из сил выбиваются. Впрочем, до вершины уже рукой подать, после того дорога пойдет все вниз и вниз. К утру мы окажемся в Бродширской долине, оттуда поедем прямиком на восток, потом еще немного поднимемся в гору, а после полудня уже начнутся вересковые пустоши. До «Итон-Вейферз» мы доберемся в аккурат к обеду.

– Вы, доктор, верно, уже ездили этим путем?

– Да, но не по этой дороге – в те времена через горы вела лишь верховая тропка. Я несколько лет практиковал в Саксбридже и его окрестностях – вот где холодина-то! – и частенько бывал в разбросанных по нагорьям небольших городках. Места там просто завораживающие! В лесах порою чувствуешь себя слегка заброшенно и одиноко, хотя поддаваться унынию ни в коем случае нельзя.

– Именно так мисс Дейл описывала «Итон-Вейферз», – проговорил профессор. – Кажется, это общее…

Карета резко завалилась набок; с козел донесся крик досады. И снова колеса замедлили ход, вращаясь все медленнее и медленнее и, наконец, заскрежетав, застыли на полоске голой земли на дне мрачной лощины.

– Надеюсь, это не очередная туша, – проговорил профессор. Он открыл окно, окликнул охранника, и тот коротко и сбивчиво объяснил ему со своего места, в чем дело.

– В чем проблема? – осведомился доктор.

– Передняя лошадь потеряла подкову. Пустяк, мы вот-вот тронемся.

Кучер спрыгнул с козел и извлек из багажного отделения инструменты и новую подкову. Не теряющий бдительности охранник зорко оглядывался по сторонам, высматривая потаенные укрытия среди холмов и лесов по обе стороны дороги и нервно барабаня пальцами по эфесу сабли. Лошади, переполошившиеся после столкновения с мегатерием, со временем успокоились, согревшись на подъеме. Но теперь они снова не находили себе места.

От темнеющих холмов донеслось рычание; по лощине из конца в конец прокатилось до крайности неприятное эхо. Вслед за тем воцарилась зловещая тишина. Лошади задрожали – в том числе и передняя, ногу которой удерживал на весу кучер, прилаживая подкову. Они принюхались к воздуху и, почуяв что-то, забили копытами и прижали уши. Повсюду вокруг мир словно прислушивался и ждал – но чего?

Коренник, разнервничавшись больше остальных, заржал жутким голосом и рухнул на землю, словно подкошенный ужасом. Стражнику пришлось покинуть свой пост и поспешить на помощь. Конь в итоге поднялся, но теперь затанцевал на месте, роя копытом землю и всхрапывая, – невзирая на то что охранник намертво вцепился в поводья.

– Джимми, ты бы поторопился! – окликнул он своего приятеля-кучера. Охранник испуганно оглядывался по сторонам, словно во власти недоброго предчувствия. – Нехорошее тут место. Я уж знаю, я чувствую!

Сорвавшийся с ветки лист задел его по щеке, словно в знак подтверждения. Охранник дернулся, еще больше перепугав коренника.

– Погоди малость; видишь – я и так стучу что есть мочи, – проворчал кучер, зажимая коленями тяжелую ногу передней лошади.

Еще несколько резких ударов молотка – и последний гвоздь вошел на место. Выступающие концы по-быстрому отогнули, откусили и заровняли копытным рашпилем. Кучер выпустил лошадиную ногу, и копыто с глухим стуком ударилось о землю.

– Готово, Джим? – спросил стражник, нетерпеливо приплясывая.

– Готово, Сэм. Все в полном порядке.

– Давай-ка лезь на козлы да гони этих треклятых скотин что есть мочи!

Приятели поспешно вернулись на места. Кучер взялся за вожжи, и карета покатила вперед. Испуганным лошадям еще больше, чем охраннику, не терпелось поскорее убраться из этих сомнительных мест.

Несколько минут спустя одна из дам – мисс Нина – выглянула в окно и увидела, как среди деревьев вдоль дороги, то появляясь, то исчезая, что-то движется: гигантский четвероногий обитатель леса пробирался сквозь сумерки, держась вровень с каретой.

– Вон там… там какой-то зверь… да вон же! – охнула она.

Лошади оглушительно заржали и перешли на галоп. Карета рванулась вперед; пассажиры попадали с сидений. Кучер, изо всех сил натягивая вожжи, доблестно пытался обуздать коней. Однако все его попытки были обречены на провал, и сам он отлично это знал: с лошадьми, почуявшими смертельную опасность, управиться невозможно.

Экипаж, подскакивая на ухабах, несся вперед. Где-то совсем рядом раздался утробный вой, и из кустов метнулась тень. Однако ж ничего бесплотного в ней не было; зверь прыгнул на карету, и та, содрогнувшись от удара, заходила ходуном. К окну, с той стороны, где сидели профессор и мисс Нина, прильнуло нечто огромное, лохматое и желтое.

Над козлами зазвенели исступленные вопли и проклятия. Горничная Сюзанна пронзительно завизжала – и рухнула без сознания. Не в состоянии издать ни звука, мисс Мона зажала ладонями рот; сестра в ужасе скорчилась рядом с ней. Джентльмены потрясенно переглянулись.

Профессор Тиггз, сидевший ближе всех к окну, завороженно наблюдал за тем, как чудовище отпрянуло назад, запрокинув голову и поглядывая вверх, будто собираясь прыгнуть на козлы. Вот теперь он вполне разглядел, что за зверь повис на двери кареты – и всем своим существом ощутил леденящее дыхание ужаса. С его губ сорвались два кошмарных слова:

– Саблезубый кот!

Глава V

Нехожеными путями

Доктор Даниэль Дэмп, по профессии врач, в свое время совершил немало поразительных поступков, ныне присоединил к их числу еще один. Собственно говоря, включился рефлекс – как сам он объяснял позже, – рефлекс, задействующий мозг, руку и зрение; заранее он ни о чем таком не думал. Впрочем, в создавшихся бедственных обстоятельствах времени на раздумья и не оставалось. Вспомнив о недавней стычке своего академического приятеля с мастиффом, доктор открыл окно, опустив то самое стекло, к которому приник саблезубый кот и, установив трость перпендикулярно на оконном переплете, ткнул острым концом прямо в густую желтую шерсть.

Кот дернулся и завизжал, оглядываясь в поисках источника раздражения. На мгновение зверь ослабил хватку и заскользил вниз, так, что его голова оказалась на одном уровне с открытым окном. Полыхающие злобным зеленым огнем глаза уставились на недруга. Пасть открылась, являя взгляду отвратительнейшее зрелище – сдвоенные саблезубые клыки: Даниэль Дэмп заметил, что края у них зазубренные, точно у ножей для разделки мяса. Горячее дыхание зверя ударило ему в лицо; доктор, оцепенев от ужаса, глядел прямо перед собой. Одним ударом лапы хищник выбил докучливую трость, отшвырнув ее в сторону с такой силой, что высокоученый эскулап задохнулся от изумления. Однако в результате кот потерял равновесие и вынужден был разжать когти; отцепившись от кареты, он спрыгнул вниз.

Доктор отвернулся от окна: четыре пары вытаращенных глаз взирали на него едва ли не благоговейно. Одна лишь Сюзанна, что понемногу приходила в себя в объятиях мисс Нины, не имела удовольствия наблюдать героическое деяние доктора.

– Всегда… терпеть не мог… кошек… – с трудом выговорил храбрец, хватая ртом воздух. Нервно сглотнув, он закрыл окно и дрожащей рукой вытер лоб. Несмотря на всю свою решимость держаться мужественно и храбро, доктор был явно потрясен до глубины души этим столкновением с необузданной природной стихией. – Всегда терпеть их не мог, – повторил он, стараясь, чтобы голос звучал как можно ровнее. – Да уж, никогда подлых тварей не любил. Никогда.

В следующий миг раздались грохот и треск и исполненный муки вопль. Кучер закричал что-то охраннику, охранник – кучеру. Карета, раскачиваясь и подпрыгивая на ухабах, проехала еще немного и, накренившись, встала посреди дороги. Мисс Мона глянула в окно – и воскликнула:

– Кот запрыгнул на коренника!

– Не смотрите туда, прошу вас, не смотрите! – взмолился профессор, завладевая ее рукой.

Однако мисс Мона не смогла отвести взгляда: кошачьи клыки вгрызались в добычу точно неумолимые ножницы, орудуя когтями и лапами, хищник пытался повалить лошадь на землю. Яростный натиск ножей располосовал кореннику горло, и из разорванных артерий хлынула ярко-алая кровь. Лошадь застыла неподвижно, словно в припадке, запрокинула голову, издала один-единственный, жалобный предсмертный вопль, неестественно покачнулась и рухнула на дорогу. Мисс Мона с усилием отвернулась от окна; девушку била дрожь, к горлу подступала тошнота.

Остальные лошади, охваченные паникой, изо всех сил старались освободиться от сбруи. Отважный кучер соскочил с козел и теперь прилагал отчаянные усилия к тому, чтобы распрячь своих подопечных.

– Смотрите! – закричал мистер Киббл. – Вон еще один зверь – там, через дорогу!

Он не ошибся. Саблезубые коты, как известно, охотятся парами; не приходилось удивляться, что к месту событий подоспел еще один хищник. Охранник и пассажир империала, вооружившись саблями, спрыгнули на землю. Кучер, отчаявшись освободить лошадей, волей-неволей присоединился к обороняющимся. Обнажив клинки, глядя мрачно и решительно, они ждали, гадая, что за карта выпадет им на сей раз.

Второй хищник, подобравшись, двинулся к ним. Он утробно урчал, бил хвостом, шерсть на его загривке стояла дыбом. Неслышно подкрадываясь все ближе, кот зловеще оскалился – вот уж воистину зрелище не для слабонервных! Первый кот, отведав конины, явно воодушевился: он поднял взгляд, живо заинтересовался увиденным и оставил добычу, дабы присоединиться к пиру своего напарника.

Лошади не выдержали. Резко рванувшись вперед, они помчались по дороге, одной беспорядочной грудой волоча за собою карету и тушу погибшего коренника. Дышло треснуло, последние ремни оборвались, и вага разлетелась на куски. Одно колесо угодило в рытвину, сорвалось с оси и покатилось прочь; карета опрокинулась. Три оставшиеся в живых лошади бросились в подлесок; оборванные постромки и вожжи развевались по ветру.

– Кто-нибудь пострадал? – вскричал доктор, оглядывая потрясенные лица спутников.

Все ответили отрицательно. Побледневшая Сюзанна издала привычное «О-о-о! Бог ты мой!» вполне бодро, словно тряска и толчок при крушении привели ее в чувство. Впрочем, эта гипотеза отчасти дополнялась еще и тем, что у горничной слетели очки и в результате она не видела дальше собственного носа.

Карета лежала на боку. То, что прежде было полом и потолком, теперь превратилось в стены. Полом служила ныне одна из дверей, а вторая глядела на них сверху. Пассажиров словно заперли в тюрьме, в подземном узилище с опускной дверцей, окошечко в которой служит единственным источником света. В довершение неудобств один из котов вспрыгнул на дверь, загородив собою солнце. Сквозь стекло было видно, как подрагивают усы и ноздри. Хищник топтался и приплясывал на двери, раскачивая карету туда-сюда и презрительно порыкивая на пленников.

Похоже, корпус экипажа подобное обращение вполне выдерживал. Более того, дверь была надежно заперта; коту вряд ли удалось бы ее открыть. Другое дело – окно. Прошла минута; скорчившись, путешественники молились о спасении. Кот фыркал, царапал дверь, упирался лапами в стекло. На одно кошмарное мгновение показалось, что окно вроде бы поддается. Но вот хищник отступил: не в состоянии пробиться внутрь, он утратил к пассажирам всякий интерес и спрыгнул на землю.

– А как же те, что ехали на козлах? – воскликнула мисс Мона. – Они остались один на один с этими тварями!

– Мы должны им помочь! – доблестно возгласил мистер Киббл.

– Сперва нужно посмотреть, что происходит, – возразил профессор, возможно, уступающий секретарю в энтузиазме, но не в предусмотрительности.

Стекло осторожно сдвинули. Встав на кипу подушек, он и доктор Дэмп высунули головы в окно. Оказалось, что трое мужчин с места так и не стронулись. Один из хищников нетерпеливо расхаживал туда-сюда перед ними, а второй лежал, вытянувшись на брюхе и недобро созерцая происходящее. Похоже, в том, что касается занятных игрушек, монстры предпочитали легконогим лошадям медлительных представителей рода человеческого.

И вдруг, не говоря ни слова, пассажир империала выхватил саблю из рук охранника. Поступок этот явился такой неожиданностью, что потрясенный страж даже не подумал сопротивляться. Завладев оружием, пассажир велел охраннику с кучером отойти на несколько шагов назад, невозмутимо приговаривая себе под нос:

– Не тревожьтесь, все в порядке. Зайдите мне за спину… вот так… и там и оставайтесь. Если вы развернетесь и побежите, далеко вам не уйти, сами понимаете.

Незнакомец отбросил в сторону шляпу и шарф. Сжимая в каждой руке по сабле, он направился прямо к котам, вертя клинками так и этак, в том числе и над головой, демонстрируя изрядное искусство и проворство.

– Да он что, совсем спятил?

Эту версию выдвинул доктор Дэмп. Доктор еще не вполне пришел в себя после столкновения с саблезубым котом; боюсь, что морда рычащего хищника в окне впоследствии не раз являлась ему в ночных кошмарах. И то, что вытворял незнакомец, в сознании эскулапа ну никак не укладывалось. Этот человек отличался либо беззаветной храбростью, либо непроходимой глупостью – каковой мыслью доктор не преминул поделиться со своим академическим другом.

– Спятил, – подвел итог доктор. – Наверняка спятил.

– Боюсь, другого объяснения я подобрать не в состоянии, – согласился профессор. – Мне его страшно жаль; бедняга неминуемо погибнет.

– Этакого дуралея свет не видывал. Я сразу заподозрил, что с ним неладно – еще в трактире, когда он отказался сойти с козел.

Коты опасливо кружили вокруг одинокого пассажира с его саблями, а тот отвлекал внимание хищников на себя посредством всевозможных угрожающих жестов и поз. В то же время бесстрашный джентльмен дюйм за дюймом отступал вверх по дороге, так, что расстояние между ним и кучером с охранником постепенно увеличивалось. В голову высокоученого медика пришла новая мысль – а возможно, и новый диагноз. Что, если пассажир империала пытается увести котов подальше, чтобы двое оставшихся мужчин успели укрыться в карете?

Коты по очереди то вскидывали, то опускали головы, завороженные новой игрушкой. Хищники кружили вокруг храбреца, точно двойные спутники-луны, то и дело приветливо взрыкивая и демонстрируя собственный устрашающий ножевой арсенал.

Отойдя на достаточное расстояние, пассажир империала, по-прежнему не отрывая взгляда от монстров, окликнул кучера с охранником, веля им медленно – как можно медленнее! – отступать к карете. К вящему его недовольству, ни один из них, похоже, повиноваться не собирался – либо из страха (что маловероятно), либо в силу благоговения перед храбростью безымянного глупца. Короче говоря, оба бунтаря остались на прежних позициях.

Коты, описывающие вокруг безымянного глупца широкие круги, принялись понемногу стягивать кольцо. Расхрабрившись, один из хищников с любопытством протянул лапу к сверкающим клинкам – а в следующий миг внезапно прыгнул на их владельца. Пассажир империала прянул в сторону – но недостаточно быстро. Коготь полоснул по руке; брызнула кровь. Словно не заметив, что пострадал, герой отплатил зверю той же монетой. Оставалось только дивиться его самообладанию и проворству: вот он прянул вперед – и одним мгновенным движением рассек мышцы на передней лапе зверя.

Монстр взвыл от боли и отскочил назад, тупо глядя на рану. Столь же стремительно пассажир империала воздел оба своих клинка и – о чудо из чудес! – обрушился на кота так яростно и решительно, словно в одном-единственном человеке воплотился целый батальон.

Прежде чем можно было судить о результатах этого опрометчивого деяния, земля содрогнулась. Один за другим завибрировали громовые раскаты, так что у всех, кто в тот момент оказался на ногах, затряслись и подогнулись колени. Охранник и кучер встревоженно переглянулись, опасаясь, что началось землетрясение; в конце концов в горах такое случается. Даже саблезубые коты остановились и повели носами.

В следующее мгновение воздух содрогнулся от трубного рева, раздавшегося где-то совсем рядом с дорогой. Несколько высоких деревьев на обочине с треском обрушились, точно пораженные невидимой молнией; из-за них, продираясь сквозь подлесок, вырвались две гигантские фигуры.

– Что такое? – воскликнул мистер Киббл. – Что за шум? Что происходит?

– Потрясающе! – ответствовал доктор сверху.

– Я хочу взглянуть! – горячо взмолилась мисс Мона. – Мистер Киббл, вы мне не поможете?

Мистер Киббл даже во власти мрачнейшей задумчивости отличался безупречной учтивостью и поспешил ей на помощь, добавил к груде подушек еще несколько – учитывая миниатюрность юной леди. Встав на импровизированное возвышение, она протиснулась между профессором и доктором Дэмпом и, в свою очередь, высунула голову из окна. В следующее мгновение ее огромные, похожие на луны глаза изумленно расширились, столь удивительное зрелище открылось ее взгляду.

У обочины стояли два лохматых рыжих мастодонта в полной сбруе, с возками на спинах. В возке того, что поменьше, восседал коренастый коротышка в измятой серой шляпе и клетчатом жилете. Во втором, на спине у гигантского самца размером в два раза больше самки, обнаружился придурковатый юнец самого странного вида – со слезящимися глазами и раззявленным ртом. Пронзительным голосом он погонял животное вперед. Рядом с ним устроился бородатый субъект с похожими на орехи глазками и густой, кудрявой, смахивающей на овечье руно, мышасто-серой шевелюрой.

– Йоу! – кричал мистер Бенджамин Близзард, иначе Бластер. – Йоу! Йоу!

– Смотри-ка, коты! – воскликнул джентльмен в клетчатом жилете. – А ну, задай им жару, племянник!

– А как же! – отозвался Бластер, свирепо встряхивая фетровой шляпой с вислыми полями. – Коронатор – бей!

Великолепный рыжий секач, завидев двух котов (рядом с его внушительными габаритами они казались жалкими карликами), отлично знал что делать. Он изогнул хобот и снова оглушительно затрубил во всю силу легких. А затем ринулся на врага; причем все, кто стоял на земле, поспешили убраться с его дороги.

– Коронатор – бей!

– Чарли говорит: бей! – подхватил Овцеголов с безумным смехом, потрясая стиснутым кулаком.

Коронатор поднял переднюю ногу – и ударил о землю с такой силой, что горы вокруг содрогнулись. Все это почувствовали; даже перевернутая карета слегка накренилась набок. К несчастью для одного из хищников, его мерзкая голова оказалась как раз между ногой и землей – и в результате сплющилась в лепешку.

Ни минуты не медля, Бластер резко развернул секача и, отпустив поводья, направил его прямиком на собрата поверженного хищника.

– Коронатор – бей!

Оставшийся в живых кот, видя, как грубо разделались с его сотоварищем – раздавленным, так сказать, злой судьбой, – и оказавшись ныне лицом к лицу с призраком секача-мастодонта, что на всех парах мчался на него, отскочил назад. Он зарычал, встопорщил шерсть, оскалил сверкающие саблезубые клыки, словно говоря: «На сей раз ваша взяла, трусливые прохиндеи, но в следующий раз я вам задам!» – и, развернувшись, исчез за деревьями.

С уст Бластера сорвался победный вопль. Он торжествующе замахал шляпой; его дядя, восседающий во втором возке, откликнулся не менее радостно. Ликование же грязного и оборванного Овцеголова просто не поддается описанию: он захлопал в ладоши, запрокинул голову и разразился безудержным смехом, осыпая убегающего саблезубого кота всевозможными нелестными эпитетами.

Совместными усилиями профессор и его коллеги помогли дамам выбраться из кареты. Пока они занимались этим непростым делом, мистер Хокем и его спутники сошли с возков на землю, где их встретили с распростертыми объятиями кучер, охранник и пассажир империала.

Путешественники осыпали погонщиков мастодонтов бурными изъявлениями благодарности. Простодушный мистер Хокем стянул с головы шляпу и принялся мять ее в руках, бормоча, что на его взгляд он не сделал ровным счетом ничего особенного и что, если кого и следует поблагодарить, так это Коронатора и послушную Бетти.

– В конце-то концов, – добавил он, кивнув в сторону своих обожаемых мастодонтов, – этих зверей, сэр, ничего не остановит.

И профессор Тиггз и доктор сразу узнали мистера Хокема: он время от времени заглядывал в «Синий пеликан», хотя формально джентльмены друг другу представлены не были. Не в первый раз видели они и нелепого мистера Эрхарта, иначе Чарли-Овцеголова. Собственно говоря, однажды доктор даже диагностировал необычный недуг мистера Эрхарта – основываясь отчасти на собственных наблюдениях, отчасти на рассказах других людей, мнению которых он вполне доверял. Разумеется, сам Овцеголов, узнай он о том, немало подивился бы, поскольку считал, что никакими болезнями не страдает.

Но вот, как и следовало ожидать, очередь дошла до пассажира империала. Тот уже подобрал шарф и круглую фетровую шляпу и теперь стоял неподалеку, глядя в сторону и прислушиваясь к разговору, однако стараясь не привлекать к себе излишнего внимания.

– Вы очень храбрый человек, сэр, – проговорил профессор, выступая вперед. – Мало кто отважился бы сойтись с саблезубым котом в поединке один на один; не говоря уже о двух хищниках!

– Сдается мне, особого смысла в том не было, – заметил мистер Хокем, покачав головой и водрузив свою измятую шляпчонку на прежнее место. – Однако с вашей стороны это очень даже благородно и доблестно… Опять же, принимая в рассуждение котов!

– Целиком и полностью соглашаюсь, вы проявили недюжинную отвагу, – промолвил доктор, внося в разговор и свою лепту. – Могу ли я пожать вашу руку, мистер… э-э-э?

– Рука моя ни в каком таком отжимании не нуждается; впрочем, как вам будет угодно, – прозвучал занятный ответ. Пассажир империала развернулся и протянул запрошенную конечность, добавляя: – Меня зовут Джек Хиллтоп. К вашим услугам, сэр.

И взгляду профессора с доктором предстало еще одно лицо – на сей раз рябое, – знакомое им по «Пеликану», но до сих пор ни с каким именем не соотносящееся.

Как только церемония представления завершилась, доктор, изрядно заинтригованный, вновь обратился к Рябому:

– А ведь я вас помню, мистер Хиллтоп. Сдается мне, в последнее время я частенько видел вас в «Синем пеликане», – заметил он, сощурившись, – хотя до того вы в трактире вроде бы не появлялись.

– Дело в том, что до того меня в здешних местах вообще не было. Я в Солтхеде недавно, сами понимаете.

– Стало быть, вы приезжий?

– Можно сказать и так. Я… вроде как путешествую, сэр.

– Все мы вправе сказать о себе то же.

Мистер Хиллтоп иронически скривил губы в знак подтверждения.

– И еще одно, мистер Хиллтоп, – проговорил доктор. Взгляд его карих глаз остановился на той самой руке, которую высокоученый лекарь только что пожимал. – Ваше запястье… разве вас не ранил один из хищников? Я готов поручиться, что видел кровь.

– Верно, я тоже видел, – закивал мистер Хокем.

– Боюсь, джентльмены, у вас разыгралось воображение: никакой раны нету, сами понимаете, – ответствовал пассажир империала, стягивая с пресловутой руки перчатку. – Вот, посмотрите внимательно. Повторяю: вы со всей очевидностью глубоко заблуждаетесь.

Доктор задумчиво шагнул назад с видом весьма озадаченным. Запястье мистера Хиллтопа пятнала запекшаяся кровь; однако же, как совершенно справедливо указал мистер Хиллтоп, никакой раны не было и в помине.

– Кажется, вы правы. Никакой раны нет… отрицать бесполезно. Хотя следы крови со всей определенностью остались – и на вас, и на рукояти сабли. Вот, гляньте сами… я пожал вам руку и тоже испачкался.

– Да это кровь хищника, сэр; я же ранил его моим клинком…

– А вот и прореха в перчатке – там, где коготь…

Доктор умолк на полуслове, в глубине души зная, что чувства его не обманывают. Слабую часть клинка – от середины до конца – и впрямь обагряла кровь саблезубого чудища. Алела кровь и на рукояти. Но вот часть клинка от эфеса до середины была девственно-чиста. Тогда откуда же взялись пятна крови на рукояти и на запястье? И как насчет порванной перчатки? Во всем этом ощущалось что-то странное, и хотя доктор понятия не имел, что именно, мысленно он дал себе обет разгадать загадку.

– Да. Да, конечно же. Это кровь саблезубого кота. И о чем я только думаю?

– Вы едете в Пиз-Поттидж, мистер Хиллтоп? – осведомился профессор, подметив то же несоответствие, что и доктор. – У вас там дела?

– Нет, сэр, никаких дел, – ответствовал пассажир империала. – Я намерен немного отдохнуть там с пользой для здоровья. Туманы Солтхеда… в это время года они крайне вредны, как я недавно выяснил. Мне, понимаете ли, посоветовали подыскать климат посуше, и недаром: а то где мои былые энергия и мужество?

«Энергия и мужество», – думал про себя профессор, искоса поглядывая на доктора Дэмпа: судя по выражению лица высокоученого эскулапа, он размышлял примерно о том же. Если зрелище того, как мистер Хиллтоп в одиночку бросил вызов хищникам, не свидетельствовало об энергии и мужестве, то что же это, спрашивается, такое? Впрочем, за отсутствием иных фактов тему пришлось оставить.

Единогласно решили заручиться услугами мистера Хокема на последний участок дороги до постоялого двора – коренастый коротышка заверил, что до него уже рукой подать. Сперва, однако, предстояло перегрузить все вещи и кладь из кареты на мастодонтов. Чтобы облегчить доступ к возкам, Бластер приказал животным опуститься на колени – так, что те легли брюхом на землю. Багаж более громоздкий поднимали наверх при помощи веревки и шкива, а там сумки и саквояжи принимал Овцеголов и расставлял их аккуратными рядами в багажных отделениях возков. При всех его прочих недостатках грузчиком он оказался превосходным.

Пассажирские возки устанавливались поверх потников между лопатками мастодонтов, сразу за головой. Багажное отделение представляло собой своего рода надставку позади возка, по сути дела – грузовую платформу, состоящую из нескольких отдельных отсеков, размещенных вдоль спины и по бокам животного. Эти отсеки были на удивление вместительны, и не приходилось сомневаться, что в них возможно перевозить немало клади; по чести говоря, куда больше, чем удавалось впихнуть и втиснуть в перевернутую карету.

– Да у вас дело поставлено на совесть, мистер Хокем! – похвалил профессор, залюбовавшись тем, как его тяжеленную дорожную сумку в мановение ока водрузили на спину Коронатора.

– Да-да, весьма! – с восторгом подхватил мистер Киббл. Доктор тоже воодушевился, с радостью предвкушая очередное увлекательное приключение в обществе погонщиков мастодонтов.

Поутру путешественникам предстояло нанять почтовый дилижанс и на нем добраться от постоялого двора до «Итон-Вейферз». (Было замечено, что, едва заслышав название усадьбы мистера Банистера, Овцеголов извлек из-под лохмотьев массивные серебряные часы и поднес их к уху.) А кучер со стражником собирались возвратиться к месту крушения вместе с мистером Хокемом и его подручными, подлатать карету, насколько это возможно, и с помощью мастодонтов доставить ее обратно на Мостовую улицу.

Наконец настало время садиться в возки. Здесь в ход пошли длинные веревочные лестницы, спущенные вниз от дверей. От этой авантюры все пришли в полный восторг, даже мисс Нина; точнее, все, кроме суетливой Сюзанны, которая, раскачиваясь, крутясь, цепляясь руками за веревки и беспомощно повисая по пути наверх, изрекла свое любимое «О-о-о! Бог ты мой!» никак не менее десяти раз. Как только все благополучно оказались наверху, лестницы втянули, а двери надежно заперли. Громотопы поднялись на ноги. Путешественники изумленно охнули: земля стремительно ушла вниз, и теперь прямо перед ними расстилалась широкая панорама гор, одетых вечерними сумерками.

– Когда-то мне довелось путешествовать на мастодонтах от Солтхеда до Фишмута, – сообщил доктор, обосновавшийся в Беттином возке вместе с мистером Хокемом и дамами. – В былые дни, еще до того как в обиход вошли кареты дальнего следования. В ту пору я был совсем молодым студентом-медиком и, как это водится, только о занятиях и думал – вечно засиживался допоздна и читал заумные книги, запивая их крепким кофе. Вел караван предприимчивый старик, примерно с вас ростом, мистер Хокем, – настоящий кладезь всевозможных любопытных познаний. Он, как можно ожидать от человека, избравшего такой род занятий, вдоволь попутешествовал по разным графствам. Кстати, вы удивительно на него похожи.

– Это, надо думать, был мой отец, сэр, – отозвался мистер Хокем, поблескивая крохотными голубыми глазками. – В конце концов бизнес-то у нас семейный. Среди погонщиков мастодонтов это дело обычное… ну, среди тех, что еще остались.

– Господи милосердный, выходит, что и вы тогда путешествовали вместе с нами! Я вроде бы припоминаю, что при старике был сын – помогал управляться с животными. Да-да, в самом деле, сдается мне, мы с вами уже встречались, мистер Хокем, – на пути в Фишмут много лет назад!

– Очень может быть, что и так, сэр.

– Хотя в ту пору оба мы были помоложе.

Мистер Хокем искоса застенчиво глянул на собеседника и аккуратно поддернул и оправил на себе клетчатый жилет.

– Сдается мне, кое-кто из нас ни капельки не изменился, – улыбнулся он.

Доктор расхохотался от души; с этого момента коренастый коротышка еще больше вырос в его глазах.

– А как вам наше новое предприятие, сэр? Хотя вот вам, что называется, ирония судьбы: в конце концов мы временно пассажиров не обслуживаем, потому что, видите ли, пассажиры временно переметнулись на кареты. А занялись мы грузоперевозками, и что же мы тут видим? Оба возка битком набиты пассажирами! Престранная история, скажу я вам; и с этим никак не поспоришь!

– Я удивлен, но удивлен приятно. Я-то думал, что таких, как вы, в наших краях уже почти что и не осталось. Ну, если, конечно, не считать нескольких старых северных и восточных маршрутов.

– По большей части так оно и есть, сэр; уж такова жестокая правда жизни. Но кое-кто еще держится на плаву – и тут, и там. Вот мы с пареньком – а молодой человек, сэр, приходится мне племянником – попытаемся еще раз да посмотрим, чем дело кончится. Ежели не выгорит, – ну что ж, оно, конечно, печально, но для того, кто работы не чуждается, это все ж таки не конец света!

– Сегодня нам как раз встретился караван рыжих мастодонтов, мистер Хокем, они шли на юг, – проговорила мисс Мона, простодушно делясь сведениями и даже не подозревая, что за эффект они произведут. – Вы, случайно, не знаете, куда они направлялись? Пассажиров мы при них не разглядели. Вели мастодонтов четверо погонщиков, двое – с яркими красными вымпелами на шестах.

Голубенькие глаза мистера Хокема погасли, хотя, конечно же, он постарался, чтобы прочие этого не заметили. Ответил он не сразу, сперва несколько раз поддернул и оправил жилет – я бы сказал, скорее небрежно, чем аккуратно, – и в заключение хорошенько измял свою шляпу.

– Может статься, один из старых выездов перебирается на другое стойбище. Может статься, животные перешли к новым хозяевам. В наши… в наши дни такое на каждом шагу случается.

– Великолепные были экземпляры, как на подбор. Мистер Киббл предположил, что их путь лежит в Вороний-Край… ну, в зоосад. Но ведь это неправда! Скажите, что неправда!

– Понятия не имею, – отозвался мистер Хок