Джеффри Барлоу

Дом В Глухом Лесу


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

<p>ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА</p>

МИСТЕР НИМ АЙВЗ, добродушный владелец трактира «Деревенский герб».

МИСС ЧЕРРИ АЙВЗ, дочь мистера Нима Айвза, воплощенная компетентность.

МИСТЕР ТОНИ АРКРАЙТ, ветеринар и конезаводчик.

МИСТЕР НИКОДИМУС БИНКС (Кодди), аптекарь и завзятый охотник.

МИСТЕР ШЭНК BOTTOM, резчик по камню и приходской церковный сторож.

МИСС БЕТТИ БРЕЙКУИНДОУ, прелестная горничная в «Деревенском гербе».

ДАЛИЛА, быстроногая кобылка, принадлежащая мисс Маргарет Моубрей.

МИСТЕР ДЖАРВИ, погонщик мастодонтов.

МИСТЕР ДЖОН ДЖИНКИНС, буфетчик в трактире «Деревенский герб».

МИСТЕР ТОМАС ДОГГЕР, весьма респектабельный, исполненный сознания собственной значимости деревенский поверенный; владелец и хозяин Проспект-Коттеджа.

МИССИС ДОГГЕР, его жена.

ЗАБАВНИК, непоседливый короткошерстный терьер, принадлежащий мистеру Марку Тренчу.

МИСС ВАЙОЛЕТ КРИМП, владелица вафельной.

КОСОЛАП, тупорылый медведь, обитающий в Скайлингденском лесу.

ЛАРКОМ, фатоватый слуга в семействе Доггеров.

МИСТЕР ХЬЮ ЛИНКОТ, кондитер.

МИСТЕР ОЛИВЕР ЛЭНГЛИ, друг и наперсник мистера Тренча; прибыл из Вороньего Края на отдых.

МИСТЕР ЛЭШ, школьный учитель.

МИСС МАРГАРЕТ МОУБРЕЙ (Мэгс), юная кузина мистера Тренча.

МИССИС СИМПКИНС, кухарка мистера Доггера в Проспект-Коттедж.

ПРЕП. МИСТЕР ГОРАЦИО СКАТТЕРГУД, викарий Шильстон-Алкота.

МИССИС ДИНА СКАТТЕРГУД, супруга преподобного мистера Скаттергуда.

СЛЭК, слуга капитана Хоя; философ-любитель.

МИСТЕР СМИДЕРЗ, дворецкий в услужении у мистера Тренча.

МИСТЕР АЛЬФРЕД СНОРЕМ, коридорный в трактире «Деревенский герб».

МИСС ЭЛИЗА СТРОХИЛЛ, горничная в трактире «Деревенский герб».

МИСТЕР ТОМАС ТАДУЭЙ, деревенский бакалейщик.

ДОКТОР ТВИД, практикующий доктор из Вороньего Края.

МЕДНИК, гнедой мерин мистера Тренча.

МИСТЕР МАРК ТРЕНЧ, сквайр Далройдский; угрюмый скептик.

МИСТЕР ВИД УИНТЕРМАРЧ, загадочный обитатель Скайлингдена.

МИСС РОВЕНА УИНТЕРМАРЧ, его дочь.

МИССИС СЕПУЛЬХРА УИНТЕРМАРЧ, его супруга.

УЭСЛИ, подручный столяра.

МИССИС ДЖЕЙН ФИЛДИНГ, овдовевшая тетка мисс Моубрей.

КАПИТАН ХОЙ, эксцентричный землевладелец; проживает в коттедже «Пики».

ДОКТОР УИЛЬЯМ ХОЛЛ, невозмутимо-спокойный врач с бледным лицом.

МИСТЕР ШЕЙКЕР, джентльмен и скиталец небесных сфер, иначе говоря – тераторн.


ANTE SCRIPTUM[1]

<p>ANTE SCRIPTUM<a data-toggle="modal" href="#note_1">[1]</a></p>

He так давно, в связи с получением солидного наследства от дяди, которого я в глаза не видел, я был вынужден отправиться в пассажирской карете в далекий городок под названием Хул, где некогда проживал мой ныне покойный родственник. Большую часть жизни я провел на побережье, в окрестностях Вороньего Края, Чиддока и Карго, так ни разу и не выбравшись в восточные горы – а да будет вам известно, что Хул находится в диком, скалистом краю далеко по ту сторону гор, в графстве Эйлешир, – так что новость я воспринял с энтузиазмом и некоторой долей опасения. Разумеется, я с нетерпением предвкушал возможность побывать в незнакомом месте, в дальнем уголке карты. Однако в путешествие вроде этого так вот сразу, очертя голову, не отправишься, тем паче если речь идет о человеке устоявшихся привычек вроде меня; кроме того, по слухам, на дорогах было неспокойно, а от неприятностей такого рода я стремился по возможности держаться подальше. Тем не менее очень скоро стало понятно, что поездки не избежать: долг подсказывал мне лично осмотреть собственность, завещанную дядей. Так что, передав свои дела в опытные руки поверенного и нескольких слуг и распрощавшись с друзьями (как я надеялся, не навеки), одним темным и холодным утром я уселся в карету «Каттермол» – и отбыл в путь.

В час столь ранний экипажей на улицах почти не попадалось, так что карета катилась вперед довольно быстро и очень скоро выехала за пределы города. Вороний Край остался позади, а впереди расстилалась большая дорога! И внутри кареты, и на империале пассажиров было немного, так что мне удалось занять местечко у окна. Напротив меня устроился некий джентльмен возраста ближе к пожилому, чем к среднему, хотя, как я узнал впоследствии, выглядел он куда старше своих лет; ибо в придачу к дорожному платью на бледном лице он носил маску тревожной озабоченности, которая то и дело сменялась выражением мрачной задумчивости; все это наводило на мысль о тяжком бремени лет. На протяжении долгого времени джентльмен не проронил ни слова, отвечая на мои шутливые замечания разве что кивком или сдержанной улыбкой, как я подозреваю – лишь учтивости ради. Сам он неотрывно глядел в окно, хотя с моего «наблюдательного пункта» казалось, что проносящиеся мимо пейзажи нисколько его не занимают, ибо взгляд его оставался неподвижен. То, что спутник мой настолько погружен в себя, я списывал на ранний час или, может статься, на какое-нибудь дело неприятного свойства, заставившее его покинуть город; так что, если бы я не старался изо всех сил, сдается мне, большую часть утра я бы так и провел в молчании (слева от меня громоздился живой тюк покрупнее, а напротив него – тючок помельче; оба, едва карета выкатилась со двора, мгновенно погрузились в сон). Однако же после всех моих обхаживаний и улещиваний задумчивый джентльмен выдавил-таки из себя несколько равнодушных замечаний о погоде, каковая в это время года обычно менялась резко и неожиданно, вовсе не считаясь с нуждами рода человеческого. Рассветное марево развеялось, мир озарял мягкий солнечный свет, мы карабкались в предгорья – и до чего же славно было наконец-то вырваться из тенет прибрежных туманов, что густой пеленою лежат вокруг Вороньего Края, города, который угнездился на гигантском мысу, выдающемся далеко в море, и потому находится в полной власти капризной природы.

К вечеру мы далеко углубились в горы. Впереди вздымались резко очерченные громады скал, пестрые, отливающие синевой и пурпуром; по этой черте в них не составляло труда опознать Талботские пики. Эта протяженная, изрезанная каменная завеса, увенчанная снегом под стать припудренным шевелюрам столь многих неуклюжих лакеев, обозначила собою границу Талботшира – графства, лежащего между Вороньим Краем и конечной целью моего путешествия. Среди его прохладных сумрачных ущелий нас поджидали бессчетные отвесные обрывы и зияющие пропасти; несколько раз на каком-нибудь особенно кошмарном повороте дороги я готов был поклясться, что карета вот-вот перевернется. Однако кучер наш правил уверенно, и столь же уверенно ступали лошади, так что всякий раз мы выходили из испытания живыми и невредимыми. Хотя кое-где нам приходилось покидать экипаж и брести дальше пешком, облегчая задачу лошадям на непомерно крутом подъеме.

Ближе к вечеру второго дня – косые янтарные лучи солнца уже вот-вот готовы были затеряться за Талботскими пиками, что теперь остались у нас за спиною, – лошади замедлили бег, и карета остановилась на окраине сонной деревушки на берегу огромного озера. Сперва я подумал, что мы добрались до конца очередного перегона, но быстро понял, что дело в другом. У одного из колес погнулся обод, и кучер счел за лучшее осмотреть неполадку.

Большинство пассажиров, воспользовавшись остановкой, вышли из экипажа поразмять ноги. Задумчивый джентльмен поначалу от этой возможности воздержался; в бледном лице его по-прежнему читалась озабоченность; он сидел на месте, глядя на дверь с энтузиазмом человека, ведомого на казнь. Я терпеливо убеждал его пересмотреть свою позицию и в конце концов преуспел в намерении извлечь соседа на свет Божий. Ступив на землю, мой спутник принялся встревоженно озираться, словно опасаясь, что из подлеска на него выпрыгнет какое-нибудь чудище. В голове моей тут же промелькнула неприятная мысль о столкновениях с саблезубыми котами, каковые, по слухам, в последнее время на дорогах участились. Впрочем, не далее как тем же вечером мне предстояло узнать, что беспокойство сего джентльмена вызвано совсем иной причиною.

Мы стояли на невысоком холмике над деревней, что располагалась главным образом на склоне у кромки темных озерных вод. Домики сложены были по большей части из синевато-пурпурного талботширского камня, хотя встречались и черно-белые постройки из дерева и штукатурки с красновато-коричневыми черепичными крышами. Похоже, некогда это был весьма живописный ярмарочный городишко, а теперь вот пришел в запустение. Повсюду виднелись следы упадка и тлена – дома в большинстве своем обветшали, створные окна облупились, трубы покосились, двери сорвались с петель, церковное кладбище, сады и общинный выгон густо заросли сорной травой.

Ничего живого взгляд не различал – ни людей, ни скотины; везде нависала зловещая пелена безмолвия. Повсюду вокруг, по другую сторону тракта и на окрестных холмах, раскинулись обширные лесные угодья: там росли сосны и кедры, дубы и ели. Дикое и удручающее зрелище представляла собою та высокогорная долина в быстро сгущающихся сумерках, в тусклых лучах угасающего солнца.

Рядом со мною кто-то заговорил, и мне понадобилось целое мгновение, чтобы осознать: это задумчивый спутник мой нарушил молчание. Накануне днем, и позже, когда всех нас приютил на ночь постоялый двор, и в течение всего сегодняшнего дня он почитай что ни с кем и словечком не перемолвился. Теперь же, сдвинув шляпу на затылок, так что наружу выбились непокорные, тронутые сединой локоны, он словно обуздал на миг тревожные мысли, уж в чем бы они ни заключались, и меланхолично оглядывал окрестности. Бремя страха в душе его вроде бы сменилось сожалением.

– Одиннадцать лет, – пробормотал он.

– Да-да? – откликнулся я, едва справившись с изумлением.

– Одиннадцать лет ныне канули в прошлое.

– Ах вот как. А вы вполне уверены?

– О да.

– Право же. Одиннадцать лет прошло с тех пор, как?..

– С тех пор, как я был здесь в последний раз. Все последующие годы я до смерти боялся вновь оказаться здесь, и все же… и все же…

Джентльмен умолк, надолго погрузившись в мрачные думы и тяжко вздыхая, а поскольку он, похоже, раскрывать новых секретов в ближайшем будущем не собирался, я вновь поглядел по сторонам. Взгляд мой задержался на внушительном особняке, что стоял на мысу по правую руку от нас, на другой стороне обширной озерной бухты. Мыс зарос роскошным густым лесом, дом скрывался среди стволов, и потому разглядеть его как следует возможным не представлялось. По всей видимости, то была огромная усадьба с разбросанными тут и там пристройками, на возведение которой пошел все тот же местный синевато-пурпурный камень; среди листвы кое-где проглядывали фронтоны, дымовые трубы да затянутая лишайником крыша. Среди высоких елей маячило круглое окно, довольно большое в диаметре; я счел его окном-розеткой, хотя на таком расстоянии поручиться было нельзя. А затем я заметил, что над одной из труб курится сизый дымок.

– Похоже, здесь все-таки живут, – отметил я, надеясь получить от спутника какой-никакой ответ.

Джентльмен вновь обвел окрестности меланхоличным взглядом, но не произнес ни слова. Вид у него по-прежнему был слегка встревоженный.

– Кучер, – позвал я, – что это за место? Вон та деревушка под холмом?

– Шильстон-Апкот, – отвечал тот, на миг отрываясь от колеса, а затем медленно и загадочно добавил: – Точнее, была когда-то.

– А! Стало быть, это – Одинокое озеро; сдается мне, про него я слышал, вот только не помню, что именно. А что до самой деревни – ну, Шильстон-Апкота, – кто в нем живет?

– Да никто из тех, у кого с мозгами все в порядке, сэр, – отвечал стражник, помогающий кучеру в осмотре. – Есть там кое-какой народец – вон в усадьбе посреди леса. Да только в деревню уже никто и не суется, сэр, разве кто совсем с катушек съехал.

– С катушек съехал?

– Ну да. Рехнулся, стало быть. Сбрендил.

– Понятно. А почему же все так?

Как ни странно, ни кучер, ни стражник отвечать не торопились.

– А вы не знаете, что это за усадьба? Вон тот громадный особняк на мысу, что вдается в озеро? – полюбопытствовал я.

– Усадьба зовется Скайлингден, – наконец нарушил молчание мой угрюмый спутник. – А окружает ее Скайлингденский лес.

– Ага, точно, – хмуро буркнул кучер. В голосе его прозвучала явная враждебность, а замечание, по всей видимости, предназначалось скорее для него самого, нежели для меня или моего знакомца.

– А кто там живет? – осведомился я, указывая на сизую струйку дыма.

Кучер и стражник переглянулись и покачали головами. Либо ответа они не знали, либо правду предпочитали не разглашать – как обстоит дело, я так и не понял.

– Да ничего там не встретишь, кроме пыли да паутины, если повезет, – пробормотал себе под нос мой задумчивый спутник. – Если повезет…

– А что там случилось? – Я, похоже, все больше уподоблялся завзятому сплетнику – даже в своих собственных глазах, – ибо поток вопросов не прекращался. – Не ошибусь, если скажу, что община эта некогда процветала, невзирая на теперешний ее заброшенный вид. Расположена деревня в местности весьма приятственной и романтичной, пусть и на отшибе; для земледельца здесь сущий рай, да и в древесине недостатка нет. Шильстон-Апкот, что на Одиноком озере… Где же я мог слышать это название? Вроде бы тут приключилась какая-то неприятность… да, верно; но в точности не помню, хоть убей.

Я еще несколько раз повторил вслух эти названия, пытаясь зацепить хоть что-нибудь на замусоренных полках моей памяти.

– Нечистая сила, – сплюнул стражник. – Деревня, и усадьба, и леса, и черные воды – недобрые тут места… одно слово, дьяволовы угодья.

– Ага, – мрачно закивал кучер. – Экие страсти, даже подумать жутко!

Немало озадаченный, я вновь обратился к угрюмому спутнику:

– Сдается мне, в таком удобном месте, как здесь, да еще и на тракте, устроить перевалочную стоянку для карет из Вороньего Края – самое милое дело. Право же, постоялый двор здесь не пустовал бы, нет.

– Да он и не пустовал, – отозвался мой спутник. – Постоялый двор назывался «Деревенский герб»; он и по сей день стоит на окраине деревни, дальше по дороге. Мы еще его проедем. Даже отсюда можно разглядеть двускатную крышу, там, за деревьями.

– А, вот, значит, где был постоялый двор?

– Причем один из лучших. В ту пору хозяйничал в нем мистер Ним Айвз по прозвищу Гербовой Айвз, а при нем – дочка, и долговязый Джинкинс, и коридорный по имени Снорем, да много кто еще.

– Стало быть, вы там останавливались?

– Нет. Но я недолгое время жил в Шильстон-Апкоте и частенько туда заглядывал.

– Тогда, получается, вы знаете, что ввергло городок в нынешнее жалкое состояние.

– Как раз в ту пору я здесь и находился, сэр. Лето стояло в разгаре; с тех пор ровно одиннадцать лет минуло. Я все видел своими глазами и слышал своими ушами. И, как я вам уже говорил, с тех пор я ужас как боялся снова проехать этим путем. А поскольку не так давно дела призвали меня в Уиком, что в графстве Талботшир, мысль о предстоящем путешествии терзала меня и мучала. Сэр, иного пути в Уиком, кроме как по этому тракту, нет и быть не может.

Кучер и стражник вновь отвлеклись от колеса и воззрились на моего спутника с любопытством и подозрением. Они словно разрывались между делами насущными и желанием послушать, что еще интересного расскажет мой новый знакомец.

– Так что же здесь приключилось? Отчего деревенские жители покинули эти места и куда они подевались? И кто живет ныне в усадьбе?

Вновь погрузившись в воспоминания, мой спутник, похоже, не торопился продолжать тему. Полагаю, он уже жалел о своей откровенности и, надо думать, только и мечтал, чтобы вновь замкнуться в себе. Вот он скользнул взглядом по усадьбе; взгляд его потемнел и сделался жестче, а руки словно сами собою сжались в кулаки, как если бы он подумывал, а не сокрушить ли ненавистную постройку.

– Я расскажу вам, – наконец объявил он, выпрямляясь, – расскажу сегодня же вечером, в «Перевозчике». «Перевозчик» – это гостиница в деревне на противоположном берегу озера, где мы с вами скорее всего остановимся на ночь. Да, я расскажу вам все как есть, а если нет, я… я… я съем собственное пальто, сэр!

По счастью, в ходе осмотра обода выяснилось, что карета не окончательно вышла из строя и сумеет-таки довезти нас до конца перегона, хотя перед тем, как двинуться в путь на следующий день, колесом придется заняться серьезно.

– Трогаемся, жентмены, – объявил кучер, резво вспрыгивая на козлы. Было очевидно, что ему не терпится убраться из Шильстон-Апкота как можно скорее.

Нимало не мешкая, мы заняли свои места и вскорости уже обрели приют в «Перевозчике», гостинице в прелестном городке под названием Джей. Разделавшись с ужином и укрепившись телом и духом, мы с моим спутником удалились в уединенную комнатку рядом с баром и там, уютно устроившись у огня, раскурили трубочки.

Так вот вам история в том виде, в каком я услышал ее из уст моего спутника тем вечером; сам он наблюдал происходящее воочию, а кое-что узнал от других людей, кое о чем же просто догадался. Неудивительно, что человек этот пребывал в столь великом смятении духа! Я завороженно внимал; все мысли о Хуле, об Эйлешире и об усадьбе дяди, которого я в глаза не видел, разом вылетели у меня из головы, в то время как в решетчатых окнах, поднимаясь все выше и выше, маячило мерцающее пятно луны – ни дать ни взять человеческий лик! – а отражение ее загадочно поблескивало на темных и недвижных водах озера.


Часть первая

Тьма

Глава 1

В ГОСТИНИЧНОЙ ЗАЛЕ

Глава 2

СКВАЙР ДАЛРОЙДСКИЙ

Глава 3

МИСС МОУБРЕЙ И МИСТЕР ТРЕНЧ

Глава 4

«ВЫ НАШУ ДЕВОЧКУ НЕ ВИДЕЛИ?»

Глава 5

ЗЕЛЕНЫЙ ЧАЙ

Глава 6

ВСТРЕЧА В ЧАЩЕ

Глава 7

ЛЕГЕНДА ОБ ОЗЕРНЫХ БРАТЬЯХ

Глава 8

ОБИТАТЕЛИ СКАЙЛИНГДЕНА

Глава 9

КАПИТАНУ НЕДУЖИТСЯ

Глава 10

СОГЛЯДАТАИ И ПОДЗОРНАЯ ТРУБА

Глава 11

ШЭНК В РАЗДУМЬЯХ

Глава 12

ДЕРЕВЕНСКИЕ ПЕРЕСУДЫ

Глава 13

ГЛАВНЫМ ОБРАЗОМ НА ДОМАШНИЕ ТЕМЫ

Глава 14

ИГРА В ПИКЕТ

Глава 15

ПОСЛЕДНИЙ ИЗ ТУПОРЫЛЫХ

Глава 16

НА КРАЮ ПРОПАСТИ

<p>Часть первая</p> <p>Тьма</p>

…Странник здесь

Немало странного встречает.[2]

Томас Трахерн
<p>Глава 1</p> <p>В ГОСТИНИЧНОЙ ЗАЛЕ</p>

В Скайлингдене обосновались новые жильцы.

На протяжении бессчетных лет усадьба на мысу, возвышающаяся над Одиноким озером и деревней, пустовала; стало быть, никому и в голову не приходило там поселиться. Надо сказать, что над роскошным особняком довлела неразрешимая тайна. Даже деревенский поверенный, мистер Томас Доггер, джентльмен весьма любопытный – эта юридическая затычка, что называется, торчала в каждой бочке, – понятия не имел, кто владелец Скайлингдена. Таковые сведения, вместе с прочими секретами, хранились под семью замками в архивах Малбери, главного города графства Талботшир. Кое-кто в Шильстон-Апкоте предполагал, что новые жильцы как раз и есть законные хозяева и приехали взять усадьбу на свое попечение, однако доподлинно никто ничего не знал. Дом этот представлял собой огромное нескладное строение, неухоженное и запущенное; контур протяженной крыши лениво тянулся по-над лесом, тут и там проглядывая между стволов. Облепленный лишайником, взметнувший ввысь свой собственный лес архитектурных деталей– флеронов, фронтонов и дымовых труб, – дом затаился среди дерев, подобно циклопу, взирая сверху вниз на озеро и деревню сквозь огромное круглое окно – «Скайлингденский глаз», как окрестили его в народе.

Как и следовало ожидать, новоприбывшие жильцы вызвали изрядный ажиотаж. Кто они такие, откуда взялись и что собой представляют, чем интересуются, каковы их намерения и много ли у них денег? Поток пересудов и догадок захлестнул деревню – так волны Одинокого озера накатывают на галечный берег. Они из провинции или из города? А ежели из города, то из местного Малбери или из самого Вороньего Края? Респектабельные ли это люди? Намерены ли они вмешиваться в местные события или будут держаться особняком, как водится у горожан? И главное, какой у них доход? Ежели брать, скажем, ежегодно? Они фантастически богаты или просто состоятельны?

Первые вести от рабочих, нанятых привести в порядок дом и окрестные угодья, оказались весьма разнородными. В особняке поселилась семья весьма почтенная, трезвого образа жизни, склонная к уединению. Глава ее – сурового вида джентльмен в зрелых летах, с красивым ястребиным лицом, с пышными бакенбардами и усами. Волосы – иссиня-черные, без малейшего проблеска седины; все тут же заподозрили, что крашеные. Джентльмен предпочитает темные парадные сюртуки с бархатными воротниками, табачного цвета жилеты и причудливые галстуки в крапинку; эта последняя странность – возможно, знак уважения к своим новым соседям (что само по себе свидетельствует: джентльмен прибыл из города, ведь здравомыслящие провинциалы таких не носят). Зовется джентльмен Видом Уинтермарчем; биография и происхождение неизвестны. При нем наблюдается некрасивая супруга, довольно робкая и удрученная, и прелестная дочурка с лицом весьма испуганным; эти свойства тут же списали на властную деспотичность мужа и отца. Жена казалась значительно моложе своего благоверного; девочке на вид было не больше десяти. Что до слуг, их насчитывалось далеко не столько, сколько пристало бы для такой усадьбы, что наряду с прочими неоспоримыми признаками привело мистера Айвза из «Герба» к выводу: семейство Уинтермарч отнюдь не процветает.

– Джентльмен монетами разбрасываться и не думает, – подводил итог хозяин гостиницы, просвещая завсегдатаев, собравшихся в общей зале «Деревенского герба» одним летним вечером. – Все до пенса подсчитывает: слепому понятно, что с деньжатами у него туго. Кое-кто скажет, что это – верный признак человека здравомыслящего, да только, сдается мне, не его это случай. С какой стати джентльмену, урожденному горожанину, бросать насиженные места, перевозить семью в Талботшир, где все они почитай что чужие, и обосновываться в этом чудовищном Скайлингдене, а когда дело доходит до обустройства дома, так жмотничать и скупердяйничать? По-вашему, джентльмены, это – бережливость? Нет, сэры, нет, говорю вам я. Этот жалеет каждый пенс только потому, что жалеть-то почитай мало чего осталось; не говоря уж об аренде, а сумма-то небось выходит изрядная, да день квартальных выплат не за горами.

Вот к каким выводам пришел мистер Ним Айвз, а вместе с ним – и кое-кто из собравшихся тем вечером в общей зале. Зала «Герба» представляла собою место весьма занятное. Миновав прихожую, посетитель оказывался прямо в ней; и первое, что бросалось в глаза, это воздвигнутый в самом центре гигантский, ни к чему не прикрепленный камин – сложенная из булыжника, отдельно стоящая конструкция. Комната была весьма просторная, квадратной формы, со сводчатым потолком, довольно уютно обставленная – с диванами, хотя и грубо, по-деревенски, сработанными, зато весьма комфортными, с оттоманками и мягкими креслами, со столами и бюро; расставленные тут и там лампы струили мягкий приглушенный свет, а дощатый пол устилали украшенные цветочным узором ковры. Стояло там и плохо настроенное фортепьяно – сомнительное удовольствие для гостей; часы с боем (тоже безбожно фальшивящие); столики, заваленные кипами местных газет, большинство из них – безнадежно устаревшие, зато в превосходном состоянии; шкаф с покрытыми плесенью книгами, а в другой части комнаты, за камином, – бильярдный стол, по обе стороны от которого высились протяженные ряды двустворчатых, доходящих до пола окон. Сухой перестук бильярдных шаров зачастую не стихал далеко за полночь, ибо это развлечение пользовалось немалой популярностью как у завсегдатаев из числа поселян, так и среди путешественников, останавливающихся в гостинице на ночь.

Однако ж самой примечательной чертой залы были ее куда более молчаливые обитатели: развешенные по стенам трофейные головы оленя, лося, тупорылого медведя, бизона, тапира, пекари, моропуса[3], мегатерия и, что особо примечательно, саблезубого кота, отчего комната отчасти смахивала на храм таксидермии: головы дерзко глядели со стен, как если бы сами живые твари прорывались в гостиницу снаружи. Голова кота с устрашающими саблезубыми клыками в отличие от прочих зверюг крепилась на камине – благодаря чему возникало неуютное ощущение, что языки пламени того и гляди полыхнут из зубастой пасти. Гости из города, к таким пустячкам не привыкшие, приходили в ужас; однако в глазах мистера Айвза и его круга зверинец выглядел куда более прозаически, хотя и не без оттенка того мрачного юмора, что отличает жителей гор, вынужденных всякий день бросать вызов природе и ее первобытным стихиям.

В круг Айвза как раз и входил один такой уроженец гор, доктор Уильям Холл, с давних пор исполнявший обязанности деревенского врача. То был худощавый, хрупкого сложения джентльмен в летах, с гладким невыразительным лицом цвета бледного пергамента, и лицо это отражало такое неизбывное спокойствие, что и не поймешь, одобряет он или отрицает вердикт, вынесенный мистером Айвзом семейству Уинтермарчей. Доктор был не из тех людей, которых назовешь «душа нараспашку»; напротив, душу свою он являл миру наглухо застегнутой на все пуговицы. С присущей ему осмотрительностью – а без этого качества человеку его профессии и положения никак нельзя – в ответ на речи мистера Айвза он разве что чуть заметно изогнул бровь. Уж доктор-то многое знал и о Шильстон-Апкоте, и о его жителях, и об истории деревушки: все то, что в силу рода занятий выдавать не имел права. Кое-кому из односельчан он напоминал сфинкса: многое видел, многое слышал, почти ничего не говорил. Тактичный и сдержанный – словом, истинный дипломат! – он все мотал себе на ус да помалкивал.

Так уж вышло, что в этот самый момент в дверь просунула голову полная его противоположность – очень вовремя, так что лучшей возможности для сопоставления нечего и желать. То была прелестная девушка лет двадцати; мягкие завитки темных волос обрамляли лицо открытое и бесхитростное. Прибавьте к этому решительный лоб и прямой, честный взгляд ясных глаз. Двигалась она тем быстрым, целеустремленным шагом, что свидетельствует о деловитости и рачении. Друзья ценили ее за приветливость, прямодушие и откровенность в речах; она ведать не ведала, что такое притворство, и не боялась оспаривать общепринятые мнения. Короче говоря, то была девушка весьма и весьма незаурядная. А пришла она, как явствовало из ее слов, за отцом: никем иным, как старым нашим знакомцем мистером Айвзом, что ни для кого сюрпризом не окажется.

– Что такое, Черри, деточка? – вопросил хозяин гостиницы, оборачиваясь от стола, за которым обосновался бок о бок со своими завсегдатаями. С первого же взгляда было видно, что это и впрямь отец и дочь: сходство угадывалось в его живых серых глазах и в выражении честного лица.

– Карета приехала! – возвестила девушка, встряхнув головой.

Мистер Айвз сей же миг хлопнул ладонями по переднику и вскочил с места.

– Ага! Ну наконец-то, – воскликнул он. – «Летучая мулатка» из Малбери, не иначе. Она уж на несколько часов опаздывает. Вы меня извините, джентльмены.

И мистер Айвз бегом бросился за дверь встречать приезжих, по пути призывая своего помощника и буфетчика, мистера Джона Джинкинса. В ночном воздухе уже разносился голос конюха, наставляющего подручных, чтобы те поставили лошадей в стойла да задали им корму.

– По-моему, хитрющий он тип, да и мозгов ему не занимать, – промолвил моложавый толстоватый джентльмен из числа ближайшего окружения мистера Айвза. Его темные коротко подстриженные волосы смахивали на своего рода шлем; по контрасту с густой шевелюрой лицо казалось совсем крошечным. Непомерно кустистые брови сливались над переносицей в сплошную щетинистую полосу: ни дать ни взять лохматая гусеница. А из-под этой щетки непрестанно постреливали туда-сюда живые, зоркие глаза. В тесной темнице рта скрывались крупные желтые зубы; всякий раз, заговорив, он лишь с превеликим трудом при помощи губ не давал резцам вырваться на свободу.

– Кто хитрющий тип? – переспросил один из завсегдатаев, некто мистер Томас Тадуэй, местный бакалейщик.

– Да тот господин из Скайлингдена. Новый жилец, стало быть. По-моему, парень скаредничает да скопидомствует лишь затем, чтобы скрыть от всех и каждого, насколько он богат. Задумал отвадить местных нахлебников. На мой взгляд, хитро придумано; тут человек с головой расстарался, вот оно как.

Приверженец этого мнения звался мистер Тони Аркрайт – ветеринар и завзятый охотник, отличный наездник, большой любитель табака, азартных игр и выпивки. Последнее из перечисленных качеств он наглядно продемонстрировал прямо сейчас, одним глотком осушив стакан наполовину.

– Так вот, господа, – подвел итог он, со значением оглядывая собутыльников. – По мне, истины разве что слепой не заметит, дальше судить и рядить я не намерен.

– Боюсь, я скорее склонен присоединиться к мнению хозяина, – проговорил священник, сидящий рядом с ним. В отличие от мистера Аркрайта молодой викарий Шильстон-Апкота не жаловал ни охоту, ни табак, ни тем более азартные игры, хотя от горячительных напитков не отрекался. – До сих пор мы не имели удовольствия познакомиться с семьей Уинтермарч лично, однако нам удалось разжиться какими-никакими обрывками сведений от Уэсли, подручного столяра, а тот уже побывал в усадьбе не раз и не два. Как юноша поведал моей дражайшей супруге, Уинтермарчи производят впечатление семейства респектабельного, скромного, замкнутого, возможно, погруженного в науку, к пустой болтовне не склонного, и украшений, этих материальных и зримых свидетельств богатства, при них не наблюдается. Да и сам дом, как сообщает Уэсли, обставлен крайне скудно.

– Вот и мы то же самое слышали, – закивали остальные.

– Все это либо к добру, либо к худу, – объявил ветеринар.

– Как так, мистер Аркрайт? – осведомился викарий, поправляя посеребренные очки.

– Сами рассудите. Ежели джентльмен склонен к пустословию, зачастую случается так, что в его речах истине соответствует лишь малая толика; все прочее – чистой воды надувательство. Это-то и дурно, на мой взгляд. Все равно как молодой норовистый рысак. Сам не знаешь, что ему придет в голову в следующий момент и что тут – всерьез, а что – пустой каприз.

– К сожалению, мистер Аркрайт, такие случаи нередки.

– А зачастую случается и так, что джентльмен, весь из себя такой почтенный и внешне сдержанный, в глубинах души таит мотивы и замыслы, выдавать которые не спешит, поскольку добра от них ближнему не будет. И это тоже очень, очень худо.

– Да, всецело с вами согласен, хуже и быть не может. И тоже на каждом шагу случается.

– С другой же стороны, господин, весь из себя почтенный и сдержанный, возможно, просто-напросто честный, прямодушный вояка и ничего такого в себе не скрывает: какой есть, такой есть. Бесхитростный джентльмен, надежный джентльмен, вроде как наш Айвз. Вот это, на мой взгляд, очень даже хорошо.

– Вы абсолютно правы. Правы от первого слова до последнего, мистер Аркрайт.

– Ну и к чему же мы пришли? – вопросил доктор Холл, впервые за весь вечер нарушая молчание.

Викарий покачал головой; прочие завсегдатаи последовали его примеру. Ветеринар чисто риторически осведомился:

– Интересно, что обо всем об этом думает Марк?

– Боюсь, сквайра Далройдского вновь прибывшие особо не заинтересуют, – вздохнул викарий. – Вы же знаете, на дела прихода он почитай что рукой махнул, равно как и на события в Шильстон-Апкоте в общем и целом. Все и без меня помнят последний церковный совет, так что я лучше промолчу. Разумеется, это – прерогатива мистера Тренча, однако если он не желает озаботиться важными вопросами, затрагивающими церковь и церковные должности – в своих собственных владениях, в конце-то концов! – на что ему, спрашивается, сдались новые обитатели Скайлингдена?

– По-моему, викарий, вы не вполне справедливы, э? – невозмутимо отозвался доктор. – Молодой Марк, в конце концов, законный владелец Далройда и в качестве такового полноправный хозяин своего бенефиция. Хотя сквайр по традиции вникает в повседневные дела прихода, ничего обязательного в этом нет. Он – лишь один из многих местных жителей, кого так или иначе затрагивают приходские дела.

– Доктор, вы меня не поняли. Мистер Тренч – превосходный человек, джентльмен достойный и честный, и я им искренне восхищаюсь. Однако же, как могу я сказать на основе собственного опыта, – вздохнул преподобный мистер Скаттергуд, – за те недолгие два года, что мы с моей дражайшей Диной прожили в приходе, мистер Тренч почти не выказывал интереса в отношении церкви, не говоря уже о смиренном пастыре. Бенефиций Шильстон-Апкота заложен и перезаложен; готов поручиться, что если не приму мер, так очень скоро придется мне даже за стихарь из своего кармана платить. Впрочем, наверное, такова участь деревенского священника. Должность наша непрочна и зыбка, что вода, засим должно нам удовольствоваться тем, что радеем мы в одиночестве о благе ближнего.

– Честное слово, викарий, ничегошеньки-то вы не добьетесь, устанавливая сбор на ремонт церковной колокольни, – возразил мистер Аркрайт. – Вот из-за этого Марк и взъелся на вас на церковном совете. И кто его осудит, спрошу я вас? По мне, так разумнее было бы вам с церковными старостами устроить подписку.

– Видимо, в конце концов нас к этому вынудят.

– Обязательного сбора никто не потерпит – никто из людей солидных, я имею в виду, а с бедняков много не возьмешь. Возможно, традиция именно такова, да только на мой взгляд она просто-напросто силу утратила, тем паче учитывая, что за настроения царят в приходе. А против воли большинства сбор не установишь – нет-нет, и здесь тоже судить и рядить более ни к чему.

Несколько слушателей согласно закивали. Викарий и мистер Тренч и в самом деле не всегда ладили, зачастую как раз по вине вспыльчивого молодого сквайра, но и мистер Марк Тренч отнюдь не пренебрегал своими обязанностями настолько, как порою следовало из слов викария. Равно как и преподобный мистер Горацио Скаттергуд не испытывал такой острой нужды в средствах, поскольку в придачу к приходскому содержанию обладал еще и небольшим личным капиталом, а кроме того, получал проценты с приданого жены, так что все это, даже учитывая приходские расходы, покрываемые им из своего кармана, наверняка существенно облегчало бремя одинокого радения на благо ближнего.

Вот в таком направлении и текли разговоры тем вечером, и вот какие слухи передавались из уст в уста касательно Бида Уинтермарча и его обустройства в усадьбе. Впрочем, о Скайлингдене судачили ныне по всему городу: в особнячке Грей-Лодж, и в бакалейной лавке, и в вафельной мисс Кримп, и в Проспект-Коттедже; причем в Проспект-Коттедже – особенно, ведь там проживал мистер Томас Доггер, а деревенские жители нимало не сомневались: любопытный поверенный вот-вот займется этим делом вплотную.

Примерно в то же самое время, вскорости после прибытия новых жильцов, однажды ночью в городе приключились беспорядки. Мусорные ящики оказались перевернуты, окна перебиты, лошади и собаки разнервничались. Церковный сторож, проснувшись ночью в своем домике позади церкви Святой Люсии Озерной, выглянул из окна и увидел, что по кладбищу крадется смутно различимая фигура. Тяжело ступая, существо вышло в лунный свет – и сторож сразу же опознал в нем тупорылого медведя: по гигантским размерам, по переваливающейся походке, по форме головы и чрезмерно длинным конечностям. И не просто медведя, а почтенную, подагрическую особь по прозвищу Косолап – седого самца, что вот уже несколько лет рыскал по густым чащам вокруг Скайлингденского леса и мыса. Видимо, раздраженный тем, что в усадьбе вновь поселились люди, в доме кипит бурная деятельность, а работники расхаживают туда-сюда, престарелый ветеран выбрался из леса поискать себе хлеба насущного в другом месте.

Однако же этим происшествие, по всей видимости, не исчерпывалось, поскольку церковный сторож немало встревожился. С какой стати встревожился он и отчего преисполнился самых дурных предчувствий, пусть до поры остается тайной. Довольно и того, что при виде медведя на кладбище сторож обеспокоился не меньше, чем в прошлый понедельник, когда впервые увидел семейство Уинтермарч.

<p>Глава 2</p> <p>СКВАЙР ДАЛРОЙДСКИЙ</p>

Деревня Шильстон-Апкот в отличие от Галлии времен Цезаря по своей совокупности разделяется лишь на две части – верхнюю и нижнюю. Нижний Шильстон-Апкот – собственно, деревня как таковая – куда обширнее и раскинулся на берегу озера. Главная его артерия зовется, как можно легко предположить, Нижней улицей; изначально она представляла собою часть каретного тракта и отходила от основного маршрута в том самом месте, где дорога выныривает из Мрачного леса – обширного царства вечнозеленых деревьев и дубов, раскинувшегося между Талботскими пиками и Одиноким озером. Вдоль Нижней располагались все местные торговые лавки, церковь и церковное кладбище, дома призрения, общинный выгон, ярмарочная площадь с крестом, средняя классическая школа и множество жилых домов. В дальнем конце деревни, на окраине, улица уводит к близстоящему холму, по склону которого от «Деревенского герба» сбегает каменная лестница. Посредством этой лестницы нетрудно спуститься в нижний Шильстон-Апкот прямо из гостиницы, возведенной на проезжей дороге над деревней.

Эта дорога – продолжение большого тракта от Вороньего Края – обслуживает верхний Шильстон-Апкот, разползшийся в беспорядке по склону холма. Здесь стоят дома более солидных представителей общины. Самые броские в лесу не прячутся, но гордо красуются у всех на виду; домишки поскромнее и позастенчивее скрываются среди деревьев. На небольшом расстоянии все по той же дороге, за воротами и за усыпанной гравием аллеей, уводящей к «Гербу», в конце следующей подъездной аллеи, чуть дальше, в летний день мерцают мягким светом стены Далройда.

Помещичий дом Далройда, подобно Скайлингден-холлу и жилым домам нижнего Шильстон-Апкота, выстроен был из доброго талботширского камня. Сквозь обступившие особняк кустарники глядели крепко сколоченные квадратные глаза-окна; а выше к небесам вздымалась крытая красно-бурой черепицей крыша с крутыми скатами, изысканными фронтонами и изящной формы трубами. Арочный вход под покатыми свесами крыши, увитое плющом крыльцо, пересвист птиц в кущах изгороди, протяженная открытая галерея для прогулок, очаровательный, весь такой улыбчивый садик, шпалеры, утопающие в море роз, – все радовало глаз прохожего. Здесь в роскоши и великолепии жил единственный прямой потомок древнего талботширского рода Тренчей, сквайр Далройдский, каковому, как вы вскорости убедитесь, суждено сыграть в нашей истории отнюдь не последнюю роль.

Нынешнему сквайру не так давно перевалило за тридцать; сей джентльмен отличался характером скорее праздным, то есть ко всему на свете приступал неспешно, спустя рукава. В чем бы ни заключалось дело, каковы бы ни были обстоятельства, каким бы срочным ни оказался случай, отклик неизменно следовал один и тот же: тщательно отрежиссированная бездеятельность, нарочитая равнодушная беззаботность, зачастую приправленные цинизмом: такое отношение было настолько же неотъемлемой составляющей его существа, как усы и длинные бакенбарды – частью лица.

Что до лица, так усы и бакенбарды отчасти роднили его с мистером Видом Уинтермарчем, но на этом всякое сходство заканчивалось, ибо мистер Марк Тренч обладал лицом и впрямь примечательным. Ничего эффектного и ястребиного в нем не было; лицо походило скорее на бесплодную пустошь. Тусклое, тяжеловесное, бесформенное и какое-то комковатое, словно при его создании Всемогущего поджимало время, так что Он прилепил сюда – нос, а сюда – глаз в страшной спешке и не составив предварительно общего замысла. В результате глаза мистера Тренча оказались слишком малы и слишком узки и слишком близко посажены, причем один – чуть выше другого, так что лохматая бровь нависала над ними обоими. Нос был короткий, приплюснутый, шарообразный на конце, с широкими ноздрями. Усы, правда, от обычных размеров не отклонялись, зато губы под ними выглядели чересчур полными. Бакенбарды доходили до ушей и там разом обрывались, а волосы над ними сдали свои позиции еще в те времена, когда владельцу исполнилось двадцать один. В результате сквайр почти не показывался на людях без спортивной шапочки с полями – отправлялся ли он погулять в леса или прохлаждался в усадьбе, – а выезжая верхом, надевал черную касторовую шляпу. Темная визитка, белый жилет, черный шейный платок, золотые часы и кольца-печатки, крапчатые брюки, лакированные сапоги с коротким голенищем и сигара, небрежно прихваченная пальцами, довершали повседневный портрет сей праздной личности.

По чести говоря, мистер Тренч отлично сознавал все свои недостатки и при случае их даже комментировал. Он относился к ним равнодушно, беззаботно, словом, вполне свыкся и сроднился с ними, как и пристало его характеру; он примирился с тем, что дано от природы, – по крайней мере уверял, что так, ибо тем не менее было очевидно: за словами сквайра кроется глубокое презрение к собственным слабостям. В местном обществе сквайр Далройдский пользовался немалой популярностью в силу своего происхождения и манеры одеваться; жаль только, сетовали всяк и каждый, что с внешностью ему не повезло.

Одним прекрасным летним днем вскорости после пресловутого разговора в гостиничной зале «Герба», пересказанного в предыдущей главе, сквайр Далройдский рассуждал с новоприбывшим гостем о жильцах Скайлингдена примерно в том самом ключе, как и предсказывал достойный викарий.

– Повторяю, Нолл, – говорил мистер Тренч, неспешно прогуливаясь с гостем по открытой галерее, – мне дела нет до того, кто там обосновался и почему. Жильцы приезжают и уезжают, хотя, правду сказать, усадьба давно пустовала. По сути дела, дом этот, невзирая на его размеры, недалеко ушел от десятинного амбара – и такая же развалюха. Просто поражаюсь, что кому-то он вдруг понадобился. Да с какой стати человеку здравомыслящему туда перебираться? Уверяю тебя, эти люди очень быстро поймут свою ошибку – и уедут домой. Нет, надолго они не задержатся. Так что повторю: какое мне дело до того, кто они?

– В этом-то и суть, Марк, – ответствовал гость, джентльмен лет тридцати, под стать хозяину, но внешне куда более привлекательный: с правильными чертами лица, ясным, выразительным взглядом широко посаженных глаз и пышной вьющейся шевелюрой. – Зачем они здесь? Уже одно это должно бы пробудить в тебе искру интереса. В жизни не поверю, что тебе и впрямь все равно; такое просто немыслимо. Ты говоришь, ни один здравомыслящий человек сюда не поедет; потрудись вспомнить, что сам я прикатил из Вороньего Края, а по всеобщим отзывам, в здравом смысле мне никак не откажешь, нет. И хотя прибыл я лишь несколько дней назад, я уже сгораю от любопытства узнать, кто эти новые жильцы и с какой стати вздумали обосноваться в этакой глуши.

– Да милости просим, разведывай на здоровье, – промолвил мистер Тренч, лениво затягиваясь сигарой. – Тебе, Нолл, в здравомыслии и впрямь не откажешь, так что тебя я из списка огульно обвиняемых исключу, по крайней мере пока. Кроме того, ты – представитель совершенно иного вида: ты – гость, приехавший в Далройд на лето. В качестве хозяина я тебе не указ: чем уж ты займешься в свободное время – твое личное дело. Да нанеси этим новым жильцам визит, коли хочешь; и уж разумеется, если ты и впрямь заглянешь в Скайлингден и оставишь там свою карточку, ты волен поведать мне о своем визите во всех подробностях.

– Господи милосердный! Порою просто не знаю, как тебя воспринимать, Марк. Сдается мне, в студенческие времена ты был поживее. Помню, в добром старом Антробусе круг твоих интересов поражал широтой, и далеко не все они имели отношение к занятиям. Вот крикет, например, да и боулером ты был куда как неплохим. А театр, а опера! Отдельную ложу брали за полцены, все благодаря твоему влиянию… а клуб ораторов, а коньки, а багатель[4], пикет, казино и прочие азартные игры – то-то поразвлеклись мы в свое время в «Крылатом коне»! Сколько отрадных воспоминаний сохранилось у меня с той поры. Ты был парнем компанейским – умницей, острословом… Боюсь, годы тебя изрядно ожесточили. Ныне жаль мне того, кто окажется у тебя на плохом счету!

– Мистер Лэнгли, – произнес Марк, разворачиваясь к гостю, – я пригласил вас сюда на лето, дабы вы занимались переводом трудов некоего малоизвестного и в общем и целом никчемного поэтишки времен Древнего Рима, а вовсе не за тем, чтобы вы анализировали мнимые психические отклонения у вашего хозяина. Для данной задачи вы абсолютно не подготовлены, уверяю вас. Того и гляди диагностируете воспаление мозга и пропишете лауданум. Ну, как мне объяснить доступно? Я – не из тех, кто дружит с кем попало. Не в моем это характере. Напротив, я отлично обхожусь безо всяких друзей, а тем паче – двуногих!

Гость от души расхохотался:

– Милый старина Марк, вижу, ты по-прежнему кипятишься по пустякам, как в добрые старые времена! Разумеется, я был счастлив получить твое великодушное предложение, которое явилось для меня полнейшей неожиданностью – и которое я не замедлил принять. Просто надивиться не могу: ведь это же мой первый визит в Далройд и в твою восхитительную деревушку на берегу озера. Столько лет провели мы вместе в Солтхеде, и вплоть до сих пор я ни одного приглашения в глаза не видел, хотя сам ты, между прочим, неоднократно навещал нас в Вороньем Крае, потрудись-ка вспомнить. Признаюсь честно: чем именно вызван этот внезапный взрыв великодушия, для меня – тайна за семью печатями.

– Все очень просто; как вы и сами, сэр, отлично знаете. Меня просто извел прошениями некто мистер Оливер Лэнгли, проживающий по адресу: Бакетс-Корт, Хаймаркет, Вороний Край. Помянутый джентльмен забросал меня длинными занудными письмами, подробно описывая свои нынешние литературные занятия, рассказывая, как это неприятно – корпеть над переводом в шумном городе на скале, где сегодня – туманы, а завтра – дождь, а грохот карет за окном прогонит прочь и самую покладистую музу. Разумеется, я преисполнился сочувствия к бедному работяге и предложил ему бальзам и утешение Далройда. Честное слово, вот и вся тайна.

– Нет-нет. Держу пари, это далеко не все, да и разгадка напрашивается сама собой. Подозреваю, здесь, в своих горах, ты совсем бирюком, заделался – в этой пустынной глуши, точнее, не столько пустынной, сколько лесной, где из общества – лишь горсточка грубых поселян, а культурных развлечений кот наплакал, разве что бильярд да лошади. Давай-ка признавайся, а как там мисс Моубрей?

– Кто, простите?

– Марк, хватит дурью маяться, – отпарировал мистер Лэнгли, подбочениваясь. Гость улыбнулся, и улыбка эта как нельзя лучше подходила к его веселенькому наряду в сплошную клетку – к легкой желтой клетчатой куртке деревенского покроя, к клетчатому жилету, клетчатому шейному платку и желтым клетчатым брюкам. – Мисс Маргарет Моубрей, та, что живет в Грей-Лодже, в прелестном особнячке с высокой соломенной крышей, чуть дальше по дороге – и вид от него открывается просто божественный. Твоя кузина Мэгс, вот кто.

– Моя до крайности далекая родственница кузина Мэгс с тем же успехом могла бы происходить с противоположного края света, если, конечно, противоположный край света еще существует. По чести говоря, мы с ней – седьмая вода на киселе; тоже мне родственники! Да-да, не удивлюсь, если никакого родства на самом деле нет и в помине. Надувательство это все. Наверняка меня ввели в заблуждение; по-хорошему, надо бы покопаться в генеалогиях. Ей, между прочим, это пойдет только на пользу; ярлык кузины Тренча в светской жизни только помеха.

– А как насчет ее тетки, что живет с ней вместе в Грей-Лодже как компаньонка и подруга?

– Будь уверен, что с миссис Джейн Филдинг я в родстве еще более отдаленном, нежели с мисс Моубрей; она вошла в семью через брак, и лет ей уже немало.

Какое-то время джентльмены молчали; каждый, погрузившись в собственные мысли, любовался видом, открывающимся с галереи. Ниже по дороге взор различал симпатичный и до крайности уютный фасад «Деревенского герба», что глядел на мир с видом довольно-заговорщицким; а за ним – темную гладь озера, и на противоположном его берегу – далекую гряду холмов. Ниже трактира тут и там среди леса проглядывали крыши самой деревни, а в одном месте зеленую пущу пронзал внушительный церковный шпиль.

С другой стороны залива, затаившись в непролазной чаще, глядел на них Скайлингденский циклоп.

– Потрясающий пейзаж, – пробормотал себе под нос Оливер. – До чего чудесное место ваш Талботшир, обитель ястребов и одиночества. Красота неописуемая!

Мистер Тренч кивнул – и вновь затянулся сигарой.

– Мир и покой. Целительная безмятежность. Истинный рай.

Сквайр снова кивнул.

– И какой разительный контраст с городской суетой! Никак не могу привыкнуть к воздуху; впрочем, это вопрос нескольких дней. Ощущение такое, словно небеса сошли на грешную землю. Да-да. Здесь работать я смогу.

– Счастлив слышать. Может, теперь соизволишь объясниться на предмет своего замечания о бильярде и лошадях?

– Марк, до чего ты порою нетерпим к ближнему; да в придачу еще и жуткий циник. Какой ты, однако, сделался колючий – не таким помню я тебя по Солтхеду!

– По-моему, это ты ко мне нетерпим: критикуешь без устали. Колючий, говоришь? Может, и впрямь не худо бы побриться…

– Ну вот, опять ты чушь порешь. Лучше скажи – и, будь так добр, без глупых шуток, – отчего ты не женился на своей кузине? Честное слово, я страшно удивлен!

– Жениться на Мэгс? Зачем мне бросаться в этот омут очертя голову? Я живу припеваючи – холостяцкое хозяйство как раз для меня. Да и она живет припеваючи – в домике чуть дальше по дороге, в обществе тетушки. Словом, мы оба живем чертовски припеваючи. (А если совсем точно, так и все трое: ручаться готов, что тетушке тоже жаловаться не на что.) Так с какой бы стати людям, которые всем довольны, губить свою жизнь такой штукой, как брак?

Последовала новая пауза. Мистер Тренч покуривал сигару, мистер Лэнгли прислушивался к легкому шелесту ветра в ветвях сосен.

– Быть того не может, чтобы ты до сих пор изводился из-за отца… – помолчав, осведомился Оливер.

– Да с какой бы мне стати, пользуясь твоим же выражением, «изводиться»?

– В конце концов, он оставил тебе Далройд.

– Он оставил Далройд нам с матерью, сэр, после того, как легко и непринужденно оставил нас обоих, – ответствовал сквайр, мстительно прикусывая кончик сигары. И вновь скользнул взглядом по стройным рядам стволов, на собеседника глаз не поднимая. – Он бросил жену и малолетнего ребенка, даже «с вашего позволения» не сказав. Нет уж, благодарствую! Никогда я его не прощу, Нолл, за то, что он сделал с матерью. Никогда, никогда. После того, как отец сбежал, в ней словно что-то сломалось, внутренний свет погас. Я уверен, что этот удар свел ее в могилу до срока. В последующие годы она от потрясения так и не оправилась. До исчезновения отца – неизменно веселая, счастливая; а после…

Голос его прервался – не от избытка чувствительности, но от неудовольствия.

– Должен признаться, для меня это – колоссальная загадка, – промолвил Оливер. – Просто понять не могу. Чтобы мой бедный отец да хотя бы подумал о таком… Да и чего ради? Зачем владельцу Далройда бросать семью, титул, владения, отказываться от положения в обществе? Что он приобретает взамен, скажите на милость? В толк взять не могу. Ну да ладно, оба они уже закончили земное поприще, мой – так точно, а твой – скорее да, чем нет. Однако жаль мне, что с твоим отцом я знаком не был и даже ни разу не встречался.

– Считай, что тебе повезло. У нас в семье Тренчей что ни мужчина, то медведь, – буркнул Марк, порываясь уходить – разговор, по всей видимости, изрядно его утомил.

– Однако, возвращаясь к твоей кузине, – удержал его Оливер. – Я принес добрые вести: мисс Моубрей и миссис Филдинг сегодня с нами отужинают.

– Спасибо, меня уже поставили в известность. Похоже, кузина и ее тетя вбили себе в головы, что надо тебе устроить своего рода официальную встречу по прибытии в «дом отдыха». И уж разумеется, все хлопоты по этому поводу они переложили на далройдский персонал, вместо того чтобы утруждать своих собственных домочадцев в Грей-Лодже. Страх как великодушно с их стороны!

– Да ладно тебе, ладно! Ты делаешь из мухи слона. По-моему, они – очаровательная пара. Честно скажу, удовольствие насладиться их обществом мне выпадало только дважды: один раз, когда в последний их приезд в Вороний Край несколько лет назад я принимал их в своем скромном жилище в Хаймаркете, а второй раз – не далее как сегодня, во время утренней прогулки по деревне. Уверяю тебя, никаких таких тайных расчетов они не преследовали. Далройд предложил я, а не они, после того, как леди сообщили, что хотели бы устроить обед в честь моего приезда. Я подумал, Далройд для этой цели подойдет как нельзя лучше, поскольку в гости меня пригласил не кто иной, как сквайр. Надеюсь, он не обиделся?

– Ха! – только и фыркнул в ответ мистер Тренч.

– Кроме того, их всего двое; твой кухонный штат они никоим образом не обременят. Марк, кроме мисс Моубрей и миссис Филдинг, у тебя в целом свете родни не осталось. Вот взять хоть меня: я ныне один как перст. Я бы с радостью отдал все то немногое, чем владею, лишь бы вновь увидеть, как в дверь входят милые мои родители. Ты, знаешь ли, редкий счастливец, и забывать тебе об этом не след; хотя я уж предчувствую, как ты мне сейчас разъяснишь, что и почем.

– Ха! – повторил Марк, ибо во всех предложениях своего друга усматривал что-либо, достойное осуждения.

Оливер улыбнулся; по чести говоря, характер своего давнего приятеля по колледжу он изучил превосходно – хотя с тех пор тот и впрямь изрядно ожесточился – и знал его как свои пять пальцев вот уже пятнадцать лет, с тех пор, как они с Марком впервые сняли на двоих комнаты в Антробусе. Друг его всегда был мрачен, упрям, несговорчив, слеп к чужим мнениям, то и дело готов вспылить – отъявленный радикал и сам себе хозяин. С годами все эти качества лишь усилились, сочетаясь с врожденной склонностью к праздности и равнодушной беззаботностью.

– Ну что ж, сдается мне, спорить тут больше не о чем, – объявил Марк. – Всем нам приходится в меру сил продираться сквозь жизненные обстоятельства. Меня на секретере дожидается целая гора счетов. А вы с вашим занудным римским приятелем тем временем пообщаетесь всласть, пока Смидерз не возвестит, что час кошмарного ужина пробил.

Сквайр развернулся и зашагал к дому, предоставив Оливеру в одиночестве любоваться морем цветов в саду, изгородями и кустарниками и самим древним особняком в обрамлении елей и сосен – этой обителью спокойствия и идиллического уединения, да гадать, как так вышло, что у столь очаровательной усадьбы, как Далройд, такой раздражительный хозяин.

<p>Глава 3</p> <p>МИСС МОУБРЕЙ И МИСТЕР ТРЕНЧ</p>

В дверях Оливера встретил отнюдь не мистер Смидерз, дворецкий, но непоседливый короткошерстный терьер, крохотный белый клубок энергии, испещренный темно-каштановыми пятнами, одно из которых, как раз над глазом, придавало его морде не то вопрошающее, не то недоверчивое выражение, и выражение это псу, как сотоварищу и наперснику мистера Марка Тренча, подходило как нельзя лучше.

– Вижу, Забавник в тебе души не чает, – буркнул Марк из угла гостиной, куда удалился свернуть себе очередную сигару. – Смышленый парнишка, что и говорить.

– Чудесный песик, что правда, то правда, – рассмеялся Оливер, опускаясь на колени – погладить терьера и потрепать его за уши.

Забавник жадно откликнулся на знаки внимания: он высунул язык и бешено завилял хвостом.

– Жизни без него не мыслю, – не без иронии протянул Марк.

– Ничуть не удивляюсь. Что за трогательная картина: одиночество владельца Далройда, прозябающего в сей роскошной усадьбе, скрашивает лишь общество верного пса!

– Ты забываешь про Смидерза, – возразил Марк, кивая, ибо в дверях показался сей не менее верный дворецкий. То был исполненный достоинства, уверенный в себе слуга. Лицо его пылало нездоровым румянцем, жидкие седые волосы липли к черепу, чуть курчавясь сзади, а из-под сбрызнутых сединой усов проглядывала гладкая нижняя губа. В темном костюме, белой льняной рубашке и роскошном жилете Смидерз воплощал в себе блестящий идеал личного слуги провинциального джентльмена. Он состоял при усадьбе задолго до того, как нынешний сквайр появился на свет. Каждая его черточка, каждое движение говорили о принадлежности Смидерза к Далройду. И в самом деле, Смидерз к тому времени словно сделался некоей материальной частью поместья, столь же неотъемлемой, как камень стен, кирпичи или деревянные балки.

– Ваши гроссбухи, а также списки земель и доходов от аренды и прочие документы сложены на письменном столе, сэр, – промолвил дворецкий. – В точности как вы просили, чтобы вы могли заняться ими во второй половине дня в ожидании прибытия мисс Моубрей и миссис Филдинг.

– Видишь, Нолл? – Марк одобрительно глянул на слугу. – И что бы я без него делал? «Скажи мне, кто твой дворецкий, и я скажу тебе, кто ты», – или что-то в этом роде. О да, Смидерз – настоящее сокровище, равных ему в целом свете не сыщешь, уж ты мне поверь. Благодарю вас, Смидерз. Полагаю, нашему жизнерадостному гостю мистеру Лэнгли тоже есть чем заняться. Так что оба мы, по всей видимости, ближайшие несколько часов проведем за делами насущными, пока в конце подъездной аллеи не замаячат кузина и ее тетушка. Будьте добры, Смидерз, как только дамы покажутся в виду, известите нас.

– Как прикажете, сэр.

– Что до Медника, мистер Лэнгли… полагаю, эта гордая конская душа сумеет простить вас за то, что, рассуждая обо мне с Забавником, про него вы напрочь позабыли.

– Прошу прощения, что ни словом не упомянул верного скакуна, – отозвался Оливер, – но поскольку в данный момент Медник пасется в загоне, вписаться в живую картину здесь, в гостиной, он никак не может в отличие от пса. Кроме того, будучи занят в ином месте, он, я так полагаю, слов моих не слышал, так что о проявленном к нему неуважении узнать ему неоткуда.

– Ха! Не слишком-то на это полагайся, Нолл, не советую! В конце концов, Медник – породистый конь, гнедой гунтер высотой в шестнадцать ладоней, – с улыбкой ответствовал Марк, – а от лошадей никогда не знаешь, чего ожидать.

Он стянул с головы шляпу и вместе с Забавником, что опрометью бросился вслед за хозяином, исчез за дверью кабинета.

Остаток дня прошел в трудах интеллектуальных: Марк занимался счетами и корреспонденцией (хотя, надо признаться, не слишком-то прилежно и то и дело отвлекаясь на сигары), а Оливер – латинскими стихами, пытаясь передать как можно точнее мысли, образы и ритмические формы поэта давно усопшего, который даже в буйном воображении своем не смог бы измыслить явления настолько бессистемного, как английский язык, и ведать не ведал, многое ли из его собственных четких и выверенных стихов выживет в этом хаосе.

Ближе к семи часам дворецкий возгласил, что в конце аллеи показался фаэтон с дамами из Грей-Лоджа. При этом известии джентльмены оторвались от своих высокоученых занятий – подозреваю, что с немалым облегчением, – и вновь перебрались в гостиную.

Очень скоро там к ним присоединилась бойкая и жизнерадостная юная девушка – улыбчивая, с густыми и пышными русыми волосами оттенка топленого молока. Гостья была сама игривость и резвость, глаза ее смеялись, щеки алели; ростом чуть ниже среднего, она тем не менее отличалась и крепким, атлетическим сложением, и грацией – ни унции лишнего веса! Все это оттенялось ярким летним платьем с огромными карманами, куда девушка то и дело прятала руки на деревенский манер. Во всем ее существе сквозило нечто настолько бодрящее, настолько живое, настолько резко отличное от праздной томности мистера Тренча, что с ее появлением комната словно озарилась ясным светом. Свет этот, и фигурка, и внешность принадлежали никому иному, как мисс Моубрей – иначе говоря, Мэгс, – которая, как признавал сквайр, находилась с ним в дальнем родстве, однако в каком именно, он за дальностью и позабыл.

Вместе с нею явилась миссис Филдинг, тетушка преклонных лет, вошедшая в семью через брак и вот уже много лет как овдовевшая, дама добродушная и милая, хотя и несколько застенчивая. Некогда она, по-видимому, отличалась редкой красотой; остатки былой прелести еще угадывались в губах, и глазах, и на челе. Но в общем и целом время ее, к превеликому сожалению, не пощадило. О красота, еще при жизни обреченная на увядание!.. В любом случае природа наградила ее характером безоблачным и благодушным, хотя главенствующую роль в разговоре она обычно уступала племяннице. Подобно обитателям Скайлингдена, она была несколько замкнута, зато в отличие от них ровным счетом ничего холодно-неприступного или загадочного в ней не ощущалось.

– А вот и наш друг мистер Лэнгли из Вороньего Края, – промолвила мисс Моубрей, одаривая гостя ослепительной улыбкой. – И снова добро пожаловать, мистер Лэнгли, в нашу талботширскую глушь!

– Благодарю вас, мисс Моубрей, – галантно откликнулся Оливер. – Счастлив увидеться с вами снова, и так скоро, и с вами тоже, дорогая миссис Филдинг. Нас с вами сама судьба свела нынче утром на Нижней улице, вы не находите?

– Ха! Вот вам, пожалуйста; то и дело забываю, что вы трое уже знакомы, – промолвил Марк, щелкая пальцами. – Так откройте мне, кузина, какова же истинная цель этого спешно устроенного soiree[5]? Я здесь всего-навсего хозяин, вы же помните, – тот несчастный, которому предстоит расплачиваться по счетам, так что держать меня в неизвестности – весьма дурной тон!

– Кузен, причина и цель вам отлично известны, да я сама их только что разгласила, поприветствовав мистера Лэнгли, – отозвалась мисс Моубрей. – Цель эта – засвидетельствовать ему наше искреннее расположение и пожелать счастья и радости на все то время, что он здесь пробудет, так, чтобы в будущем гость с теплотой вспоминал лето, проведенное в нашем обществе. Вы ведь не намерены распоряжаться вашим гостем единолично, правда, Марк? Вам, может, и доставляет удовольствие изображать сердитого сварливца целыми днями напролет, запираясь в темных и мрачных комнатах, но вряд ли гость ваш заслуживает той же участи.

– Решительно протестую, мисс. Во-первых, никаких темных и мрачных комнат в Далройде нет – просто-таки ни одной. Во-вторых, я – никоим образом не сердитый сварливец, и в жизни им не был, и со всей определенностью нигде я не запираюсь. Ха! Да вам отлично известно, что мы с Медником и Забавником проводим вместе куда больше времени, чем сам я – здесь, вместе с Ноллом. Медник и Забавник – первоклассная компания.

– Согласен, – кивнул Оливер. – С тех пор, как я сюда приехал, я уже имел возможность убедиться, что Марк всей душою предан двум своим сотоварищам, в обществе которых целыми днями носится по Клюквенным угодьям и окрестным лесам. Я и сам с ними уже несколько раз выезжал.

– Выходит, вас к первоклассной компании не причисляют, мистер Лэнгли? – лукаво осведомилась мисс Моубрей. – Вы не находите, что сравнение моего кузена граничит с грубостью?

– Скажу лишь, что узнаю старого старину Марка и его манеры, – со смехом ответствовал Оливер.

– Мистер Лэнгли, будьте так добры, расскажите подробнее о своей работе, – вступила в разговор миссис Филдинг. – Марк упомянул, что вы в данный момент занимаетесь неким литературным проектом – «головоломная тягомотина», как он изволил выразиться. Так просветите же нас!

– Силла, – вмешался сквайр.

– Что такое?

– Силла.

– Боюсь, что я не вполне понимаю…

– Силла, – эхом повторил Оливер, устремляясь на помощь к достойной даме. – Гай Помпоний Силла, если уж быть совсем точным, вот объект моих изысканий. Малоизвестный римский философ и поэт, воин и уроженец Испании, как и его император, Траян. Жил он в первой половине второго христианского века, написал пять книг эпиграмм, причем ни одна до сих пор не переводилась ни на английский язык, ни на любые другие.

– Да уж, личность и впрямь малоизвестная, – кивнул Марк. – Не солгу, если скажу, что в жизни своей об этом типе не слышал – до тех пор, пока не начал получать письма от Нолла с описанием его литературных занятий.

– Ты про мою головоломную тягомотину?

– Именно.

– Это имя и мне незнакомо, – вмешалась мисс Моубрей. – А вам, тетушка?

Вдова покачала головой, свидетельствуя о полной своей неосведомленности в отношении кого или чего бы то ни было по имени Силла.

– Ну вот я и взял на себя задачу восполнить этот пробел, – усмехнулся Оливер. – Честно признаюсь, увяз я в этом деле по уши, хотя некоторое продвижение наблюдается. А благодаря Марку надеюсь за лето добиться существенно большего.

– Хотелось бы мне подробнее узнать об этом Силле. Ручаюсь, подобно большинству древних римлян, кончил он плохо, – промолвила мисс Моубрей. – Не бросился ли он часом на меч, или, может, принял яд, как уж там у них полагалось, или, скажем, пал от руки наемного убийцы?

– Ничего такого ужасного с ним не произошло. Он оставил военную службу, удалился на небольшую виллу на севере Италии и дожил там до преклонных лет. Время свое он посвящал в основном сочинительству трудов сравнительно небольшого объема – Силла оставил несколько философских отрывков и главным образом эпиграммы; здесь он подражал кумиру своих зрелых лет Марциалу – тоже, между прочим, уроженцу Испании. А поскольку влиятельного покровителя у него не было и жил он вдали от Рима, этаким фермером-джентльменом среди виноградников и оливковых рощ, его сочинения широкого распространения так и не получили. А со временем и вообще канули в Лету. В средние века эпиграммы Силлы сохранились благодаря сарацинским ученым: те сделали с них несколько копий, одна из которых случайно попала мне в руки прошлой зимой. Подсунул мне ее один мой знакомец из Вороньего Края, книготорговец-букинист Флайфорд. Вот так и вышло, что я взялся переводить на английский язык наследие давно покойного и малоизвестного римского автора.

– А мне послышалось, ты его испанцем назвал, – буркнул Марк, супя брови.

– Может быть, мистер Лэнгли прочтет нам нынче вечером отрывок-другой из своих переводов? – предложила миссис Филдинг. – Ручаюсь, с ритмом и метром он управляется так же легко, как Маргарет – с цветочными клумбами у нас в саду.

– Ага! – воскликнул Оливер, запуская руку в карман сюртука. – У меня как раз завалялось то, что нужно… мое последнее достижение. Честно говоря, я втайне надеялся, что кто-нибудь меня попросит.

– Ох, черт побери, Нолл! – вздохнул Марк. – Простите мне это крепкое выражение, тетушка, но я-то от души уповал на то, что мистер Лэнгли повременит – повременит, сэр! – похваляться своим пропыленным испанским другом хотя бы до тех пор, пока мы не переварим ужин.

– Марк, а ну замолчите! – приказала мисс Моубрей. – Читайте, пожалуйста, мистер Лэнгли, мы все вас просим. И не беспокойтесь, большинство – за вас. – Она откинулась в кресле и скрестила руки, готовая наслаждаться тем, что услышит. – Тетушка, начинать?

– О да, вне всякого сомнения, – отвечала миссис Филдинг.

– Данная эпиграмма написана в подражание одному из опусов Марциала, – начал Оливер.

– Иными словами, парень ее стибрил, – отозвался Марк, лениво разглядывая кончик сигары. – Воровство. Грабеж. Плагиат. Ха!

– Скорее дань великому мастеру, – невозмутимо парировал Оливер. И, откашлявшись, прочел следующее:


Марк болен? Кличет докторов?

Лжецу не верьте, право слово!

Притворщик весел и здоров,

А гости – страждут без жаркого!


– Ну что ж, сэр, благодарю вас, – промолвил Марк, вежливо поаплодировав. – Как это злободневно, как показательно. Вот теперь, дамы, вы сами видите, какое мнение наш городской гость составил себе о здешнем хозяине!

– Я нарочно выбрал ту, в которой говорится о снеди и трапезе; подумал, она окажется к месту, – объяснил Оливер.

– Она и впрямь уместна, мистер Лэнгли, и весьма остроумна, – похвалила мисс Моубрей в противовес не слишком-то восторженному отклику своего кузена. – Вы со мной согласны, тетушка?

И верно, эпиграмма оказалась весьма к месту, поскольку в этот самый момент объявили, что ужин подан, и все уселись за трапезу. В отличие от злополучных гостей в эпиграмме Силлы эта компания ни в чем нужды не испытывала, ибо стол ломился от яств: был тут и черепаховый суп, и сухое печенье, и добрый талботширский сыр; горячая голова речной форели, блюдо из оленины, сладкие пирожки с начинкой из изюма, всевозможные овощные блюда; почки с картофелем, приправленные соусом с каперсами и диким сельдереем; хлеб с маслом; оливки и засахаренные фрукты, сушеные вишни, листвянниковый пудинг, абрикосовое повидло, бисквитное пирожное и бланманже; и все это запивалось щедрым количеством хереса, лимонада и мятного чая. Оливер отпускал сквайру комплимент за комплиментом по поводу роскошных яств, что, впрочем, проделывал за каждой трапезой с момента своего приезда; и хотя Марк неизменно принимал похвалы с напускным цинизмом, втайне он весьма радовался, о чем гость отлично знал. Оливер видел: под нерасполагающей внешностью бьется сердце талботширского Тренча, гордого своим фамильным гнездом. Что бы уж там Марк ни думал про себя по поводу сгинувшего без вести отца, об отчем доме он со всей очевидностью радел всей душой.

За трапезой беседа текла в двух направлениях: обсуждались воспоминания о студенческой жизни в Солтхеде и новые обитатели Скайлингдена. Промозглые солтхедские туманы, ветра на Свистящем холме, прогулки по Сноуфилдз и вокруг Биржи, цепной мост, развеселые ночи в «Крылатом коне» на Тауэр-стрит – вот что давало джентльменам пищу – духовную картошку с мясом, так сказать, – для разговора. Больше двенадцати лет минуло с тех пор, как Марк с Оливером в последний раз бродили по крутым и узким улочкам Солтхеда, в последний раз глядели на его мысы и холмы, на головокружительные утесы и взмывающие к небесам пики скал, ибо, окончив колледж, ни один из джентльменов в Солтхед уже не возвращался. Оба гадали, что за перемены произошли в городе за это время, и как там дела в Антробусе, их бывшей альма-матер, и как поживает кое-кто из бывших сотоварищей.

– Пишет ли тебе Тиммонз? – спрашивал Оливер. – Славный был парень, что и говорить.

– Ни строчки, – качал головой Марк.

– А от Массингберда слышно что-нибудь? Помнишь, он еще в адвокаты метил?

– Вообще ничего.

– А от Хауэллза? Ну, органиста? Или от Марстона?

– Ни слова.

– Вот и я ничегошеньки про них не знаю. До чего странно. Словно все они взяли да и сиганули разом с края света.

– Будь это Марстон – так я бы и бровью не повел. Наглец меня однажды проигнорировал: прошел мимо – и сделал вид, что в упор меня не видит. Ты разве не знал? Так что прыгни Марстон с края света – я только порадуюсь. Хотя что до Тиммонза – тут я полностью с тобой согласен: на редкость славный парень.

– О да. Должен признаться, я и сам ни строчки не черкнул Тиммонзу, так что, наверное, у него нет ни мотивов, ни желания переписываться. Возможно, этим и объясняется его молчание. Да и прочим я не писал. А ты, кстати, с Тиммонзом не связывался ли?

– Ни разу.

– А с Хауэллзом? Или с Массингбердом?

Сквайр вновь отрицательно покачал головой. Бывшие колледжеры переглянулись.

– Хм-м… – протянул Оливер. – Стало быть, ни у кого из наших приятелей нет никаких причин писать в Далройд,так?

– Равно как и в Бакет-Корт, как я понимаю.

– Хм-м…

Последовала исполненная задумчивости пауза.

– Мы тут и впрямь почитай что отрезаны от внешнего мира, мистер Лэнгли, невзирая на каретный тракт, – промолвила мисс Моубрей, изо всех сил стараясь не рассмеяться над нежданным открытием джентльменов. – Шильстон-Апкот – совсем крохотная деревушка в весьма обширном графстве. Почти у всех, кто проезжает этим путем, дела в иных краях. Но, сдается мне, кузена это вполне устраивает: он привык жить затворником. Ему нравится думать, будто он тут как на необитаемом острове – оторван от цивилизации и от жизни.

– А как насчет вас, кузина? – парировал Марк. – Ведь и вы тоже находитесь на том самом необитаемом острове, не так ли? Равно как и все жители деревни. Что до меня, мне на нем чертовски комфортно, о чем с гордостью сообщаю. Спрашивается, где еще мне и жить, как не в Далройде?

– Вот мистер Лэнгли, пожалуй, смотрит на вещи правильнее вас. Он считает, что после тягот городской жизни нагорья дарят исцеление и покой, хотя порою чуточку и устрашают. Ему отрадно находиться здесь, среди наших живописных холмов, долин и сосновых лесов. Вороний Край – что за бессчетные скопища людей! Какое движение, сколько шуму, сколько суеты! А ведь Солтхед вовсе не держит монополию на туман; в Вороньем Крае туманы такие же и даже погуще, не правда ли, мистер Лэнгли? У местечка вроде Шильстон-Апкота немало вполне осязаемых преимуществ: преимуществ, что зачастую представляются более очевидными, если посмотреть со стороны.

– Не далее как сегодня Марк задал мне вопрос: зачем человеку здравомыслящему сюда перебираться. Кстати, о ваших новых соседях, – промолвил Оливер.

– О да, загадочный они народ, – улыбнулась мисс Моубрей. – Сам особняк, как вы знаете, мистер Лэнгли, давно сдается внаем. Собственно говоря, там уже много лет никто не жил. Последние жильцы – семейство Давиджей, верно, тетя? – там не задержались.

– Полагаю, сейчас дом в ужасном состоянии, – промолвила миссис Филдинг. – Скайлингден, стало быть. Даже само название звучит печально и дико… во всяком случае, мне всегда так казалось.

– Напротив, тетя, по-моему, очень звучное и изящное название. Словно перезвон льдинок в горном ручье… ведь усадьба как раз и стоит среди гор, а вокруг, точно облако, сомкнулся густой лес.

– Какова история усадьбы? – полюбопытствовал Оливер. В его больших, ясных глазах светился живой интерес. – Особнякам вроде Скайлингдена без истории никак нельзя. В таких всегда что-нибудь да происходит.

– О, история не из приятных, – отвечала мисс Моубрей. – Нескончаемая череда несчастий и необъяснимых утрат, замалчиваемых трагедий и ревниво хранимых тайн. Если и есть на земле место, озаренное, так сказать, несчастливой звездой, так, сдается мне, это как раз Скайлингден. Однако истинная романтика как раз и кроется во всем том, чего мы никогда не узнаем доподлинно и о чем строим бесконечные догадки. А такого рода секретами Скайлингден набит доверху, как я могу судить по жалким обрывкам сведений. Но остерегитесь, мистер Лэнгли: среди обитателей Шильстон-Апкота прошлое Скайлингдена – тема не слишком-то популярная. О да, посплетничать о новых жильцах – это они за милую душу; что может быть естественнее? Что же до событий, возможно, происшедших под сенью Скайлингдена в минувшие годы, здесь поселяне изливать душу отнюдь не склонны. Едва почуют, куда вы клоните, – замкнутся в себе, что моллюски; во всяком случае, большинство. Да я и сама мало что знаю сверх этого, честное слово; я ведь не всю жизнь здесь прожила. Наверняка Марк сможет порассказать вам куда больше меня.

– По-моему, вы превосходно изложили самую суть, – отозвался сквайр.

– Все словно языки прикусили. Отчего бы это, тетя, как вы думаете?

Миссис Филдинг посерела, побледнела, побелела – и опустила взгляд на тарелку.

– Все именно так, как ты говоришь, милочка, – ответствовала она, подкрепившись несколькими глотками чая. – Цепочка досадных происшествий – полагаю, их следовало бы назвать несчастливыми случайностями – снискала дому определенную репутацию.

– Вот и с Марком точно та же история, – обронила девушка, не сводя глаз с кузена.

– Эта шутка, девочка моя, дорого вам обойдется! – воскликнул изрядно уязвленный сквайр.

После того разговор перешел на предметы менее серьезные. Под конец компания разошлась, и джентльмены отправились в бильярдную сыграть партию-другую. Сняв сюртуки и засучив рукава, они час или два самозабвенно гоняли шары, то и дело перекидываясь дружескими шутками или комментируя ловкий (либо, напротив, неудачный) удар. Но вот Оливер, только что загнав в лузу свой собственный шар и проиграв тем самым в пирамиде, завел речь о тупорылых медведях.

– В Вороньем Крае ничего подобного нет, – промолвил он, – ну, если не считать нескольких медведей в «Странных странностях» – это зоосад тамошний на скале. Наши мишки не бегают по городу на свободе, как у вас тут, среди гор! Взять хоть тот недавний случай, когда одна такая зверюга устроила кавардак в саду викария… должен признать, что меня, городского жителя, это весьма тревожит! Надеюсь, саблезубые коты у вас по улицам не рыщут?

– Случается порою, – отозвался Марк: воплощенное чистосердечие! – Но обычно медведи их отпугивают.

Этот ответ не слишком-то успокоил мистера Лэнгли, который немало всего наслушался о тупорылых медведях и их повадках и вовсе не желал проверять на трезвую голову все, о чем шла речь во хмелю.

– Да, кстати, – промолвил Марк, натирая мелом кончик кия, – завтра у нас будет возможность изучить этот вопрос в подробностях.

– Какой еще вопрос?

– Да вопрос насчет тупорылого мишки – старины Косолапа. Нет-нет, не удивляйся. И сегодня ты из меня больше ни слова не вытянешь. Просто доверься мне, друг Нолл, другого выхода у тебя все равно нет!

И напрасно Оливер снова и снова взывал к своему хозяину.

– Стало быть, объяснения мне дожидаться до завтрашнего утра?

– Именно. А теперь гляди-ка – красный шар в нижнюю угловую лузу!

Удар; щелчок; красный шар взвился над столом, отскочил от борта и со стуком приземлился к ногам Оливера.

– Ха! – воскликнул до крайности изумленный Марк, сминая в зубах сигару. – Кто бы подумал?..

– От души надеюсь, что это – не предзнаменование завтрашнего приключения! – ответствовал Оливер.

<p>Глава 4</p> <p>«ВЫ НАШУ ДЕВОЧКУ НЕ ВИДЕЛИ?»</p>

Утро выдалось бледным и унылым – из тех, когда просыпаться особенно не хочется. Поднимаясь, Оливер видел сквозь створные окна одетые туманным сумраком деревья, ветки которых то и дело подрагивали под дыханием ветра. Поглядев в направлении Одинокого озера и деревни, он не различил ничего, кроме разреженной дымки, клубящейся в саду и над наезженным трактом. Для летнего утра подмораживало как-то слишком сильно, хотя, возможно, для таких высот это в порядке вещей. Для таких высот!.. Сонный Оливер вынужден был напомнить себе, что долго такая погода не продлится; что он сейчас – не на затянутом туманом побережье, но высоко в горах, за Талботскими пиками, где белесая утренняя дымка частенько сменяется ярким солнцем, а не изводит местных жителей с восхода и до заката.

Скромно позавтракав пшеничными лепешками, свежими яйцами, подрумяненными гренками и листвянниковым джемом, сквайр Далройдский и его городской гость с корзинкой снеди в руках прошли через крытую галерею, мимо сада и по подъездной аллее к каретному тракту. Ликующий Забавник мчался за ними по пятам. На той стороне тракта выложенная из камней дорожка спускалась к самому берегу, к дощатому причалу, уходящему прямо в воду. В конце причала стоял пришвартованный шлюп – паруса обвисли, кормовые шкоты прикрывал просмоленный брезент.

По пути малыш Забавник находил себе немало развлечений: резвился в кустарнике вдоль дорожки и заливисто тявкал, наслаждаясь свободой и бодрящим утренним воздухом. Пару раз сам Марк – вылитый капитан в своей синей куртке с перламутровыми пуговицами, в полотняных брюках, в хлопчатобумажном шарфе и непромокаемой шапочке – прыгал в кусты и бросался в погоню за псом, а терьер, себя не помня от радости, кругами носился вокруг хозяина. Забавник резко менял направление, тормозил, плюхался на задние лапы, высунув язык, и выразительно глядел на сквайра, умоляя продолжить забаву. И хозяин, и пес просто-таки умирали со смеху; Марк, со всей очевидностью, наслаждался веселой возней едва ли не больше Забавника. Оливер все это видел – и брал про себя на заметку; в этой азартной детской игре он отчасти узнавал мистера Марка Тренча, каким тот был в лучшие времена, в пору студенчества. Минувшие годы легли на плечи Марка тяжким бременем, в этом сомневаться не приходилось; хотя что стало следствием внешних обстоятельств, а что шло изнутри, Оливер понятия не имел.

– Послушай-ка, Нолл, будь другом, скатай вон тот брезент и сложи его внизу, а я пока закреплю руль, – распорядился сквайр. – Нынче утром над озером ветерок поднялся. Первое время он нам будет очень кстати.

– А куда мы собрались? – с вполне объяснимым любопытством осведомился Оливер, исполняя поручение.

– На Одинокое озеро.

– Это-то как раз очевидно. Но при чем тут старина Косолап? Неужто ваш медведь взял за привычку принимать ванны в темных водах?

– Да с тобой нынче утром никакого сладу нет, Нолл! – лениво рассмеялся Марк. – Изволь-ка вспомнить: я просил тебя мне довериться. Честное слово, я отлично знаю, что делаю.

– Плохо нам обоим придется, если не так. Ну ладно, признаю, в последнее время я и впрямь засиделся в четырех стенах за пропыленным Силлой и все такое, невзирая на наши с тобою несколько верховых прогулок по Клюквенным угодьям. Поплавать по озеру мне будет куда как полезно; хотя, если честно, я бы предпочел гоночную восьмерку, набитую студентами, и чтобы все налегали на весла, а рулевой отсчитывал гребки – раз-два, раз-два! Снова ощутить в руках полированное дерево каштана! Сколько сразу нахлынуло воспоминаний: гребные гонки по реке Солт, состязания в конце пасхального триместра!..

– Ну, за парные весла мы еще возьмемся – если на середине пути заштилеем. А такое вполне возможно: здешние горные ветра весьма переменчивы. Того и гляди улягутся, словно их и не было. Вот почему нужно ловить шанс. Давай, Нолл, подними-ка гафельный грот, ты у нас парень крепкий, а я поставлю кливер.

Друзья рьяно готовили шлюп к отплытию, а любопытный Забавник тыкался мордой туда-сюда, словно инспектируя качество работы (посредством холодного носа) и проверяя, не требуется ли какая-нибудь материальная помощь (посредством мокрого языка). Оливер, однако, интерпретировал происходящее несколько иначе: как требование снова поиграть в салочки и как проверку на предмет доступности определенных видов съестного. В плетеной корзинке джентльменов покоились кувшины с горячим чаем и кофе, сандвичи, кусок сыра, пирог с гусятиной и еще всяческая снедь для подкрепления сил в путешествии; об этом Оливер знал доподлинно, поскольку сам помогал мистеру Смидерзу и кухарке собирать яства в дорогу. Представьте же его изумление при виде предмета, что словно сам собою возник в руке у сквайра, – предметом сим оказалась холодная отбивная, волшебным образом извлеченная из потаенного уголка корзинки. Встрепенувшись, Забавник поймал сокровище зубами, умчавшись на переднюю палубу, уселся, сжимая кус в лапах, и на какое-то время удовольствовался тем, что наблюдал за подготовительной работой со стороны, вместо того чтобы контролировать процесс лично.

Вскорости после обнаружения отбивной – Марк и его новообретенный старший помощник уже собирались поднять паруса – с палубы донеслось негромкое угрожающее ворчание. Обернувшись как по команде, Марк и Оливер увидели две фигуры, пробирающиеся вдоль кромки воды. Джентльмен и леди, оба в летах и оба – одеты в черное, выглядели весьма уныло; белый воротничок джентльмена выдавал в нем священника. Оба обшаривали глазами озерный берег, и каменистые склоны, и заросли кустарников, а не то скользили взглядом по черной воде и галечному пляжу, словно ища чего-то. Ни словом не перекинувшись друг с другом, они молча брели вперед, пока не остановились в нескольких шагах от причала.

– Утро доброе! – воскликнул Оливер, в знак приветствия прикасаясь пальцем к широким полям фетровой шляпы. А затем обернулся к другу, всем своим видом говоря: поясни, кто такие, или хотя бы представь нас! Однако сквайр лишь взирал на чужаков с неодолимым любопытством, из чего Оливер заключил, что люди эти Марку незнакомы.

Поскольку никакого ответа на приветствие не последовало, Оливер, решив, что его, должно быть, не услышали – возможно, престарелая чета туговата на ухо, – проворно спрыгнул со шлюпа и сошел на берег – поздороваться с вновь пришедшими с расстояния более близкого и спросить, не нужна ли им помощь.

Завидев Оливера, старики обернулись к нему; в увядших, измученных, одряхлевших лицах читались тревога и озабоченность.

– Вы нашу Эдит не видели? Нашу девочку? – дребезжащим голосом осведомился священник.

Оливер озадаченно нахмурился; мистер Тренч подозрительно наблюдал с кормы.

Забавник снова зарычал – и захлебнулся лаем.

– Вашу девочку? – переспросил Оливер. – Вы про кого спрашиваете?

Ответа не последовало; старики лишь смотрели неотрывно на собеседника, и в их нездешнем, скорбном взгляде читалось не меньшее недоумение, чем в лице самого Оливера.

«Девочку»? Этим людям было слишком много лет, чтобы речь шла о малолетней дочери. Оливер вновь оглянулся на Марка, словно спрашивая совета, потом взор его скользнул по Забавнику, и молодого человека осенило.

– Вашу девочку? – повторил он, вновь оборачиваясь к старикам. – Это вы про собаку, да? Вы собаку потеряли?

И снова старики не ответили, но перевели взгляд на шлюп, и священник тем же самым дребезжащим голосом осведомился, не видел ли он (на сей раз Марк) их Эдит, не видел ли их девочку? Сквайр покачал головой, и почтенная пара, разом утратив всякий интерес к шлюпу, вновь неспешно и целеустремленно побрела вдоль озера.

– Это ведь явно не викарий – не этот ваш мистер Скаттергуд? – осведомился Оливер, возвращаясь к другу.

– Нет, конечно.

– Тогда кто они? Может, постояльцы из «Герба»?

– Вероятно.

– Наверное, собаку потеряли. Сбежала куда-нибудь.

– Чертовски странно, – пробормотал про себя сквайр, не сводя глаз с того места, где престарелая чета уже почти растворилась в сумерках. И, будто откликаясь на чувства хозяина, Забавник снова зарычал.

Джентльмены рьяно взялись за работу и в должный срок отдали швартовы, оттолкнулись от причала и приступили к постановке парусов. Марк бросился на переднюю палубу и взялся за кливер, а Забавник удрал к кормовым шкотам вместе с Оливером, которому поручили румпель. Кливер поймал ветер, и шлюп развернулся носом в открытое озеро; паруса наполнились, шлюп вдохнул полной грудью и ожил. Марк выпустил кливер и выбрал снасти. Паруса заплескались, затрепетали, наполнились снова, заглотав еще воздуха, и повлекли шлюп вперед по широкой и темной водной глади.

Капитану и старшему помощнику понадобилось некоторое время на то, чтобы войти в нужный ритм, вывести корабль на прямой курс и выровнять крен. Озеро было спокойным, лишь местами на поверхности играла рябь и плескали небольшие волны. По правому борту они различали очертания проплывающего мимо Шильстон-Апкота, лавок и домиков вдоль Нижней улицы и шпиля церкви Святой Люсии. Выше по склону холма сквозь одетый туманом лес проглядывали «Герб» и коттеджи верхнего Шильстон-Апкота.

Шлюп взял курс на юго-запад, мимо городишки и через бухту, а затем, накренившись на левый борт, обогнул величественный изгиб мыса, на вершине которого раскинулся Скайлингденский лес и стояла усадьба. Плеск и шум воды, корабль, гонимый ветром и взрывающий носом тучи брызг, – все радовало, все бодрило Оливера: он стоял за румпелем, а Забавник лежал у его ног. Воздух был прохладен и свеж, волны перекатывались и играли у борта, воскрешая в душе новые надежды.

Глядя вниз на воду, Оливер не мог не отметить, что вода эта кажется черной как смоль и густой как сироп, и поделился своей мыслью с капитаном.

– Это потому, что здесь нет дна, – ответствовал Марк.

– Что?!

– Во всяком случае, достать до него еще никому не удавалось. Предпринимали попытки исследовать самые глубокие места, однако всякий раз длины линя оказывалось недостаточно. До чего приятно узнать, что под самыми нашими ногами неисчислимые сажени холодной темной воды – бескрайняя, чернильно-черная бездна, темная, как Эреб[6]! Только она и отделяет нас от тварей, возможно, затаившихся в зловещих глубинах. Ха!

– В этом смысле озеро очень похоже на море, – отозвался Оливер. – Но ручаюсь, в нем не водится ничего более зловещего, чем та восхитительная озерная форель, которой мы отдали должное вчера за ужином.

– Хой утверждает, будто Одинокое озеро оттого такое глубокое, что находится в жерле древнего вулкана, и что окрестные горы Талбот – остатки самого вулканического конуса. И на этот счет он вроде бы очень даже в себе уверен.

– Хой? Кто такой Хой?

– Один чудаковатый малый; ты с ним еще познакомишься. Дом его зовется «Пики», и беспорядок там вполне под стать характеру хозяина. Живет Хой у самого тракта, в Мрачном лесу, в нескольких милях к западу от деревни. Полностью его величают «капитан Хой», хотя где уж он там в своей жизни капитанил, никому не ведомо. Готов поспорить на пятьдесят гиней, что не в торговом флоте: воды он до дрожи боится. Хотя наездник он превосходный, и притом – наш местный хозяин гончих*. [7] Стало быть, договорились; мы заглянем к нему в гости еще до конца недели. У него всегда в запасе полным-полно забавных баек.

– Может статься, капитан Хой сумеет рассказать нам больше о твоих новых соседях, обосновавшихся на мысу.

– Не удивлюсь. Впрочем, самому мне дела нет до Скайлингдена… Ха! Нолл, глянь-ка вон туда!

Шлюп развернулся носом к южной оконечности мыса – той, что со стороны Шильстон-Апкота не видна. Туман над нею почти развеялся, но поначалу Оливеру не удалось разглядеть на густо поросших лесом склонах ровным счетом ничего примечательного. Постепенно, по мере того как глаза привыкали к волнистым, изломанным очертаниям деревьев, он приметил, что тут и там среди стволов чернеют самых разных размеров проломы и расселины.

– Пещеры? Сквайр кивнул.

– С этой стороны мыс насквозь ими изрыт. Кто, по-вашему, сэр, среди них рыщет?

Ясные глаза Оливера расширились: наконец-то он понял, что за цель преследует их сегодняшнее плавание!

– Тупорылые медведи?

– В самую точку! А теперь глянь-ка туда!

Из пещеры выбралась грузная, неповоротливая туша. Это и впрямь был медведь, и, разумеется, тупорылой разновидности, как явствовало по длинным мускулистым лапам, дугообразной спине и свирепой плоской морде. Его шерсть, некогда темно-бурая, теперь почти вся поседела. Зверь доковылял до широкого уступа перед входом в пещеру, плюхнулся на зад, потянулся, зевнул и принялся сосать лапу.

– Это тот же самый мишка, что бродил себе по городу давеча вечером?

– Да, старина Косолап, – кивнул Марк. – Он вот уже много лет живет то в пещерах, то в чаще. Подобно большинству своих собратьев, держится обособленно, этаким отшельником. Большой знаток рыбы, ягод, желудей и медоносных пчел: где корешков нароет, где плодов поест, где заплутавшую свинью или горную овцу подцепит; словом, весьма самодостаточный джентльмен – ценит одиночество, докучать себе не позволяет. Хотя надо признать и то, что для тупорылого медведя Косолап – не самый агрессивный экземпляр. Сдается мне, человеку он отродясь вреда не причинил, хотя те, кого угораздило с ним столкнуться, чего только не рассказывают. Пока Скайлингден пустовал, он на свободе разгуливал по тамошним землям и хозяйственным пристройкам; но теперь, когда при усадьбе, похоже, появился хозяин, бедняге несладко приходится. Возможно, потому он и забрел на Нижнюю улицу: чтобы хоть там не видеть и не слышать мистера Вида Уинтермарча и его домочадцев.

– На таком расстоянии зверь кажется обманчиво ручным, хотя держу пари: ежели разозлить его, рассвирепеет он не на шутку. Не хотелось бы мне ни при каких обстоятельствах столкнуться с таким чудищем – не больше, чем повстречать в Клюквенных угодьях саблезубого кота.

– В расцвете медвежьих сил и молодости Косолап был могуч и грозен, это так, но теперь изрядно повыдохся, и прежней живости в нем не осталось. В известном смысле я ему сочувствую: он символизирует собою закат целой эпохи. Как гласит пословица: «Хоть и тупорылый, а свой». И скорее всего, обосновавшись в здешних местах, он отпугивает от деревни чудищ похуже.

– И много таких мишек шастает вокруг города?

– Несколько штук наберется; хотя в общем и целом тупорылые медведи предпочитают жить в горах повыше. Они, конечно, и вниз спускаются, ежели приспичит, – рыбку половить в ручьях вокруг Одинокого озера; но в горных лесах для них дичи вполне довольно. Большинство медведей всеядны, однако похоже на то, что тупорылым мишкам требуется более обильный мясной рацион, нежели их собратьям; по крайней мере так считает Хой.

– А этот ваш капитан Хой – он что, естествознание изучал? Не иначе, как разделяет пристрастия нашего старого наставника, профессора Хамфриза из Антробуса?

– Изучает он мир или, скорее, то, что от него осталось, – отозвался Марк, вытягивая грота-шкот. – И, как я понимаю, никаких университетов не оканчивал.

– А какие еще дикие звери водятся в здешней долине? – полюбопытствовал Оливер, окидывая восхищенным взглядом обширные нагорья, спускающиеся к берегу озера.

– Стеречься надо главным образом медведей и котов. В это время года саблезубые коты деревню обычно обходят стороной; вот в холодные месяцы – дело другое. Впрочем, лишняя осторожность никогда не помешает. Ты ведь наверняка заметил, что в большинстве домов окна забраны решетками и закрываются ставнями; уверяю тебя, это отнюдь не из-за двуногих бандитов! А еще у нас есть мегатерии – наземные ленивцы; эти безмозглые создания водятся в лощинах. Есть волки: тебе, наверное, уже довелось слышать их жуткие завывания в глухой ночи. А порою, проснувшись утром, обнаруживаешь, что на росистом лугу пасется приблудившееся семейство мастодонтов. Тут, в горах, выезды мастодонтов еще в ходу, прямо как встарь; один прошел как раз перед твоим приездом. Внушительное, надо сказать, зрелище: шествующий по каретному тракту груженный доверху караван громотопов!

– А как насчет птиц? – полюбопытствовал Оливер. – Мне ночью такое приснилось! Я вообще спал плохо, урывками, сам не знаю почему, а в промежутках воображение так и разыгрывалось. Уже давно перевалило за полночь, когда мне вдруг почудилось, будто кто-то заглядывает в мое створное окно. Я сперва не понял, что это сон; я вроде бы поднялся, гляжу – на подоконнике снаружи угнездилась огромная птица. Что за птица – в темноте было не разглядеть; я видел только два круглых горящих глаза вроде совиных. А в следующий миг мне померещилось, будто это существо со мною словно соприкоснулось: нет, не в физическом смысле, ведь окно-то было закрыто. Мне почудилось, будто разум птицы каким-то образом проникает в мое сознание. И тут я проснулся – хватая ртом воздух, весь в поту. Никогда еще сон не производил на меня такого впечатления.

– Возможно, это не вполне сон, – предположил Марк. – Возможно, на твоем окне и впрямь сидел тераторн.

– А они тут водятся? – неуютно поежился Оливер.

– А как же!

В городах вроде Вороньего Края суеверные жители видели в тераторнах вестников беды: появление этой птицы – крайне дурной знак, хуже просто не придумаешь. И репутация за этими злобными хищниками закрепилась весьма скверная. Кое-кто утверждал, будто своими глазами видел, как три-четыре тераторна, сбившись в стаю, валили наземь взрослого саблезубого кота. По счастью, на побережье тераторна в небе увидишь нечасто; они терпеть не могут туманов и предпочитают прозрачный воздух горных лугов.

– По мне, так твари не из самых приятных, – признался Оливер. – Честно скажу: я лично предпочитаю дроздов и малиновок.

– Готов поспорить еще на пятьдесят гиней, что тераторны их тоже предпочитают, – криво улыбнулся Марк.

В памяти Оливера на мгновение всплыл образ тераторна: эту птицу молодой человек некогда видел в «Странных странностях»: огромное черное туловище вроде как у грифа, кармазинно-красная голова и шея, широкие крылья, зловещий острый клюв и когти, бездушный взгляд холодных глаз…

– Не красавец, нет, – пробормотал он себе под нос.

– Это ты про меня? – осведомился Марк, на мгновение отвлекшись от капитанских обязанностей.

– Как можно!

– А почему бы, собственно, и нет? Мой дражайший, без вести сгинувший папочка, помимо всего прочего, завещал мне еще и потрясающую внешность!

– По-моему, ты малость преувеличиваешь.

– Дорогой мой Нолл, я всего лишь режу правду-матку. Ты ведь признаешь, что я – отнюдь не первый красавец мира… и не первый красавец Талботшира… и, Господом клянусь, далеко не первый красавец Шильстон-Апкота!

С этими словами сквайр отвернулся и рьяно принялся укладывать снасти. Оливер, сочтя за лучшее от дальнейшей дискуссии до поры воздержаться, не говоря ни слова, вновь взялся за румпель.

К тому времени тупорылый медведь уже ушел с уступа. Скайлингденской усадьбы видно не было: она находилась по другую сторону мыса; зато на вершине взгляд различал в беспорядке разбросанные тут и там серые каменные плиты. Прежде Оливер этого всего не видел и теперь поневоле задумался, что бы это значило. Однако же пришлось ему до поры загнать любопытство в бутылку и закупорить его пробкой.

Между тем не на шутку разыгрался аппетит, так что молодой человек то и дело бросал алчные взгляды на плетеную корзинку.

– Странный он, право, этот священник, – как бы невзначай обронил Марк, глядя, как паруса наполняются свежим ветром.

– О да. Унылая чета; нельзя же так хандрить, ежели уж ты на отдыхе. Как тебе кажется, это ведь какие-нибудь приезжие?

Марк прокручивал в уме эту и другие версии, когда наконец заметил, как Оливер искоса поглядывает на корзинку. Капитан смягчился; так что путешественники причалили к берегу, встали на якорь и вытащили снедь на свет Божий.

– Повезло нам, что это не наш почтенный викарий. А то на меня он реагирует несколько болезненно. – Марк отхлебнул кофе, однако, прежде чем приступить к сандвичу, извлек из него половину содержимого и бросил лохматому песику.

– Это еще почему?

– Да он считает, я ему мало внимания уделяю. Ну, то есть не его преподобию лично, сам понимаешь, а приходу. Я ведь не только хозяин Далройда, но и держатель бенефиция Шильстон-Апкота, и член приходского самоуправления, и благотворитель, пополняющий приходскую казну, точно так же, как испокон веков поступали мои благородные и славные предки. Да, Нолл, мы здесь и впрямь холим и лелеем своих духовных пастырей. А чего ради? Да ради одной-единственной исключительной привилегии: чтобы каждое воскресное утро тебя призывали к ответу и сурово отчитывали за неподобающий образ мыслей, а потом наставляли, как смиренно молить о прощении самозваного «любящего» Бога. Так вот, скажу я тебе, что по большей части все это – сущая ахинея! Черт побери все эти моления да доктрины! Если доверчивые олухи в здешнем приходе принимают этот вздор за чистую монету, так милости просим – вот только пусть тогда сами радеют о своем священнике и его нуждах, а людей здравомыслящих от этого всего избавят!

– Похоже, во взглядах своих ты весьма тверд.

– И взгляды эти вполне рациональны; голос здравого смысла – вот что они такое; любой разумный человек это поймет. Дивлюсь я, что ты со мной не согласен.

Оливер нахмурился. Еще со времен Солтхеда он подозревал о диссидентских настроениях своего друга, но то, что он услышал, не лезло ни в какие ворота!

– Полагаю, не кто иной, как ты, в качестве держателя бенефиция рекомендовал мистера Скаттергуда на должность. Стало быть, твое доброе о нем мнение несколько переменилось.

– Равно как и его – обо мне. Вечно он лезет ко мне в карман за деньгами! Почему бы этому ханже Тому Доггеру не вмешаться? – протянул Марк лениво и вызывающе. – Вечно он сует свой нос в дела приходского управления! Вот он-то вполне себе богат, держу пари, хотя на каждом шагу жалуется на нищету. Покажите мне поверенного, который сетует на бедность, и я покажу вам бессовестного лгуна– ipso facto. [8]

– А расскажи-ка мне подробнее про вашего мистера Доггера, – попросил Оливер.

<p>Глава 5</p> <p>ЗЕЛЕНЫЙ ЧАЙ</p>

Мистер Томас Доггер как деревенский поверенный преклонял ухо к любому деревенскому слуху. А может быть, всей деревне уши драл и всякого отправлял, как говорится, за ушко да на солнышко – это вопрос спорный. Довольно и того, что как поверенный и единственный светоч юриспруденции на много одетых тьмою миль вокруг он избрал своей профессией право, а в Шильстон-Апкоте право в себе воплощал. В любом обществе, будь то город или деревня, жители, случается, ссорятся и вздорят из-за сделок или недвижимости, завещаний и дополнений к таковым. В Шильстон-Апкоте все дела подобного рода неизменно стекались к мистеру Доггеру, в небольшую контору, устроенную прямо в Проспект-Коттедже, в его просторном доме; из окон со средниками, в полном согласии с названием, открывались чудеснейшие проспекты полюбоваться озером и лесом.

С профессиональной точки зрения мистер Томас Доггер являл собою затычку, что называется, в каждой бочке – причем уже давно, сменив своего предшественника и бывшего партнера, мистера Паркера Принга, по смерти этого достойного джентльмена. Мистер Доггер, уроженец Шильстон-Апкота, еще в бытность свою клерком в штате мистера Принга подавал немалые надежды; после же изрядно отличился в Клайвз-инн, самом прославленном из судебных иннов[9] Фишмута. Пройдя курс обучения, он получил право адвокатской практики и, будучи внесен в почетные списки стряпчих консульского суда и атторнеев общего права, вновь воссоединился со своим благодетелем мистером Прингом в качестве младшего компаньона и в конце концов унаследовал его практику.

По природе человек почтенный и скромный, мистер Доггер был не из тех, кто повсюду трубит о своих достоинствах или исключительной образованности; тем не менее так или иначе всякий раз, когда об этом заходила речь (а отчего-то заходила она довольно часто), мистер Доггер делал все, чтобы успокоить и ободрить своих слушателей, уверяя их со снисходительной улыбкой, что заслуга-то, собственно говоря, невеликая – пробиться в блестящие ряды знаменитого Клайвз-инн в Фишмуте; нет-нет, сущие пустяки, даже удивляться нечему; если уж никчемному провинциалишке Тому Доггеру такое удалось, так, значит, тут любой бы справился. Только не считайте, что Том Доггер (он очень любил говорить о себе в третьем лице) в чем-то выше прочих, или умнее прочих, или лучше; он точно тот же никчемный провинциалишка, каким и был всегда, совершенно тот же, безо всякого городского лоску, так что давайте больше не будем об этом – нет-нет, по крайней мере выждем минутку-другую.

Мистер Томас Доггер, как я уже упомянул, устроил юридическую контору прямо в своем коттедже с чудесным видом на озеро и лес («Очаровательный домик, – говаривал он, – любой джентльмен в таком будет рад шляпу повесить»). Под тем же кровом жила его уютная молчунья-жена, которую все называли просто-напросто «миссис Доггер»: маленькая, толстенькая, совершенно невыразительная в том, что касается и лица, и одежды, и, по признанию ее же собственного супруга, абсолютно бесхарактерная. Носила она простенькие полотняные платья, старомодные чепчики и серые хлопчатобумажные шали – все жуть какое безвкусное. С мужними пожеланиями она смирялась без единого слова жалобы, преклоняясь перед его общепризнанной компетентностью в вопросах домашних, финансовых и философских. Никто из соседей толком ее не знал, ибо, если не считать воскресной службы, она редко показывалась за пределами ограды Проспект-Коттеджа, учитывая ее многочисленные обязанности. Пока мистер Доггер занимался юриспруденцией в конторе в одной части дома, в другой части дома миссис Доггер занималась хозяйством. Однако в то время как мистер Доггер был волен покидать контору в любое время дня и ночи (что зачастую и проделывал), у миссис Доггер возможностей отлучиться из дому почти не было.

А еще состоял при мистере Доггере слуга, что-то вроде управляющего, который помогал хозяину и его жене вести дом: долговязый, худой, рассудительный парень по имени Ларком. Волосы его, желтые и жесткие, посередине поделенные на пробор, свисали по обе стороны, точно лохмы швабры. Прибавьте к этому высокий иссохший лоб, торжественно-серьезный взгляд, нос, пожалуй, чуть крупнее, чем хотелось бы, и узкие сжатые губы. Манеры парня отличались той же сдержанной сжатостью и торжественной серьезностью, как и внешность. Свои обязанности в Проспект-Коттедже он исполнял ревностно и на совесть, хотя преданность его мистеру Доггеру не была такой пылкой, как следовало бы ожидать, в силу некоторого несоответствия темпераментов хозяина и слуги. В результате Ларком изыскивал средства и способы оказаться по возможности в распоряжении миссис Доггер, с которой жил не только под одним кровом, но и под единовластным владычеством господина и хозяина сего крова.

В силу постоянного общения помянутый Ларком отчасти перенял у своего нанимателя – неосознанно, конечно! – манеру держаться и прямоту. Скажем, видя, сколь высоким уважением пользуется поверенный в глазах большинства соседей, Ларком, естественно, полагал, что в качестве челядинца персоны столь влиятельной имеет право на такое же уважение со стороны слуг помянутых соседей. Подобная фантазия, разумеется, существовала лишь в собственном его мозгу, ибо в Шильстон-Апкоте Ларком пользовался репутацией в лучшем случае незавидной, и вокруг очага и дубовой стойки косточки ему перемывали со вкусом. По всем отзывам, был он педант и гордец, самодовольный брюзга, зануда и нытик, способный отравить радость всем и каждому, да в придачу еще и зазнайка надутый. Ум у него был короток – не длиннее куцых бриджей, характер вспыльчивый, а собственной внешностью он изрядно гордился, особенно треуголкой с воткнутым в нее пером (он считал, что это – последний писк моды), и формой длинных костлявых ног (столь выгодно оттеняемых яркими хлопчатобумажными чулками), и прочими чудачествами, причем все они несказанно забавляли поселян.

Сам мистер Томас Доггер в Шильстон-Апкоте появлялся нередко. Зачастую, чтобы проветриться и выбросить из головы всяческий юридический мусор вроде исковых заявлений, проектов обвинительного акта, активов и имущественных прав, он отправлялся прогуляться по городу и, радея о сладкозвучии законнического голоса, заглядывал промочить горло в «Деревенский герб» и другие места, где не вовсе не известны сидр, бренди и пиво с хвойным экстрактом. В собрании местных жителей, многие из которых когда-то числились среди его клиентов и, следовательно, приносили немалый доход, мистер Доггер слыл ревностным поборником равноправия. Он был воплощенная справедливость и зачастую убеждал своих сотрапезников в том, что правы-то они, а никчемный провинциалишка Том Доггер наверняка ошибается, при этом давая понять всем и каждому, что справедливо как раз обратное. Он ревностно защищал церковь, почитая себя наперсником молодого викария и его не менее молодой супруги, и о нескольких пустячных дарах в пользу прихода упоминал разве что вскользь, да и то редко (хотя, конечно же, позаботился о том, чтобы весь приход о них знал). Всякий раз, встречая на Нижней улице дитя, мистер Доггер останавливался и отпускал комплимент-другой родителям, хваля многообещающие задатки, уже различимые в юном птенчике, и в то же время умудряясь заронить в сознание отца и матери некоторые опасения насчет того, должно ли, и следует ли, и подобает ли развивать в отпрыске то или иное качество. Ибо в конце-то концов мистер Доггер был профессионалом, воплощением респектабельности, продуктом прославленного Клайвз-инн и, следовательно, знал, о чем говорит; и ежели бы его, никчемного провинциалишку Тома Доггера, и миссис Доггер Провидение благословило собственным чадом, мистер Доггер «бился об заклад», что его дитя сему многообещающему отпрыску в подметки не годилось бы. Затем он испускал глубокий вздох и задумчиво склонял голову, в то время как родители принимались бурно ему сочувствовать, ибо волею Господней союз мистера Доггера и миссис Доггер оставался бесплоден. После чего поверенный чинно уходил, оставляя маменьку с папенькой размышлять о недостатках дитяти, что еще несколько минут назад было воплощением совершенства.

Что до внешности и фигуры мистера Доггера, роста он был выше среднего, прям как палка и наделен недюжинною силой. В выправке его ощущалась перпендикулярность прямо-таки военная, хотя в армии он вовеки не служил. Такой осанкой, смиренно замечал он, судьба наградила его еще в юности, и с тех пор он всячески культивировал это свойство, обучаясь в Фишмуте; ведь Фишмут – центр политики и юриспруденции, а в обеих этих сферах прямая, несгибаемая, крепкая военная стать куда как уместна. Вот так мистер Доггер доверительно делился с собеседниками своими маленькими секретами, рассказывая, как непрестанно занимался самоусовершенствованием, просто-таки рук не покладая; и что слушателям его такое тоже под силу, захоти они только, – ведь смог же чего-то добиться никчемный провинциалишка Том Доггер!

Не менее примечательной составляющей мистера Доггера было его лицо, в общем и целом округлое, особенно в области лба, с солидным подбородком и длинным острым носом; ни усы, ни борода, ни бакенбарды не закрывали его от посторонних взглядов. Глаза его, вследствие долгой юридической шлифовки, были блестящими и глянцевыми и каким-то непостижимым образом подмечали отдельные подробности и явления, вроде бы даже их и не видя. Волосы, по-прежнему густые, почти полностью поседели и крупными волнами накатывали и рассыпались по берегам шеи и воротника.

Помимо слуги и управляющего в одном лице, мистер Доггер держал в услужении кухарку, особу по имени Симпкинс – ее мистер Доггер взял в дом по доброте душевной, доверив ей великую привилегию кормить всю его семью, в обмен на которую денег не платил, зато уж и не стал возбуждать против нее дело о мелкой краже на выездной сессии суда присяжных. На сие справедливое соглашение миссис Симпкинс сей же миг согласилась; хотя при ближайшем рассмотрении ситуации выяснилось, что миссис Доггер вменено в обязанность супругом и повелителем первой пробовать снедь, сготовленную миссис Симпкинс – от яичницы и пирогов с олениной до сливового пудинга и силлабаба[10], – прежде чем помянутая снедь будет употреблена мистером Доггером. Весьма разумная предосторожность, спешил объявить поверенный, учитывая возмутительное падение нравов по всему графству, – что за разительный контраст с золотыми днями его молодости! Отчасти в этом, конечно же, виновато заблудшее духовенство – священники предались лености и пренебрегают своим долгом ради презренной наживы; этим мнением мистер Доггер не стеснялся делиться с преподобным Скаттергудом, что, конечно же, входило в его прямые обязанности как благотворителя прихода и каковое мнение викарию полагалось восприять в том же духе, в каком оно высказывалось.

Невзирая на присутствие на кухне Проспект-Коттеджа миссис Симпкинс, одну из составляющих меню поверенного готовила миссис Доггер собственноручно, дважды в день и с незапамятных времен. А именно заваривала некую разновидность зеленого чая, весьма мистером Доггером любимую, и состав сей смеси ведом был только миссис Доггер и никому другому. Предполагалось, что сей зеленый чай хорош для глаз (помогает углядеть легкую добычу), для кровообращения (упрощает поимку оной) и умственной деятельности (позволяет не запутаться в ведении счетов); а для поверенных во всем мире все это – общепризнанные преимущества.

Была в Шильстон-Апкоте пара-тройка умников, подозревавших, что заурядный провинциалишка Том Доггер вовсе не таков, каким кажется на первый взгляд; что на самом деле он – пронырливый пройдоха, мастер многочисленных уловок, и общается он с соседями только того ради, чтобы разжиться нужными ему сведениями, или подцепить клиента-другого, или пустить простакам пыль в глаза. Все это, конечно же, говорилось мистеру Доггеру не в лицо, но скорее фалдам его сюртука; и даже тогда – сдержанным шепотом, поскольку в отношении сего поверенного всегда подозревали, что глаза и уши у него не только в голове, но и на фалдах.

Словом, вот вам мистер Томас Доггер, респектабельный джентльмен, скромный практикующий юрист, примерный супруг, великодушный работодатель и верный приверженец церкви и ее доктрин.

Однажды ночью, вскорости после приезда в Скайлингден новых жильцов, мистеру Доггеру, точно так же, как мистеру Оливеру Лэнгли в предыдущей главе, привиделся странный сон. Поверенный лежал себе в постели, уже задремывая, как вдруг услышал что-то похожее на легкий шорох. Приподняв голову – тяжелый объект, что и говорить, учитывая, сколько познаний в ней содержалось, – он посмотрел в нужном направлении и увидел, что у открытого створного окна в лунном свете темнеет силуэт. Что это за существо, поверенному удалось рассмотреть далеко не сразу. Что-то вроде маленького человечка; взгромоздившись на каменный подоконник, чужак прижимался лицом к железным прутьям решетки.

Взломщик? В Проспект-Коттедже? Но каким образом он рассчитывает протиснуться внутрь сквозь решетку?

Не на шутку встревожившись, мистер Доггер уселся на постели и поискал тапочки. В этот самый миг темное существо словно бы прыснуло – и заговорило с хозяином. И что же за поток зловещих мыслей затопил сонное сознание мистера Доггера! Эти мысли не давали о себе знать вот уже многие годы, но, подобно погребенным в земле детритам, мирно покоились на дне реки его памяти. Тем не менее, пробудившись ото сна, хотя он и помнил темную фигуру в окне, поверенный так и не смог воскресить в уме все то, что ему говорилось и от чего в душе его царит такое смятение; однако холодная дрожь, точно предчувствие рока, снова и снова сотрясала все его существо. Глянув на темную фигуру напоследок, поверенный вроде бы разглядел, что это не человек, а нечто вроде птицы, сродни крупной сове; запомнились ему только два горящих в темноте зеленых глаза.

Проснулся мистер Доггер, дрожа всем телом; но быстро пришел в себя, вспомнив о скромном достоинстве своего призвания. И, вновь ощутив бремя законоведческих обязанностей, решил, что весьма непрофессионально это – разволноваться из-за такой никчемной, неуместной, бесплотной субстанции, как сон.

Тем же утром, усаживаясь завтракать, мистер Доггер узрел перед собою на столе две чашки с зеленым чаем, поставленные рядышком, – одна для него самого, вторая – для миссис Доггер; в точности так же, как в любой другой день. Однако на сей раз данный конкретный прибор и в данный конкретный момент вдруг напомнил ему не столько чашки, сколько пару горящих в ночи зеленых глаз.

И мистер Доггер, вскочив с места, бросился вон из комнаты и скрылся в юридической конторе, оставив завтрак нетронутым.

<p>Глава 6</p> <p>ВСТРЕЧА В ЧАЩЕ</p>

– Ларком, – промолвил мистер Доггер, поднимаясь с кресла несколькими часами позже.

– Сэр, – кивнул слуга и управляющий, являясь в юридическую контору из коридора на зов своего хозяина.

– Я отправляюсь в Скайлингден. Давно, давно пора навестить новых жильцов усадьбы. Ну, то есть этого мистера Бида Уинтермарча, et uxor, et filia.[11] По чести говоря, я слегка удивлен, что сей джентльмен до сих пор не обратился ко мне за профессиональной консультацией и не попросил о какой-либо услуге. Наверняка Том Доггер мог бы оказать ему посильную помощь в проблемах юридического свойства. Не исключено, конечно, что у него есть собственный поверенный – где-нибудь в городе. О, я совершенно уверен, что приехал он из города; из Вороньего Края, надо думать. Иначе и быть не может. Ну так мало тут будет проку от городских советчиков! А кто-нибудь ему всенепременно понадобится – профессионал из местных, способный порадеть о его талботширских интересах. Интересами клиента, Ларком, пренебрегать ни в коем случае нельзя. А как может адвокат из Вороньего Края заботиться об интересах клиента здесь, в графстве, за много миль от города? Впрочем, саму семью скорее всего винить не в чем – мистера Вида Уинтермарча, et uxor, et filia ; где уж человеку несведущему разбираться в материях столь тонких? Надо мне изучить ситуацию и самому оценить, что они за люди такие. А то я столько всего наслушался, Ларком… словом, много чего наслушался.

– Сэр, – повторил Ларком, кивая желтоволосой головой.

– А в мое отсутствие, прошу тебя, воспользуйся возможностью поразмыслить о своих недостатках, стряхни с себя вялость и апатию – в последнее время они дают о себе знать все отчетливее, – скажи себе: «Рачение и пунктуальность!» Поэнергичнее, друг мой, поэнергичнее! Том Доггер далек от того, чтобы придираться к ближнему своему, менее всего – к подчиненному, но, право же, лишняя толика усердия тебе не помешала бы, тем паче в пределах и границах обязанностей, имеющих отношение к миссис Доггер. Вот, например, серебряный чайный сервиз в состоянии просто вопиющем. Изволь принять меры. Надо привести в порядок фаянс, медную фурнитуру начистить. В гостиной, между прочим, наблюдается деревянная обшивка. А также часы с боем, что упорно отбивают час через интервалы по собственному своему разумению. Опять же, колокольчик у меня над кроватью. Мой серебряный чернильный прибор (вот он) и замок в двери у тебя за спиною; ключ в скважине с трудом проворачивается. А на черной лестнице ступенька сломана; скрипит целую вечность, того и гляди совсем провалится. И только не говори, что ничего не замечал; уж если Том Доггер углядел непорядок, так, значит, любой на его месте углядел бы.

– Сэр, – ответствовал Ларком, внешне – сдержанный и торжественно-серьезный, как всегда, но про себя глубоко задетый несправедливыми поклепами. Слова упрека ранили его слух и уязвили в самое сердце. Увы, не в первый раз оговорили его и опорочили! Стоило всякий день исполнять свои обязанности ревностно и на совесть!

– Все вышеперечисленное требует внимания самого пристального – причем требует давно, не умолчу о том. Кроме того, найдется еще с сотню прочих недочетов, коими необходимо заняться, я уверен, миссис Доггер не преминет на них указать. Позаботьтесь, однако ж, и о том, чтобы в процессе не транжирить средств на услуги ремесленников без крайней на то необходимости. Помните, Ларком: все мы здесь чтим бережливость и умеренность. Сельская юридическая практика кормит плохо, а Проспект-Коттедж не из золота сделан и даже не из пряничного теста. Мотовство и расточительность – это не для нас. Лишь законченный эгоист сжигает дом, чтобы выкурить мышей.

И, будь так добр, попытайся вести себя с большим достоинством. Ты занимаешь положение не из низких, и платью твоему должно отражать его словно в зеркале. Ручаюсь, тебе доводилось слышать пословицу: «По одежке встречают». Мы решительно настаиваем, чтобы всегда и везде ты придерживался неких общепринятых принципов моды. Том Доггер никак не может допустить, чтобы его слуга разгуливал по деревне в шапочках с перьями и кричаще ярких чулках, точно деревенщина какая-нибудь. Видишь ли, Ларком, я много о чем наслышан, много о чем; да и своими глазами видел, как ты по окончании трудового дня, красуясь и так, и этак, дефилируешь по Нижней улице до самого ее конца. Должен сказать, на конторе и практике это сказывается не лучшим образом.

– Сэр. – Ларком сохраняет внешнее спокойствие, но внутри у него все кипит от новых выпадов в адрес его персоны.

– И будь так добр, пока делом занимаешься, попытайся заодно обогатить свой словарь. Для слуги поверенного запас слов у тебя довольно скуден. Возможно, скарбом мы тут и обделены, Ларком, но не образованностью, нет! Том Доггер далек от того, чтобы придираться к манерам ближнего своего, тем паче нижестоящего ближнего, однако в качестве приложения к этой конторе и этой практике ты являешься моим представителем в делах личных и профессиональных. Право, надо бы тебе выучиться изъясняться более членораздельно.

– Сей же миг, сэр, – ответствовал Ларком, продемонстрировав тем самым значительное расширение словаря.

Поверенный надел шляпу, облекся в нарядный орехового цвета сюртук и вышел в дверь, туда, где дожидались рессорная двуколка и лошадь, чтобы отвезти его к усадьбе. Худощавый слуга и управляющий проводил хозяина глазами. Когда же колеса двуколки стремительно завращались, унося седока прочь, не закрутились ли в голове у Ларкома колесики иного рода? Внешне ничто этого не выдавало, только торжественно-серьезный взгляд сделался острее и проницательнее, а губы поджались больше обычного (хотя если бы желтые пряди могли сами по себе скрутиться от негодования, полагаю, они бы это всенепременно проделали). Но вот слуга развернулся на каблуках и невозмутимо принялся за работу, как если бы ничего особенного не произошло. Однако же в глубине его души намертво отпечаталось недавнее унижение, претерпленное от мистера Томаса Доггера, и клейму этому не суждено было в ближайшее время изгладиться.

От Проспект-Коттеджа поверенный направил коня на дорогу к Скайлингдену, что представляла собой не более чем узкую стежку, ответвляющуюся на перекрестке чуть западнее деревни. Поднимаясь по петляющей тропе к Скайлингдену, мистер Доггер снова и снова прокручивал в уме вчерашний странный сон, немало его встревоживший. Все утро он тщился – увы, как ни стыдно признать, отвлекаясь от ревностного и энергичного исполнения адвокатских обязанностей, – все утро он тщился вспомнить слова, с которыми обращалась к нему кошмарная тварь на окне. Отчего же они так его встревожили, эти слова, взволновали настолько, что он разом проснулся в глухой ночи, а ведь за никчемным провинциалишкой Томом Доггером такого отродясь не водилось? Теперь полдень давно минул, а разгадка по-прежнему от него ускользала – хотя ощущалось в голосе, произнесшем роковые слова, нечто знакомое, нечто из прошлого, что ему, хоть убей, никак не удавалось объяснить. Пытаясь вспомнить свой сон, он совершенно извелся; и не зная, как еще восстановить провал в памяти, до поры выбросил проблему из головы и вместо того сосредоточился на цели сегодняшнего выезда.

В Скайлингдене опять поселились жильцы! Последние его обитатели покинули усадьбу много лет назад и возвратились в Эйлешир. Любопытного поверенного уязвляло то, что все его попытки расследовать дело потерпели крах, все усилия выявить нынешнего владельца Скайлингдена натолкнулись на стойкое противодействие муниципальных властей; ведь хранились же соответствующие документы в главном городе графства, и, как в любом другом уголке Талботшира и по всему миру, хранились в запечатанном виде – вплоть до того момента, как осуществлялась законная передача прав собственности! Даже внушительного юридического арсенала мистера Томаса Доггера недостало, чтобы взломать сию печать. Данная предосторожность подсказывалась соображениями конфиденциальности и обеспечивалась городским советом. Хотя, конечно же, кому принадлежит та или иная недвижимость, в большинстве случаев знали всяк и каждый, ибо в утаивании необходимости не было, однако считалось, что желающие сохранить свои интересы в тайне имеют на то полное право.

Что до Скайлингдена, здесь и впрямь было над чем поломать голову. Разумеется, усадьба принадлежала семейству Кэмплемэн; ее представители жили там довольно долго. Все изменилось лет двадцать или около того назад. Мистер Доггер знал почти доподлинно, что род этот вымер, – и даже вообразить не мог, что дело обстоит иначе. Так что вопрос, кому ныне принадлежит Скайлингден, волновал его и с личной, и с профессиональной точек зрения. Кому перешла данная недвижимость? К какому наследнику? Возможно, на усадьбу предъявили права кредиторы? Или это – выморочное имущество? Вывод напрашивался сам собою: некто, совершенно посторонний и к Кэмплемэнам отношения не имеющий, откупил поместье. Но ежели так, отчего новый собственник не вселился в особняк раньше? Может статься, в Верховный канцлерский суд подали иск? Может статься, мистер Вид Уинтермарч в самом деле является владельцем Скайлингдена, невзирая на все свидетельства обратного?

Мистер Доггер твердо вознамерился отыскать ключ к разгадке и, возможно, задать мистеру Уинтермарчу вопрос напрямую, если разговор потечет в нужном направлении. А уж соизволит ли мистер Уинтермарч ответить и если ответит, то не солжет ли, – это, разумеется, уже совсем другая проблема.

Узкая тропка взбиралась все выше и выше, по левую руку от дороги черная гладь озера отступала все дальше, а вокруг двуколки смыкались высокие сосны, ели и кедры Скайлингденского леса. Воздух чащи был удушливым и спертым. Склон сделался заметно круче; впереди замаячил резкий поворот. Мистер Доггер как раз преодолевал этот непростой участок дороги, когда вдруг неожиданно столкнулся нос к носу с еще одной запряженной конем двуколкой, что в отличие от него катилась вниз.

Едва поверенный разглядел, кто правит лошадью, лик его слегка омрачился, при том, что профессиональная личина, вроде как у слуги Ларкома, не изменилась ни на йоту. Он натянул поводья и прикоснулся пальцем к полям шляпы; джентльмен, спускающийся по склону, поступил точно так же.

– Да вы новых жильцов Скайлингдена навещали, – промолвил поверенный, не столько предполагая, сколько констатируя факт.

Второй джентльмен чопорно кивнул. Лицо его, гладкое и невыразительное, сродни бледному пергаменту, с кроткими голубыми глазами, дышало спокойной безмятежностью. Из-под шляпы выбивались жидкие пряди седых волос; все остальное скрывал темно-синий костюм.

– Я засвидетельствовал свое почтение мистеру Уинтермарчу и его семье, – промолвил мистер Холл (конечно же, это был он), – и сердечно их поприветствовал от лица всех обитателей города.

– И как вас приняли? – поинтересовался мистер Доггер, выпрямившись на сиденье и скрестив на груди руки.

– Во всех отношениях любезно. В целом они показались мне превосходным семейством, хотя и несколько замкнутым.

– Обустраиваются, никак?

– По всей видимости.

– Я слыхал, там еще жена и юная дочь наблюдаются: Уинтермарч, et uxor, et filia.

– Да. Жена и сама довольно юна для джентльмена в возрасте мистера Уинтермарча, а дочь – не старше девяти-десяти лет. Прелестное дитя и на мать похожа как две капли воды. Исключительно респектабельное семейство. А вы, я так понимаю, едете с той же миссией?

– Вы – сама проницательность, – улыбнулся поверенный, подпуская в улыбку самую что ни на есть малую толику иронии. – Но, конечно же, при вашей профессии иначе нельзя. Доктор должен быть зорким и бдительным союзником пациентов – по крайней мере так мне объясняли.

Эти два джентльмена относились друг к другу с вежливой, однако весьма ощутимой прохладцей в силу не вполне очевидной причины, причем с незапамятных времен, так что их сдержанное обхождение друг с другом уже вошло в привычку, и оба научились ее не замечать.

– Удачи вам в вашем начинании, – промолвил доктор Холл, готовясь развернуть двуколку и лошадь так, чтобы объехать экипаж поверенного. Ему предстояло навестить своих пациентов, и из графика он уже выбился.

– А что за человек этот Уинтермарч? – резко осведомился мистер Доггер. – Будьте добры, ваше профессиональное мнение, сэр. Не беспокойтесь, надолго я вас не задержу.

Доктор помолчал, осмысливая нежданный вопрос. Врожденная осмотрительность внушала придержать язык, в то время как здравый смысл не видел вреда в том, чтобы поведать те подробности, которые собеседник выяснит и сам, едва добравшись до усадьбы. Наконец здравый смысл возобладал.

– Зрелый, исполненный достоинства, интеллектуал; эффектный профиль, усы, бакенбарды. Безупречные манеры. Держится не слишком неприступно и не слишком фамильярно; и очень даже терпим к незнакомцу, заехавшему с визитом в разгар дня.

– Он ведь горожанин? Из Вороньего Края, надо думать?

– Да, сдается мне, он приехал из города.

– Как я и подозревал, – кивнул мистер Доггер.

– Но из Вороньего Края ли, или из Фогэмптона, или из Солтхеда, или из других мест – этого я вам не скажу, поскольку мне он о том не сообщил.

– Досадно, весьма досадно. Я, впрочем, склоняюсь к мысли о Вороньем Крае.

– Вот и я так думаю.

– Ничего больше вы из разговора с ним не выяснили?

– Нет. Да я и пробыл там совсем недолго. Мы беседовали главным образом о Скайлингдене и о стараниях мистера Уинтермарча отремонтировать полуразвалившийся дом.

Доктор вновь умолк; в глазах его светилась глубокая задумчивость. В памяти застряло что-то еще – тень, химера, словом, сущий пустяк. Что-то запало ему в сознание в ходе беседы в гостиной Скайлингдена – и властно напоминало о себе. Ничего важного, о нет, даже и говорить не о чем; иллюзия, доведенное до полного абсурда и бессмыслицы порождение фантазии. Воображение чересчур разыгралось, вот и все. И все же… все же…

Следует заводить о том речь или нет? В частности, следует ли заводить о том речь здесь и сейчас, в разговоре с мистером Доггером?.. На краткий миг безмятежное спокойствие доктора словно бы дрогнуло. Этого было довольно; вкрадчивый, пронзительный взгляд поверенного подметил неуверенность доктора – и так и впился в свою жертву.

– Вам есть что добавить?

Новая пауза. Доктор молчал, взвешивая про себя возможные альтернативы. А таковых было вопиюще мало. Сколько бы он ни пытался, вычленить из сознания химеру и сущий пустяк отчего-то не удавалось.

– Мне сдается, – ответствовал он медленно и осторожно, – сдается мне, с этой семьей я уже где-то встречался.

– Где же?

– Не могу сказать в точности. Это лишь ощущение, не более, возникшее в результате беседы очень и очень краткой. И чем дольше я об этом размышляю, тем более озадачен и заинтригован. Хотя, возможно, я не прав, говоря о семье, поскольку ощущение это касается одного только мистера Вида Уинтермарча. В толк не могу взять, откуда бы мне знать его жену и дочь.

– Может статься, вы имели удовольствие быть знакомым с помянутым джентльменом в далекой молодости, – предположил поверенный. – И, конечно же, с течением лет он изменился.

– Да, очень вероятно, что так.

В памяти доктора тотчас же возник образ новых обитателей Скайлингдена – какими предстали они перед визитером в гостиной, – и мистера Вида Уинтермарча в частности. Где же прежде видел он этого сурового джентльмена с эффектным ястребиным лицом? И когда? За буйными усами и бакенбардами, за насквозь пропитанными краской волосами, за морщинами, взявшими в осаду стареющее лицо, за накопленными наносами лет не просматривается ли разительное сходство с…

Доктор вздрогнул, пораженный сделанным открытием. Господи милосердный, неужто такое возможно?

– В чем дело? – осведомился мистер Доггер, с трудом сдерживая любопытство. – Вы его знаете?

– Не уверен. Скорее всего я просто ошибся.

– Похвальная осмотрительность, сэр. Ложное обвинение порою чревато серьезными последствиями, – фыркнул поверенный, изрядно раздосадованный нерешительностью собеседника.

– Я никого не обвиняю, сэр, – резко парировал доктор Холл. Он сверился с часами, нахмурился и, вновь взяв в руки вожжи, направил лошадь в объезд чужой двуколки и вниз по холму. Не попрощавшись с поверенным ни словом, ни взглядом.

– Проваливай себе, Эскулап, – прыснул поверенный себе под нос, краем глаза наблюдая за уезжающим доктором. Постоял на месте еще немного, упиваясь лесным воздухом и собственными мыслями, до тех пор, пока грохот колес не затих в отдалении. А затем взялся за хлыст и продолжил путь, дабы своими глазами увидеть все то, что открывается взору в гостиной Скайлингдена.

Далеко внизу докторская двуколка, подпрыгивая на колдобинах, прокатилась по каретному тракту и въехала на Нижнюю улицу; сам же доктор, выбросив из головы неразрешимую загадку, сосредоточил все свое внимание на пациентах, которые к тому времени, надо думать, уже гадали, куда тот запропастился.

<p>Глава 7</p> <p>ЛЕГЕНДА ОБ ОЗЕРНЫХ БРАТЬЯХ</p>

Тем же вечером – в то время как над округой лениво сгущались летние сумерки, и вот уже от солнца ничего не осталось, кроме слабого отблеска за изрезанной грядой Талботских пиков, – доктор Уильям Холл, завершив объезд пациентов и отужинав в одиночестве, задумчиво прогуливался по Нижней улице вплоть до самого ее конца. Наконец он поднялся по каменным ступеням лестницы, ведущей к «Деревенскому гербу». Вечер выдался на диво погожий; над головой перемигивались и мерцали звезды, да и гостиница, то есть «Герб», глаз радовала – уютный гостеприимный приют для покрытых дорожной пылью путешественников, славный постоялый двор с чистыми комнатами, чистыми постелями и цветочными ящиками на окнах; место, где простыни мягки и белы и пахнут лавандой, где кормят лучше лучшего, где сам хозяин и штат прислуги радушны и почтительны. Не одни только путешественники, но и многие другие подкреплялись и восстанавливали силы в «Деревенском гербе», ибо его массивная дубовая стойка и его развлечения жителями Шильстон-Апкота были ценимы ничуть не менее, нежели проезжающими мимо по каретному тракту.

Доктор пересек двор и подошел к двери – весьма тяжелой и старомодной; в середине ее, как раз на уровне головы, был вделан крохотный стеклянный «глазок», круглый, как «Скайлингденский глаз», однако далеко не столь зловещий. Войдя внутрь, гость снял в прихожей пальто и шляпу; восседающий на своем законном месте напротив регистрационной стойки коридорный оживленно болтал о чем-то с группой бездельников и праздных зевак.

– Вечер добрый, доктор, сэр! – громко поздоровался сей дородный, свирепо глядящий джентльмен с железной челюстью и неаккуратной стрижкой, великий визирь обувной ваксы и платяных щеток, сей лучший из носильщиков в плотно облегающем жилете и черных рукавах из каламянки. Рожденный под именем Альфред Снорем в городе Джей, на дальнем берегу озера, он в равной степени славился и под профессиональным своим псевдонимом как Коридорный «Деревенского герба».

– По-отрясающе погожий вечер, доктор, сэр, – как же, весна уж миновала, а я слыхал, что в этом году лето ожидается по-отрясающе погожее! – Мистер Снорем всегда изъяснялся именно так, громовыми восклицаниями, даже когда понижал голос до шепота, ибо бедняга был на три четверти и малую толику глух и всегда сомневался, расслышали ли его толком. Некогда он числился помощником садовника в одном из домов побогаче в верхней части Шильстон-Апкота, но ему дали от ворот поворот, как выражался он сам, потому что голосом своим он распугал всех котов.

Доктор кивнул, здороваясь с мистером Сноремом и его собеседниками, и прошел прихожую насквозь, заслышав из картежной наверху голос хозяина, куда менее гулкий. Там, как с порога заметил гость, шло без числа битв, и в каждом случае требовалось немало горячительной жидкости для подкрепления игроков, так что мистер Джон Джинкинс, долговязый буфетчик, трудился не покладая рук у пивного насоса за массивной дубовой стойкой. Бессчетные посетители, удобно развалившись на стульях вдоль ряда окон, беседовали друг с другом или наблюдали за игрой в пикет, ломбер и в двадцать одно.

В примыкающей зале для отдыха, по правую руку от доктора, полным ходом шла игра в нарды, да и бильярдный стол за камином приверженцы дарили вниманием самым пристальным. Несколько усталых путешественников, устроившись на диванах и мягких креслах вокруг очага, лениво листали старые газеты, или молча курили, или просто наслаждались атмосферой горной гостиницы (и, возможно, пытались отдышаться, учитывая, сколь разрежен в горах воздух). Юная леди разыгрывала гаммы на фортепьяно, особого успеха, впрочем, не снискав – как в силу отсутствия таланта, так и в силу того, что инструмент был безнадежно расстроен.

Над всей честной компанией в гостиничной зале нависал жуткий зверинец из укрепленных по стенам трофейных голов. Застывшие морды бизона и медведя, тапира и пекари, оленя и лося глядели с обитых дубовыми панелями стен, а морда саблезубого кота – с камина; стеклянные глаза критически рассматривали человеческий зверинец внизу, а иссохшие мозги, чего доброго, измышляли достойную месть виновникам своего бедственного положения.

Среди штата трактирной прислуги особенно выделялась мисс Черри Айвз, дочка хозяина. Её вдумчивая и вместе с тем любезная речь, ее стремительная, целеустремленная поступь, ее неутомимое усердие бросались в глаза повсюду, не важно, отправляла ли она одного или более слуг с тем или иным поручением, или радела о нуждах посетителей, или при необходимости помогала отцу. В свою очередь мистер Ним Айвз проводил вечер, бродя туда-сюда по заведению и задерживаясь то тут, то там – в зале для отдыха, и в комнате для игры в карты, и во дворе перед конюшней, и перед регистрационной стойкой, справляясь о том и о сем, буде возникала необходимость, а по ходу дела перебрасывался шутками с местными завсегдатаями и вовсю смеялся заодно с гостями, некоторые из которых прибыли только что, последней каретой. В этом и состояла главная цель его жизни, его raison d 'etre[12]: одаривать клиентов и друзей остроумием и добрым приветом, предоставляя дочери надзирать за штатом прислуги и за приготовлением снеди.

Среди картежников наблюдался преподобный мистер Скаттергуд вместе со своими посеребренными очками: он увлеченно разыгрывал партию в пикет с мистером Лэшем, деревенским учителем. Были там и мистер Марк Тренч, и его гость из дальних краев, мистер Лэнгли; с избытком запасшись пивом и сигарами, они старались как могли, подзуживая викария и его противника при помощи разнообразных тонких замечаний и сдержанной остроты-другой, а те изо всех сил пытались сосредоточиться и не сбиться со счета.

Подметив в руках у большинства собравшихся до краев наполненные стаканы, доктор вновь задумался о предстоящем ему одиноком ужине и о том, сколь небогат его буфет горячительными напитками; засим он направился прямиком к стойке и потребовал пинту шестипенсового хвойного у расторопного мистера Джинкинса, прежде чем мало-помалу погрузиться в течение и ход общего разговора.

Сгустилась тьма, и теперь мало что можно было рассмотреть сквозь ряды окон на галерее, забранных старинными решетками-ромбами; днем за ними открывался весьма живописный вид на Одинокое озеро, отчасти скрытое за деревьями. Несколько створок были распахнуты в ночь, пропуская свежий воздух. Утвердившись у одного такого окна и наблюдая за четверкой, играющей в вист, доктор вдруг услышал снаружи шум крыльев. А мгновение спустя послышался леденящий душу крик и тут же – пронзительный хохот вроде совиного. Пергаментно-бледное лицо доктора посерело еще больше, ежели такое возможно. Сощурившись, он вгляделся сквозь железные прутья. От жуткого звука у доктора мороз пробежал по коже: он безошибочно распознал охотничий клич тераторна. На всякий случай мистер Холл тщательно прикрыл оконную створку и, снова взявшись за стакан, обнаружил, что пива в нем осталось совсем на донышке; сделав сие открытие, доктор вновь направил стопы свои к мистеру Джинкинсу и пивному насосу.

Спустя некоторое время сквайр Далройдский и его гость, истощив запас добродушного подтрунивания, адресованного игрокам в пикет – как всегда, скрытный мистер Лэш выигрывал, а викарий – напротив; к такому положению дел почтенный джентльмен давно привык и относил его за счет непостижимости Господнего промысла, – так вот, спустя некоторое время сквайр и Оливер перебрались к дубовой стойке, где к мистеру Тони Аркрайту, ветеринару по профессии, и мистеру Айвзу уже присоединился доктор Холл с очередной пинтой.

– Чертовски рад вас видеть, любезный хозяин, – промолвил, небрежно развалясь, Марк. – Вот тут мой друг мистер Лэнгли хотел вас кое о чем спросить. Я по меньшей мере целый день отговаривался да увиливал, поскольку почти уверен: ерунда все это; но вот мы, а вот и вы, так что, видимо, никуда не денешься. Кроме того, он же меня вконец изведет, если ответа так и не добьется.

– А в чем же заключается это ваше «кое-что»? – полюбопытствовал мистер Айвз, обращая выразительное лицо к гостю из Вороньего Края.

– Не останавливался ли у вас в «Гербе» некий пожилой священник? – осведомился Оливер. – Я только потому спрашиваю, что нам с Марком довелось вчера утром столкнуться с человеком, соответствующим такому описанию, у Далройдской пристани. Он прогуливался по берегу с женой или с женщиной, которую мы таковою сочли. Оба выглядели весьма жалко и словно себя не помнили от тревоги и беспокойства.

– По-жи-лой свя-щен-ник… – медленно повторил мистер Айвз, нахмурившись и задумчиво потирая подбородок. – Часом, не был ли наш викарий, сэр? Наш мистер Скаттергуд? Если говорить о священниках, так в здешних краях только его и встретишь; по чести говоря, он – вообще единственный, хотя пожилым я бы его не назвал.

– Нет, это вряд ли. Тот священник задал нам пару вопросов, а когда мы так и не сумели дать вразумительного ответа, он и его спутница ушли прочь, даже не представившись. В результате ни я, ни Марк понятия не имеем, кто они такие, но разумно было предположить, что эти люди остановились здесь, в «Гербе».

Мистер Айвз покачал головой:

– Насколько мне известно, сэры, никакие престарелые священники у нас не живут – и в последнее время не останавливались. Но, вы уж меня извините, я справлюсь у высших авторитетов.

Трактирщик огляделся по сторонам, кликнул дочь, и та сей же миг подоспела к стойке; живое воплощение проворства и компетентности, вплоть до последнего блестящего темного локона.

– Черри, милочка, – промолвил отец, – а не найдется ли, часом, в числе наших постояльцев священника? В летах и, возможно, с супругою?

Мисс Айвз заверила, что нет, не найдется.

– А не останавливался ли у нас, часом, такой человек, и, возможно, с супругою, на прошлой неделе?

– Нет, отец, не останавливался.

– А не доводилось ли кому-либо из вас повстречать в деревне священника с женой – не считая наших мистера и миссис Скаттергуд, разумеется? – не отступался Оливер. – Может статься, почтенная чета проезжала через Шильстон-Апкот в карете и, пока меняли лошадей, вышла поразмяться?

Нет, почтенной четы никто не видел.

– А в котором именно часу вы столкнулись с этими людьми, сэр? – уточнил хозяин гостиницы.

– Приблизительно в половине девятого утра.

– Ага, значит, это никак не могла быть пассажирская карета, сэр; до одиннадцати часов нет рейсов ни в ту, ни в другую сторону. Если хотите, милости прошу, загляните в дорожный справочник на стойке и убедитесь своими глазами. Что до частных экипажей, здесь я не поручусь, нет, сэр, ни в коем случае не поручусь. Черри, милочка, как там насчет частных экипажей?

– Сколько бы их мимо нас ни проехало, никаких священников я в глаза не видела, – ответствовала умница Черри.

– Если этот священник с женой прогуливались у Далройдской пристани не далее как вчера в указанное вами время, сэр, тогда, может статься, они гостят у кого-то в деревне, Черри, милочка?

– Никоим образом, отец. Ни про каких священников я в деревне и слыхом не слыхивала.

– Что ж, сэр, если моя Черри утверждает, что в деревне священников нет, значит, это и впрямь так, – объявил мистер Айвз, хлопая себя по бедрам и широко улыбаясь, – уж она-то знает все, что происходит на мили и мили вокруг, с такими-то подругами – тут и супруга викария, тут и мисс Вайолет, та, что вафельную содержит, и мисс Моубрей из Грей-Лоджа – ваша кузина, мистер Тренч, – и ее тетушка миссис Филдинг. От их внимания ничего не укроется! Если дамы никакого священника не видели, сэр, стало быть, никакого священника и нет вовсе.

– Подписываюсь под каждым словом, – согласился мистер Аркрайт, кивая шлемом коротко подстриженных темных волос.

Оливер смущенно умолк, но вскорости заговорил снова:

– А не могла ли эта пара остановиться на другом постоялом дворе? Скажем, в «Перевозчике» – ну, в местечке под названием Джей?

Трактирщик признал, что такое возможно, хотя и маловероятно, поскольку от Шильстон-Апкота до Джея путь неблизкий, тем паче для пожилой четы, по всей видимости, немощной и хворой.

– А не могли бы вы подробнее описать, как выглядели эти люди и как себя вели? – осведомился мистер Аркрайт, супя длинные кустистые брови.

Оливер постарался по возможности удовлетворить любопытство собеседника; время от времени на помощь ему приходил и Марк; хотя оба джентльмена вынуждены были признать, что престарелая чета ничем таким особенным не отличалась, если не считать до странности удрученного вида: заботы и тревоги словно выпили из них последний отблеск света.

– А о чем священник вас спрашивал, мистер Лэнгли? – полюбопытствовала Черри. – Ну, когда вы не нашлись, что ответить?

– Речь шла о ребенке, или так мы подумали сначала. Он осведомился у нас, сперва у меня, а потом и у Марка, причем в одних и тех же словах, не видели ли мы их девочку. В конце концов мы заключили, что «девочка» – это вовсе не ребенок, но собака, что, верно, потерялась в окрестностях озера.

– А какое-нибудь имя они называли?

– Да. Эдит.

При этих словах открытая добродушная физиономия трактирщика преобразилось словно по волшебству. Добряк разом помрачнел, серые глаза его потемнели; он суетливо провел ладонью по губам – и улыбки как не бывало. Не приходилось сомневаться: это имя что-то для него значило, но что именно – трактирщик открывать не спешил, да и на последующие расспросы Оливера внятного ответа не дал.

– Что до собаки, держу пари, здесь кроется некая тайна, – вот и все, что сказал мистер Айвз, со своей стороны ставя точку в дискуссии. Он прочистил горло, вспомнил внезапно, что неотложные дела призывают его в залу для отдыха, и со всех ног устремился туда.

– Чертовски странно, – пробормотал сквайр, впервые проявляя к предмету обсуждения живой и непосредственный интерес.

– А что не так? – осведомилась Черри, поведением отца весьма озадаченная.

– Сдается мне, услышав имя «Эдит», ваш отец отчего-то встревожился, – промолвил Оливер.

– Понятия не имею, сэр, с какой бы стати; я не знаю никого с таким именем – ни собаки, ни женщины, – и, сдается мне, у отца таких знакомых тоже не водится.

– Похоже, у этого священника есть друзья в деревне, – промолвил Оливер спустя некоторое время, уже после того, как по своим делам ушла и Черри. – Просто он не попался девушке на глаза, вот и все. Марк, а ты что скажешь?

В ответ сквайр буркнул что-то неразборчивое и глотнул пива; из чего Оливер заключил, что никакого определенного мнения по данному вопросу у его друга пока нет.

В течение почти всего разговора доктор Холл хранил свойственное ему безмятежное спокойствие, но теперь, едва Оливер с Марком обратились к нему за советом, обнаружилось, что он взыскует у долговязого Джинкинса новой порции пива. От природы доктор к пьянству не склонялся; одной пинты ему обычно хватало на целый вечер – сей достойный эскулап был куда более привержен к горячему чаю и кофе, нежели к алкоголю. Марк отлично это понимал в отличие от Оливера, чужака в здешних краях. К тому времени, как доктор возвратился – чуть заметно изменившись в лице, как если бы приходил в себя после глубокого душевного потрясения, – разговор уже перешел к теме Скайлингдена, и к плаванию Марка и Оливера на шлюпе накануне утром, и к тупорылому медведю, замеченному у входа в пещеру. Оливер к слову упомянул об архитектурных особенностях Скайлингдена, замеченных с судна – о руинах, в беспорядке разбросанных тут и там на краю холма, – но ответил ему, как ни странно, не доктор, а мистер Аркрайт:

– Вы абсолютно правы, мистер Лэнгли; там, в чаще леса, Скайлингден-холл стоял отнюдь не всегда. Собственно говоря, особняк как таковой возвели бок о бок с развалинами совсем иного строения.

– Что еще за строение? – полюбопытствовал Оливер, в котором сей же миг пробудился антиквар. – Значит, те древние руины – серые плиты и остатки каменной кладки – некогда были его частью?

– Безусловно.

– Так что же там располагалось?

– Аббатство, – отвечал мистер Аркрайт. – Обитель монашеского ордена, члены которого называли себя Озерными братьями. То были отшельники, и весьма ревностные. Аббатство считалось горным святилищем; там монахи и вся их братия могли предаваться медитации, приближаясь тем самым к Господу, ибо, как то и пристало пустынникам-анахоретам, предпочитали созерцательный образ жизни.

– Об этом ордене я слышу впервые.

– И здесь вы не одиноки, отнюдь. Много, много лет назад монахи отстроили свое аббатство из кирпича, извести и доброго талботширского камня. По всем отзывам, братия отличалась беспримерным благочестием: эти святые люди занимались своим делом и с деревенскими жителями почти не общались. Скажу больше: они отказывались принимать подаяния, что либо к добру, либо к худу; и тем разительно отличались от этого вашего современного ортодоксального духовенства.

– Да уж, это мне современное ортодоксальное духовенство! – кисло улыбнулся Марк, раскуривая новую сигару.

– Мне отлично известны нетрадиционные взгляды сквайра на религию, церковь и церковников в частности, – промолвил Оливер. – Нет нужды лишний раз заострять на этом внимание, мистер Аркрайт.

– Как я уже сказал, – продолжал ветеринар, все более увлекаясь, – Озерные братья жили по большей части уединенно, в хижинах и кельях в самом аббатстве, и в общем и целом вроде бы вели себя как оно подобает и надлежит монахам. Однако со временем в деревне заподозрили недоброе. Поползли слухи, будто монахи вовсе не таковы, какими кажутся на первый взгляд; будто на самом деле они отреклись от обетов служения Всемогущему и, что еще хуже, занялись черной магией и всяческими тайными искусствами. В те времена говорилось, будто их совратили демоны; и, учитывая все события последующих лет, я склонен разделять это мнение.

– Но что послужило причиной? Каким образом местные жители пришли к этой мысли?

Мистер Аркрайт расхохотался, да так, что из тесной темницы рта проглянули огромные желтые зубы.

– Монахи… паписты! По-вашему, этого недостаточно? Хотя, конечно же, свидетельств никаких нет, только слухи да пересуды, а уж много ли в них правды – во всем том, что я услышал от отца и брата, – на мой взгляд, это вопрос спорный. Мой отец и брат в отличие от меня к пустопорожней болтовне не склонны, тем паче в таких вопросах, так что рассказывали они не то чтобы много. Но вот вам один пример. Похоже, время от времени кто-нибудь из братьев, в черной рясе, капюшоне и сандалиях, ускользал из аббатства – а может статься, его просто выставляли за порог, – и пробирался в деревню. То-то переполох поднимался всякий раз! А что вы хотите, у монаха все признаки безумия, как говорится, были налицо: взгляд блуждает, сам что бесноватый, на губах пена, точно у взбесившегося пса, бранится, сквернословит, проклинает всех и каждого. Вот из таких историй – а они передавались из уст в уста снова и снова, причем не раз и не два, – становится ясно, что деревенские жители рассмотрели дело со всех сторон и пришли к мнению, что за всем этим кроется черная магия и злое чародейство.

Как-то раз летом, накануне дня святого Варфоломея, после очередного такого случая, когда страсти кипели в полную силу, местные жители, опасаясь за собственные души и не желая рисковать вечным спасением, призвали аббата к ответу. Перебранка вышла нешуточная, но, разумеется, ни к чему не привела. После того селяне собрались штурмовать аббатство; однако, прибыв на место, никаких монахов не обнаружили – просто-таки ни одного; хитрющие святоши унесли поскорее ноги, пока живы. Охваченные страхом и яростью жители Шильстон-Апкота сожгли аббатство вместе со всем содержимым – и церковь, и кельи, и дормитории – и сровняли его с землей.

– Вот храбрецы! – воскликнул Марк, одобрительно хлопнув рукою по стойке. – Чертовски здравомыслящие, бесстрашные парни жили в здешних краях в былые дни, Нолл, – не чета теперешним малодушным слабакам! Но, конечно же, я с собственным временем не в ладу.

– Должен признать, что мне такие погромы вообразить трудно, – отозвался Оливер. – Жуткое, должно быть, зрелище.

– Скрепленные раствором кирпичи, что вы углядели на вершине, – это остатки фундамента аббатства, – сообщил мистер Аркрайт. – Я и сам на них то и дело натыкаюсь, пробираясь через лес. Когда рядом с руинами стали возводить усадьбу, семейство Кэмплемэн – то самое, что затеяло строительство, – использовало сохранившийся от аббатства камень.

– Так что сам видишь, Нолл: на Скайлингден-холл пошел булыжник от дома с привидениями, – усмехнулся сквайр, свирепо дымя сигарой. – Вот поэтому об обитателях столь нечестивого жилища и судачат на каждом шагу.

– Кстати, а не расскажете ли в двух словах о пресловутом мистере Уинтермарче и его семье? – попросил Оливер. – Мне тут сообщили, что вы, доктор Холл, не далее как сегодня побывали в усадьбе с визитом.

Доктор, стряхнув с себя глубокую задумчивость, в каковой пребывал вот уже некоторое время, очевидного отрицать не стал и вынужден был вкратце поведать о своей поездке. Сколько бы он ни старался, ему не удалось умолчать о том, что в семействе Уинтермарчей ему почудилось нечто до странности знакомое, и о том, как мистера Томаса Доггера, встреченного на Скайлингденской дороге, заинтриговали и озадачили подозрения доктора, и как в конце концов все пришлось списать на разыгравшееся воображение – хотя в справедливости данного вывода доктор был уже далеко не так убежден, как прежде.

Вышеупомянутый рассказ еще сильнее распалил фантазию Оливера, да и Марка равнодушным не оставил, поскольку все, что интриговало и озадачивало ханжу Тома Доггера, весьма занимало и сквайра. Марк отлично знал о давней неприязни, существующей между доктором Холлом и пролазой-поверенным, каковую относил на счет разительного несходства характеров или, может, на счет какого-нибудь профессионального расхождения во взглядах; хотя, по правде говоря, об истинной причине сквайр понятия не имел и не представлял, кто бы мог его в этом отношении просветить.

К тому времени, как ближе к ночи они покинули трактир и под недвижным звездным пологом вышли на дорогу, а потом поднялись к Далройду, и сквайр, и его гость – тот самый сквайр, который еще недавно чихать хотел на Скайлингден, – твердо вознамерились своими глазами убедиться, что представляют собой обитатели усадьбы, – и не позже, чем на следующий же день.

<p>Глава 8</p> <p>ОБИТАТЕЛИ СКАЙЛИНГДЕНА</p>

– Медник, друг мой, ты, вне всякого сомнения, – самый неприглядный из обитателей Далройда, – обронил Марк Тренч, вскакивая в седло. Его конь, гнедой мерин высотой в шестнадцать ладоней, с огромной, размером с футляр для скрипки, головой, с грудью что бочка, лохматыми крепкими ногами и с самую малость вихляющим задом забил копытом в землю и ликующе заржал, едва хозяин, что называется, «поднялся на борт».

– Да не такой уж он и уродец, Марк, – возразил Оливер, одним прыжком взлетая на изящную гнедую кобылку, выведенную для него конюхом. – Честное слово, мог бы и похуже выбрать: вот, скажем, деревенского корноухого коба[13], или заморенную ломовую лошадь, или мышастого пони с норовом размером с целое графство. На мой взгляд, знаешь ли, Медник – очень славный коняга. Надежный. Спокойный. Преданный.

– Цыц! – оборвал его сквайр. – Нечего распалять в нем тщеславие, Нолл. Видел, как он уши насторожил, тебя слушая? Чего доброго, наберется теперь ненужных идей, возомнит о себе невесть что, под стать нашему деревенскому законнику. Не сегодня-завтра и подпускать меня к себе перестанет, кроме как за горсть зерна, а после, глядишь, и на землю сбросит!

– Иногда мне и в самом деле кажется, что животные нас слышат, ну, то есть, я имею в виду, понимают каждое наше слово. Лошади и собаки порой демонстрируют интуицию просто-таки сверхъестественную. Помнишь спаниеля профессора Хамфри в добром старом Антробусе? Пес всегда знал, когда наш славный наставник собирался улизнуть в винный погребок, и усаживался перед дверью с профессорской тростью в зубах.

– Медник по Забавнику затосковал. Я вижу, я чувствую. Сам погляди, как он поводит по сторонам скорбными глазищами! Привык, что малыш всегда сопровождает его в таких вот разъездах. Нет, Медник, дружок, сегодня мы поскачем в Скайлингден, а Забавнику там делать нечего. Наносить визит вежливость верхом – это, что называется, de rigueur[14], а вот собаку за собой тащить – это, уж извините, в высшем свете не принято. Спорю на пятьдесят гиней, в усадьбе псу не обрадуются. А сам я не захочу, чтобы он бегал где-то сам по себе, тем паче что по лесам рыщет Косолап.

– Наверняка тамошний конюх о нем позаботился бы, – промолвил Оливер.

Однако сквайр ничего и слышать не желал: да он скорее доверит своего терьера мальчишке мясника или пьяному разносчику! От этого замечания в пору было нахмуриться его собственному груму, но, по счастью, сего славного джентльмена в тот момент отвлекли иные обязанности. Не приходилось сомневаться: благополучие Забавника для владельца Далройда стоит на первом месте.

Оливер огляделся вокруг, поднял глаза к пасмурному небу – воистину удручающему наследнику ясных звездных небес давешнего вечера! Тусклое, безжизненное, какое-то комковатое выдалось утро, под стать тусклому, безжизненному, комковатому лицу его друга сквайра, который в свою очередь оценивал занимавшийся день посредством неравной пары глаз – слишком маленьких и узких, слишком близко посаженных. За деревьями застыла недвижная гладь Одинокого озера, точно пленка кровяной колбасы. Сквайр вдохнул полной грудью, радуясь росному, свежему благоуханию леса. Если не считать облаков, утро оказалось не вовсе неудачное: не слишком холодное, безветренное – словом, просто-таки идеальное для неспешной прогулки верхом вверх по Скайлингденской дороге.

– Он у тебя давно? – полюбопытствовал Оливер, подразумевая Медника, едва джентльмены свернули на каретный тракт.

– Вот уж двенадцать лет как. Он тут на свет появился, – ответствовал Марк не без гордости. – Это верно, для этакого нескладного чудища нрав у него мягкий да кроткий. И ход что надо, и к удилам чуток, вот только внешнее плечо не так хорошо выносит – Аркрайт говорит, что теперь уже делу не поможешь, – и вполне доволен своей участью. Чего еще и желать? Второго такого коняги мне в жизни не добыть! Просто не представляю, что бы мы с Забавником без него делали! Да-да, Медник, старина, все чистая правда, так и есть! – С этими словами Марк коротко потрепал коня по холке и шее, словно заверяя, что в Далройде его и впрямь никто не заменит. Да, хозяин и «чудище» крепко привязались друг к другу.

– Медник и Забавник, – пробормотал себе под нос Оливер. – Вот тебе и семья или некое ее подобие.

– И такому человеку, как я, подобной семьи более чем довольно, благодарю вас. Но ты опять забываешь Смидерза Незаменимого, который ведет все мои дела и не позволяет мне лодырничать. Господи милосердный, да он, по сути дела, управляет Далройдом от моего имени! Ну скажи, пожалуйста, что еще нужно джентльмену для полного счастья? Собаки и лошади, сидр и хвойное пиво, бильярд и табак, провинциальные развлечения и провинциальные же обязанности… Говорю тебе, Нолл, я устроился всем на зависть!

Сквайр вальяжно откинулся в седле, по всей видимости, очень собою довольный, и по-хозяйски оглядел окрестности – что и неудивительно, учитывая, сколь значительная часть здешних земель принадлежала ему.

– А у меня сложилось впечатление, что ты здесь, в Талботширской глуши, – словно на необитаемом острове, – с деланным недоумением воскликнул Оливер. – Отрезан от всего мира и от жизни, так сказать.

– Повторяю тебе еще раз, Нолл: речи моей юной кузины Моубрей всерьез принимать не стоит, – отпарировал Марк, окидывая взглядом ряды гигантских стволов на холме. – Она сама не знает, о чем говорит: жизненный опыт ее крайне скуден. Болтает себе без умолку о том и о сем, это верно, но познания ее в отношении каждого отдельно взятого предмета весьма поверхностны. Что до вас, сэр, я бы предложил вам задуматься над следующим афоризмом: «Навязчивому гостю привета не дождаться». Возможно, мистер Лэнгли, если вы ограничите свои «впечатления» изучением этого вашего пропыленного римско-испанского приятеля и его эпиграмм, то куда лучше преуспеете здесь, в Талботшире, – в глуши, как вы изволили выразиться.

– Да, но разумно ли я поступил, приехав в Талботшир и в Шильстон-Апкот? – отпарировал, лукаво улыбаясь, Оливер. – В конце концов, с какой стати человеку здравомыслящему сюда перебираться?

– Ха! – буркнул Марк и, решительно сдвинув на лоб черную касторовую шляпу, пробормотал себе под нос нечто весьма нелестное про городской люд в общем и целом и обитателей Вороньего Края – в частности.

Оливер с трудом сдержал смех: сколько же противоречий заключает в себе характер его старого приятеля по Солтхеду! Милый старина Марк! Вот ему-то нечего опасаться, что кто-нибудь станет ему слишком близок и дорог – затронет за живое, так сказать, – ибо душу свою от чужого вторжения он оборонял обдуманно, уверенно и надежно.

Справа остался Грей-Лодж, дом пресловутой юной леди с крайне скудным жизненным опытом. То был живописный, сложенный из камня двухэтажный коттедж, не слишком большой и не слишком маленький, с высокой покатой крышей, крытой серой соломой; плавные изгибы этой на удивление плотной, лохматой кровли с закругленными волнистыми краями обрамляли верхние окна подобно бровям над решетчатыми глазами-окнами. Оливер уже собрался отпустить остроту-другую на счет одной небезызвестной обитательницы сего жилища, однако под предостерегающим взглядом Марка прикусил язык. На сквайра накатил очередной приступ хандры, так что двое джентльменов молча ехали себе вперед, не торопясь, но и не замедляя шага. По левую руку, под холмом, высилась колокольня церкви Святой Люсии Озерной, а в лесистой лощине между церковью и склоном холма виднелись надгробия приходского кладбища. Сквайр оглядел сей пустынный участок с несвойственной ему торжественной серьезностью – так смотрел он всегда, проезжая мимо.

Подъехав к перекрестку, отмеченному потемневшим столбом с указанием миль, всадники направили коней по узкой тропинке, уводящей вверх сквозь густой лес. Вокруг царила тишина, нарушаемая только цокотом копыт да бряцанием уздечки, да еще среди листвы тараторили сойки – эта отрадная музыка весьма способствовала самоанализу. Скача вверх по склону, всадники размышляли о том, что ждет их впереди. Что за люди эти Уинтермарчи? Отчего вздумали поселиться именно в Скайлингдене? Как прикажете воспринимать сплетни, что циркулируют по деревне? Как насчет смутного сходства с кем-то знакомым, что примерещилось доктору Холлу во время его визита в усадьбу? Возможно ли, что эти люди – не те, за кого себя выдают? Не кроется ли здесь тайна еще более глубокая – или все дело просто-напросто в инстинктивном недоверии, что люди повсеместно питают к чужакам?

Оливер, сам будучи в Шильстон-Апкоте чужим, однако же всерьез заинтересовавшись мифологией Скайлингдена, нынче твердо вознамерился подметить и занести в анналы памяти каждую подробность своего визита в легендарную усадьбу. Его ясные глаза жадно глядели на уходящую вверх дорогу. Чем круче становилась тропа, тем теснее смыкались деревья по обе стороны от нее. Птицы умолкли; похоже, даже сойки находили Скайлингденский лес местом до крайности неприятным. Ветви высоких сосен переплетались над головой, заслоняя пасмурное небо. Вокруг царили безмолвие и тень. На протяжении всего пути сквайр не терял бдительности, памятуя о проказах Косолапа и вовсе не желая нежданно столкнуться с ним лицом к лицу. В придачу в столь мрачной чаще следовало опасаться саблезубых котов, вне зависимости от времени года. По счастью, ни кота, ни медведя он так и не высмотрел, да и лошади не заметили ничего подозрительного, и Медник, и гнедая кобылка спокойно и безмятежно трусили себе вперед.

Наконец, преодолев последнюю часть подъема, всадники оказались перед выцветшей, затянутой плющом стеной – внешней оградой Скайлингденской усадьбы. Сложена она была из кирпичей разного размера, а вход обрамляли два воротных столба – самых что ни на есть простых, четырехгранных, и каждый был увенчан тяжелым каменным шаром. Сами литые железные ворота были украшены арабесками в форме листьев, колосьев и звезд – весьма причудливых и насквозь проржавевших; более того, створки стояли незапертыми. Джентльмены спешились и ввели лошадей внутрь, прикрыв ворота за собою. Внутри, у самого входа, обнаружился домик – сторожка привратника, по всей видимости. Однако навстречу гостям никто не вышел, и, оглядев его снаружи, визитеры решили, что дом покинут. Так что они вновь сели в седла и двинулись к особняку по обсаженной деревьями аллее.

Прямо перед ними воздвигся Скайлингден-холл, выраставший все больше по мере приближения всадников. Строение и впрямь было не из малых, хотя и в прискорбно обветшавшем состоянии, как с первого же взгляда подметил Оливер. Декоративные кустарники вокруг дома буйно разрослись, вымахали до гигантских размеров и местами закрывали целые ряды окон; повсюду мох и плюш оспаривали друг у друга права на унылый фасад. Старый сине-пурпурный камень искрошился и истерся, орнаменты пошли трещинами и осыпались. Фронтоны и стены поддерживались дубовыми балками и вставками, причем потемневшее, шоколадного цвета дерево остро нуждалось в покраске. Черепичную крышу испещрили пятна лишайника. Трубы словно обглодал какой-то великан: кое-где в них не хватало кирпичей. В общем и целом с архитектурной точки зрения картина вырисовывалась не самая эффектная.

Всадники двинулись вдоль стены к конному двору, объезжая нечто, весьма похожее на флигель для слуг, ныне тоже заброшенный. Из стойла донеслось заливистое ржание, на которое Медник не преминул откликнуться. По крайней мере здесь рука хозяина ощущалась – конюшни выглядели куда новее и опрятнее, нежели сам особняк. В каретном сарае стоял экипаж вида вполне пристойного, во всяком случае, так казалось издали.

– Вслед за трактирщиком Айвзом я склоняюсь к мысли о том, что семейство это – не из зажиточных. Причем бедствует уже давно, – промолвил Марк, лениво выжимая предположения из всего, что наблюдал вокруг, точно воду из губки. – Экипаж, похоже, только один, а к нему – жалкая пара кляч. Кусты надо подстричь. Виноградник зарос сорняками. Посмотри, в каком состоянии открытая галерея, и доски фронтонов, и вон то фигурное литье…

– Но ведь новые жильцы обосновались здесь совсем недавно, – напомнил Оливер. – Нельзя же ожидать, чтобы они в первый же день привели усадьбу в образцовый порядок. Более того, они просто арендаторы или по крайней мере таковыми прикидываются, а не землевладельцы, лично отвечающие за состояние недвижимости, верно?

– Безусловно, Нолл, но есть вещи, которые джентльмен не может не заметить. Вот, например: где все? Ты, часом, не углядел краем глаза никого из слуг?

– Ни живой души.

– Почему нет никакой суматохи, никто не бегает туда-сюда? Где привратник? Где наемные рабочие? Отчего не видно никаких следов их деятельности? Где конюх? Я тебе отвечу: нигде, потому что никакого конюха здесь и в заводе нет. А где привратник? Да там же, где и конюх, – нет его, и все тут! Отчего никто не встретил нас ни у ворот, ни на аллее и не осведомился, за каким делом мы приехали? Тебя это все не удивляет, часом? А вспомни-ка экипаж: один-единственный фаэтон и две лошади. Жалкий выезд для человека со средствами, скажу я вам!

– Может статься, семейство выехало на прогулку в другой карете, – предположил Оливер. – Что, если экипажей у них два?

Сквайр, сдвинув назад касторовую шляпу, покачал головой; на губах его играла снисходительная улыбка.

– Да не о чем тут судить и рядить, Нолл; все обстоит именно так, как мы слышали в деревне. О да, они наняли пару-тройку рабочих подновить конюшни – все равно что в ступе воду толочь, вот как это называется; может, они и в доме чего-нибудь подправят. А помимо этого, здесь просто глаз остановить не на чем. С тех пор, как я заезжал сюда в последний раз, пока дом пустовал, практически ничего не изменилось. Я абсолютно убежден: этот наш мистер Уинтермарч – горожанин с весьма умеренным достатком; он удалился на покой в провинцию и в силу неведомой причины избрал себе домом Шильстон-Апкот и Скайлингден. Эта семья усадьбу лишь арендует, здесь я совершенно уверен. Как при мне выразился трактирщик Ним, в квартальный день рента поглотит весь их доход, не иначе.

– Надеюсь, в вину ты им этого не ставишь? Не всякому повезло родиться сквайром Далройдским!

– Как глубоко ты во мне заблуждаешься, Нолл; уверяю тебя, подобным предрассудкам я чужд, – отозвался Марк, морща высокий лоб. – Подобное положение вещей меня весьма утешает, если угодно; простые арендаторы вряд ли окажутся такими же несносными, как кое-кто из свободных землевладельцев-фригольдеров, ныне проживающих в деревне.

– А, кажется, теперь я тебя понял. Ты надеешься, что сможешь потолковать с мистером Уинтермарчем точно с разговорчивым прохожим на улице и обсудить с ним общие интересы, да так, чтобы его избыточная гордыня между вами не встала, – предположил Оливер.

– Именно. «Избыточность» – вот ключевое слово. Попробуй войти в мое положение, взгляни моими глазами на Далройд. Скромное поместье, аккуратненькое, практичное, прибыльное, в нем есть все, что нужно для ведения хозяйства, – и не больше; я с ним отлично справляюсь, причем без излишней показухи. Все сбалансировано, все гармонично и соразмерно. Невоздержанность, выход за подобающие рамки заставляют возгордиться собственными свершениями, гордыня же делает человека невыносимым. Словом, я-то как раз предпочитаю простоту и умеренность. В жизни, Нолл, следует всегда стремиться к простоте – ночью спать будешь крепче.

– Я это запомню. Кстати, не ты ли только что признался, что Далройдом управляет от твоего имени мистер Смидерз Незаменимый?

– По сути дела управляет, вот как в точности звучали мои слова, мистер Лэнгли, – отозвался сквайр, – хотя ты меня отлично понял, сдается мне. Ну же, вперед, дружок, – это уже относилось к Меднику, ибо сей джентльмен не питал ни малейшей склонности к каверзным подзуживаниям, – здесь для тебя ничего интересного нет, право слово.

Поскольку из конюшен так никто и не вышел и позаботиться о Меднике и гнедой кобылке было некому (так что Марк вполне укрепился в своих предположениях), джентльмены возвратились к особняку, там спешились и привязали лошадей на лужайке под елями, а оттуда уже направились ко входу.

Перед ними стояло огромное строение в три этажа высотой, с декоративной надстройкой на покатой черепичной крыше, с зубчатыми фронтонами и нависающим гнездом дымовых труб. Два крыла, унылые и потрепанные непогодой, раскинулись по обе стороны от главного здания и входа, остальные пристройки расползлись позади; флигели, столь же унылые и потрепанные, торчали под странными, зачастую неожиданными углами. Царство уныния, упадка и жутковатой тишины – вот что представлял собою Скайлингден-холл.

От гравиевой подъездной дорожки несколько ступенек вели к массивному каменному портику. Это прихотливое сооружение высотой не уступало дому в целом; у самого его подножия открывался цокольный дверной проем под аркой, сама же дверь терялась в углублении. Чуть выше крепился герб – с мантией, щитодержателями, шлемом, все как полагается; над ним виднелось трехцветное окошко в обрамлении восьмиугольных угловых башенок, а над окном – высокий ступенчатый щипец. На плоской грани фронтона красовалось декоративное круглое окно изрядных размеров – архитектурный изыск, немедленно заинтересовавший Оливера. То было окно-«роза» (такие еще называют екатерининскими), весьма тонкой работы, с прихотливыми резными средниками, сходящимися к округлой ступице, подобно спицам в колесе. В центре ступицы переплетались в сложном узоре ажурные инициалы «С» и «К». Портал и окно располагались так, чтобы просматриваться сквозь широкую вырубку, доходящую до конца выступающего мыса, так что «розу» видно было издалека и отовсюду. Вот он, подумал про себя Оливер, зловещий «Скайлингденский глаз» – часть великолепного творения архитектурного гения.

– Что за великолепное окно: настоящий шедевр! – воскликнул он, замирая перед внушительным порталом и любуясь этой достопримечательной деталью. – Да какое здоровенное! Потрясающая работа, само совершенство! В жизни своей не видел такой красоты! Ты не знаешь, кому пришло в голову такое создать?

– Да тому, кто усадьбу строил, полагаю, – ответствовал Марк. – Кому-нибудь из рода Кэмплемэнов. Верно, отыскал рисунок в учебнике по архитектурному дизайну и велел его скопировать для себя. Так часто делается.

– Похоже, основное предназначение окна – освещать комнату на верхнем этаже, что бы уж там ни размещалось; сам видишь, как деревья в этом месте расступаются, пропуская свет. Что тем более важно, поскольку дом смотрит на север. Хм-м… Инициалы «С» и «К», там начертанные, означают «Скайлингден» и «Кэмплемэн», полагаю.

Джентльмены поднялись на крыльцо и вступили в тень портала; несколькими ударами дверного молоточка сквайр возвестил о своем прибытии. Спустя какое-то время на стук вышел невозмутимый седоголовый лакей. Он забрал у прибывших визитные карточки и тут же вновь исчез во мраке, из которого появился. Спустя еще несколько минут он возник опять и проводил гостей в темную прихожую, сквозь низкий сводчатый проход, по тускло освещенному коридору, вверх по широкой дубовой лестнице (стойки для перил покрывала прихотливая резьба), по мрачной и безмолвной галерее и наконец – в зал с высокими потолками, где света было куда больше, чем ожидалось, судя по пройденному гостями пути сквозь тьму. Свет, как тут же подметили джентльмены, по большей части струился сквозь круглое окно, глядящее на них сверху вниз; за стеклом сиял день, пусть даже пасмурный и облачный.

– Хозяин… сей же миг… изволит прибыть, – с трудом выговорил лакей, запинаясь на каждом слове. – Будьте… так добры… присаживайтесь. – И он вновь растворился во мраке.

– Кажется, на вопрос мы ответили, – промолвил Оливер.

– На какой такой вопрос?

– Да касательно того, какой именно комнате принадлежит жуткий «Скайлингденский глаз». Конечно же, это гостиная. И ничего в том загадочного.

– Сдается мне, для подобной архитектурной детали это вполне естественный выбор, – ответствовал сквайр, с любопытством оглядывая залу.

– Очень уютная комната, – отметил Оливер. – И содержится в недурном порядке, учитывая, сколь жалкое зрелище особняк представляет собою снаружи.

Хотя гостиная не принадлежала к числу самых веселых и солнечных на свете, особо унылой ее тоже никто бы не назвал. Взгляд различал камин, сложенный из резного камня—в нем пылал огонь, – декоративные карнизы, тканные из шерсти гобелены, ковровое покрытие с орнаментом из трилистников и глянцевые дубовые панели. Были там и портреты на стенах, и книжные шкафы, зеркало и этажерка, пара диванов, стол розового дерева и стулья с высокими спинками. Меблировка, удобная, прочная, качественно сработанная, тем не менее броской изысканностью не отличалась. Все в гостиной на первый взгляд было в исправном порядке; все дышало аккуратностью.

– Здесь не могу с тобой не согласиться, Нолл, – нахмурился Марк по завершении придирчивого осмотра. Не обнаружив, к чему придраться, он словно бы остался разочарован. – Гостиная содержится в чертовски неплохом состоянии – хотя здесь все равно мрачновато, невзирая на этот вон огромный недреманный глаз. Вот в Далройде, здесь ты уж мне поверь, ни одной мрачной комнаты не сыщешь.

– Ты забываешь, что утро выдалось пасмурное. Не верю, что новые жильцы заняли весь дом; особняк слишком велик. Скорее всего они отперли и обустроили лишь несколько комнат: здесь, в центральной части и в примыкающих крыльях.

Не успел сквайр ответить, как дверь со стороны галереи открылась, и перед гостями возник джентльмен весьма респектабельный. На нем был коричневый повседневный сюртук, темные брюки, табачного цвета жилет, крапчатый шейный платок и сапоги с коротким голенищем. В молодости ястребиное лицо его, наверное, поражало красотой, а теперь, в зрелые годы, по-прежнему оставалось и красивым, и ястребиным, даже при том, что слегка поблекло. Волосы, густые и длинные, казались чересчур черными; буйные бакенбарды сходились под подбородком. В придачу природа наделила незнакомца пышными темными усами, пронзительными глазами, в уголках которых собирались бессчетные морщинки, длинным узким носом и крупным ртом.

Джентльмен представился как мистер Вид Уинтермарч и должным образом поприветствовал нежданных гостей. Голос у него оказался зычный и звучный, хотя и суховатый. Говорил он с монотонной невыразительностью, интонаций почти не меняя. Мистер Уинтермарч сообщил, что супруга и дочь вскорости к ним присоединятся. За последнюю неделю семейству выпало принимать вот уже нескольких визитеров, и всем не терпелось познакомиться со сквайром Далройдским и его гостем, о которых Уинтермарчи так много наслышаны. Хозяин поблагодарил прибывших за то, что взяли на себя труд заглянуть в Скайлингден, но надежду на знакомство более близкое выражать отчего-то не стал.

– Вы, случаем, не из Вороньего Края родом, мистер Уинтермарч? – храбро полюбопытствовал Оливер после того, как все расселись по местам и служанка принесла чай и всяческие вкусности. – Я только потому спрашиваю, что сам я из Вороньего Края, а сюда приехал в гости на лето.

Вопрос этот, как подметил Оливер, вызвал в хозяине некоторое смущение, которое тот, впрочем, попытался скрыть, долго и продолжительно откашливаясь.

– Да, мистер Лэнгли. Я там бог весть сколько лет проработал по коммерческой части – по финансовой, строго говоря, – а теперь вот на покой вышел, – наконец изрек мистер Уинтермарч. – Супруга моя склонялась к жизни более спокойной и безмятежной и не такой суматошной; она-то и уговорила меня сменить тяготы города на деревенский воздух. О вашем маленьком приходе Шильстон-Апкот здесь, в Талботшире, она слышала только хорошее, так что мы перебрались сюда и здесь же обосновались.

В этот самый момент к компании присоединились новые лица: женщина лет тридцати, довольно невзрачная и унылая, и прелестная маленькая девочка примерно десяти лет. Джентльмены встали, приветствуя вошедших.

– Моя супруга Сепульхра, – промолвил мистер Уинтермарч, – и наша дочь Ровена.

Дочь со всей очевидностью походила на обоих родителей, хотя черты лица унаследовала главным образом отцовские. На протяжении всей беседы она почитай что не проронила ни слова, да и мать ее по большей части молчала. Обе учтиво слушали, удобно устроившись поодаль, однако в разговор почти не вмешивались. Если миссис Уинтермарч и открывала рот, то говорила исключительно о том, что касалось усадьбы, и о мужниных планах по ее восстановлению. Она была гораздо моложе своего супруга и, по всей видимости, нравом отличалась покорным и кротким.

– Стало быть, вы родом из Вороньего Края, миссис Уинтермарч? Ну, то есть по происхождению? – не отступался дерзкий Оливер.

– Да, – нерешительно подтвердила женщина, поймав предостерегающий взгляд спутника жизни. – Мои родители близко дружили с семейством Уинтермарч. Вот так мы с мужем и познакомились.

– Ваш супруг уверяет, что это вы предложили поселиться в Талботшире.

– Да, так.

– Значит, вы здесь бывали прежде?

– Нет, никогда. Должна вам признаться, мистер Лэнгли, я сама не знаю, почему выбрала именно Шильстон-Апкот: шестое чувство, не иначе, подсказало мне, что наш дом – здесь. Тихое пристанище в горах, подальше от городской суеты – вот чего мы искали. Присматривали себе уютный особнячок, а тут вдруг обнаружилось, что Скайлингден сдается внаем.

Марк торжествующе улыбнулся Оливеру краем губ: его предположения касательно аренды вполне подтвердились. После чего сквайр отпустил комплимент по поводу отличного состояния конюшен, и мистер Уинтермарч слегка оживился: выяснилось, что он весьма любит лошадей. «Тогда почему у него их только пара?» – такой вопрос одновременно задали себе сквайр и Оливер.

– А теперь, прошу вас, расскажите о себе и о вашем чудесном Далройдском поместье, мистер Тренч, – попросил мистер Уинтермарч, в свою очередь сдержанно улыбаясь: он, похоже, скорее обрадовался смене темы, нежели испытывал искренний интерес к гостям.

Оставшиеся полчаса прошли за застольной беседой: сквайр разглагольствовал о Далройде, о Меднике и о сигарах, Оливер – об эпиграммах занудного римлянина-испанца, и оба – о том и о сем; в завершение Уинтермарчей пригласили посетить Далройд, как только те выкроят удобное время. Полученный ответ балансировал где-то между «да» и «нет», точно заплутавшая нота, что пытается отыскать свою клавишу; словом, энтузиазма в нем прозвучало куда меньше, чем хотелось бы. А поскольку за последнюю минуту мистер Уинтермарч вот уже трижды справился с часами, гости вспомнили, что им пора, и, распрощавшись с хозяином и его семьей, были выведены из гостиной все тем же седоголовым лакеем.

Пока друзья шли по темной и безмолвной галерее по направлению к лестнице, на пути им встретилась комната, дверь которой была слегка приоткрыта. Служанка же в этот момент поправляла штору на открытом окне: занавеси на мгновение разошлись, и в комнату хлынул пасмурный свет дня. И джентльмены краем глаза подметили некое громадное пернатое создание, угнездившееся на жердочке: силуэт его четко вырисовывался на фоне дверного проема. Сперва Оливер с Марком сочли, что видят перед собою результат искусства таксидермии, но в последний момент существо повернуло голову, словно провожая взглядом промелькнувших мимо гостей.

Джентльмены не обменялись ни словом до тех пор, пока не отвязали лошадей, не выехали за железные ворота и не поскакали вниз по Скайлингденской дороге.

– Нолл, ты видел? – осведомился сквайр, глядя прямо перед собою и направляя Медника на узкую тропку.

– Еще бы, – отозвался Оливер с седла.

– И что же это, по-твоему, было?

– Птица какая-то.

– Попугай?

– Нет. Слишком уж крупная и тяжелая, да и выглядит иначе.

– Ястреб?

– Нет.

– Ворона?

– Скажешь тоже!

– Может, синяя сойка?

– Едва ли, Марк, едва ли!

– А как насчет совы? Оливер задумчиво кивнул:

– И в самом деле: чудовищно крупная сова.

– Живая или чучело? – осведомился Марк.

– Вполне живая. Провожала нас глазами. Честное слово, Марк, у меня просто мурашки побежали по коже.

В результате этого обмена репликами джентльмены погрузились в раздумья и некоторое время ехали молча. Первым нарушил молчание сквайр: склонившись к самой шее Медника, он заговорил с конем на тему совершенно иную.

– Хочу знать твое мнение, Медник, мальчик мой, – промолвил он. – Вот, скажем, Сепульхра. Чертовски странное имя для женщины, ты не находишь?

<p>Глава 9</p> <p>КАПИТАНУ НЕДУЖИТСЯ</p>

Высказавшись по поводу одной чертовски странной подробности, Марк вдруг решил, что сегодня – более чем подходящий день для того, чтобы представить Оливера капитану Хою: ведь капитан и сам – личность чертовски странная, хотя, пожалуй, эпитет «чудаковатый» получил распространение более широкое. Засим было предложено нанести визит в капитанскую резиденцию – и предложение это приезжий из Вороньего Края всячески поддержал.

Но едва всадники спустились к подножию холма и направили своих скакунов на запад, к каретному тракту, в направлении Мрачного леса, со стороны деревни стремительно пронеслась всадница верхом на статной серой кобылке. В ней джентльмены сей же миг узнали мисс Маргарет Моубрей; а та, энергично помахав Марку с Оливером рукой, натянула поводья и, резко развернувшись, присоединилась к ним. Кони съехались ближе; на середине дороги Медник, гнедая кобылка и серая ткнулись носами и пытливо обнюхали друг друга. Оливер не преминул отметить про себя совпадение столь удачное: серая лошадка из Грей-Лоджа сама по себе наводила на мысль об особнячке с серой соломенной крышей. Вот только с мисс Моубрей серый цвет словно не имел ничего общего; она, в яркой своей амазонке, так и искрилась бойким задором, из-под полей ее шляпы лучилась и сияла улыбка – точно солнышко, что так и не вышло озарить это тусклое, серое, комковатое утро.

– День добрый! – воскликнул Оливер, галантно приподнимая широкополую шляпу. – До чего красивая у вас кобылка, мисс Моубрей!

– Серая лошадка в самый раз для пасмурного дня, – отвечала Мэгс, поднимая взгляд к скользящим по небу унылым тучам. – Я как раз послала Далилу в галоп, чтобы разогреть ее хорошенько, как вдруг вижу, два джентльмена сворачивают со Скайлингденской дороги. В одном я, конечно же, сразу признала вас, мистер Лэнгли, а во втором – Медника Далройдского с моим сварливцем-кузеном «на борту». Я так понимаю, вы из усадьбы скачете?

– Именно, – отозвался Оливер после недолгой паузы, убедившись, что «сварливец-кузен» отвечать не намерен.

– Значит, пообщались с Уинтермарчами? Непременно, непременно расскажите, что вы о них думаете. С миром или с войной они прибыли?

– Мы в самом деле с ними познакомились; и, счастлив вас уверить, они вовсю дудят в трубы мира… или их курить полагается?

– А каков собой сам джентльмен – мистер Вид Уинтермарч, так, кажется, его зовут? – полюбопытствовала мисс Моубрей.

– Благовоспитан, респектабелен и в общем и целом весьма замкнут; то же справедливо о его жене и дочери.

Все обстоит именно так, как рассказывают в городе, уверяю вас. Пересуды в точности соответствуют действительности.

– А о себе он рассказывал? О своем прошлом, например? Откуда он родом? Ну, хоть что-нибудь – про близкую и дальнюю родню, предысторию, связи?..

– Обо всем об этом он по большей части умолчал; упомянул только, что был финансистом в городе – в Вороньем Крае, как мы и предполагали, – и перебрался в другие края, мечтая о менее суматошном образе жизни, – по всей видимости, по настоянию миссис Уинтермарч.

– Если он ищет тишины и покоя, это значит, что вам изводить его ни к чему, девочка моя, – вклинился сквайр – на его взгляд, очень даже находчиво.

– Значит, вы считаете, то, о чем твердят в деревне нынче утром, вполне может оказаться правдой? – осведомилась мисс Моубрей.

– О чем вы? – не понял Оливер.

– Кто же твердит и что именно? – вопросил «сварливец-кузен», встревожившись при одной мысли о новой сплетне.

– Сегодня мы в деревне еще не были, поскольку сразу после завтрака помчались в Скайлингден, – пояснил Оливер. – Будьте так добры, мисс Моубрей, поделитесь с нами новостями!

– А твердят следующее: будто этот самый мистер Уинтермарч как две капли воды похож на Чарльза Кэмплемэна, – отвечала Мэгс.

– То есть на одного из Кэмплемэнов, владельцев Скайлингден-холла? – Оливер с любопытством оглянулся на Марка: дескать, может ли такое быть?

– На молодого наследника Скайлингдена, собственно говоря, – продолжала мисс Моубрей. – Хотя, глядя правде в глаза, он, надо думать, уже далеко не молод. Его семейство покинуло усадьбу лет около тридцати назад и перебралось в Вороний Край. Почему они уехали – своего рода загадка; какой-то неприятный случай имел место, вроде как с юным Чарльзом приключилась хворь или что-то в этом роде; вот и все, что мне удалось выведать. Вне всякого сомнения, родители его уже умерли; очень может быть, что он – последний из Кэмплемэнов. Видимо, вернулся заявить права на законное наследство.

– Но если он – Чарльз Кэмплемэн, новоявленный наследник, с какой стати ему называться Видом Уинтермарчем? – удивился Оливер, переводя взор с Марка на Мэгс – и снова на Марка.

Сквайр, раздраженно нахмурившись, выдержал его взгляд и обернулся к мисс Моубрей:

– Кто же распространяет эти слухи?

– Я об этом узнала не далее как нынче утром спозаранку в заведении мисс Вайолет от Черри Айвз, а та подслушала, как мистер Доггер об этом разглагольствовал на Нижней улице, – отвечала его кузина. – Он утверждает, что предположение это исходит от доктора Холла. Оба, по всей видимости, побывали в Скайлингдене – по отдельности, разумеется.

Марк раздраженно воздел руки.

– Том Доггер – о Господи милосердный! Ну конечно же, Нолл, кто бы сомневался! Надо ли говорить, что я вот нисколечко не удивлен?

– Вспомни, что доктор Холл рассказывал нам в «Гербе», как ему почудилось в обитателях Скайлингдена что-то до странности знакомое, сам он объяснения подобрать никак не мог, а ваш пролаза-адвокат остался весьма озадачен и заинтригован.

– Стало быть, вы все уже знали заранее! – охнула Мэгс.

– Не вполне, мисс Моубрей, ведь доктор ни словом не упомянул про Чарльза Кэмплемэна.

– Скорее всего это подозрение – не более, чем порождение фантазии Томаса Доггера, – объявил сквайр. – Так что поставим-ка на этом точку.

– Но мистер Уинтермарч по возрасту вполне может быть Чарльзом Кэмплемэном, сдается мне, а прибавьте к этому еще и некоторое отдаленное сходство… хотя, конечно же, время меняет воспоминания точно так же, как и черты, и способами самыми разными, – промолвила мисс Моубрей. – По мнению Черри, наш деревенский поверенный глубоко убежден в собственной правоте.

– И нас это никоим образом не касается, – отозвался Марк, свирепо качая головой. – По всей вероятности, Чарльз Кэмплемэн давно умер, род Кэмплемэнов прервался, а усадьба заложена и перезаложена. Иначе с какой стати Скайлингден бросили на произвол судьбы на столько лет? Зачем бы сдавать дом одному арендатору за другим? Даже если предположить, что мистер Вид Уинтермарч – тот самый Кэмплемэн и есть, нам-то что за дело? Пусть себе заявляет права на наследство, и какая, к черту, разница, как он себя величает! Мне, например, плевать, прозывается ли он Видом Уинтермарчем или Ромео Баттерхедом. А что до того, зачем он перебрался сюда, так я счастлив буду вас просветить. Ставлю пятьдесят гиней, что городские кредиторы совсем затравили его из-за докучных долгов, вот он и надумал унести ноги и на время затаиться в глубинке. Это объясняет, почему у него только две клячи и один-единственный экипаж и почему он так скрытничает на предмет семейных связей. Ха!

– Но зачем прятаться в фамильной усадьбе? Как, скажите на милость, тут сохранишь инкогнито? – запротестовал Оливер, ни капельки не убежденный доводами друга.

– Может, затем, что Скайлингден-холл фамильной усадьбой уже не считается, тем паче что наследник якобы мертв – откинул копыта, преставился, почил в бозе заодно со всеми прочими Кэмплемэнами, – ответствовал сквайр. – И я поклясться готов, что такая версия, мистер Лэнгли, к истине куда ближе.

– Сегодня никто не знает, кому принадлежит Скайлингден; даже мистеру Доггеру это неведомо, – промолвила мисс Моубрей.

– Вот именно; и, как я уже сказал, поставим-ка на этом точку! А теперь, Нолл, до того, как моя галопирующая кузина устроила на нас засаду, мы вроде бы направлялись…

– Направлялись к капитану Хою, – докончила кузина, на тот момент вовсе не галопируя; уж она-то приметила, в каком направлении ехали всадники, когда внезапно вылетела прямо на них верхом на серой кобылке. – Не правда ли, мистер Лэнгли?

– А что, в Мрачном лесу есть еще кого навещать? – отпарировал Марк и вслед за Оливером пустил коня рысью.

– Поскольку вы едете в том направлении, провожу-ка я вас. Заодно и Далила разомнется, – промолвила Мэгс, пристраиваясь вслед за ними. – Я так понимаю, мистер Лэнгли, вы с капитаном еще не знакомы. Разочарованы вы не останетесь. Всякий раз, когда меня тянет на новые развлечения, на что-нибудь пикантное – ну, чтобы ум поупражнять, – капитан меня никогда не подводит; хотя, признаюсь, за последние недели я совершенно постыдным образом беднягу забросила.

– И везет же парню последние недели, – не без ехидства отпарировал ее кузен.

Всадники поскакали на запад по каретному тракту в направлении Кедрового кряжа и перевалов Талботских пиков и вскоре уже окунулись в прохладный сумрак Мрачного леса, этого дикого царства вечнозеленых деревьев и дубов, что раскинулось между горами Талбот и Одиноким озером. Сей же миг сквайр насторожился. Рука его словно сама собою легла на рукоять блестящей сабли, что всегда висела у седла: ведь никто не знает, что за опасности могут подстерегать путника в необозримых лесных угодьях вдали от деревни. Однако волею судеб сегодня нашим героям ничего не угрожало. В целости и сохранности добрались они до неприметной боковой тропки – частной дороги в обрамлении кедров и лохматых елей – и свернули на нее. Очень скоро дорога пошла вверх, сделалась еще круче, чаща поредела, деревья расступились, и впереди открылся горный луг, поросший буйной зеленой травой. В центре луга высился пологий холмик, на котором теснились друг к другу несколько сосен. Под соснами и приютилось обиталище капитана Хоя – коттедж под названием «Пики».

Капитанское жилище составляло примечательный контраст с архитектурой Скайлингдена, как по компактности, так и по общему ощущению аккуратности и упорядоченности. Если гигантская усадьба расползлась во все стороны, то высокие «Пики», строение весьма странных пропорций, точно по струнке устремлялись вверх: узкий остов вздымался к облакам подобно обелиску. Позади коттеджа, над линией леса, высилась изрезанная гряда Талботских пиков, даже в разгар лета припорошенных остатками зимних снегов. Если посмотреть на дом спереди под прямым углом, невозможно было не уловить в его внушительном фасаде и высоких арочных фронтонах некое эхо Талботских гор. Оливер с первого взгляда понял, откуда у коттеджа такое название.

Пустив коней на луг – не без помощи дряхлого подручного конюха, что появился словно из ниоткуда и приветствовал гостей беззубой ухмылкой, – визитеры поднялись по ступеням на вершину холмика к самому входу и известили о своем прибытии обитателей дома.

– О, да это вы, сквайр Марк, – промолвил коротышка-слуга с мечтательным взглядом, распахивая двери. – И мисс Маргарет с вами! Доброго дня вам обоим. А кто будете вы, сэр? Ох, сдается мне, вы – тот самый мистер Оливер, приезжий из города и гость сквайра Марка Далройдского! И вы тоже здравствуйте. Страшно рад, что вы все приехали, и вы тоже, мистер Оливер. Сам сегодня не в духе; лютует, хоть вовсе к нему не подступайся, и, боюсь, все из-за меня. Признаюсь, я порядком набедокурил. Проштрафился, что греха таить.

– А что, собственно, случилось, Слэк? – резко оборвал его Марк. – И где капитан Хой?

– Да здесь я, Маркхэм, здесь, – послышался громовой голос, глубокий и зычный, под стать контрабасу, откуда-то из конца коридора. – В чертовски неприятный переплет я угодил, ни от кого не скрою!

Следуя за слугой и на голос, гости проследовали в угловую комнату, некое подобие кабинета – а надо сказать, что практически все комнаты этого изрядно вертикального строения располагались по углам, – где и обнаружили капитана Хоя, распростертого на диване с открытой книгой ин-октаво[15] в руках. Первое, что визитеры заметили с порога, – это вытянутую лысую голову на подушке, развернутую лицом к ним: диван стоял так, чтобы тусклый, дневной свет падал на книгу. Сей же миг капитан Хой поднял взгляд, с шумом захлопнул том и жестом пригласил гостей располагаться на рядом стоящих креслах с подлокотниками, в то время как подобный контрабасу голос повелел слуге обеспечить кофе.

Капитан оказался тощим, костистым и высоким, под стать своему дому (что подтвердилось бы, потрудись он встать), с красным, похожим на клубничину носом и нафабренными усами; роговые очки обрамляли крохотные пуговицы-глазки. Облачен он был во фланелевый халат, из которого взгляду открывались лишь верхние пределы, ибо капитанская конституция по большей части скрывалась под одеялом. Оливер поневоле подумал, что диван, на котором расположился сей мощный корпус, слишком легок и хрупок для этакой тяжести; ему даже почудилось, что корпус самого дивана постанывает под невыносимым бременем.

– А, Маркхэм! Добро пожаловать. И мисс Моубрей тоже тут… милая моя леди, вы, как всегда, ослепительны! А вы, сэр? Сдается мне, вас я не знаю, но все равно добро пожаловать. Вы ведь простите мне, что я не встаю: сами видите, в каком я прегорестном состоянии!

– Да что, в конце концов, стряслось? – осведомился Марк.

– О-ох, да этот вот мужлан меня укухарил, – ответствовал капитан, указывая на дверь, за которой исчез слуга его Слэк. По всей видимости, сам он счел объяснение вполне достаточным; но поскольку гости по-прежнему озадаченно на него таращились, капитан с превеликой осторожностью откинул краешек одеяла и явил свету неподвижно зафиксированную ногу, всю обмотанную повязками и благоухающую припарками.

– По-моему, и без слов понятно, – произнес капитан, указывая на ступню и пепеля ее ненавидящим взглядом, как если бы отчасти винил ее за происшедшее.

– Чего уж понятнее, – кивнул сквайр. – А в чем причина?

– Этот прохвост оказался на траектории тяготеющего к земле сосуда, на тот момент заполненного до краев и разогретого до температуры кипения.

– На траектории?..

– Именно. Траектория – это путь, проходимый объектом, двигающимся под воздействием гравитации и инерции. Представьте себе: иду я как-то вечерком через кухню – под кровом собственного дома, между прочим! – разумеется, на свидание с доброй порцией горячего джина с водой, дабы утолить жажду – кстати, только что сменив сапоги с отворотами на уютные комнатные туфли, – как этот мужлан пренахально меня укухарил!

– Вы пытаетесь сказать, что Слэк плеснул горячим джином с водой на вашу ногу? – уточнила мисс Моубрей.

– Нет-нет-нет, милая моя юная леди, никакого джина, только водой; до смешивания жидкостей дело еще не дошло. Говорю же: стою я этак сбоку от буфета, ищу бутылку с джином, а мой вассал, – в этот самый момент задумчиво-мечтательный Слэк возвратился, неся кофе, – вот этот мой вассал вылетает из буфетной бог знает за какой такой надобностью, с оловянной кружкой в руках, и на полном ходу врезается в меня. Я резко разворачиваюсь, оловянная кружка взлетает в воздух – бэмс! – нога моя задевает за каминную подставку, подставка опрокидывается; кипящий чайник, подвешенный над огнем, с крючка срывается, с грохотом падает, крышка отлетает в сторону, чайник переворачивается, а вот этой штуковине, – здесь капитан, поморщившись, подергал перевязанной ногой туда-сюда, – непременно надо оказаться между чайником и каменной плитой под очагом! Чайник обрушивается точнехонько на ступню в домашней туфле, обжигающе горячий кипяток выплескивается. Видите? Укухарил он меня, вот как это называется! А уж болит – не приведи Боже!

– С капитаном вечно приключаются подобные казусы, – поведал сквайр другу. – Он их просто притягивает. Нечасто его увидишь живым и здоровым и не страдающим от последствий какого-нибудь злоключения!

– Вопиющая ложь! – протестующе загудел подобный контрабасу голос. – Ложь от первого слова и до последнего. Согласись, Маркхэм, это так.

– Можешь отрицать сколько угодно; ты же сам отлично знаешь, что я прав.

– Ложь, ложь, – с улыбкой повторил капитан, качая лысой головой, скрестив руки на груди и уставив глазки-пуговицы на Марка.

Марк в свою очередь оглянулся на Слэка; тот в ответ лишь устало вздохнул.

– Вот всегда оно так, сквайр Марк, – промолвил он. – Здесь-то бояться нечего. А страшусь я того, что сам не замечаю, как стремительно летят дни. Жизнь – престранная пьеска, знаете ли: толика комедии, мазок-другой мелодрамы, щепоть трагедии. Всякий день и всякий час великие тайны бытия обрушивают на меня удар за ударом, лишая покоя и благодати. А где тут сакральный смысл, я вас спрашиваю?

– А сакральный смысл, болван, очень прост: кофе пить пора! – буркнул капитан и, подкрепляя слова делом, одним глотком осушил чашку до половины.

Гости тоже пригубили кофе, и тут сквайра осенило, что приезжего из города хорошо бы представить хозяину.

– Кстати, я вот тут привез с собою моего гостя, мистера Лэнгли, хотел, чтобы вы познакомились, – произнес Марк. – Чертовски неучтиво с моей стороны, что я его сразу не представил. Мы собирались к вам заехать почитай что с первого же дня его прибытия из Вороньего Края.

– Ах да, ну конечно же, вот кто вы такой, – промолвил капитан, кивая дружелюбно и энергично. – Немало о вас наслышан, Лэнгли, и страшно рад знакомству. Что, надумали навестить «Пики» и поглазеть на хозяина, э? Вы в наших краях человек новый… вот скажите, доводилось ли вам прежде видеть второе такое чудо природы? – осведомился он, взмахивая рукой в сторону задумчиво-мечтательного слуги.

– Хозяин чересчур ко мне добр, – улыбнулся философ Слэк.

– Он и в самом деле личность незаурядная; а уж какие сложные вычисления в уме проделывает, особенно ежели насчет жалованья! И как красноречив порою – ежели разглагольствует о себе, любимом!

– Он производит впечатление человека исполнительного и расторопного, – учтиво ответствовал Оливер.

– Ваш слуга, сэр, – поклонился Слэк.

– Я так понимаю, Лэнгли, вы занимаетесь некими литературными изысканиями, переводом или чем-то в этом роде, – безмятежно продолжал капитан, приглаживая и расправляя нафабренные усы. – Будьте так добры, расскажите – кого вы переводите?

– Гая Помпония Силлу.

– Как-как?

– Силлу. Латинский автор второго века, мастер эпиграмм. Неудивительно, что имя это вы слышите впервые; Силла – поэт практически забытый. Он написал пять книг эпиграмм, и ни одна из них на английский язык до сих пор не переводилась, насколько я мог установить.

Капитан задумчиво умолк и оставил в покое усы; чело его омрачилось, глазки-пуговицы многозначительно уставились на Оливера.

– Полагаю, тому есть чертовски веская причина, – промолвил он.

– В самую точку! – воскликнул Марк, не упуская возможности подколоть друга. – Скажу как человек, которому пришлось выслушать никак не меньше дюжины этих словоизлияний. Вы чертовски здравомыслящий человек, капитан Хой, вот честное слово!

– О-ох, Маркхэм, да я ж просто пошутил! Невооруженным глазом видно: парень просто молодчага, чистое золото, да еще и собрат-ученый вдобавок! Я ведь не со зла, Лэнгли, не подумайте. Стрелы и кандалы, друг, это все моя треклятая нога, сам не ведаю, что несу. Человек моего склада, джентльмен влиятельный и обеспеченный, знаток естественных наук и лучший наездник Талботшира – обречен прозябать в ничтожестве! Укухарен собственным слугой! Просто себя не помню от бешенства. О-ох, я ведь могу до бесконечности жаловаться, но вы остерегитесь, а то я, чего доброго, сделаюсь зануден и надоедлив.

– Исключено: Оливеров пропыленный римский испанец бьет все рекорды по надоедливости и занудности, а мы даже для него неуязвимы. Верно, кузина?

– Ровным счетом ничего надоедливого и занудного тут нет, – отпарировала мисс Моубрей, вступаясь за Оливера. – Допустим, что исходный оригинал и впрямь не лучшего качества, но это вовсе не значит, что переводы мистера Лэнгли лишены всяких достоинств. Сэр, наверняка у вас и сегодня найдется с собою один-два образчика пропыленного Силлы, дабы поразвлечь капитана?

– Ох, Господи милосердный, кузиночка! – с гримасой возопил сквайр.

– Нет-нет, Маркхэм, напротив, давайте выслушаем одно из таких «словоизлияний», пользуясь вашим же выражением, – возразил капитан, приподнимаясь на подушке. – В противном случае все рассуждения об их достоинствах и недостатках – не более чем вздорные домыслы. И чума на пустопорожнюю болтовню!

Оливер, пошарив в кармане клетчатой куртки, извлек на свет сложенную половинку листа голубоватой писчей бумаги. И откашлялся – несколько нервничая, поскольку не был уверен, какой прием встретят в капитанском жилище его старания.

– Да, вы, конечно же, угадали – при мне есть один образчик, над которым, сознаюсь, работал я по большей части урывками и не был готов продемонстрировать его миру так скоро. Этот отрывок пока еще на начальной стадии; боюсь, там полным-полно огрехов, хотя тема вас, возможно, позабавит.

Вот так, невзирая на протесты сквайра, пытливой аудитории был продемонстрирован еще один бриллиант из литературной короны Гая Помпония Силлы:


Славно смотрится замок мой со стороны:

Что за чудный ландшафт, что за вид со стены!

Но картины любой,

Гость докучливый мой,

Мне милей вид тебя – со спины!


Сей отрывок встречен был аплодисментами и одобрительными отзывами, так что Оливер облегченно перевел дух, не без ехидства подмечая, что хозяин его, сквайр Далройдский, отреагировал на услышанное с неожиданным и чересчур бурным энтузиазмом.

– Слэк, – промолвил капитан Хой под влиянием внезапно пришедшей в голову мысли, – в каком состоянии нынче плювиометр? Ты же знаешь, я как раз сегодня собирался на него глянуть, кабы не треклятая нога. А мой барометр? Атмосферное давление, процентный состав и характер воздушных масс, плотность или разреженность воздуха, уровень влажности – за всем нужно приглядывать, и от привычек своих я не откажусь, не важно, укухарили меня или нет.

– Плювиометр в полном порядке, равно как и гигрометр, и флюгер, – ответствовал Слэк. – Что до барометра, он стоит вон там, у стены, рядом с дальним книжным шкафом, на обычном своем месте.

– Плювиометр? – переспросил Оливер. – От латинского pluvia, что значит «дождь», то есть прибор, измеряющий количество атмосферных осадков?

– Да, сэр, иначе говоря, дождемер.

– Но ведь никаких дождей давно уже не было.

– Да, но рано или поздно выпадение осадков случится, это уж неизбежно, – промолвил капитан, с видом весьма умудренным грозя указательным пальцем, – так что разумно все подготовить заранее. Здесь, в «Пиках», мы тщательно отслеживаем все атмосферные явления в окрестностях. Для тех, кто живет на такой высоте над уровнем моря, информация касательно количественно-качественных погодных изменений жизненно важна. Слэк, что там показывает барометр? Мне отсюда не видно. Давление поднимается или падает?

– Падает, – известил Слэк, деловито изучив помянутый прибор со всех сторон.

– Так я и знал. Я уж и сам подметил определенные изменения в состоянии атмосферы, а такого рода приборы позволяют мне подтвердить сей факт доподлинно. Значит, правда – давление воздуха и впрямь упало.

– От души надеюсь, что не ему на ногу, – пробормотал Слэк – в сторону, конечно же, обращаясь к владельцу Далройда. – Ох, сквайр Марк, здесь у нас все одно и то же. Давление и направление ветра, может, и меняются, за летом приходит осень, а за осенью – зима, однако в «Пиках» все идет по заведенному порядку: «Пики» неизменны, как гранит. Однако много ли сакрального смысла в граните, если так посмотреть?

– Капитан Хой, – промолвила Мэгс, подавшись вперед. – Я тут подумала: а ведь мистера Лэнгли непременно заинтересует ваш знаменитый домик в кронах деревьев.

– Знаменитый – что? – переспросил Оливер.

– Его chalet en l’arbre[16], пояснил Марк, не то чтобы вразумительно.

– Обитель в эмпиреях, – произнес задумчиво-мечтательный Слэк.

– Скорее уж наблюдательный пункт, – поправил сквайр.

– Капитанская вилла средь сосен, – добавила мисс Моубрей.

– Палаты под небоскатом, – улыбнулся Марк.

– Да-да, именно, вот только боюсь, придется вам заехать как-нибудь в другой день, Лэнгли; с этой треклятой ногой я ни по одной лестнице не вскарабкаюсь, досада какая! – промолвил капитан, поморщившись (дабы продемонстрировать, что он честно попытался было приподнять пострадавшую конечность – и последствия оказались весьма болезненными).

– Не беспокойтесь, – доверительно промолвила мисс Моубрей. – Я уверена, что ваш слуга…

– Всегда к вашим услугам, мисс Маргарет, – почтительно поклонился Слэк. Философ вопросительно воззрился на капитана Хоя, а тот смерил его строгим взглядом сквозь роговые очки, размышляя про себя, стоит ли доверять мужлану миссию столь важную.

– Как я понимаю, выбора у меня нет, – недовольно буркнул он несколько секунд спустя, подробно изучив потолок. – Что ж, превосходно. Мой вассал и кухарь проводит вас наверх, а я останусь здесь, в узилище, наедине с книгой и треклятой ногой, ибо день загублен, как говорится, на корню! Ну ступайте, ступайте же; отказать вам – значит погрешить противу совести! Проклятие! Адски унизительно! Человек моего склада, джентльмен, эрудит, лучший наездник графства – и вот до чего дошло! Чума на поварят и кухарей!

– Палаты под небоскатом? – переспросил озадаченный Оливер у своих спутников, что один за другим выходили в коридор.

– Сюда, будьте так добры, – промолвил Слэк, поманив гостей за собою. В последний момент сквайр извинился, объяснив, что чертовски неучтиво бросать капитана в настроении столь меланхолическом, и возвратился в кабинет. Таким образом, в путь отправились лишь трое – Слэк, мисс Моубрей и Оливер; задумчиво-мечтательный философ же, прежде чем ступить на лестницу, прихватил из кухни какой-то сверток.

Лестница поднималась все выше, и выше, и еще выше – ибо в таком месте, как «Пики», перемещаться возможно было только вверх – ну или вниз, если на то пошло. Пройдя шесть этажей, гости оказались на тупиковой площадке; двустворчатые, доходящие до полу окна в ее торце открывались наружу. Слуга распахнул створки; сразу за ними обнаружился парапет или балкончик вроде капитанского мостика – в капитанском доме более чем уместный, – открытый всем ветрам, хотя и затененный отчасти свесами крыши. Оливер, вытянув шею, глянул вниз, на землю. И тотчас же решил, что мысль эта не из лучших – уж больно далеко находилась земля, а между нею и «капитанским мостиком» не наблюдалось никакой опоры. Так что мистер Лэнгли счел за лучшее отступить на шаг и спрятаться за спины остальных.

От проема в парапете протянулась цепочка трехфутовых досок, скрепленных между собою крепкими канатами, – что-то вроде подвесного моста до ближайшей сосны. Веревки и крепления, натянутые по обе стороны мостика, служили перилами и стойками. Дощатый мостик слегка покачивался под ветром в лад с мерным подрагиванием дерева; а среди густых ветвей, футах примерно в двадцати, Оливер различал целый лабиринт искусно спрятанных дощатых настилов.

– Сюда, будьте так добры, – пригласил Слэк и, прижимая к себе сверток, проворно и шустро пробежал по мосту.

За ним, правда, менее решительно, проследовала Мэгс, по пути цепляясь за веревочные перила. Оливер, отогнав страх и изо всех сил стараясь не смотреть вниз – да, собственно говоря, и по сторонам тоже, – вдохнул поглубже и решительно бросился вперед. Быстро и ловко запрыгал он с доски на доску над головокружительной пропастью и в конце моста обнаружил нечто и впрямь весьма любопытное.

<p>Глава 10</p> <p>СОГЛЯДАТАИ И ПОДЗОРНАЯ ТРУБА</p>

Сосна, к которой вел подвесной мостик, оказалась деревом весьма впечатляющим, одновременно буйным и спокойно-безмятежным, с плотной медно-красной корой, сплетением лохматых ветвей и изящной короной, вознесенной на невероятную высоту над арочными фронтонами «Пиков». Здесь, в восьмидесяти и более футах над лугом, на раскидистых древесных сучьях крепился причудливой формы домик или помост, сооруженный из тех же надежных досок, что и мост; ствол сосны пробуравливал его насквозь. В домике обнаружились четыре высоких окна, причем зелень вокруг была подрезана так, чтобы не закрывать обзора ни в одном из направлений, при том, что само строение почти полностью пряталось среди ветвей. В результате шале капитана разглядеть с расстояния не представлялось возможным: окна казались естественными разрывами в кроне. А поскольку домик сооружен был высоко на сосне, сама же сосна росла на холме, из окон, естественно, окрестности просматривались весьма далеко. На востоке открывался вид на Одинокое озеро и деревню, на западе высились Талботские горы, на севере, за «Пиками», просматривался протяженный тракт через Мрачный лес, а на юге – Скайлингденский лес и усадьба.

– Что за великолепное зрелище! – воскликнул Оливер: ясные глаза его светились неподдельным восхищением. Он снял шляпу, промокнул лоб и огляделся по сторонам, сразу во всех направлениях. – Ух ты! Оригинальное сооружение этот домик! И меблирован так… так естественно, прямо как гостиная… ого, да здесь даже удобные кресла с подлокотниками поставлены, и канапе, стол и секретер, комод для книг и прочего, часы с мелодией и жаровня для тепла…

– Поднебесный домик строился силами арендаторов моего хозяина, а также силами самого капитана и вашего покорного слуги, строго по указаниям и инструкциям хозяина. Вот держите, мистер Оливер, сэр, – произнес Слэк, трогая потрясенного гостя за плечо, – обзор улучшится многократно!

Из ящика комода Слэк извлек подзорную трубу работы весьма изящной и укрепил ее на штативе с тонкими паучьими ножками из еловой древесины. Смонтировав инструмент, философ установил трубу у восточного окна.

– Хозяйская труба, – улыбнулся коротышка-слуга. – С ее помощью он озирает окрестности, точно владыка и лорд здешних мест.

– Мне казалось, так оно и есть.

– Это верно лишь отчасти, сэр; строго говоря, он – владелец «Пиков», но не всей долины. А вы знаете, что она вулканического происхождения?

– Усадьба или долина?

– Долина, сэр. Вам известно, что Одинокое озеро заполняет собою жерло древнего вулкана? По крайней мере хозяин так утверждает – на основе исчерпывающих и всесторонних изысканий здешних геологических формаций. Знаете ли вы, что озеро в самой глубокой его части до сих пор так и не удалось измерить лотом?

– Да, Слэк, признаюсь, обо всем об этом я наслышан. А капитан абсолютно уверен насчет вулкана?

– Еще как уверен. Хозяин – убежденный плутонист[17], сторонник теории вулканического происхождения базальтов. Но гляньте же в трубу, мистер Оливер, – пригласил слуга, почтительно кивая в сторону прибора.

Оливер послушно заглянул – и обнаружил, что обзор и впрямь несказанно улучшился. С отчетливой ясностью он различал гряду холмов на дальнем берегу озера, и – вот те на! – теперь из-за них показались заснеженные вершины головокружительно высоких и весьма далеких гор – гор на окраинах Эйлешира, по всей вероятности. Где же прятались до сих пор эти внушительные гиганты? А какой потрясающий вид открылся бы его глазам, находись солнце в зените, прямо над головой!

Оливер чуть сместил трубу в сторону, и в объективе показались очертания соседней деревушки Джей. По темной поверхности Одинокого озера скользили туда-сюда крохотные ялики и смэки*. [18] Еще ближе виднелась вторая деревня – сам Шильстон-Апкот. Оливер со всей отчетливостью различал сложенные из камня коттеджики под красновато-бурыми черепичными крышами, общинный выгон, базарную площадь с крестом, одинокую колокольню церкви Святой Люсии Озерной, укрытый под сенью дерев «Деревенский герб» и даже струйку дыма, поднимающуюся над одной из труб Далройда. По Нижней улице взад-вперед расхаживали люди, то и дело проезжала двуколка или фермерская телега, беззвучной рысью проносились верховые. В какой-то момент Оливер зафиксировал трубу, заметив преподобного мистера Скаттергуда и его рыжеволосую супругу: эти двое беседовали не с кем иным, как с мистером Томасом Доггером, джентльменом, чей обширный подбородок, вьющиеся седые волосы и прямая осанка позволяли опознать его с любого расстояния.

– Изумительно! – воскликнул Оливер, отходя в сторону и уступая инструмент мисс Моубрей.

Спустя какое-то время инструмент передвинули к южному окну, чтобы полюбоваться на Скайлингден-холл. Глазам наблюдателей открылся особняк, такой же мрачный и потрепанный непогодой, как обычно; бесконечно длинная крыша лениво тянулась над чащей. Взгляд различал отдельные окошки – те, что еще не закрыл собою кустарник, целый архитектурный лес флеронов, фронтонов и унылых дымовых труб, а главное – внушительный портал над входом и огромный круглый «глаз», взирающий сверху вниз на добрых жителей Шильстон-Апкота. Чуть выше усадьбы, у самой вершины, там и тут виднелись остатки каменной кладки и серые каменные плиты – все, что сохранилось от злополучного аббатства Озерных братьев.

– Изумительно! – вновь воскликнул Оливер.

– Да, наверное, так оно и есть, мистер Оливер, сэр. Но, в конце концов, к чему все это? – размышлял вслух задумчиво-мечтательный Слэк: он стоял поодаль, невозмутимо скрестив руки на груди, пока Оливер и Мэгс по очереди глядели в окуляр.

– О чем вы? – осведомился Оливер, оборачиваясь.

– Это я в общем и целом, сэр. В свете великих событий. В перспективе, так сказать, более широкой. В летописях жалкого, разъединенного мира – к чему все это? – Он взмахнул рукою, словно пытаясь охватить домик вместе со всем содержимым. – Лучше ли нам от этого по итогам?

– Честное слово, Слэк, я не совсем понимаю, о чем идет речь…

– Что значит наша краткосрочная жизнь в сравнении со всеобъемлющей панорамой бытия? Много ли стоит этот домик в ветвях, и часы, и подзорная труба? Разве все то, что мы видим вокруг себя, не доказывает, сколь мы жалки, ничтожны и во всем подобны насекомым и сколь преходяща наша сущность? Широта и громадность мира природы, ставшего для нас темницей, сами по себе умаляют все то, что происходит в данный момент здесь, в «Пиках», или в деревне, или в городе Малбери, или в Вороньем Крае, если на то пошло. Да и что такое данный момент, один из многих, в сравнении с необозримой безбрежностью вечности? О, что за тайны, что за непостижимые тайны! Стоит лишь задуматься о том, что наши краткосрочные жизни может раз и навсегда оборвать вмешательство кометы – если, конечно, это комета послужила причиной Разъединения, как считает хозяин, – и поневоле надолго умолкнешь! Вы только представьте себе, мистер Оливер, как ненадежно и непрочно наше положение!

– Опять ты философствуешь, Слэк, во всю мочь, как говорится, и, на мой вкус, слишком уж мрачно, – промолвила мисс Моубрей. – Похоже, в твоей краткосрочной жизни с некоторых пор мелодраматичности поприбавилось. Никак великие тайны бытия отделали тебя не на шутку!

– Ох, верно, и досталось же мне за последнее время, мисс Маргарет, вы просто не поверите! Прошу меня простить – моя вечная слабость, то и дело ей поддаюсь! Слишком часто предаюсь я удручающим раздумьям; боюсь, вы сочтете, что я совсем впал в уныние. Однако здесь, в поднебесной обители, так высоко над миром, просто невозможно не задуматься о подобных вещах, сами понимаете.

– Да, полагаю, это вас в некоторой степени оправдывает. Но по чести говоря, Слэк, вы же всегда таковы!

– О да, – вздохнул философ, сцепляя руки за спиною и серьезно кивая, как если бы и впрямь твердо решил исправиться. – Да, мисс Маргарет, все, что вы говорите, – чистая правда. Вы меня уличили – и вы, и мистер Оливер. Виноват, что греха таить. Злополучная привычка, пагубная привычка, неотвязная привычка; привычка, от которой виновному подобает и следует избавиться.

– Эгей! Вот каяться здесь совершенно ни к чему, – улыбнулся Оливер, опасаясь, что коротышка-слуга принял упрек чересчур близко к сердцу. – Сдается мне, тут ничего не поде…

Тишину вспорол пронзительный, душераздирающий вопль, а в следующий миг за восточным окном зашумели крылья. Домик содрогнулся и заходил ходуном. Мисс Моубрей в свою очередь тихонько вскрикнула и пошатнулась на ногах, а Оливер крепко вцепился в ближайший стул, опасаясь, что «оригинальное сооружение» того и гляди рассыплется на куски. Свет в восточном окне заслонила гигантская темная тварь с головой и шеей, щедро сбрызнутыми кармазинно-алым, с пронзительными холодными глазами, крепким, изогнутым, зловещим клювом и черными как смоль крыльями. Не успел Оливер крикнуть: «Берегитесь!», как в комнату влетела огромная птица, отчасти смахивающая на грифа-стервятника, а в следующий миг прянула назад, вновь взметнув крыльями настоящий ураган. Острые, как бритва, когти намертво вцепились в подоконник; незваный гость утвердился понадежнее. Пронзительные холодные глаза внимательно уставились на двуногих пленников поднебесной обители.

– Господи милосердный! – испуганно воскликнул Оливер. – Если это не… не тераторн… тогда, слово христианина, я съем собственный сюртук!

– Это и впрямь тераторн, – отозвалась мисс Моубрей, отчасти придя в себя; внезапное появление птицы потрясло даже ее. – Хотя лакомиться одеждой пока никакой нужды нет, мистер Лэнгли.

– О нет, не беспокойтесь, сэр, не беспокойтесь, это просто-напросто мистер Шейкер! – воскликнул задумчиво-мечтательный коротышка-слуга, бросаясь вперед и осыпая незваного гостя ласковыми словечками и похвалами, а тот вращал безобразной головой туда-сюда, пытаясь получше рассмотреть Оливера; здоровенная птичья туша заполнила собою почитай что весь оконный проем. Как ни странно, увещевания Слэка как будто бы имели успех: тераторн изящно сложил крылья, устроился на подоконнике поудобнее и успокоился, хотя внимание его по-прежнему было приковано к двуногому незнакомцу, и поглядывал он на Оливера весьма свирепо.

– Откуда здесь тераторн? — осведомился Оливер, бледный как полотно.

– Мистер Шейкер – капитанов питомец, – отвечала мисс Моубрей.

– Прошу простить мне эту вольность, мисс Маргарет, но только мистер Шейкер вовсе ничей не питомец, – возразил Слэк. – Он странник эфира, джентльмен и скиталец небесных сфер; просто он из любезности навещает нас всякий день примерно в этот самый час, дабы оказать нам честь своим визитом и провести время в обществе хозяина – когда хозяин здоров, как равный с равным, поспешу добавить, – и в обществе его смиренного слуги тако же, позволю себе заметить.

– Опять философствуете, Слэк.

– Прошу прощения, мисс Маргарет, трудно воздержаться от философствования при виде этакой твари, – ответствовал Слэк.

Оливер охотно согласился про себя с коротышкой-слугой, хотя покамест не вполне ясно понимал, что происходит. Тераторн! Кошмарнейший, гнуснейший из крылатых хищников, чей силуэт в небе – распростертые черные крылья и кармазинно-красная голова – в глазах большинства селян служил предвестием грядущего бедствия, здесь, в «Пиках», в Талботшире, по всем признакам числился желанным гостем! И все-таки при виде мерзкой птицы Оливер холодел от страха, по спине его бежали мурашки, а сердце учащенно билось – о чем мистер Лэнгли и не преминул поведать Слэку и мисс Моубрей.

– Ах, да не тревожьтесь вы, мистер Оливер, – успокоил его коротышка-слуга, разворачивая принесенный из кухни сверток. – Поскольку близился час его визита, я предусмотрительно захватил тут кое-что – на случай, если мистер Шейкер застанет нас в домике.

В свертке обнаружились полголовы озерной форели, окунек и пара свиных колбас. При виде этих лакомств тераторн сей же миг встрепенулся: пронзительные холодные глаза и острое чутье птицу не подвели. Но вместо того чтобы жадно наброситься на угощение, как можно было бы ожидать, птица позволила Слэку класть яства себе в клюв одно за другим. Голова птицы резко дернулась назад – и форель исчезла, канула в бездонную глотку; еще одно судорожное подергивание – и окунька как не бывало; голова качнулась еще раз, и еще, и колбасы последовали за всем прочим. После чего Слэк вновь обратился к джентльмену и страннику со словами утешительными и ласковыми, тераторн уставился мимо него, словно одаривая прощальным взглядом Оливера, распростер могучие крылья и сорвался в воздух. Домик вновь задрожал и заходил ходуном; птица унеслась прочь; в окно заструился пасмурный свет; жуткий призрак исчез, точно его и не было.

– В жизни не видывал ничего удивительнее, – объявил Оливер. Щеки его уже слегка порозовели. – Тераторн – и ручной!

– Мистер Шейкер нисколечко не ручной, сэр, – поспешно уточнил Слэк. – Он просто учтив и любезен – в силу долгой привычки.

– Но как такое возможно?

– Да это все капитан, – объяснила Мэгс. – Видите ли, подобрал тераторна совсем еще птенцом неоперившимся; видно, мать его бросила. Бедняжка был еще и ранен… Подозреваю, что капитан принял судьбу малыша близко к сердцу, ведь друг наш и сам вечно причиняет себе какой-нибудь урон, вот он и выкормил и выходил птенца. Со временем тераторн поправился, а в должный срок научился летать и зажил своей поднебесной жизнью; однако же всякий день возвращается в домик за угощением – и общения ради, если на то пошло. На удивление умная птица, не так ли, Слэк? Должна признаться, я ощущаю в мистере Шейкере некое направляющее сознание, некую искру разума, пусть и примитивного, некую способность к пониманию. Иначе с какой бы стати такому существу водить дружбу с представителями рода человеческого? Зачем подвергать себя опасности?

– Невероятно, – только и смог промолвить Оливер.

– О да, не так ли? – улыбнулся капитан Хой, выслушав из уст Оливера тот же краткий отзыв, когда экскурсанты, осмотрев домик на дереве, возвратились в комнату недужного. – Итак, наш небесный странник и вам показался? Потрясающее существо, вы не находите? Что скажете, мистер Лэнгли, – вы, конечно же, поняли, почему мы именуем джентльмена мистером Шейкером?

– Как не понять. Когда он на нас с грохотом обрушился, весь дом так и затрясся, точно коктейль в шейкере!

– Именно; хотя так бывало не всегда. Сначала я назвал его Крошкой Осбертом, потому что нашел его в день святого Осберта, но со временем пернатый джентльмен вошел в возраст, и стало очевидно: имя ему больше не подходит. Вот тогда-то кухарь мой и вассал и окрестил его наново: год тому назад дело было, в сезон сбора гороха, после того, как тераторн сотряс мою «виллу» в очередной раз. Нет-нет, насчет прочности постройки не тревожьтесь: дом укреплен в ветвях так же надежно, как если бы составлял с деревом единое целое. Меня настил вполне выдерживает, а, как вы заметили, я человек крупный. Кстати, Лэнгли, что скажете о подзорной трубе?

– Превосходного качества линзы. Озеро, сосновый лес по берегам, хребты далеких заснеженных гор – все видно как на ладони. Можно заглянуть в любой уголок деревни и рассмотреть людские лица во всех подробностях. Я так понимаю, сверху даже за усадьбой можно шпионить, – отвечал Оливер.

– Еще как можно, – кивнул Слэк.

– Что наводит меня на мысль: а ведь мистер Шейкер – не первый весьма любопытный представитель пернатого царства, с которым мы с Марком столкнулись за сегодняшний день.

– Не первый? Как так? – удивился капитан. Оливер вкратце поведал об их со сквайром утреннем визите в Скайлингден, описал тамошних обитателей, и загадочное круглое окно, и – особенно многозначительно – то, что они подсмотрели краем глаза в занавешенной комнате, идя по темной и безмолвной галерее. Капитан Хой рассказом весьма заинтересовался, как явствовало из многочисленных признаков: он морщил лоб, задумчиво поглаживал усы и невнятно бурчал что-то себе под нос по-контрабасовски.

– Любопытно, очень-очень любопытно… Я, видите ли, готов поклясться, что вот этот мой кухарь уже неделю по меньшей мере твердит мне, будто мистера Шейкера что-то беспокоит. Что скажешь, мужлан?

– С уверенностью ничего утверждать не берусь, – отозвался Слэк, – хотя есть у меня такое чувство, что с недавних пор покой джентльмена нарушен. Что послужило тому причиной – понятия не имею. Но только он проводит в окрестностях «Пиков» куда меньше времени, чем обычно, как если бы его отвлекало нечто до крайности интересное.

– Может статься, в природе существует миссис Шейкер и целый выводок птенцов? – предположил Оливер.

– Не исключено, – отозвался капитан Хой. – Собственно говоря, таких выводков может быть и несколько, хотя самцы тераторнов о потомстве не заботятся. Эта обязанность целиком и полностью предоставлена самке – или, точнее, группам самок; как я заметил, птицы помогают друг другу ухаживать за птенцами.

– Удобно устроились, – отметил сквайр.

– Но возвращаясь к Скайлингденской сове, – не отступался капитан. Он бросил теребить усы и вместо того взялся поглаживать удлиненную лысую голову. – Более чем вероятно, что на ночь ее выпускают.

Оливеру тотчас же вспомнился вторгшийся в его сны зловещий кошмар: видение огромной птицы, угнездившейся на створном окне, и два горящих в темноте глаза – в точности как у совы. Мистер Лэнгли ни словом об этом не обмолвился, но встретился глазами со сквайром, и джентльмены многозначительно переглянулись. Возможно, это и не сон вовсе, как некогда предположил Марк; хотя, если память Оливера не подводила, в объяснении фигурировал тераторн, а не сова.

– Ну, надо же ей время от времени полетать, – нахмурясь, произнес сквайр. – Птица должна охотиться, в конце-то концов, хищник она или нет? Разумеется, в течение дня она предпочитает занавешенную комнату; ведь совы по большей части ведут ночной образ жизни.

– Ястребы ночи! – высокопарно возгласил капитан гулким голосом.

– Возможно, как раз эта сова и беспокоит мистера Шейкера, – предположила мисс Моубрей.

– Скорее всего. Вот вам и разгадка, – промолвил сквайр, лениво поводя плечами. – Кузина, вы, как всегда, сама проницательность.

– Клянусь душой, Маркхэм, ну и свирепой же тварью должна быть сова, способная обеспокоить тераторна, – вставил капитан Хой.

– Это верно, – кивнул Слэк.

– Судя по тому, что мы видели, весьма крупная и массивная птица, – произнес Оливер.

– Именно, – вмешалась Мэгс. – Похоже, в долине идет «борьба за власть», вот мистер Шейкер и нервничает.

– Хм-м… Не исключено. С другой стороны, думается мне, что сова, вне зависимости от размера, для тераторна не соперница. Но, конечно же, здесь мне, приезжему из Вороньего Края, судить трудно: много ли я знаю о провинции? По счастью, у нас над городом тераторны не летают!

Капитан надолго уставился прямо перед собою – в направлении дальнего подлокотника дивана и пострадавшей ноги под одеялом – с видом весьма умудренным, скрестив руки на груди; губы его под нафабренными усами беззвучно шевелились.

– Проклятие, есть что-то в этих людях, в этих Уинтермарчах, кто бы они ни были… – наконец изрек он.

– И что же такое в них есть? – переспросила мисс Моубрей. Она сомневалась, дошел ли до капитана слух насчет Чарльза Кэмплемэна, но не желала первой поднимать эту тему, зная, что ее кузен сквайр терпеть не может сплетни и пересуды.

– Это касается подзорной трубы, милая моя юная леди. Дня два тому назад – как раз перед тем, как меня укухарили, пока нога моя была в полном порядке, а сам я числился лучшим наездником Талботшира, – расхаживал я по своей «древесной вилле», осматривая окрестности, как вдруг заметил у высокого окна усадьбы одного из Уинтермарчей. Точнее, одну, ибо речь о женщине. Скользящая рама была поднята, занавески отдернуты, женщина выглядывала наружу. Дело шло к вечеру, сумерки быстро сгущались, светоносный Феб к тому времени уже опустился за Талботские горы. Сперва я подумал, что женщина любуется видом, но нет: взгляд ее был прикован к пернатому созданию, парящему в воздухе тут же, под окном. Я пригляделся повнимательнее: огромная рогатая сова, спина и крылья ее отливали золотисто-коричневым, все такие пятнисто-крапчатые, а брюхо и голова светились мертвенной белизной.

–Ха! – щелкнул пальцами сквайр. – Стало быть, вы про птицу и без нас знали, верно, сэр?

– Я здорово удивлюсь, если эта птица – не та самая сова, которую вы с мистером Лэнгли углядели в занавешенной комнате, и если окно это – не то самое окно, а занавески – не те самые занавески, если на то пошло.

– Если это – та самая сова, домашняя любимица, так женщина просто выпускала ее на ночь, – промолвила мисс Моубрей.

– Видели бы вы выражение лица этой женщины, дорогая моя юная леди, – отпарировал капитан Хой. – В подзорную трубу я разглядел все в подробностях. В лице ее отражалось отвращение, обреченность и страх — согласитесь, странная гамма эмоций для хозяйки, что любуется на домашнюю любимицу!

– Но ведь вы же находились так далеко оттуда, в «Пиках», и на Скайлингден смотрели сквозь трубу. Согласен, инструмент у вас мощный – и все же возможно ли рассмотреть такие детали?

– О да, еще бы, милая моя мисс Моубрей; вы же знаете, я подзорной трубой пользуюсь не первый год, так что опыта мне не занимать!

– Хозяин – лучший шпион во всем Талботшире, – закивал Слэк.

– Возможно, женщина эта – прислуга, просто-напросто исполняющая свои обязанности, – предположила Мэгс.

– Верно, мы с Марком заметили, как служанка поправляла занавески на окнах в той комнате, где живет сова, – промолвил Оливер.

– По платью и по манере держаться было очевидно: никакая это не прислуга, – пробасил контрабас. – И обреченность в ее лице!..

– Тогда со всей определенностью это миссис Сепульхра Уинтермарч, – заключил Оливер. – Она и впрямь показалась нам существом безответным и кротким. Хотя, должен признаться, я все равно отчасти озадачен. Сов держат дома не так уж и редко – я о таком и в Вороньем Краю был наслышан, – но, согласитесь, домашний любимец хозяину страха обычно не внушает.

<p>Глава 11</p> <p>ШЭНК В РАЗДУМЬЯХ</p>

Покинув «Пики», трое всадников поскакали прямиком в Грей-Лодж, где мисс Моубрей предложила спутникам ненадолго остановиться и навестить миссис Филдинг. В тот день тетушка немало потрудилась среди цветочных клумб – в садовых перчатках и с совком в руках (это призвание она разделяла с племянницей), – так что выглядела она еще милее и приветливее, чем обычно, как всегда после того, как посадовничает всласть. Миссис Филдинг полюбопытствовала у своего нового друга мистера Лэнгли, понравился ли ему капитан и капитаново хозяйство и что он об этом обо всем думает. Оливер отозвался о «Пиках» в общем и целом одобрительно, выразил восхищение необычным домом-обелиском и «виллой» в ветвях и с несколько меньшим энтузиазмом упомянул о зловещем госте с небес. Миссис Филдинг, в свою очередь, заверила его, что капитан – человек превосходнейших качеств, невероятно занимательный собеседник, высокоученый, но не педант, и в деревне весьма уважаем, несмотря на некоторую чудаковатость. Оливер всей душой согласился с хозяйкой, добавив, что и слуга капитана, Слэк, личность весьма примечательная, в особенности же тем, как ловко он управляется с могучим тераторном.

Когда джентльмены наконец собрались уезжать, уже сгущались сумерки: ведь от любезного приглашения миссис Филдинг остаться к ужину отказаться они ну никак не могли. Нет нужды говорить, что ужин был достоин всяческих похвал, ибо отменная кухня неизменно ассоциировалась с тетушкой Джейн и прислугой Грей-Лоджа. В ходе данной конкретной трапезы на стол подали такие вкуснейшие сельские яства, как пирог с крольчатиной, тушеные угри, несколько порций свиных ножек, гренки с сыром, слойки с гусятиной и, конечно же, листвянниковый пудинг, а в придачу – изрядное количество местного сидра. Засим стоит ли удивляться, что джентльмены – к тому времени, как они вновь уселись в седла, выехали на каретный тракт и поскакали домой, к Далройду, – преисполнились довольства и благодушия.

Не прошло и минуты, как до слуха их донеслось чье-то пение, справа от дороги, из лощинки за деревьями. Хриплый и скрипучий голос явно принадлежал джентльмену, коему исполнилось немало зим. И хотя разобрать слова возможным не представлялось, мелодию сквайр узнал: этот сентиментальный меланхолический напев об утрате и горе у жителей гор был весьма в чести. Поскольку Оливер заинтересовался происходящим, сквайр предложил исследовать загадочное явление – при том, что про себя уже отлично знал, кто таков этот певец, и решил, что им подвернулся еще один обитатель деревни, знакомство с которым развлечет мистера Лэнгли.

Всадники направили коней по незаметной тропке, спустились в мрачноватую лощину и поскакали к погосту: впереди у них, точно стройная белая ель на фоне неба, вздымалась колокольня церкви Святой Люсии Озерной. Джентльмены обогнули ряды могил, где в мире почивали навеки покинувшие земную юдоль добрые христиане, и Оливер вновь подметил, сколь задумчив сделался его друг при виде этих печальных пределов. Не укрылось от его внимания и то, что пение, теперь зазвучавшее громче, вроде бы доносилось из лачужки или, может, мастерской за церковью; в окнах же домика мерцал красный отсвет очага.

– Это наш церковный сторож, – сообщил Марк, выходя из задумчивости, чтобы просветить Оливера насчет личности неведомого певуна. Всадники спешились и привязали коней у древней затейливой покойницкой под нависающей щипцовой крышей. – Мистер Шэнк Боттом, вот как его зовут; это наш здешний патриарх. Старина Боттом за долгую свою жизнь служил при пяти викариях; да он, надо думать, скоро сам тебе все расскажет.

Гости направились к хижине под купой раскидистых деревьев и постучали в дверь. Певец тут же смолк; заскрипел стул, и ворчливый голос громко осведомился, кто ж это его беспокоит. Ответ, предоставленный сквайром, хозяина, по всей видимости, удовлетворил, поскольку дверь распахнулась, и перед джентльменами, упираясь рукой в косяк, возник мистер Шэнк Боттом собственной персоной.

Мистер Шэнк Боттом оказался упитанным коротышкой; одет он был в черное, порыжевшее от времени латаное-перелатаное платье со стоячим воротничком, что некогда сиял белизной, а на голове топорщилась взлохмаченная накладка из волос, что некогда радовала аккуратностью. Суровые и резкие черты человека лет шестидесяти пяти или около того; обтрепанные усы; двойной подбородок, истыканный назойливой щетиной; широкий, весь в морщинах и складках, лоб; похожий на темный клубень нос; близко посаженные глаза, подозрительно поблескивающие в свете очага, – вот что представлял собой портрет хозяина. Однако нерасполагающая внешность мистера Боттома оказалась обманчивой, ибо, едва сквайр и Оливер вошли в хижину, благоухающую плесенью, табачным дымом и aqua vitae[19], как хозяин сделался куда общительнее, и стало понятно: недружелюбная манера его – по большей части блеф, рассчитанный на то, чтобы отпугнуть нежеланных гостей. Серые грязевые разводы на ладонях и щеках, двухфутовая линейка, молоток каменщика и незаточенное железное полотнище пилы у стены, а также мешок с песком и осколки камня, разбросанные по всему полу, – все наводило на мысль о том, что сегодня мистер Боттом не покладая рук занимался своим ремеслом, то есть шлифовал и обтесывал камень. Однако же большую часть отпущенного ему времени он исполнял обязанности церковного сторожа, ибо таковых было немало: помимо всего прочего, мистер Боттом подготавливал могилы, проветривал и подметал церковь, звонил в колокола, приносил воду для крещения, зажигал свечи, впускал паству, а во время службы не допускал вторжения собак и нарушителей спокойствия. Как выразился бы его преподобный работодатель в посеребренных очках, мистер Боттом был человеком весьма достойным, истинным благословением для прихода. В силу своей деятельности мистер Боттом, как и следовало ожидать, немало времени проводил в собственном обществе; впрочем, это не мешало ему знать в деревне почитай что всех и каждого, а также и почитай все, что происходит, ведь он всю свою жизнь в Шильстон-Апкоте прожил, при пяти викариях состоял, как он не преминул сообщить навестившим его джентльменам.

– Тоскливое это занятие, что и говорить, сэры, – промолвил Шэнк, раскуривая трубку. Он уже возвратился к своему месту близ уютного камелька, предварительно раздобыв в недрах мастерской еще два стула для Марка с Оливером. – Живешь тут под сенью вон тех деревьев и вон того домика при церкви, близ вон тех холодных камней, и зимой, и летом, как тут не задуматься о том и о сем! А работа по камню, сэры, занятие тоже не из веселых и много чему человека учит, здесь уж вы мне поверьте.

– Чему же? – бодро осведомился Оливер.

– Ну, например, сэр, такой штуке, как изменчивость всего сущего.

– А я бы предположил, что камень наводит на мысли прямо противоположные: о неизменности всего сущего. Стоит лишь вспомнить какой-нибудь на совесть построенный дом из доброго талботширского камня.

Мистер Боттом кротко покачал головой:

– Ничуть не бывало, сэр! Ибо каково истинное и священное предназначение камня, спрошу я вас? Служить напоминанием, сэр, памятником для тех, кто жил и любил задолго до нас, а теперь вот сыграл в ящик. Камень, сэры, отмечает место, где упокоилась в гробу тленная оболочка, когда лучезарный дух воспарил к бодрствованию в ином мире. Жизнь наша, даже самая долгая, мимолетна и быстротечна, слишком скоро наступает страшный конец; в один прекрасный день всех нас ждет одна и та же участь. Вот чему камень учит человека. Все страшатся могилы, как дитя – темноты, уж здесь вы мне поверьте.

– Господи милосердный, да вы только послушайте эту чушь– вопиющий спиритизм как есть! – воскликнул Марк не то в шутку, не то всерьез, ибо он понимал, что мистер Bottom, нанятый приходом, в некотором роде обязан утверждать догматы веры; в то время как сам сквайр был не раз и не два замечен в том, что посылал к дьяволу все молитвы и доктрины. Но тут Марк вспомнил, что старина Боттом в некотором роде служит и ему тоже, поскольку из средств Далройда выделялись немалые суммы на приход Шильстон-Апкота, а также на содержание церкви и домика священника.

– При моих-то занятиях, сэр, многое подмечаешь, а уж знаешь-то сколько… Ибо, сэры, вокруг вас духи так и реют, уж здесь вы мне поверьте!

С этими словами мистер Боттом неуютно огляделся по сторонам – скользнул глазами по оштукатуренным стенам, на которых так и плясали тени от огня в очаге, а само пламя, пожирающее торф, отражалось в оконном стекле в самом дальнем, полутемном углу мастерской за пределами круга света, – итак, он огляделся по сторонам, словно ожидая увидеть сам не зная что, и надеясь, что на самом деле ничего такого не увидит.

– Я хочу сказать, сэр, что здесь, в деревьях, живет что-то вроде духа. Дух заключен и в ветре, что воет по ночам, и в обитателях соснового леса. А дух помельче живет вот тут, в добром талботширском камне. Но камень – вместилище несовершенное, сэр, и со временем рассыплется в прах, как водится за непоколебимыми упрямцами. Вы осмотрите самые древние монументы на погосте, сэр, и увидите, как то же самое Время вершит свои перемены, жестокой рукою стирает надписи, так что ни буквы не останется прочесть. Непоколебимые упрямцы, зарытые под этими самыми вековыми камнями, ныне навеки безымянны, по крайней мере в мире здешнем, а незримый житель, дух то есть, улетевший из мира, – вот и все, что осталось; ибо все, что отдает материей, сэр, даже добрый талботширский камень, подвержено распаду.

– Да ты только послушай, Нолл, – промолвил Марк, криво улыбаясь, – как отменно наш церковный сторож перенял наставления своих пяти достойных и великих благодетелей. Трогательно, не правда ли, наблюдать, как слепая вера управляет человеческим сознанием? Ну, прямо как ребенок, который верит каждому слову отца, принимает отцовские речи на веру, так сказать, словно отец его – высший авторитет по всем вопросам; более того, как если бы отец его создал землю и заставил ее вращаться. Однако ж недурно было бы вспомнить, что и сам отец некогда был ребенком и знает: все это – ерунда и чушь.

– Вы-то на отца не похожи, сэр, во многом не похожи, – промолвил мистер Боттом, глядя на Марка и дымя трубкой. – Ваш отец, мистер Ральф Тренч – так себе и зарубите на носу, сэры, – джентльмена достойнее, благороднее и честнее в этом приходе вовеки не рождалось. Щедрый, прямодушный – вот каков он был, обязанности свои признавал и исполнял на совесть и со священниками всегда дружбу водил. Ради своего приятеля викария в лепешку бы расшибся, мистер Ральф Тренч-то!

– Ты слушай, слушай, Нолл, как любит мистер Боттом сравнивать меня с отцом, причем не в мою пользу, я бы сказал. Из его слов следует, что я – не столь достойный, благородный и честный джентльмен прихода, каким был мой отец. Впрочем, поскольку мистер Боттом знал нас обоих, возможно, ему судить проще. Признаюсь, нет у меня ни энергии, ни склонности забивать себе голову этими вашими трогательными догматами веры, которые, на мой непредвзятый взгляд, по большей части – пустая болтовня, хотя легковерные простецы прихода их проглатывают, точно рыба – наживку. Должно вам признать, мистер Боттом, что, при всей моей непригодности к роли приходского благодетеля, я свои обязательства выполняю – в том, что касается денег. Наш замечательный викарий получает свое священническое жалованье всякий квартальный день с тех пор, как здесь обосновался, и хотя на размер его он, возможно, и жалуется прегорестно, уж это – не моя вина. Приход невелик, церковная десятина ровно столько и составляет. Если бы не дополнительные средства из Далройда и еще нескольких усадеб, у нас бы вообще никакого прихода не было. Что до нашего мистера Боттома, так все эти годы он очень даже недурно устраивался: раздобыл себе должность и вцепился в нее мертвой хваткой, прилип, точно репейник к приходской штанине.

– Верно, мне на жизнь жаловаться нечего, мистер Тренч, сэр, – отозвался церковный сторож, ничуть не разобиженный словами сквайра (речи эти он слышал уже не в первый раз), и, потянувшись к старой оплетенной бутыли, предложил джентльменам пропустить стаканчик своего любимого горячительного напитка.

Поначалу гости отказывались; мистер Боттом ревностно служил Вакху, Фуфлунсу древней Этрурии, и Марк, хорошо представлявший себе и качество, и крепость хозяйского грога, шутливо на них посетовав, угощение отклонил. Однако со временем решимости у них поубавилось – легкий сидр из Грей-Лоджа уже не давал о себе знать, – так что гости наконец уступили, и гостеприимный мистер Шэнк Боттом вручил-таки каждому по стакану. Сей же миг обжигающе горячая волна помянутого «гостеприимства» хлынула им в глотки, вскипая, растеклась по членам и затопила мозг. На глазах у джентльменов выступили слезы, а вся хижина в океане гостеприимства словно бы утонула. По счастью, выпитого ими небольшого количества недостало, чтобы закружить их в водовороте и унести прочь.

– Да-а… примечательное снадобье, – только и сумел пролепетать Оливер, откашливаясь и хватая ртом воздух.

– Еще бы нет! И ведь это – лишь малая толика целого, тут уж вы мне поверьте, – захихикал мистер Боттом, многозначительно подмигнув и ткнув большим пальцем куда-то за плечо.

– Наш церковный сторож хранит сей нектар в особой сокровищнице, где его даже викарий ни за что не отыщет, – пояснил Марк. – Ибо да будет тебе известно, что мистер Скаттергуд, при всех своих недостатках, любит время от времени пропустить стаканчик, как славному парню и подобает. И чертовски я за него рад; ведь единственная разновидность духа, в которую стоит верить, – это винный. Ха!

– Да уж, это дело он ценит. Вот и ваш отец таков же был, сэр, как я припоминаю, – улыбнулся мистер Боттом, погружаясь в безмятежные воспоминания о прошлом.

– Выходит, вы хорошо знали мистера Тренча? – осведомился Оливер, опасаясь, что того и гляди потеряет сознание.

– Еще как хорошо, сэр, говорю не без гордости. Мистер Тренч был ко мне весьма добр. Мистер Тренч был добр ко всем к нам – тем, кто состоял при мистере Марчанте.

– При мистере Марчанте?

– При нашем тогдашнем викарии, сэр. Мистер Марчант сменил старого мистера Скрупа; мистер Скруп – мой первый викарий, к нему я поступил на службу, пока еще ходил в учениках при мистере Хардкасле, резчике по камню, что обслуживал приход до меня. Я ведь пяти викариям служил, сэр, не помню, упоминал я уже об этом или нет; точно помню – пяти, и нынешний наш мистер Горацио Скаттергуд – как есть пятый.

– А расскажите-ка, мистер Боттом, – промолвил Оливер, переводя разговор на тему, способную спасти его от захлестывающей волны гостеприимства, – в последнее время вам случайно не попадался ли в деревне незнакомый священник? Престарелый джентльмен с опечаленным лицом и его не менее опечаленная супруга?

– Священник? Насколько я знаю, нет, сэр, – ответствовал церковный сторож и отхлебнул еще грога. – Никого я не видел, кроме мистера Скаттергуда, ну и миссис Скаттергуд, конечно же. Вот месяц назад был здесь еще мистер Паунд – викарий Тарнли, вместе с дочкой, мисс Паунд, – приезжал на свадьбу к племяннице. А ни о ком больше я и слыхом не слыхивал.

Тогда Оливер описал мистеру Боттому – так точно, как только смог в создавшихся обстоятельствах, – встречу с удрученной четой у Далройдской пристани. По мере того как он говорил, приводя все новые подробности, по лицу церковного сторожа пробежала тень, и еще одна, и еще – каждая темнее, чем предыдущая. Мистер Боттом провел ладонью по губам, по подбородку, по перепачканным щекам; чело его заметно побледнело, глаза вращались, точно на шарнирах, – владелец их напряженно размышлял.

– Эдит? – хрипло прошептал церковный сторож. – Вы твердо уверены, мистер Лэнгли, что старик-священник спрашивал про… про Эдит? Он назвал именно это имя – в точности это?

– Да.

– И ослышаться вы, стало быть, не могли?

– Нет, не думаю. Тот же самый вопрос он повторил дважды, один раз – обращаясь ко мне, и второй раз – к сквайру.

– Вы ведь, сэр, не стали бы меня за нос водить?

– Конечно же, нет, мистер Боттом! А что, это имя для вас что-то значит? Может статься, так звали собаку священника – ретривера или, скажем, терьера?

В ответ церковный сторож не то рыгнул, не то рассмеялся. Вцепившись в стул, чтобы не упасть, он обвел безумным взглядом хижину. Покачал головой, увенчанной накладкой из волос, пробормотал про себя что-то вроде: «Чума и проклятие» и решительно и твердо объявил:

– Нет, сэр, никаких таких собак я не знаю.

– А как насчет тупорылого медведя? – не отступался Оливер. – Медведя, который как-то раз ночью забрел в деревню и перевернул мусорные ящики? Ну, это чудище из Скайлингденского леса. Вам про него что-нибудь известно?

– Вы сказали, тупорылый медведь, сэр?

– Ну да. Его вроде бы Косолапом зовут.

– Так-так… пожалуй, мистер Лэнгли, я и впрямь его видел – вот отсюда, из окошка, – ответствовал мистер Боттом, облизывая губы. Разговор о тупорылом медведе, похоже, взволновал его еще больше. – Вероятно, зверь спустился с гор порыться на кладбище. Да-да, сэр, это именно Косолап и был, вот теперь я вспомнил: он пришел из… из пещер.

– Мы подозреваем, что теперь, когда в Скайлингден-холле вновь поселились жильцы и в усадьбе сделалось людно и шумно, зверя потревожили, спугнули с привычных мест кормежки, и ему приходится искать пропитание в деревне. Сквайр, впрочем, утверждает, что это для медведя крайне нехарактерно – зверь обычно людей избегает, пока еды у него довольно.

– Похоже на правду, сэр, очень может быть, сэр, – ответствовал церковный сторож, весь во власти тревожных мыслей; слова Оливера он по большей части пропустил мимо ушей. Мистер Боттом озирался по сторонам в немой панике, иначе и не скажешь. То и дело взгляд его останавливался на окне, и старик бормотал себе под нос что-то невнятное насчет тех, кто разгуливает себе по белу свету, хотя и не должен бы.

– А вы знаете, что скайлингденское семейство держит сову? Днем птица сидит взаперти в одной из комнат усадьбы, а ночью ее, видимо, выпускают полетать. Мы со сквайром заметили ее краем глаза, а капитан Хой углядел в подзорную трубу. Вам про сову что-нибудь известно, мистер Боттом?

– Сова! – воскликнул церковный сторож, задохнувшись от ужаса.

По всей видимости, это последнее открытие потрясло его сильнее прочих. Он жадно выхлебал грог, плеснул в стакан еще толику из оплетенной бутыли и осушил его одним махом, не удосужившись предложить добавку гостям. Собственно говоря, о присутствии джентльменов мистер Боттом словно бы позабыл.

– Сова! – повторил он страшным шепотом, точно звук собственных слов, срывающихся с губ, внушал ему неизбывный ужас. – А что… а что это была за сова? – осведомился он, не глядя ни на Оливера, ни на Марка, но отрешенно уставившись в темноту за окном.

– Очень крупная, с золотисто-коричневым оперением, рогатая, с белым лицом, – ответствовал визитер из Вороньего Края. – О, должен признать, ничего необыкновенного в этом нет: я наслышан о людях, что держали сов в качестве домашних любимцев, странные питомцы, что и говорить.

– Так что насчет нашего престарелого священника и его спутницы? – перебил Марк, возвращаясь к первоначальному предмету разговора. – Вы твердо уверены, что никого похожего в округе не встречали?

– Еще как уверен! – Мистер Боттом по-прежнему глядел в окно. – Я ничегошеньки ровным счетом про них не знаю, сэр, и знать не желаю, и… и вам не советую!

Сквайр и Оливер переглянулись. Видно было, что мистер Боттом совершенно не склонен продолжать дискуссию на эту тему или на любую другую, если на то пошло, а намерен лишь поглощать свой нектар да пялиться в окно. Огонь в очаге догорел, и в хижине сделалось совсем темно. Поскольку из поведения хозяина явственно следовало, что он предпочел бы остаться один, джентльмены поднялись, поблагодарили мистера Боттома за гостеприимство и откланялись. Церковный же сторож даже не проводил их до двери – совсем в ином настроении встречал он гостей еще совсем недавно!.. Джентльмены вышли за порог, вскочили в седла, медленной рысью обогнули церковь, выехали на Нижнюю улицу и по ней возвратились на каретный тракт.

Невзирая на остаточный эффект боттомова гостеприимства, друзья зоркости и бдительности не теряли, ибо ночь в горах – время весьма опасное. Сквайр сжимал в руке саблю, а у Оливера в пределах досягаемости были и нож, и рапира. Однако ни один из этих предметов им не потребовался, поскольку ровным счетом ничего неожиданного по пути не стряслось, и путешественники благополучно возвратились в безопасный Далройд. Задав коням корму, друзья поспешили в тепло и уют библиотеки и там удобно расположились в мягких креслах на коврике перед камином. За решеткой уже пылали дрова: незаменимый мистер Смидерз позаботился о том, чтобы растопить камин загодя.

– Нужно ли джентльменам еще что-нибудь? – осведомился преданный слуга, обладатель румяных щек, седых усов и бороды.

– Пока ничего, Смидерз, спасибо, – ответствовал сквайр, лениво, со вкусом потягиваясь в кресле. – Сдается мне, мы вскорости отправимся на покой.

– Как скажете, сэр.

– В общем и целом день выдался долгий и весьма плодотворный, не правда ли, Марк? – улыбнулся Оливер. – Сперва – Скайлингден и семейство Уинтермарчей, потом – капитан Хой, и «Пики», и его потрясающий домик в ветвях, и мистер Шейкер, оттуда путь лег к отменному ужину в Грей-Лодже, и «под занавес» – прелюбопытный визит к церковному сторожу.

– Вы, значит, побывали в мастерской мистера Боттома, сэр? – осведомился дворецкий с доброжелательным любопытством, уже собираясь уходить.

– Именно так, – кивнул Марк. Он заложил руки за голову и, удобно вытянув ноги прямо перед собою, возложил сапоги на каминную решетку. – И престранная же вышла встреча, честное слово!

– Мистер Шэнк Боттом занимает должность церковного сторожа в нашем приходе вот уже много лет, – промолвил мистер Смидерз. – Он еще во времена вашего отца ее исполнял.

– Да, – отозвался Марк, безразлично глядя в пламя. – Во времена моего отца, Смидерз.

Последовала пауза; дворецкий подождал немного, удостоверяясь, что разговор окончен, и убедился, что так.

– Если это все, сэр, тогда желаю вам доброй ночи. И вам тоже доброй ночи, мистер Лэнгли. – С этими словами мистер Смидерз почтительно отбыл восвояси.

– Этот парень, – произнес Марк, по-прежнему глядя в огонь, – знает больше, нежели счел нужным сообщить нам нынче вечером, Нолл.

– Мистер Смидерз? – озадаченно нахмурился Оливер.

– Скажешь тоже! Я про старину Боттома.

– А! Понятно. Да, здесь я с тобой соглашусь. Из моих поверхностных наблюдений следует, что мистер Боттом схож со Слэком по меньшей мере в одном: в склонности к философии.

– Он здорово осторожничает. За этой чумазой рожей скрывается пропасть всяких тайн. Тут он чертовски смахивает на нашего деревенского доктора, вот только физиономия у доктора почище будет. Тем не менее и у этих двоих есть нечто общее.

– Точно так же, как и у тебя с капитаном? – улыбнулся Оливер.

К тому времени сквайр уже избавился от шляпы, открыв лысину для всеобщего обозрения. И хотя суть замечания своего гостя он уловил, Марк слишком погрузился в мысли, чтобы, как всегда, отбрить собеседника какой-нибудь резкостью.

– Должен сознаться, у меня тоже сложилось отчетливое впечатление, что мистер Боттом отлично знает, кто этот старик-священник и где он прячется, – промолвил Оливер, барабаня пальцами по подлокотнику кресла.

Сквайр не ответил ни словом: он по-прежнему сидел, уставившись в огонь, заложив руки за голову, в позе праздного ничегонеделания. На него, по всей видимости, опять нашел приступ хандры.

– Мы все узнаем, Нолл, – тихо пробормотал он спустя некоторое время. – Мы непременно узнаем, что это еще за тайны.

– Эгей! А у меня вроде бы сложилось отчетливое впечатление, что тебя не занимают ни тайны, ни сплетни, – не без удивления ответствовал Оливер.

– Так оно и есть. Мне дела нет до сплетен; вот честное слово, нет. Но пусть меня повесят, если я позволю старику Боттому расхваливать мне в глаза добродетели моего почтенного папаши; я не я буду, если не раскопаю что-нибудь в ответ!

<p>Глава 12</p> <p>ДЕРЕВЕНСКИЕ ПЕРЕСУДЫ</p>

Мисс Вайолет Кримп была веселой, приветливой, добродушной особой среднего возраста, в самом соку, как говорится, пухленькой, точно куропатка, и почти такой же общительной. Темные ее волосы, уже испещренные кружевными прожилками серебряных нитей под стать паутинке, обрамляли лицо, что любой сторонний наблюдатель назвал бы нежным и хрупким. Хрупким в том смысле, что на него неизменно тратилось такое количество косметики – столько крема-румян тут, столько белой рисовой пудры там, столько всего и повсюду, – что само собою напрашивалось сравнение с миниатюрной фарфоровой куколкой, чьи изящные, тонкие черты того и гляди пойдут трещинами от малейшего неосторожного прикосновения. Тот же самый сторонний наблюдатель не без оснований предположил бы, что на этом сходство не заканчивалось.

Мисс Кримп владела вафельной – сонным заведеньицем, расположенным в самом конце Нижней улицы, на окраине города. Почти всю свою жизнь она провела в заботе о родителях – оба довольно рано перешли на положение беспомощных инвалидов. Вафельная принадлежала отцу Вайолет и по смерти мистера Кримпа перешла к дочери, поскольку мать к тому времени слишком расхворалась, чтобы вести какие бы то ни было дела, не говоря уже о коммерческом предприятии, пусть даже столь сонном. Хотя случилось это много лет назад, мать Вайолет все еще цеплялась за жизнь – в уютной спаленке над общим залом вафельной. Из покоев своих она выходила крайне редко, по причине слабости в ногах и в пояснице, и только опираясь на руку мисс Вайолет или служанки Молли, чуточку подышать свежим воздухом или пройтись несколько шагов по деревенской дороге. Большую часть времени она сидела у открытого створного окна своей комнаты, любуясь чудесным видом на темное озеро и поросшие зеленым лесом горы. Читать она уже не могла, поскольку с годами ясность разума постепенно утрачивала, так что это времяпрепровождение было для нее закрыто. С речью у нее тоже возникла проблема: теперь ей удавалось разве что хихикать, всхрапывать да порою издавать дикие вопли; в результате она нередко прибегала к помощи крючковатой трости и стучала в пол у изголовья кровати, давая понять, что требуется помощь. В общей зале этот барабанный бой слышался вполне отчетливо, и либо Молли, либо сама мисс Вайолет послушно откликались на зов и взбегали вверх по лестнице, дабы позаботиться о старушке.

На протяжении многих лет мисс Кримп лелеяла тайную мечту: бежать за пределы сонного своего заведеньица, больше того – за пределы самого Шильстон-Апкота и Талботшира в целом, и хотя бы раз побывать за горами. Если уж совсем начистоту, она предпочла бы переехать навсегда и поселиться в одном из тех волшебных мест, что зовутся городами, причем самый волшебный из них – это, конечно же, Вороний Край. Вороний Край! Что за чудесные, экзотические видения, исполненные красоты и светского блеска, возникали в ее воображении при одном лишь звуке этого имени! Вороний Край, бурлящая метрополия, где полным-полно народу, совершенно не похожая на Шильстон-Апкот; место, где можно познакомиться и пообщаться с множеством новых, таких занятных, таких очаровательных людей, где ее уделом станут бесчисленные развлечения, новые и занятные, в любое время дня и ночи, к вящему ее изумлению. До сих пор, однако, в осуществлении своей мечты мисс Кримп не преуспела. Однажды много лет назад ей случилось побывать с отцом в Малбери, главном городе графства; однако же теперь она чувствовала себя обманутой – было это так давно, что Вайолет уже и не помнила толком, на что Малбери похож и что она там видела. По чести говоря, ей казалось, будто обманули ее дважды: ведь как раз из-за отца и его болезней ей так и не посчастливилось туда вернуться. А теперь вот между мечтой и ею стояла недужная старушка-мать.

Порою мисс Кримп мерещилось, что она того и гляди взорвется, рассыплется, разлетится на куски при мысли о том, что мечте ее, по всей вероятности, сбыться так и не суждено. Она настолько свыклась со своей жизнью, с ее ритмами, с ее успокаивающей, размеренной правильностью, под стать смене времен года; слишком уж она стара для перемен! Винила ли она родителей – или себя самое? Какие страсти, какая борьба таились под этой хрупкой фарфоровой маской? Однако остерегитесь, не делайте опрометчивых выводов насчет истинной сути и свойства сокровеннейших чувств мисс Кримп! Родителей она любила до безумия; именно эта исключительной силы привязанность и удерживала ее крепко-накрепко в Шильстон-Апкоте и стенах вафельной, эта любовь и сделала ее узницей.

Некогда у мисс Кримп был ухажер, и ему едва не удалось сманить ее с собой. Этот молодой джентльмен, исполненный собственных надежд и грез, направил свои устремления на огромную, бурлящую метрополию; но тут вмешался отец девушки – на том дело и кончилось. Мистер Кримп принадлежал к тому типу мужчин, которые питают враждебное недоверие ко всем прочим представителям своего пола: он счел, что незачем такого рода вещам портить жизнь его дочери и отнимать дочь у отца. После его смерти, когда на плечи мисс Кримп легло тяжкое бремя дополнительных обязанностей и трудов, она постепенно отучилась думать о своем ухажере либо об ухажерах вообще; так что теперь сего джентльмена в ее жизни не наблюдалось – причем очень давно. Мисс Кримп уже и не помышляла о том, чтобы расставлять сети кому-либо, тем паче что и подходящих кандидатов почти не осталось. Иногда, когда у Вайолет выдавалась свободная минутка-другая, ее пухленькую фигурку можно было заметить на галечном пляже неподалеку от сонного заведеньица: склонив голову к дереву и обняв руками ствол, она глядела в сторону гор или, запрокинув голову к небесам, любовалась на парящую сойку и гадала, каково это – обрести свободу. В такие моменты на ресницах у нее поблескивали слезы, а по хрупкому фарфоровому личику пробегала дрожь, будто оно вот-вот пойдет трещинами – как если бы перед глазами Вайолет проносились призраки безжалостно загубленного времени и утраченных возможностей.

Однажды рано утром, когда над Одиноким озером клубился туман, мисс Кримп вышла из кухни и обнаружила в общей зале только что прибывших мисс Маргарет Моубрей и миссис Филдинг. Вскорости после того к ним присоединилась юная Черри Айвз из «Герба» и миссис Дина Скаттергуд, рыжеволосая супруга викария. Раз в неделю эти дамы являлись в сонное заведеньице позавтракать вафлями, яичницей, горячими гренками с медом, листвянниковыми оладьями и крепким черным кофе, обменяться последними новостями и потолковать о том о сем – о чем бы уж там ни охочи порассуждать повсюду в мире дамы-провинциалки.

Дамы уселись за свой обычный столик, а мисс Вайолет, дабы пообщаться свободно с подругами, временно передоверила свои обязанности одной из служанок. Стол стоял близ обширного каменного камина, в углу как уютном, так и укромном. По правде говоря, вафельная мисс Кримп, подобно самой хозяйке, была просто-таки воплощением уюта, аккуратности и порядка, несмотря на дремотную сонность; недостатки ее в численности значительно уступали достоинствам. Стены, за исключением темных дубовых балок и панелей, были оклеены веселенькими обоями в цветочек и увешаны идиллическими лесными пейзажами. Там же стоял огромный старомодный буфет, высокий шкаф с выдвижными ящиками и шифоньер, все – из розового дерева, весьма ценимые мисс Кримп, а до нее – ее матушкой, в ту пору, когда рассудок дамы еще не помутился. На узкой полочке вдоль одной из стен, под самым карнизом, выстроились в ряд керамические блюда – декоративная коллекция, собранная некогда дедом мисс Кримп по отцовской линии, торговцем посудой. Неким неуловимым образом эти блюда, красующиеся под потолком точно бессчетные внимательно наблюдающие лица, напоминали мисс Кримп о ее затворническом положении; ведь их свезли в Шильстон-Апкот со всей страны – от Саксбриджа и Солтхеда на севере до Ричфорда и Канделбери на востоке и Вороньего Края и Фишмута и далекого Нантля на юге, – так что они-то побывали во всех тех недосягаемых волшебных местах за пределами гор, увидеть которые своими глазами мисс Кримп было не суждено.

Мисс Дина Скаттергуд, обладательница огненно-рыжей шевелюры и проницательных голубых глаз, в определенных отношениях являла собою полную противоположность мисс Кримп. В отличие от Вайолет миссис Скаттергуд в молодости изрядно попутешествовала, а познакомившись со своим будущим мужем и сочетавшись с ним браком, еще какое-то время переезжала от места к месту, побывав в трех приходах трех разных графств, где преподобный мистер Горацио Скаттергуд получал повышение за повышением, от младшего священника до викария, прежде чем, два года назад, обосновался в Шильстон-Апкоте. Миссис Скаттергуд, прелестная, жизнерадостная, находчивая молодая дама, хорошо изучила внешний мир; всеми этими ее свойствами мисс Кримп втайне восхищалась – и немало им завидовала. Но, конечно же, в этом мисс Вайолет никогда бы не призналась своим товаркам и менее всего – Дине, ибо любила ее всем сердцем и ни за что не стала бы обременять ее или кого-либо другого собственными разочарованиями. И все-таки чего бы мисс Кримп ни отдала, лишь бы обладать долей жизненного опыта Дины, лишь бы увидеть своими кроткими глазами тот мир за пределами гор, что наблюдали Динины проницательные голубые очи, – даже если это означало бы впрячься в брачное ярмо с чопорным занудой-священником!

– И вовсе никакой он не зануда, — промолвила Дина касательно преподобного спутника жизни в посеребренных очках в то самое мгновение, как тот же самый эпитет возник в мыслях мисс Кримп.

Вайолет опешила; обратив хрупкое фарфоровое личико к прочим сидящим за столом дамам, она поинтересовалась, не требуется ли им еще что-либо из снеди и напитков – теперь, когда на столе появились вафли, и яичница, и гренки, и оладьи, и кофе; и в результате отослала одну из служанок на кухню за маслом и топлеными сливками.

– Нет, не зануда, – повторила миссис Скаттергуд, хмуря брови, – хотя дома викарий порою бывает ужасным догматиком. Стоит ему вбить что-либо себе в голову – например, как следует поступать в таком-то и таком-то случае, не важно, прав он или нет – а зачастую он абсолютно не прав, – так потом упрямца ни за что не переубедишь. О да. В личной жизни он замечаний и поправок не терпит, видите ли. Мы в домике священника всякий день на эту тему спорим, я и он.

– Дорогая моя, священникам как раз и полагается быть догматиками, – возразила мисс Кримп. – А то они все, чего доброго, основали бы свои собственные религии и вместо привычных доктрин проповедовали бы что в голову взбредет.

– Пожалуй, оно бы и недурно, – предположила Черри Айвз, глядевшая на мир ясно и смело. – А то порой мне кажется, что в жизни чересчур много скучных догматов и проповедей – просто никакого терпения на них не хватит. Уж такие они монотонные, такие заунывные, такие уныло однообразные!

– Ох, мисс Черри! – воскликнула миссис Филдинг, слегка шокированная еретическими речами дочки трактирщика; при том, что ее собственная племянница так и прыснула себе под нос.

Воистину эти еженедельные сборища в вафельной славились по меньшей мере своей открытостью!

– Да, – тихо заговорила мисс Кримп под влиянием внезапно пришедшей в голову мысли. – Да, и в самом деле так в некотором роде. Сплошное однообразие. Хотя, по чести сказать, определение «догматик» как-то не слишком подходит к добросердечному мистеру Скаттергуду – каким его знаю я.

Говорливая Дина того, что замечено было касательно ее преподобного супруга, словно не услышала, но жизнерадостно продолжала:

– Наверное, мне следует надеяться на то, что однажды он переменится или по крайней мере захочет перемениться. То-то я бы порадовалась!.. Вот только до сих пор супруг меня на этот счет разочаровывал. Ибо суть проблемы, понимаете ли, в том, что самые свои догматические убеждения викарий неизменно оставляет для жены. Да, он может стойко придерживаться того или иного мнения по какому-либо тонкому вопросу из области веры, философии или приходских дел, но стоит ему оказаться среди паствы – и выстоять он не в силах; против собственной воли он уступает, сдается, подстраивается под взгляды других, точно дерево, что гнется под ветром. А в защиту свою говорит, что «навязывать» убеждения тем, над кем он поставлен пастырем, и самонадеянно, и отчасти немилосердно. Но на что годен пастырь, не способный вести за собою? Ему должно научиться отстаивать свои права! В самом деле, он порою меня просто озадачивает, если не бесит; уж я-то его знаю, я это все наблюдаю изо дня в день! Это он только в домашних делах самоутверждается – в обращении со мною. Со всей очевидностью, крепость его хребта меняется в зависимости от круга общения. Мужья – это воплощенная дихотомия[20], скажу я вам! Как я такое выношу, просто не знаю!

– А как насчет тебя, Мэгс? – осведомилась Черри, переводя разговор в родственное русло. – Ты-то своей «дихотомией» до сих пор не обзавелась. Ты это за счастье почитаешь или за невезение? Как у вас там дела со сквайром?

– Никаких таких «дел», как ты изволишь выражаться, у нас нет, – отозвалась мисс Моубрей, слегка зарумянившись.

– Но он же очевидная для тебя партия. О-очень дальний родственник, просто-таки седьмая вода на киселе, так что в этом отношении никаких преград быть не должно. Он тебе идеально подходит. Так почему ты до сих пор не вышла за него замуж?

– Я до сих пор не вышла за него замуж по одной простой причине: он мне этого не предлагал.

– Тогда что же не так?

– Да все так.

– И сколько же лет это все длится? – сочувственно осведомилась мисс Кримп, у которой любая беседа на тему брака неизменно вызывала самый живой отклик.

– По правде говоря, – промолвила Мэгс, немножко смущаясь, – по правде говоря, мой кузен слишком давно живет-поживает себе в Далройде, в уюте и покое, вместе с гнедым конем и терьером, арендаторами и лесами – у него просто-напросто нет ни времени, ни желания обзавестись таким докучливым существом, как жена. Сознаюсь, возможно, некогда и был в истории такой момент, когда все обстояло иначе, но момент сей давно миновал.

– Значит, ты ни на что не рассчитываешь?

– Ровным счетом ни на что, мисс Вайолет. Скажу больше: а из-за чего переживать? Мне-то что за дело? В конце концов, у меня есть моя дорогая тетя Джейн, и быстроногая Далила, и прелести особнячка Грей-Лодж и нашего цветочного садика. Ни в деньгах, ни в чем ином я со всей определенностью не нуждаюсь. А еще у меня есть вы и наши еженедельные беседы – чтобы ум оттачивать! Есть и изумительные чудеса природы, что нас окружают, – девственные угрюмые чащи, прогалины и лощины, воспаряющие к небесам горы и загадочные озера. Чего еще желать от жизни?

– И в самом деле чего? – спросила от себя мисс Кримп, на мгновение позволив себе порыться на задворках сознания, где хранились ее потаенные желания и страсти, и все это время отлично зная ответ.

Со временем компания изрядно разошлась во мнениях касательно выгод положения мисс Моубрей.

– Что до меня, так я с тобою целиком и полностью согласна, – промолвила Черри, энергично кивая (ее темные блестящие кудряшки так и запрыгали в воздухе). – Нет ни малейшей причины сокрушаться о том, что тебе не досталось «дихотомии».

– Так твои вопросы – это всего-то навсего проверка! – улыбнулась Мэгс.

– Конечно. Вот у меня никакой «дихотомии» тоже нет, как все отлично знают, и я этому только рада. Сокрушаться? Еще не хватало: времени и без того не хватает! Нет ни малейшего смысла губить свою жизнь из-за таких пустяков, как вот та бедняжка, которая взяла да и утопилась в озере!

– Что еще за бедняжка? – озадаченно переспросила Дина. – Мы с викарием ни о чем таком не слышали. В деревне что-то случилось?

– Не тревожьтесь, это история многолетней давности, мой отец с приятелями вчера вечером в «Гербе» перешептывались, – ответила Черри. – Джентльмены меня даже не заметили, а у меня-то ушки на макушке! Я об этом происшествии впервые услышала. Дело было лет тридцать назад, по всей видимости, когда все они, молодые ребята, только-только школу окончили. Надо же, мой отец, Ним Айвз, тоже когда-то в мальчишках ходил! Просто вообразить не могу, честное слово!

– Забудь про отца, – нетерпеливо оборвала ее мисс Моубрей. – Расскажи лучше про девушку-утопленницу! Кто она такая?

– Да деревенская девушка, все вздыхала и чахла по молодому джентльмену, а когда поняла, что он ей не пара – или, может, он сам ее отшил, – вышла на лодке в озеро и бросилась в воду, тем самым с жизнью покончив решительно и бесповоротно. Позор! Уж будьте уверены, имени Черри Айвз вы в сходной истории не услышите! Да и ты, Мэгс Моубрей, запомни столь прегорестный пример женской слабости! Это нам всем урок!

– Неужто правда? – осведомилась Дина, оборачиваясь к собеседницам в поисках подтверждения. – Неужто история столь печальная случилась в самом деле? Миссис Филдинг, я по вашему лицу вижу: вы что-то знаете. Это правда – то, что рассказала Черри?

Все глаза обратились к тете Джейн. В лице ее, некогда красивом, сейчас отражалась целая гамма противоречивых эмоций: нерешительность, вина, горе и едва ли не страх. От природы замкнутая – что, впрочем, ее нисколько не портило и на добродушии ее никак не сказывалось, – вдова несколько помешкала, прежде чем ответить. Она намазала маслом вафлю, обмакнула ее в темный сироп, аккуратно разрезала на кусочки – выгадывая время, в то время как ее так и захлестывал поток воспоминаний. Наконец миссис Филдинг выпрямилась, пригубила кофе и приготовилась рассказывать.

– Да, повесть вполне правдива, по крайней мере истинность отдельных отрывков я вполне могу засвидетельствовать, а во все подробности меня никогда не посвящали, – промолвила она, осторожно подбирая слова.

– Тетя Джейн! – воскликнула Мэгс, не помня себя от изумления. – И вы мне ни словечком не обмолвились! Все это время этакая сенсация таилась прямо у меня под носом – в Грей-Лодже!

– Я вовсе не собиралась ничего от тебя скрывать, дорогая, – отозвалась тетя Джейн, нервно вертя в руках ложечку. – Просто речь как-то не заходила. Бедная девушка заслужила толику покоя и мира после всего того, что ей довелось выстрадать, раз уж она отважилась на поступок столь безрассудный! Что за опрометчивый, непоправимый шаг, противоречащий самым основам нашей веры!

– А кто она была? – полюбопытствовала Дина. – И что ее вынудило?

– Я так понимаю, она без ума влюбилась в наследника Скайлингден-холла. В молодого мистера Кэмплемэна.

– В мистера Чарльза Кэмплемэна? – уточнила Мэгс, оглядываясь на Черри.

– Да. Но право же, дорогая моя, подробностей я почти не помню. История эта не из тех, которые приятно пересказывать, знаешь ли; из уважения к отлетевшей душе бедной девушки лучше бы и помолчать. Я так понимаю, мистер Кэмплемэн к ее исканиям оставался неизменно холоден, вот она с горя и утопилась в озере, а как вы знаете, оно ужасно глубокое. Тела бедняжки так и не нашли.

– Озеро местами и впрямь кажется бездонным, – подтвердила мисс Кримп. – Так по крайней мере уверяет капитан Хой.

– Она вывела лодку на самую середину озера, туда, где глубже всего, и бросилась за борт. Ее потом долго искали, да только все без толку. Церковный сторож, мистер Боттом, пустил по воде каравай хлеба, заполненный ртутью, близ того места, где нашли на плаву пустой ялик, – кое-кто верит, будто хлеб остановится точнехонько над утопленником. Да только на сей раз ничего не вышло. А поскольку девушка покончила с собою, право на христианское погребение в освященной земле она утратила. Смерть ее оказалась тяжким ударом для родителей; эта пара, возраста весьма преклонного, других детей не имела. Пережитое потрясение свело в могилу и их. Как ни печально, отец девушки в ту пору занимал пост викария.

– А как его звали? – полюбопытствовала Дина.

– Мистер Эдвин Марчант. О, это было задолго до чудаковатого мистера Малларда, которого сменил ваш супруг.

– Итак, дочка викария по уши влюбилась в молодого мистера Чарльза Кэмплемэна из Скайлингден-холла, – задумчиво протянула Мэгс. – А теперь вот говорят, будто мистер Бид Уинтермарч из Скайлингдена на Чарльза Кэмплемэна подозрительно похож.

– Да, верно; мы с викарием слышали об этом от самого мистера Томаса Доггера, – закивала Дина.

– Кстати, говоря о викариях и священстве вообще, – промолвила Черри, – никто из вас случайно не знаком со стариком-священником и его супругой – теми, что повстречались сквайру с мистером Лэнгли у Далройдской пристани несколько дней назад? – И мисс Айвз вкратце пересказала им эпизод так, как запомнила его из слов Оливера, тот самый эпизод, что столь необъяснимым образом встревожил ее отца в «Гербе». Все присутствующие за столом подтвердили: за последние несколько недель никто похожей пары не видел.

«Надо бы у капитана Хоя спросить: может, он-то как раз и углядел загадочного священника в свою трубу», – подумала мисс Моубрей. От ее внимания, впрочем, не укрылось странное выражение лица тети Джейн – равно как и от внимания Дины, и Черри, и мисс Кримп. Миссис Филдинг, закрыв ладонью рот, искоса поглядывала в сторону дальнего окна и озабоченно хмурилась, как если бы достойная женщина пыталась понять нечто, показавшееся ей сущей чепухой. Явно ощущая себя не в своей тарелке, она наконец потупилась и вновь взялась за вафлю.

– А как ее звали – девушку-утопленницу, эту мисс Марчант? – полюбопытствовала Дина.

Тетя Джейн мирно жевала кусочек вафли, однако в лице ее вновь предательски отразилось все то, что она пыталась скрыть.

– Вы ведь знаете ее имя, верно, тетушка? – не отступалась племянница.

Миссис Филдинг неохотно кивнула, сглотнула и промокнула губы салфеткой.

– Ее звали Эдит. Мисс Эдит Марчант. Бедная, бедная девушка!

Воцарилось долгое молчание.

– Ух ты! – воскликнула Мэгс, шумно переводя дух. И вновь встретилась глазами с ясным, твердым взглядом Черри.

– Вот, значит, что так встревожило отца, – промолвила Черри. – Но, право же, наверняка это просто-напросто совпадение; или, может статься, сквайр и его гость взяли да и сочинили эту байку, уж не знаю зачем. Мне и в тот вечер так показалось.

– Исключено, – возразила мисс Моубрей. – Мой кузен лживых слухов не распускает, такое развлечение вообще не в его духе. Напротив, все вы знаете, сколь противно это его натуре. А мистер Лэнгли? Разве подходит он на роль сообщника в подобном деле? Заботливый, великодушный, образованный мистер Лэнгли? Конечно же, нет; в жизни не встречала человека более честного и учтивого – даже в городах!

Дамы и впрямь оказались перед неразрешимой загадкой; похоже, над объяснением всем предстояло немало поломать голову.

Дина резко встала и объявила, что ей необходимо вернуться домой и сообщить мужу о том, сколь интригующий поворот принимают события, затрагивающие его приход, а тако же и об одном из предыдущих приходских пастырей. В тот же самый момент сверху, из комнаты на втором этаже, раздался громкий стук; так что и пухленькая мисс Кримп тоже вскочила на ноги и со всех ног бросилась вверх по лестнице на зов своей престарелой родительницы. А Мэгс, Черри Айвз и тетушка Джейн остались предоставлены сами себе – одни среди вафель, кувшинчиков со сладким темным сиропом и блестящих соусников с растопленным маслом.

<p>Глава 13</p> <p>ГЛАВНЫМ ОБРАЗОМ НА ДОМАШНИЕ ТЕМЫ</p>

Дина поспешала со всех ног вверх по улице в направлении церкви Святой Люсии и домика священника, и в ее прелестной головке вихрем проносились мысли. Мысли о мисс Кримп, чьим рачительным усердием и дочерней преданностью Дина искренне восхищалась; мысли о Мэгс Моубрей и ее тихой и мирной жизни здесь, в Грей-Лодже, вместе с миссис Филдинг; мысли о прямодушной юной Черри, которая твердо знала, чего хочет от жизни, и, не робея, высказывалась начистоту; мысли о своем супруге викарии, который, конечно же, нисколько не чопорный зануда, но тем не менее – мужчина и, стало быть, средоточие множества недостатков; и, наконец, мысли о той истории, что почти тридцать лет оставалась погребена и позабыта, разделив участь останков бедной мисс Марчант: как говорится, концы в воду!

Отчего же ее супруг ничего не знал, просто-таки слыхом не слыхивал о бедной утопленнице, которая, между прочим, приходилась дочерью одному из его предшественников? Не догадывался, что сама девушка некогда жила здесь – здесь, в том самом доме, где Дина и ее преподобный спутник жизни свили свое семейное гнездышко? А как же насчет загадочного происшествия у Далройдской пристани, как насчет случайной встречи между сквайром и мистером Лэнгли – и скорбной пожилой четой? Велика ли вероятность, что эпизод этот – не более чем глупая шутка, возможно, подстроенная мистером Тренчем, чтобы досадить ее мужу, ведь сквайру явно нравится издеваться, насмехаться и потешаться над священником? Ибо разве сквайр Далройдский не зарекомендовал себя закоренелым скептиком во всем, что касается религии? Так не смахивает ли это все на дешевый розыгрыш? До чего же досадно, что викарий и приход вынуждены принимать деньги от такого, как Марк Тренч, от человека, что так легкомысленно относится к своим приходским обязанностям, не говоря уже о вере в целом, и что никогда не упустит шанса лишний раз продемонстрировать свое пренебрежение всем и каждому!

У самой церкви слуха Дины достигла мелодия виолончели, доносящаяся из верхнего окна домика: виолончель была истинной страстью преподобного мистера Скаттергуда – одной из многих, помимо его священного призвания. Викарий, сказала себе Дина, убыстряя шаги, если и не чопорный зануда, то со всей определенностью малодушный трус – хотя как виолончелист, надо признать, преуспел немало, – а также и сущий флюгер: никогда-то он не отстаивает своих убеждений на публике, сколько бы упрямства ни выказывал в семейной жизни. С мистером Марком Тренчем он неизменно любезен и добр, как то и подобает духовному пастырю, вне зависимости от личных или приходских интересов, касательно которых у них со сквайром, возможно, вышла размолвка. Немилосердно это, рассуждал ее чудак-муж, вести себя нетерпимо и жестко по отношению к одной из овец своей паствы; немилосердно выражать свое неодобрение открыто и прямо. Что, немилосердно – проявить стойкость, выказать твердость характера? Неужто бесхребетность – качество, в клерикальном мире столь популярное? Что за нелепость, думала про себя Дина, да в придачу еще и лицемерием отдает! Сама миссис Скаттергуд подобной щепетильностью не обладала, чувства столь деликатные были ей чужды, чужды абсолютно; она-то перед мистером Марком Тренчем не сробела бы, нет-нет, никогда, просто-таки горой бы встала на защиту своего мужа и своей веры, уж она-то быстренько призвала бы сквайра к ответу – хотя, конечно же, ей, супруге викария, подобное не пристало! И сколько бы сама она по этому поводу ни досадовала, приходу, чтобы выжить, позарез необходимы денежные субсидии из далройдских сундуков.

Как если бы ее любезный муженек и без того не обладал целой горой недостатков, их счастливый союз до сих пор не был благословлен потомством, и дом священника пока не озарился радостью – детей у них не случилось, так-таки ни единого, и не предвиделось; в результате миссис Дина Скаттергуд, особенно приходя в соответствующее настроение, не колеблясь, ставила мужу в вину еще и это.

Миссис Скаттергуд обнаружила преподобного в гостиной: супруг склонялся над виолончелью, смычок на мгновение застыл в воздухе, а сам он, щурясь сквозь очки, вглядывался в стоящие на маленьком пюпитре ноты. Брови его сошлись, губы слегка шевелились: в нарастающей панике он изучал рой нот, густо облепивших нотный стан.

Он уже собирался начать все сначала, уже изготовился вновь провести смычком по струнам – ни дать ни взять пильщик от музыки! – атаковать пальцами особенно головоломный этюд, испытывая на деле свое мастерство, – как вдруг заприметил в дверях свою рыжеволосую половину. Сей же миг мистер Скаттергуд выбросил из головы и «пиление», и атаки, да и про виолончель временно позабыл, дабы сосредоточить весь оркестр своего внимания на Дине.

– Да, любовь моя? – проговорил он, возможно, несколько нерешительно, ибо в лице миссис Скаттергуд читалось нечто, предвещавшее строгий допрос. – Прости, я, как видишь, со смычком упражняюсь. Вот тут у меня Равиола – пожалуй, за ноты труднее я еще и не брался. Трудная штучка, что и говорить, тем более для музыканта с моими-то скромными способностями.

– Тебе известно что-нибудь про пожилого джентльмена с супругой, которых видели у Далройдской пристани? – осведомилась Дина с места в карьер.

– Что еще за пожилой джентльмен, любовь моя? И что еще за супруга?

Засим достойная дама сочла необходимым пересказать мужу все то, что узнала в вафельной мисс Кримп. Оценить реакцию викария оказалось непросто; впрочем, он явно со всей серьезностью обдумывал услышанное, медленно и равномерно потирая подбородок рукою со смычком.

– Ну? – сказала наконец Дина.

– Похоже, и впрямь совпадение, – ответствовал ее супруг. – Но, должен признать, про оба этих эпизода мне ровным счетом ничего не ведомо.

– Я так и думала.

– Любовь моя?

– Что ты знаешь про мистера Марчанта?

– Да совсем мало. О, конечно же, на кладбище есть надгробные плиты – там и самого мистера Марчанта имя значится, и его жены Элизабет. Он здесь жил за несколько викариев до меня, видишь ли. Наверняка в архивах церковных старост найдутся какие-либо сведения. И, конечно же, есть наш мистер Боттом – он ведь и на мистера Марчанта работал.

– Твой мистер Боттом, – раздраженно оборвала его жена, – пропащий пьяница, который видит и слышит то, чего на самом деле нет, и знает такое, чего на свете отродясь не бывало. Я бы половине его россказней не поверила, даже если бы то же самое видела и слышала своими глазами и ушами. Твой мистер Боттом скорее вообразит себе невесть что на дне стакана, нежели скажет правду.

– Любовь моя, право же, немилосердно так говорить. Вспомни, что мистер Боттом жил и благоденствовал в сей деревне вот уже много лет, причем задолго до того, как мы сюда перебрались – задолго до того, как оба мы родились, если на то пошло, – и приобрел немало познаний в самых разных областях. Мне рассказывают, он служит приходу с самой ранней юности, и на память его вполне можно положиться, невзирая на отдельные мелкие упущения.

– История жизни мистера Шэнка Боттома меня абсолютно не касается, – парировала Дина. – Но хотя я ни единому слову из уст твоего мистера Боттома не поверю, слово написанное меня вполне убеждает. Тем паче написанное почерком викария – мистера Эдвина Марчанта собственной рукою.

– О чем ты?

– О письмах. Что сталось с письмами?

– А, понимаю! Ты, разумеется, имеешь в виду ту небольшую пачку писем, перехваченную веревкой, что мы недавно обнаружили в запертом бельевом шкафу. Ну, сверток со старыми бумагами, что я собирался вручить мистеру Тренчу.

– Да-да, именно. Ты их,, надеюсь, еще не отдал? – осведомилась супруга, так и буравя собеседника проницательным взглядом голубых глаз.

Муж ее улыбнулся и поправил очки.

– Ох, любовь моя, конечно же, отдал.

– Зачем?

– Ну, любовь моя, ты вечно мне говорила, что надо бы с ними что-нибудь сделать, например, передать мистеру Тренчу, поскольку переписка, кажется, касается отца сквайра, и покойного викария, и отдельных лиц, проживающих в Вороньем Крае. Ты ведь помнишь, как сама мне приказывала, любовь моя, либо выбросить письма, либо вручить их сквайру, пусть сам ими распорядится, как сочтет нужным; а ты, дескать, не потерпишь в своем доме ни клочка исписанной бумаги, на котором бы значилось имя Тренча.

– Да-да, незачем пересказывать мне все подробности. А помнишь ли ты имя викария, что там значилось, – ну, в адресе на некоторых конвертах?

– Да, любовь моя; Марчант, как есть Марчант.

– Тогда с какой же стати ты поспешил их отдать? – вопросила Дина. – О чем ты только думал?

Беднягу священника женин ответ привел в полное замешательство – что в доме викария было событием не из редких. Перед лицом женской логики он впадал в состояние благоговейной покорности, а надо сказать, настрой сей ныне составлял уток и основу его семейного счастья.

Вот вам пресловутая властная требовательность викария в делах домашних!

– Прости, любовь моя, – промолвил он, как обычно, сдаваясь на милость победителя.

– О чем же хоть говорилось в этих письмах? Викарий изумленно воззрился на супругу.

– О, любовь моя, право же, ты ведь не ждала, что я их прочту? Эти бумаги, по всей видимости, представляли собою частную переписку и были увязаны вместе, как если бы составляли единое целое или касались некоей общей темы. Так что архив в самом деле подобало передать сквайру – раз уж в письмах, по всему судя, речь шла о неких личных делах, имеющих отношение к его покойному батюшке.

Браво, викарий! Не сдавайтесь, отстаивайте свои права!

– Ты их не прочел, – подвела итог Дина, разочарованно скрестив руки на груди.

– Конечно же, нет, любовь моя. Это было бы немилосердно.

И вновь миссис Скаттергуд оставалось только гадать, как такой человек, как ее муж, высокоученый джентльмен духовного звания, умудрился так долго выживать в этом мире без какого-либо намека на хребет и как же справедливый Господь в небесах допустил такое; однако вслух Дина ничего подобного не произнесла, ибо быстро смекнула, что ее собственное положение и без того достаточно шатко. Теперь до разгадки секрета было не добраться, так что она снова и снова скрещивала руки на груди, и вздергивала подбородок, и глядела в окно вместо того, чтобы одарить своим взором обладателя бенефиция, бесхребетного священника и виолончелиста-любителя.

Возможно, хребта ее супругу и недоставало, зато виолончель у него была. Со временем (не то чтобы скоро) инструмент вновь оказался промеж его колен, смычок – в руках, а взгляд его вновь обратился к нотам Равиолы. Так что мистер Скаттергуд до поры выбросил из головы загадку писем Тренча, или Марчанта, или уж чьими бы они ни были, но только не пытливая Дина, нет! Спускаясь по лестнице, она вновь услышала, как скользит по струнам смычок викария, и с некоторым удивлением узнала в мелодии не этюд маэстро Равиолы, а развеселую песенку, известную в округе под самыми разными названиями, но чаще всего – под названием «Билли Понс»; слова же ее, в наиболее популярном варианте, звучали примерно так:

Билли Понса спозаранкуКостерит жена-тиранка:Распекает, гвоздит,И бранит, и честит,И брюзжит, и ворчит,Хает, лает, не молчит.«Ох, – вздыхает Билли,Лишь бы не побили!Ни сладу с ней, ни ладу…Милая, пощады!»
<p>Глава 14</p> <p>ИГРА В ПИКЕТ</p>

Ясный, погожий день обещал смениться ночью весьма прохладной. В горных долинах воздух порою бывает весьма сух, особенно летом, и тепла в себе не удерживает, едва источник сего тепла скроется за горизонтом. Но даже в такие холодные вечера в «Деревенский герб» нередко набивалась целая толпа народа, как приезжих, так и завсегдатаев, и этот вечер исключением не был. Повсюду царило праздничное, веселое, компанейское настроение. Неумолчно журчала беседа, поток голосов, точно река, разбрызгиваясь, тек по общей зале; гости смеялись и хихикали, устроившись вокруг очага в центре: одни обсуждали то и это, другие курили, третьи пили, четвертые играли в бильярд, в шашки и нарды, и все это – под грозным, остекленевшим взглядом трофейных голов, развешенных по стенам.

В картежной комнате велись разговоры не менее значимые, и вовсю играли в другие азартные игры, потише, под надзором уже не трофейных голов, но долговязого и сурового мистера Джинкинса, буфетчика, маячившего за дубовой стойкой в дальнем конце зала. Был там мистер Тони Аркрайт, ветеринар; он разглагольствовал о достоинствах своего нового жеребенка, народившегося не далее как сегодня, и обещал показать его при первой же возможности. Был там мистер Томас Доггер вместе с длинным и острым своим носом; он наслаждался местной атмосферой, усиленно выказывал смирение и тонко намекал на сей факт всем и каждому, кто брал за труд прислушаться. Был там деревенский доктор мистер Холл; устроившись в удобном кресле с подлокотниками под окнами галереи, он покуривал себе трубочку. В тот вечер в «Герб» заглянул и мистер Марк Тренч; он играл в пикет не с кем иным, как с викарием, а Оливер Лэнгли и добродушный хозяин заведения наблюдали за увлекательной партией. Однако ж этих двух аналитиков от пикета интриговало главным образом не столько мастерство игроков, сколько суть диалога между сквайром и преподобным мистером Скаттергудом.

– Буду чертовски вам признателен, викарий, если вы соизволите объяснить, каким образом то, что я прочел в газете графства касательно одного весьма примечательного события в Вороньем Крае примерно месячной давности – ужасного события, скажу я вам! – согласуется с вашим благочестивым краснобайством, – промолвил Марк, лениво сбрасывая три карты и вытягивая из банка новые им в замену. Игроки начали новую партию и теперь производили обмен, надеясь получить на руки карты получше.

– И что же это за событие, мистер Тренч? – улыбнулся викарий, поправляя очки.

– Вы наверняка слышали о том, как на особенно опасном участке скальной дороги опрокинулась карета? Каре та фирмы «Каттермол», как я припоминаю. Несколько пассажиров погибли, рухнув с обрыва в ледяные воды гавани, и в их числе – двое очаровательных малышей, брат с сестрой, им еще и пяти лет не исполнилось. – Тут сквайр умолк и уставился в карты, с интересом дожидаясь ответа собеседника.

– Да, я тоже об этом читал. Прегорестная утрата, мистер Тренч, как вы верно заметили.

– А эти очаровательные дети, братик с сестренкой, которым еще и пяти не было, – по-вашему, они заслужили такую участь? Просто-таки сами ее заработали? Такова нынче кара за неучтивость по отношению к гувернантке?

– Это был несчастный случай, мистер Тренч, кони испугались и понесли.

– Ха! Самый что ни на есть разнесчастный случай сам по себе показателен. Выходит, ваш так называемый любящий Господь задремал на часах и допустил сию прегорестную утрату, сие ужасное происшествие. Или, может статься, речь идет о сознательном действии того же самого сонного божества? Даже вроде бы особый термин есть для таких случаев: «деяние Господа», стихийная сила то есть. Смерть от несчастного случая, Божье наказание, как выражаются в наших многоуважаемых судах. Так вот, мысль о том, чтобы всякое воскресенье поклоняться существу настолько абсурдному, оскорбляет меня до глубины души; да и любому мыслящему человеку полагалось бы чувствовать то же. Удивляюсь я, что вы со мной не согласны; но я, наверное, просто не в ладах со своим временем. Сколько очков, викарий?

Заметно разволновавшийся викарий открыл карты.

– Четыре пики, сорок, мистер Тренч.

– Плохо. У меня четыре трефы, сорок один. Не повезло вам, викарий. А что у нас в одной масти по старшинству?

– Три бубновых, тридцать.

– Опять я вас обставил. Вот глядите: три трефы, тридцать одно. И притом туз: конечно же, я вас бью. А как насчет комбинаций?

– Четыре валета, сорок.

– Здесь мы с вами равны: у меня пара четверок. Четыре десятки – то же, что четыре фигуры. Стало быть, семь сдающему, вам – ничего – nihil, как выразился бы старый зануда Силла. А в следующий кон сдавать вам, викарий, у вас очков меньше.

– Боюсь, не мне, бедному провинциальному священнику, оправдывать действия или бездействие Всемогущего, мистер Тренч, – отозвался викарий, возвращаясь к доводам сквайра и одновременно тасуя карты и сдавая по двенадцать себе и Марку. Оставшиеся восемь он разложил рубашкой вверх, как банк. – Есть вопросы, на которые Провидение в этой жизни однозначного ответа нам не дает.

– Ну вот, вы опять пытаетесь вывернуться! Все священники, в провинции или где угодно, одним миром мазаны. Увязли в своих доктринах, точно крапивники в птичьем клею, а как только доходит до дела, вы совершенно не в состоянии ничего объяснить и прибегаете к банальностям этой вашей благочестивой чепухи – дескать, все это слишком велико и непостижимо для невежественных смертных. Но хоть какой-то смысл во всем этом быть должен – даже в глазах смертных? Разве не логично? – Эту речь сквайр произнес весьма рассеянно, с головой уйдя в изучение карт. И в результате заменил три.

– А чего вы от меня ждете, мистер Тренч? – отпарировал викарий, в свою очередь заменяя карты. – По-вашему, я обладаю какими-то особыми познаниями в том, что касается Господнего замысла? У меня, по-вашему, свои связи в Небесной канцелярии?

– А жду я, чтобы вы, священники, честно и откровенно признали: вы сами понятия не имеете о том, о чем беретесь рассуждать. Объявите об этом с кафедры во время службы одним ясным субботним утром, и, ставлю пятьдесят гиней, паства зааплодирует вам так – те из прихожан, что в здравом уме, по крайней мере, – как еще ни одному пастырю Святой Люсии испокон веков не аплодировали, да оно и неудивительно.

Викарий совсем смешался: как отвечать мистеру Марку Тренчу (иначе нежели в духе христианского милосердия), он никогда не знал, во всяком случае, лицом к лицу, – и в отчаянии прибег к доброй старой аксиоме, подсказывающей: не знаете, что сказать, так лучше промолчите. Притом ведь мистер Тренч – его благодетель, благодетель его возлюбленной супруги и всего прихода; как же можно его огорчать! К сожалению, подумав о том, что не стоит выводить из равновесия сквайра, викарий тут же вспомнил про происшествие в Вороньем Крае: про потерявшую равновесие и опрокинувшуюся карету и ужасную судьбу маленьких детишек и прочих пассажиров. Невзирая на внешнее спокойствие, вопросы, заданные сквайром, растревожили ему душу; подобные щекотливые моменты веры, явно противоречащие элементарным приличиям и здравому смыслу, частенько его донимали, хотя вслух он об этом почти не заговаривал. Так что священник невозмутимо подставил вторую щеку, так сказать, и подсчитал карты. Лицо его медленно озарилось улыбкой в преддверии нежданного выигрыша.

– Что у вас, мистер Тренч?

– Шесть бубен, пятьдесят восемь. Улыбка самую малость померкла.

– Ах да, конечно же, этого и следовало ожидать. А у меня только пять пик, сорок семь, как сами вы видите. Как насчет одномастных по старшинству?

– Пять бубен, сорок семь.

– А! Понятно. Что ж, отличные карты. У меня только три трефы, на двадцать четыре очка.

– Не повезло вам, викарий, – посетовал сквайр, чопорно затягиваясь сигарой.

Однако же преподобный джентльмен вместе со своей улыбкой так легко не сдавались.

– Комбинация, мистер Тренч?

– Три валета, тридцать.

Викарий торжествующе выложил карты на стол.

– Боюсь, маловато будет. Четыре короля, сорок. И четверка – quatorze[21], – мистер Тренч!

– Браво, викарий, что называется, повезло вам! Тем не менее у меня очков в два раза больше. Но не тревожьтесь, какие ваши годы!

Некоторое время эта несочетаемая пара играла молча; впрочем, тишину соблюдали только они двое, в то время как над многолюдной компанией посетителей стоял гул голосов, то и дело прерываемый веселой шуточкой мистера Айвза или ехидным замечанием Оливера. Но вот сквайр вновь принялся вопрошать собеседника о метафизических материях.

– Викарий, а вы никогда не замечали, сколь многие блестящие гении в истории мира – наши великие умы от искусства, литературы, музыки, естествознания и математики, ну и тому подобное – в личной жизни были сущими чудовищами?

– Безусловно, случалось и такое; мне и самому приходилось читать о подобных вещах. Да, в некоторой степени я с вами согласен, – произнес викарий, потирая подбородок.

– Этот вопрос вечно ставит меня в тупик. Гиганты творческой мысли, люди недюжинных талантов – и при этом сущие чудовища, способные черт-те что натворить из чистого эгоизма и потворства собственным прихотям. Любопытно, викарий, а нельзя ли из этого сделать определенные выводы о Всевышнем Творце? Вам не кажется, что Всемогущий в личной жизни тоже может оказаться сущим чудищем? Божество – безусловно, но по сути – демон, затаившийся во тьме бес? А что, вот вам отличное объяснение для эпизода с перевернувшейся каретой!

Викарий протестующе передернулся. Как прикажете отвечать на этот вызов из уст сквайра, на эту очередную перчатку, брошенную к его клерикальным ногам?

– Марк, смилуйся, ты бедного мистера Скаттергуда совсем смутил, – промолвил Оливер. Он знал, как любит его друг задирать и поддразнивать достойного священника в интеллектуальных поединках такого рода, но право же – всему есть пределы! – В опровержение твоих слов позволь мне, Марк, сослаться на нашего родного Шекспира, человека смиренного и кроткого. Вот уж никакое не чудовище, будь то в личной жизни или в общественной, если верить современникам!

– И все-таки как же насчет пассажиров той злосчастной кареты на горной дороге, что рухнули с обрыва и утонули в море? – нимало не смутившись, настаивал сквайр. – Не самая приятная смерть, согласитесь, хотя и довольно быстрая.

– И как насчет той девушки, что утонула в Одиноком озере? – вопросила Черри Айвз, как раз случившаяся поблизости. – Как насчет той деревенской простушки, что утопилась из-за любви к молодому джентльмену, некоему Чарльзу Кэмплемэну?

– Это еще что такое? – насторожил уши Оливер. – К мистеру Чарльзу Кэмплемэну из Скайлингден-холла?

Мистер Ним Айвз беспокойно забегал глазами туда-сюда; те, кто стоял рядом и слышал слова Черри, последовали его примеру. Старики, старожилы деревни, встревоженно переглянулись; особенно же запаниковал трактирщик, до сих пор понятия не имевший, что его дочери эта история отлично известна. Он нахмурился, суетливо расправил фартук.

– А я ведь про нее напрочь позабыл, – лениво протянул сквайр. – В ту пору я совсем мальчишкой был, Нолл, почти ничего и не помню, кроме того, что скандал вышел жуткий. Вы, конечно же, имеете в виду тот случай самоубийства, когда тело так и не нашли?

– Именно, – кивнула Черри.

– Удивляюсь я, что ты об этом знаешь, Черри, милочка, – промолвил мистер Айвз, и в голосе его отчетливо прозвучали непривычные предостерегающие интонации. – По правде говоря, для местных жителей воспоминания эти – не из приятных. Скверное было времечко. Да, сэры, скверное, полагаю, тут мне никто не возразит. Вот уж более двух десятков лет речей о нем не вели и к нему не возвращались.

– Оно и к лучшему, Ним Айвз, – возвестил один из седовласых старожилов.

– Самоубийство – в Шильстон-Апкоте? – промолвил Оливер, обводя комнату ясным взглядом. – И кто бы мог предположить?

– А что потом сталось с мистером Чарльзом Кэмплемэном? – полюбопытствовала Черри. Со времен того вечера, когда она случайно подслушала эту историю в «Гербе», дочку трактирщика неодолимо влекла тайна деревенской девушки, что покончила с собою из-за любви; влекла вопреки ее воле, что бы уж там Черри ни утверждала в вафельной мисс Кримп насчет пагубной женской слабости.

Откликнувшись на ее призыв, к группе приблизился мистер Томас Доггер, сей ревностный служитель закона – плечи расправлены, осанка безупречно прямая, нос длинный и острый, глазки масляно поблескивают от обильных возлияний, – и, приосанившись с видом весьма авторитетным, как и подобает умудренному законнику, привыкшему к уважению простецов, облагодетельствовал мир заявлением.

– Мистер Чарльз Кэмплемэн, – торжественно провозгласил поверенный, – навлек на себя позор и бесчестье, чего никоим образом не заслуживал, и под давлением общественного мнения вынужден был покинуть деревню; а его домашние – и в их числе недужный отец, на тот момент – владелец Скайлингдена, – поручили свой домицилий, доходы с земли и все личное движимое имущество заботам Господа и природы sine die[22] и с тех пор в родные места не возвращались. Вот таково было положение дел – вплоть до недавнего времени.

– Что вы имеете в виду, сэр? – переспросил Оливер, отлично зная про себя, равно как и Марк, что разумеет собеседник, но желая услышать ответ из уст самого мистера Доггера.

– Я имею в виду вот что, – отозвался поверенный, искоса поглядывая на доктора Холла, восседающего в кресле под окнами галереи, – есть у меня сильные подозрения – заметьте, это лишь подозрения, а не подтвержденный факт, так что я никого не обвиняю, – итак, есть у меня сильные подозрения, что джентльмен, ныне именующий себя мистером Видом Уинтермарчем, наш сосед из Скайлингден-холла, на самом деле не кто иной, как мистер Чарльз Кэмплемэн, вернувшийся в отчий край.

Все голоса тут же примолкли, воцарилась мертвая тишина. Большинство собравшихся уже слыхали эту сплетню и небрежно от нее отмахнулись, но теперь, услышав то же самое из уст неподкупного и в высшей степени респектабельного мистера Томаса Доггера – профессионала, выпускника прославленного Клайвз-инн в Фишмуте, почтенного стряпчего консульского суда и атторнея общего права, – все поняли, что, должно быть, некая правда в этом есть или по крайней мере то, что закон почитает за правду. Но заметьте, никаких обвинений мистер Доггер не выдвигал!

Доктор Холл остановил на поверенном долгий взгляд; по лицу его, бледному, точно пергамент, скользнула еле заметная тень. Мистер Доггер на мгновение встретился с ним глазами – эти двое словно поняли друг друга без слов, а затем доктор отвернулся, не проронив ни слова.

– Не слишком тому удивляйтесь, дорогие друзья мои, ибо я много чего навидался, – продолжал мистер Доггер, цепляясь большими пальцами за карманы жилета. – Долroe время я как профессиональный юрист придерживался мнения о том, что род Кэмплемэнов пресекся; что же до Скайлингдена, фригольд[23] перешел к другому лицу, а эти новые жильцы – лишь последние в хаотичной череде арендаторов. Но здесь никчемный провинциалишка Том Доггер должен воскликнуть: теа culpa![24], должен смиренно признать, что заблуждался. Теперь мне вполне очевидно, что фригольд на усадьбу по-прежнему твердо удерживают в руках Кэмплемэны.

– Что ему здесь понадобилось? – вопросил Оливер. – Если это и в самом деле мистер Кэмплемэн, чего ради он вернулся спустя столько лет? И почему под другим именем?

– В самом деле, сэр, чего ради? Бог весть! Есть над чем поломать голову: любопытная проблемка – и с личной точки зрения, и с профессиональной. Однако ж провинциальная адвокатская практика мало времени оставляет на раздумья, будь то в личном вопросе или же в профессиональном. Хотя если общество примется настаивать – только в этом случае, заметьте, – я побьюсь об заклад, что он замышляет отомстить.

– Отомстить? За что, сэр?

– За то, что в этой деревне с ним несправедливо обошлись. Мистер Чарльз Кэмплемэн был юношей незаурядным, с пытливым умом и неортодоксальными предпочтениями, как помнят многие из здесь собравшихся, и вполне мог счесть, что общественное мнение оклеветало его и опорочило; поговаривали даже о возбуждении судебного дела. Могу себе вообразить, как это все на него подействовало. Его ли вина, если шалая дура потеряла голову и бросилась в озеро, покончив с жизнью в нарушение наших самых священных этических и религиозных норм? Помолвки не было; с точки зрения закона мистер Кэмплемэн не был связан никакими обязательствами, никакой ответственностью. Если вздорная девица не пожелала считаться с решением состоятельного джентльмена, который ей в любом случае не пара, это ее собственный выбор: если кого и винить, так ее, и только ее. Порочная дрянь, вот кто она была такая… порочная до мозга костей.

– Право же… бедное, бедное дитя, – пробормотал викарий. Он смятенно поправил очки, на время позабыв и про карты, и про выигрыш, и про интеллектуальный поединок со сквайром. Про утопленницу он, конечно же, уже слышал; так что взволновал его, по всему судя, немилосердный приговор, вынесенный ей мистером Доггером, столь безжалостно-лаконичный.

– Допускаю, что сей джентльмен охотно насолил бы кое-кому в деревне одним своим присутствием, в особенности же тем, что так невеликодушно обошлись с ним в былые времена, – продолжал поверенный, улыбаясь и обводя глянцевыми глазками почтенное собрание. И прижал руку к сердцу в знак глубокого своего смирения. – Том Доггер далек от того, чтобы придираться к ближнему или рассуждать о чьих бы то ни было грехах, настоящих или вымышленных, – идет ли речь о живых или о мертвых. То, что я поведал вам касательно событий прошлого, я знаю доподлинно, ipso facto.[25] Что до моих подозрений касательно личности джентльмена, ныне проживающего в Скайлингдене, так оно остается лишь подозрением, возникшим в результате моей недавней беседы с тамошним семейством, мистером Видом Уинтермарчем, et uxor, et filia.

Воцарилось молчание; воспользовавшись случаем, присутствующие пытались хорошенько осмыслить услышанное.

– По чести говоря, меня это немного тревожит, – промолвил Оливер. – Сдается мне, сэр, вы поведали нам отнюдь не все. Этот мистер Кэмплемэн ныне обзавелся собственной семьей и много лет жил вдали от Талботшира, как говорят, «с глаз долой – из сердца вон». Что могло вынудить его сводить счеты спустя столько времени? Чего он, спрашивается, ждал? Отчего не приехал раньше? По мне, так в его возрасте полагается довольствоваться теми благами, что послала ему судьба в лице послушной жены и любящей дочери. Если он и вернулся в Скайлингден, так только за тем, чтобы вновь обосноваться в отчем доме, как в дни своей юности. Тамошнее семейство, как мне показалось, поглощено собственными своими делами и хочет одного лишь: чтобы их оставили в покое.

– Нельзя недооценивать человеческую мстительность, сэр, – не без строгости возразил мистер Доггер. – Мистера Кэмплемэна и его отца выдворили из фамильной усадьбы в результате скандала и неподтвержденных обвинений – возмутительная несправедливость, не так ли? Неслыханное оскорбление, сэр! Такая рана может болеть годами, может воспаляться и язвить мозг до тех пор, пока обида не перехлестнет через край и не подчинит себе волю. Более того, задам вам встречный вопрос: если мистер Чарльз Кэмплемэн не замышляет недоброго, зачем бы ему выдавать себя за другого и называться чужим именем?

Оливер вынужден был признать, что эту загадку он разгадать не в силах.

– А как же Марчанты? – вопросила Черри Айвз. – Как насчет родителей мисс Эдит Марчант, которые еще много месяцев обшаривали озеро, разыскивая тело, и, так ничего и не найдя, умерли от разбитого сердца? А ведь отец ее был не кем иным, как викарием!

Замечание Черри не оставило равнодушными Марка с Оливером. Возможно, девушка как раз эту цель и преследовала – проверить, что за эффект произведет оно на подозреваемых шутников. Со своей стороны, сквайр в жизни не слышал подробностей этой истории. Скандал так успешно замалчивали, что Марк даже имени утопленницы не знал; хотя на протяжении многих лет до слуха его доходили некие туманные намеки, и теперь мистер Тренч смутно припоминал, что вроде бы во всем этом участвовал какой-то священник. Однако ж сквайр Далройдский сплетни и пустопорожнюю болтовню терпеть не мог, так что к разговорам особо и не прислушивался. Он обернулся к Оливеру, Оливер вскинул глаза на него; перед мысленным взором двух джентльменов тут же возникли образы престарелого священника и его супруги, в чьих увядших, измученных, одряхлевших лицах читались тревога и озабоченность. И зазвучал дребезжащий голосок священника: «Вы нашу Эдит не видели? Нашу девочку?»

Сквайр посмотрел поверх карт на викария, затем обернулся к трактирщику и прочим деревенским старожилам. Что еще известно об этой трагедии, гадал Марк, сколь многое до сих пор упорно замалчивают? До конца ли пересказана история, или есть, что добавить? И что же такое наблюдали они с Оливером у Далройдской пристани?

– Сдаете, мистер Тренч? – осведомился викарий.

Сквайр сдал карты; глаза его были прикованы к колоде, а вот мысли снова и снова возвращались к Далройдской пристани; так что прения продолжались уже без него.

Позже тем вечером в Далройде друзья на досуге сыграли партию в бильярд, запасшись сигарами, бренди, и в присутствии Забавника: песик, едва улеглись первые восторги по поводу возвращения хозяина, устроился в камышовой корзинке у камина в бильярдной и, полузакрыв глаза, размышлял про себя о многих радостях жизни. Поборники кия играли за длинным столом в относительной тишине: безмолвие нарушали только звуки, с игрой сопряженные, да свежий прохладный ночной ветерок задувал из полуоткрытого окна. В комнате было зябко, но сквайр терпеть не мог духоты. С приближением полуночи призрачные тени от огня, неверный отблеск восковых свечей, облака сигарного дыма, холодный лунный свет, струящийся сквозь створное окно, мерное постукивание и погромыхивание шаров создавали жутковатую атмосферу, особенно в сочетании с воздействием спиртных паров.

– Ну и что? – промолвил Марк спустя некоторое время.

– То есть? – эхом подхватил Оливер.

– Что такое, по-твоему, мы видели у Далройдской пристани? Кто к нам подходил?

– Этот вопрос я для себя еще не решил. Надеюсь, не то, что ты думаешь.

– А что, по-твоему, я думаю, а, Нолл? Оливер взъерошил пышные кудри.

– Должен признаться, вся эта история ставит меня в тупик. Мне до некоторой степени известны твои своеобразные верования – или скорее отсутствие каких бы то ни было верований: насколько я понимаю, жизни за пределами земного бытия ты не признаешь. Так что, боюсь, я вынужден тебя разочаровать: удовлетворительного ответа у меня нет.

Сквайр ударил кием – и загнал в лузу красный шар.

– Выходцы с того света. – Ненадолго вынув сигару изо рта, Марк жадно глотнул бренди.

– Привидения?

– Привидения. Призраки. Фантомы. Духи, как сказал бы старина Боттом. Химеры. Выходцы из могил. Называй как хочешь.

– Возможно, это и есть одна из тайн мистера Боттома, каковые ты поклялся разгадать. Хотя в толк взять не могу, Марк, как ты умудряешься признавать существование призраков, ежели упрямо не желаешь поверить в загробную жизнь.

– Загвоздка не из простых, верно? Ха! – воскликнул хозяин Далройда, эффектным карамболем завоевав себе еще очко. Оливер выказал подобающее восхищение. Удар – щелчок – и красный шар вновь покоится в лузе.

– Ты в самом деле веришь, что твой отец умер? – внезапно спросил Оливер. Он наблюдал за игрою сквайра от камина: на фоне огня четко выделялся его силуэт – рука опущена, кий упирается в пол.

– Абсолютно, – отвечал Марк, доводя удар до конца – чужой шар в лузе, два очка в пользу играющего, – и только потом оборачиваясь к другу. – Почему ты спрашиваешь, старина Нолл?

– Понятия не имею, вот засела в голове мысль, и все тут. А сколько ему сейчас было бы лет?

– Извини, как-то не озаботился подсчитать.

В Лету канули еще несколько минут методичной игры.

– А когда это все случилось? Когда именно утопилась дочка викария? – продолжал любопытствовать Оливер.

– Лет двадцать восемь назад. Примерно тогда же, когда мой многоуважаемый папаша удрал неведомо куда – за холмы, за долы.

– Может, он еще жив. Может, подобно мистеру Чарльзу Кэмплемэну, он взял себе чужое имя. Где-нибудь в Малбери, или в Фишмуте, или даже в Вороньем Крае! Может, я даже на улице с ним сталкивался тысячу раз, в Хаймаркете, например, и понятия не имел, что это он!

– Маловероятно. От души надеюсь, что не так.

– Вот никогда я этого не понимал. Что его заставило бросить свое наследие, усадьбу и семью? Что он мог при этом выгадать?

Сквайр задумчиво потеребил бакенбарды.

– Право же, Нолл, ты без конца пристаешь ко мне с одной и той же темой, которую мы уже бесчисленное количество раз обсудили во всех подробностях. В жизни никто меня так не донимал. Берегись: ты того и гляди мне наскучишь!

– Наверное, уже наскучил. Боюсь, что так, – со вздохом посетовал Оливер. – Намек понят.

– Какое мне дело до того, что случилось с отцом? Кто он мне такой, собственно говоря? – промолвил Марк, яростно жуя сигару, словно вознамерился истребить ее раз и навсегда.

– Если бы речь шла о моем отце, меня бы это очень даже занимало – бедный мой старик-отец, да упокоится на небесах его душа! Хотя, полагаю, мои взгляды на этот счет в твоих глазах мало что значат. И тем не менее, хоть ты и невысокого о нем мнения, Ральф Тренч был твоим отцом, Марк, ты же этого отрицать не станешь. В какой степени твои детские о нем воспоминания – о его характере, темпераменте, принципах – соответствуют истине, а в какой – порождены собственным твоим воображением как результат мрачных предположений и раздумий?

Сквайр промолчал, сосредоточившись на игре. Глаза его – слишком маленькие и узкие, слишком близко посаженные, один чуть выше другого, под лохматыми нависающими бровями – высмотрели цель. Щелк. Красный шар исчез в нижней угловой лузе.

– Безотносительно к тому, как сильно его исчезновение огорчило твою мать…

Сквайр резко вскинул глаза.

– О матери – ни слова, – предостерег он гостя ледяным, точно ночной воздух, тоном. Было ясно, что Оливер задел струну весьма чувствительную. – Молчи, слышишь? Эта женщина много вынесла в своей жизни, на том и покончим.

Какое-то время джентльмены молча орудовали киями. Игра заметно ускорилась: сквайр провел серию удачных ударов и сделал несколько карамболей подряд.

– Я тут перед уходом из «Герба» перекинулся парой слов с твоим приятелем викарием, – наконец обронил Оливер. – Он исподволь расспрашивал меня насчет писем, которые отдал тебе с неделю назад или больше, – писем, которые он обнаружил в старом платяном шкафу в своем доме. Некоторые из них касались твоего отца.

– Да, вроде бы он и впрямь отдал мне какой-то архив, перед самым твоим приездом, если не ошибаюсь, но черт меня подери, если я помню, куда эти бумаженции засунул. И вообще надо было бросить их в огонь, да и вся недолга. Может, так я и поступил; с уверенностью не скажу.

– Милый старина Марк, порою я просто не знаю, как тебя воспринимать. Право, лучше бы ты в него верил.

– В кого еще верил? В викария или в отца?

– Вздор и чушь! Ты отлично знаешь, о ком я.

– И вновь ты возвращаешься к надоевшей теме. Ты просто неутомим, Нолл, под стать Забавнику – этот как вцепится во что-нибудь зубами, так уже и не выпустит, – пробурчал сквайр, откладывая кий. – Вера! — воскликнул он с горечью. – Еще одна вздорная выдумка, по поводу которой мы с достойным викарием сколько раз копья ломали. Вера? Да она яйца выеденного не стоит. Вот ответь мне, Нолл, что в ней такого похвального? Тоже мне добродетель – слепая преданность тому, чего и обосновать невозможно! Спрошу еще: как ты назовешь человека, который принимает за чистую монету заверения незнакомца по какому-либо жизненно важному вопросу, даже не спросив доказательств? Я скажу тебе, кто он такой. Простофиля. Олух. Доверчивый болван. Простак. Легкая добыча. Остолоп. Дурак набитый. Вот как мы его назовем, Нолл. Ха!

И, вооружившись новой сигарой, сквайр вышел на балкон. Задумчивый Оливер поплелся за ним. Там джентльмены постояли некоторое время, любуясь ночью и глядя через лужайку за домом на Клюквенные угодья и угрюмую темную громаду Мрачного леса за нею. Вокруг царило безмолвие. Луна стояла высоко над иззубренным хребтом Тал-бот, заливая окрестности чистым и ясным светом. Друзья мирно покуривали, погрузившись в мысли, как вдруг сквайр дотронулся до руки Оливера и прошептал:

– Нолл, ты слышал?

Оливер застыл, перегнувшись через балюстраду.

– Нет, ничего не слышу. А тебе что почудилось?

– Какой-то крик – вон там, на краю лужайки. Из рощицы.

– Вроде бы все тихо.

– У ночи больше глаз, чем у Аргуса, – промолвил Марк. – Вон на той елке кто-то есть. Видишь, видишь? Там, на голубой ели. Смотри, как вздрагивают верхние ветки: совсем чуть-чуть, еле заметно. А ветра-то нет.

– Да… да, вижу! – взволнованно откликнулся Оливер.

– В ветвях кто-то угнездился – и наблюдает за нами! Не успел он договорить, как ветки раздвинулись, и в воздух взвилось нечто огромное и тяжелое. У существа была округлая, мертвенно-белая голова, слегка смахивающая на человеческую, горящие зеленые глаза и два хохолка из перьев вроде рожек. Крылья, наводящие на мысль о ночной бабочке, бесшумно несли птицу ввысь, к луне.

– Скайлингденская сова? – прошептал Оливер.

– И, держу пари, не одна. Посмотри-ка туда! Сквайр угадал верно. Вторая птица, заметно крупнее первой, вида весьма зловещего, вроде грифа, взмыла с соседнего дерева вдогонку за совой. Она плавно поднималась все выше, стремительно настигая добычу. В самый последний момент сова развернулась, и противники вступили в бой: воздух огласился пронзительным визгом и жуткими воплями. В лунном свете птицы описывали круги, резко пикировали, уворачивались и камнем падали вниз, теснили друг друга на крутых, словно изломанных виражах, атаковали крыльями и когтями. То и дело они скрывались за деревьями, но тут же выныривали вновь и возобновляли поединок с прежним ожесточением, исчезали и появлялись, появлялись и исчезали, а затем стрелой пронеслись над головами наблюдателей и пропали из виду за крышами Далройдской усадьбы. Шум битвы затих вдали, и безмолвие вновь воцарилось над балконом, и над лужайкой за домом, и над Клюквенными угодьями – словом, повсюду, кроме бильярдной, откуда доносилось рычание Забавника.

– Вторая тварь – это, вне всякого сомнения, тераторн, – промолвил Марк, кликнув терьера и успокаивая его. – Судя по виду, так. Да и крик его ни с чем не спутаешь.

– Спорить с тобой не стану, – отозвался Оливер, дрожа от холода, а может быть, под впечатлением от жуткого зрелища. – Уж не наш ли это мистер Шейкер вылетел на ночную прогулку?

– Разумное предположение. Если так, то мистер Шейкер, выходит, и впрямь познакомился с собратом-скитальцем небесных сфер – и в восторг от него отнюдь не пришел.

– Может статься, сова оказалась для мистера Шейкера нежелательной соперницей, как предположила твоя кузина. Верно, поэтому он последнее время и облетает «Пики» стороной. Помнишь, что рассказывал Слэк?

– Помню.

– Похоже на то, что эта Скайлингденская сова в битве показала себя весьма неплохо. Как там говорил капитан Хой? «Ну и свирепой же тварью должна быть сова, способная обеспокоить тераторна».

Так промолвил весьма встревоженный Оливер, и хозяин усадьбы с ним согласился; после чего джентльмены в молчании докурили сигары.

<p>Глава 15</p> <p>ПОСЛЕДНИЙ ИЗ ТУПОРЫЛЫХ</p>

Поутру, поздно позавтракав чаем, яичницей с ветчиной и ржаным хлебом и закусив очередной эпиграммой зануды Силлы, Оливер и его гость порешили, что небольшая прогулка на шлюпе поможет им развеяться и привести в порядок мысли. Соответственно, поставив в известность незаменимого Смидерза относительно своих намерений и переодевшись, друзья отправились к озеру; Оливер – в своем веселеньком наряде в желтую клетку и Марк в капитанском костюме; а за ними по пятам трусил ликующий Забавник.

Белесая полупрозрачная дымка над озером еще спозаранку выглядела так, словно вот-вот развеется, и теперь, пока джентльмены шагали к Далройдской пристани, обещание свое сдержала. Не раз и не два, снаряжая шлюп к отплытию, Марк с Оливером поневоле оглядывались по сторонам: не покажутся ли удрученный священник с супругой? Да только никто так и не появился; по всей видимости, тем утром престарелая чета была занята в ином месте. Очень скоро корабль уже мог отплыть, ведь за приготовлениями наблюдал усерднейший из первых помощников, мистер Забавник, как всегда, оказывая неоценимую помощь. И вот корабельщики отдали швартовы, оттолкнулись от причала, и шлюп заскользил по темной поверхности озера. Сквайр, который в ту ночь спал лишь урывками, то и дело просыпаясь от очередного невнятного кошмара, еще за завтраком объявил, что опять не в настроении, и теперь взял курс на самую середину озера – туда, где предположительно глубина была наибольшей.

– Сплаваем-ка туда, где дна нет, – возгласил он от грот-паруса, – и где, по всей видимости, как раз и утопилась дочка викария. Соскользнула за борт и канула в воду, вниз, вниз, вниз… навеки пропала в чернильно-черной пучине, в темной бездне, что мрачнее греческого Эреба, – здесь, в самом жерле вулкана!

– Послушай, не хватит ли? – неуютно поежился Оливер. Вглядываясь в непроглядно темную, густую, как сироп, воду, он поневоле вспоминал их с Марком первую, совсем недавнюю прогулку по Одинокому озеру, вспоминал и убеждался, сколь изменился с тех пор, ведь каждая мимолетная тень под водой казалась ему бренным телом мисс Марчант.

– Хватит? Да, наверное, ты прав, Нолл. Уж такой у меня мрачный юмор, ничего не поделаешь. Чего и ждать от человека, который своими глазами видел, как вдоль озера разгуливает пара покойничков!

– Марк, мы еще не установили, кто они такие или что. Одно можно сказать наверняка: никакие они не покойники. Такое просто невозможно.

– Ну, значит, призраки – развоплощенные духи. Вспомни: этих двоих никто, кроме тебя, меня и Забавника, не видел. А в Шильстон-Апкоте не очень-то спрячешься; уверяю тебя, местные сплетники всегда знают, что почем. Однако ж никто про эту пару слыхом не слыхивал.

Не зная, что ответить, Оливер залюбовался проплывающими мимо пейзажами. По правому борту вздымались величественные и грозные горы мыса, на вершине обосновался Скайлингден-холл и семейство Уинтермарчей – или все-таки Кэмплемэнов? Шлюп развернулся, и Оливер рассмотрел темные проломы и расселины, испещрившие южный склон тут и там, точно глазницы в черепе Аргуса, как выразился бы сквайр в нынешнем своем настроении.

– Эгей!

– Что такое? – насторожился сквайр.

– Сдается мне, твой тупорылый друг опять вышел к нам навстречу.

– Косолап? Где?

– Да вон, на высоком уступе, у входа одной из пещер. Хочешь поглядеть?

И Оливер вручил Марку маленький бинокль, что заимствовал из библиотеки по предложению мистера Смидерза. До уникального инструмента из капитанского домика в «Пиках» он, конечно же, не дотягивал, но службу сослужить мог. Сквайр, поднеся к глазам бинокль, всмотрелся в указанное место, одновременно твердой рукою удерживая грота-шкот. Корабль качало, так что ему потребовалось несколько мгновений на то, чтобы разглядеть все в подробностях.

– Ага, вот он, Нолл! – громко воскликнул сквайр. – Отсюда кажется, что спит. Странно: не след бы старичине засыпать вот так, на открытом месте. Дурной тон, вот что я вам скажу. Вообще-то он зверь скрытный.

– Может, он ночью не выспался, как мы с тобой. Сейчас как подпрыгнет, как подскочит…

Марк ответил не сразу. Он вглядывался в окуляры так внимательно, что вынужден был взяться за бинокль обеими руками, выпустив грота-шкот.

– Боюсь, Нолл, для старины Косолапа дни подпрыгивания-подскакивания закончились.

– Что ты имеешь в виду?

– Ставлю пятьдесят гиней, мишка сыграл в ящик.

– Что? Сдох? Сквайр кивнул:

– Ага, дохлее дохлого. Вот приглядись-ка повнимательнее, – предложил он, вручая бинокль Оливеру. – Смотри, как неестественно развалился, и голова с уступа свисает. Медведи в такой позе не спят.

– Можем ли мы быть уверены, что зверь и впрямь мертв?

– Есть лишь один надежный способ – съездим в Скайлингден и удостоверимся своими глазами. Бедный старина Косолап!

– В Скайлингден? Сегодня? – удивился Оливер, приподнимаясь на скамье.

– Причем немедленно: как только высадимся на берег.

– Стало быть, чернильно-черная бездна и царство мертвых Эреб, коридор в ад из греческого мифа, – все разом позабыто?

В ответ сквайр лишь улыбнулся одной из своих кривых улыбок.

– Есть тут коридор не менее занимательный: одинокая верховая тропка через Скайлингденский лес, что обходит усадьбу и хозяйственные пристройки кругом и ведет на вершину. Она там с незапамятных времен – под стать Эребу; в молодости я ее исследовал вдоль и поперек, так что Медник дорогу хорошо знает. А оттуда мы доберемся и до уступа, и до Косолапа: по южному склону туда спуститься нетрудно.

Оливер отнял от глаз бинокль и, заметно помрачнев, оглядел воздвигшийся перед ними скальный мыс.

– Больно крутой спуск, ты не находишь?

– Не тревожься. По всей вероятности, мы отлично продиагностируем старичка и сверху, с самой вершины. Послушай, Нолл, раз уж шанс подвернулся, упускать его нельзя. Не дрейфь!

Оливер послушно взялся за румпель, а сквайр принялся выбирать снасти. Вот шлюп пошел в бейдевинд, и джентльмены поменялись местами: кливер высвободился, румпель выпрямился. Гик переложили на левый борт. Шлюп, ложась на другой галс, накренился, взметнув каскады брызг. Впереди замаячила деревня, плавный изгиб мыса остался за кормой. Корабль полным ходом двинулся к пирсу; друзья пришвартовались. Возвратившись в Далройд, они забрали из-под опеки конюха Медника и гнедую кобылку, известив сперва мистера Смидерза об изменении в планах. К вящему удивлению Оливера, сквайр объявил, что Забавник отправится в Скайлингден с ними вместе. Оливер тут же вспомнил, как во время первой поездки в усадьбу песику пришлось остаться дома, и не преминул это отметить.

– Да, но на сей раз мы его из виду не выпустим; мы же не в гости к Уинтермарчам едем, – объяснил сквайр.

Как только затянули подпруги и всадники оказались в седлах, конюх подал возбужденного терьерчика Марку, а тот запихал пса в кожаную седельную сумку. Забавник, похоже, был более чем доволен своей участью: ушастая голова его торчала наружу, язык так и ходил ходуном; песик с восторгом озирал окрестности с безопасной высоты.

К такому способу передвижения терьер, по всей видимости, давно привык.

– Как оригинально! – воскликнул Оливер.

– Да уж, он у меня такой! – улыбнулся сквайр не без гордости; и друзья так и покатились со смеху.

Прочь поскакали всадники, мимо особняка Грей-Лодж, мимо колокольни Святой Люсии, за перекресток и вверх по дороге к Скайлингдену. Они объехали увитую плющом стену, немного до нее не доезжая и воспользовавшись той самой вышеупомянутой верховой тропкой через чащу. Тут и там за деревьями проглядывала извилистая линия крыши, зловещие фронтоны и трубы и верхний ряд окон. Как обычно, птицы в кронах молчали, тишина и сумрак окутывали всадников. Оливер никак не мог избавиться от тревожного ощущения, что за проезжающими наблюдают из одного или нескольких верхних окон, что в этот самый миг чьи-то глаза отслеживают каждое их движение. Разумеется, все это было не более чем игрой воображения; обитателей дома – даже если кто-то из них и глядел в окно – скорее позабавило бы, нежели растревожило появление двух столь курьезных всадников, один – в веселеньком клетчатом наряде, второй – в синей капитанской куртке, полотняных брюках и непромокаемой шапочке.

Джентльмены ехали через безлюдный лес по тропе, уводящей к южной окраине усадьбы. Постепенно деревья расступились, и всадники выехали на прогалину, где виднелись остатки каменной кладки, по большей части наполовину ушедшие в землю, точно затонувшие останки некоего древнего, по земле плывущего корабля. Дальше виднелся край обрыва; на фоне горизонта четко выделялась прерывистая линия елей, да местами кустился подлесок. Оливер озирался по сторонам, разглядывая руины аббатства, и серые каменные плиты, и осыпавшиеся лиственные орнаменты, и тесаный камень, и кирпичи, скрепленные известковым раствором, – и любопытство его разгоралось с каждым мгновением. Сквайр же лукаво посоветовал другу поостеречься: чего доброго, из-за куста выпрыгнет безумец с пеной у рта, в черном клобуке и сандалиях, и изничтожит незваных гостей на месте.

Друзья привязали коней в роще молодых деревьев позади развалин, а Марк извлек Забавника из сумки и опустил его на землю.

– А ты за него не боишься? – осведомился Оливер. – Я бы на твоем месте непременно испугался бы. Как насчет Скайлингденской совы? Как насчет мистера Шейкера и прочих хищников? Мы-то при оружии, а вот Забавник совсем беззащитен.

– Сова – птица ночная, ее мы не встретим. Что до тераторна, держу пари, сейчас он кружит над «Пиками» или над Мрачным лесом. Как бы то ни было, здесь есть где укрыться. Но ежели, паче чаяния, вдруг заметишь в небе птицу с черными крыльями и кармазинно-красной головой, ты крикни – и я Забавника сей же миг возьму на руки.

Оливер кивнул и последовал за своими двумя спутниками к самому краю обрыва. Головокружительный вид открывался оттуда, с севера задувал легкий ветерок, а внизу едва ли не до горизонта раскинулась бескрайняя водная гладь. От внимания сквайра не укрылось, что другу его весьма не по себе.

– Вот уж думать не думал, что ты боишься высоты, – промолвил он.

Этой истины мистер Лэнгли отрицать не стал.

– А ведь живешь ты не где-нибудь, а в Вороньем Крае, на треклятом мысу, что выдается далеко в море, и высоты все-таки страшишься?

Оливер и здесь спорить не стал.

– Очень смахивает на подвесной мостик в «Пиках», только куда хуже, – заметил он, глядя вниз.

– Ну, я-то отлично себя чувствую. Ты только посмотри сюда, Нолл, – вот такой вид, как этот, и дает мне истинное чувство пропорции, помогает понять свое место в иерархии бытия. Здесь, на просторе, перед нашими глазами лежат многие составляющие бытие элементы: вот – соответствующие божества земли и воздуха, ветра и воды, владычествующие над храмом, имя которому – мир. Этот вид фокусирует чувства, несказанно упрощает тайну смысла мироздания. В общем и целом я предпочитаю жизнь попроще, без помех и осложнений. А если ищешь довольства, Нолл, всегда стремись к простоте.

– Опять ты за свое, Марк, – разглагольствуешь, точно закоренелый язычник какой-нибудь.

Сквайр ухмыльнулся – очень довольный собою, как показалось Оливеру, – опустившись на одно колено, принялся высматривать нужный уступ и вскорости отыскал его чуть левее. То был протяженный неровный выступ темного камня, примерно в ста футах под ними; там-то и распростерлась туша тупорылого медведя. Зверь лежал на боку, его голова бессильно свешивалась за край.

– Сдох, – констатировал сквайр удрученно. – Скончался. Крепкий был старик!

– Ты уверен? – переспросил Оливер. – Может, ему просто недужится.

Вместо ответа Марк подобрал горсть камней и принялся бросать их вниз один за другим. Несколько угодили точно в медведя, отскочили от туши и канули в пропасть, но зверь не пошевелился.

– Ну что, Нолл, убедился?

Оливер взял бинокль, присмотрелся к туше – и то, что он увидел, вполне подкрепило доводы сквайра.

– Левого глаза по меньшей мере нет, – сообщил он. – И голова вся в крови, насколько я отсюда вижу, просто-таки заляпана кровью, равно как и вся туша. Даже на уступе кровь.

– Да, похоже, ты прав. Бедный старина Косолап! Надо его обследовать.

Марк огляделся по сторонам и вскоре нашел, что искал: неподалеку начиналась тропка, уводящая вниз, по склону, огибая деревья. Покрытая сосновыми иголками, не шире нескольких футов, у края обрыва она слегка осыпалась. Возможно, именно этим путем проворный тупорылый мишка спустился на скалистый уступ навстречу собственной смерти.

– Ну, пошли, Нолл, – позвал Марк, уже перебираясь через край. – Глянь на Забавника. Его-то высота не пугает: он просто не знает, что это такое.

Сквайр не ошибся: терьер трусил себе по пятам за хозяином, легко и шустро, точно горная козочка. Спустя пару мгновений и сквайр, и пес исчезли из виду. Призвав на помощь всю свою храбрость, с видом независимым и бравым, Оливер неохотно последовал за ними, левой рукой для устойчивости опираясь о надежный каменный склон и внимательно глядя, куда ставить ногу. Однако со временем мистер Лэнгли убедился: спускаться куда проще, чем кажется, если не смотреть направо, в зияющий между соснами провал. Он твердо решил не отрывать взгляда от собственных ботинок и просто следовать тропе, уступив бессчетные радости обзора ландшафта другу. Трюк и впрямь сработал; очень скоро Оливер уже воссоединился с Марком и Забавником на скалистом уступе.

Перед ними распростерлась гигантская медвежья туша. Оливер впервые видел зверя так близко – ближе даже, чем в «Странных странностях», зоологическом саду Вороньего Края. Вниманием его завладели – метафорически выражаясь, разумеется, – и длинные лапы зверя, и тупая, смахивающая на кошачью морда, и вся эта неописумая громада шерсти, когтей и мускулов, составляющие медвежье тулово. Мертвый великан представлял собою зрелище и впрямь впечатляющее. Морду и шкуру в целом испещрили серые и белые шерстинки – дань преклонному возрасту. При мысли о том, на что способны могучие длинные лапы и жуткие когти этого маститого чудища, невзирая на столь почтенные лета, Оливер передернулся – и тут же в голову ему пришла мысль не то чтобы здравая и все же на редкость неприятная: а что, если старина Косолап просто-напросто притворяется, играет с добычей, лишь выжидая удобного момента, чтобы вскочить и напасть? Впрочем, темные пятна крови на туше и по всему уступу убеждали мистера Лэнгли в обратном.

– Ты на морду глянь, Нолл, – окликнул друга Марк.

Да, Оливер не ошибся: глаза и впрямь выклевали хищные птицы. А еще на бессильно поникшей голове и шее зияли страшные раны – и на плечах тоже, и на спине, и на боках. Было очевидно, что вскочить и напасть медведю сегодня не суждено. Того же мнения, похоже, придерживался и Забавник: подозрительно принюхавшись к туше и поворчав, песик недоуменно приподнял темно-каштановую бровь.

– Саблезубый кот постарался, как ты думаешь?

– Вряд ли. Бедняге здорово досталось, верно, но, судя по характеру и расположению ран, я бы предположил, что напали на него с воздуха, – лениво протянул Марк, словно рассуждая сам с собой.

– Никак вчерашние пташки? Сквайр пожал плечами.

– Возможно, одна из птиц воспользовалась преклонным возрастом зверюги… хотя, скажу я, вообразить в роли нападавшего кого-то, кроме мистера Шейкера, чертовски трудно.

– В Вороньем Крае рассказывают, будто бы тераторны, сбиваясь в стаи, порою заваливают взрослого саблезубого кота, – сообщил Оливер, поеживаясь. – Это правда?

– Возможно. Сам я ничего подобного не видел, но, полагаю, случалось и такое.

– Утешительная мысль, ничего не скажешь.

– Послушай, Нолл. Ясно, что мишка мертв уже давно: скорее всего расправились с ним ночью. По мне, эти раны – в точности следы от когтей. К каким еще выводам возможно прийти? Ставлю пятьдесят гиней, тут постарался наш мистер Шейкер, не исключено, что в компании одного-двух приятелей-странников. Других птиц, способных на такой свирепый натиск, в наших небесах просто не водится. Хотя, признаюсь, одна подробность ставит меня в тупик, а именно: отчего противник не сожрал добычу, хотя бы частично? Ха! Вижу, ты мое недоумение разделяешь. Если не считать глаз, тушу вроде бы совсем не объели.

Сквайр задумчиво развернулся на каблуках и заметил темную расселину в скале, чуть дальше от уступа. Его бесцветные невыразительные черты тут же осветились радостным предвкушением.

– А ну-ка пошли, – позвал он. – Поглядим, что ждет нас в пещере.

– Прямо сейчас? – задохнулся Оливер.

– Естественно. Ты ведь в пещерах никогда еще не бывал?

– Никогда.

– Ну, вообще-то «пещера» звучит слишком громко: эти трещины обычно неглубоки. Помню, как облазил одну такую еще ребенком. Должно быть, мой почтенный папаша взял меня на прогулку совсем мальцом, хотя, признаю, мои воспоминания на этот счет достаточно расплывчаты. С тех пор я немало пещер обследовал сам по себе: одни пустовали, другие – нет. В них порою находят приют медведи и прочие лесные жители – на пару-тройку часов. Видимо, и за Косолапом водился такой обычай.

Друзья вступили в полумрак пещеры: уже от входа было видно, что коридор уходит достаточно далеко. Приблизительно овальной формы, расселина раздавалась скорее в ширину, чем в высоту; впрочем, размеры ее были таковы, что человек, выпрямившись в полный рост, не задел бы головой о своды. Черные земляные стены местами испещрили небольшие вкрапления глины или сталактитовые образования. Пол был ровным и слегка волнообразным; тут и там валялись обломки осыпавшихся камней, а кое-где – мелкие косточки и свалявшиеся комки шерсти. В углах поблескивали проплешинки льда. Сквозняком в пещере почти не тянуло; следовало предположить, что иного выхода на поверхность из нее нет.

– А тебе не приходит в голову, что пещера вовсе не пустует? – осведомился Оливер, вглядываясь в непроглядный мрак в глубине коридора. – Здесь, чего доброго, водятся по меньшей мере летучие мыши или эти здоровенные пещерные сверчки: я их в «Странных странностях» видел. Признаюсь, такие твари мне не слишком по душе; в конце-то концов, я всего лишь горожанин.

– Похоже, мыши здесь и впрямь есть, хотя не то чтобы много; запах совсем слабый, да и отбросов почти не видно. По чести говоря, я не вижу следов никакого иного обитателя, кроме Косолапа; он, верно, облюбовал пещеру себе под спальные апартаменты. Старик всегда был записным нелюдимом вроде меня, Нолл; не помню, чтобы хоть кто-то коротал с ним одинокие ночные бдения. Если за последние годы бедолага и обзавелся подругой, так никаких свидетельств своего пребывания она здесь не оставила.

С этими словами сквайр извлек из куртки несколько восковых свечей и половину их вручил Оливеру.

– Эгей! Да ты их, верно, в Далройде прихватил! Ты с самого начала собирался исследовать пещеру, – промолвил Оливер.

– Именно. Сколько раз я тебе твердил, Нолл: раз уж шанс подвернулся – лови, не упускай! Нельзя допустить, чтобы ты провел в Шильстон-Апкоте целое лето, так и не побывав с экскурсией в одной из наших прелюбопытнейших геологических диковин. Капитан Хой мне в жизни бы этого не простил.

Сквайр зажег пару свечей; призрачный неверный свет заиграл на стенах пещеры, на угрюмых каменных сводах и несущих опорах, на мерцающих вкраплениях льда и сталактитов. Держа свечи в вытянутой руке, джентльмены медленно двинулись вперед, заглядывая во все трещины и ни на миг не теряя бдительности. В пещере царила промозглая сырость; гробовую тишину нарушало лишь дыхание друзей, да еще камешки похрустывали под их шагами.

– А Забавник-то где? – осведомился Оливер. – Что-то он затих. Не видно, не слышно: как сквозь землю провалился.

Сквайр тихо свистнул. В ответ откуда-то впереди раздалось негромкое встревоженное ворчание. Оливер инстинктивно схватился за нож.

– Там впереди – еще один зал, – промолвил идущий впереди Марк. В следующий миг он споткнулся и, нагнувшись, рассмотрел на полу остатки каменной кладки – вроде тех, что попадались тут и там среди развалин аббатства.

– Эй! Это еще что такое? Забавник! – крикнул сквайр. Эхо его голоса, отразившись от стен, прокатилось по пещере из конца в конец.

Пробравшись сквозь сужающийся коридор, друзья вошли в дальний зал, где внимание их тут же привлекло нечто вполне заурядное и вместе с тем загадочное. На полу пещеры громоздилась в человеческий рост гора булыжника – этакая куча строительного мусора, состоящая из обломков тесаного камня и кремня, кирпича и застывшего раствора. Рядом с нею обнаружился и Забавник: песик припал к земле, встопорщил уши – и глядел весьма встревоженно.

– Что такое? – осведомился сквайр, точно обращаясь к человеку, такому же, как Оливер, и вполне способному на внятный ответ. – Что тут у нас, а, приятель?

Исследовав кучу, джентльмены обнаружили, что под ней скрыта некая цилиндрическая конструкция фута три в высоту, выстроенная из тонких каменных плиток вроде черепицы; обломки и мусор навалили поверх нее либо для того, чтобы скрыть устройство от посторонних глаз, либо чтобы преградить к нему доступ.

Сквайр вновь порылся в кармане куртки и извлек набор медных подсвечников: в два из них он воткнул уже горящие свечи, а затем установил и зажег еще парочку.

– Эгей! – восхищенно воскликнул Оливер. – Какой ты предусмотрительный!

– Недурное подспорье, верно? – усмехнулся Марк. – А то никогда не знаешь, что в этих пещерах отыщется; разумно приходить во всеоружии. Зато теперь руки у нас свободны, давай разберемся что к чему.

Друзья сняли шляпы и куртки и рьяно взялись за работу. На то, чтобы расчистить мусор, у них ушло около получаса. Работа оказалась не из легких: некоторые обломки весили куда больше, чем казалось на первый взгляд, да при этом еще были острыми и зазубренными. Тут неоценимую услугу оказали перчатки для верховой езды; как ни жаль было обновки, а пришлось ими пожертвовать. Спустя какое-то время показалась ровная поверхность цилиндра. Сверху на нем лежал ровный плоский камень – ни дать ни взять крышка; крепился он при помощи веревок, пропущенных в железные кольца, вделанные в основание всей конструкции.

Вытирая лоб, Оливер отступил на шаг, чтобы получше рассмотреть плоды трудов своих.

– А уж не колодец ли это? – проговорил он, помолчав. – Да, именно. Колодец и есть; а камень, положенный сверху и закрепленный на веревках, – его крышка.

– Чертовски любопытно, – отозвался сквайр, отряхивая перчатки. – Я склонен согласиться. В жизни не видел ничего подобного.

– Выходит, в этой пещере ты не бывал.

– Отродясь не бывал.

Сквайр обошел колодец кругом в одном направлении, затем в другом, задумчиво потирая подбородок, рассмотрел конструкцию со всех ракурсов, постучал по камню, проверил крепость веревок, удерживающих крышку. Забавник, что почтительно отошел в сторону, пока джентльмены трудились не покладая рук, теперь вновь припал к земле, насторожив уши и не сводя взгляда с колодца. Песик тихонько зарычал, фыркнул, жалобно взвизгнул, а затем, вскочив на ноги, издал короткий, жутковатый, прерывистый вой, нюхая воздух, так же, как еще недавно обнюхивал тушу Косолапа.

– Что это он? – удивился Оливер. – Что он такое чует? Сквайр опустился на колени, приложил ухо к стенке колодца и прислушался. Слушал бесконечно долго, то и дело приказывая Забавнику замолчать властным «Ш-ш!». А затем резко вскочил и оглянулся на своего спутника.

– Пусть меня повесят, Нолл, однако сдается мне, там кто-то есть.

– Полно тебе, Марк, ты шутишь! – страшным шепотом отозвался Оливер.

– Честное слово, нет. В точности никак не разберу, но там, под камнем, что-то происходит: смутные, невнятные звуки свидетельствуют о каком-то движении.

– Просто вода внизу плещется. Вероятно, колодец доходит до уровня озера, а то и ниже. То, что ты слышишь, – отзвуки Одинокого озера, волны накатывают на берег, а в шахте звук многократно усиливается.

– Возможно. Но неужели ты думаешь, что мы различили бы звуки настолько далекие? Какой же силы должен быть шум, чтобы проникнуть сквозь камень!

– Может, каменная кладка местами обвалилась, и внутрь забрались крысы… Ох, да признаю я, что и сам ничего не понимаю, – отозвался Оливер, качая головой. – Зачем, ради всего святого, тут понадобилось размещать колодец – именно в этом месте, в пещере? Затратить столько труда на прокладку шахты – и не довести ее до вершины? Не самый удобный способ черпать воду, ты не находишь? Сквайр возражать не стал.

– И с какой стати на крышку навалили всякий мусор? Похоже, колодец попытались спрятать от посторонних глаз. Тут и старина Косолап порылся, так что основание слегка проглянуло. Ты же видел, отдельные обломки валялись на земле: их откинули в сторону еще до того, как мы сюда пришли. Да ты сам об один такой споткнулся.

Сквайр признал, что иного объяснения предложить не в силах.

– Сдается мне, Марк, – промолвил Оливер, окинув взглядом свечи и демонстративно посмотрев на часы, – сдается мне, пора бы нам возвращаться в Далройд.

Сквайр глянул на Забавника, нагнулся почесать пса за ушами – и заметил нечто, валяющееся среди каменных обломков поодаль, нечто, не похожее ни на кирпич, ни на кремень, ни на известковый раствор. Он протянул руку – и вытащил из-под мусора нечто, сделанное из лакированного дерева и покрытое пылью веков. Марк подержал предмет на ладони, сдул с него пыль – и вручил находку Оливеру.

– Вот, Нолл, погляди-ка на это.

То было старинное распятие, изрядно истертое, местами поломанное, а на нем крепилась тонкая нитка четок. Оливер озадаченно поднял взгляд.

– Озерные братья, – кивнул сквайр.

<p>Глава 16</p> <p>НА КРАЮ ПРОПАСТИ</p>

Фонарь, запас свеч и серных спичек, Маркова трутница, смотанный линь со шлюпа, кусок проволоки, разнообразные инструменты и приспособления – молоток и зубило, лом и ручная пила, и прочее – все было сложено в две брезентовые сумки и доставлено Оливером и сквайром с вершины на скалистый уступ в сотне футов внизу. Джентльмены уже успели съездить в Далройд, оставили там Забавника и теперь вернулись в Скайлингден продолжать исследование пещеры, ибо мистеру Марку Тренчу не терпелось узнать, что именно таится под крышкой колодца. И опять Оливера не оставляло неприятное ощущение, будто из чащи за ними наблюдают чьи-то глаза.

Веревки, на которых крепился камень, спутались и затянулись настолько туго, что развязать их возможным не представлялось, поэтому в ход пошла ручная пила. В разгар работы в душе Оливера шевельнулось сомнение: а разумно ли они поступают? Одно дело – любопытство антиквара, и совсем другое дело – опасность. Что живое скрывается в колодце и дает о себе знать? Пещерные сверчки?

Какие-нибудь лесные твари? Скажем, брат тупорылого мишки или даже саблезубый кот? Или просто крысы? Однако, подгоняемый Марком, он трудился не покладая рук, ибо мистера Лэнгли в равной степени заинтриговали секреты колодца и то, с каким непривычным энтузиазмом сквайр взялся их разгадывать.

Но вот последние веревки упали на землю; вокруг основания колодца разгребли мусор, расчистив тем самым место для манипуляций с крышкой. Найденное старинное распятие наводило на мысль, что пещера и колодец (если это и впрямь он) каким-то образом связаны с Озерными братьями, орденом монахов-отшельников, что жили в огромном аббатстве на вершине; с тех пор аббатство кануло в Лету, равно как и сами братья. Что же их заставило, вновь задумался Оливер, прорубить колодец в таком неподходящем месте?

Для того чтобы снять крышку, потребовалось немало потрудиться с помощью лома, зубила и бечевки, не говоря уже о грубой силе. Камень оказался весьма тяжел; друзья попытались осторожно опустить его на землю, но веревочная петля соскользнула, крышка вырвалась из затянутых в перчатки рук и с грохотом рухнула вниз. В пещере загремело эхо такой силы, что гул прокатился не иначе как до самого царства мертвых и назад; к сожалению, от крышки откололась примерно четвертая часть. Джентльмены смятенно переглянулись. Впрочем, делать было нечего; они и без того уже натворили немало, подумал про себя Оливер.

Впрочем, никто не выпрыгнул на них из колодца с рычанием и шипением; более того, едва грохот затих, воцарилась полная тишина. Друзья осторожно заглянули за край, в бездну. Вниз, во тьму, уходила винтовая шахта, теряясь в непроглядном мраке там, куда не доставал свет фонаря. Сколько ни всматривались джентльмены в глубину, никакого шевеления там они не различили, невзирая на то, что еще недавно Марку чудилось в камне некое движение. Они выждали несколько минут, но все было тихо, как на церковном кладбище.

– Ну? – промолвил Оливер.

– Колодец как есть, – пожал плечами Марк.

– Прошу тебя, не паясничай.

– Дорогой мой Нолл, я просто-напросто расставляю точки над i. Думаю, шахта и впрямь доходит по меньшей мере до уровня поверхности озера, как ты и предположил. Отсюда монахи черпали воду, чтобы не бегать то и дело в деревню и обратно, ведь туда путь неблизкий.

– Но где же подъемное устройство – ворот, подпорка, веревка, ведро? Не вижу и места для такого механизма: в камне нет никаких креплений. Как же монахи доставали воду?

– Может, просто спускали ведро вниз?

– В таком случае верхние камни должны быть истерты веревкой от ведра, а ничего подобного я не вижу.

– Возможно, следы со временем исчезли?

– Вот уж сомневаюсь, – нахмурился Оливер. – Кроме того, воду пришлось бы таскать на вершину по той головоломной тропке. Или монахи забирали ведра с уступа при помощи особого подъемника?.. Странно все это. Зачем еще могла понадобиться такая шахта?

Сквайр подобрал осколок кремня и бросил его вниз – точно так же, как еще недавно ронял камушки на тушу Косолапа, проверяя, жив медведь или умер. Кремень беззвучно канул вниз и исчез во тьме: из колодца не донеслось ни стука, ни громыхания. Сквайр бросил еще камень – с тем же результатом. Точно так же мгла поглотила и третий осколок.

– Чертовски смахивает на Одинокое озеро, – криво усмехнулся Марк. – Бездонная пропасть: чернильно-черная пустота.

– Похоже, колодец и впрямь очень глубок, – согласился Оливер. – Что наводит меня на мысль: как же трудно было…

– Ш-ш! – оборвал его сквайр, поднося палец к губам. – Там что-то есть.

Друзья прислушались – вот только Оливер понятия не имел, к чему. Сквайр перегнулся через край: лицо его застыло, превратилось в напряженную маску.

– Что ты такое услышал? – тихо спросил Оливер.

Сквайр предостерегающе поднял руку и покачал головой, призывая друга к молчанию. Оливер послушно прикусил язык, предоставляя Марку без помех завершить обследование.

– Шепот, – промолвил сквайр наконец. – Я уверен, там кто-то перешептывается.

По спине у Оливера побежали мурашки, и волосы поднялись дыбом – словно в разгар лета выпал иней. Он испуганно огляделся, скользнул глазами по угрюмо нахмуренным стенам и темным впадинам: в свете свечей пещера словно ожила – повсюду подрагивали нездешние тени.

– Если ты затеял меня напугать, так поздравляю: преуспел отлично, – промолвил он.

Сквайр, закрыв глаза, прижался ухом к стене, изо всех сил пытаясь уловить самый слабый отзвук.

– Шепот, точно. Шепчутся тут и там, и одежда шуршит. Готов поклясться, что так!

– Я ничего не слышу, – возразил Оливер.

– Совсем ничего?

– Ни шороха.

– Ох, Нолл, быть того не может! Значит, прислушайся повнимательнее. Это ж ясно как день.

– Право же, Марк, там ничего нет.

Несколько мгновений сквайр в досаде и замешательстве озирался по сторонам. Он взъерошил бакенбарды, пригладил усы, приподнял непромокаемую шапочку и потер лысину… и тут в голову ему пришел новый способ – весьма и весьма убедительный.

– Держи-ка веревку, Нолл, – приказал он, щелкнув пальцами.

– Это еще зачем?

– Я лезу вниз.

– Вздор и чепуха, Марк, никуда ты не полезешь! – воскликнул Оливер в ужасе от такого предположения: в лице мистера Лэнгли ясно читались обуревающие его чувства. И тем не менее он покорно взялся за веревку.

– Один конец мы привяжем к железному кольцу в каменной кладке: кажется, оно вполне надежное, хотя и проржавело. Отлично. На всякий случай еще и сквозь второе кольцо веревку пропустим. Вот так, молодчага! Просунь в кольцо лом и начинай наматывать на него линь – превосходно! – а теперь крепко возьмись за прут – видишь, постепенно его вращая, ты отпускаешь веревку. Противоположный конец я обвяжу вокруг пояса. Вот нам и пригодились навыки по вязанию морских узлов!

– Но ведь линь совсем короткий, – запротестовал Оливер.

– Не волнуйся, длиннее и не понадобится.

– Почему?

Марк направил луч фонаря вниз, в шахту.

– Погляди-ка. Вон оно, внизу, прямо под нами, Нолл, в стенке колодца. Что там, по-твоему, торчит из камня?

Оливер перегнулся через край – и его большие и ясные глаза расширились еще больше. Футах в сорока внизу из темноты и впрямь поднимались узкие металлические перекладины или ступеньки – ни дать ни взять лестница.

– Господи милосердный, Марк! Ты ведь не полезешь туда, правда? Держу пари, перекладины насквозь проржавели от времени.

– Разумеется, дорогой мой мистер Лэнгли, я придирчиво проверю их состояние, прежде чем подвергать опасности хоть малую толику моей драгоценной жизни. Ты разве позабыл, Нолл, – нам просто необходимо разгадать здешние секреты, – ответствовал сквайр, решительно отметая все возражения.

Прикрепив к шапочке короткую толстую свечу при помощи проволочного кольца – не самый разумный поступок, отметил Оливер, учитывая, что шапочка сделана из прорезиненной ткани, а пламя – из огня, – сквайр спустился в колодец, упираясь сапогами во внутреннюю изогнутую стенку, в то время как Оливер разматывал веревку. Медленно, спиной вперед, Марк углублялся все дальше в шахту; свеча на шапочке освещала ему путь по мере того, как свет фонаря мерк вдали.

Добравшись до железных перекладин, он придирчиво осмотрел их, убеждаясь, что они не треснут и не провалятся под его тяжестью; ступени, хотя и проржавели не меньше колец, казались вполне устойчивыми. Успокоившись на этот счет, сквайр двинулся вниз. Кое-где перекладины и впрямь расшатались, но не настолько, чтобы отказаться от спуска. Постепенно веревка туго натянулась; Марк отвязал ее от пояса, целиком и полностью положившись на лестницу в камне.

Со временем слух его уловил смутный шепот, однако спустя мгновение сквайр решил, что это – лишь отзвук его собственного дыхания. В свете свечи на стенках колодца поблескивала влага, хотя перекладины из рук не выскальзывали. Воздух был душным и спертым. Создавалось гнетущее ощущение западни – сырые стены словно смыкались вокруг чужака; ничего подобного Марк от себя не ожидал. Никогда, даже в детстве, не боялся он таких вещей, как гробы или чуланы, и не думал, что испытает нечто подобное в этом дымоходе земных недр. Высоты он почти не страшился; с какой же стати ему пугаться глубины? Пугаться чернильно-черной бездны, темной, точно Эреб?

Сквайр остановился и прислушался: тишину нарушал лишь шум, создаваемый его собственными легкими. Еле заметное, тайное движение в камне, и перешептывания, и шорох одежд – наверняка все это ему лишь почудилось; под ним ничего нет, кроме винтового колодца, уходящего вниз, в глубину. Капля свечного воска обожгла щеку. Начинала сказываться усталость: невзирая на царящий вокруг холод, на лбу Марка выступил жаркий пот.

Забрался он далеко, но достиг малого и к разгадке тайны не приблизился. Опуская ногу, сквайр почувствовал, как следующая ступенька подается под его весом. Именно тогда он и решил вернуться в пещеру: вскарабкавшись по лестнице, поймал линь, обвязал его вокруг пояса и, цепляясь за веревку, пополз вверх, преодолевая оставшееся расстояние. Силы убывали; подъем оказался куда труднее, чем он предвидел. Впереди уже обозначилось отверстие колодца: Марк различал поставленный на бортик фонарь и лицо Оливера. В последнем броске он рванулся вперед, перелез через край и, тяжко выдохнув, рухнул на землю.

– Целых двадцать минут псу под хвост, – посетовал он, осторожно снимая свечу с шапочки. – Бессмысленная затея, Нолл, ты был прав.

– Скорее уж час, – поправил Оливер. – Что ты там такое внизу отыскал, что так задержался?

– Ровным счетом ничего, кроме сырости: чем глубже, тем оно хуже. Но, честное слово, прошло никак не больше двадцати минут, – отозвался сквайр, глядя на циферблат золотых карманных часов.

– Вынужден с тобою не согласиться, – запротестовал Оливер, извлекая из специального кармашка свои собственные серебряные часы.

Друзья сравнили время: в сравнении с Марковыми часы Оливера ушли вперед на пятьдесят минут и даже больше.

– Чертовски странно, – нахмурился сквайр.

– Ты их случайно завести не забыл?

– Едва ли. Нолл, я совершенно уверен, что провел внизу не более двадцати минут. И все же…

– Куда как дольше! Надо было мне прихватить с собою зануду Силлу; я бы покорпел над ним, пока ты там изысканиями занимаешься. Времени-то у меня оказалось хоть отбавляй.

Сквайр пристально вгляделся в лицо собеседника и понял, что тот не шутит. Марк снова нахмурился, не в состоянии объяснить странное расхождение во времени.

– Честное слово, я тебя не разыгрываю, – заверил Оливер во избежание новых недоразумений. – Может, просто-напросто механизм барахлит: скажем, волосковая пружина или баланс разладились. Вот часы и дали сбой, при том что заведены были вовремя.

– Мои часы меня в жизни не подводили. А твои?

– Всегда шли безупречно, с точностью до секунды.

– Выходит, надо предположить, что и те, и другие в полном порядке.

Минуло пять минут, и десять, и пятнадцать. Друзья вновь сравнили время: никаких расхождений!

– Послушай-ка, – проговорил Марк, задумчиво потирая подбородок, – давай поглядим, нельзя ли повторить опыт. Сперва установим на часах одно и то же время, чтобы со всей определенностью задать точку отсчета. А потом ты заведешь свои, а я – свои, чтобы и на этот счет никаких сомнений не питать. Отлично. Итак, мы оба видим, что время на часах совпадает?

– В точности совпадает, – кивнул Оливер.

Сквайр вновь обвязал линь вокруг пояса и укрепил на шапочке новую свечу.

– Я спущусь вниз, пробуду там еще минут двадцать по своим часам, а когда вернусь, мы снова сравним время. Согласен?

И Марк исчез в колодце. Оливер, глядя в шахту сверху вниз, различал лишь слабый огонек свечи, что бледнел и угасал по мере того, как сквайр спускался. Уже освоенным путем Марк двигался куда быстрее и увереннее и даже рискнул спуститься гораздо ниже расшатавшейся перекладины. Наконец он остановился и глянул на часы. Как ни странно, подниматься было еще рано: в его распоряжении оставалось минут пятнадцать. Марк выждал еще немного в сырой и холодной шахте, крепко вцепившись в перекладину и в сердцах браня себя за то, что счел нужным устраивать этакую проверку: конечно же, врут часы Оливера. И все же…

Пятнадцать минут наконец-то истекли. Облегченно вздохнув, Марк двинулся наверх. И тут ему снова померещился шепот. Сквайр остановился и прислушался. Сейчас-то уж ясно: шум производит не он, ведь невнятный ропот не умолк и тогда, когда он затаил дыхание. Перешептывались бесчисленные голоса: сперва снизу, затем сверху, а затем повсюду вокруг – еле слышная, настойчивая, невнятная тарабарщина слышалась со всех сторон, как если бы Марк был не один; возникало ощущение непрестанного движения, но при этом зримо ничего не двигалось и не смещалось, не дрожало даже пламя свечи.

Не думая, не рассуждая, Марк стремительно рванулся наверх.

Оливер, что, заложив руки за спину, нервно расхаживал рядом с колодцем взад-вперед, наконец-то услышал шум, возвещающий о возвращении друга. Глянув вниз, он увидел, как туго натянулся линь; увидел, что сквайр карабкается вверх по стенке колодца, даже не позаботившись обвязаться веревкой вокруг пояса, – карабкается проворно и стремительно, можно сказать – лихорадочно, прямо-таки на всех парах. Выбравшись наружу, бедняга рухнул на землю совершенно без сил.

Мистер Лэнгли вгляделся в лицо друга, и то, что он там прочел, Оливера изрядно встревожило.

– Ну как? – осведомился Марк, как только немного отдышался.

Оливер ответил не сразу.

– Ну как? – повторил сквайр, нервно сглотнув. Оливер нашарил часы.

– Больше двух часов, – ответствовал он, поворачивая циферблат к свету. – Марк, ты что, болен? Вид у тебя – краше в гроб кладут.

Сквайр встряхнул головой, пытаясь собраться с мыслями.

– Двадцать минут, Нолл, двадцать минут! Ты говоришь, два часа, а здесь – не больше двадцати минут, черт подери! – промолвил он, указывая на свои собственные часы.

Оливеру показалось, что друг раздражен, взволнован и даже сбит с толку из-за несоответствия во времени. Или, может, за возбуждением его кроется нечто большее?

На сей раз расхождение между показаниями стрелок было столь вопиющим, что отмахнуться от очевидного джентльмены никак не могли. За те долгие два часа, в течение которых Оливер ждал друга в пещере, для Марка прошло только двадцать минут. В качестве доказательства Оливер предъявил свечи и фонарь, показывая, насколько они прогорели в сравнении со свечой, закрепленной на Марковой шапочке. С этим доводом поспорить было сложно: в том, чьи часы верны, сомневаться не приходилось. Более того, сквайр вполне соглашался с другом, поскольку его собственные ощущения – тиканье его внутренних «часов», – подсказывали: отсутствовал он куда дольше двадцати минут, отсчитанных стрелками на циферблате.

Итак, истина была установлена, вот только объяснить ее оказалось куда как трудно. Друзья поежились от недоброго предчувствия. Сквайр обвел взглядом мрачную темницу пещеры, оплывающие свечи, винтовую шахту колодца и почувствовал, как нервная дрожь нарастает с каждой минутой. Ужас пробирал его до костей. Гробовое безмолвие пещеры лишь умножало страхи, равно как и опасение того, что в любой момент перешептывания зазвучат снова.

– Раз, судя по твоим часам, прошло столько времени, полагаю, дело уже к вечеру, – проговорил Марк, подделываясь под обычный свой тон. – Небось Смидерз и сытный ужин ждут нас не дождутся.

Оливер энергично закивал: ему тоже просто-таки не терпелось уйти; так друзья и поступили, но прежде сквайр предпринял напоследок еще одну необходимую меру.

– Надо закрепить крышку, – промолвил он, кивнув в сторону разбитого камня. – И покрепче, Нолл, покрепче.

Объединенными усилиями джентльмены взгромоздили-таки крышку на край колодца и, толкая ее и пихая, водворили на место. А затем пристроили рядом и отбитую часть, тем самым восстановив некое подобие единства. Поскольку веревки они второпях перерезали, пришлось пустить в ход линь со шлюпа: им-то и примотали камень, пропустив его несколько раз через кольца и, по указанию сквайра, крепко затянув на множество узлов. От внимания Оливера не укрылось, с какой настойчивостью его друг старается закрепить крышку понадежнее. Мистер Лэнгли гадал про себя, уж не убежден ли Марк до сих пор, будто что-то слышал. Однако в колодце ровным счетом ничего не обнаружилось…

После ужина приятели удалились в библиотеку и там в последний раз подвергли свои часы самому придирчивому осмотру, установив на них время по часам на каминной полке и пронаблюдав за ними в течение вечера. Стрелки двигались с одинаковой скоростью; ни малейшего отклонения во всех трех случаях заметить не удалось; так что вопрос вроде бы решился окончательно и бесповоротно. Последним, хотя, возможно, и излишним доказательством послужило следующее: по возвращении в Далройд друзья обнаружили, что с часами в доме совпадают показания стрелок на часах Оливера, а не Марка.

– Так что видишь, Нолл, чем глубже спускался я в колодец, тем медленнее шли мои часы, – промолвил сквайр, устраиваясь с сигарой в руке в одном из мягких кресел перед камином.

– Или тем быстрее шли мои и все прочие здесь, в Далройде, – отозвался Оливер, поворачиваясь спиной к огню.

– Чертовски маловероятно. Суди сам: я спускаюсь в колодец на двадцать минут, твои часы показывают час; я снова спускаюсь на двадцать минут, но на сей раз глубже, и твои часы регистрируют уже два часа. Надувательство? По всей видимости, нет, ведь наши органы чувств подтверждают то же самое. Я сам наблюдал, как еле-еле ползут стрелки, отсчитывая двадцать минут, и, вцепившись в перекладины, чувствовал, как это мешкотное движение отзывается в руках ноющей болью. Нет-нет, Нолл, от фактов никуда не денешься. Чем глубже спускаешься в эту подземную впадину, тем медленнее течет время.

Оливер, потупившись, уставился на свои туфли, возможно, надеясь прочесть там какую-нибудь иную разгадку тайны. Уж больно абсурдно звучали доводы сквайра!

– Так что доведем-ка мы наши наблюдения до логического конца, – продолжал между тем Марк. – Можно предположить, что, чем ниже погружаешься в бездну, тем медленнее движутся стрелки времени – все ленивее и ленивее, пока в некоторой точке – ежели забраться достаточно глубоко – движение их не становится почти незаметным…

В глазах Оливера отразилось потрясенное изумление, губы его беззвучно шевелились.

– Просто голова кругом, правда? – воскликнул сквайр, вовсю дымя сигарой.

– Чистой воды домыслы, как сам ты говаривал, и не раз. Господи милосердный, Марк, неужто это возможно – спуститься так глубоко под землю?

– Как так, Нолл?

– Так, чтобы… чтобы…

– Наверняка там, внизу, есть предел, после которого время вообще останавливается и стрелки часов застывают на месте. Умопомрачительная перспектива, а?

– Кошмарная перспектива; даже подумать страшно, – объявил Оливер. – При одной этой мысли у меня мурашки по спине бегают. Неужто такое возможно? – Мистер Лэнгли в свою очередь раскурил сигару, не отрывая задумчивого взгляда от носков туфель. – Как думаешь, а кому еще известно про колодец?

– Со всей очевидностью, о нем знали монахи аббатства. И готов поспорить на пятьдесят гиней, в Шильстон-Апкоте по крайней мере один человек знает про шахту и сегодня.

– Кто же?

– Помнишь, как повел себя старик Боттом, когда ты заговорил с ним про Косолапа и про пещеры?

– Хм-м… В самом деле, он как будто перепугался до смерти. Думаешь, это и есть один из его секретов?

– Придется нам доставить себе удовольствие еще раз побеседовать с мистером Боттомом, – улыбнулся Марк. – Ведь церковный сторож и резчик по камню как раз с камнем и имеет дело, Нолл, – с тесаными плитами, и известковым раствором, и с пробитыми в земле шахтами. Кто и поможет нам в создавшихся обстоятельствах, как не он?

Вскоре Оливер отправился спать, а сквайр еще какое-то время оставался в библиотеке, молча глядя в огонь и покуривая сигару, ибо ему было над чем подумать – ведь гостю своему он рассказал отнюдь не все. Марк счел за лучшее умолчать о тех последних минутах в колодце, уже на вершине лестницы, когда он потянулся было к свисающему концу линя. Ощущение движения и голосов повсюду вокруг, ощущение, будто тебя со всех сторон окружает нечто, чего и в помине нет, – это все можно было списать на игру воображения, ведь не он ли уже как-то раз принял за потусторонний шепот собственное свое дыхание? Сквайр Далройдский отлично знал, что докучным фантазиям отнюдь не чужд. Но вот чего он никак не мог вообразить – и чего со всей определенностью не мог объяснить с рациональной точки зрения, – так это ощущение, словно чья-то рука обвилась вокруг его ноги, пытаясь стянуть вниз, едва Марк схватился за веревку; твердая и вместе с тем манящая рука, что уцепилась за него на миг-другой – а потом взяла, да и разжалась.

Однако Марку этого мига с лихвой хватило, благодарствуйте.

Сквайр размышлял далеко за полночь, давно уже докурив последнюю сигару. Что все это значит, он не смел и думать; что из этого всего следует, он не смел и предположить.


Глава 1

В ГОСТИНИЧНОЙ ЗАЛЕ

<p>Глава 1</p> <p>В ГОСТИНИЧНОЙ ЗАЛЕ</p>

В Скайлингдене обосновались новые жильцы.

На протяжении бессчетных лет усадьба на мысу, возвышающаяся над Одиноким озером и деревней, пустовала; стало быть, никому и в голову не приходило там поселиться. Надо сказать, что над роскошным особняком довлела неразрешимая тайна. Даже деревенский поверенный, мистер Томас Доггер, джентльмен весьма любопытный – эта юридическая затычка, что называется, торчала в каждой бочке, – понятия не имел, кто владелец Скайлингдена. Таковые сведения, вместе с прочими секретами, хранились под семью замками в архивах Малбери, главного города графства Талботшир. Кое-кто в Шильстон-Апкоте предполагал, что новые жильцы как раз и есть законные хозяева и приехали взять усадьбу на свое попечение, однако доподлинно никто ничего не знал. Дом этот представлял собой огромное нескладное строение, неухоженное и запущенное; контур протяженной крыши лениво тянулся по-над лесом, тут и там проглядывая между стволов. Облепленный лишайником, взметнувший ввысь свой собственный лес архитектурных деталей– флеронов, фронтонов и дымовых труб, – дом затаился среди дерев, подобно циклопу, взирая сверху вниз на озеро и деревню сквозь огромное круглое окно – «Скайлингденский глаз», как окрестили его в народе.

Как и следовало ожидать, новоприбывшие жильцы вызвали изрядный ажиотаж. Кто они такие, откуда взялись и что собой представляют, чем интересуются, каковы их намерения и много ли у них денег? Поток пересудов и догадок захлестнул деревню – так волны Одинокого озера накатывают на галечный берег. Они из провинции или из города? А ежели из города, то из местного Малбери или из самого Вороньего Края? Респектабельные ли это люди? Намерены ли они вмешиваться в местные события или будут держаться особняком, как водится у горожан? И главное, какой у них доход? Ежели брать, скажем, ежегодно? Они фантастически богаты или просто состоятельны?

Первые вести от рабочих, нанятых привести в порядок дом и окрестные угодья, оказались весьма разнородными. В особняке поселилась семья весьма почтенная, трезвого образа жизни, склонная к уединению. Глава ее – сурового вида джентльмен в зрелых летах, с красивым ястребиным лицом, с пышными бакенбардами и усами. Волосы – иссиня-черные, без малейшего проблеска седины; все тут же заподозрили, что крашеные. Джентльмен предпочитает темные парадные сюртуки с бархатными воротниками, табачного цвета жилеты и причудливые галстуки в крапинку; эта последняя странность – возможно, знак уважения к своим новым соседям (что само по себе свидетельствует: джентльмен прибыл из города, ведь здравомыслящие провинциалы таких не носят). Зовется джентльмен Видом Уинтермарчем; биография и происхождение неизвестны. При нем наблюдается некрасивая супруга, довольно робкая и удрученная, и прелестная дочурка с лицом весьма испуганным; эти свойства тут же списали на властную деспотичность мужа и отца. Жена казалась значительно моложе своего благоверного; девочке на вид было не больше десяти. Что до слуг, их насчитывалось далеко не столько, сколько пристало бы для такой усадьбы, что наряду с прочими неоспоримыми признаками привело мистера Айвза из «Герба» к выводу: семейство Уинтермарч отнюдь не процветает.

– Джентльмен монетами разбрасываться и не думает, – подводил итог хозяин гостиницы, просвещая завсегдатаев, собравшихся в общей зале «Деревенского герба» одним летним вечером. – Все до пенса подсчитывает: слепому понятно, что с деньжатами у него туго. Кое-кто скажет, что это – верный признак человека здравомыслящего, да только, сдается мне, не его это случай. С какой стати джентльмену, урожденному горожанину, бросать насиженные места, перевозить семью в Талботшир, где все они почитай что чужие, и обосновываться в этом чудовищном Скайлингдене, а когда дело доходит до обустройства дома, так жмотничать и скупердяйничать? По-вашему, джентльмены, это – бережливость? Нет, сэры, нет, говорю вам я. Этот жалеет каждый пенс только потому, что жалеть-то почитай мало чего осталось; не говоря уж об аренде, а сумма-то небось выходит изрядная, да день квартальных выплат не за горами.

Вот к каким выводам пришел мистер Ним Айвз, а вместе с ним – и кое-кто из собравшихся тем вечером в общей зале. Зала «Герба» представляла собою место весьма занятное. Миновав прихожую, посетитель оказывался прямо в ней; и первое, что бросалось в глаза, это воздвигнутый в самом центре гигантский, ни к чему не прикрепленный камин – сложенная из булыжника, отдельно стоящая конструкция. Комната была весьма просторная, квадратной формы, со сводчатым потолком, довольно уютно обставленная – с диванами, хотя и грубо, по-деревенски, сработанными, зато весьма комфортными, с оттоманками и мягкими креслами, со столами и бюро; расставленные тут и там лампы струили мягкий приглушенный свет, а дощатый пол устилали украшенные цветочным узором ковры. Стояло там и плохо настроенное фортепьяно – сомнительное удовольствие для гостей; часы с боем (тоже безбожно фальшивящие); столики, заваленные кипами местных газет, большинство из них – безнадежно устаревшие, зато в превосходном состоянии; шкаф с покрытыми плесенью книгами, а в другой части комнаты, за камином, – бильярдный стол, по обе стороны от которого высились протяженные ряды двустворчатых, доходящих до пола окон. Сухой перестук бильярдных шаров зачастую не стихал далеко за полночь, ибо это развлечение пользовалось немалой популярностью как у завсегдатаев из числа поселян, так и среди путешественников, останавливающихся в гостинице на ночь.

Однако ж самой примечательной чертой залы были ее куда более молчаливые обитатели: развешенные по стенам трофейные головы оленя, лося, тупорылого медведя, бизона, тапира, пекари, моропуса[3], мегатерия и, что особо примечательно, саблезубого кота, отчего комната отчасти смахивала на храм таксидермии: головы дерзко глядели со стен, как если бы сами живые твари прорывались в гостиницу снаружи. Голова кота с устрашающими саблезубыми клыками в отличие от прочих зверюг крепилась на камине – благодаря чему возникало неуютное ощущение, что языки пламени того и гляди полыхнут из зубастой пасти. Гости из города, к таким пустячкам не привыкшие, приходили в ужас; однако в глазах мистера Айвза и его круга зверинец выглядел куда более прозаически, хотя и не без оттенка того мрачного юмора, что отличает жителей гор, вынужденных всякий день бросать вызов природе и ее первобытным стихиям.

В круг Айвза как раз и входил один такой уроженец гор, доктор Уильям Холл, с давних пор исполнявший обязанности деревенского врача. То был худощавый, хрупкого сложения джентльмен в летах, с гладким невыразительным лицом цвета бледного пергамента, и лицо это отражало такое неизбывное спокойствие, что и не поймешь, одобряет он или отрицает вердикт, вынесенный мистером Айвзом семейству Уинтермарчей. Доктор был не из тех людей, которых назовешь «душа нараспашку»; напротив, душу свою он являл миру наглухо застегнутой на все пуговицы. С присущей ему осмотрительностью – а без этого качества человеку его профессии и положения никак нельзя – в ответ на речи мистера Айвза он разве что чуть заметно изогнул бровь. Уж доктор-то многое знал и о Шильстон-Апкоте, и о его жителях, и об истории деревушки: все то, что в силу рода занятий выдавать не имел права. Кое-кому из односельчан он напоминал сфинкса: многое видел, многое слышал, почти ничего не говорил. Тактичный и сдержанный – словом, истинный дипломат! – он все мотал себе на ус да помалкивал.

Так уж вышло, что в этот самый момент в дверь просунула голову полная его противоположность – очень вовремя, так что лучшей возможности для сопоставления нечего и желать. То была прелестная девушка лет двадцати; мягкие завитки темных волос обрамляли лицо открытое и бесхитростное. Прибавьте к этому решительный лоб и прямой, честный взгляд ясных глаз. Двигалась она тем быстрым, целеустремленным шагом, что свидетельствует о деловитости и рачении. Друзья ценили ее за приветливость, прямодушие и откровенность в речах; она ведать не ведала, что такое притворство, и не боялась оспаривать общепринятые мнения. Короче говоря, то была девушка весьма и весьма незаурядная. А пришла она, как явствовало из ее слов, за отцом: никем иным, как старым нашим знакомцем мистером Айвзом, что ни для кого сюрпризом не окажется.

– Что такое, Черри, деточка? – вопросил хозяин гостиницы, оборачиваясь от стола, за которым обосновался бок о бок со своими завсегдатаями. С первого же взгляда было видно, что это и впрямь отец и дочь: сходство угадывалось в его живых серых глазах и в выражении честного лица.

– Карета приехала! – возвестила девушка, встряхнув головой.

Мистер Айвз сей же миг хлопнул ладонями по переднику и вскочил с места.

– Ага! Ну наконец-то, – воскликнул он. – «Летучая мулатка» из Малбери, не иначе. Она уж на несколько часов опаздывает. Вы меня извините, джентльмены.

И мистер Айвз бегом бросился за дверь встречать приезжих, по пути призывая своего помощника и буфетчика, мистера Джона Джинкинса. В ночном воздухе уже разносился голос конюха, наставляющего подручных, чтобы те поставили лошадей в стойла да задали им корму.

– По-моему, хитрющий он тип, да и мозгов ему не занимать, – промолвил моложавый толстоватый джентльмен из числа ближайшего окружения мистера Айвза. Его темные коротко подстриженные волосы смахивали на своего рода шлем; по контрасту с густой шевелюрой лицо казалось совсем крошечным. Непомерно кустистые брови сливались над переносицей в сплошную щетинистую полосу: ни дать ни взять лохматая гусеница. А из-под этой щетки непрестанно постреливали туда-сюда живые, зоркие глаза. В тесной темнице рта скрывались крупные желтые зубы; всякий раз, заговорив, он лишь с превеликим трудом при помощи губ не давал резцам вырваться на свободу.

– Кто хитрющий тип? – переспросил один из завсегдатаев, некто мистер Томас Тадуэй, местный бакалейщик.

– Да тот господин из Скайлингдена. Новый жилец, стало быть. По-моему, парень скаредничает да скопидомствует лишь затем, чтобы скрыть от всех и каждого, насколько он богат. Задумал отвадить местных нахлебников. На мой взгляд, хитро придумано; тут человек с головой расстарался, вот оно как.

Приверженец этого мнения звался мистер Тони Аркрайт – ветеринар и завзятый охотник, отличный наездник, большой любитель табака, азартных игр и выпивки. Последнее из перечисленных качеств он наглядно продемонстрировал прямо сейчас, одним глотком осушив стакан наполовину.

– Так вот, господа, – подвел итог он, со значением оглядывая собутыльников. – По мне, истины разве что слепой не заметит, дальше судить и рядить я не намерен.

– Боюсь, я скорее склонен присоединиться к мнению хозяина, – проговорил священник, сидящий рядом с ним. В отличие от мистера Аркрайта молодой викарий Шильстон-Апкота не жаловал ни охоту, ни табак, ни тем более азартные игры, хотя от горячительных напитков не отрекался. – До сих пор мы не имели удовольствия познакомиться с семьей Уинтермарч лично, однако нам удалось разжиться какими-никакими обрывками сведений от Уэсли, подручного столяра, а тот уже побывал в усадьбе не раз и не два. Как юноша поведал моей дражайшей супруге, Уинтермарчи производят впечатление семейства респектабельного, скромного, замкнутого, возможно, погруженного в науку, к пустой болтовне не склонного, и украшений, этих материальных и зримых свидетельств богатства, при них не наблюдается. Да и сам дом, как сообщает Уэсли, обставлен крайне скудно.

– Вот и мы то же самое слышали, – закивали остальные.

– Все это либо к добру, либо к худу, – объявил ветеринар.

– Как так, мистер Аркрайт? – осведомился викарий, поправляя посеребренные очки.

– Сами рассудите. Ежели джентльмен склонен к пустословию, зачастую случается так, что в его речах истине соответствует лишь малая толика; все прочее – чистой воды надувательство. Это-то и дурно, на мой взгляд. Все равно как молодой норовистый рысак. Сам не знаешь, что ему придет в голову в следующий момент и что тут – всерьез, а что – пустой каприз.

– К сожалению, мистер Аркрайт, такие случаи нередки.

– А зачастую случается и так, что джентльмен, весь из себя такой почтенный и внешне сдержанный, в глубинах души таит мотивы и замыслы, выдавать которые не спешит, поскольку добра от них ближнему не будет. И это тоже очень, очень худо.

– Да, всецело с вами согласен, хуже и быть не может. И тоже на каждом шагу случается.

– С другой же стороны, господин, весь из себя почтенный и сдержанный, возможно, просто-напросто честный, прямодушный вояка и ничего такого в себе не скрывает: какой есть, такой есть. Бесхитростный джентльмен, надежный джентльмен, вроде как наш Айвз. Вот это, на мой взгляд, очень даже хорошо.

– Вы абсолютно правы. Правы от первого слова до последнего, мистер Аркрайт.

– Ну и к чему же мы пришли? – вопросил доктор Холл, впервые за весь вечер нарушая молчание.

Викарий покачал головой; прочие завсегдатаи последовали его примеру. Ветеринар чисто риторически осведомился:

– Интересно, что обо всем об этом думает Марк?

– Боюсь, сквайра Далройдского вновь прибывшие особо не заинтересуют, – вздохнул викарий. – Вы же знаете, на дела прихода он почитай что рукой махнул, равно как и на события в Шильстон-Апкоте в общем и целом. Все и без меня помнят последний церковный совет, так что я лучше промолчу. Разумеется, это – прерогатива мистера Тренча, однако если он не желает озаботиться важными вопросами, затрагивающими церковь и церковные должности – в своих собственных владениях, в конце-то концов! – на что ему, спрашивается, сдались новые обитатели Скайлингдена?

– По-моему, викарий, вы не вполне справедливы, э? – невозмутимо отозвался доктор. – Молодой Марк, в конце концов, законный владелец Далройда и в качестве такового полноправный хозяин своего бенефиция. Хотя сквайр по традиции вникает в повседневные дела прихода, ничего обязательного в этом нет. Он – лишь один из многих местных жителей, кого так или иначе затрагивают приходские дела.

– Доктор, вы меня не поняли. Мистер Тренч – превосходный человек, джентльмен достойный и честный, и я им искренне восхищаюсь. Однако же, как могу я сказать на основе собственного опыта, – вздохнул преподобный мистер Скаттергуд, – за те недолгие два года, что мы с моей дражайшей Диной прожили в приходе, мистер Тренч почти не выказывал интереса в отношении церкви, не говоря уже о смиренном пастыре. Бенефиций Шильстон-Апкота заложен и перезаложен; готов поручиться, что если не приму мер, так очень скоро придется мне даже за стихарь из своего кармана платить. Впрочем, наверное, такова участь деревенского священника. Должность наша непрочна и зыбка, что вода, засим должно нам удовольствоваться тем, что радеем мы в одиночестве о благе ближнего.

– Честное слово, викарий, ничегошеньки-то вы не добьетесь, устанавливая сбор на ремонт церковной колокольни, – возразил мистер Аркрайт. – Вот из-за этого Марк и взъелся на вас на церковном совете. И кто его осудит, спрошу я вас? По мне, так разумнее было бы вам с церковными старостами устроить подписку.

– Видимо, в конце концов нас к этому вынудят.

– Обязательного сбора никто не потерпит – никто из людей солидных, я имею в виду, а с бедняков много не возьмешь. Возможно, традиция именно такова, да только на мой взгляд она просто-напросто силу утратила, тем паче учитывая, что за настроения царят в приходе. А против воли большинства сбор не установишь – нет-нет, и здесь тоже судить и рядить более ни к чему.

Несколько слушателей согласно закивали. Викарий и мистер Тренч и в самом деле не всегда ладили, зачастую как раз по вине вспыльчивого молодого сквайра, но и мистер Марк Тренч отнюдь не пренебрегал своими обязанностями настолько, как порою следовало из слов викария. Равно как и преподобный мистер Горацио Скаттергуд не испытывал такой острой нужды в средствах, поскольку в придачу к приходскому содержанию обладал еще и небольшим личным капиталом, а кроме того, получал проценты с приданого жены, так что все это, даже учитывая приходские расходы, покрываемые им из своего кармана, наверняка существенно облегчало бремя одинокого радения на благо ближнего.

Вот в таком направлении и текли разговоры тем вечером, и вот какие слухи передавались из уст в уста касательно Бида Уинтермарча и его обустройства в усадьбе. Впрочем, о Скайлингдене судачили ныне по всему городу: в особнячке Грей-Лодж, и в бакалейной лавке, и в вафельной мисс Кримп, и в Проспект-Коттедже; причем в Проспект-Коттедже – особенно, ведь там проживал мистер Томас Доггер, а деревенские жители нимало не сомневались: любопытный поверенный вот-вот займется этим делом вплотную.

Примерно в то же самое время, вскорости после прибытия новых жильцов, однажды ночью в городе приключились беспорядки. Мусорные ящики оказались перевернуты, окна перебиты, лошади и собаки разнервничались. Церковный сторож, проснувшись ночью в своем домике позади церкви Святой Люсии Озерной, выглянул из окна и увидел, что по кладбищу крадется смутно различимая фигура. Тяжело ступая, существо вышло в лунный свет – и сторож сразу же опознал в нем тупорылого медведя: по гигантским размерам, по переваливающейся походке, по форме головы и чрезмерно длинным конечностям. И не просто медведя, а почтенную, подагрическую особь по прозвищу Косолап – седого самца, что вот уже несколько лет рыскал по густым чащам вокруг Скайлингденского леса и мыса. Видимо, раздраженный тем, что в усадьбе вновь поселились люди, в доме кипит бурная деятельность, а работники расхаживают туда-сюда, престарелый ветеран выбрался из леса поискать себе хлеба насущного в другом месте.

Однако же этим происшествие, по всей видимости, не исчерпывалось, поскольку церковный сторож немало встревожился. С какой стати встревожился он и отчего преисполнился самых дурных предчувствий, пусть до поры остается тайной. Довольно и того, что при виде медведя на кладбище сторож обеспокоился не меньше, чем в прошлый понедельник, когда впервые увидел семейство Уинтермарч.


Глава 2

СКВАЙР ДАЛРОЙДСКИЙ

<p>Глава 2</p> <p>СКВАЙР ДАЛРОЙДСКИЙ</p>

Деревня Шильстон-Апкот в отличие от Галлии времен Цезаря по своей совокупности разделяется лишь на две части – верхнюю и нижнюю. Нижний Шильстон-Апкот – собственно, деревня как таковая – куда обширнее и раскинулся на берегу озера. Главная его артерия зовется, как можно легко предположить, Нижней улицей; изначально она представляла собою часть каретного тракта и отходила от основного маршрута в том самом месте, где дорога выныривает из Мрачного леса – обширного царства вечнозеленых деревьев и дубов, раскинувшегося между Талботскими пиками и Одиноким озером. Вдоль Нижней располагались все местные торговые лавки, церковь и церковное кладбище, дома призрения, общинный выгон, ярмарочная площадь с крестом, средняя классическая школа и множество жилых домов. В дальнем конце деревни, на окраине, улица уводит к близстоящему холму, по склону которого от «Деревенского герба» сбегает каменная лестница. Посредством этой лестницы нетрудно спуститься в нижний Шильстон-Апкот прямо из гостиницы, возведенной на проезжей дороге над деревней.

Эта дорога – продолжение большого тракта от Вороньего Края – обслуживает верхний Шильстон-Апкот, разползшийся в беспорядке по склону холма. Здесь стоят дома более солидных представителей общины. Самые броские в лесу не прячутся, но гордо красуются у всех на виду; домишки поскромнее и позастенчивее скрываются среди деревьев. На небольшом расстоянии все по той же дороге, за воротами и за усыпанной гравием аллеей, уводящей к «Гербу», в конце следующей подъездной аллеи, чуть дальше, в летний день мерцают мягким светом стены Далройда.

Помещичий дом Далройда, подобно Скайлингден-холлу и жилым домам нижнего Шильстон-Апкота, выстроен был из доброго талботширского камня. Сквозь обступившие особняк кустарники глядели крепко сколоченные квадратные глаза-окна; а выше к небесам вздымалась крытая красно-бурой черепицей крыша с крутыми скатами, изысканными фронтонами и изящной формы трубами. Арочный вход под покатыми свесами крыши, увитое плющом крыльцо, пересвист птиц в кущах изгороди, протяженная открытая галерея для прогулок, очаровательный, весь такой улыбчивый садик, шпалеры, утопающие в море роз, – все радовало глаз прохожего. Здесь в роскоши и великолепии жил единственный прямой потомок древнего талботширского рода Тренчей, сквайр Далройдский, каковому, как вы вскорости убедитесь, суждено сыграть в нашей истории отнюдь не последнюю роль.

Нынешнему сквайру не так давно перевалило за тридцать; сей джентльмен отличался характером скорее праздным, то есть ко всему на свете приступал неспешно, спустя рукава. В чем бы ни заключалось дело, каковы бы ни были обстоятельства, каким бы срочным ни оказался случай, отклик неизменно следовал один и тот же: тщательно отрежиссированная бездеятельность, нарочитая равнодушная беззаботность, зачастую приправленные цинизмом: такое отношение было настолько же неотъемлемой составляющей его существа, как усы и длинные бакенбарды – частью лица.

Что до лица, так усы и бакенбарды отчасти роднили его с мистером Видом Уинтермарчем, но на этом всякое сходство заканчивалось, ибо мистер Марк Тренч обладал лицом и впрямь примечательным. Ничего эффектного и ястребиного в нем не было; лицо походило скорее на бесплодную пустошь. Тусклое, тяжеловесное, бесформенное и какое-то комковатое, словно при его создании Всемогущего поджимало время, так что Он прилепил сюда – нос, а сюда – глаз в страшной спешке и не составив предварительно общего замысла. В результате глаза мистера Тренча оказались слишком малы и слишком узки и слишком близко посажены, причем один – чуть выше другого, так что лохматая бровь нависала над ними обоими. Нос был короткий, приплюснутый, шарообразный на конце, с широкими ноздрями. Усы, правда, от обычных размеров не отклонялись, зато губы под ними выглядели чересчур полными. Бакенбарды доходили до ушей и там разом обрывались, а волосы над ними сдали свои позиции еще в те времена, когда владельцу исполнилось двадцать один. В результате сквайр почти не показывался на людях без спортивной шапочки с полями – отправлялся ли он погулять в леса или прохлаждался в усадьбе, – а выезжая верхом, надевал черную касторовую шляпу. Темная визитка, белый жилет, черный шейный платок, золотые часы и кольца-печатки, крапчатые брюки, лакированные сапоги с коротким голенищем и сигара, небрежно прихваченная пальцами, довершали повседневный портрет сей праздной личности.

По чести говоря, мистер Тренч отлично сознавал все свои недостатки и при случае их даже комментировал. Он относился к ним равнодушно, беззаботно, словом, вполне свыкся и сроднился с ними, как и пристало его характеру; он примирился с тем, что дано от природы, – по крайней мере уверял, что так, ибо тем не менее было очевидно: за словами сквайра кроется глубокое презрение к собственным слабостям. В местном обществе сквайр Далройдский пользовался немалой популярностью в силу своего происхождения и манеры одеваться; жаль только, сетовали всяк и каждый, что с внешностью ему не повезло.

Одним прекрасным летним днем вскорости после пресловутого разговора в гостиничной зале «Герба», пересказанного в предыдущей главе, сквайр Далройдский рассуждал с новоприбывшим гостем о жильцах Скайлингдена примерно в том самом ключе, как и предсказывал достойный викарий.

– Повторяю, Нолл, – говорил мистер Тренч, неспешно прогуливаясь с гостем по открытой галерее, – мне дела нет до того, кто там обосновался и почему. Жильцы приезжают и уезжают, хотя, правду сказать, усадьба давно пустовала. По сути дела, дом этот, невзирая на его размеры, недалеко ушел от десятинного амбара – и такая же развалюха. Просто поражаюсь, что кому-то он вдруг понадобился. Да с какой стати человеку здравомыслящему туда перебираться? Уверяю тебя, эти люди очень быстро поймут свою ошибку – и уедут домой. Нет, надолго они не задержатся. Так что повторю: какое мне дело до того, кто они?

– В этом-то и суть, Марк, – ответствовал гость, джентльмен лет тридцати, под стать хозяину, но внешне куда более привлекательный: с правильными чертами лица, ясным, выразительным взглядом широко посаженных глаз и пышной вьющейся шевелюрой. – Зачем они здесь? Уже одно это должно бы пробудить в тебе искру интереса. В жизни не поверю, что тебе и впрямь все равно; такое просто немыслимо. Ты говоришь, ни один здравомыслящий человек сюда не поедет; потрудись вспомнить, что сам я прикатил из Вороньего Края, а по всеобщим отзывам, в здравом смысле мне никак не откажешь, нет. И хотя прибыл я лишь несколько дней назад, я уже сгораю от любопытства узнать, кто эти новые жильцы и с какой стати вздумали обосноваться в этакой глуши.

– Да милости просим, разведывай на здоровье, – промолвил мистер Тренч, лениво затягиваясь сигарой. – Тебе, Нолл, в здравомыслии и впрямь не откажешь, так что тебя я из списка огульно обвиняемых исключу, по крайней мере пока. Кроме того, ты – представитель совершенно иного вида: ты – гость, приехавший в Далройд на лето. В качестве хозяина я тебе не указ: чем уж ты займешься в свободное время – твое личное дело. Да нанеси этим новым жильцам визит, коли хочешь; и уж разумеется, если ты и впрямь заглянешь в Скайлингден и оставишь там свою карточку, ты волен поведать мне о своем визите во всех подробностях.

– Господи милосердный! Порою просто не знаю, как тебя воспринимать, Марк. Сдается мне, в студенческие времена ты был поживее. Помню, в добром старом Антробусе круг твоих интересов поражал широтой, и далеко не все они имели отношение к занятиям. Вот крикет, например, да и боулером ты был куда как неплохим. А театр, а опера! Отдельную ложу брали за полцены, все благодаря твоему влиянию… а клуб ораторов, а коньки, а багатель[4], пикет, казино и прочие азартные игры – то-то поразвлеклись мы в свое время в «Крылатом коне»! Сколько отрадных воспоминаний сохранилось у меня с той поры. Ты был парнем компанейским – умницей, острословом… Боюсь, годы тебя изрядно ожесточили. Ныне жаль мне того, кто окажется у тебя на плохом счету!

– Мистер Лэнгли, – произнес Марк, разворачиваясь к гостю, – я пригласил вас сюда на лето, дабы вы занимались переводом трудов некоего малоизвестного и в общем и целом никчемного поэтишки времен Древнего Рима, а вовсе не за тем, чтобы вы анализировали мнимые психические отклонения у вашего хозяина. Для данной задачи вы абсолютно не подготовлены, уверяю вас. Того и гляди диагностируете воспаление мозга и пропишете лауданум. Ну, как мне объяснить доступно? Я – не из тех, кто дружит с кем попало. Не в моем это характере. Напротив, я отлично обхожусь безо всяких друзей, а тем паче – двуногих!

Гость от души расхохотался:

– Милый старина Марк, вижу, ты по-прежнему кипятишься по пустякам, как в добрые старые времена! Разумеется, я был счастлив получить твое великодушное предложение, которое явилось для меня полнейшей неожиданностью – и которое я не замедлил принять. Просто надивиться не могу: ведь это же мой первый визит в Далройд и в твою восхитительную деревушку на берегу озера. Столько лет провели мы вместе в Солтхеде, и вплоть до сих пор я ни одного приглашения в глаза не видел, хотя сам ты, между прочим, неоднократно навещал нас в Вороньем Крае, потрудись-ка вспомнить. Признаюсь честно: чем именно вызван этот внезапный взрыв великодушия, для меня – тайна за семью печатями.

– Все очень просто; как вы и сами, сэр, отлично знаете. Меня просто извел прошениями некто мистер Оливер Лэнгли, проживающий по адресу: Бакетс-Корт, Хаймаркет, Вороний Край. Помянутый джентльмен забросал меня длинными занудными письмами, подробно описывая свои нынешние литературные занятия, рассказывая, как это неприятно – корпеть над переводом в шумном городе на скале, где сегодня – туманы, а завтра – дождь, а грохот карет за окном прогонит прочь и самую покладистую музу. Разумеется, я преисполнился сочувствия к бедному работяге и предложил ему бальзам и утешение Далройда. Честное слово, вот и вся тайна.

– Нет-нет. Держу пари, это далеко не все, да и разгадка напрашивается сама собой. Подозреваю, здесь, в своих горах, ты совсем бирюком, заделался – в этой пустынной глуши, точнее, не столько пустынной, сколько лесной, где из общества – лишь горсточка грубых поселян, а культурных развлечений кот наплакал, разве что бильярд да лошади. Давай-ка признавайся, а как там мисс Моубрей?

– Кто, простите?

– Марк, хватит дурью маяться, – отпарировал мистер Лэнгли, подбочениваясь. Гость улыбнулся, и улыбка эта как нельзя лучше подходила к его веселенькому наряду в сплошную клетку – к легкой желтой клетчатой куртке деревенского покроя, к клетчатому жилету, клетчатому шейному платку и желтым клетчатым брюкам. – Мисс Маргарет Моубрей, та, что живет в Грей-Лодже, в прелестном особнячке с высокой соломенной крышей, чуть дальше по дороге – и вид от него открывается просто божественный. Твоя кузина Мэгс, вот кто.

– Моя до крайности далекая родственница кузина Мэгс с тем же успехом могла бы происходить с противоположного края света, если, конечно, противоположный край света еще существует. По чести говоря, мы с ней – седьмая вода на киселе; тоже мне родственники! Да-да, не удивлюсь, если никакого родства на самом деле нет и в помине. Надувательство это все. Наверняка меня ввели в заблуждение; по-хорошему, надо бы покопаться в генеалогиях. Ей, между прочим, это пойдет только на пользу; ярлык кузины Тренча в светской жизни только помеха.

– А как насчет ее тетки, что живет с ней вместе в Грей-Лодже как компаньонка и подруга?

– Будь уверен, что с миссис Джейн Филдинг я в родстве еще более отдаленном, нежели с мисс Моубрей; она вошла в семью через брак, и лет ей уже немало.

Какое-то время джентльмены молчали; каждый, погрузившись в собственные мысли, любовался видом, открывающимся с галереи. Ниже по дороге взор различал симпатичный и до крайности уютный фасад «Деревенского герба», что глядел на мир с видом довольно-заговорщицким; а за ним – темную гладь озера, и на противоположном его берегу – далекую гряду холмов. Ниже трактира тут и там среди леса проглядывали крыши самой деревни, а в одном месте зеленую пущу пронзал внушительный церковный шпиль.

С другой стороны залива, затаившись в непролазной чаще, глядел на них Скайлингденский циклоп.

– Потрясающий пейзаж, – пробормотал себе под нос Оливер. – До чего чудесное место ваш Талботшир, обитель ястребов и одиночества. Красота неописуемая!

Мистер Тренч кивнул – и вновь затянулся сигарой.

– Мир и покой. Целительная безмятежность. Истинный рай.

Сквайр снова кивнул.

– И какой разительный контраст с городской суетой! Никак не могу привыкнуть к воздуху; впрочем, это вопрос нескольких дней. Ощущение такое, словно небеса сошли на грешную землю. Да-да. Здесь работать я смогу.

– Счастлив слышать. Может, теперь соизволишь объясниться на предмет своего замечания о бильярде и лошадях?

– Марк, до чего ты порою нетерпим к ближнему; да в придачу еще и жуткий циник. Какой ты, однако, сделался колючий – не таким помню я тебя по Солтхеду!

– По-моему, это ты ко мне нетерпим: критикуешь без устали. Колючий, говоришь? Может, и впрямь не худо бы побриться…

– Ну вот, опять ты чушь порешь. Лучше скажи – и, будь так добр, без глупых шуток, – отчего ты не женился на своей кузине? Честное слово, я страшно удивлен!

– Жениться на Мэгс? Зачем мне бросаться в этот омут очертя голову? Я живу припеваючи – холостяцкое хозяйство как раз для меня. Да и она живет припеваючи – в домике чуть дальше по дороге, в обществе тетушки. Словом, мы оба живем чертовски припеваючи. (А если совсем точно, так и все трое: ручаться готов, что тетушке тоже жаловаться не на что.) Так с какой бы стати людям, которые всем довольны, губить свою жизнь такой штукой, как брак?

Последовала новая пауза. Мистер Тренч покуривал сигару, мистер Лэнгли прислушивался к легкому шелесту ветра в ветвях сосен.

– Быть того не может, чтобы ты до сих пор изводился из-за отца… – помолчав, осведомился Оливер.

– Да с какой бы мне стати, пользуясь твоим же выражением, «изводиться»?

– В конце концов, он оставил тебе Далройд.

– Он оставил Далройд нам с матерью, сэр, после того, как легко и непринужденно оставил нас обоих, – ответствовал сквайр, мстительно прикусывая кончик сигары. И вновь скользнул взглядом по стройным рядам стволов, на собеседника глаз не поднимая. – Он бросил жену и малолетнего ребенка, даже «с вашего позволения» не сказав. Нет уж, благодарствую! Никогда я его не прощу, Нолл, за то, что он сделал с матерью. Никогда, никогда. После того, как отец сбежал, в ней словно что-то сломалось, внутренний свет погас. Я уверен, что этот удар свел ее в могилу до срока. В последующие годы она от потрясения так и не оправилась. До исчезновения отца – неизменно веселая, счастливая; а после…

Голос его прервался – не от избытка чувствительности, но от неудовольствия.

– Должен признаться, для меня это – колоссальная загадка, – промолвил Оливер. – Просто понять не могу. Чтобы мой бедный отец да хотя бы подумал о таком… Да и чего ради? Зачем владельцу Далройда бросать семью, титул, владения, отказываться от положения в обществе? Что он приобретает взамен, скажите на милость? В толк взять не могу. Ну да ладно, оба они уже закончили земное поприще, мой – так точно, а твой – скорее да, чем нет. Однако жаль мне, что с твоим отцом я знаком не был и даже ни разу не встречался.

– Считай, что тебе повезло. У нас в семье Тренчей что ни мужчина, то медведь, – буркнул Марк, порываясь уходить – разговор, по всей видимости, изрядно его утомил.

– Однако, возвращаясь к твоей кузине, – удержал его Оливер. – Я принес добрые вести: мисс Моубрей и миссис Филдинг сегодня с нами отужинают.

– Спасибо, меня уже поставили в известность. Похоже, кузина и ее тетя вбили себе в головы, что надо тебе устроить своего рода официальную встречу по прибытии в «дом отдыха». И уж разумеется, все хлопоты по этому поводу они переложили на далройдский персонал, вместо того чтобы утруждать своих собственных домочадцев в Грей-Лодже. Страх как великодушно с их стороны!

– Да ладно тебе, ладно! Ты делаешь из мухи слона. По-моему, они – очаровательная пара. Честно скажу, удовольствие насладиться их обществом мне выпадало только дважды: один раз, когда в последний их приезд в Вороний Край несколько лет назад я принимал их в своем скромном жилище в Хаймаркете, а второй раз – не далее как сегодня, во время утренней прогулки по деревне. Уверяю тебя, никаких таких тайных расчетов они не преследовали. Далройд предложил я, а не они, после того, как леди сообщили, что хотели бы устроить обед в честь моего приезда. Я подумал, Далройд для этой цели подойдет как нельзя лучше, поскольку в гости меня пригласил не кто иной, как сквайр. Надеюсь, он не обиделся?

– Ха! – только и фыркнул в ответ мистер Тренч.

– Кроме того, их всего двое; твой кухонный штат они никоим образом не обременят. Марк, кроме мисс Моубрей и миссис Филдинг, у тебя в целом свете родни не осталось. Вот взять хоть меня: я ныне один как перст. Я бы с радостью отдал все то немногое, чем владею, лишь бы вновь увидеть, как в дверь входят милые мои родители. Ты, знаешь ли, редкий счастливец, и забывать тебе об этом не след; хотя я уж предчувствую, как ты мне сейчас разъяснишь, что и почем.

– Ха! – повторил Марк, ибо во всех предложениях своего друга усматривал что-либо, достойное осуждения.

Оливер улыбнулся; по чести говоря, характер своего давнего приятеля по колледжу он изучил превосходно – хотя с тех пор тот и впрямь изрядно ожесточился – и знал его как свои пять пальцев вот уже пятнадцать лет, с тех пор, как они с Марком впервые сняли на двоих комнаты в Антробусе. Друг его всегда был мрачен, упрям, несговорчив, слеп к чужим мнениям, то и дело готов вспылить – отъявленный радикал и сам себе хозяин. С годами все эти качества лишь усилились, сочетаясь с врожденной склонностью к праздности и равнодушной беззаботностью.

– Ну что ж, сдается мне, спорить тут больше не о чем, – объявил Марк. – Всем нам приходится в меру сил продираться сквозь жизненные обстоятельства. Меня на секретере дожидается целая гора счетов. А вы с вашим занудным римским приятелем тем временем пообщаетесь всласть, пока Смидерз не возвестит, что час кошмарного ужина пробил.

Сквайр развернулся и зашагал к дому, предоставив Оливеру в одиночестве любоваться морем цветов в саду, изгородями и кустарниками и самим древним особняком в обрамлении елей и сосен – этой обителью спокойствия и идиллического уединения, да гадать, как так вышло, что у столь очаровательной усадьбы, как Далройд, такой раздражительный хозяин.


Глава 3

МИСС МОУБРЕЙ И МИСТЕР ТРЕНЧ

<p>Глава 3</p> <p>МИСС МОУБРЕЙ И МИСТЕР ТРЕНЧ</p>

В дверях Оливера встретил отнюдь не мистер Смидерз, дворецкий, но непоседливый короткошерстный терьер, крохотный белый клубок энергии, испещренный темно-каштановыми пятнами, одно из которых, как раз над глазом, придавало его морде не то вопрошающее, не то недоверчивое выражение, и выражение это псу, как сотоварищу и наперснику мистера Марка Тренча, подходило как нельзя лучше.

– Вижу, Забавник в тебе души не чает, – буркнул Марк из угла гостиной, куда удалился свернуть себе очередную сигару. – Смышленый парнишка, что и говорить.

– Чудесный песик, что правда, то правда, – рассмеялся Оливер, опускаясь на колени – погладить терьера и потрепать его за уши.

Забавник жадно откликнулся на знаки внимания: он высунул язык и бешено завилял хвостом.

– Жизни без него не мыслю, – не без иронии протянул Марк.

– Ничуть не удивляюсь. Что за трогательная картина: одиночество владельца Далройда, прозябающего в сей роскошной усадьбе, скрашивает лишь общество верного пса!

– Ты забываешь про Смидерза, – возразил Марк, кивая, ибо в дверях показался сей не менее верный дворецкий. То был исполненный достоинства, уверенный в себе слуга. Лицо его пылало нездоровым румянцем, жидкие седые волосы липли к черепу, чуть курчавясь сзади, а из-под сбрызнутых сединой усов проглядывала гладкая нижняя губа. В темном костюме, белой льняной рубашке и роскошном жилете Смидерз воплощал в себе блестящий идеал личного слуги провинциального джентльмена. Он состоял при усадьбе задолго до того, как нынешний сквайр появился на свет. Каждая его черточка, каждое движение говорили о принадлежности Смидерза к Далройду. И в самом деле, Смидерз к тому времени словно сделался некоей материальной частью поместья, столь же неотъемлемой, как камень стен, кирпичи или деревянные балки.

– Ваши гроссбухи, а также списки земель и доходов от аренды и прочие документы сложены на письменном столе, сэр, – промолвил дворецкий. – В точности как вы просили, чтобы вы могли заняться ими во второй половине дня в ожидании прибытия мисс Моубрей и миссис Филдинг.

– Видишь, Нолл? – Марк одобрительно глянул на слугу. – И что бы я без него делал? «Скажи мне, кто твой дворецкий, и я скажу тебе, кто ты», – или что-то в этом роде. О да, Смидерз – настоящее сокровище, равных ему в целом свете не сыщешь, уж ты мне поверь. Благодарю вас, Смидерз. Полагаю, нашему жизнерадостному гостю мистеру Лэнгли тоже есть чем заняться. Так что оба мы, по всей видимости, ближайшие несколько часов проведем за делами насущными, пока в конце подъездной аллеи не замаячат кузина и ее тетушка. Будьте добры, Смидерз, как только дамы покажутся в виду, известите нас.

– Как прикажете, сэр.

– Что до Медника, мистер Лэнгли… полагаю, эта гордая конская душа сумеет простить вас за то, что, рассуждая обо мне с Забавником, про него вы напрочь позабыли.

– Прошу прощения, что ни словом не упомянул верного скакуна, – отозвался Оливер, – но поскольку в данный момент Медник пасется в загоне, вписаться в живую картину здесь, в гостиной, он никак не может в отличие от пса. Кроме того, будучи занят в ином месте, он, я так полагаю, слов моих не слышал, так что о проявленном к нему неуважении узнать ему неоткуда.

– Ха! Не слишком-то на это полагайся, Нолл, не советую! В конце концов, Медник – породистый конь, гнедой гунтер высотой в шестнадцать ладоней, – с улыбкой ответствовал Марк, – а от лошадей никогда не знаешь, чего ожидать.

Он стянул с головы шляпу и вместе с Забавником, что опрометью бросился вслед за хозяином, исчез за дверью кабинета.

Остаток дня прошел в трудах интеллектуальных: Марк занимался счетами и корреспонденцией (хотя, надо признаться, не слишком-то прилежно и то и дело отвлекаясь на сигары), а Оливер – латинскими стихами, пытаясь передать как можно точнее мысли, образы и ритмические формы поэта давно усопшего, который даже в буйном воображении своем не смог бы измыслить явления настолько бессистемного, как английский язык, и ведать не ведал, многое ли из его собственных четких и выверенных стихов выживет в этом хаосе.

Ближе к семи часам дворецкий возгласил, что в конце аллеи показался фаэтон с дамами из Грей-Лоджа. При этом известии джентльмены оторвались от своих высокоученых занятий – подозреваю, что с немалым облегчением, – и вновь перебрались в гостиную.

Очень скоро там к ним присоединилась бойкая и жизнерадостная юная девушка – улыбчивая, с густыми и пышными русыми волосами оттенка топленого молока. Гостья была сама игривость и резвость, глаза ее смеялись, щеки алели; ростом чуть ниже среднего, она тем не менее отличалась и крепким, атлетическим сложением, и грацией – ни унции лишнего веса! Все это оттенялось ярким летним платьем с огромными карманами, куда девушка то и дело прятала руки на деревенский манер. Во всем ее существе сквозило нечто настолько бодрящее, настолько живое, настолько резко отличное от праздной томности мистера Тренча, что с ее появлением комната словно озарилась ясным светом. Свет этот, и фигурка, и внешность принадлежали никому иному, как мисс Моубрей – иначе говоря, Мэгс, – которая, как признавал сквайр, находилась с ним в дальнем родстве, однако в каком именно, он за дальностью и позабыл.

Вместе с нею явилась миссис Филдинг, тетушка преклонных лет, вошедшая в семью через брак и вот уже много лет как овдовевшая, дама добродушная и милая, хотя и несколько застенчивая. Некогда она, по-видимому, отличалась редкой красотой; остатки былой прелести еще угадывались в губах, и глазах, и на челе. Но в общем и целом время ее, к превеликому сожалению, не пощадило. О красота, еще при жизни обреченная на увядание!.. В любом случае природа наградила ее характером безоблачным и благодушным, хотя главенствующую роль в разговоре она обычно уступала племяннице. Подобно обитателям Скайлингдена, она была несколько замкнута, зато в отличие от них ровным счетом ничего холодно-неприступного или загадочного в ней не ощущалось.

– А вот и наш друг мистер Лэнгли из Вороньего Края, – промолвила мисс Моубрей, одаривая гостя ослепительной улыбкой. – И снова добро пожаловать, мистер Лэнгли, в нашу талботширскую глушь!

– Благодарю вас, мисс Моубрей, – галантно откликнулся Оливер. – Счастлив увидеться с вами снова, и так скоро, и с вами тоже, дорогая миссис Филдинг. Нас с вами сама судьба свела нынче утром на Нижней улице, вы не находите?

– Ха! Вот вам, пожалуйста; то и дело забываю, что вы трое уже знакомы, – промолвил Марк, щелкая пальцами. – Так откройте мне, кузина, какова же истинная цель этого спешно устроенного soiree[5]? Я здесь всего-навсего хозяин, вы же помните, – тот несчастный, которому предстоит расплачиваться по счетам, так что держать меня в неизвестности – весьма дурной тон!

– Кузен, причина и цель вам отлично известны, да я сама их только что разгласила, поприветствовав мистера Лэнгли, – отозвалась мисс Моубрей. – Цель эта – засвидетельствовать ему наше искреннее расположение и пожелать счастья и радости на все то время, что он здесь пробудет, так, чтобы в будущем гость с теплотой вспоминал лето, проведенное в нашем обществе. Вы ведь не намерены распоряжаться вашим гостем единолично, правда, Марк? Вам, может, и доставляет удовольствие изображать сердитого сварливца целыми днями напролет, запираясь в темных и мрачных комнатах, но вряд ли гость ваш заслуживает той же участи.

– Решительно протестую, мисс. Во-первых, никаких темных и мрачных комнат в Далройде нет – просто-таки ни одной. Во-вторых, я – никоим образом не сердитый сварливец, и в жизни им не был, и со всей определенностью нигде я не запираюсь. Ха! Да вам отлично известно, что мы с Медником и Забавником проводим вместе куда больше времени, чем сам я – здесь, вместе с Ноллом. Медник и Забавник – первоклассная компания.

– Согласен, – кивнул Оливер. – С тех пор, как я сюда приехал, я уже имел возможность убедиться, что Марк всей душою предан двум своим сотоварищам, в обществе которых целыми днями носится по Клюквенным угодьям и окрестным лесам. Я и сам с ними уже несколько раз выезжал.

– Выходит, вас к первоклассной компании не причисляют, мистер Лэнгли? – лукаво осведомилась мисс Моубрей. – Вы не находите, что сравнение моего кузена граничит с грубостью?

– Скажу лишь, что узнаю старого старину Марка и его манеры, – со смехом ответствовал Оливер.

– Мистер Лэнгли, будьте так добры, расскажите подробнее о своей работе, – вступила в разговор миссис Филдинг. – Марк упомянул, что вы в данный момент занимаетесь неким литературным проектом – «головоломная тягомотина», как он изволил выразиться. Так просветите же нас!

– Силла, – вмешался сквайр.

– Что такое?

– Силла.

– Боюсь, что я не вполне понимаю…

– Силла, – эхом повторил Оливер, устремляясь на помощь к достойной даме. – Гай Помпоний Силла, если уж быть совсем точным, вот объект моих изысканий. Малоизвестный римский философ и поэт, воин и уроженец Испании, как и его император, Траян. Жил он в первой половине второго христианского века, написал пять книг эпиграмм, причем ни одна до сих пор не переводилась ни на английский язык, ни на любые другие.

– Да уж, личность и впрямь малоизвестная, – кивнул Марк. – Не солгу, если скажу, что в жизни своей об этом типе не слышал – до тех пор, пока не начал получать письма от Нолла с описанием его литературных занятий.

– Ты про мою головоломную тягомотину?

– Именно.

– Это имя и мне незнакомо, – вмешалась мисс Моубрей. – А вам, тетушка?

Вдова покачала головой, свидетельствуя о полной своей неосведомленности в отношении кого или чего бы то ни было по имени Силла.

– Ну вот я и взял на себя задачу восполнить этот пробел, – усмехнулся Оливер. – Честно признаюсь, увяз я в этом деле по уши, хотя некоторое продвижение наблюдается. А благодаря Марку надеюсь за лето добиться существенно большего.

– Хотелось бы мне подробнее узнать об этом Силле. Ручаюсь, подобно большинству древних римлян, кончил он плохо, – промолвила мисс Моубрей. – Не бросился ли он часом на меч, или, может, принял яд, как уж там у них полагалось, или, скажем, пал от руки наемного убийцы?

– Ничего такого ужасного с ним не произошло. Он оставил военную службу, удалился на небольшую виллу на севере Италии и дожил там до преклонных лет. Время свое он посвящал в основном сочинительству трудов сравнительно небольшого объема – Силла оставил несколько философских отрывков и главным образом эпиграммы; здесь он подражал кумиру своих зрелых лет Марциалу – тоже, между прочим, уроженцу Испании. А поскольку влиятельного покровителя у него не было и жил он вдали от Рима, этаким фермером-джентльменом среди виноградников и оливковых рощ, его сочинения широкого распространения так и не получили. А со временем и вообще канули в Лету. В средние века эпиграммы Силлы сохранились благодаря сарацинским ученым: те сделали с них несколько копий, одна из которых случайно попала мне в руки прошлой зимой. Подсунул мне ее один мой знакомец из Вороньего Края, книготорговец-букинист Флайфорд. Вот так и вышло, что я взялся переводить на английский язык наследие давно покойного и малоизвестного римского автора.

– А мне послышалось, ты его испанцем назвал, – буркнул Марк, супя брови.

– Может быть, мистер Лэнгли прочтет нам нынче вечером отрывок-другой из своих переводов? – предложила миссис Филдинг. – Ручаюсь, с ритмом и метром он управляется так же легко, как Маргарет – с цветочными клумбами у нас в саду.

– Ага! – воскликнул Оливер, запуская руку в карман сюртука. – У меня как раз завалялось то, что нужно… мое последнее достижение. Честно говоря, я втайне надеялся, что кто-нибудь меня попросит.

– Ох, черт побери, Нолл! – вздохнул Марк. – Простите мне это крепкое выражение, тетушка, но я-то от души уповал на то, что мистер Лэнгли повременит – повременит, сэр! – похваляться своим пропыленным испанским другом хотя бы до тех пор, пока мы не переварим ужин.

– Марк, а ну замолчите! – приказала мисс Моубрей. – Читайте, пожалуйста, мистер Лэнгли, мы все вас просим. И не беспокойтесь, большинство – за вас. – Она откинулась в кресле и скрестила руки, готовая наслаждаться тем, что услышит. – Тетушка, начинать?

– О да, вне всякого сомнения, – отвечала миссис Филдинг.

– Данная эпиграмма написана в подражание одному из опусов Марциала, – начал Оливер.

– Иными словами, парень ее стибрил, – отозвался Марк, лениво разглядывая кончик сигары. – Воровство. Грабеж. Плагиат. Ха!

– Скорее дань великому мастеру, – невозмутимо парировал Оливер. И, откашлявшись, прочел следующее:


Марк болен? Кличет докторов?

Лжецу не верьте, право слово!

Притворщик весел и здоров,

А гости – страждут без жаркого!


– Ну что ж, сэр, благодарю вас, – промолвил Марк, вежливо поаплодировав. – Как это злободневно, как показательно. Вот теперь, дамы, вы сами видите, какое мнение наш городской гость составил себе о здешнем хозяине!

– Я нарочно выбрал ту, в которой говорится о снеди и трапезе; подумал, она окажется к месту, – объяснил Оливер.

– Она и впрямь уместна, мистер Лэнгли, и весьма остроумна, – похвалила мисс Моубрей в противовес не слишком-то восторженному отклику своего кузена. – Вы со мной согласны, тетушка?

И верно, эпиграмма оказалась весьма к месту, поскольку в этот самый момент объявили, что ужин подан, и все уселись за трапезу. В отличие от злополучных гостей в эпиграмме Силлы эта компания ни в чем нужды не испытывала, ибо стол ломился от яств: был тут и черепаховый суп, и сухое печенье, и добрый талботширский сыр; горячая голова речной форели, блюдо из оленины, сладкие пирожки с начинкой из изюма, всевозможные овощные блюда; почки с картофелем, приправленные соусом с каперсами и диким сельдереем; хлеб с маслом; оливки и засахаренные фрукты, сушеные вишни, листвянниковый пудинг, абрикосовое повидло, бисквитное пирожное и бланманже; и все это запивалось щедрым количеством хереса, лимонада и мятного чая. Оливер отпускал сквайру комплимент за комплиментом по поводу роскошных яств, что, впрочем, проделывал за каждой трапезой с момента своего приезда; и хотя Марк неизменно принимал похвалы с напускным цинизмом, втайне он весьма радовался, о чем гость отлично знал. Оливер видел: под нерасполагающей внешностью бьется сердце талботширского Тренча, гордого своим фамильным гнездом. Что бы уж там Марк ни думал про себя по поводу сгинувшего без вести отца, об отчем доме он со всей очевидностью радел всей душой.

За трапезой беседа текла в двух направлениях: обсуждались воспоминания о студенческой жизни в Солтхеде и новые обитатели Скайлингдена. Промозглые солтхедские туманы, ветра на Свистящем холме, прогулки по Сноуфилдз и вокруг Биржи, цепной мост, развеселые ночи в «Крылатом коне» на Тауэр-стрит – вот что давало джентльменам пищу – духовную картошку с мясом, так сказать, – для разговора. Больше двенадцати лет минуло с тех пор, как Марк с Оливером в последний раз бродили по крутым и узким улочкам Солтхеда, в последний раз глядели на его мысы и холмы, на головокружительные утесы и взмывающие к небесам пики скал, ибо, окончив колледж, ни один из джентльменов в Солтхед уже не возвращался. Оба гадали, что за перемены произошли в городе за это время, и как там дела в Антробусе, их бывшей альма-матер, и как поживает кое-кто из бывших сотоварищей.

– Пишет ли тебе Тиммонз? – спрашивал Оливер. – Славный был парень, что и говорить.

– Ни строчки, – качал головой Марк.

– А от Массингберда слышно что-нибудь? Помнишь, он еще в адвокаты метил?

– Вообще ничего.

– А от Хауэллза? Ну, органиста? Или от Марстона?

– Ни слова.

– Вот и я ничегошеньки про них не знаю. До чего странно. Словно все они взяли да и сиганули разом с края света.

– Будь это Марстон – так я бы и бровью не повел. Наглец меня однажды проигнорировал: прошел мимо – и сделал вид, что в упор меня не видит. Ты разве не знал? Так что прыгни Марстон с края света – я только порадуюсь. Хотя что до Тиммонза – тут я полностью с тобой согласен: на редкость славный парень.

– О да. Должен признаться, я и сам ни строчки не черкнул Тиммонзу, так что, наверное, у него нет ни мотивов, ни желания переписываться. Возможно, этим и объясняется его молчание. Да и прочим я не писал. А ты, кстати, с Тиммонзом не связывался ли?

– Ни разу.

– А с Хауэллзом? Или с Массингбердом?

Сквайр вновь отрицательно покачал головой. Бывшие колледжеры переглянулись.

– Хм-м… – протянул Оливер. – Стало быть, ни у кого из наших приятелей нет никаких причин писать в Далройд,так?

– Равно как и в Бакет-Корт, как я понимаю.

– Хм-м…

Последовала исполненная задумчивости пауза.

– Мы тут и впрямь почитай что отрезаны от внешнего мира, мистер Лэнгли, невзирая на каретный тракт, – промолвила мисс Моубрей, изо всех сил стараясь не рассмеяться над нежданным открытием джентльменов. – Шильстон-Апкот – совсем крохотная деревушка в весьма обширном графстве. Почти у всех, кто проезжает этим путем, дела в иных краях. Но, сдается мне, кузена это вполне устраивает: он привык жить затворником. Ему нравится думать, будто он тут как на необитаемом острове – оторван от цивилизации и от жизни.

– А как насчет вас, кузина? – парировал Марк. – Ведь и вы тоже находитесь на том самом необитаемом острове, не так ли? Равно как и все жители деревни. Что до меня, мне на нем чертовски комфортно, о чем с гордостью сообщаю. Спрашивается, где еще мне и жить, как не в Далройде?

– Вот мистер Лэнгли, пожалуй, смотрит на вещи правильнее вас. Он считает, что после тягот городской жизни нагорья дарят исцеление и покой, хотя порою чуточку и устрашают. Ему отрадно находиться здесь, среди наших живописных холмов, долин и сосновых лесов. Вороний Край – что за бессчетные скопища людей! Какое движение, сколько шуму, сколько суеты! А ведь Солтхед вовсе не держит монополию на туман; в Вороньем Крае туманы такие же и даже погуще, не правда ли, мистер Лэнгли? У местечка вроде Шильстон-Апкота немало вполне осязаемых преимуществ: преимуществ, что зачастую представляются более очевидными, если посмотреть со стороны.

– Не далее как сегодня Марк задал мне вопрос: зачем человеку здравомыслящему сюда перебираться. Кстати, о ваших новых соседях, – промолвил Оливер.

– О да, загадочный они народ, – улыбнулась мисс Моубрей. – Сам особняк, как вы знаете, мистер Лэнгли, давно сдается внаем. Собственно говоря, там уже много лет никто не жил. Последние жильцы – семейство Давиджей, верно, тетя? – там не задержались.

– Полагаю, сейчас дом в ужасном состоянии, – промолвила миссис Филдинг. – Скайлингден, стало быть. Даже само название звучит печально и дико… во всяком случае, мне всегда так казалось.

– Напротив, тетя, по-моему, очень звучное и изящное название. Словно перезвон льдинок в горном ручье… ведь усадьба как раз и стоит среди гор, а вокруг, точно облако, сомкнулся густой лес.

– Какова история усадьбы? – полюбопытствовал Оливер. В его больших, ясных глазах светился живой интерес. – Особнякам вроде Скайлингдена без истории никак нельзя. В таких всегда что-нибудь да происходит.

– О, история не из приятных, – отвечала мисс Моубрей. – Нескончаемая череда несчастий и необъяснимых утрат, замалчиваемых трагедий и ревниво хранимых тайн. Если и есть на земле место, озаренное, так сказать, несчастливой звездой, так, сдается мне, это как раз Скайлингден. Однако истинная романтика как раз и кроется во всем том, чего мы никогда не узнаем доподлинно и о чем строим бесконечные догадки. А такого рода секретами Скайлингден набит доверху, как я могу судить по жалким обрывкам сведений. Но остерегитесь, мистер Лэнгли: среди обитателей Шильстон-Апкота прошлое Скайлингдена – тема не слишком-то популярная. О да, посплетничать о новых жильцах – это они за милую душу; что может быть естественнее? Что же до событий, возможно, происшедших под сенью Скайлингдена в минувшие годы, здесь поселяне изливать душу отнюдь не склонны. Едва почуют, куда вы клоните, – замкнутся в себе, что моллюски; во всяком случае, большинство. Да я и сама мало что знаю сверх этого, честное слово; я ведь не всю жизнь здесь прожила. Наверняка Марк сможет порассказать вам куда больше меня.

– По-моему, вы превосходно изложили самую суть, – отозвался сквайр.

– Все словно языки прикусили. Отчего бы это, тетя, как вы думаете?

Миссис Филдинг посерела, побледнела, побелела – и опустила взгляд на тарелку.

– Все именно так, как ты говоришь, милочка, – ответствовала она, подкрепившись несколькими глотками чая. – Цепочка досадных происшествий – полагаю, их следовало бы назвать несчастливыми случайностями – снискала дому определенную репутацию.

– Вот и с Марком точно та же история, – обронила девушка, не сводя глаз с кузена.

– Эта шутка, девочка моя, дорого вам обойдется! – воскликнул изрядно уязвленный сквайр.

После того разговор перешел на предметы менее серьезные. Под конец компания разошлась, и джентльмены отправились в бильярдную сыграть партию-другую. Сняв сюртуки и засучив рукава, они час или два самозабвенно гоняли шары, то и дело перекидываясь дружескими шутками или комментируя ловкий (либо, напротив, неудачный) удар. Но вот Оливер, только что загнав в лузу свой собственный шар и проиграв тем самым в пирамиде, завел речь о тупорылых медведях.

– В Вороньем Крае ничего подобного нет, – промолвил он, – ну, если не считать нескольких медведей в «Странных странностях» – это зоосад тамошний на скале. Наши мишки не бегают по городу на свободе, как у вас тут, среди гор! Взять хоть тот недавний случай, когда одна такая зверюга устроила кавардак в саду викария… должен признать, что меня, городского жителя, это весьма тревожит! Надеюсь, саблезубые коты у вас по улицам не рыщут?

– Случается порою, – отозвался Марк: воплощенное чистосердечие! – Но обычно медведи их отпугивают.

Этот ответ не слишком-то успокоил мистера Лэнгли, который немало всего наслушался о тупорылых медведях и их повадках и вовсе не желал проверять на трезвую голову все, о чем шла речь во хмелю.

– Да, кстати, – промолвил Марк, натирая мелом кончик кия, – завтра у нас будет возможность изучить этот вопрос в подробностях.

– Какой еще вопрос?

– Да вопрос насчет тупорылого мишки – старины Косолапа. Нет-нет, не удивляйся. И сегодня ты из меня больше ни слова не вытянешь. Просто доверься мне, друг Нолл, другого выхода у тебя все равно нет!

И напрасно Оливер снова и снова взывал к своему хозяину.

– Стало быть, объяснения мне дожидаться до завтрашнего утра?

– Именно. А теперь гляди-ка – красный шар в нижнюю угловую лузу!

Удар; щелчок; красный шар взвился над столом, отскочил от борта и со стуком приземлился к ногам Оливера.

– Ха! – воскликнул до крайности изумленный Марк, сминая в зубах сигару. – Кто бы подумал?..

– От души надеюсь, что это – не предзнаменование завтрашнего приключения! – ответствовал Оливер.


Глава 4

«ВЫ НАШУ ДЕВОЧКУ НЕ ВИДЕЛИ?»

<p>Глава 4</p> <p>«ВЫ НАШУ ДЕВОЧКУ НЕ ВИДЕЛИ?»</p>

Утро выдалось бледным и унылым – из тех, когда просыпаться особенно не хочется. Поднимаясь, Оливер видел сквозь створные окна одетые туманным сумраком деревья, ветки которых то и дело подрагивали под дыханием ветра. Поглядев в направлении Одинокого озера и деревни, он не различил ничего, кроме разреженной дымки, клубящейся в саду и над наезженным трактом. Для летнего утра подмораживало как-то слишком сильно, хотя, возможно, для таких высот это в порядке вещей. Для таких высот!.. Сонный Оливер вынужден был напомнить себе, что долго такая погода не продлится; что он сейчас – не на затянутом туманом побережье, но высоко в горах, за Талботскими пиками, где белесая утренняя дымка частенько сменяется ярким солнцем, а не изводит местных жителей с восхода и до заката.

Скромно позавтракав пшеничными лепешками, свежими яйцами, подрумяненными гренками и листвянниковым джемом, сквайр Далройдский и его городской гость с корзинкой снеди в руках прошли через крытую галерею, мимо сада и по подъездной аллее к каретному тракту. Ликующий Забавник мчался за ними по пятам. На той стороне тракта выложенная из камней дорожка спускалась к самому берегу, к дощатому причалу, уходящему прямо в воду. В конце причала стоял пришвартованный шлюп – паруса обвисли, кормовые шкоты прикрывал просмоленный брезент.

По пути малыш Забавник находил себе немало развлечений: резвился в кустарнике вдоль дорожки и заливисто тявкал, наслаждаясь свободой и бодрящим утренним воздухом. Пару раз сам Марк – вылитый капитан в своей синей куртке с перламутровыми пуговицами, в полотняных брюках, в хлопчатобумажном шарфе и непромокаемой шапочке – прыгал в кусты и бросался в погоню за псом, а терьер, себя не помня от радости, кругами носился вокруг хозяина. Забавник резко менял направление, тормозил, плюхался на задние лапы, высунув язык, и выразительно глядел на сквайра, умоляя продолжить забаву. И хозяин, и пес просто-таки умирали со смеху; Марк, со всей очевидностью, наслаждался веселой возней едва ли не больше Забавника. Оливер все это видел – и брал про себя на заметку; в этой азартной детской игре он отчасти узнавал мистера Марка Тренча, каким тот был в лучшие времена, в пору студенчества. Минувшие годы легли на плечи Марка тяжким бременем, в этом сомневаться не приходилось; хотя что стало следствием внешних обстоятельств, а что шло изнутри, Оливер понятия не имел.

– Послушай-ка, Нолл, будь другом, скатай вон тот брезент и сложи его внизу, а я пока закреплю руль, – распорядился сквайр. – Нынче утром над озером ветерок поднялся. Первое время он нам будет очень кстати.

– А куда мы собрались? – с вполне объяснимым любопытством осведомился Оливер, исполняя поручение.

– На Одинокое озеро.

– Это-то как раз очевидно. Но при чем тут старина Косолап? Неужто ваш медведь взял за привычку принимать ванны в темных водах?

– Да с тобой нынче утром никакого сладу нет, Нолл! – лениво рассмеялся Марк. – Изволь-ка вспомнить: я просил тебя мне довериться. Честное слово, я отлично знаю, что делаю.

– Плохо нам обоим придется, если не так. Ну ладно, признаю, в последнее время я и впрямь засиделся в четырех стенах за пропыленным Силлой и все такое, невзирая на наши с тобою несколько верховых прогулок по Клюквенным угодьям. Поплавать по озеру мне будет куда как полезно; хотя, если честно, я бы предпочел гоночную восьмерку, набитую студентами, и чтобы все налегали на весла, а рулевой отсчитывал гребки – раз-два, раз-два! Снова ощутить в руках полированное дерево каштана! Сколько сразу нахлынуло воспоминаний: гребные гонки по реке Солт, состязания в конце пасхального триместра!..

– Ну, за парные весла мы еще возьмемся – если на середине пути заштилеем. А такое вполне возможно: здешние горные ветра весьма переменчивы. Того и гляди улягутся, словно их и не было. Вот почему нужно ловить шанс. Давай, Нолл, подними-ка гафельный грот, ты у нас парень крепкий, а я поставлю кливер.

Друзья рьяно готовили шлюп к отплытию, а любопытный Забавник тыкался мордой туда-сюда, словно инспектируя качество работы (посредством холодного носа) и проверяя, не требуется ли какая-нибудь материальная помощь (посредством мокрого языка). Оливер, однако, интерпретировал происходящее несколько иначе: как требование снова поиграть в салочки и как проверку на предмет доступности определенных видов съестного. В плетеной корзинке джентльменов покоились кувшины с горячим чаем и кофе, сандвичи, кусок сыра, пирог с гусятиной и еще всяческая снедь для подкрепления сил в путешествии; об этом Оливер знал доподлинно, поскольку сам помогал мистеру Смидерзу и кухарке собирать яства в дорогу. Представьте же его изумление при виде предмета, что словно сам собою возник в руке у сквайра, – предметом сим оказалась холодная отбивная, волшебным образом извлеченная из потаенного уголка корзинки. Встрепенувшись, Забавник поймал сокровище зубами, умчавшись на переднюю палубу, уселся, сжимая кус в лапах, и на какое-то время удовольствовался тем, что наблюдал за подготовительной работой со стороны, вместо того чтобы контролировать процесс лично.

Вскорости после обнаружения отбивной – Марк и его новообретенный старший помощник уже собирались поднять паруса – с палубы донеслось негромкое угрожающее ворчание. Обернувшись как по команде, Марк и Оливер увидели две фигуры, пробирающиеся вдоль кромки воды. Джентльмен и леди, оба в летах и оба – одеты в черное, выглядели весьма уныло; белый воротничок джентльмена выдавал в нем священника. Оба обшаривали глазами озерный берег, и каменистые склоны, и заросли кустарников, а не то скользили взглядом по черной воде и галечному пляжу, словно ища чего-то. Ни словом не перекинувшись друг с другом, они молча брели вперед, пока не остановились в нескольких шагах от причала.

– Утро доброе! – воскликнул Оливер, в знак приветствия прикасаясь пальцем к широким полям фетровой шляпы. А затем обернулся к другу, всем своим видом говоря: поясни, кто такие, или хотя бы представь нас! Однако сквайр лишь взирал на чужаков с неодолимым любопытством, из чего Оливер заключил, что люди эти Марку незнакомы.

Поскольку никакого ответа на приветствие не последовало, Оливер, решив, что его, должно быть, не услышали – возможно, престарелая чета туговата на ухо, – проворно спрыгнул со шлюпа и сошел на берег – поздороваться с вновь пришедшими с расстояния более близкого и спросить, не нужна ли им помощь.

Завидев Оливера, старики обернулись к нему; в увядших, измученных, одряхлевших лицах читались тревога и озабоченность.

– Вы нашу Эдит не видели? Нашу девочку? – дребезжащим голосом осведомился священник.

Оливер озадаченно нахмурился; мистер Тренч подозрительно наблюдал с кормы.

Забавник снова зарычал – и захлебнулся лаем.

– Вашу девочку? – переспросил Оливер. – Вы про кого спрашиваете?

Ответа не последовало; старики лишь смотрели неотрывно на собеседника, и в их нездешнем, скорбном взгляде читалось не меньшее недоумение, чем в лице самого Оливера.

«Девочку»? Этим людям было слишком много лет, чтобы речь шла о малолетней дочери. Оливер вновь оглянулся на Марка, словно спрашивая совета, потом взор его скользнул по Забавнику, и молодого человека осенило.

– Вашу девочку? – повторил он, вновь оборачиваясь к старикам. – Это вы про собаку, да? Вы собаку потеряли?

И снова старики не ответили, но перевели взгляд на шлюп, и священник тем же самым дребезжащим голосом осведомился, не видел ли он (на сей раз Марк) их Эдит, не видел ли их девочку? Сквайр покачал головой, и почтенная пара, разом утратив всякий интерес к шлюпу, вновь неспешно и целеустремленно побрела вдоль озера.

– Это ведь явно не викарий – не этот ваш мистер Скаттергуд? – осведомился Оливер, возвращаясь к другу.

– Нет, конечно.

– Тогда кто они? Может, постояльцы из «Герба»?

– Вероятно.

– Наверное, собаку потеряли. Сбежала куда-нибудь.

– Чертовски странно, – пробормотал про себя сквайр, не сводя глаз с того места, где престарелая чета уже почти растворилась в сумерках. И, будто откликаясь на чувства хозяина, Забавник снова зарычал.

Джентльмены рьяно взялись за работу и в должный срок отдали швартовы, оттолкнулись от причала и приступили к постановке парусов. Марк бросился на переднюю палубу и взялся за кливер, а Забавник удрал к кормовым шкотам вместе с Оливером, которому поручили румпель. Кливер поймал ветер, и шлюп развернулся носом в открытое озеро; паруса наполнились, шлюп вдохнул полной грудью и ожил. Марк выпустил кливер и выбрал снасти. Паруса заплескались, затрепетали, наполнились снова, заглотав еще воздуха, и повлекли шлюп вперед по широкой и темной водной глади.

Капитану и старшему помощнику понадобилось некоторое время на то, чтобы войти в нужный ритм, вывести корабль на прямой курс и выровнять крен. Озеро было спокойным, лишь местами на поверхности играла рябь и плескали небольшие волны. По правому борту они различали очертания проплывающего мимо Шильстон-Апкота, лавок и домиков вдоль Нижней улицы и шпиля церкви Святой Люсии. Выше по склону холма сквозь одетый туманом лес проглядывали «Герб» и коттеджи верхнего Шильстон-Апкота.

Шлюп взял курс на юго-запад, мимо городишки и через бухту, а затем, накренившись на левый борт, обогнул величественный изгиб мыса, на вершине которого раскинулся Скайлингденский лес и стояла усадьба. Плеск и шум воды, корабль, гонимый ветром и взрывающий носом тучи брызг, – все радовало, все бодрило Оливера: он стоял за румпелем, а Забавник лежал у его ног. Воздух был прохладен и свеж, волны перекатывались и играли у борта, воскрешая в душе новые надежды.

Глядя вниз на воду, Оливер не мог не отметить, что вода эта кажется черной как смоль и густой как сироп, и поделился своей мыслью с капитаном.

– Это потому, что здесь нет дна, – ответствовал Марк.

– Что?!

– Во всяком случае, достать до него еще никому не удавалось. Предпринимали попытки исследовать самые глубокие места, однако всякий раз длины линя оказывалось недостаточно. До чего приятно узнать, что под самыми нашими ногами неисчислимые сажени холодной темной воды – бескрайняя, чернильно-черная бездна, темная, как Эреб[6]! Только она и отделяет нас от тварей, возможно, затаившихся в зловещих глубинах. Ха!

– В этом смысле озеро очень похоже на море, – отозвался Оливер. – Но ручаюсь, в нем не водится ничего более зловещего, чем та восхитительная озерная форель, которой мы отдали должное вчера за ужином.

– Хой утверждает, будто Одинокое озеро оттого такое глубокое, что находится в жерле древнего вулкана, и что окрестные горы Талбот – остатки самого вулканического конуса. И на этот счет он вроде бы очень даже в себе уверен.

– Хой? Кто такой Хой?

– Один чудаковатый малый; ты с ним еще познакомишься. Дом его зовется «Пики», и беспорядок там вполне под стать характеру хозяина. Живет Хой у самого тракта, в Мрачном лесу, в нескольких милях к западу от деревни. Полностью его величают «капитан Хой», хотя где уж он там в своей жизни капитанил, никому не ведомо. Готов поспорить на пятьдесят гиней, что не в торговом флоте: воды он до дрожи боится. Хотя наездник он превосходный, и притом – наш местный хозяин гончих*. [7] Стало быть, договорились; мы заглянем к нему в гости еще до конца недели. У него всегда в запасе полным-полно забавных баек.

– Может статься, капитан Хой сумеет рассказать нам больше о твоих новых соседях, обосновавшихся на мысу.

– Не удивлюсь. Впрочем, самому мне дела нет до Скайлингдена… Ха! Нолл, глянь-ка вон туда!

Шлюп развернулся носом к южной оконечности мыса – той, что со стороны Шильстон-Апкота не видна. Туман над нею почти развеялся, но поначалу Оливеру не удалось разглядеть на густо поросших лесом склонах ровным счетом ничего примечательного. Постепенно, по мере того как глаза привыкали к волнистым, изломанным очертаниям деревьев, он приметил, что тут и там среди стволов чернеют самых разных размеров проломы и расселины.

– Пещеры? Сквайр кивнул.

– С этой стороны мыс насквозь ими изрыт. Кто, по-вашему, сэр, среди них рыщет?

Ясные глаза Оливера расширились: наконец-то он понял, что за цель преследует их сегодняшнее плавание!

– Тупорылые медведи?

– В самую точку! А теперь глянь-ка туда!

Из пещеры выбралась грузная, неповоротливая туша. Это и впрямь был медведь, и, разумеется, тупорылой разновидности, как явствовало по длинным мускулистым лапам, дугообразной спине и свирепой плоской морде. Его шерсть, некогда темно-бурая, теперь почти вся поседела. Зверь доковылял до широкого уступа перед входом в пещеру, плюхнулся на зад, потянулся, зевнул и принялся сосать лапу.

– Это тот же самый мишка, что бродил себе по городу давеча вечером?

– Да, старина Косолап, – кивнул Марк. – Он вот уже много лет живет то в пещерах, то в чаще. Подобно большинству своих собратьев, держится обособленно, этаким отшельником. Большой знаток рыбы, ягод, желудей и медоносных пчел: где корешков нароет, где плодов поест, где заплутавшую свинью или горную овцу подцепит; словом, весьма самодостаточный джентльмен – ценит одиночество, докучать себе не позволяет. Хотя надо признать и то, что для тупорылого медведя Косолап – не самый агрессивный экземпляр. Сдается мне, человеку он отродясь вреда не причинил, хотя те, кого угораздило с ним столкнуться, чего только не рассказывают. Пока Скайлингден пустовал, он на свободе разгуливал по тамошним землям и хозяйственным пристройкам; но теперь, когда при усадьбе, похоже, появился хозяин, бедняге несладко приходится. Возможно, потому он и забрел на Нижнюю улицу: чтобы хоть там не видеть и не слышать мистера Вида Уинтермарча и его домочадцев.

– На таком расстоянии зверь кажется обманчиво ручным, хотя держу пари: ежели разозлить его, рассвирепеет он не на шутку. Не хотелось бы мне ни при каких обстоятельствах столкнуться с таким чудищем – не больше, чем повстречать в Клюквенных угодьях саблезубого кота.

– В расцвете медвежьих сил и молодости Косолап был могуч и грозен, это так, но теперь изрядно повыдохся, и прежней живости в нем не осталось. В известном смысле я ему сочувствую: он символизирует собою закат целой эпохи. Как гласит пословица: «Хоть и тупорылый, а свой». И скорее всего, обосновавшись в здешних местах, он отпугивает от деревни чудищ похуже.

– И много таких мишек шастает вокруг города?

– Несколько штук наберется; хотя в общем и целом тупорылые медведи предпочитают жить в горах повыше. Они, конечно, и вниз спускаются, ежели приспичит, – рыбку половить в ручьях вокруг Одинокого озера; но в горных лесах для них дичи вполне довольно. Большинство медведей всеядны, однако похоже на то, что тупорылым мишкам требуется более обильный мясной рацион, нежели их собратьям; по крайней мере так считает Хой.

– А этот ваш капитан Хой – он что, естествознание изучал? Не иначе, как разделяет пристрастия нашего старого наставника, профессора Хамфриза из Антробуса?

– Изучает он мир или, скорее, то, что от него осталось, – отозвался Марк, вытягивая грота-шкот. – И, как я понимаю, никаких университетов не оканчивал.

– А какие еще дикие звери водятся в здешней долине? – полюбопытствовал Оливер, окидывая восхищенным взглядом обширные нагорья, спускающиеся к берегу озера.

– Стеречься надо главным образом медведей и котов. В это время года саблезубые коты деревню обычно обходят стороной; вот в холодные месяцы – дело другое. Впрочем, лишняя осторожность никогда не помешает. Ты ведь наверняка заметил, что в большинстве домов окна забраны решетками и закрываются ставнями; уверяю тебя, это отнюдь не из-за двуногих бандитов! А еще у нас есть мегатерии – наземные ленивцы; эти безмозглые создания водятся в лощинах. Есть волки: тебе, наверное, уже довелось слышать их жуткие завывания в глухой ночи. А порою, проснувшись утром, обнаруживаешь, что на росистом лугу пасется приблудившееся семейство мастодонтов. Тут, в горах, выезды мастодонтов еще в ходу, прямо как встарь; один прошел как раз перед твоим приездом. Внушительное, надо сказать, зрелище: шествующий по каретному тракту груженный доверху караван громотопов!

– А как насчет птиц? – полюбопытствовал Оливер. – Мне ночью такое приснилось! Я вообще спал плохо, урывками, сам не знаю почему, а в промежутках воображение так и разыгрывалось. Уже давно перевалило за полночь, когда мне вдруг почудилось, будто кто-то заглядывает в мое створное окно. Я сперва не понял, что это сон; я вроде бы поднялся, гляжу – на подоконнике снаружи угнездилась огромная птица. Что за птица – в темноте было не разглядеть; я видел только два круглых горящих глаза вроде совиных. А в следующий миг мне померещилось, будто это существо со мною словно соприкоснулось: нет, не в физическом смысле, ведь окно-то было закрыто. Мне почудилось, будто разум птицы каким-то образом проникает в мое сознание. И тут я проснулся – хватая ртом воздух, весь в поту. Никогда еще сон не производил на меня такого впечатления.

– Возможно, это не вполне сон, – предположил Марк. – Возможно, на твоем окне и впрямь сидел тераторн.

– А они тут водятся? – неуютно поежился Оливер.

– А как же!

В городах вроде Вороньего Края суеверные жители видели в тераторнах вестников беды: появление этой птицы – крайне дурной знак, хуже просто не придумаешь. И репутация за этими злобными хищниками закрепилась весьма скверная. Кое-кто утверждал, будто своими глазами видел, как три-четыре тераторна, сбившись в стаю, валили наземь взрослого саблезубого кота. По счастью, на побережье тераторна в небе увидишь нечасто; они терпеть не могут туманов и предпочитают прозрачный воздух горных лугов.

– По мне, так твари не из самых приятных, – признался Оливер. – Честно скажу: я лично предпочитаю дроздов и малиновок.

– Готов поспорить еще на пятьдесят гиней, что тераторны их тоже предпочитают, – криво улыбнулся Марк.

В памяти Оливера на мгновение всплыл образ тераторна: эту птицу молодой человек некогда видел в «Странных странностях»: огромное черное туловище вроде как у грифа, кармазинно-красная голова и шея, широкие крылья, зловещий острый клюв и когти, бездушный взгляд холодных глаз…

– Не красавец, нет, – пробормотал он себе под нос.

– Это ты про меня? – осведомился Марк, на мгновение отвлекшись от капитанских обязанностей.

– Как можно!

– А почему бы, собственно, и нет? Мой дражайший, без вести сгинувший папочка, помимо всего прочего, завещал мне еще и потрясающую внешность!

– По-моему, ты малость преувеличиваешь.

– Дорогой мой Нолл, я всего лишь режу правду-матку. Ты ведь признаешь, что я – отнюдь не первый красавец мира… и не первый красавец Талботшира… и, Господом клянусь, далеко не первый красавец Шильстон-Апкота!

С этими словами сквайр отвернулся и рьяно принялся укладывать снасти. Оливер, сочтя за лучшее от дальнейшей дискуссии до поры воздержаться, не говоря ни слова, вновь взялся за румпель.

К тому времени тупорылый медведь уже ушел с уступа. Скайлингденской усадьбы видно не было: она находилась по другую сторону мыса; зато на вершине взгляд различал в беспорядке разбросанные тут и там серые каменные плиты. Прежде Оливер этого всего не видел и теперь поневоле задумался, что бы это значило. Однако же пришлось ему до поры загнать любопытство в бутылку и закупорить его пробкой.

Между тем не на шутку разыгрался аппетит, так что молодой человек то и дело бросал алчные взгляды на плетеную корзинку.

– Странный он, право, этот священник, – как бы невзначай обронил Марк, глядя, как паруса наполняются свежим ветром.

– О да. Унылая чета; нельзя же так хандрить, ежели уж ты на отдыхе. Как тебе кажется, это ведь какие-нибудь приезжие?

Марк прокручивал в уме эту и другие версии, когда наконец заметил, как Оливер искоса поглядывает на корзинку. Капитан смягчился; так что путешественники причалили к берегу, встали на якорь и вытащили снедь на свет Божий.

– Повезло нам, что это не наш почтенный викарий. А то на меня он реагирует несколько болезненно. – Марк отхлебнул кофе, однако, прежде чем приступить к сандвичу, извлек из него половину содержимого и бросил лохматому песику.

– Это еще почему?

– Да он считает, я ему мало внимания уделяю. Ну, то есть не его преподобию лично, сам понимаешь, а приходу. Я ведь не только хозяин Далройда, но и держатель бенефиция Шильстон-Апкота, и член приходского самоуправления, и благотворитель, пополняющий приходскую казну, точно так же, как испокон веков поступали мои благородные и славные предки. Да, Нолл, мы здесь и впрямь холим и лелеем своих духовных пастырей. А чего ради? Да ради одной-единственной исключительной привилегии: чтобы каждое воскресное утро тебя призывали к ответу и сурово отчитывали за неподобающий образ мыслей, а потом наставляли, как смиренно молить о прощении самозваного «любящего» Бога. Так вот, скажу я тебе, что по большей части все это – сущая ахинея! Черт побери все эти моления да доктрины! Если доверчивые олухи в здешнем приходе принимают этот вздор за чистую монету, так милости просим – вот только пусть тогда сами радеют о своем священнике и его нуждах, а людей здравомыслящих от этого всего избавят!

– Похоже, во взглядах своих ты весьма тверд.

– И взгляды эти вполне рациональны; голос здравого смысла – вот что они такое; любой разумный человек это поймет. Дивлюсь я, что ты со мной не согласен.

Оливер нахмурился. Еще со времен Солтхеда он подозревал о диссидентских настроениях своего друга, но то, что он услышал, не лезло ни в какие ворота!

– Полагаю, не кто иной, как ты, в качестве держателя бенефиция рекомендовал мистера Скаттергуда на должность. Стало быть, твое доброе о нем мнение несколько переменилось.

– Равно как и его – обо мне. Вечно он лезет ко мне в карман за деньгами! Почему бы этому ханже Тому Доггеру не вмешаться? – протянул Марк лениво и вызывающе. – Вечно он сует свой нос в дела приходского управления! Вот он-то вполне себе богат, держу пари, хотя на каждом шагу жалуется на нищету. Покажите мне поверенного, который сетует на бедность, и я покажу вам бессовестного лгуна– ipso facto. [8]

– А расскажи-ка мне подробнее про вашего мистера Доггера, – попросил Оливер.


Глава 5

ЗЕЛЕНЫЙ ЧАЙ

<p>Глава 5</p> <p>ЗЕЛЕНЫЙ ЧАЙ</p>

Мистер Томас Доггер как деревенский поверенный преклонял ухо к любому деревенскому слуху. А может быть, всей деревне уши драл и всякого отправлял, как говорится, за ушко да на солнышко – это вопрос спорный. Довольно и того, что как поверенный и единственный светоч юриспруденции на много одетых тьмою миль вокруг он избрал своей профессией право, а в Шильстон-Апкоте право в себе воплощал. В любом обществе, будь то город или деревня, жители, случается, ссорятся и вздорят из-за сделок или недвижимости, завещаний и дополнений к таковым. В Шильстон-Апкоте все дела подобного рода неизменно стекались к мистеру Доггеру, в небольшую контору, устроенную прямо в Проспект-Коттедже, в его просторном доме; из окон со средниками, в полном согласии с названием, открывались чудеснейшие проспекты полюбоваться озером и лесом.

С профессиональной точки зрения мистер Томас Доггер являл собою затычку, что называется, в каждой бочке – причем уже давно, сменив своего предшественника и бывшего партнера, мистера Паркера Принга, по смерти этого достойного джентльмена. Мистер Доггер, уроженец Шильстон-Апкота, еще в бытность свою клерком в штате мистера Принга подавал немалые надежды; после же изрядно отличился в Клайвз-инн, самом прославленном из судебных иннов[9] Фишмута. Пройдя курс обучения, он получил право адвокатской практики и, будучи внесен в почетные списки стряпчих консульского суда и атторнеев общего права, вновь воссоединился со своим благодетелем мистером Прингом в качестве младшего компаньона и в конце концов унаследовал его практику.

По природе человек почтенный и скромный, мистер Доггер был не из тех, кто повсюду трубит о своих достоинствах или исключительной образованности; тем не менее так или иначе всякий раз, когда об этом заходила речь (а отчего-то заходила она довольно часто), мистер Доггер делал все, чтобы успокоить и ободрить своих слушателей, уверяя их со снисходительной улыбкой, что заслуга-то, собственно говоря, невеликая – пробиться в блестящие ряды знаменитого Клайвз-инн в Фишмуте; нет-нет, сущие пустяки, даже удивляться нечему; если уж никчемному провинциалишке Тому Доггеру такое удалось, так, значит, тут любой бы справился. Только не считайте, что Том Доггер (он очень любил говорить о себе в третьем лице) в чем-то выше прочих, или умнее прочих, или лучше; он точно тот же никчемный провинциалишка, каким и был всегда, совершенно тот же, безо всякого городского лоску, так что давайте больше не будем об этом – нет-нет, по крайней мере выждем минутку-другую.

Мистер Томас Доггер, как я уже упомянул, устроил юридическую контору прямо в своем коттедже с чудесным видом на озеро и лес («Очаровательный домик, – говаривал он, – любой джентльмен в таком будет рад шляпу повесить»). Под тем же кровом жила его уютная молчунья-жена, которую все называли просто-напросто «миссис Доггер»: маленькая, толстенькая, совершенно невыразительная в том, что касается и лица, и одежды, и, по признанию ее же собственного супруга, абсолютно бесхарактерная. Носила она простенькие полотняные платья, старомодные чепчики и серые хлопчатобумажные шали – все жуть какое безвкусное. С мужними пожеланиями она смирялась без единого слова жалобы, преклоняясь перед его общепризнанной компетентностью в вопросах домашних, финансовых и философских. Никто из соседей толком ее не знал, ибо, если не считать воскресной службы, она редко показывалась за пределами ограды Проспект-Коттеджа, учитывая ее многочисленные обязанности. Пока мистер Доггер занимался юриспруденцией в конторе в одной части дома, в другой части дома миссис Доггер занималась хозяйством. Однако в то время как мистер Доггер был волен покидать контору в любое время дня и ночи (что зачастую и проделывал), у миссис Доггер возможностей отлучиться из дому почти не было.

А еще состоял при мистере Доггере слуга, что-то вроде управляющего, который помогал хозяину и его жене вести дом: долговязый, худой, рассудительный парень по имени Ларком. Волосы его, желтые и жесткие, посередине поделенные на пробор, свисали по обе стороны, точно лохмы швабры. Прибавьте к этому высокий иссохший лоб, торжественно-серьезный взгляд, нос, пожалуй, чуть крупнее, чем хотелось бы, и узкие сжатые губы. Манеры парня отличались той же сдержанной сжатостью и торжественной серьезностью, как и внешность. Свои обязанности в Проспект-Коттедже он исполнял ревностно и на совесть, хотя преданность его мистеру Доггеру не была такой пылкой, как следовало бы ожидать, в силу некоторого несоответствия темпераментов хозяина и слуги. В результате Ларком изыскивал средства и способы оказаться по возможности в распоряжении миссис Доггер, с которой жил не только под одним кровом, но и под единовластным владычеством господина и хозяина сего крова.

В силу постоянного общения помянутый Ларком отчасти перенял у своего нанимателя – неосознанно, конечно! – манеру держаться и прямоту. Скажем, видя, сколь высоким уважением пользуется поверенный в глазах большинства соседей, Ларком, естественно, полагал, что в качестве челядинца персоны столь влиятельной имеет право на такое же уважение со стороны слуг помянутых соседей. Подобная фантазия, разумеется, существовала лишь в собственном его мозгу, ибо в Шильстон-Апкоте Ларком пользовался репутацией в лучшем случае незавидной, и вокруг очага и дубовой стойки косточки ему перемывали со вкусом. По всем отзывам, был он педант и гордец, самодовольный брюзга, зануда и нытик, способный отравить радость всем и каждому, да в придачу еще и зазнайка надутый. Ум у него был короток – не длиннее куцых бриджей, характер вспыльчивый, а собственной внешностью он изрядно гордился, особенно треуголкой с воткнутым в нее пером (он считал, что это – последний писк моды), и формой длинных костлявых ног (столь выгодно оттеняемых яркими хлопчатобумажными чулками), и прочими чудачествами, причем все они несказанно забавляли поселян.

Сам мистер Томас Доггер в Шильстон-Апкоте появлялся нередко. Зачастую, чтобы проветриться и выбросить из головы всяческий юридический мусор вроде исковых заявлений, проектов обвинительного акта, активов и имущественных прав, он отправлялся прогуляться по городу и, радея о сладкозвучии законнического голоса, заглядывал промочить горло в «Деревенский герб» и другие места, где не вовсе не известны сидр, бренди и пиво с хвойным экстрактом. В собрании местных жителей, многие из которых когда-то числились среди его клиентов и, следовательно, приносили немалый доход, мистер Доггер слыл ревностным поборником равноправия. Он был воплощенная справедливость и зачастую убеждал своих сотрапезников в том, что правы-то они, а никчемный провинциалишка Том Доггер наверняка ошибается, при этом давая понять всем и каждому, что справедливо как раз обратное. Он ревностно защищал церковь, почитая себя наперсником молодого викария и его не менее молодой супруги, и о нескольких пустячных дарах в пользу прихода упоминал разве что вскользь, да и то редко (хотя, конечно же, позаботился о том, чтобы весь приход о них знал). Всякий раз, встречая на Нижней улице дитя, мистер Доггер останавливался и отпускал комплимент-другой родителям, хваля многообещающие задатки, уже различимые в юном птенчике, и в то же время умудряясь заронить в сознание отца и матери некоторые опасения насчет того, должно ли, и следует ли, и подобает ли развивать в отпрыске то или иное качество. Ибо в конце-то концов мистер Доггер был профессионалом, воплощением респектабельности, продуктом прославленного Клайвз-инн и, следовательно, знал, о чем говорит; и ежели бы его, никчемного провинциалишку Тома Доггера, и миссис Доггер Провидение благословило собственным чадом, мистер Доггер «бился об заклад», что его дитя сему многообещающему отпрыску в подметки не годилось бы. Затем он испускал глубокий вздох и задумчиво склонял голову, в то время как родители принимались бурно ему сочувствовать, ибо волею Господней союз мистера Доггера и миссис Доггер оставался бесплоден. После чего поверенный чинно уходил, оставляя маменьку с папенькой размышлять о недостатках дитяти, что еще несколько минут назад было воплощением совершенства.

Что до внешности и фигуры мистера Доггера, роста он был выше среднего, прям как палка и наделен недюжинною силой. В выправке его ощущалась перпендикулярность прямо-таки военная, хотя в армии он вовеки не служил. Такой осанкой, смиренно замечал он, судьба наградила его еще в юности, и с тех пор он всячески культивировал это свойство, обучаясь в Фишмуте; ведь Фишмут – центр политики и юриспруденции, а в обеих этих сферах прямая, несгибаемая, крепкая военная стать куда как уместна. Вот так мистер Доггер доверительно делился с собеседниками своими маленькими секретами, рассказывая, как непрестанно занимался самоусовершенствованием, просто-таки рук не покладая; и что слушателям его такое тоже под силу, захоти они только, – ведь смог же чего-то добиться никчемный провинциалишка Том Доггер!

Не менее примечательной составляющей мистера Доггера было его лицо, в общем и целом округлое, особенно в области лба, с солидным подбородком и длинным острым носом; ни усы, ни борода, ни бакенбарды не закрывали его от посторонних взглядов. Глаза его, вследствие долгой юридической шлифовки, были блестящими и глянцевыми и каким-то непостижимым образом подмечали отдельные подробности и явления, вроде бы даже их и не видя. Волосы, по-прежнему густые, почти полностью поседели и крупными волнами накатывали и рассыпались по берегам шеи и воротника.

Помимо слуги и управляющего в одном лице, мистер Доггер держал в услужении кухарку, особу по имени Симпкинс – ее мистер Доггер взял в дом по доброте душевной, доверив ей великую привилегию кормить всю его семью, в обмен на которую денег не платил, зато уж и не стал возбуждать против нее дело о мелкой краже на выездной сессии суда присяжных. На сие справедливое соглашение миссис Симпкинс сей же миг согласилась; хотя при ближайшем рассмотрении ситуации выяснилось, что миссис Доггер вменено в обязанность супругом и повелителем первой пробовать снедь, сготовленную миссис Симпкинс – от яичницы и пирогов с олениной до сливового пудинга и силлабаба[10], – прежде чем помянутая снедь будет употреблена мистером Доггером. Весьма разумная предосторожность, спешил объявить поверенный, учитывая возмутительное падение нравов по всему графству, – что за разительный контраст с золотыми днями его молодости! Отчасти в этом, конечно же, виновато заблудшее духовенство – священники предались лености и пренебрегают своим долгом ради презренной наживы; этим мнением мистер Доггер не стеснялся делиться с преподобным Скаттергудом, что, конечно же, входило в его прямые обязанности как благотворителя прихода и каковое мнение викарию полагалось восприять в том же духе, в каком оно высказывалось.

Невзирая на присутствие на кухне Проспект-Коттеджа миссис Симпкинс, одну из составляющих меню поверенного готовила миссис Доггер собственноручно, дважды в день и с незапамятных времен. А именно заваривала некую разновидность зеленого чая, весьма мистером Доггером любимую, и состав сей смеси ведом был только миссис Доггер и никому другому. Предполагалось, что сей зеленый чай хорош для глаз (помогает углядеть легкую добычу), для кровообращения (упрощает поимку оной) и умственной деятельности (позволяет не запутаться в ведении счетов); а для поверенных во всем мире все это – общепризнанные преимущества.

Была в Шильстон-Апкоте пара-тройка умников, подозревавших, что заурядный провинциалишка Том Доггер вовсе не таков, каким кажется на первый взгляд; что на самом деле он – пронырливый пройдоха, мастер многочисленных уловок, и общается он с соседями только того ради, чтобы разжиться нужными ему сведениями, или подцепить клиента-другого, или пустить простакам пыль в глаза. Все это, конечно же, говорилось мистеру Доггеру не в лицо, но скорее фалдам его сюртука; и даже тогда – сдержанным шепотом, поскольку в отношении сего поверенного всегда подозревали, что глаза и уши у него не только в голове, но и на фалдах.

Словом, вот вам мистер Томас Доггер, респектабельный джентльмен, скромный практикующий юрист, примерный супруг, великодушный работодатель и верный приверженец церкви и ее доктрин.

Однажды ночью, вскорости после приезда в Скайлингден новых жильцов, мистеру Доггеру, точно так же, как мистеру Оливеру Лэнгли в предыдущей главе, привиделся странный сон. Поверенный лежал себе в постели, уже задремывая, как вдруг услышал что-то похожее на легкий шорох. Приподняв голову – тяжелый объект, что и говорить, учитывая, сколько познаний в ней содержалось, – он посмотрел в нужном направлении и увидел, что у открытого створного окна в лунном свете темнеет силуэт. Что это за существо, поверенному удалось рассмотреть далеко не сразу. Что-то вроде маленького человечка; взгромоздившись на каменный подоконник, чужак прижимался лицом к железным прутьям решетки.

Взломщик? В Проспект-Коттедже? Но каким образом он рассчитывает протиснуться внутрь сквозь решетку?

Не на шутку встревожившись, мистер Доггер уселся на постели и поискал тапочки. В этот самый миг темное существо словно бы прыснуло – и заговорило с хозяином. И что же за поток зловещих мыслей затопил сонное сознание мистера Доггера! Эти мысли не давали о себе знать вот уже многие годы, но, подобно погребенным в земле детритам, мирно покоились на дне реки его памяти. Тем не менее, пробудившись ото сна, хотя он и помнил темную фигуру в окне, поверенный так и не смог воскресить в уме все то, что ему говорилось и от чего в душе его царит такое смятение; однако холодная дрожь, точно предчувствие рока, снова и снова сотрясала все его существо. Глянув на темную фигуру напоследок, поверенный вроде бы разглядел, что это не человек, а нечто вроде птицы, сродни крупной сове; запомнились ему только два горящих в темноте зеленых глаза.

Проснулся мистер Доггер, дрожа всем телом; но быстро пришел в себя, вспомнив о скромном достоинстве своего призвания. И, вновь ощутив бремя законоведческих обязанностей, решил, что весьма непрофессионально это – разволноваться из-за такой никчемной, неуместной, бесплотной субстанции, как сон.

Тем же утром, усаживаясь завтракать, мистер Доггер узрел перед собою на столе две чашки с зеленым чаем, поставленные рядышком, – одна для него самого, вторая – для миссис Доггер; в точности так же, как в любой другой день. Однако на сей раз данный конкретный прибор и в данный конкретный момент вдруг напомнил ему не столько чашки, сколько пару горящих в ночи зеленых глаз.

И мистер Доггер, вскочив с места, бросился вон из комнаты и скрылся в юридической конторе, оставив завтрак нетронутым.


Глава 6

ВСТРЕЧА В ЧАЩЕ

<p>Глава 6</p> <p>ВСТРЕЧА В ЧАЩЕ</p>

– Ларком, – промолвил мистер Доггер, поднимаясь с кресла несколькими часами позже.

– Сэр, – кивнул слуга и управляющий, являясь в юридическую контору из коридора на зов своего хозяина.

– Я отправляюсь в Скайлингден. Давно, давно пора навестить новых жильцов усадьбы. Ну, то есть этого мистера Бида Уинтермарча, et uxor, et filia.[11] По чести говоря, я слегка удивлен, что сей джентльмен до сих пор не обратился ко мне за профессиональной консультацией и не попросил о какой-либо услуге. Наверняка Том Доггер мог бы оказать ему посильную помощь в проблемах юридического свойства. Не исключено, конечно, что у него есть собственный поверенный – где-нибудь в городе. О, я совершенно уверен, что приехал он из города; из Вороньего Края, надо думать. Иначе и быть не может. Ну так мало тут будет проку от городских советчиков! А кто-нибудь ему всенепременно понадобится – профессионал из местных, способный порадеть о его талботширских интересах. Интересами клиента, Ларком, пренебрегать ни в коем случае нельзя. А как может адвокат из Вороньего Края заботиться об интересах клиента здесь, в графстве, за много миль от города? Впрочем, саму семью скорее всего винить не в чем – мистера Вида Уинтермарча, et uxor, et filia ; где уж человеку несведущему разбираться в материях столь тонких? Надо мне изучить ситуацию и самому оценить, что они за люди такие. А то я столько всего наслушался, Ларком… словом, много чего наслушался.

– Сэр, – повторил Ларком, кивая желтоволосой головой.

– А в мое отсутствие, прошу тебя, воспользуйся возможностью поразмыслить о своих недостатках, стряхни с себя вялость и апатию – в последнее время они дают о себе знать все отчетливее, – скажи себе: «Рачение и пунктуальность!» Поэнергичнее, друг мой, поэнергичнее! Том Доггер далек от того, чтобы придираться к ближнему своему, менее всего – к подчиненному, но, право же, лишняя толика усердия тебе не помешала бы, тем паче в пределах и границах обязанностей, имеющих отношение к миссис Доггер. Вот, например, серебряный чайный сервиз в состоянии просто вопиющем. Изволь принять меры. Надо привести в порядок фаянс, медную фурнитуру начистить. В гостиной, между прочим, наблюдается деревянная обшивка. А также часы с боем, что упорно отбивают час через интервалы по собственному своему разумению. Опять же, колокольчик у меня над кроватью. Мой серебряный чернильный прибор (вот он) и замок в двери у тебя за спиною; ключ в скважине с трудом проворачивается. А на черной лестнице ступенька сломана; скрипит целую вечность, того и гляди совсем провалится. И только не говори, что ничего не замечал; уж если Том Доггер углядел непорядок, так, значит, любой на его месте углядел бы.

– Сэр, – ответствовал Ларком, внешне – сдержанный и торжественно-серьезный, как всегда, но про себя глубоко задетый несправедливыми поклепами. Слова упрека ранили его слух и уязвили в самое сердце. Увы, не в первый раз оговорили его и опорочили! Стоило всякий день исполнять свои обязанности ревностно и на совесть!

– Все вышеперечисленное требует внимания самого пристального – причем требует давно, не умолчу о том. Кроме того, найдется еще с сотню прочих недочетов, коими необходимо заняться, я уверен, миссис Доггер не преминет на них указать. Позаботьтесь, однако ж, и о том, чтобы в процессе не транжирить средств на услуги ремесленников без крайней на то необходимости. Помните, Ларком: все мы здесь чтим бережливость и умеренность. Сельская юридическая практика кормит плохо, а Проспект-Коттедж не из золота сделан и даже не из пряничного теста. Мотовство и расточительность – это не для нас. Лишь законченный эгоист сжигает дом, чтобы выкурить мышей.

И, будь так добр, попытайся вести себя с большим достоинством. Ты занимаешь положение не из низких, и платью твоему должно отражать его словно в зеркале. Ручаюсь, тебе доводилось слышать пословицу: «По одежке встречают». Мы решительно настаиваем, чтобы всегда и везде ты придерживался неких общепринятых принципов моды. Том Доггер никак не может допустить, чтобы его слуга разгуливал по деревне в шапочках с перьями и кричаще ярких чулках, точно деревенщина какая-нибудь. Видишь ли, Ларком, я много о чем наслышан, много о чем; да и своими глазами видел, как ты по окончании трудового дня, красуясь и так, и этак, дефилируешь по Нижней улице до самого ее конца. Должен сказать, на конторе и практике это сказывается не лучшим образом.

– Сэр. – Ларком сохраняет внешнее спокойствие, но внутри у него все кипит от новых выпадов в адрес его персоны.

– И будь так добр, пока делом занимаешься, попытайся заодно обогатить свой словарь. Для слуги поверенного запас слов у тебя довольно скуден. Возможно, скарбом мы тут и обделены, Ларком, но не образованностью, нет! Том Доггер далек от того, чтобы придираться к манерам ближнего своего, тем паче нижестоящего ближнего, однако в качестве приложения к этой конторе и этой практике ты являешься моим представителем в делах личных и профессиональных. Право, надо бы тебе выучиться изъясняться более членораздельно.

– Сей же миг, сэр, – ответствовал Ларком, продемонстрировав тем самым значительное расширение словаря.

Поверенный надел шляпу, облекся в нарядный орехового цвета сюртук и вышел в дверь, туда, где дожидались рессорная двуколка и лошадь, чтобы отвезти его к усадьбе. Худощавый слуга и управляющий проводил хозяина глазами. Когда же колеса двуколки стремительно завращались, унося седока прочь, не закрутились ли в голове у Ларкома колесики иного рода? Внешне ничто этого не выдавало, только торжественно-серьезный взгляд сделался острее и проницательнее, а губы поджались больше обычного (хотя если бы желтые пряди могли сами по себе скрутиться от негодования, полагаю, они бы это всенепременно проделали). Но вот слуга развернулся на каблуках и невозмутимо принялся за работу, как если бы ничего особенного не произошло. Однако же в глубине его души намертво отпечаталось недавнее унижение, претерпленное от мистера Томаса Доггера, и клейму этому не суждено было в ближайшее время изгладиться.

От Проспект-Коттеджа поверенный направил коня на дорогу к Скайлингдену, что представляла собой не более чем узкую стежку, ответвляющуюся на перекрестке чуть западнее деревни. Поднимаясь по петляющей тропе к Скайлингдену, мистер Доггер снова и снова прокручивал в уме вчерашний странный сон, немало его встревоживший. Все утро он тщился – увы, как ни стыдно признать, отвлекаясь от ревностного и энергичного исполнения адвокатских обязанностей, – все утро он тщился вспомнить слова, с которыми обращалась к нему кошмарная тварь на окне. Отчего же они так его встревожили, эти слова, взволновали настолько, что он разом проснулся в глухой ночи, а ведь за никчемным провинциалишкой Томом Доггером такого отродясь не водилось? Теперь полдень давно минул, а разгадка по-прежнему от него ускользала – хотя ощущалось в голосе, произнесшем роковые слова, нечто знакомое, нечто из прошлого, что ему, хоть убей, никак не удавалось объяснить. Пытаясь вспомнить свой сон, он совершенно извелся; и не зная, как еще восстановить провал в памяти, до поры выбросил проблему из головы и вместо того сосредоточился на цели сегодняшнего выезда.

В Скайлингдене опять поселились жильцы! Последние его обитатели покинули усадьбу много лет назад и возвратились в Эйлешир. Любопытного поверенного уязвляло то, что все его попытки расследовать дело потерпели крах, все усилия выявить нынешнего владельца Скайлингдена натолкнулись на стойкое противодействие муниципальных властей; ведь хранились же соответствующие документы в главном городе графства, и, как в любом другом уголке Талботшира и по всему миру, хранились в запечатанном виде – вплоть до того момента, как осуществлялась законная передача прав собственности! Даже внушительного юридического арсенала мистера Томаса Доггера недостало, чтобы взломать сию печать. Данная предосторожность подсказывалась соображениями конфиденциальности и обеспечивалась городским советом. Хотя, конечно же, кому принадлежит та или иная недвижимость, в большинстве случаев знали всяк и каждый, ибо в утаивании необходимости не было, однако считалось, что желающие сохранить свои интересы в тайне имеют на то полное право.

Что до Скайлингдена, здесь и впрямь было над чем поломать голову. Разумеется, усадьба принадлежала семейству Кэмплемэн; ее представители жили там довольно долго. Все изменилось лет двадцать или около того назад. Мистер Доггер знал почти доподлинно, что род этот вымер, – и даже вообразить не мог, что дело обстоит иначе. Так что вопрос, кому ныне принадлежит Скайлингден, волновал его и с личной, и с профессиональной точек зрения. Кому перешла данная недвижимость? К какому наследнику? Возможно, на усадьбу предъявили права кредиторы? Или это – выморочное имущество? Вывод напрашивался сам собою: некто, совершенно посторонний и к Кэмплемэнам отношения не имеющий, откупил поместье. Но ежели так, отчего новый собственник не вселился в особняк раньше? Может статься, в Верховный канцлерский суд подали иск? Может статься, мистер Вид Уинтермарч в самом деле является владельцем Скайлингдена, невзирая на все свидетельства обратного?

Мистер Доггер твердо вознамерился отыскать ключ к разгадке и, возможно, задать мистеру Уинтермарчу вопрос напрямую, если разговор потечет в нужном направлении. А уж соизволит ли мистер Уинтермарч ответить и если ответит, то не солжет ли, – это, разумеется, уже совсем другая проблема.

Узкая тропка взбиралась все выше и выше, по левую руку от дороги черная гладь озера отступала все дальше, а вокруг двуколки смыкались высокие сосны, ели и кедры Скайлингденского леса. Воздух чащи был удушливым и спертым. Склон сделался заметно круче; впереди замаячил резкий поворот. Мистер Доггер как раз преодолевал этот непростой участок дороги, когда вдруг неожиданно столкнулся нос к носу с еще одной запряженной конем двуколкой, что в отличие от него катилась вниз.

Едва поверенный разглядел, кто правит лошадью, лик его слегка омрачился, при том, что профессиональная личина, вроде как у слуги Ларкома, не изменилась ни на йоту. Он натянул поводья и прикоснулся пальцем к полям шляпы; джентльмен, спускающийся по склону, поступил точно так же.

– Да вы новых жильцов Скайлингдена навещали, – промолвил поверенный, не столько предполагая, сколько констатируя факт.

Второй джентльмен чопорно кивнул. Лицо его, гладкое и невыразительное, сродни бледному пергаменту, с кроткими голубыми глазами, дышало спокойной безмятежностью. Из-под шляпы выбивались жидкие пряди седых волос; все остальное скрывал темно-синий костюм.

– Я засвидетельствовал свое почтение мистеру Уинтермарчу и его семье, – промолвил мистер Холл (конечно же, это был он), – и сердечно их поприветствовал от лица всех обитателей города.

– И как вас приняли? – поинтересовался мистер Доггер, выпрямившись на сиденье и скрестив на груди руки.

– Во всех отношениях любезно. В целом они показались мне превосходным семейством, хотя и несколько замкнутым.

– Обустраиваются, никак?

– По всей видимости.

– Я слыхал, там еще жена и юная дочь наблюдаются: Уинтермарч, et uxor, et filia.

– Да. Жена и сама довольно юна для джентльмена в возрасте мистера Уинтермарча, а дочь – не старше девяти-десяти лет. Прелестное дитя и на мать похожа как две капли воды. Исключительно респектабельное семейство. А вы, я так понимаю, едете с той же миссией?

– Вы – сама проницательность, – улыбнулся поверенный, подпуская в улыбку самую что ни на есть малую толику иронии. – Но, конечно же, при вашей профессии иначе нельзя. Доктор должен быть зорким и бдительным союзником пациентов – по крайней мере так мне объясняли.

Эти два джентльмена относились друг к другу с вежливой, однако весьма ощутимой прохладцей в силу не вполне очевидной причины, причем с незапамятных времен, так что их сдержанное обхождение друг с другом уже вошло в привычку, и оба научились ее не замечать.

– Удачи вам в вашем начинании, – промолвил доктор Холл, готовясь развернуть двуколку и лошадь так, чтобы объехать экипаж поверенного. Ему предстояло навестить своих пациентов, и из графика он уже выбился.

– А что за человек этот Уинтермарч? – резко осведомился мистер Доггер. – Будьте добры, ваше профессиональное мнение, сэр. Не беспокойтесь, надолго я вас не задержу.

Доктор помолчал, осмысливая нежданный вопрос. Врожденная осмотрительность внушала придержать язык, в то время как здравый смысл не видел вреда в том, чтобы поведать те подробности, которые собеседник выяснит и сам, едва добравшись до усадьбы. Наконец здравый смысл возобладал.

– Зрелый, исполненный достоинства, интеллектуал; эффектный профиль, усы, бакенбарды. Безупречные манеры. Держится не слишком неприступно и не слишком фамильярно; и очень даже терпим к незнакомцу, заехавшему с визитом в разгар дня.

– Он ведь горожанин? Из Вороньего Края, надо думать?

– Да, сдается мне, он приехал из города.

– Как я и подозревал, – кивнул мистер Доггер.

– Но из Вороньего Края ли, или из Фогэмптона, или из Солтхеда, или из других мест – этого я вам не скажу, поскольку мне он о том не сообщил.

– Досадно, весьма досадно. Я, впрочем, склоняюсь к мысли о Вороньем Крае.

– Вот и я так думаю.

– Ничего больше вы из разговора с ним не выяснили?

– Нет. Да я и пробыл там совсем недолго. Мы беседовали главным образом о Скайлингдене и о стараниях мистера Уинтермарча отремонтировать полуразвалившийся дом.

Доктор вновь умолк; в глазах его светилась глубокая задумчивость. В памяти застряло что-то еще – тень, химера, словом, сущий пустяк. Что-то запало ему в сознание в ходе беседы в гостиной Скайлингдена – и властно напоминало о себе. Ничего важного, о нет, даже и говорить не о чем; иллюзия, доведенное до полного абсурда и бессмыслицы порождение фантазии. Воображение чересчур разыгралось, вот и все. И все же… все же…

Следует заводить о том речь или нет? В частности, следует ли заводить о том речь здесь и сейчас, в разговоре с мистером Доггером?.. На краткий миг безмятежное спокойствие доктора словно бы дрогнуло. Этого было довольно; вкрадчивый, пронзительный взгляд поверенного подметил неуверенность доктора – и так и впился в свою жертву.

– Вам есть что добавить?

Новая пауза. Доктор молчал, взвешивая про себя возможные альтернативы. А таковых было вопиюще мало. Сколько бы он ни пытался, вычленить из сознания химеру и сущий пустяк отчего-то не удавалось.

– Мне сдается, – ответствовал он медленно и осторожно, – сдается мне, с этой семьей я уже где-то встречался.

– Где же?

– Не могу сказать в точности. Это лишь ощущение, не более, возникшее в результате беседы очень и очень краткой. И чем дольше я об этом размышляю, тем более озадачен и заинтригован. Хотя, возможно, я не прав, говоря о семье, поскольку ощущение это касается одного только мистера Вида Уинтермарча. В толк не могу взять, откуда бы мне знать его жену и дочь.

– Может статься, вы имели удовольствие быть знакомым с помянутым джентльменом в далекой молодости, – предположил поверенный. – И, конечно же, с течением лет он изменился.

– Да, очень вероятно, что так.

В памяти доктора тотчас же возник образ новых обитателей Скайлингдена – какими предстали они перед визитером в гостиной, – и мистера Вида Уинтермарча в частности. Где же прежде видел он этого сурового джентльмена с эффектным ястребиным лицом? И когда? За буйными усами и бакенбардами, за насквозь пропитанными краской волосами, за морщинами, взявшими в осаду стареющее лицо, за накопленными наносами лет не просматривается ли разительное сходство с…

Доктор вздрогнул, пораженный сделанным открытием. Господи милосердный, неужто такое возможно?

– В чем дело? – осведомился мистер Доггер, с трудом сдерживая любопытство. – Вы его знаете?

– Не уверен. Скорее всего я просто ошибся.

– Похвальная осмотрительность, сэр. Ложное обвинение порою чревато серьезными последствиями, – фыркнул поверенный, изрядно раздосадованный нерешительностью собеседника.

– Я никого не обвиняю, сэр, – резко парировал доктор Холл. Он сверился с часами, нахмурился и, вновь взяв в руки вожжи, направил лошадь в объезд чужой двуколки и вниз по холму. Не попрощавшись с поверенным ни словом, ни взглядом.

– Проваливай себе, Эскулап, – прыснул поверенный себе под нос, краем глаза наблюдая за уезжающим доктором. Постоял на месте еще немного, упиваясь лесным воздухом и собственными мыслями, до тех пор, пока грохот колес не затих в отдалении. А затем взялся за хлыст и продолжил путь, дабы своими глазами увидеть все то, что открывается взору в гостиной Скайлингдена.

Далеко внизу докторская двуколка, подпрыгивая на колдобинах, прокатилась по каретному тракту и въехала на Нижнюю улицу; сам же доктор, выбросив из головы неразрешимую загадку, сосредоточил все свое внимание на пациентах, которые к тому времени, надо думать, уже гадали, куда тот запропастился.


Глава 7

ЛЕГЕНДА ОБ ОЗЕРНЫХ БРАТЬЯХ

<p>Глава 7</p> <p>ЛЕГЕНДА ОБ ОЗЕРНЫХ БРАТЬЯХ</p>

Тем же вечером – в то время как над округой лениво сгущались летние сумерки, и вот уже от солнца ничего не осталось, кроме слабого отблеска за изрезанной грядой Талботских пиков, – доктор Уильям Холл, завершив объезд пациентов и отужинав в одиночестве, задумчиво прогуливался по Нижней улице вплоть до самого ее конца. Наконец он поднялся по каменным ступеням лестницы, ведущей к «Деревенскому гербу». Вечер выдался на диво погожий; над головой перемигивались и мерцали звезды, да и гостиница, то есть «Герб», глаз радовала – уютный гостеприимный приют для покрытых дорожной пылью путешественников, славный постоялый двор с чистыми комнатами, чистыми постелями и цветочными ящиками на окнах; место, где простыни мягки и белы и пахнут лавандой, где кормят лучше лучшего, где сам хозяин и штат прислуги радушны и почтительны. Не одни только путешественники, но и многие другие подкреплялись и восстанавливали силы в «Деревенском гербе», ибо его массивная дубовая стойка и его развлечения жителями Шильстон-Апкота были ценимы ничуть не менее, нежели проезжающими мимо по каретному тракту.

Доктор пересек двор и подошел к двери – весьма тяжелой и старомодной; в середине ее, как раз на уровне головы, был вделан крохотный стеклянный «глазок», круглый, как «Скайлингденский глаз», однако далеко не столь зловещий. Войдя внутрь, гость снял в прихожей пальто и шляпу; восседающий на своем законном месте напротив регистрационной стойки коридорный оживленно болтал о чем-то с группой бездельников и праздных зевак.

– Вечер добрый, доктор, сэр! – громко поздоровался сей дородный, свирепо глядящий джентльмен с железной челюстью и неаккуратной стрижкой, великий визирь обувной ваксы и платяных щеток, сей лучший из носильщиков в плотно облегающем жилете и черных рукавах из каламянки. Рожденный под именем Альфред Снорем в городе Джей, на дальнем берегу озера, он в равной степени славился и под профессиональным своим псевдонимом как Коридорный «Деревенского герба».

– По-отрясающе погожий вечер, доктор, сэр, – как же, весна уж миновала, а я слыхал, что в этом году лето ожидается по-отрясающе погожее! – Мистер Снорем всегда изъяснялся именно так, громовыми восклицаниями, даже когда понижал голос до шепота, ибо бедняга был на три четверти и малую толику глух и всегда сомневался, расслышали ли его толком. Некогда он числился помощником садовника в одном из домов побогаче в верхней части Шильстон-Апкота, но ему дали от ворот поворот, как выражался он сам, потому что голосом своим он распугал всех котов.

Доктор кивнул, здороваясь с мистером Сноремом и его собеседниками, и прошел прихожую насквозь, заслышав из картежной наверху голос хозяина, куда менее гулкий. Там, как с порога заметил гость, шло без числа битв, и в каждом случае требовалось немало горячительной жидкости для подкрепления игроков, так что мистер Джон Джинкинс, долговязый буфетчик, трудился не покладая рук у пивного насоса за массивной дубовой стойкой. Бессчетные посетители, удобно развалившись на стульях вдоль ряда окон, беседовали друг с другом или наблюдали за игрой в пикет, ломбер и в двадцать одно.

В примыкающей зале для отдыха, по правую руку от доктора, полным ходом шла игра в нарды, да и бильярдный стол за камином приверженцы дарили вниманием самым пристальным. Несколько усталых путешественников, устроившись на диванах и мягких креслах вокруг очага, лениво листали старые газеты, или молча курили, или просто наслаждались атмосферой горной гостиницы (и, возможно, пытались отдышаться, учитывая, сколь разрежен в горах воздух). Юная леди разыгрывала гаммы на фортепьяно, особого успеха, впрочем, не снискав – как в силу отсутствия таланта, так и в силу того, что инструмент был безнадежно расстроен.

Над всей честной компанией в гостиничной зале нависал жуткий зверинец из укрепленных по стенам трофейных голов. Застывшие морды бизона и медведя, тапира и пекари, оленя и лося глядели с обитых дубовыми панелями стен, а морда саблезубого кота – с камина; стеклянные глаза критически рассматривали человеческий зверинец внизу, а иссохшие мозги, чего доброго, измышляли достойную месть виновникам своего бедственного положения.

Среди штата трактирной прислуги особенно выделялась мисс Черри Айвз, дочка хозяина. Её вдумчивая и вместе с тем любезная речь, ее стремительная, целеустремленная поступь, ее неутомимое усердие бросались в глаза повсюду, не важно, отправляла ли она одного или более слуг с тем или иным поручением, или радела о нуждах посетителей, или при необходимости помогала отцу. В свою очередь мистер Ним Айвз проводил вечер, бродя туда-сюда по заведению и задерживаясь то тут, то там – в зале для отдыха, и в комнате для игры в карты, и во дворе перед конюшней, и перед регистрационной стойкой, справляясь о том и о сем, буде возникала необходимость, а по ходу дела перебрасывался шутками с местными завсегдатаями и вовсю смеялся заодно с гостями, некоторые из которых прибыли только что, последней каретой. В этом и состояла главная цель его жизни, его raison d 'etre[12]: одаривать клиентов и друзей остроумием и добрым приветом, предоставляя дочери надзирать за штатом прислуги и за приготовлением снеди.

Среди картежников наблюдался преподобный мистер Скаттергуд вместе со своими посеребренными очками: он увлеченно разыгрывал партию в пикет с мистером Лэшем, деревенским учителем. Были там и мистер Марк Тренч, и его гость из дальних краев, мистер Лэнгли; с избытком запасшись пивом и сигарами, они старались как могли, подзуживая викария и его противника при помощи разнообразных тонких замечаний и сдержанной остроты-другой, а те изо всех сил пытались сосредоточиться и не сбиться со счета.

Подметив в руках у большинства собравшихся до краев наполненные стаканы, доктор вновь задумался о предстоящем ему одиноком ужине и о том, сколь небогат его буфет горячительными напитками; засим он направился прямиком к стойке и потребовал пинту шестипенсового хвойного у расторопного мистера Джинкинса, прежде чем мало-помалу погрузиться в течение и ход общего разговора.

Сгустилась тьма, и теперь мало что можно было рассмотреть сквозь ряды окон на галерее, забранных старинными решетками-ромбами; днем за ними открывался весьма живописный вид на Одинокое озеро, отчасти скрытое за деревьями. Несколько створок были распахнуты в ночь, пропуская свежий воздух. Утвердившись у одного такого окна и наблюдая за четверкой, играющей в вист, доктор вдруг услышал снаружи шум крыльев. А мгновение спустя послышался леденящий душу крик и тут же – пронзительный хохот вроде совиного. Пергаментно-бледное лицо доктора посерело еще больше, ежели такое возможно. Сощурившись, он вгляделся сквозь железные прутья. От жуткого звука у доктора мороз пробежал по коже: он безошибочно распознал охотничий клич тераторна. На всякий случай мистер Холл тщательно прикрыл оконную створку и, снова взявшись за стакан, обнаружил, что пива в нем осталось совсем на донышке; сделав сие открытие, доктор вновь направил стопы свои к мистеру Джинкинсу и пивному насосу.

Спустя некоторое время сквайр Далройдский и его гость, истощив запас добродушного подтрунивания, адресованного игрокам в пикет – как всегда, скрытный мистер Лэш выигрывал, а викарий – напротив; к такому положению дел почтенный джентльмен давно привык и относил его за счет непостижимости Господнего промысла, – так вот, спустя некоторое время сквайр и Оливер перебрались к дубовой стойке, где к мистеру Тони Аркрайту, ветеринару по профессии, и мистеру Айвзу уже присоединился доктор Холл с очередной пинтой.

– Чертовски рад вас видеть, любезный хозяин, – промолвил, небрежно развалясь, Марк. – Вот тут мой друг мистер Лэнгли хотел вас кое о чем спросить. Я по меньшей мере целый день отговаривался да увиливал, поскольку почти уверен: ерунда все это; но вот мы, а вот и вы, так что, видимо, никуда не денешься. Кроме того, он же меня вконец изведет, если ответа так и не добьется.

– А в чем же заключается это ваше «кое-что»? – полюбопытствовал мистер Айвз, обращая выразительное лицо к гостю из Вороньего Края.

– Не останавливался ли у вас в «Гербе» некий пожилой священник? – осведомился Оливер. – Я только потому спрашиваю, что нам с Марком довелось вчера утром столкнуться с человеком, соответствующим такому описанию, у Далройдской пристани. Он прогуливался по берегу с женой или с женщиной, которую мы таковою сочли. Оба выглядели весьма жалко и словно себя не помнили от тревоги и беспокойства.

– По-жи-лой свя-щен-ник… – медленно повторил мистер Айвз, нахмурившись и задумчиво потирая подбородок. – Часом, не был ли наш викарий, сэр? Наш мистер Скаттергуд? Если говорить о священниках, так в здешних краях только его и встретишь; по чести говоря, он – вообще единственный, хотя пожилым я бы его не назвал.

– Нет, это вряд ли. Тот священник задал нам пару вопросов, а когда мы так и не сумели дать вразумительного ответа, он и его спутница ушли прочь, даже не представившись. В результате ни я, ни Марк понятия не имеем, кто они такие, но разумно было предположить, что эти люди остановились здесь, в «Гербе».

Мистер Айвз покачал головой:

– Насколько мне известно, сэры, никакие престарелые священники у нас не живут – и в последнее время не останавливались. Но, вы уж меня извините, я справлюсь у высших авторитетов.

Трактирщик огляделся по сторонам, кликнул дочь, и та сей же миг подоспела к стойке; живое воплощение проворства и компетентности, вплоть до последнего блестящего темного локона.

– Черри, милочка, – промолвил отец, – а не найдется ли, часом, в числе наших постояльцев священника? В летах и, возможно, с супругою?

Мисс Айвз заверила, что нет, не найдется.

– А не останавливался ли у нас, часом, такой человек, и, возможно, с супругою, на прошлой неделе?

– Нет, отец, не останавливался.

– А не доводилось ли кому-либо из вас повстречать в деревне священника с женой – не считая наших мистера и миссис Скаттергуд, разумеется? – не отступался Оливер. – Может статься, почтенная чета проезжала через Шильстон-Апкот в карете и, пока меняли лошадей, вышла поразмяться?

Нет, почтенной четы никто не видел.

– А в котором именно часу вы столкнулись с этими людьми, сэр? – уточнил хозяин гостиницы.

– Приблизительно в половине девятого утра.

– Ага, значит, это никак не могла быть пассажирская карета, сэр; до одиннадцати часов нет рейсов ни в ту, ни в другую сторону. Если хотите, милости прошу, загляните в дорожный справочник на стойке и убедитесь своими глазами. Что до частных экипажей, здесь я не поручусь, нет, сэр, ни в коем случае не поручусь. Черри, милочка, как там насчет частных экипажей?

– Сколько бы их мимо нас ни проехало, никаких священников я в глаза не видела, – ответствовала умница Черри.

– Если этот священник с женой прогуливались у Далройдской пристани не далее как вчера в указанное вами время, сэр, тогда, может статься, они гостят у кого-то в деревне, Черри, милочка?

– Никоим образом, отец. Ни про каких священников я в деревне и слыхом не слыхивала.

– Что ж, сэр, если моя Черри утверждает, что в деревне священников нет, значит, это и впрямь так, – объявил мистер Айвз, хлопая себя по бедрам и широко улыбаясь, – уж она-то знает все, что происходит на мили и мили вокруг, с такими-то подругами – тут и супруга викария, тут и мисс Вайолет, та, что вафельную содержит, и мисс Моубрей из Грей-Лоджа – ваша кузина, мистер Тренч, – и ее тетушка миссис Филдинг. От их внимания ничего не укроется! Если дамы никакого священника не видели, сэр, стало быть, никакого священника и нет вовсе.

– Подписываюсь под каждым словом, – согласился мистер Аркрайт, кивая шлемом коротко подстриженных темных волос.

Оливер смущенно умолк, но вскорости заговорил снова:

– А не могла ли эта пара остановиться на другом постоялом дворе? Скажем, в «Перевозчике» – ну, в местечке под названием Джей?

Трактирщик признал, что такое возможно, хотя и маловероятно, поскольку от Шильстон-Апкота до Джея путь неблизкий, тем паче для пожилой четы, по всей видимости, немощной и хворой.

– А не могли бы вы подробнее описать, как выглядели эти люди и как себя вели? – осведомился мистер Аркрайт, супя длинные кустистые брови.

Оливер постарался по возможности удовлетворить любопытство собеседника; время от времени на помощь ему приходил и Марк; хотя оба джентльмена вынуждены были признать, что престарелая чета ничем таким особенным не отличалась, если не считать до странности удрученного вида: заботы и тревоги словно выпили из них последний отблеск света.

– А о чем священник вас спрашивал, мистер Лэнгли? – полюбопытствовала Черри. – Ну, когда вы не нашлись, что ответить?

– Речь шла о ребенке, или так мы подумали сначала. Он осведомился у нас, сперва у меня, а потом и у Марка, причем в одних и тех же словах, не видели ли мы их девочку. В конце концов мы заключили, что «девочка» – это вовсе не ребенок, но собака, что, верно, потерялась в окрестностях озера.

– А какое-нибудь имя они называли?

– Да. Эдит.

При этих словах открытая добродушная физиономия трактирщика преобразилось словно по волшебству. Добряк разом помрачнел, серые глаза его потемнели; он суетливо провел ладонью по губам – и улыбки как не бывало. Не приходилось сомневаться: это имя что-то для него значило, но что именно – трактирщик открывать не спешил, да и на последующие расспросы Оливера внятного ответа не дал.

– Что до собаки, держу пари, здесь кроется некая тайна, – вот и все, что сказал мистер Айвз, со своей стороны ставя точку в дискуссии. Он прочистил горло, вспомнил внезапно, что неотложные дела призывают его в залу для отдыха, и со всех ног устремился туда.

– Чертовски странно, – пробормотал сквайр, впервые проявляя к предмету обсуждения живой и непосредственный интерес.

– А что не так? – осведомилась Черри, поведением отца весьма озадаченная.

– Сдается мне, услышав имя «Эдит», ваш отец отчего-то встревожился, – промолвил Оливер.

– Понятия не имею, сэр, с какой бы стати; я не знаю никого с таким именем – ни собаки, ни женщины, – и, сдается мне, у отца таких знакомых тоже не водится.

– Похоже, у этого священника есть друзья в деревне, – промолвил Оливер спустя некоторое время, уже после того, как по своим делам ушла и Черри. – Просто он не попался девушке на глаза, вот и все. Марк, а ты что скажешь?

В ответ сквайр буркнул что-то неразборчивое и глотнул пива; из чего Оливер заключил, что никакого определенного мнения по данному вопросу у его друга пока нет.

В течение почти всего разговора доктор Холл хранил свойственное ему безмятежное спокойствие, но теперь, едва Оливер с Марком обратились к нему за советом, обнаружилось, что он взыскует у долговязого Джинкинса новой порции пива. От природы доктор к пьянству не склонялся; одной пинты ему обычно хватало на целый вечер – сей достойный эскулап был куда более привержен к горячему чаю и кофе, нежели к алкоголю. Марк отлично это понимал в отличие от Оливера, чужака в здешних краях. К тому времени, как доктор возвратился – чуть заметно изменившись в лице, как если бы приходил в себя после глубокого душевного потрясения, – разговор уже перешел к теме Скайлингдена, и к плаванию Марка и Оливера на шлюпе накануне утром, и к тупорылому медведю, замеченному у входа в пещеру. Оливер к слову упомянул об архитектурных особенностях Скайлингдена, замеченных с судна – о руинах, в беспорядке разбросанных тут и там на краю холма, – но ответил ему, как ни странно, не доктор, а мистер Аркрайт:

– Вы абсолютно правы, мистер Лэнгли; там, в чаще леса, Скайлингден-холл стоял отнюдь не всегда. Собственно говоря, особняк как таковой возвели бок о бок с развалинами совсем иного строения.

– Что еще за строение? – полюбопытствовал Оливер, в котором сей же миг пробудился антиквар. – Значит, те древние руины – серые плиты и остатки каменной кладки – некогда были его частью?

– Безусловно.

– Так что же там располагалось?

– Аббатство, – отвечал мистер Аркрайт. – Обитель монашеского ордена, члены которого называли себя Озерными братьями. То были отшельники, и весьма ревностные. Аббатство считалось горным святилищем; там монахи и вся их братия могли предаваться медитации, приближаясь тем самым к Господу, ибо, как то и пристало пустынникам-анахоретам, предпочитали созерцательный образ жизни.

– Об этом ордене я слышу впервые.

– И здесь вы не одиноки, отнюдь. Много, много лет назад монахи отстроили свое аббатство из кирпича, извести и доброго талботширского камня. По всем отзывам, братия отличалась беспримерным благочестием: эти святые люди занимались своим делом и с деревенскими жителями почти не общались. Скажу больше: они отказывались принимать подаяния, что либо к добру, либо к худу; и тем разительно отличались от этого вашего современного ортодоксального духовенства.

– Да уж, это мне современное ортодоксальное духовенство! – кисло улыбнулся Марк, раскуривая новую сигару.

– Мне отлично известны нетрадиционные взгляды сквайра на религию, церковь и церковников в частности, – промолвил Оливер. – Нет нужды лишний раз заострять на этом внимание, мистер Аркрайт.

– Как я уже сказал, – продолжал ветеринар, все более увлекаясь, – Озерные братья жили по большей части уединенно, в хижинах и кельях в самом аббатстве, и в общем и целом вроде бы вели себя как оно подобает и надлежит монахам. Однако со временем в деревне заподозрили недоброе. Поползли слухи, будто монахи вовсе не таковы, какими кажутся на первый взгляд; будто на самом деле они отреклись от обетов служения Всемогущему и, что еще хуже, занялись черной магией и всяческими тайными искусствами. В те времена говорилось, будто их совратили демоны; и, учитывая все события последующих лет, я склонен разделять это мнение.

– Но что послужило причиной? Каким образом местные жители пришли к этой мысли?

Мистер Аркрайт расхохотался, да так, что из тесной темницы рта проглянули огромные желтые зубы.

– Монахи… паписты! По-вашему, этого недостаточно? Хотя, конечно же, свидетельств никаких нет, только слухи да пересуды, а уж много ли в них правды – во всем том, что я услышал от отца и брата, – на мой взгляд, это вопрос спорный. Мой отец и брат в отличие от меня к пустопорожней болтовне не склонны, тем паче в таких вопросах, так что рассказывали они не то чтобы много. Но вот вам один пример. Похоже, время от времени кто-нибудь из братьев, в черной рясе, капюшоне и сандалиях, ускользал из аббатства – а может статься, его просто выставляли за порог, – и пробирался в деревню. То-то переполох поднимался всякий раз! А что вы хотите, у монаха все признаки безумия, как говорится, были налицо: взгляд блуждает, сам что бесноватый, на губах пена, точно у взбесившегося пса, бранится, сквернословит, проклинает всех и каждого. Вот из таких историй – а они передавались из уст в уста снова и снова, причем не раз и не два, – становится ясно, что деревенские жители рассмотрели дело со всех сторон и пришли к мнению, что за всем этим кроется черная магия и злое чародейство.

Как-то раз летом, накануне дня святого Варфоломея, после очередного такого случая, когда страсти кипели в полную силу, местные жители, опасаясь за собственные души и не желая рисковать вечным спасением, призвали аббата к ответу. Перебранка вышла нешуточная, но, разумеется, ни к чему не привела. После того селяне собрались штурмовать аббатство; однако, прибыв на место, никаких монахов не обнаружили – просто-таки ни одного; хитрющие святоши унесли поскорее ноги, пока живы. Охваченные страхом и яростью жители Шильстон-Апкота сожгли аббатство вместе со всем содержимым – и церковь, и кельи, и дормитории – и сровняли его с землей.

– Вот храбрецы! – воскликнул Марк, одобрительно хлопнув рукою по стойке. – Чертовски здравомыслящие, бесстрашные парни жили в здешних краях в былые дни, Нолл, – не чета теперешним малодушным слабакам! Но, конечно же, я с собственным временем не в ладу.

– Должен признать, что мне такие погромы вообразить трудно, – отозвался Оливер. – Жуткое, должно быть, зрелище.

– Скрепленные раствором кирпичи, что вы углядели на вершине, – это остатки фундамента аббатства, – сообщил мистер Аркрайт. – Я и сам на них то и дело натыкаюсь, пробираясь через лес. Когда рядом с руинами стали возводить усадьбу, семейство Кэмплемэн – то самое, что затеяло строительство, – использовало сохранившийся от аббатства камень.

– Так что сам видишь, Нолл: на Скайлингден-холл пошел булыжник от дома с привидениями, – усмехнулся сквайр, свирепо дымя сигарой. – Вот поэтому об обитателях столь нечестивого жилища и судачат на каждом шагу.

– Кстати, а не расскажете ли в двух словах о пресловутом мистере Уинтермарче и его семье? – попросил Оливер. – Мне тут сообщили, что вы, доктор Холл, не далее как сегодня побывали в усадьбе с визитом.

Доктор, стряхнув с себя глубокую задумчивость, в каковой пребывал вот уже некоторое время, очевидного отрицать не стал и вынужден был вкратце поведать о своей поездке. Сколько бы он ни старался, ему не удалось умолчать о том, что в семействе Уинтермарчей ему почудилось нечто до странности знакомое, и о том, как мистера Томаса Доггера, встреченного на Скайлингденской дороге, заинтриговали и озадачили подозрения доктора, и как в конце концов все пришлось списать на разыгравшееся воображение – хотя в справедливости данного вывода доктор был уже далеко не так убежден, как прежде.

Вышеупомянутый рассказ еще сильнее распалил фантазию Оливера, да и Марка равнодушным не оставил, поскольку все, что интриговало и озадачивало ханжу Тома Доггера, весьма занимало и сквайра. Марк отлично знал о давней неприязни, существующей между доктором Холлом и пролазой-поверенным, каковую относил на счет разительного несходства характеров или, может, на счет какого-нибудь профессионального расхождения во взглядах; хотя, по правде говоря, об истинной причине сквайр понятия не имел и не представлял, кто бы мог его в этом отношении просветить.

К тому времени, как ближе к ночи они покинули трактир и под недвижным звездным пологом вышли на дорогу, а потом поднялись к Далройду, и сквайр, и его гость – тот самый сквайр, который еще недавно чихать хотел на Скайлингден, – твердо вознамерились своими глазами убедиться, что представляют собой обитатели усадьбы, – и не позже, чем на следующий же день.


Глава 8

ОБИТАТЕЛИ СКАЙЛИНГДЕНА

<p>Глава 8</p> <p>ОБИТАТЕЛИ СКАЙЛИНГДЕНА</p>

– Медник, друг мой, ты, вне всякого сомнения, – самый неприглядный из обитателей Далройда, – обронил Марк Тренч, вскакивая в седло. Его конь, гнедой мерин высотой в шестнадцать ладоней, с огромной, размером с футляр для скрипки, головой, с грудью что бочка, лохматыми крепкими ногами и с самую малость вихляющим задом забил копытом в землю и ликующе заржал, едва хозяин, что называется, «поднялся на борт».

– Да не такой уж он и уродец, Марк, – возразил Оливер, одним прыжком взлетая на изящную гнедую кобылку, выведенную для него конюхом. – Честное слово, мог бы и похуже выбрать: вот, скажем, деревенского корноухого коба[13], или заморенную ломовую лошадь, или мышастого пони с норовом размером с целое графство. На мой взгляд, знаешь ли, Медник – очень славный коняга. Надежный. Спокойный. Преданный.

– Цыц! – оборвал его сквайр. – Нечего распалять в нем тщеславие, Нолл. Видел, как он уши насторожил, тебя слушая? Чего доброго, наберется теперь ненужных идей, возомнит о себе невесть что, под стать нашему деревенскому законнику. Не сегодня-завтра и подпускать меня к себе перестанет, кроме как за горсть зерна, а после, глядишь, и на землю сбросит!

– Иногда мне и в самом деле кажется, что животные нас слышат, ну, то есть, я имею в виду, понимают каждое наше слово. Лошади и собаки порой демонстрируют интуицию просто-таки сверхъестественную. Помнишь спаниеля профессора Хамфри в добром старом Антробусе? Пес всегда знал, когда наш славный наставник собирался улизнуть в винный погребок, и усаживался перед дверью с профессорской тростью в зубах.

– Медник по Забавнику затосковал. Я вижу, я чувствую. Сам погляди, как он поводит по сторонам скорбными глазищами! Привык, что малыш всегда сопровождает его в таких вот разъездах. Нет, Медник, дружок, сегодня мы поскачем в Скайлингден, а Забавнику там делать нечего. Наносить визит вежливость верхом – это, что называется, de rigueur[14], а вот собаку за собой тащить – это, уж извините, в высшем свете не принято. Спорю на пятьдесят гиней, в усадьбе псу не обрадуются. А сам я не захочу, чтобы он бегал где-то сам по себе, тем паче что по лесам рыщет Косолап.

– Наверняка тамошний конюх о нем позаботился бы, – промолвил Оливер.

Однако сквайр ничего и слышать не желал: да он скорее доверит своего терьера мальчишке мясника или пьяному разносчику! От этого замечания в пору было нахмуриться его собственному груму, но, по счастью, сего славного джентльмена в тот момент отвлекли иные обязанности. Не приходилось сомневаться: благополучие Забавника для владельца Далройда стоит на первом месте.

Оливер огляделся вокруг, поднял глаза к пасмурному небу – воистину удручающему наследнику ясных звездных небес давешнего вечера! Тусклое, безжизненное, какое-то комковатое выдалось утро, под стать тусклому, безжизненному, комковатому лицу его друга сквайра, который в свою очередь оценивал занимавшийся день посредством неравной пары глаз – слишком маленьких и узких, слишком близко посаженных. За деревьями застыла недвижная гладь Одинокого озера, точно пленка кровяной колбасы. Сквайр вдохнул полной грудью, радуясь росному, свежему благоуханию леса. Если не считать облаков, утро оказалось не вовсе неудачное: не слишком холодное, безветренное – словом, просто-таки идеальное для неспешной прогулки верхом вверх по Скайлингденской дороге.

– Он у тебя давно? – полюбопытствовал Оливер, подразумевая Медника, едва джентльмены свернули на каретный тракт.

– Вот уж двенадцать лет как. Он тут на свет появился, – ответствовал Марк не без гордости. – Это верно, для этакого нескладного чудища нрав у него мягкий да кроткий. И ход что надо, и к удилам чуток, вот только внешнее плечо не так хорошо выносит – Аркрайт говорит, что теперь уже делу не поможешь, – и вполне доволен своей участью. Чего еще и желать? Второго такого коняги мне в жизни не добыть! Просто не представляю, что бы мы с Забавником без него делали! Да-да, Медник, старина, все чистая правда, так и есть! – С этими словами Марк коротко потрепал коня по холке и шее, словно заверяя, что в Далройде его и впрямь никто не заменит. Да, хозяин и «чудище» крепко привязались друг к другу.

– Медник и Забавник, – пробормотал себе под нос Оливер. – Вот тебе и семья или некое ее подобие.

– И такому человеку, как я, подобной семьи более чем довольно, благодарю вас. Но ты опять забываешь Смидерза Незаменимого, который ведет все мои дела и не позволяет мне лодырничать. Господи милосердный, да он, по сути дела, управляет Далройдом от моего имени! Ну скажи, пожалуйста, что еще нужно джентльмену для полного счастья? Собаки и лошади, сидр и хвойное пиво, бильярд и табак, провинциальные развлечения и провинциальные же обязанности… Говорю тебе, Нолл, я устроился всем на зависть!

Сквайр вальяжно откинулся в седле, по всей видимости, очень собою довольный, и по-хозяйски оглядел окрестности – что и неудивительно, учитывая, сколь значительная часть здешних земель принадлежала ему.

– А у меня сложилось впечатление, что ты здесь, в Талботширской глуши, – словно на необитаемом острове, – с деланным недоумением воскликнул Оливер. – Отрезан от всего мира и от жизни, так сказать.

– Повторяю тебе еще раз, Нолл: речи моей юной кузины Моубрей всерьез принимать не стоит, – отпарировал Марк, окидывая взглядом ряды гигантских стволов на холме. – Она сама не знает, о чем говорит: жизненный опыт ее крайне скуден. Болтает себе без умолку о том и о сем, это верно, но познания ее в отношении каждого отдельно взятого предмета весьма поверхностны. Что до вас, сэр, я бы предложил вам задуматься над следующим афоризмом: «Навязчивому гостю привета не дождаться». Возможно, мистер Лэнгли, если вы ограничите свои «впечатления» изучением этого вашего пропыленного римско-испанского приятеля и его эпиграмм, то куда лучше преуспеете здесь, в Талботшире, – в глуши, как вы изволили выразиться.

– Да, но разумно ли я поступил, приехав в Талботшир и в Шильстон-Апкот? – отпарировал, лукаво улыбаясь, Оливер. – В конце концов, с какой стати человеку здравомыслящему сюда перебираться?

– Ха! – буркнул Марк и, решительно сдвинув на лоб черную касторовую шляпу, пробормотал себе под нос нечто весьма нелестное про городской люд в общем и целом и обитателей Вороньего Края – в частности.

Оливер с трудом сдержал смех: сколько же противоречий заключает в себе характер его старого приятеля по Солтхеду! Милый старина Марк! Вот ему-то нечего опасаться, что кто-нибудь станет ему слишком близок и дорог – затронет за живое, так сказать, – ибо душу свою от чужого вторжения он оборонял обдуманно, уверенно и надежно.

Справа остался Грей-Лодж, дом пресловутой юной леди с крайне скудным жизненным опытом. То был живописный, сложенный из камня двухэтажный коттедж, не слишком большой и не слишком маленький, с высокой покатой крышей, крытой серой соломой; плавные изгибы этой на удивление плотной, лохматой кровли с закругленными волнистыми краями обрамляли верхние окна подобно бровям над решетчатыми глазами-окнами. Оливер уже собрался отпустить остроту-другую на счет одной небезызвестной обитательницы сего жилища, однако под предостерегающим взглядом Марка прикусил язык. На сквайра накатил очередной приступ хандры, так что двое джентльменов молча ехали себе вперед, не торопясь, но и не замедляя шага. По левую руку, под холмом, высилась колокольня церкви Святой Люсии Озерной, а в лесистой лощине между церковью и склоном холма виднелись надгробия приходского кладбища. Сквайр оглядел сей пустынный участок с несвойственной ему торжественной серьезностью – так смотрел он всегда, проезжая мимо.

Подъехав к перекрестку, отмеченному потемневшим столбом с указанием миль, всадники направили коней по узкой тропинке, уводящей вверх сквозь густой лес. Вокруг царила тишина, нарушаемая только цокотом копыт да бряцанием уздечки, да еще среди листвы тараторили сойки – эта отрадная музыка весьма способствовала самоанализу. Скача вверх по склону, всадники размышляли о том, что ждет их впереди. Что за люди эти Уинтермарчи? Отчего вздумали поселиться именно в Скайлингдене? Как прикажете воспринимать сплетни, что циркулируют по деревне? Как насчет смутного сходства с кем-то знакомым, что примерещилось доктору Холлу во время его визита в усадьбу? Возможно ли, что эти люди – не те, за кого себя выдают? Не кроется ли здесь тайна еще более глубокая – или все дело просто-напросто в инстинктивном недоверии, что люди повсеместно питают к чужакам?

Оливер, сам будучи в Шильстон-Апкоте чужим, однако же всерьез заинтересовавшись мифологией Скайлингдена, нынче твердо вознамерился подметить и занести в анналы памяти каждую подробность своего визита в легендарную усадьбу. Его ясные глаза жадно глядели на уходящую вверх дорогу. Чем круче становилась тропа, тем теснее смыкались деревья по обе стороны от нее. Птицы умолкли; похоже, даже сойки находили Скайлингденский лес местом до крайности неприятным. Ветви высоких сосен переплетались над головой, заслоняя пасмурное небо. Вокруг царили безмолвие и тень. На протяжении всего пути сквайр не терял бдительности, памятуя о проказах Косолапа и вовсе не желая нежданно столкнуться с ним лицом к лицу. В придачу в столь мрачной чаще следовало опасаться саблезубых котов, вне зависимости от времени года. По счастью, ни кота, ни медведя он так и не высмотрел, да и лошади не заметили ничего подозрительного, и Медник, и гнедая кобылка спокойно и безмятежно трусили себе вперед.

Наконец, преодолев последнюю часть подъема, всадники оказались перед выцветшей, затянутой плющом стеной – внешней оградой Скайлингденской усадьбы. Сложена она была из кирпичей разного размера, а вход обрамляли два воротных столба – самых что ни на есть простых, четырехгранных, и каждый был увенчан тяжелым каменным шаром. Сами литые железные ворота были украшены арабесками в форме листьев, колосьев и звезд – весьма причудливых и насквозь проржавевших; более того, створки стояли незапертыми. Джентльмены спешились и ввели лошадей внутрь, прикрыв ворота за собою. Внутри, у самого входа, обнаружился домик – сторожка привратника, по всей видимости. Однако навстречу гостям никто не вышел, и, оглядев его снаружи, визитеры решили, что дом покинут. Так что они вновь сели в седла и двинулись к особняку по обсаженной деревьями аллее.

Прямо перед ними воздвигся Скайлингден-холл, выраставший все больше по мере приближения всадников. Строение и впрямь было не из малых, хотя и в прискорбно обветшавшем состоянии, как с первого же взгляда подметил Оливер. Декоративные кустарники вокруг дома буйно разрослись, вымахали до гигантских размеров и местами закрывали целые ряды окон; повсюду мох и плюш оспаривали друг у друга права на унылый фасад. Старый сине-пурпурный камень искрошился и истерся, орнаменты пошли трещинами и осыпались. Фронтоны и стены поддерживались дубовыми балками и вставками, причем потемневшее, шоколадного цвета дерево остро нуждалось в покраске. Черепичную крышу испещрили пятна лишайника. Трубы словно обглодал какой-то великан: кое-где в них не хватало кирпичей. В общем и целом с архитектурной точки зрения картина вырисовывалась не самая эффектная.

Всадники двинулись вдоль стены к конному двору, объезжая нечто, весьма похожее на флигель для слуг, ныне тоже заброшенный. Из стойла донеслось заливистое ржание, на которое Медник не преминул откликнуться. По крайней мере здесь рука хозяина ощущалась – конюшни выглядели куда новее и опрятнее, нежели сам особняк. В каретном сарае стоял экипаж вида вполне пристойного, во всяком случае, так казалось издали.

– Вслед за трактирщиком Айвзом я склоняюсь к мысли о том, что семейство это – не из зажиточных. Причем бедствует уже давно, – промолвил Марк, лениво выжимая предположения из всего, что наблюдал вокруг, точно воду из губки. – Экипаж, похоже, только один, а к нему – жалкая пара кляч. Кусты надо подстричь. Виноградник зарос сорняками. Посмотри, в каком состоянии открытая галерея, и доски фронтонов, и вон то фигурное литье…

– Но ведь новые жильцы обосновались здесь совсем недавно, – напомнил Оливер. – Нельзя же ожидать, чтобы они в первый же день привели усадьбу в образцовый порядок. Более того, они просто арендаторы или по крайней мере таковыми прикидываются, а не землевладельцы, лично отвечающие за состояние недвижимости, верно?

– Безусловно, Нолл, но есть вещи, которые джентльмен не может не заметить. Вот, например: где все? Ты, часом, не углядел краем глаза никого из слуг?

– Ни живой души.

– Почему нет никакой суматохи, никто не бегает туда-сюда? Где привратник? Где наемные рабочие? Отчего не видно никаких следов их деятельности? Где конюх? Я тебе отвечу: нигде, потому что никакого конюха здесь и в заводе нет. А где привратник? Да там же, где и конюх, – нет его, и все тут! Отчего никто не встретил нас ни у ворот, ни на аллее и не осведомился, за каким делом мы приехали? Тебя это все не удивляет, часом? А вспомни-ка экипаж: один-единственный фаэтон и две лошади. Жалкий выезд для человека со средствами, скажу я вам!

– Может статься, семейство выехало на прогулку в другой карете, – предположил Оливер. – Что, если экипажей у них два?

Сквайр, сдвинув назад касторовую шляпу, покачал головой; на губах его играла снисходительная улыбка.

– Да не о чем тут судить и рядить, Нолл; все обстоит именно так, как мы слышали в деревне. О да, они наняли пару-тройку рабочих подновить конюшни – все равно что в ступе воду толочь, вот как это называется; может, они и в доме чего-нибудь подправят. А помимо этого, здесь просто глаз остановить не на чем. С тех пор, как я заезжал сюда в последний раз, пока дом пустовал, практически ничего не изменилось. Я абсолютно убежден: этот наш мистер Уинтермарч – горожанин с весьма умеренным достатком; он удалился на покой в провинцию и в силу неведомой причины избрал себе домом Шильстон-Апкот и Скайлингден. Эта семья усадьбу лишь арендует, здесь я совершенно уверен. Как при мне выразился трактирщик Ним, в квартальный день рента поглотит весь их доход, не иначе.

– Надеюсь, в вину ты им этого не ставишь? Не всякому повезло родиться сквайром Далройдским!

– Как глубоко ты во мне заблуждаешься, Нолл; уверяю тебя, подобным предрассудкам я чужд, – отозвался Марк, морща высокий лоб. – Подобное положение вещей меня весьма утешает, если угодно; простые арендаторы вряд ли окажутся такими же несносными, как кое-кто из свободных землевладельцев-фригольдеров, ныне проживающих в деревне.

– А, кажется, теперь я тебя понял. Ты надеешься, что сможешь потолковать с мистером Уинтермарчем точно с разговорчивым прохожим на улице и обсудить с ним общие интересы, да так, чтобы его избыточная гордыня между вами не встала, – предположил Оливер.

– Именно. «Избыточность» – вот ключевое слово. Попробуй войти в мое положение, взгляни моими глазами на Далройд. Скромное поместье, аккуратненькое, практичное, прибыльное, в нем есть все, что нужно для ведения хозяйства, – и не больше; я с ним отлично справляюсь, причем без излишней показухи. Все сбалансировано, все гармонично и соразмерно. Невоздержанность, выход за подобающие рамки заставляют возгордиться собственными свершениями, гордыня же делает человека невыносимым. Словом, я-то как раз предпочитаю простоту и умеренность. В жизни, Нолл, следует всегда стремиться к простоте – ночью спать будешь крепче.

– Я это запомню. Кстати, не ты ли только что признался, что Далройдом управляет от твоего имени мистер Смидерз Незаменимый?

– По сути дела управляет, вот как в точности звучали мои слова, мистер Лэнгли, – отозвался сквайр, – хотя ты меня отлично понял, сдается мне. Ну же, вперед, дружок, – это уже относилось к Меднику, ибо сей джентльмен не питал ни малейшей склонности к каверзным подзуживаниям, – здесь для тебя ничего интересного нет, право слово.

Поскольку из конюшен так никто и не вышел и позаботиться о Меднике и гнедой кобылке было некому (так что Марк вполне укрепился в своих предположениях), джентльмены возвратились к особняку, там спешились и привязали лошадей на лужайке под елями, а оттуда уже направились ко входу.

Перед ними стояло огромное строение в три этажа высотой, с декоративной надстройкой на покатой черепичной крыше, с зубчатыми фронтонами и нависающим гнездом дымовых труб. Два крыла, унылые и потрепанные непогодой, раскинулись по обе стороны от главного здания и входа, остальные пристройки расползлись позади; флигели, столь же унылые и потрепанные, торчали под странными, зачастую неожиданными углами. Царство уныния, упадка и жутковатой тишины – вот что представлял собою Скайлингден-холл.

От гравиевой подъездной дорожки несколько ступенек вели к массивному каменному портику. Это прихотливое сооружение высотой не уступало дому в целом; у самого его подножия открывался цокольный дверной проем под аркой, сама же дверь терялась в углублении. Чуть выше крепился герб – с мантией, щитодержателями, шлемом, все как полагается; над ним виднелось трехцветное окошко в обрамлении восьмиугольных угловых башенок, а над окном – высокий ступенчатый щипец. На плоской грани фронтона красовалось декоративное круглое окно изрядных размеров – архитектурный изыск, немедленно заинтересовавший Оливера. То было окно-«роза» (такие еще называют екатерининскими), весьма тонкой работы, с прихотливыми резными средниками, сходящимися к округлой ступице, подобно спицам в колесе. В центре ступицы переплетались в сложном узоре ажурные инициалы «С» и «К». Портал и окно располагались так, чтобы просматриваться сквозь широкую вырубку, доходящую до конца выступающего мыса, так что «розу» видно было издалека и отовсюду. Вот он, подумал про себя Оливер, зловещий «Скайлингденский глаз» – часть великолепного творения архитектурного гения.

– Что за великолепное окно: настоящий шедевр! – воскликнул он, замирая перед внушительным порталом и любуясь этой достопримечательной деталью. – Да какое здоровенное! Потрясающая работа, само совершенство! В жизни своей не видел такой красоты! Ты не знаешь, кому пришло в голову такое создать?

– Да тому, кто усадьбу строил, полагаю, – ответствовал Марк. – Кому-нибудь из рода Кэмплемэнов. Верно, отыскал рисунок в учебнике по архитектурному дизайну и велел его скопировать для себя. Так часто делается.

– Похоже, основное предназначение окна – освещать комнату на верхнем этаже, что бы уж там ни размещалось; сам видишь, как деревья в этом месте расступаются, пропуская свет. Что тем более важно, поскольку дом смотрит на север. Хм-м… Инициалы «С» и «К», там начертанные, означают «Скайлингден» и «Кэмплемэн», полагаю.

Джентльмены поднялись на крыльцо и вступили в тень портала; несколькими ударами дверного молоточка сквайр возвестил о своем прибытии. Спустя какое-то время на стук вышел невозмутимый седоголовый лакей. Он забрал у прибывших визитные карточки и тут же вновь исчез во мраке, из которого появился. Спустя еще несколько минут он возник опять и проводил гостей в темную прихожую, сквозь низкий сводчатый проход, по тускло освещенному коридору, вверх по широкой дубовой лестнице (стойки для перил покрывала прихотливая резьба), по мрачной и безмолвной галерее и наконец – в зал с высокими потолками, где света было куда больше, чем ожидалось, судя по пройденному гостями пути сквозь тьму. Свет, как тут же подметили джентльмены, по большей части струился сквозь круглое окно, глядящее на них сверху вниз; за стеклом сиял день, пусть даже пасмурный и облачный.

– Хозяин… сей же миг… изволит прибыть, – с трудом выговорил лакей, запинаясь на каждом слове. – Будьте… так добры… присаживайтесь. – И он вновь растворился во мраке.

– Кажется, на вопрос мы ответили, – промолвил Оливер.

– На какой такой вопрос?

– Да касательно того, какой именно комнате принадлежит жуткий «Скайлингденский глаз». Конечно же, это гостиная. И ничего в том загадочного.

– Сдается мне, для подобной архитектурной детали это вполне естественный выбор, – ответствовал сквайр, с любопытством оглядывая залу.

– Очень уютная комната, – отметил Оливер. – И содержится в недурном порядке, учитывая, сколь жалкое зрелище особняк представляет собою снаружи.

Хотя гостиная не принадлежала к числу самых веселых и солнечных на свете, особо унылой ее тоже никто бы не назвал. Взгляд различал камин, сложенный из резного камня—в нем пылал огонь, – декоративные карнизы, тканные из шерсти гобелены, ковровое покрытие с орнаментом из трилистников и глянцевые дубовые панели. Были там и портреты на стенах, и книжные шкафы, зеркало и этажерка, пара диванов, стол розового дерева и стулья с высокими спинками. Меблировка, удобная, прочная, качественно сработанная, тем не менее броской изысканностью не отличалась. Все в гостиной на первый взгляд было в исправном порядке; все дышало аккуратностью.

– Здесь не могу с тобой не согласиться, Нолл, – нахмурился Марк по завершении придирчивого осмотра. Не обнаружив, к чему придраться, он словно бы остался разочарован. – Гостиная содержится в чертовски неплохом состоянии – хотя здесь все равно мрачновато, невзирая на этот вон огромный недреманный глаз. Вот в Далройде, здесь ты уж мне поверь, ни одной мрачной комнаты не сыщешь.

– Ты забываешь, что утро выдалось пасмурное. Не верю, что новые жильцы заняли весь дом; особняк слишком велик. Скорее всего они отперли и обустроили лишь несколько комнат: здесь, в центральной части и в примыкающих крыльях.

Не успел сквайр ответить, как дверь со стороны галереи открылась, и перед гостями возник джентльмен весьма респектабельный. На нем был коричневый повседневный сюртук, темные брюки, табачного цвета жилет, крапчатый шейный платок и сапоги с коротким голенищем. В молодости ястребиное лицо его, наверное, поражало красотой, а теперь, в зрелые годы, по-прежнему оставалось и красивым, и ястребиным, даже при том, что слегка поблекло. Волосы, густые и длинные, казались чересчур черными; буйные бакенбарды сходились под подбородком. В придачу природа наделила незнакомца пышными темными усами, пронзительными глазами, в уголках которых собирались бессчетные морщинки, длинным узким носом и крупным ртом.

Джентльмен представился как мистер Вид Уинтермарч и должным образом поприветствовал нежданных гостей. Голос у него оказался зычный и звучный, хотя и суховатый. Говорил он с монотонной невыразительностью, интонаций почти не меняя. Мистер Уинтермарч сообщил, что супруга и дочь вскорости к ним присоединятся. За последнюю неделю семейству выпало принимать вот уже нескольких визитеров, и всем не терпелось познакомиться со сквайром Далройдским и его гостем, о которых Уинтермарчи так много наслышаны. Хозяин поблагодарил прибывших за то, что взяли на себя труд заглянуть в Скайлингден, но надежду на знакомство более близкое выражать отчего-то не стал.

– Вы, случаем, не из Вороньего Края родом, мистер Уинтермарч? – храбро полюбопытствовал Оливер после того, как все расселись по местам и служанка принесла чай и всяческие вкусности. – Я только потому спрашиваю, что сам я из Вороньего Края, а сюда приехал в гости на лето.

Вопрос этот, как подметил Оливер, вызвал в хозяине некоторое смущение, которое тот, впрочем, попытался скрыть, долго и продолжительно откашливаясь.

– Да, мистер Лэнгли. Я там бог весть сколько лет проработал по коммерческой части – по финансовой, строго говоря, – а теперь вот на покой вышел, – наконец изрек мистер Уинтермарч. – Супруга моя склонялась к жизни более спокойной и безмятежной и не такой суматошной; она-то и уговорила меня сменить тяготы города на деревенский воздух. О вашем маленьком приходе Шильстон-Апкот здесь, в Талботшире, она слышала только хорошее, так что мы перебрались сюда и здесь же обосновались.

В этот самый момент к компании присоединились новые лица: женщина лет тридцати, довольно невзрачная и унылая, и прелестная маленькая девочка примерно десяти лет. Джентльмены встали, приветствуя вошедших.

– Моя супруга Сепульхра, – промолвил мистер Уинтермарч, – и наша дочь Ровена.

Дочь со всей очевидностью походила на обоих родителей, хотя черты лица унаследовала главным образом отцовские. На протяжении всей беседы она почитай что не проронила ни слова, да и мать ее по большей части молчала. Обе учтиво слушали, удобно устроившись поодаль, однако в разговор почти не вмешивались. Если миссис Уинтермарч и открывала рот, то говорила исключительно о том, что касалось усадьбы, и о мужниных планах по ее восстановлению. Она была гораздо моложе своего супруга и, по всей видимости, нравом отличалась покорным и кротким.

– Стало быть, вы родом из Вороньего Края, миссис Уинтермарч? Ну, то есть по происхождению? – не отступался дерзкий Оливер.

– Да, – нерешительно подтвердила женщина, поймав предостерегающий взгляд спутника жизни. – Мои родители близко дружили с семейством Уинтермарч. Вот так мы с мужем и познакомились.

– Ваш супруг уверяет, что это вы предложили поселиться в Талботшире.

– Да, так.

– Значит, вы здесь бывали прежде?

– Нет, никогда. Должна вам признаться, мистер Лэнгли, я сама не знаю, почему выбрала именно Шильстон-Апкот: шестое чувство, не иначе, подсказало мне, что наш дом – здесь. Тихое пристанище в горах, подальше от городской суеты – вот чего мы искали. Присматривали себе уютный особнячок, а тут вдруг обнаружилось, что Скайлингден сдается внаем.

Марк торжествующе улыбнулся Оливеру краем губ: его предположения касательно аренды вполне подтвердились. После чего сквайр отпустил комплимент по поводу отличного состояния конюшен, и мистер Уинтермарч слегка оживился: выяснилось, что он весьма любит лошадей. «Тогда почему у него их только пара?» – такой вопрос одновременно задали себе сквайр и Оливер.

– А теперь, прошу вас, расскажите о себе и о вашем чудесном Далройдском поместье, мистер Тренч, – попросил мистер Уинтермарч, в свою очередь сдержанно улыбаясь: он, похоже, скорее обрадовался смене темы, нежели испытывал искренний интерес к гостям.

Оставшиеся полчаса прошли за застольной беседой: сквайр разглагольствовал о Далройде, о Меднике и о сигарах, Оливер – об эпиграммах занудного римлянина-испанца, и оба – о том и о сем; в завершение Уинтермарчей пригласили посетить Далройд, как только те выкроят удобное время. Полученный ответ балансировал где-то между «да» и «нет», точно заплутавшая нота, что пытается отыскать свою клавишу; словом, энтузиазма в нем прозвучало куда меньше, чем хотелось бы. А поскольку за последнюю минуту мистер Уинтермарч вот уже трижды справился с часами, гости вспомнили, что им пора, и, распрощавшись с хозяином и его семьей, были выведены из гостиной все тем же седоголовым лакеем.

Пока друзья шли по темной и безмолвной галерее по направлению к лестнице, на пути им встретилась комната, дверь которой была слегка приоткрыта. Служанка же в этот момент поправляла штору на открытом окне: занавеси на мгновение разошлись, и в комнату хлынул пасмурный свет дня. И джентльмены краем глаза подметили некое громадное пернатое создание, угнездившееся на жердочке: силуэт его четко вырисовывался на фоне дверного проема. Сперва Оливер с Марком сочли, что видят перед собою результат искусства таксидермии, но в последний момент существо повернуло голову, словно провожая взглядом промелькнувших мимо гостей.

Джентльмены не обменялись ни словом до тех пор, пока не отвязали лошадей, не выехали за железные ворота и не поскакали вниз по Скайлингденской дороге.

– Нолл, ты видел? – осведомился сквайр, глядя прямо перед собою и направляя Медника на узкую тропку.

– Еще бы, – отозвался Оливер с седла.

– И что же это, по-твоему, было?

– Птица какая-то.

– Попугай?

– Нет. Слишком уж крупная и тяжелая, да и выглядит иначе.

– Ястреб?

– Нет.

– Ворона?

– Скажешь тоже!

– Может, синяя сойка?

– Едва ли, Марк, едва ли!

– А как насчет совы? Оливер задумчиво кивнул:

– И в самом деле: чудовищно крупная сова.

– Живая или чучело? – осведомился Марк.

– Вполне живая. Провожала нас глазами. Честное слово, Марк, у меня просто мурашки побежали по коже.

В результате этого обмена репликами джентльмены погрузились в раздумья и некоторое время ехали молча. Первым нарушил молчание сквайр: склонившись к самой шее Медника, он заговорил с конем на тему совершенно иную.

– Хочу знать твое мнение, Медник, мальчик мой, – промолвил он. – Вот, скажем, Сепульхра. Чертовски странное имя для женщины, ты не находишь?


Глава 9

КАПИТАНУ НЕДУЖИТСЯ

<p>Глава 9</p> <p>КАПИТАНУ НЕДУЖИТСЯ</p>

Высказавшись по поводу одной чертовски странной подробности, Марк вдруг решил, что сегодня – более чем подходящий день для того, чтобы представить Оливера капитану Хою: ведь капитан и сам – личность чертовски странная, хотя, пожалуй, эпитет «чудаковатый» получил распространение более широкое. Засим было предложено нанести визит в капитанскую резиденцию – и предложение это приезжий из Вороньего Края всячески поддержал.

Но едва всадники спустились к подножию холма и направили своих скакунов на запад, к каретному тракту, в направлении Мрачного леса, со стороны деревни стремительно пронеслась всадница верхом на статной серой кобылке. В ней джентльмены сей же миг узнали мисс Маргарет Моубрей; а та, энергично помахав Марку с Оливером рукой, натянула поводья и, резко развернувшись, присоединилась к ним. Кони съехались ближе; на середине дороги Медник, гнедая кобылка и серая ткнулись носами и пытливо обнюхали друг друга. Оливер не преминул отметить про себя совпадение столь удачное: серая лошадка из Грей-Лоджа сама по себе наводила на мысль об особнячке с серой соломенной крышей. Вот только с мисс Моубрей серый цвет словно не имел ничего общего; она, в яркой своей амазонке, так и искрилась бойким задором, из-под полей ее шляпы лучилась и сияла улыбка – точно солнышко, что так и не вышло озарить это тусклое, серое, комковатое утро.

– День добрый! – воскликнул Оливер, галантно приподнимая широкополую шляпу. – До чего красивая у вас кобылка, мисс Моубрей!

– Серая лошадка в самый раз для пасмурного дня, – отвечала Мэгс, поднимая взгляд к скользящим по небу унылым тучам. – Я как раз послала Далилу в галоп, чтобы разогреть ее хорошенько, как вдруг вижу, два джентльмена сворачивают со Скайлингденской дороги. В одном я, конечно же, сразу признала вас, мистер Лэнгли, а во втором – Медника Далройдского с моим сварливцем-кузеном «на борту». Я так понимаю, вы из усадьбы скачете?

– Именно, – отозвался Оливер после недолгой паузы, убедившись, что «сварливец-кузен» отвечать не намерен.

– Значит, пообщались с Уинтермарчами? Непременно, непременно расскажите, что вы о них думаете. С миром или с войной они прибыли?

– Мы в самом деле с ними познакомились; и, счастлив вас уверить, они вовсю дудят в трубы мира… или их курить полагается?

– А каков собой сам джентльмен – мистер Вид Уинтермарч, так, кажется, его зовут? – полюбопытствовала мисс Моубрей.

– Благовоспитан, респектабелен и в общем и целом весьма замкнут; то же справедливо о его жене и дочери.

Все обстоит именно так, как рассказывают в городе, уверяю вас. Пересуды в точности соответствуют действительности.

– А о себе он рассказывал? О своем прошлом, например? Откуда он родом? Ну, хоть что-нибудь – про близкую и дальнюю родню, предысторию, связи?..

– Обо всем об этом он по большей части умолчал; упомянул только, что был финансистом в городе – в Вороньем Крае, как мы и предполагали, – и перебрался в другие края, мечтая о менее суматошном образе жизни, – по всей видимости, по настоянию миссис Уинтермарч.

– Если он ищет тишины и покоя, это значит, что вам изводить его ни к чему, девочка моя, – вклинился сквайр – на его взгляд, очень даже находчиво.

– Значит, вы считаете, то, о чем твердят в деревне нынче утром, вполне может оказаться правдой? – осведомилась мисс Моубрей.

– О чем вы? – не понял Оливер.

– Кто же твердит и что именно? – вопросил «сварливец-кузен», встревожившись при одной мысли о новой сплетне.

– Сегодня мы в деревне еще не были, поскольку сразу после завтрака помчались в Скайлингден, – пояснил Оливер. – Будьте так добры, мисс Моубрей, поделитесь с нами новостями!

– А твердят следующее: будто этот самый мистер Уинтермарч как две капли воды похож на Чарльза Кэмплемэна, – отвечала Мэгс.

– То есть на одного из Кэмплемэнов, владельцев Скайлингден-холла? – Оливер с любопытством оглянулся на Марка: дескать, может ли такое быть?

– На молодого наследника Скайлингдена, собственно говоря, – продолжала мисс Моубрей. – Хотя, глядя правде в глаза, он, надо думать, уже далеко не молод. Его семейство покинуло усадьбу лет около тридцати назад и перебралось в Вороний Край. Почему они уехали – своего рода загадка; какой-то неприятный случай имел место, вроде как с юным Чарльзом приключилась хворь или что-то в этом роде; вот и все, что мне удалось выведать. Вне всякого сомнения, родители его уже умерли; очень может быть, что он – последний из Кэмплемэнов. Видимо, вернулся заявить права на законное наследство.

– Но если он – Чарльз Кэмплемэн, новоявленный наследник, с какой стати ему называться Видом Уинтермарчем? – удивился Оливер, переводя взор с Марка на Мэгс – и снова на Марка.

Сквайр, раздраженно нахмурившись, выдержал его взгляд и обернулся к мисс Моубрей:

– Кто же распространяет эти слухи?

– Я об этом узнала не далее как нынче утром спозаранку в заведении мисс Вайолет от Черри Айвз, а та подслушала, как мистер Доггер об этом разглагольствовал на Нижней улице, – отвечала его кузина. – Он утверждает, что предположение это исходит от доктора Холла. Оба, по всей видимости, побывали в Скайлингдене – по отдельности, разумеется.

Марк раздраженно воздел руки.

– Том Доггер – о Господи милосердный! Ну конечно же, Нолл, кто бы сомневался! Надо ли говорить, что я вот нисколечко не удивлен?

– Вспомни, что доктор Холл рассказывал нам в «Гербе», как ему почудилось в обитателях Скайлингдена что-то до странности знакомое, сам он объяснения подобрать никак не мог, а ваш пролаза-адвокат остался весьма озадачен и заинтригован.

– Стало быть, вы все уже знали заранее! – охнула Мэгс.

– Не вполне, мисс Моубрей, ведь доктор ни словом не упомянул про Чарльза Кэмплемэна.

– Скорее всего это подозрение – не более, чем порождение фантазии Томаса Доггера, – объявил сквайр. – Так что поставим-ка на этом точку.

– Но мистер Уинтермарч по возрасту вполне может быть Чарльзом Кэмплемэном, сдается мне, а прибавьте к этому еще и некоторое отдаленное сходство… хотя, конечно же, время меняет воспоминания точно так же, как и черты, и способами самыми разными, – промолвила мисс Моубрей. – По мнению Черри, наш деревенский поверенный глубоко убежден в собственной правоте.

– И нас это никоим образом не касается, – отозвался Марк, свирепо качая головой. – По всей вероятности, Чарльз Кэмплемэн давно умер, род Кэмплемэнов прервался, а усадьба заложена и перезаложена. Иначе с какой стати Скайлингден бросили на произвол судьбы на столько лет? Зачем бы сдавать дом одному арендатору за другим? Даже если предположить, что мистер Вид Уинтермарч – тот самый Кэмплемэн и есть, нам-то что за дело? Пусть себе заявляет права на наследство, и какая, к черту, разница, как он себя величает! Мне, например, плевать, прозывается ли он Видом Уинтермарчем или Ромео Баттерхедом. А что до того, зачем он перебрался сюда, так я счастлив буду вас просветить. Ставлю пятьдесят гиней, что городские кредиторы совсем затравили его из-за докучных долгов, вот он и надумал унести ноги и на время затаиться в глубинке. Это объясняет, почему у него только две клячи и один-единственный экипаж и почему он так скрытничает на предмет семейных связей. Ха!

– Но зачем прятаться в фамильной усадьбе? Как, скажите на милость, тут сохранишь инкогнито? – запротестовал Оливер, ни капельки не убежденный доводами друга.

– Может, затем, что Скайлингден-холл фамильной усадьбой уже не считается, тем паче что наследник якобы мертв – откинул копыта, преставился, почил в бозе заодно со всеми прочими Кэмплемэнами, – ответствовал сквайр. – И я поклясться готов, что такая версия, мистер Лэнгли, к истине куда ближе.

– Сегодня никто не знает, кому принадлежит Скайлингден; даже мистеру Доггеру это неведомо, – промолвила мисс Моубрей.

– Вот именно; и, как я уже сказал, поставим-ка на этом точку! А теперь, Нолл, до того, как моя галопирующая кузина устроила на нас засаду, мы вроде бы направлялись…

– Направлялись к капитану Хою, – докончила кузина, на тот момент вовсе не галопируя; уж она-то приметила, в каком направлении ехали всадники, когда внезапно вылетела прямо на них верхом на серой кобылке. – Не правда ли, мистер Лэнгли?

– А что, в Мрачном лесу есть еще кого навещать? – отпарировал Марк и вслед за Оливером пустил коня рысью.

– Поскольку вы едете в том направлении, провожу-ка я вас. Заодно и Далила разомнется, – промолвила Мэгс, пристраиваясь вслед за ними. – Я так понимаю, мистер Лэнгли, вы с капитаном еще не знакомы. Разочарованы вы не останетесь. Всякий раз, когда меня тянет на новые развлечения, на что-нибудь пикантное – ну, чтобы ум поупражнять, – капитан меня никогда не подводит; хотя, признаюсь, за последние недели я совершенно постыдным образом беднягу забросила.

– И везет же парню последние недели, – не без ехидства отпарировал ее кузен.

Всадники поскакали на запад по каретному тракту в направлении Кедрового кряжа и перевалов Талботских пиков и вскоре уже окунулись в прохладный сумрак Мрачного леса, этого дикого царства вечнозеленых деревьев и дубов, что раскинулось между горами Талбот и Одиноким озером. Сей же миг сквайр насторожился. Рука его словно сама собою легла на рукоять блестящей сабли, что всегда висела у седла: ведь никто не знает, что за опасности могут подстерегать путника в необозримых лесных угодьях вдали от деревни. Однако волею судеб сегодня нашим героям ничего не угрожало. В целости и сохранности добрались они до неприметной боковой тропки – частной дороги в обрамлении кедров и лохматых елей – и свернули на нее. Очень скоро дорога пошла вверх, сделалась еще круче, чаща поредела, деревья расступились, и впереди открылся горный луг, поросший буйной зеленой травой. В центре луга высился пологий холмик, на котором теснились друг к другу несколько сосен. Под соснами и приютилось обиталище капитана Хоя – коттедж под названием «Пики».

Капитанское жилище составляло примечательный контраст с архитектурой Скайлингдена, как по компактности, так и по общему ощущению аккуратности и упорядоченности. Если гигантская усадьба расползлась во все стороны, то высокие «Пики», строение весьма странных пропорций, точно по струнке устремлялись вверх: узкий остов вздымался к облакам подобно обелиску. Позади коттеджа, над линией леса, высилась изрезанная гряда Талботских пиков, даже в разгар лета припорошенных остатками зимних снегов. Если посмотреть на дом спереди под прямым углом, невозможно было не уловить в его внушительном фасаде и высоких арочных фронтонах некое эхо Талботских гор. Оливер с первого взгляда понял, откуда у коттеджа такое название.

Пустив коней на луг – не без помощи дряхлого подручного конюха, что появился словно из ниоткуда и приветствовал гостей беззубой ухмылкой, – визитеры поднялись по ступеням на вершину холмика к самому входу и известили о своем прибытии обитателей дома.

– О, да это вы, сквайр Марк, – промолвил коротышка-слуга с мечтательным взглядом, распахивая двери. – И мисс Маргарет с вами! Доброго дня вам обоим. А кто будете вы, сэр? Ох, сдается мне, вы – тот самый мистер Оливер, приезжий из города и гость сквайра Марка Далройдского! И вы тоже здравствуйте. Страшно рад, что вы все приехали, и вы тоже, мистер Оливер. Сам сегодня не в духе; лютует, хоть вовсе к нему не подступайся, и, боюсь, все из-за меня. Признаюсь, я порядком набедокурил. Проштрафился, что греха таить.

– А что, собственно, случилось, Слэк? – резко оборвал его Марк. – И где капитан Хой?

– Да здесь я, Маркхэм, здесь, – послышался громовой голос, глубокий и зычный, под стать контрабасу, откуда-то из конца коридора. – В чертовски неприятный переплет я угодил, ни от кого не скрою!

Следуя за слугой и на голос, гости проследовали в угловую комнату, некое подобие кабинета – а надо сказать, что практически все комнаты этого изрядно вертикального строения располагались по углам, – где и обнаружили капитана Хоя, распростертого на диване с открытой книгой ин-октаво[15] в руках. Первое, что визитеры заметили с порога, – это вытянутую лысую голову на подушке, развернутую лицом к ним: диван стоял так, чтобы тусклый, дневной свет падал на книгу. Сей же миг капитан Хой поднял взгляд, с шумом захлопнул том и жестом пригласил гостей располагаться на рядом стоящих креслах с подлокотниками, в то время как подобный контрабасу голос повелел слуге обеспечить кофе.

Капитан оказался тощим, костистым и высоким, под стать своему дому (что подтвердилось бы, потрудись он встать), с красным, похожим на клубничину носом и нафабренными усами; роговые очки обрамляли крохотные пуговицы-глазки. Облачен он был во фланелевый халат, из которого взгляду открывались лишь верхние пределы, ибо капитанская конституция по большей части скрывалась под одеялом. Оливер поневоле подумал, что диван, на котором расположился сей мощный корпус, слишком легок и хрупок для этакой тяжести; ему даже почудилось, что корпус самого дивана постанывает под невыносимым бременем.

– А, Маркхэм! Добро пожаловать. И мисс Моубрей тоже тут… милая моя леди, вы, как всегда, ослепительны! А вы, сэр? Сдается мне, вас я не знаю, но все равно добро пожаловать. Вы ведь простите мне, что я не встаю: сами видите, в каком я прегорестном состоянии!

– Да что, в конце концов, стряслось? – осведомился Марк.

– О-ох, да этот вот мужлан меня укухарил, – ответствовал капитан, указывая на дверь, за которой исчез слуга его Слэк. По всей видимости, сам он счел объяснение вполне достаточным; но поскольку гости по-прежнему озадаченно на него таращились, капитан с превеликой осторожностью откинул краешек одеяла и явил свету неподвижно зафиксированную ногу, всю обмотанную повязками и благоухающую припарками.

– По-моему, и без слов понятно, – произнес капитан, указывая на ступню и пепеля ее ненавидящим взглядом, как если бы отчасти винил ее за происшедшее.

– Чего уж понятнее, – кивнул сквайр. – А в чем причина?

– Этот прохвост оказался на траектории тяготеющего к земле сосуда, на тот момент заполненного до краев и разогретого до температуры кипения.

– На траектории?..

– Именно. Траектория – это путь, проходимый объектом, двигающимся под воздействием гравитации и инерции. Представьте себе: иду я как-то вечерком через кухню – под кровом собственного дома, между прочим! – разумеется, на свидание с доброй порцией горячего джина с водой, дабы утолить жажду – кстати, только что сменив сапоги с отворотами на уютные комнатные туфли, – как этот мужлан пренахально меня укухарил!

– Вы пытаетесь сказать, что Слэк плеснул горячим джином с водой на вашу ногу? – уточнила мисс Моубрей.

– Нет-нет-нет, милая моя юная леди, никакого джина, только водой; до смешивания жидкостей дело еще не дошло. Говорю же: стою я этак сбоку от буфета, ищу бутылку с джином, а мой вассал, – в этот самый момент задумчиво-мечтательный Слэк возвратился, неся кофе, – вот этот мой вассал вылетает из буфетной бог знает за какой такой надобностью, с оловянной кружкой в руках, и на полном ходу врезается в меня. Я резко разворачиваюсь, оловянная кружка взлетает в воздух – бэмс! – нога моя задевает за каминную подставку, подставка опрокидывается; кипящий чайник, подвешенный над огнем, с крючка срывается, с грохотом падает, крышка отлетает в сторону, чайник переворачивается, а вот этой штуковине, – здесь капитан, поморщившись, подергал перевязанной ногой туда-сюда, – непременно надо оказаться между чайником и каменной плитой под очагом! Чайник обрушивается точнехонько на ступню в домашней туфле, обжигающе горячий кипяток выплескивается. Видите? Укухарил он меня, вот как это называется! А уж болит – не приведи Боже!

– С капитаном вечно приключаются подобные казусы, – поведал сквайр другу. – Он их просто притягивает. Нечасто его увидишь живым и здоровым и не страдающим от последствий какого-нибудь злоключения!

– Вопиющая ложь! – протестующе загудел подобный контрабасу голос. – Ложь от первого слова и до последнего. Согласись, Маркхэм, это так.

– Можешь отрицать сколько угодно; ты же сам отлично знаешь, что я прав.

– Ложь, ложь, – с улыбкой повторил капитан, качая лысой головой, скрестив руки на груди и уставив глазки-пуговицы на Марка.

Марк в свою очередь оглянулся на Слэка; тот в ответ лишь устало вздохнул.

– Вот всегда оно так, сквайр Марк, – промолвил он. – Здесь-то бояться нечего. А страшусь я того, что сам не замечаю, как стремительно летят дни. Жизнь – престранная пьеска, знаете ли: толика комедии, мазок-другой мелодрамы, щепоть трагедии. Всякий день и всякий час великие тайны бытия обрушивают на меня удар за ударом, лишая покоя и благодати. А где тут сакральный смысл, я вас спрашиваю?

– А сакральный смысл, болван, очень прост: кофе пить пора! – буркнул капитан и, подкрепляя слова делом, одним глотком осушил чашку до половины.

Гости тоже пригубили кофе, и тут сквайра осенило, что приезжего из города хорошо бы представить хозяину.

– Кстати, я вот тут привез с собою моего гостя, мистера Лэнгли, хотел, чтобы вы познакомились, – произнес Марк. – Чертовски неучтиво с моей стороны, что я его сразу не представил. Мы собирались к вам заехать почитай что с первого же дня его прибытия из Вороньего Края.

– Ах да, ну конечно же, вот кто вы такой, – промолвил капитан, кивая дружелюбно и энергично. – Немало о вас наслышан, Лэнгли, и страшно рад знакомству. Что, надумали навестить «Пики» и поглазеть на хозяина, э? Вы в наших краях человек новый… вот скажите, доводилось ли вам прежде видеть второе такое чудо природы? – осведомился он, взмахивая рукой в сторону задумчиво-мечтательного слуги.

– Хозяин чересчур ко мне добр, – улыбнулся философ Слэк.

– Он и в самом деле личность незаурядная; а уж какие сложные вычисления в уме проделывает, особенно ежели насчет жалованья! И как красноречив порою – ежели разглагольствует о себе, любимом!

– Он производит впечатление человека исполнительного и расторопного, – учтиво ответствовал Оливер.

– Ваш слуга, сэр, – поклонился Слэк.

– Я так понимаю, Лэнгли, вы занимаетесь некими литературными изысканиями, переводом или чем-то в этом роде, – безмятежно продолжал капитан, приглаживая и расправляя нафабренные усы. – Будьте так добры, расскажите – кого вы переводите?

– Гая Помпония Силлу.

– Как-как?

– Силлу. Латинский автор второго века, мастер эпиграмм. Неудивительно, что имя это вы слышите впервые; Силла – поэт практически забытый. Он написал пять книг эпиграмм, и ни одна из них на английский язык до сих пор не переводилась, насколько я мог установить.

Капитан задумчиво умолк и оставил в покое усы; чело его омрачилось, глазки-пуговицы многозначительно уставились на Оливера.

– Полагаю, тому есть чертовски веская причина, – промолвил он.

– В самую точку! – воскликнул Марк, не упуская возможности подколоть друга. – Скажу как человек, которому пришлось выслушать никак не меньше дюжины этих словоизлияний. Вы чертовски здравомыслящий человек, капитан Хой, вот честное слово!

– О-ох, Маркхэм, да я ж просто пошутил! Невооруженным глазом видно: парень просто молодчага, чистое золото, да еще и собрат-ученый вдобавок! Я ведь не со зла, Лэнгли, не подумайте. Стрелы и кандалы, друг, это все моя треклятая нога, сам не ведаю, что несу. Человек моего склада, джентльмен влиятельный и обеспеченный, знаток естественных наук и лучший наездник Талботшира – обречен прозябать в ничтожестве! Укухарен собственным слугой! Просто себя не помню от бешенства. О-ох, я ведь могу до бесконечности жаловаться, но вы остерегитесь, а то я, чего доброго, сделаюсь зануден и надоедлив.

– Исключено: Оливеров пропыленный римский испанец бьет все рекорды по надоедливости и занудности, а мы даже для него неуязвимы. Верно, кузина?

– Ровным счетом ничего надоедливого и занудного тут нет, – отпарировала мисс Моубрей, вступаясь за Оливера. – Допустим, что исходный оригинал и впрямь не лучшего качества, но это вовсе не значит, что переводы мистера Лэнгли лишены всяких достоинств. Сэр, наверняка у вас и сегодня найдется с собою один-два образчика пропыленного Силлы, дабы поразвлечь капитана?

– Ох, Господи милосердный, кузиночка! – с гримасой возопил сквайр.

– Нет-нет, Маркхэм, напротив, давайте выслушаем одно из таких «словоизлияний», пользуясь вашим же выражением, – возразил капитан, приподнимаясь на подушке. – В противном случае все рассуждения об их достоинствах и недостатках – не более чем вздорные домыслы. И чума на пустопорожнюю болтовню!

Оливер, пошарив в кармане клетчатой куртки, извлек на свет сложенную половинку листа голубоватой писчей бумаги. И откашлялся – несколько нервничая, поскольку не был уверен, какой прием встретят в капитанском жилище его старания.

– Да, вы, конечно же, угадали – при мне есть один образчик, над которым, сознаюсь, работал я по большей части урывками и не был готов продемонстрировать его миру так скоро. Этот отрывок пока еще на начальной стадии; боюсь, там полным-полно огрехов, хотя тема вас, возможно, позабавит.

Вот так, невзирая на протесты сквайра, пытливой аудитории был продемонстрирован еще один бриллиант из литературной короны Гая Помпония Силлы:


Славно смотрится замок мой со стороны:

Что за чудный ландшафт, что за вид со стены!

Но картины любой,

Гость докучливый мой,

Мне милей вид тебя – со спины!


Сей отрывок встречен был аплодисментами и одобрительными отзывами, так что Оливер облегченно перевел дух, не без ехидства подмечая, что хозяин его, сквайр Далройдский, отреагировал на услышанное с неожиданным и чересчур бурным энтузиазмом.

– Слэк, – промолвил капитан Хой под влиянием внезапно пришедшей в голову мысли, – в каком состоянии нынче плювиометр? Ты же знаешь, я как раз сегодня собирался на него глянуть, кабы не треклятая нога. А мой барометр? Атмосферное давление, процентный состав и характер воздушных масс, плотность или разреженность воздуха, уровень влажности – за всем нужно приглядывать, и от привычек своих я не откажусь, не важно, укухарили меня или нет.

– Плювиометр в полном порядке, равно как и гигрометр, и флюгер, – ответствовал Слэк. – Что до барометра, он стоит вон там, у стены, рядом с дальним книжным шкафом, на обычном своем месте.

– Плювиометр? – переспросил Оливер. – От латинского pluvia, что значит «дождь», то есть прибор, измеряющий количество атмосферных осадков?

– Да, сэр, иначе говоря, дождемер.

– Но ведь никаких дождей давно уже не было.

– Да, но рано или поздно выпадение осадков случится, это уж неизбежно, – промолвил капитан, с видом весьма умудренным грозя указательным пальцем, – так что разумно все подготовить заранее. Здесь, в «Пиках», мы тщательно отслеживаем все атмосферные явления в окрестностях. Для тех, кто живет на такой высоте над уровнем моря, информация касательно количественно-качественных погодных изменений жизненно важна. Слэк, что там показывает барометр? Мне отсюда не видно. Давление поднимается или падает?

– Падает, – известил Слэк, деловито изучив помянутый прибор со всех сторон.

– Так я и знал. Я уж и сам подметил определенные изменения в состоянии атмосферы, а такого рода приборы позволяют мне подтвердить сей факт доподлинно. Значит, правда – давление воздуха и впрямь упало.

– От души надеюсь, что не ему на ногу, – пробормотал Слэк – в сторону, конечно же, обращаясь к владельцу Далройда. – Ох, сквайр Марк, здесь у нас все одно и то же. Давление и направление ветра, может, и меняются, за летом приходит осень, а за осенью – зима, однако в «Пиках» все идет по заведенному порядку: «Пики» неизменны, как гранит. Однако много ли сакрального смысла в граните, если так посмотреть?

– Капитан Хой, – промолвила Мэгс, подавшись вперед. – Я тут подумала: а ведь мистера Лэнгли непременно заинтересует ваш знаменитый домик в кронах деревьев.

– Знаменитый – что? – переспросил Оливер.

– Его chalet en l’arbre[16], пояснил Марк, не то чтобы вразумительно.

– Обитель в эмпиреях, – произнес задумчиво-мечтательный Слэк.

– Скорее уж наблюдательный пункт, – поправил сквайр.

– Капитанская вилла средь сосен, – добавила мисс Моубрей.

– Палаты под небоскатом, – улыбнулся Марк.

– Да-да, именно, вот только боюсь, придется вам заехать как-нибудь в другой день, Лэнгли; с этой треклятой ногой я ни по одной лестнице не вскарабкаюсь, досада какая! – промолвил капитан, поморщившись (дабы продемонстрировать, что он честно попытался было приподнять пострадавшую конечность – и последствия оказались весьма болезненными).

– Не беспокойтесь, – доверительно промолвила мисс Моубрей. – Я уверена, что ваш слуга…

– Всегда к вашим услугам, мисс Маргарет, – почтительно поклонился Слэк. Философ воп